© И. Дегтярёва

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

W W W. S O Y U Z. RU

Песчаная буря подгоняла в спину, встречала пыльными горстями, забиваясь под край гутры [Гутра – белый головной убор. Носят как платок под уккал на юге и западе Ирака и в странах Персидского залива. Уккал – черный двойной шнур – Здесь и далее примеч. автора], закрывающий лицо до самых глаз. Ясем Тарек пробирался багдадскими улицами к дому – той норе, которую последние три года он громко именовал домом…

Тарек безвозвратно потерял свой настоящий дом, двухэтажный, с богатой обстановкой, выписанной в основном из Иордании и Саудовской Аравии, с гаражом, где стоял «Мерседес», подаренный ему Саддамом Хусейном.

Обустройством дома занималась жена Ясема – хаджа Бадра. Полная, невысокая, хлопотливая. Она любила делать все сама, не позволяя мужу нанимать прислугу, которую Тарек мог себе позволить содержать. Хаджа Бадра носила белую футу [Фута – платок, которым мусульманские женщины закрывают шею – он ниспадает от подбородка до груди. Белую футу носят совершившие паломничество – хадж], ведь в юности совершила паломничество к святым для мусульман местам и до последних дней своей жизни оставалась чрезвычайно набожной женщиной.

В 2003 году в первые же дни бомбардировок Багдада дом Ясема превратился в груду камней и долго горел от взорвавшегося бензобака «Мерседеса». Тарек видел пламя с конца улицы, опасаясь подойти ближе и быть узнанным в толпе. По городу рыскали агенты американцев – иракские предатели, и ему лучше было оставаться незаметным и числиться погибшим.

Он стоял у невысокой соседской ограды из песчаника, прислонившись к ней плечом, и угрюмо глядел на черный дым. В тот момент он еще не знал наверняка, что и хаджа Бадра, и две дочери погибли от прямого попадания авиабомбы в дом. Еще надеялся.

Сын, двадцатилетний Наджиб, служивший в армии, погиб позже, во время боев за Багдад…

Саддама прятали другие. Тарека отстранили от охраны Хусейна-сайида, да он и сам отстранился. Те, другие, Хусейна и предали. Тарек же был озабочен собственным выживанием и поисками Наджиба. Друзья, а они тогда еще оставались, подсказали, куда свозили трупы солдат с площади. Вроде видели, как погиб Наджиб. Хотя тогда никто не делал различий между гражданскими и военными, а трупы не всегда убирали с улиц…

Вечером, почти в темноте, Ясем пробрался к госпиталю, пряча короткоствольный автомат под полой пиджака, готовый вступить в бой в любую минуту.

К вечеру песчаная буря, встретившая американцев и войска коалиции, чуть стихла. Но песок взвесью пропитал воздух, горький от дыма горевшей нефти. Ею заливали канавы и поджигали, чтобы затруднить попадание авиабомб.

У Тарека перехватило дыхание не только от едкого дыма и песка, но и от надежды, что сын, может быть, все еще жив. Надежда вспыхивала, как сигнальные ракеты, взлетавшие в черное иракское небо, где не было видно звезд из-за пылевого облака.

Удушающий смрадный трупный запах распространялся на несколько кварталов от морга, где не работало электричество, как и почти во всем городе. Трупы лежали и во дворе морга – их уже некуда было класть.

С фонариком, свет которого Ясем прикрывал ладонью, он переходил от тела к телу, выбирая трупы, одетые в форму иракской армии.

Еще с десяток фонарных огоньков блуждали между трупами. Раздавались стоны, вскрики, когда луч света выхватывал обезображенные лица и покалеченные, разорванные на части тела. Тарек смотрел на все это, стиснув зубы, молча. Он и раньше видел похожие картины на ирано-иракской войне, где воевал еще совсем молодым. Однако не думал, что доведется увидеть когда-нибудь такое снова, да к тому же в родном Багдаде, почти превращенном в руины за несколько дней…

Ясем обнаружил Наджиба в вестибюле морга, сильно изуродованного – черно-синего от спекшейся крови и грязи, без правой ноги.

Фонарик задрожал в руке, луч перескакивал с мертвого сына на стену, забрызганную кровью. Ясем выключил фонарь и обхватил окоченевший труп так сильно, словно хотел вытащить Наджиба с того света. Сын остался неподвижным и безмолвным.

Тарек снял с его шеи цепочку с жетоном. Написал на клочке бумаги трясущейся рукой: «Капрал Наджиб Ахмед Тарек, 1981 года рождения», и вложил записку в нагрудный карман кителя. Хоронить сына сам он не смог бы, не знал, где окажется даже в ближайшие часы, не говоря уже о грядущих сутках. Он думал, что и сам не выживет…

Спустя год Тарек пожалел, что бросил Наджиба в госпитальном морге, без погребения. Некуда было прийти на могилу. Вспоминая сына, он только сжимал в кулаке жетон, который с тех пор носил, не снимая.

Ясем выжил… Хотя один Аллах ведал, как он существовал день за днем, прячась от американских военных, цэрэушников, их агентов из местных – предателей иракского народа, в большинстве своем из шиитов и курдов.

Он знал все закоулки Багдада – от борделей, которые процветали в мусульманском Ираке, и наркоманских притонов, до квартир и домов, отстраненных от власти чиновников, избежавших ареста, бойцов Мухабарата [Даират аль-мухабарат аль-амма – Главное управление разведки Ирака. Вело разведывательную и контрразведывательную работу в стране и за ее пределами], занимавших при Саддаме незначительные должности, и сотрудников ССБ [ССБ – Джихаз аль-амн аль-хасс – Специальная служба безопасности Ирака]. Но Ясем нигде надолго не задерживался, не рассчитывая на порядочность приютивших его хозяев. Могли выдать властям. Одни из страха перед самим Тареком или новыми властями, другие из банальной финансовой выгоды, так как за полковника Ясема Тарека обещалось солидное вознаграждение, и не в обесценившихся иракских динарах, а в долларах.

Ясем плохо запомнил те месяцы скитаний и создания своей группы сопротивления из надежных людей. Он то впадал в ярость и готов был выбежать на улицу с автоматом, то в унынии лежал носом к стенке целыми днями в очередной норе, где прятался. То молился истово, то бросался во все тяжкие с алкоголем и наркотиками, не вызывавшими у него привыкания, а только отупение и странные сны, сюжетные, перетекавшие один в другой, что-то из эпизодов подзабытой уже восьмилетней войны с Ираном. Эти сны плавно переходили в явь, и Ясем не всегда внятно сознавал этот переход. А когда и вовсе перестал различать сон и явь, смекнул, что пора браться за ум.

С его опытом контрразведчика и оперативной работы он довольно быстро начал восстанавливать былые связи с коллегами – теми, кто уцелел, и с осведомителями, которых успешно пичкал обещаниями будущих гонораров.

Тареку удалось в финансовом плане встать на ноги в течение года. В последующие годы он смог подкармливать осведомителей и сколотил терроргруппу, действующую против оккупантов не только в столице.

Деньги приходили к нему от контрабанды сигарет. Нелегальные сигареты из Болгарии поступали в Турцию, в Мерсин, а оттуда в Ирак морем, а затем снова перевозились в Турцию. При этом в Мерсине пачка контрабандных сигарет стоила двадцать восемь центов, а после путешествий в Ирак и обратно, в Стамбуле, те же сигареты стоили уже два доллара, а в других городах Турции цена могла достигать и трех с половиной долларов.

Люди Тарека обеспечивали охрану контрабандистов, а заодно вместе с сигаретами по тем же каналам перевозили оружие.

Год за годом Ясем чувствовал, как сгущаются тучи над головой, словно бы постоянно ощущал запах песка – так бывает незадолго до песчаной бури. И буря разразилась – и в прямом, и в переносном смысле.

Сначала предвестием неприятностей стали внезапные пропажи людей – не из костяка группы Тарека, но из кругов, тесно связанных с ней, – осведомители, контрабандисты. Исчезали они бесследно…

По опыту контрразведчика Ясем Тарек знал, что люди всегда оставляют следы, даже пропадая внезапно. А если следов нет, значит, поработали спецслужбы, и весьма сноровисто, с прицелом на будущее, раз им удалось сохранить втайне эти аресты.

Следовало ожидать массовую облаву на группу сопротивления, возглавляемую Тареком. Он пытался в течение нескольких недель небезуспешно вывести из-под возможного удара часть своих людей.

И все же почва начала уходить из-под ног неожиданно, как зыбучие пески. Посыпались сообщения о серии арестов. Спецслужбы нового шиитского правительства вкупе с американцами производили задержания уже не таясь. И эта открытость напугала Ясема не меньше, чем недавние «исчезновения».

Пришли и за Тареком, безошибочно отыскав его в лабиринтах старого города, пострадавшего от бомбежек и скрывающего в своих недрах многих, не желающих контактировать с властями.

Наводку спецназовцы, пытавшиеся осуществить арест, получили верную. Если бы Ясем незадолго до их появления не вышел из дома к соседу и если бы не свалившаяся на Багдад песчаная буря, попал бы он в те самые застенки Хартии, где сам когда-то допрашивал с завидным пристрастием подозреваемых в заговорах против Хусейна или в работе на иностранные спецслужбы. Оказаться в роли допрашиваемого – перспектива унылая.

Услышав шум на улице, Ясем выскочил на дорогу из соседского дома, его заметили, началось преследование. На узких улицах это было возможно только на своих двоих. Бойцы, топоча тяжелыми ботинками, буквально дышали в затылок. Стреляли вслед, не особо беспокоясь о редких прохожих. Те заботились о себе сами, забегая в дома, магазины и просто плашмя бросаясь на камни мостовой. Перманентная война выработала у горожан определенный алгоритм действий. Они начинали проявлять эмоции после – кричали, жестикулировали, грозили вслед удалявшимся солдатам, правда, убедившись сперва, что стрелявшие их не услышат и не вернутся.

Ясем бежал, не оглядываясь. Он пригибался, петлял, когда его то и дело осыпало крошевом со стен, выбитым пулями, не отстреливался, не тратил на это время. Несся навстречу горячему ветру, царапавшему лицо песчинками разгорающейся бури. Несся, как песчаный лис, наделенный природой острым слухом и зрением и пушистыми лапами, которые защищают от раскаленного песка, лис, привычный к жажде и к тому, что не каждый день удается насытиться.

За семь лет противостояния оккупантам Тарек успел снова испытать на своей коже, дубленной войной и службой сначала в Мухабарате, а затем и в ССБ, и нужду, и голод, как в детстве и юности. Но все это делало его только злей, ловчей и профессиональнее.

Ясем прекрасно знал Багдад, его не пугала вломившаяся на улицы города песчаная буря… Он растворился в рыжей мгле, нырнув в небольшую парикмахерскую, куда его впустил хозяин цирюльни – худощавый, спортивного телосложения, с голубыми глазами, что не редкость для арабов.

Парикмахер спрятал Тарека от погони, не мешкая, не испугавшись, что солдаты расстреляют его или разгромят цирюльню, заметив, что он пытается помочь беглецу.

Когда солдаты благополучно пробежали мимо, а Ясем едва не задохнулся в пыльном тайнике под топчаном, покрытым сверху ковром, парикмахер постучал по доскам тайника с издевательским вопросом: «Ты еще там?» И эта ироническая интонация задала тон всему их дальнейшему многолетнему общению и дружбе.

Тарек назвался Басиром Азаром. Подлинное имя было на слуху у спецслужб Ирака и оккупационных сил. Многие теракты группа, возглавляемая Тареком, брала на себя, и за ее лидером велась активная охота.

Но и Кабир Салим, так звали парикмахера, оказался на поверку не тем, за кого себя выдавал. Салим предложил беглецу кров и работу напарником в цирюльне. И это стало отличным прикрытием для Ясема, чтобы продолжить подпольную террористическую борьбу за свободу родного Ирака от американцев и новой власти, утвержденной Западом.

Целых три года длилась дружба Кабира и Ясема, пока наконец Тарек, опытный контрразведчик, не догадался, что работает бок о бок в цирюльне не с кем иным, как с российским офицером нелегальной разведки.

Впрочем, и Кабир не подозревал, что пригрел не простого багдадца, а полковника ССБ, в свое время приближенного к Саддаму Хусейну, состоявшего некоторое время в личной охране иракского лидера.

Кабир не сразу вычислил его, потому что некий Басир Азар, о котором Салим запрашивал Центр, в самом деле существовал, являлся бывшим офицером иракской армии, но не имел отношения к спецслужбам. Ответ на запрос удовлетворил Кабира на тот момент вполне. Басир устраивал его как помощник и как человек, обиженный и преследуемый властями, – такой будет вести себя тихо и осторожно.

Так и было до тех пор, пока Басир не заподозрил хозяина цирюльни в работе на спецслужбы и не послал своего человека следить за Кабиром, когда тот направлялся на явочную квартиру для встречи со связным. Кабир ушел от слежки, что вызвало еще больше подозрений у Ясема…

В итоге между Тареком и Кабиром состоялся откровенный разговор. К тому моменту Кабир уже знал настоящее имя своего напарника и кто он на самом деле. В свое время Тарек приезжал в СССР в качестве представителя Мухабарата для обмена опытом с КГБ. По присланной Кабиром в Центр фотографии Басира Азара его опознал как Ясема Тарека один из ветеранов-чекистов, курировавший много лет назад иракскую делегацию.

В то время, когда Ясем планировал разоблачить Кабира как разведчика, неожиданно сам оказался и в роли разоблаченного, и в качестве объекта вербовки российской разведки.

Судьбоносный для Тарека разговор состоялся в той же цирюльне в старом районе Багдада. Как и три года назад за окнами цирюльни надоедливо, по-мышиному, скребся песок, нанесенный ветром из пустыни…

Когда Ясем подписал согласие работать на российскую разведку, он испытал неожиданно для себя облегчение. Словно его долгие годы болтало в штормовом море, и вдруг он не только увидел землю, но и дно ударило по ногам долгожданной твердью. Пусть дно и было каменистым, зато впереди маячил берег с пальмами, пресной водой и, главное, людьми – а Тарек знал, как с ними обращаться. Он всегда чувствовал себя охотником-хищником – главным в пищевой цепи. Но события последних лет поставили его в условия, где практически все вокруг хищники и воцарился закон джунглей. Не тот, который описан в доброй детской книжке (английским колонизатором, одним из тех, что осваивал мировое пространство, постреливал в туземцев, а на досуге творил доброе, мудрое, вечное), где пантера разговаривала с человеком и утверждала, что они одной крови. Нет. Другой закон. Как в реальной жизни, когда волк, попавший в овечье стадо, не только схватит добычу, чтобы утолить голод, но и пробежит между испуганными овцами, клацая зубами направо и налево, разрывая глотки, опьяненный кровью и безнаказанностью, устрашая и демонстрируя силу…

В такой обстановке Тарек успевал только отстреливаться, отмахиваться кулаками, бить, не разбирая, где свои, а где чужие. Поэтому единственным условием, при котором он дал согласие работать на Россию, было то, что он будет в дальнейшем работать в любой арабо-язычной стране, кроме Ирака. Объяснил он это патриотическими чувствами и присягой, которую не может нарушить, однако настоящие мотивы не афишировал.

Тарек с радостью заложил бы многих своих бывших коллег, кого не уважал и считал предателями иракского народа. Но в волчьей стае Тарека слишком хорошо знали – его повадки, манеру работы, большинство связей, осведомителей, имена которых фигурировали в отчетах. Теперь новая власть получила доступ к этим документам, и, хотя за десять лет после вторжения Ясем наработал новые контакты, они все же были применимы для террористической деятельности в большей степени, чем для разведывательной. Однако и они могли сгодиться.

…Песчаная буря стихла, оставив песчаные холмики по углам комнаты, которую снимал Тарек у медника с Сук ас-сарая [Сук ас-сарай – старейший рынок Багдада. Там торгуют коврами, изделиями из меди и жести, тканями и многим другим], и тонкий слой пыли на столе и на небольшом платяном шкафу, старом, обшарпанном, из семидесятых годов прошлого века с зеркалом на дверце.

Вернувшись из парикмахерской окрыленным открывшимися перспективами возвращения в профессию, пусть и под другим флагом, Тарек разлегся на скрипучей кровати, сунув под подушку в несвежей наволочке иракский ТТ.

Кабир со своим заданием, полученным из Центра, в ближайшие дни уезжал в Эрбиль, оставив Ясема «на хозяйстве» и пообещав перед отъездом познакомить со связным.

Тарек не посчитал нужным прихорашиваться перед встречей с человеком из Центра. Красивые дорогие вещи остались в прошлой жизни. Он одевался, как торговец с базара – дешевая застиранная рубашка, потертые джинсы и неизменные шлёпки, иногда стоптанные сандалии и белая гутра с уккалом. Вот гутра у него всегда сияла белизной.

Своим запущенным внешним видом он словно протестовал, мол, лишили меня всего, так я могу и в рубище ходить.

Кабир даже замечания ему делал периодически: «Ты мне всех клиентов распугаешь своим видом. Я от тебя не требую чего-то необычного, но рубашку хотя бы погладить можно».

Вот так небрежно одетый Тарек пришел в госпиталь в Эль-Казимии, как велел Салим, предварительно записавшись на прием к доктору Абдуззахиру Ваджи аль-Мусаибу. Медбрат усадил его в коридоре у кабинета и строго велел ждать.

Через полчаса в кабинет Ваджи, постучавшись, шмыгнул высокий господин, благоухающий одеколоном, одетый как англичанин, собравшийся поиграть в гольф. Затем выглянул в коридор врач, по-видимому, тот самый Ваджи, с плешиной и кудрявыми волосами, уцелевшими над ушами.

Убедившись, что Тарек в коридоре пребывает в гордом одиночестве, он уточнил: «Тарек?» – и, когда тот кивнул, добавил: «Проходите».

Внутри пахло одеколоном Гольфиста, как прозвал его про себя Тарек, но самого его видно не было. Ясем покосился на дверь в соседнее помещение.

– Да, да, идите туда, – заметив его взгляд, поторопил Ваджи, с брезгливым выражением лица поглядывая на сандалии «пациента».

Тарек смекнул, что доктор – человек Кабира.

«Попался бы ты мне, хабиби [Хабиби (араб.) – мой милый, мой хороший, обращение, допустимое между мужчинами], лет двенадцать назад, – хищно подумал он, мысленно препарируя Ваджи, – ты бы узнал, как шпионить в пользу чужого государства! А заодно массу нового об анатомии и физиологии и о том, что нельзя судить о человеке лишь по внешнему виду».

Тарек вдруг вспомнил, что встречался с Ваджи несколько лет назад, когда еще жив был Саддам. В 1997 году приезжали врачи из Парижа осмотреть его сына после совершенного на Удея покушения. Тарек летал за ортопедами во Францию. А в Багдаде светил медицины в аэропорту встречали коллеги – багдадские врачи, в том числе и Ваджи.

Тарек не стал напоминать доктору о той встрече, поскольку для них обоих статус лиц, приближенных к Хусейну, в нынешней обстановке мог быть смертельно опасным.

Вдруг Тарек догадался, почему Ваджи внимательно смотрит на сандалии и не поднимает глаза – доктор тоже вспомнил охранника Саддама и пытается скрыть это и не желает быть узнанным.

Гольфист сидел в процедурной, примыкающей к кабинету Ваджи, на зеленой клеенчатой кушетке и по-мальчишески болтал ногами в мокасинах пронзительно бирюзового цвета. Увидев вошедшего Тарека, он поднялся, протянул руку для пожатия и представился:

– Тобиас. А ты [В арабском языке нет обращения на «вы»] – Ясем Тарек. Присаживайся. – Он указал на металлический табурет с круглым регулируемым по высоте сиденьем.

– Кабир сказал, что ты дашь мне поручение.

– Не торопись, уважаемый Ясем. Пока что мы с тобой побеседуем. – Тобиас сел на кушетку, но тут же встал и начал ходить туда-сюда перед сидящим Тареком, как учитель, иногда бросая на него взгляды. Его тон отличался какой-то особой безаппеляционностью. С такими людьми спорить желания не возникает. – Со слов Салима я много знаю о тебе, однако хотелось бы узнать гораздо больше, чтобы понимать, в каком направлении нам с тобой работать. И чем откровеннее ты будешь, тем легче нам будет обеспечивать твою безопасность в дальнейшем и тем эффективнее будет наш совместный и, надеюсь, многополезный труд. Сегодня мы не сможем беседовать долго, поскольку я ограничен во времени. Однако послезавтра по адресу, который тебе дал Кабир, ты придешь к трем часам, и мы пообщаемся обстоятельнее. А до завтра вспоминай свои полезные связи в арабском мире. Ведь ты отказался действовать в Ираке.

Тарек кивнул немного разочарованно.

Он и не рассчитывал, что его сегодня же отправят, к примеру, в Катар или Сирию с суперзаданием, но все же надеялся на более динамичное развитие событий.

Свет падал наискосок в камере для допросов. У Тарека болела забинтованная кисть руки, и он крайне раздраженно листал дело человека, сидевшего напротив. Мужчина был сильно избит, но держался бодро – храбрился.

Ясем Тарек поглядел на него без малейших признаков уважения, понимая, что общается фактически с трупом. Проявления его силы духа никто не увидит и не оценит, да и сломать его Тарек может в два счета, но ему было лень и скучно, и он не рассчитывал на результат.

Позавчера Удей прострелил Ясему руку за то, что тот арестовал его друга. Друга выпустили уже через четыре часа. Удей спрятался, как обычно, от гнева отца после стрельбы. А сегодня утром к дому полковника Тарека пригнали новенький «Мерседес» с извинениями от Саддама Хусейна.

Ясем злился, считая, что Саддам-сайид напрасно унижается из-за сына. Будь это кто-то другой, Тарек обидчика бы убил и взятку в виде машины отверг бы.

Тарек верил Саддаму. Безоговорочно. Но все эти выходки сыновей президента и чиновников, самодурствующих на местах, вольности иракских дипломатов, позволяющих очернять своего лидера и свою страну на международном уровне, – все это вызывало не просто недоумение, но и глухое раздражение…

– На что ты надеешься? – спросил Ясем по-арабски, нажал на кнопку на ножке стола и велел заглянувшему охраннику: – Воды принеси.

Он выпил обезболивающую таблетку – кроме руки разболелась голова, и выплеснул остатки воды из стакана на бетонный пол, зная, что заключенного не поили. Мучили парня не столько побоями, сколько голодом, не давали пить и спать.

Задержанный иракский еврей обвинялся в шпионаже в пользу Израиля.

После 1948 года, когда было создано государство Израиль, для евреев в Ираке наступили тяжелые времена. Их невзлюбили соседи-арабы, особенно те, у кого были связи с палестинцами – дружеские или даже родственные. А уж про власти и говорить нечего. Не только в молодых видели разведчиков, но с подозрением начали коситься и на старика-портного, и на пожилого бакалейщика, и на таких же престарелых иракских евреев, с которыми раньше мирно играли в нарды, которых можно было встретить в кафе и на базаре, торгующимися азартно, до умопомрачения. Затем их становилось все меньше и меньше в Багдаде.

Сидящий напротив Тарека Муса Руби уехал с родителями в Израиль в конце семидесятых. Но в начале девяностых вдруг вернулся в Багдад. Стал работать у дяди в небольшой фотостудии. Родители остались в Израиле.

Муса довольно быстро попал в поле зрения контрразведки. Тарек лично курировал работу, проводимую по Мусе Руби, предчувствуя удачу. Однако Муса выжидал около года то ли из страха, то ли соблюдая инструкции Моссада.

Ясем же обладал терпением, умением убеждать руководство и не ослаблять контроль за объектом. К тому же личное хорошее отношение к Тареку самого Саддама влияло на повышение и непререкаемость авторитета Ясема среди коллег.

И Тарек дождался. Сначала Руби стал активно встречаться со своими местными, в основном молодежью. Затем поступила информация, что некто активно через третьи лица пытается приобрести оружие и взрывчатку. Но как за Руби ни наблюдали, не могли выявить ни связь с таинственными закупками оружия и тротила, ни с кем-либо из посольских сотрудников, поскольку представительства Израиля в Ираке не было из-за отсутствия дипломатических отношений с Израилем как с непризнанным государством.

Моссад зачастую действовал через посредников в английском и немецком дипломатических представительствах, осуществляя связь со своими агентами. Но это до войны в Персидском заливе. Теперь вряд ли.

Мысль о том, что Руби функционировал автономно, претила Тареку, поскольку он намеревался вскрыть сионистскую шпионскую сеть, в наличии которой не сомневался, отчасти основываясь на опыте, отчасти из-за активной пропаганды иракских СМИ, повлиявшей и на него тоже, несмотря на его здравый подход к жизни и службе.

Из опасений вспугнуть Руби Тарек активно задействовал осведомителей. От них удалось узнать, у кого Муса пытается купить автоматы.

Арест торговца оружием привел к ранению от Удея. Тот прострелил Ясему руку между большим и указательным пальцами.

Выходило, что дружок Удея торговал оружием со складов, где хранились автоматы еще времен ирано-иракской войны. И этому способствовал уж если не сам Удей (его, разумеется, обвинять никто и не стал бы), то его имя, которым прикрывался торговец оружием, когда его задерживали. Любой другой, услышав имя сына Саддама Хусейна, отказался бы производить арест, но Тарек имел выход напрямую на Хусейна и не опасался последствий. Знал, что Сам будет на его стороне.

Так и вышло. И тем не менее это не помешало Удею прострелить руку полковнику.

Однако Тарек добился своего – пристрастно допросил торговца оружием. И поскольку испуганный торговец согласился на сотрудничество, уже на рассвете его отпустили. Тихо, без лишнего шума, в сопровождении сотрудника контрразведки. Но Удей этого не знал и утром велел доставить полковника Тарека к себе. После встречи с сыном Саддама Ясем вынужден был спешно ехать в госпиталь, замотав руку полотенцем, которое ему сунул один из охранников Удея.

Через несколько часов задержали покупателя-посредника, молодого человека из еврейской диаспоры, которого в числе других окучивал Руби. Сам Муса, естественно, покупать оружие не пошел, зато посредник его сдал, не задумываясь, и он же выдал других членов группы, созданной Руби с целью организации террористических актов против антисионистского правительства Саддама. Покупатель также назвал фамилии чиновников, которых намеревались взорвать в собственных машинах. А если по каким-либо причинам взрывное устройство не сработает, то добьют из автоматов. Ясем лично знал этих чиновников.

– Я не хотел, меня втянули, – еле шевелил окровавленными губами посредник, еще находясь в кабинете начальника склада (перевозить арестованного Тарек не спешил, чтобы не вспугнуть Руби). В коридоре трясся, дожидаясь решения своей участи, начальник склада. Он не рассчитывал, что при участии в деле приятеля самого Удея выйдет такая неприятность, а вернее, полный провал…

Ясем, мучаясь от боли в зашитой и туго перебинтованной руке, послал сотрудников провести одновременные аресты Руби и набранных им подручных.

Он дождался известий об успешно проведенных арестах и только тогда покинул кабинет начальника склада и разрешил увезти задержанных – посредника и торговца, питавшего надежды, что его освободят, оценив добровольную помощь. Он лишь вяло спорил со спецназовцем, уводившим его.

В коридоре начальник склада стоял, вжавшись спиной в стену и сравнявшись с ней по цвету. Лимонно-желтый от страха, он спросил:

– А что со мной?

– Этого тоже пакуйте, – бросил через плечо Тарек командиру группы спецназа и со спокойным сердцем поехал домой.

Его заместитель обрабатывал Руби всю ночь, подготавливая задержанного к встрече с Ясемом. И вот теперь они сидели друг напротив друга. Полковник иракской контрразведки и разведчик Моссада, собиравшийся развернуть в Багдаде диверсионно-террористическую деятельность.

– На что ты надеешься? – повторил свой вопрос Тарек. – Обменивать тебя ни на кого не будут. Мы с Израилем никаких дел не имеем. Сгниешь в тюрьме!

– У меня есть выбор?

Тарек взглянул на часы и поморщился от боли в руке.

– Пока выбор есть. Но скоро заветная дверь захлопнется. И не то что выбора, а вообще ничего не будет.

– И что я должен выбрать? Как умереть? Рабом или внутренне свободным человеком?

Руби вскинул голову.

У него были очень выразительные черные влажно блестевшие глаза, чуть опущенные у висков, придающие смуглому узкому лицу меланхоличный вид. Сейчас ему было действительно невесело.

– Вы унижали моих родителей, – продолжил он. – Вынудили уехать из Ирака, бежать, бросить дом, могилы близких…

Тарек поморщился скептически:

– Эти байки оставь для наивных дурачков, которых ты вербовал для терактов. Я знаю, что ты им рассказывал сказочки о злом и коварном Саддаме, выгоняющем евреев из страны.

– Разве это не так?! – вскинулся Руби.

– Дело не в Саддаме. Твой папаша-дантист собрал свои манатки, продал дом – никто его не отбирал. Знаешь ты об этом? Это твои родители создавали семейные легенды? Или уже Моссад поработал, когда тебе мозги промывали перед заброской в Ирак? Наблюдали мы за тобой давно, не обольщайся.

– Куда уж мне?! А что насчет продажи дома? – Он смотрел в стену за спиной Тарека, равнодушно, но не смог скрыть, что этот вопрос волнует его всерьез.

– Родового гнезда? – насмешливо уточнил Ясем. – Могу предоставить тебе документы, подтверждающие продажу дома.

– Подделка? Вы таких можете наштамповать сколько угодно. И зачем тебе тратить время на то, чтобы меня в чем-то убедить? Сам же сказал, я сгнию в тюрьме.

Тарек удивленно посмотрел на Руби, понимая, что парень не просто не упал духом, но намерен язвить. Это упрямый характер? Или козырь в кармане?

– На что ты надеешься? – третий раз спросил Тарек. – Точечная операция Моссада по твоему освобождению? Про тебя забудут тут же, как только узнают об аресте. Наверняка твой куратор предупреждал, что от тебя открестятся в случае провала. Здесь тебе предъявят не только участие в террористической деятельности, но и шпионаж в пользу Израиля. Ты понимаешь, чем это пахнет? Ты в тюрьме и недели не протянешь. – Тарек закурил и выдержал паузу, позволяя Руби осознать и прочувствовать. – Вопрос заключается только в том, агент ли ты просто или кадровый разведчик? Если учесть, что ты с родителями уехал в довольно юном возрасте, ты наверняка не только проходил обязательную военную службу в ЦАХАЛ, но и попал в поле зрения Моссада как перспективный кадр. Хотя не исключаю, что ты сам проявил инициативу и оказался в рядах борцов за идею. С кем ты хотел воевать? Саддам и БААС – это Ирак. При нем мы стали страной, а не придатком Великобритании или Америки! Чего ты ухмыляешься?

Руби покачал головой.

– Говори! – велел Тарек.

– Опасаюсь, – он потер рукой разбитую скулу. Руки, скованные наручниками, пришлось поднимать сразу обе.

Ясем молча ждал продолжения и без того понимая, на что намекает Руби.

О помощи США в войне против Ирана. А почему, собственно, Ираку было не использовать военную помощь американцев, желавших поражения послешахского Ирана? Однако вскоре выяснилось, что янки продавали оружие не только Ираку, но и противоборствующей стороне. «Дружба» не состоялась. Хотя в 1984 году Ирак и США успели до скандала восстановить дипломатические отношения, замороженные в 1967 году из-за арабо-израильской войны.

– В войне все средства хороши, – Тарек не дождался пояснений от Руби.

– Вот-вот. Только тогда не стоит говорить о независимости, раз принимаете помощь от идейных противников.

– А ты знаешь, что тогда без вашего брата не обошлось? Израиль и гешефт получил, ведь Шимон Перес организовал эти поставки оружия из США в Иран. Получал процент от продаж и, самое главное, не позволял Ираку нанести решительный удар по Ирану. Усиление Ирака он не потерпел бы. Уверен, что они и организовали всю эту провокацию.

– И в чем же заключалась провокация? – Руби источал откровенное ехидство. Он то ли чувствовал надежду, исходившую от мрачного араба-полковника, то ли уже впал в состояние, когда море по колено.

Ясем смерил его внимательным взглядом, каким обычно оценивают степень готовности барашка. По всему выходило, что Руби начинает дозревать до нужной Тареку кондиции, втягиваясь в дискуссию и радуясь уже тому, что не бьют.

«С этим сопляком я еще наплачусь», – подумал Тарек обреченно.

– Ты еще только родился, когда твои соплеменники и будущие коллеги по Моссаду, понимая, что у Ирака есть все шансы победить в войне, а значит, занять лидирующее положение в арабском мире, во главе с Шимоном Пересом нашли в администрации США заинтересованных финансово ребят. Ведь надо было чужими руками организовать поставки оружия Ирану в обход эмбарго. А более того, им, наверное, показалась забавной сама идея, что Америка будет поставлять оружие обеим конфликтующим сторонам. Эти парни из администрации, кстати, тоже ваши соплеменники, в то время мутили воду в Никарагуа, спонсируя боевые действия там, снабжая контрас, и тоже в обход собственного конгресса, который был против финансирования повстанцев.

– В войне все средства хороши, – Руби повторил недавние слова собеседника, что вызвало раздражение у Ясема.

Но он сдержался, закурил, выдыхая дым в лицо Руби. Тот скривился и спросил:

– Что, лирика закончилась? Теперь придут твои костоломы и снова начнут меня бить?

– Ты ведь этого не хочешь?.. Так все-таки ты сам рвался в разведку или в один прекрасный день к тебе подошел неброской внешности человек и намекнул, что хорошо бы поработать на благо государства, которое приняло тебя и твою семью, бежавших от свирепого режима Саддама, отплатить добром за предоставленный кров и льготы?

– Допустим, что так. К чему тебе детали? – теперь раздражение прозвучало в голосе Руби.

– Я не буду утверждать, что Моссад тебя обманывал, использовал втемную, – Тарек встал и прошелся по камере, проигнорировав вопрос арестованного. – Мы тоже используем такие методы, чтобы добиться своего. А вот тебя не просто обманули, но и подставили. Как я думаю, необходима была операция прикрытия для фигуры поважнее. Пока ты возился бы с организацией терактов и даже, возможно, успешно справился бы с поставленной задачей, наши спецслужбы отвлекались бы на минимизацию угроз террористической атаки и на разгребание последствий серии взрывов. Но ты бы, что называется, вызвал огонь на себя, пока кто-то осуществлял внедрение. Тебя бы задержали в любом случае или убили бы во время захвата. Кому интересен очередной террорист? Нет его, и дело с концом. Твоим родителям выплатили бы страховку, но вряд ли в Израиле стали бы считать героем. При другом раскладе… – Ясем обвел рукой камеру. – Вот твой «другой» расклад. На долгие годы. Если выйдешь, то глубоким инвалидом. Мы работаем над тем, чтобы выявить второго агента, и есть уже результаты. Задержим и его – вопрос времени.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – нахмурился Руби, опасаясь, что его начнут пытать на предмет местонахождения второго неизвестного ему разведчика.

Тарек лукавил только в том, что второй еще не арестован. Люк Шнайдер, по паспорту немец из Кёльна, фотограф по профессии, сидел сейчас в соседнем крыле в похожей на эту камере. Только избит он был гораздо сильнее, чем Руби. С Люком не церемонились.

О нем Ясем знал почти все и считал его непригодным ни для чего. Сегодня же ночью Люка «утилизуют» – так Ясем и его коллеги называли ликвидацию неугодных власти людей или вот таких задержанных, которые ни при каких обстоятельствах не должны покинуть стены этого заведения.

Шнайдера выдал агент иракского Мухабарата, еще когда Люк вылетал из Франкфурта-на-Майне. Шпиона «приняли» в Багдаде, какое-то время водили, а затем, когда всплыла история с готовящимися терактами и с Руби, Тарек решил брать Шнайдера. План работы с Руби уже сформировался в голове Ясема, и дело было за малым – за Руби.

Пока все шло в русле намеченного – Шнайдер ждал «утилизации», Руби потихоньку дозревал до осознания происходящего.

Немецкими паспортами разведчиков Моссада снабжала BND (немецкая разведслужба) не из альтруистических побуждений, разумеется, а для контроля ситуации на Ближнем Востоке и участвуя в некоторых спецоперациях Моссада. И не только Германия.

– Тебе надо понимать одно, – Тарек снова сел напротив Руби, положил забинтованную руку на прохладный металлический стол и поморщился. – Так тебя не подставляли еще никогда в жизни, и надо выбираться из ямы, в которую ты угодил.

– Ты что, такой благодетель? Советы раздаешь! Может, ты и помочь собрался?

– Я могу, но не определился, хочу ли этого и что мне за выгода.

– Вот и я думаю, зачем? Хотите вытянуть побольше информации? Да ведь я не суперагент, и меня не посвящали в сверхсекретные гостайны. Тут промашка выйдет, не стоит и копья ломать. Я бы и рад рассказать, да нечего. Жить-то хочется, и не в тюрьме… Работать на вашу разведку? Так ведь о моем провале станет известно. К тому же нельзя сбрасывать со счетов того, второго. Нельзя исключать, что он уже информировал Центр об аресте моей группы.

– Рассуждаешь здраво, – удовлетворенно кивнул Тарек. – А если я тебе скажу, что второй уже сидит и не выйдет из тюрьмы? А ты, вернувшись в Израиль, сможешь с чистой совестью сказать, что тебя предали, твою группу схватили, но ты чудом бежал через пустыню в Сирию, а оттуда в Израиль. Затем через другие источники твоему руководству станет известно, что этот второй – предатель и теперь он скрывается в Ираке. И пусть себе скрывается…

– Он может передать весточку из тюрьмы или сбежать.

– Оттуда еще никто не возвращался.

Руби вгляделся в немного сонное лицо Тарека и пояснений не потребовал, понимающе покивал и весь сжался на табурете, будто это его собираются отправить на тот свет.

– Ты предлагаешь мне вернуться в Израиль? И вы меня отпустите? – недоумевал Руби.

– После того как ты подпишешь одну маленькую бумажку, – Тарек достал из кармана сложенный вчетверо листок и бросил его на стол перед Руби. – Забери, подумай… Мне не нужен человек сломанный. Из таких суперагентов не выходит.

Разворачивая бумагу, Руби бросил взгляд исподлобья на контрразведчика, но, прежде чем высказываться, прочел.

– Ты всерьез? Полагаешь, я подпишу? А где гарантия, что тот, второй, если он вообще не плод твоего воображения, не подписал такую же бумаженцию? И не факт, что чаша весов в итоге склонится в мою сторону.

– Не глупи! Ты не знал о его существовании до сегодняшнего дня, – резонно напомнил Тарек. – А стало быть, при всем желании не смог бы заложить его нам. Только наоборот. Ты кровно заинтересован, чтобы мы его убрали. Но для твоего спокойствия могу попросить парней, чтобы они устроили фотосессию…

Руби передернуло, когда он понял, что речь идет о посмертной фотосессии для Люка.

– Пытаешься столкнуть нас лбами? – Он отодвинул листок от себя. – Я не пойду на это, ты не дождешься, чтобы я бросился во все тяжкие и подписал не просто согласие работать на вашу разведку, но и приговор своему товарищу.

– Если тебе от этого станет легче, он в любом случае умрет, – Тарек снова придвинул бумагу к Руби. – Подумай.

Из тюрьмы Ясем направился в «Аль-Заварек» клуб-«поплавок» на Тигре – там можно было встретиться и переговорить с теми, с кем обычно в стенах их конторы пообщаться было затруднительно – все фиксировалось, стучали друг на друга руководству, кто с кем, когда и сколько времени общался, доносилось и содержание бесед. Тут, в «Аль-Завареке», удавалось переговорить накоротке, без лишних свидетелей. И хотя считалось, что ССБ в клубе особенно тщательно пишет все разговоры, но Тарек знал наверняка, что это не так.

Здесь не возбранялся алкоголь до позапрошлого года, когда по личному распоряжению Саддама подавать алкоголь в клубе запретили. Да, собственно, с середины восьмидесятых, когда сменилось руководство Мухабарата, клуб уплыл у ведомства из рук, но формально. Сотрудники все равно сюда ходили наравне с высокопоставленными чиновниками – министрами, генералами. И все эти годы тут шла гульба.

Нередко ночи в клубе заканчивались пьяными оргиями, стрельбой в багдадское небо и потасовками, но куролесили обычно молодые сотрудники. «Старичье», к которому причислял себя и Тарек, ветераны ирано-иракской войны, занимающие высокие посты, истовые баасисты, приходили сюда по вечерам, а часов в десять уже разбредались по домам и не участвовали в юношеских попойках…

Заказав кебаб, Ясем расположился за столиком у дальней от входа стены с окошками-иллюминаторами за спиной, из которых несло речным духом и плотоядными комарами.

С кухней в клубе не мухлевали, потому что понос от некачественных продуктов у одного из посетителей мог стать фатальным для повара. Сюда на хлебные места официантов и поваров многие чиновники старались устроить своих родственников.

Ожидание Тарека вознаградилось. Он увидел входящим в клуб в изысканном цвета морской волны костюме полковника Аль-Мухабарата, курировавшего иракскую бригаду АОП [АОП – Армия освобождения Палестины, боевое крыло Организации освобождения Палестины (ООП)] до недавнего времени.

Ясем обмозговывал, как организовать связь с Руби, когда тот вернется в Тель-Авив. В том, что парень даст согласие, Тарек не сомневался, отлично зная систему, в которой служил, – попавший к ним оказывался в неумолимой мясорубке. И не оставалось надежды, что ножи окажутся плохо заточены или тот, кто вращает ручку мясорубки, устанет или испытает жалость к прокручиваемому мясу.

Полковник Билял Ваддах аль-Басри заметил взмах руки Тарека и двинулся к его столику неспешной походкой человека, собирающегося вкусно поесть в приятной компании после трудового дня. Он благостно улыбался большегубым ртом.

Его взгляд упал на забинтованную руку Ясема, он вспомнил о циркулирующих в их конторе слухах, и улыбка потускнела. Тарек знал о гиперосторожности полковника и, запоздало спохватившись, спрятал раненую руку под стол. Но Ваддах уже напрягся. Большинство афро-иракцев, которые свое происхождение вели от рабов из Африки, добившись продвижения по службе, что было очень непросто при довольно откровенной дискриминации по отношению к ним, отличались заносчивостью и перестраховывались где надо и не надо. Ваддах не утратил повадки соплеменников – он боялся потерять завоеванные позиции и гордился тем, чего достиг.

– Добрый день, полковник-сайид, – Ясем знал обо всех терзаниях Ваддаха и, вскочив навстречу, взял его под локоток. – Хочу поделиться радостью, уважаемый. Саддам-сайид вчера поощрил меня, подарил машину – белый «Мерседес». – Тарек показал полковнику забинтованную руку, намекая, за что такие щедроты.

– Угу, – важно промычал Ваддах, усаживаясь на предложенный Тареком стул. – Поздравляю. – Он успокоился, узнав о таком продолжении истории со стрельбой. Хозяин белого «Мерседеса – это совсем не одно и то же, что полковник, раненный Удеем, почти что опальный.

Глянув на тарелку Ясема, Ваддах заказал такое же блюдо и в ожидании расслабленно откинулся на спинку стула.

– А я ведь хотел тебе подпортить аппетит разговором о делах.

– Валяй! – добродушно согласился Ваддах.

– Ты же курировал иракскую бригаду АОП, насколько я знаю?

– Ну, допустим, – уже менее охотно кивнул полковник. – А что ты хотел?

– Мне нужен человек, находящийся в Палестине, а еще лучше в самом Израиле для посреднических миссий. Ну хотя бы в Палестине, – добавил Тарек, заметив недовольство на темнокожем, матово поблескивающем при искусственном освещении лице Ваддаха.

– Разбежался! Нам он самим нужен. Если тебе для связи со своим агентом, то можно использовать почтовый ящик.

– Это я и сам понимаю, – развел руками Тарек, не испытывая разочарования из-за того, что Ваддах ему формально отказал. Он понимал – торг только начинается и Билял набивает цену. – Хотелось бы иметь более быстрый и надежный канал связи.

– Все зависит от того, какой человечек у тебя там будет работать. Если его уровень осведомленности позволит и нам получить доступ к ценной информации, то я мог бы рассмотреть твое предложение более основательно.

– Билял, ты же понимаешь, я не могу тебе раскрыть личность моего человека, – продолжал делить шкуру неубитого медведя Тарек. – Но готов давать ему задания от тебя и затем делиться информацией.

– Меня ночью избили, – пожаловался Руби, когда Тарек утром явился в камеру для допросов.

– Да? – довольно искренне изумился Ясем, будто не он сам вчера распорядился «взбодрить» парня как следует, чтобы тот понимал – отступать некуда. – Извини, я, наверное, не сказал им, что ты теперь с нами. А ты ведь с нами?

Тарек поднял брови, наморщив смуглый высокий лоб с полоской незагорелой кожи у кромки волос от ношения гутры.

– Ручку дай, – протянул ладонь Руби. – Еще одной такой ночи я не выдержу.

– Очень хорошо… Я в том смысле, что ты решился. Теперь, – Тарек двумя пальцами схватил расписку в согласии Мусы работать на иракскую разведку и проворно выдернул ее, впрочем, уверенный, что Руби не передумает, – мы сможем забрать тебя отсюда.

Тарек лежал на скрипучей кровати в доме медника, уставившись в потолок и пребывая мыслями далеко. Двадцать лет прошло с тех пор…

Мусу Руби тогда перевезли на одну из законспирированных вилл, принадлежавших контрразведке. Территория тщательно охранялась, побег не представлялся возможным. Да и Руби, которому показали фотографии мертвого Шнайдера, поверил в бесповоротность принятого им решения. Молодой, при благоприятном стечении обстоятельств он мог успешно функционировать долгие годы. И со временем стал действительно незаменимым источником информации из Тель-Авива.

Уже будучи полковником, Тарек неоднократно докладывал и непосредственному руководству, и даже довелось напрямую Саддаму Хусейну о том, что из надежного источника получена информация – в случае отказа от переговоров с Израилем, прямых или негласных, грянут события, которые развалят Ирак.

Не то чтобы Саддам не верил… Но он много делал для страны вопреки внутрипартийной и правительственной коррупции. Он видел Ирак одним из тех государств в арабском мире, которое играет первую скрипку, и считал, что народ поддержит его. Любую войну, навязанную Западом или Израилем, он выиграет. Хусейн не боялся идти вперед с открытым забралом и не желал компромиссов с Израилем, захватившим не только земли Палестины, но и Сирии.

Саддам отмахивался от предупреждений. Мол, нас не запугаешь…

Запугать не смогли – и тому подтверждение, что бывшие офицеры армии Ирака массово пошли в ИГИЛ [ИГИЛ – террористическая организация, запрещенная в РФ], одним из постулатов которого является борьба с Западом, разрушающим арабский мир физически и деморализующим молодежь своей псевдокультурой. Офицеры составляют костяк ИГИЛ и занимают в черном халифате лидирующие посты.

Да, запугать не смогли, но Ирак, любимую страну Тарека, повергли в нищету – иракцев придавила огромная инфляция, взбаламутили шиитов и курдов, а у них и без того имелся зуб на Саддама. Развалили армию и спецслужбы, внедрив в них не только американских ставленников. С шиитами в структуры разведки и контрразведки проникли проирански настроенные деятели, а то и просто-напросто иранские шпионы. Государство распалось с отколовшимся Северным Курдистаном и теми территориями, где теперь развевался черный флаг ИГИЛ. Американцы формально ушли, оставив свои базы, разруху, бесконечную череду терактов, которым потеряли счет так же, как и потерям.

Ясему порой казалось, что он мог бы все исправить, если б удалось вернуться в прошлое. Но мечтал он обычно так недолго, поскольку с позиции себя сегодняшнего, более чем зрелого человека, понимал еще отчетливее, что хоть бегай он по улицам с транспарантами, по коридорам министерств, встань пикетом у дома Саддама, ничего не изменилось бы. Ирак должен был пасть под пятой Америки, подталкиваемой Израилем и некоторыми арабскими странами, теперь так же кровно и в том же составе заинтересованными в падении Асада и развале Сирии.

Бородач в дишдаше провел Тобиаса в одно из дальних помещений Сук ас-сарая. Тут, несмотря на жару, оккупировавшую город снаружи древних стен базара, царила сырость, плесень расцвела кое-где на стенах. Товар именно в этих полуподвалах не хранили, только тару – деревянные и пластиковые ящики. У арочной пологой стены стояли два «Калашниковых».

Едва увидев бородача, Тобиас сразу же пожалел, что доверился Ясему. Его подкупило утверждение Тарека о том, что в служебных помещениях базара совершенно безопасно. А уж когда, зайдя со света в тень, он смог видеть, то заметил автоматы. В тот же миг модная рубашка-поло прилипла к спине от холодного пота, заструившегося вдоль позвоночника.

Полковник СВР Климов, оперативный псевдоним которого многие годы был Тобиас, не считал себя наивным человеком. Но как он мог позволить Тареку заманить себя на эту бандитскую явку?!

Он не доверял Тареку, хотя Горюнов, завербовавший иракца, уверял в надежности и абсолютной лояльности нового агента. Поостерегся Климов «светить» Тареку одну из явочных квартир. Мало ли как у них пойдет работа. Спросил у иракца, нет ли у него на примете надежного места для встречи, и вот – попал на задворки древнего Сук ас-сарая в компанию головорезов. Тарек возглавлял одну из заметных терроргрупп в Ираке, действовавших вначале против американцев, а теперь против шиитско-проиранского правительства.

Тобиасу предложили сесть на ящик из-под овощей. В его-то «костюме гольфиста», как Тарек насмешливо охарактеризовал его одежду с иголочки. Наконец изволил явиться и сам полковник Тарек.

– Ас-саляму алейка [Ас-саляму алейка (араб.) – мир тебе – при обращении к одному мужчине]! Извини, что заставил ждать. – Кивком головы он отправил восвояси бородатого помощника в дишдаше.

Тобиас некстати подумал, где этот бородатый мог бы прятать оружие под длинной рубахой. И усмехнулся.

Ясем уселся напротив. Окинул взглядом Тобиаса. Куда с большим удовольствием он имел бы дело со своим напарником по парикмахерской Кабиром Салимом. Ясем, разумеется, не знал, что подлинная фамилия Салима – Горюнов. Так уж получалось, что Кабир и Тобиас о Тареке разведали всю подноготную, а он о них, кроме псевдонимов, не узнает никогда и ничего, если только, конечно, не задастся подобной целью. Такой расклад был очевиден для Ясема, но одно дело понимать это как профессионал, когда сам находишься в роли куратора, и совершенно другое – оказаться по другую сторону баррикад.

Ему самолюбиво хотелось удивить Тобиаса, дать понять, что не разгадать им Ясема Тарека до конца никогда. Сами не осознают, какого спеца заполучили…

– Твой Центр интересует агент в ХАМАС [ХАМАС – Харакят аль-Мукаума аль-Исламия (араб.) – Движение исламского сопротивления – одна из наиболее крупных палестинских организаций]?

Тобиас покосился на автоматы у стены, а затем на Ясема. Выдержал паузу, подумав, что Тарек еще полон сюрпризов. Горюнов три года прожил с ним бок о бок и не смог распознать в нем бывшего контрразведчика.

Тобиас заметил, как по полу скользнул луч. Поискав глазами источник света, Климов обнаружил узкое окно за аркой сводчатого потолка.

– Неужели ты до сих пор сохранил связь с агентурной сетью? – наконец заговорил Тобиас. – Столько лет прошло. Никакой финансовой подпитки… Может, этого вашего агента и на свете-то нет? К тому же это работа для внешней разведки. А ты ведь контрразведчиком был.

– ССБ контролировала и разведку и контрразведку. Мы напрямую докладывали президенту по обоим этим направлениям. Плюс охрана высших чиновников, правительственных особняков и президентских резиденций. Думаешь, почему я опоздал сюда? Заходил к одному старому знакомому, бывшему коллеге. Уточнял кое-что. Его оставили консультантом при нынешней власти в Аль-Мухабарате. Он из Басры, из афро-иракцев, – заметив на лице Тобиаса замешательство, Тарек, вздохнув, пояснил: – Даже если Ираком будут править марсиане, афро-иракцам и при них жизнь медом не покажется…

Тарек предложил сигареты собеседнику, но тот нетерпеливым жестом отвел их в сторону, ожидая продолжения. Ясем закурил.

– Мы сожгли большинство документов, связанных с нашей агентурой в разных странах мира. В том числе и в Израиле, и в Палестине. Не допустили, чтобы их данные попали в лапы американцам. То, что мы не использовали агентов все эти годы, не платили им, конечно, не порадовало их, но удалось отвести от них страшный и, не исключаю, смертельный удар, какой мог произойти в случае утечки из наших архивов. Короче, агенты, если живы и здоровы, находятся в режиме ожидания. Как я понимаю, большинству из них не столь принципиально, на какую именно разведку они продолжат работать. Тем более русские – друзья арабов.

– Звучит как популистский лозунг, – поморщился Тобиас.

– Или я не прав? – то ли с ехидством, то ли с угрозой уточнил Тарек.

– Если бы не так, мы бы здесь не сидели. Ты предлагаешь нам данные о сети ваших агентов? За столько лет много воды утекло…

– Да что ты твердишь: «сколько лет, сколько лет»! Кто-то да уцелел. Американцы бы горло перегрызли за унцию такой информации! Я же с тобой не торгуюсь, цену не набиваю. Просто, проанализировав, что вас может заинтересовать, вспомнил, как Кабир последнее время круги накручивал вокруг вербовщиков ИГИЛ.

– Ты предлагаешь вскрыть связь ХАМАС с ИГИЛ? Идеологически они ратуют практически за одно и то же – всемирный халифат, исламизация.

– Наоборот. ХАМАС скорее наш сторонник в борьбе с ИГИЛ.

– Они же радикальные, – неуверенно возразил Тобиас.

– Вот это и занимательно! – чему-то обрадовался Ясем. – ХАМАС – враг Израиля. А по совместительству недруг ИГИЛ, потому что не слишком успешно, по мнению игиловцев, боролся с сионизмом.

– Сел на любимого конька своего покойного шефа?

– Напрасно иронизируешь! Не видеть очевидного еще большая глупость, чем арабский национализм.

– Очевидное – это, по-твоему, то, что ХАМАС враг и тех, и других, а значит, между ИГИЛ и Израилем существует прямая связь? Но в планах ИГИЛ, насколько мне известно, уничтожить ХАМАС заодно с Израилем, – Тобиас отмахнулся от едкого дыма дешевых сигарет Ясема.

– Так почему же до сих пор не атаковали Израиль? Для большинства арабов это цель номер один. Чего ждут?

– Ну, однако «Шахиды Ярмука» на Голанских высотах держат под контролем несколько километров границы. ЦАХАЛ [ЦАХАЛ (IDF) – Армия обороны Израиля] на казарменном положении, – напомнил Тобиас.

– Бригады мучеников? – фыркнул Тарек. – Они скорее буфер, охрана, чтобы случайно никто из беспредельщиков ИГИЛ не прорвался к границе. Все держат под контролем. Это священная корова. Не дай Бог они даже случайно ее затронут. Мало не покажется.

– Тогда ХАМАС, того и гляди, станет союзником с Израилем, опасаясь ИГИЛ.

– А я не исключал бы такого расклада. Вот только ИГИЛ не пойдет против Израиля. Во-первых, получит по зубам и прекратит свое существование. Не забывай, что у Израиля есть ядерное оружие, полученное не без участия Америки, и в частности ЦРУ. То-то они шастали в Димону, в пустыню, в конце шестидесятых. Прикрывали работу над ядерным оружием, сообщая всем, что это мирный атом, и поставляли обогащенный уран, а затем Германия передала двести тонн урана взамен на лазерную технологию обогащения урана, плюс миллиона три или четыре баксов. Не помню сколько точно. А во-вторых, разве кусают руку, которая кормит? На месте Центра, да и вообще, руководства страны, я попытался бы плотнее законтачить с ХАМАС, благо твои не признают на официальном уровне хамасовцев террористами, поэтому ничего не препятствует такого рода контактам. Если только с Израилем не боитесь испортить отношения. – Тарек достал из пачки новую сигарету, покрутил ее в пальцах, но, заметив неприязненный взгляд Тобиаса, подмигнув собеседнику, заложил сигарету за ухо. – Ну что молчишь?

– Думаю, – Тобиас пожевал губами, вынул из кармана белоснежный носовой платок и промокнул им лоб. – Прежде чем вести с кем бы то ни было переговоры, недурно было бы заполучить информатора внутри той системы, с которой налаживаешь этот самый переговорный процесс.

– Так и я про то же, – оживился Тарек, но перехватил задумчивый взгляд связного. – Погоди-ка, постой…

– Зачем останавливаться? – по губам Тобиаса скользнула улыбка. – А ты сам за палестинца сойдешь?

– Постой, – смутившись, повторил Тарек, подняв в протестующем жесте руку. – Я все-таки по сути свой контрразведчик, а не наоборот.

– Ты много лет вычислял разведчиков, а значит, хорошо изучил методы их работы. И как у нас говорят, инициатива наказуема… Так ты сойдешь за палестинца?

– Вполне. Если ты решишь польстить арабу, имея в виду, что он не такой уж темнокожий, намекнешь, что он совсем не похож на араба, то может и обидеться.

– Чего мне намекать? Ты и впрямь довольно-таки темнокожий, как большинство багдадцев.

– А вот Кабир еще и голубоглазый, – вспомнил о своем напарнике Тарек.

– Ну арабы все разные, – ушел от скользкой темы Тобиас, зная, что Кабир – это Петр Горюнов и от арабского в нем только знание арабского языка. – Так вот если уж ввязываться в историю под названием «ХАМАС», то надо сперва получить одобрение и указания из Центра.

– А затем?.. – подсказал Тарек.

– Затем проработать детали. Как ты туда попадешь? Лоялен ли твой человек до сих пор к тебе? Как ты объяснишь ему цель своего нахождения в Палестине? Ты ведь уже не можешь представлять ту службу, где состоял раньше. Свой нынешний статус тебе раскрывать не следует. Кстати, о каких конкретно территориях идет речь? О Западном береге или о секторе Газа?

– О Газе, да. А насчет легенды проблем не должно быть. Главное, чтобы не приняли за вербовщика ИГИЛ. Если бывший офицер иракской армии, процентов на семьдесят это игиловец. Можно выдать себя за дальнего родственника моего агента. Он обеспечит мне такую легенду без проблем. Сойдет и другая версия – я остался верен Саддаму, сколотил терроргруппу и боролся все эти годы сперва против коалиции, а затем против их полиции.

– Что-нибудь выберем, – Тобиас поднялся с ящика, на котором сидел на протяжении всего разговора, отряхнул брюки. – А может, и несколько версий сразу, чтобы запутать как следует. И поедешь туда под именем Басира Азара. Ты ведь по этим документам сейчас живешь? И они надежные? Ну и прекрасно. О времени и месте следующей встречи я тебя извещу.

Тарек откинулся на каменную стенку складского помещения и гаркнул так, что Тобиас невольно вздрогнул:

– Алим! – И когда бородач зашел, велел ему: – Проводи господина.

Когда Алим вернулся, то спросил сердито:

– Зачем ты знаешься с янки? Он нас всех сдаст. Я уже насиделся в их чертовом лагере Букка, больше неохота.

– Этот янки не представляет для тебя опасности, тем паче он не янки, – снисходительно улыбнулся Тарек. И с угрозой добавил: – Ты бы лучше меньше по притонам шлялся. Наркота до добра не доведет. Вот там стукачи послушают твою болтовню с радостью и угостят дозой, чтобы язык тебе наверняка развязать. Сам погоришь и нас всех за собой потянешь, – Тарек вытащил из-за уха сигарету и прикурил. – Вот хотел тебя за старшего оставить, а теперь десять раз подумаю. Всегда считал тебя сильным человеком, но лагерь поломал тебя.

– Поломал, но не сломал, – обиженно возразил Алим. – А куда ты собрался? Надолго?

– Есть кое-какие дела.

Тарек закинул руки за голову и прикрыл глаза, демонстрируя, что разговор окончен. Он хотел проанализировать, во что ввязался по собственной же инициативе. Ясем лукавил даже перед самим собой. На самом деле он втайне надеялся, что Гольфист предложит ему именно такой расклад.

Кабир подкинул Центру подарочек в виде завербованного полковника, и они по большому счету не знают, куда его приткнуть. Тем более против Ирака действовать он отказался. Задействовать в Сирии в условиях войны такой кадр – расточительство. К курдам не сунешь – они могут убить араба, иракского офицера, пусть и бывшего. Слишком много у иракских курдов воспоминаний, связанных с саддамовскими военными. Один дядя Хусейна, Али Хасан аль-Маджид, чего стоит, устроивший атаку горчичным газом в «Анфаль» [«Анфаль» (араб. – добыча) – программа Саддама Хусейна по борьбе с курдами Северного Ирака] и получивший прозвище Химический Али за ту операцию. К шиитам Тарека не направишь – он суннит. У них в Ираке между собой тоже очень давние счеты. Но самое главное препятствие, чтобы пристроить к информативному местечку Тарека, для Центра состояло в том, что его физиономию многие знали в самом Ираке. Он успел засветиться как один из личных телохранителей Саддама. Да и в соседних арабских странах. Кто-то из коллег в спецслужбах мог его вспомнить.

Центр всерьез рассматривал вариант отправки Ясема в Европу в качестве беженца. Полковник владел английским и сносно французским… Но оставался огромный соблазн все же задействовать иракца в арабских странах, несмотря даже на очень существенную разницу в диалектах. Его с головой выдавал иракский багдадский говор, но при желании он наверняка справился бы с лингвистическим проблемами. Однако потребовалось бы время. Да и Тарек был не так уж молод, хотя довольно энергичен.

Сам же Ясем порывался уехать из страны по нескольким объективным причинам. И все они сводились к тому, что оставаться в Ираке для него опасно для жизни. Он в розыске как отъявленный террорист, а его подручные по терроргруппе точат на него зуб, поскольку нет притока денег, оружия и нет основного врага – коалиционных сил. Они киснут от безделья и безденежья.

– И все-таки куда ты едешь? – Алим принес тарелку с мясом и рисовыми лепешками и поставил перед Тареком.

– Может, я собрался совершить малый хадж.

– Ты?! – фыркнул Алим, едва не подавившись едой. – Какой тебе хадж? Ты же никогда в жизни не откажешься от курева… Тем более до хаджа еще почти полгода. Третьего октября в этом году. Погоди, так ты в Палестину собрался?

Тарек промолчал, с досадой подумав, что за язык его никто не тянул. Зачем вякнул про малое паломничество?

Но Али ничего больше спрашивать не стал. Он неплохо изучил Тарека, чтобы знать, когда его лучше оставить в покое. Ясем ел с мрачным лицом, вспоминая утреннее свидание со стариком Ваддахом. Из-за этого Тарек и опоздал на встречу с Тобиасом.

Генерал Ваддах аль-Басри не только был еще жив, но и активно сотрудничал с родной разведкой, где прослужил не один десяток лет. И тем не менее он до сих пор, спустя годы, все так же не любил власть предержащих. Так как цвет его кожи с годами не стал светлее, да и статус изгоя среди обычных иракцев, несмотря на все его заслуги, остался прежним.

Скорее, он использовал Мухабарат, чтобы получать прибавку к пенсии, чем использовали его. Он в любой момент за хорошее вознаграждение продал бы своих или даже из принципа. Но все же деньги играли превалирующую роль.

Увидев Тарека на пороге своего особняка (дом Ваддаха уцелел во время артналетов и не был разграблен позже), Билял нисколько не удивился. Во всяком случае, его темнокожее лицо, изрезанное морщинами, не выражало ничего, кроме вселенской усталости от жизни и борьбы с дискриминацией.

Он пригласил Ясема в гостиную, где друг напротив друга стояли низкие обитые изумрудной тканью диванчики с деревянными резными подлокотниками, а между ними на белом низком столике шахматы из агата.

Тарек с горечью подумал, что от его дома не осталось даже камня. Бульдозером развалины сравняли с землей.

– Я знаю о твоей семье, – словно прочел его мысли Ваддах. – Прими мои соболезнования. – Он указал на диван и сам сел напротив. – О твоей, так сажем, «деятельности» я тоже весьма наслышан.

– Не боишься принимать меня у себя? – Тарек не исключал, что на самом деле спокойствие Ваддаха объясняется просто – он уже нажал тревожную кнопку и тянет время до приезда полиции.

– Я уже ничего не боюсь, – пожал плечами генерал (повышение в звании он получил незадолго до вторжения американцев). – Я слишком стар для партизанской борьбы, но одобряю то, что ты делаешь. И более того, многие наши общие знакомые поддерживают тебя, не афишируя, конечно, такое отношение.

– Лучше бы они не на словах сражались за наш Ирак, – покачал головой Тарек. – А вообще, уважаемый Билял, я ведь к тебе по делу, если не побоишься со мной иметь дела.

– Я уже в том возрасте, что ничего и никого не боюсь, – повторил Ваддах, нисколько не рисуясь, ссутулившись, он положил крупные руки на край низкого столика.

– Может, ты помнишь тот наш давний разговор в «Аль-Завареке» насчет надежного человека в Палестине? Ты случайно не знаешь, где он и что с ним? Есть ли возможность выйти на контакт с ним или с кем-то подобным ему в Палестине?

– Странное желание, если учесть, что ты давно не в системе. Или… – Он взглянул на Тарека с любопытством.

Но Ясем отвел глаза и спросил:

– А что если я бы вернулся и привел бы с собой агента, давным-давно внедренного в одну из очень влиятельных разведок мира? – Он взял в руки черного ферзя и рассматривал его, словно вознамерился разглядеть лицо шахматного офицера.

– Ты хочешь узнать, амнистируют ли тебя за такой презент? И примут ли обратно на службу? – генерал поджал губы и с сомнением покачал головой. – Ведь речь не о ЦРУ?

– И не MI6, – уточнил Тарек.

– Да? – заинтересованно переспросил Ваддах. Но это его «да» относилось не к MI6. Он уже догадался, на что намекает Ясем. – Если так, то есть смысл обсудить с руководством. Ты что же, все эти годы поддерживал с ним связь? Зачем? Ведь ты оказался за бортом. Или рассчитывал когда-нибудь вот так прийти и выложить на стол этот козырь?

– Не все время, но контакт поддерживал. Слишком человечек теперь стал влиятельным, а связь у нас с ним тесная. Это нечто большее, чем шантаж…

– Женщина, что ли? – у Ваддаха забегали глаза.

– Я не о подобной связи, – поморщился Тарек и звонко стукнул ферзем по шахматной доске, поставив его рядом с королевой. – Тут психология сыграла роль. Мы с ним долго общались.

– Ты наворотил дел, – словно размышляя вслух, промолвил генерал. – За ценную информацию, может, и амнистируют, но чтобы восстановили на службе… Тут у меня большие сомнения. Ни для кого не секрет, что Саддам к тебе особенно хорошо относился. Другое дело, если ты ставишь возвращение на службу как условие обеспечения связи с агентом.

– Допустим, да.

– Шанс на успех есть. Но если пойдут на уступки, потом могут и убрать. Физически устранить, – добавил Ваддах. – Ты же понимаешь… Такие игры не потерпят.

– И все же?

– Я обсужу это с руководством, – генерал потер руки. Он явно прикидывал, что будет иметь за эту посредническую миссию. С одной стороны, его могли обвинить в пособничестве главарю терроргруппы, а с другой – ставки высоки. И за суперагента из Моссада награда может быть сверх ожиданий. – А как получилось, что в твоем ведомстве нет сведений об этом агенте?

– Знали о нем трое. Сам же понимаешь, в такой ситуации чем меньше посвященных, тем надежнее сохранится тайна и тем спокойнее работать агенту. На данный момент двое из троих мертвы. Один погиб во время авианалетов, другого казнили. Третий – твой покорный слуга, – прижав ладонь к груди, Тарек изобразил полупоклон.

– Но не могло же ничего не остаться в архиве?

– Я об этом подумал в первый же день начавшейся атаки. А вернее, за три недели до того – получил сообщение от агента о готовящемся наступлении на Ирак. Что оно совершенно неизбежно и речь идет о наземной операции. В это же время приехала делегация из Москвы. Насколько мне известно, они предлагали Саддаму уйти и провести демократические выборы. В крайнем случае, остаться только лидером БААС. Саддам-сайид и не думал их слушать. Кто-то приписывает это его вере в себя и в то, что правда на стороне Ирака и американцы не решатся на наземную операцию. Может, и так. Но мне кажется, что американцев ничего не остановило бы, никакие уступки. Со спецкомиссиями ООН и МАГАТЭ они засылали шпионов. Рвались посетить резиденции Саддама, выведывали количественный состав личной гвардии Саддама-сайида, месторасположение, схемы дворцов. Зачем, если преследовали только мирные цели? Да с самого начала собирались входить в Ирак! Даже если бы Саддам уехал в Антарктиду, в Ираке оставалось суннитское правительство – пришел бы к власти другой Саддам. Нет, они нацелились на то, чтобы развалить Ирак как государство и последовательно шли к своей цели. Американцы – единственные из коалиции выступали за скоропалительную казнь Саддама. Он не успел подготовиться к заключительному слову на суде, который просто прервали по желанию Штатов, и заткнули рот Хусейну навсегда. Кто-то обвиняет его до сих пор, что он был чуть ли не шпионом США. Да, брал помощь у Америки во время ирано-иракской войны. Но потом, когда после Кувейта, да и раньше, США ополчились против нас, они могли выложить козыри о его работе на них. Факты где? – потряс рукой Тарек, словно и сейчас требовал предъявить их. – Не было никаких подтверждений и быть не могло! Саддам-сайид темнил по поводу мифического ядерного оружия, запугивая таким образом Иран… – Ясем помолчал и, вздохнув, добавил: – Его предали. Свои же, подкупленные Америкой и Израилем. Я бы желал со многими поквитаться, теми, кто сейчас у власти, с их родственничками, жадно прильнувшими к кормушке, с игиловцами – бывшими офицерами армии и нацгвардии, внезапно прекратившими сопротивление во время вторжения.

– И ты планируешь поквитаться с ними, вернувшись на службу? Кто ж тебе даст?

– Я с тобой откровенен. Мы знакомы давно. И я знаю, что такие, как ты, – люди надежные. У меня в подчинении было двое из Басры. За ними никогда ничего не приходилось перепроверять. Лучших сотрудников и пожелать нельзя.

В комнату вошла дочка Ваддаха, младшая и, как отметил Тарек, слишком молодая.

«Билял, однако, староват. Похоже, это от второй жены», – подумал Ясем с легкой завистью.

Девушка поставила поднос с чаем и сладостями на столик, зыркнула на гостя с любопытством и ушла только после нетерпеливого жеста-отмашки отца.

– Везде нос сует, – прокомментировал Ваддах, когда она прикрыла за собой узкие резные створки распашной двери. – Всюду ей, понимаешь, женихи мерещатся. Выдам ее замуж, вздохну свободно.

Тареку показалось, что Билял намекает на сватовство. Но тут же отбросил эти крамольные мысли. Ваддах – человек практичный. Он не отдаст дочь за голодранца. Ясем вздохнул. «А я голодранец и есть. Живу воспоминаниями о прошлых заслугах. Террорист, который находится в розыске. А теперь еще и фактически предатель собственного государства. Хотя и государства-то нет, так, ошметки былого величия…»

– Так ты не договорил, каким образом существование такого агента не имеет документального подтверждения в архиве? Мне справедливо заметят, а не придумал ли Ясем Тарек агента?

– Говорю же, как только запахло жареным, я обезопасил агента. Уничтожил почти все, что позволяло выйти на него и разоблачить кому бы то ни было.

– «Почти»? – Ваддах зацепился за оговорку Тарека.

– Разумеется кое-что я припрятал в надежном месте. Аудио– и видеозаписи допросов, согласие работать на нас, написанное собственноручно. Какие бы хорошие отношения ни связывали меня с ним, глупо было бы полагаться на нечто эфемерное. Отношения могут испортиться, а расписка – это константа, несокрушимая ни временем, ни какими-либо другими внешними воздействиями.

– Так ты можешь предоставить эти документы как доказательство своих слов?

– Конечно, могу. – Тарек отпил не заваренный, а сваренный чай, как принято его готовить в Ираке, крепкий и горький. – Только не буду. Где гарантии безопасности для меня и для моего человека? Я собираюсь восстановить с ним связь более регулярную. До этого общались крайне редко.

– Почему? Он узнал, что ты не у дел и потерял интерес? Отсутствие финансирования…

– Отнюдь. Он понимает, какие у меня сложности, – Тарек снисходительно улыбнулся. – После нашего общения много лет назад, после начала сотрудничества, он взглянул на многие вещи по-другому. Просто связь обрывалась – то я не мог, то он.

Ваддах помолчал, опустив глаза, очевидно, просчитывая варианты.

– Если серьезно, – наконец заговорил он, – речь может идти о твоем полноценном возвращении, когда ты придешь не только с агентом, как говорится, в рукаве, но со свежими сведениями особой важности. Тогда, может быть, всерьез будут рассматривать вопрос об амнистии и твоем возвращении в Мухабарат, учитывая прошлые твои заслуги и то, что ты не был коррупционером и не участвовал в карательных операция против шиитов и курдов.

Они переглянулись понимающе. Тарек усмехнулся. Еще бы! ССБ как никто в стране активно работала и по курдами, и по шиитам. И речь не шла о гуманитарных миссиях.

– Ты в отличие от меня еще довольно молод и мог бы послужить на благо Ирака. С твоим-то опытом, – Ваддах потер слегка приплюснутый кончик носа. – В самом крайнем случае, ты мог бы уехать из страны и стать нелегалом. Такой вариант будет, пожалуй, наиболее приемлемым. Я дам тебе палестинца для связи. Тот мой агент из АОП до сих пор взаимодействует с нами. Он сейчас в ХАМАС.

Тарек не слишком удивился, что Джанах Карим оказался в ХАМАС. В иракскую бригаду он перевелся из египетской, потому что женился на девушке из Багдада (Ясем помнил это из досье Карима). А именно египетская организация «Аль-Ихван аль-Муслимун» [Аль-Ихван аль-Муслимун – «Братья-мусульмане» – международная религиозно-политическая ассоциация. Ее деятельность признана в России террористической и запрещена в РФ] послужила основой для создания не только такой же организации в Сирии, была активна в Иордании, но и, собственно, породила ХАМАС.

И все же спросил:

– Джанах ведь не был радикалом? Да и староват он для этого.

– Все относительно, – Ваддах прикинул что-то про себя. – Он лет на десять тебя постарше. Ты в свои двадцать с небольшим в ирано-иракской войне участвовал, а он в восемнадцать в Шестидневной войне. Каждому свое. Ты же с ним общался…

– Не лично, – покачал головой Ясем. – Но досье его ты мне давал читать. Он под тем же псевдонимом работает? Хапи [Хапи – египетский бог, изображаемый в виде полного человека с сосудом в руках, из которого льется вода. Он олицетворяет разлив Нила]? И такой же полноватый?

– А говоришь, что с ним не виделся… Судишь по фотографии? С ним на связи наши оперативники. Я его тоже сто лет не лицезрел. Но для тебя контакт организую.

– Как теперь осуществляете с ним связь?

– Ничего нового не придумали. Через Рафах. У нас там на КПП свой парень. Так сказать, живой почтовый ящик. Мы можем вызвать Хапи, чтобы ты встретился с ним на КПП лично. Но тебе придется ехать в Египет. Документы у тебя в порядке? Хотя что я спрашиваю! – Ваддах махнул рукой. – Раз тебя до сих пор не поймали… Но если надо, паспорт я тебе сделаю…

– Нет, спасибо, – Тарек не хотел, чтобы его контролировали, а за великодушием Ваддаха скрывалось именно желание взять Ясема на короткий поводок.

– А как он перед хамасовцами объясняет эти свои поездки на КПП?

Ваддах взглянул непонимающе, но спохватился:

– Хабиби, да ты совсем отстал от жизни! Наш Джанах не последнее лицо в ХАМАС. Он особо ни перед кем не отчитывается. Хотя и обоснование имеется – родственники в Египте. Джанах охотно ездит на эти прогулки. Он, как и раньше, любит поболтать с новыми людьми. А тебе он даже обрадуется. А когда вернешься, сразу ко мне. К тому времени я уже проясню ситуацию насчет твоих перспектив в Мухабарате. Ты же помнишь, людей из ССБ у нас не жаловали. Да и накуролесил ты, – Ваддах поморщился. – Обедать останешься? У нас мезгиф [Мезгиф – блюдо из запеченной целиком речной рыбы].

– Спасибо, уважаемый Билял. Я и так подзадержался дольше запланированного. А у меня кое-какие дела. – Он действительно опаздывал на встречу с Тобиасом, но с недоумением отметил про себя излишнюю благорасположенность к нему Ваддаха. К чему бы это?

Можно подумать, что генералом овладела старческая сентиментальность, но Тарек слишком хорошо знал – так просто генералом Аль-Мухабарата не становятся, а уж тем более люди, страдающие сентиментальностью. Билял явно нацелился поторговать полковником Тареком и заодно информацией, которой обладает Ясем.

– Так когда я смогу встретиться с Джанахом? Тебе потребуется время, чтобы предупредить его?

Ваддах взглянул мельком на наручные часы, поднявшись с дивана, собираясь проводить Тарека.

– Дня через два придешь, и я буду знать наверняка дату и время встречи.

– Виза, – напомнил Ясем.

– С учетом времени на оформление лучше тебе будет получить визу самостоятельно. Скажем, как турист.

– А как попасть на КПП «Рафах»? Я ведь не собираюсь в сектор Газа. Или Хапи сам переедет в Египет для встречи со мной?

– Через два дня, – повторил Билял уже слегка раздраженно. – Тогда сообщу все детали предстоящего контакта.

Почему генерал тянул время, Тареку стало понятно, когда он вышел на раскаленную улицу из особняка Ваддаха. На противоположной стороне пустынной дороги стоял худосочный парень в темно-синей бейсболке, в бежевых брюках и бледно-серой рубашке, промокшей от пота под мышками и на плечах.

У Ясема был слишком наметанный глаз на топтунов, чтобы засомневаться. «Аллах тебе в помощь!» – ехидно пожелал он сотруднику наружного наблюдения, осознавая, что от слежки уходить он научился еще тогда, когда парня и на свете не было. А уж Багдад Тарек знал досконально. Еще мальчишкой бегал по этим улицам, толкая перед собой единственную игрушку – металлический обод на проволоке. Потом на службе учился сам уходить от слежки и учил других.

Присмотревшись, Тарек заметил в конце улицы и второго топтуна.

Проанализировать поведение Биляла он решил, когда выдастся свободная минута. Ушел от наружки, встретился с Тобиасом. А теперь, рассевшись вольготно на ящике из-под овощей в одном из складских помещений Сук ас-сарая, подумал зло: «Чтоб ты подавился своей печеной рыбой, старый скорпион! Нелегалом работать предложил! Знает, что меня пустить в Аль-Мухабарат – то же, что лиса в курятник. Всех передушу, тех, кто меня продал и моих товарищей, родную страну. Это все, что мне осталось – месть».

В глубине души он надеялся, что Билял ухватится за его предложение, поверит. А там, глядишь, откроется доступ к информации – кто, где из бывших сослуживцев находится, как их найти и ликвидировать. На многих у Тарека имелся зуб. Все те годы, что он скрывался и скитался, у него было время подумать, вспомнить и проанализировать, когда и кто продался американцам или израильтянам. Вывод оказался неутешительным. Таких продажных офицеров было слишком много.

Тарек хитрил в разговоре с Билялом. Это была даже не хитрость, а откровенная ложь. Не зря он служил в ССБ. Там его научили не действовать в лоб ни при каких обстоятельствах. Он мог, как казалось окружающим, ходить вокруг да около, выжидать, выпускать намеченную жертву из лап, чтобы посмотреть, как быстро и в каком направлении она побежит, а затем наносил фатальный для жертвы удар.

На самом деле Ясем виделся с Хапи и тогда, когда завербовал Руби, и потом, после свержения Саддама. Более того, с Джанахом у Ясема сложились дружеские отношения. В принципе, не составило бы труда самому организовать встречу с ним. Но Тарек обратился с этим к Ваддаху, и, в общем-то, зря, как задним числом понимал сейчас. Только привлек к себе излишнее внимание, а к цели нисколько не приблизился. Он и на русских согласился работать отчасти от скуки и, пожалуй, в надежде использовать их финансовые и другие возможности, чтобы реализовать свой план мести по отношению к некоторым бывшим сослуживцам.

Гибель семьи Тарека и его кумира Саддама Хусейна выбила почву у него из-под ног, да так, что он не мог оправиться вот уже много лет и жил только мыслями об отмщении.

Сейчас, начав действовать с подачи российской разведки, снова почувствовав себя в знакомой обстановке, причастным к серьезному и глобальному делу, он впервые ощутил, что в душе все же не все выгорело, остался подзабытый азарт и ощущение нужности подхлестывало.

Разговор с Тобиасом и перспектива попасть в сектор Газа в ХАМАС взволновали Тарека всерьез. Он уже пожалел, что нелегкая понесла сегодня его к Ваддаху. Теперь его беспокоило только одно – слежка была личной инициативой Биляла или чем-то похуже?

– Тебе все-таки придется ехать, – Тобиас чувствовал себя теперь гораздо увереннее на собственной территории, в одной из явочных квартир российской резидентуры в Ираке.

Свет бра, висевших на стенах, отражался на плотных металлических жалюзи и помаргивал. Такой же, как и жалюзи, металлический шкаф в углу, создавал атмосферу госучреждения. Тобиас встречался тут с Горюновым еще совсем недавно. Теперь Горюнов уехал в Эрбиль, а затем направится в горы Кандиль к курдам РПК. Тобиас полагал, что это будет последняя акция Кабира Салима. Далее работать на два фронта – на свой Центр и на MIT не будет возможности. Рано или поздно игру придется завершить…

Тобиас сидел на краешке кресла, сосредоточенный, намеренный донести все тонкости поручения от Центра. Его немного удивило подавленное состояние Тарека, сидевшего напротив. Тот устроился в кресле чуть боком, закинув ногу на ногу и был не то грустен, не то озабочен чем-то. Он вертел в руках запотевший стакан воды, наблюдая, как пузырьки газа бегут по стенкам кверху и с тихим шипением лопаются на поверхности воды.

– Ты меня не слушаешь, – заметил Тобиас.

– Слушаю, – хмурясь возразил Ясем. – Ты предлагаешь мне ехать в сектор Газа. А ты знаешь, как туда попасть?

Он вспомнил, как позавчера обсуждал с Ваддахом всего лишь встречу с Хапи на границе Египта с Палестинской автономией, а не переход Филадельфийского коридора [Филадельфийский коридор (20 км) – пограничная линия между сектором Газа и Египтом]. И то у него возникла масса вопросов. А главный – почему Ваддах упоминал про КПП «Рафах», если этот пропускной пункт египтяне закрыли в прошлом году после военного переворота в стране? Билял не мог не знать об этом. Либо так же, как и Тарек, здорово лукавил, не собираясь устраивать Ясему встречу с Джанахом. И тогда оправдана слежка, устроенная Билялом, вернее, его людьми.

Тобиас с непониманием продолжал смотреть на Тарека и тот пояснил:

– Через Израиль путь заказан. Меня и в Израиль-то не пустят. Не удивлюсь, что у них в Шин-бет [Шин-бет (или Шабак) – Служба общей безопасности Израиля. Занимается контрразведкой и обеспечивает внутреннюю безопасность в стране] есть моя фотка, если они еще не списали меня на потери. КПП в Египте прикрыли. Если только дипломатов каких пускают. С моря – блокада. Они еще более бдительны после захвата «Флотилии свободы» [В 2010 году три пассажирских и три грузовых корабля с гуманитарными грузами пытались прорвать израильскую блокаду сектора Газа и были захвачены Израилем в ходе операции «Морской бриз». На одном из кораблей пассажиры оказали сопротивление – были погибшие и раненые с обеих сторон]. Евреи даже палестинские рыбацкие лодки в море не выпускают. Вплавь с аквалангом или верхом на беспилотнике? Так спешу тебя уведомить, что плаваю я не в пример хуже, чем стреляю, а кроме того, боюсь высоты.

– А клаустрофобией ты не страдаешь? – серьезным тоном уточнил Тобиас.

Ясем после небольшой паузы грязно выругался на фарси. Он услышал это выражение давным-давно от перса, которому отрезал ухо на ирано-иракской войне, и вспоминал эту фразочку, когда попадал в неприятности.

Сейчас, глядя в ясные, холодные глаза Гольфиста, в которых не наблюдалось и тени иронии, он понял, что придется пробираться в Газу одним из подземных тоннелей, выкопанных палестинцами и египтянами из «Братьев-мусульман» или просто желающими заработать на контрабанде. А деньги по этим ходам под землей текли нешуточные.

Израильтяне пытались взрывать тоннели, но упорные арабы рыли новые. Египет тоже включился в борьбу против подземных трасс. С прошлого года особенно активно. Они начали копать канал из Средиземного моря в глубь берега. Поступающая в канал вода разрушала тоннели. В обрушившихся ходах гибли те, кто их строил.

– Если ты имеешь в виду тоннели, то их почти не осталось.

– Ну, кое-что еще есть. И кое-кто есть, готовый тебя провести по ним до сектора Газа. – Тобиас не понял выражения Тарека по-персидски, но по интонации догадался, что это ругательство. – Главное, чтобы ты был готов к этому.

– И какова цель моего пребывания там?

Тобиас замешкался. Со слов Горюнова он знал, что Ясем очень скрытный, выдает полуправду, даже если его крепко прижать. А обладает не только завидным кругозором, порой даже энциклопедическим объемом знаний. (Это проскальзывало в беседах Горюнова с Тареком. За три года общения он успел изучить его весьма неплохо.) И видимо, по профессиональной привычке Ясем всегда был в курсе всех новостей, причем происходящих не только в Ираке, но и, по крайней мере, во всех соседних странах… Причем не только тех новостей, которые показывали по арабским каналам. Ясем хорошо говорил по-английски и по-французски.

– Цель? – переспросил Тобиас. – Посмотреть, что такое нынешний ХАМАС на предмет взаимодействия с ним против ИГИЛ. И вообще… Центр чрезвычайно заинтересован в получении неопровержимого подтверждения связи представителей Моссада или ЦАХАЛ с ИГИЛ, если таковая существует.

Тарек с подозрением поглядел на Гольфиста. Не мог ли Тобиас знать о Руби? Говорить о возможности напрямую контактировать с сотрудником Моссада Ясем пока не собирался.

– Вот уж секрет полишинеля!

– В тебе говорит араб, – хмыкнул связной.

– Было бы противоестественно, если бы во мне заговорил, к примеру, еврей или русский. Уж я бы точно испытал дискомфорт. – Он склонил голову набок, как-то даже игриво всматриваясь в Тобиаса. – А ты знаешь, хабиби, вам такое мероприятие будет дорого стоить, причем наличными.

– Наши люди никогда не остаются в накладе, – с легкой заминкой сообщил Тобиас. – Ты хочешь какую-то определенную сумму?

– Речь не обо мне. Я, можно сказать, альтруист, – Тарек заметно повеселел. – Когда-нибудь, может быть, попрошу Центр, чтобы дали мне возможность уехать в Россию. Женюсь. Я ведь еще не старый. Как у вас принято, заведу самовар, корову.

Тобиас рассмеялся, представив араба у самовара и рядом с ним русскую деваху в сарафане.

– Зря смеешься, – сдерживал улыбку Тарек. – Я – лирик в душе. И в Союзе у вас мне понравилось. Холодно только… А если серьезно, платить придется в секторе всем. Начиная с проводника, а скорее всего, нескольких проводников. У них, кажется, эти тоннели закреплены за различными группами товарищей. И каждому надо отстегивать, разумеется наличными. Им еще в тоннели банкоматы не поставили. А далее всем подряд. Моему приятелю, его людям. Еще кое-кому, раз уж речь зашла о Моссаде. Так что готовьте кругленькую сумму.

– У тебя там есть зацепки? – Тобиас живо ухватился за оговорку Тарека, имея в виду Моссад.

– Так тебе все и скажи. Есть человек, но работать он будет только со мной. У нас с ним давнее знакомство.

– Никто не собирается оттеснять тебя от работы с агентом, если таковой имеется. Это непрофессионально и непродуктивно. Проще говоря, лишено всякого смысла. Но знать о том, что у тебя есть агент такого уровня – я так понимаю речь идет о Моссаде, – нам просто необходимо, чтобы, пока существует возможность, максимально полно его использовать. Само собой при твоем активном посредничестве. – Тобиас достал блокнот, дотянувшись до ящика письменного стола. – Кто он? Когда и где завербован? Какой пост занимает в Моссаде сейчас?

– Я тебе не доверяю, – набычился Тарек.

– И мы тебе не будем, если с твоей стороны не последуют определенные шаги навстречу. Я же не расписку прошу тебя выдать, которую давал тебе этот человек. А ты наверняка хранишь ее в надежном месте, уж если не подлинник, то копию. Просто имя и его статус на данный момент. Впрочем, это не отменяет те задания от Центра, что я уже озвучил. Будешь использовать его или нет, это детали…

– Его зовут Муса Руби, – решился Тарек. – Он большой чин в Управлении по борьбе с арабским терроризмом. Воинских званий у них там нет, но до Моссада в армии он дослужился до звания капитан. Муса ровесник Кабира. Шестьдесят девятого года рождения. Родился в Багдаде. Эмигрировал с родителями в Израиль в конце семидесятых. Был заслан в Ирак под легендой возвращенца – его родственники тут оставались. Руби направили для организации терроргруппы и ведения диверсионных действий.

– Ты брал его лично? – догадался Тобиас, прикрыв блокнот, зажав исписанную страницу пальцем. Он был шокирован признанием. До последнего считал, что Ясем блефует, набивает себе цену россказнями об агенте в Моссаде – одной из самых закрытых разведок мира.

«Ай да Кабир! – мысленно порадовался Тобиас. – Как же он разглядел Тарека. Как точно просчитал, что у него не один секрет за душой».

– Как бы я его иначе завербовал? Лично брал и в строгой секретности, ведь его надо было выпустить, да так, чтобы ни у кого не возникло подозрений, что наша служба обратила на него внимание. Разработали схему прикрытия, якобы он вынужденно уехал из Ирака. Но смог, счастливо «избежав» провала, работать в Израиле или других странах. Мне непонятно… – Тарек сам себя оборвал, решив, что о Руби пооткровенничал достаточно. – Мы – арабы, большинство из нас считали и считаем, что многие беды на Востоке возникли, когда в «светлые» головы англичан с подачи Ротшильда пришла идея об «устройстве в Палестине национального очага еврейского народа».

– Декларация Бальфура [Декларация Бальфура – так называется письмо от британского министра иностранных дел Артура Бальфура, написанное в 1917 году лорду Ротшильду, где от имени Великобритании Бальфур обязался содействовать созданию еврейского государства], – кивнул Тобиас.

– Но это мы, арабы. Также придерживаемся версии о том, что агрессия Америки в большинстве случаев, особенно что касается Ближнего Востока, подогревается Израилем, не заинтересованным в усилении соседей – арабских государств… Но вы-то чего вдруг дозрели? Начинаете искать тех, кто создает питательную среду для ИГИЛ. Вроде парадокс. Израиль и террористы. Если забыть, кстати, их террористическую группу «Иргун» тридцатых – сороковых годов. История забывается быстро… Так чего вдруг?

– Не вдруг. Глаза и уши у нас тоже есть. А в прошлом году вышел отчет наблюдателей ООН. Там четко сказано, что с мая 2013 года замечены контакты цахаловцев с командирами из ИГИЛ.

– И что на такие обвинения ответили цахаловцы? – улыбнулся Тарек. – Подняли лапки кверху и признались во всем?

– The answer’s a lemon [(англ.) – дословно «Ответ – лимон» – английский аналог русской пословицы «Держи карман шире»], – со злым задором ответил Тобиас. – Они объяснили это гуманитарной необходимостью.

– Ха! – отрывисто выдал Тарек. – Разве что по отношению к игиловцам, потому что гражданское население не слишком их интересует. Границу для сирийских беженцев они заперли на большой амбарный замок.

– Есть свидетельства, что военные доставляли игиловцам деревянные продолговатые ящики. Неизвестно, что в них. Оказывали медицинскую помощь в полевых условиях боевикам на некоторых участках боя. Ты понимаешь?

– Ну да, шастают там, как у себя дома. А по телевидению показывают ролики, как лечат в своих клиниках чудом попавших к ним через границу и через все их заслоны раненых детей и женщин, скорее всего, родственников полевых командиров. И у боевиков даже есть выбор между клиниками Израиля и Турции.

– Проблема в том, что ящики не были досмотрены, а содержимое так и осталось тайной, незапротоколированной.

– Нет тела – нет дела, как говорил Кабир.

– Так вот нам нужно это самое тело. Не в прямом смысле, не дай Бог. Все надо сделать чисто, грамотно. Свидетельства необходимы неопровержимые. В идеале – видеозапись в момент передачи грузов, номера машин, лица цахаловцев и боевиков, стоящих рядом, содержимое ящиков.

– Хм, – Тарек взглянул на собеседника как на тяжелобольного. Промолчал, но подумал: «Проще воды Красного моря раздвинуть, как Моисей, – это, во всяком случае, с нынешним научно-техническим прогрессом более реально, чем заставить потомков Моисея признаться в помощи ИГИЛ».

– Что? – настороженно переспросил Тобиас. – Сложно, конечно, но… А кого ты оставишь в парикмахерской вместо себя?

– То есть вопрос о моей «командировке» в Палестинскую автономию решен? – Тарек поднялся с кресла.

– Ты же человек военный. Понимаешь категоричность приказа.

«Ого, – подумал Тарек не без тщеславного самодовольства, – они уже мне приказывают. А интересно, если откажусь, ликвидируют, что ли?»

– Конечно, ты вправе отказаться…

– Звучит как угроза.

Гольфист выставил вперед ладони, то ли успокаивая, то ли сдаваясь в плен настырному арабу.

– По принуждению наша работа не строится, тем более сопряженная с риском для жизни. В принципе, ты можешь оставаться в Багдаде на мелких поручениях, не противоречащих твоей просьбе о том, чтобы не навредить собственной стране. Но твой потенциал… Жаль, очень жаль, если ты спасуешь тогда, когда можешь не только привести к нам своего суперагента, но и сам способен стать незаменимым и бесценным.

– Если выживу, – под нос пробормотал Тарек, опустив голову.

– Кабир утверждал, что ты будешь сговорчивым и полезным…

– Довольно лирики, – грубовато осадил Тарек, которому и в самом деле поднадоела пустая болтовня. – Все эти трюки по околпачиванию агентов, игре на их тщеславии, состоятельности в качестве профессионала или мужчины стары как мир. – Он взглянул на часы. – У меня сегодня еще одно мероприятие намечено. В цирюльне я оставлю Шивана. Мы еще с Кабиром этот вариант обговаривали.

Тобиаса не напрягла резкость Ясема. Он ожидал такой реакции. Удивился, что Тарек довольно долго продержался, прежде чем вспыхнуть. Значит, не желал показать, какой он крутой профессионал, а ему действительно наскучило. Заинтересовало Тобиаса, что за мероприятие наметил Тарек. Интонация Ясема подсказывала, что кому-то сегодня не поздоровится.

– Центр посчитал, что тебе целесообразно поехать в Египет под именем Басира Азара. Там ты встретишься с Абдаллой Халафом. Вот адрес и пароль, – Тобиас протянул листок из блокнота. – Не буду тебя учить, но запомни и уничтожь. Деньги получишь перед выездом. Частично. Другую, большую часть, в Каире. Вот адрес явочной квартиры, здесь инструкции, как и где оставить парольный знак. Да вот еще. – Он достал из нагрудного кармана фотографии. – Это Абдалла, а это Макс – он тебе передаст деньги и оружие.

– Не боитесь, что ваш дипломат будет разгуливать по Каиру со стволом?

– С чего ты взял, что Макс дипломат?

– Брось! Он такой же дипломат, как и я, но неприкосновенность наверняка имеет. Вы бы в Центре не утруждались. Ствол я и сам могу достать. Есть у меня знакомые в «Братьях-мусульманах». Их, правда, очередной раз власти запретили, после свержения Мурси. Но они переживали похожие времена и раньше.

– Тебе не стоит об этом беспокоиться. – Тобиас выбрался из кресла. – Более того, попытка выйти там сейчас, в нынешней обстановке, на людей из «Братьев-мусульман» может привлечь внимание властей к твоей персоне. Это, мягко говоря, нежелательно в преддверии твоей переброски в сектор Газа.

– Да, «Братьев» запретили в прошлом году. Вот, кстати, еще один парадокс. У вас в России они запрещены, а ХАМАС – нет.

Оставив без внимания этот выпад, Тобиас тоже взглянул на часы:

– Мы засиделись. Да и вот еще что – связь будешь держать через Абдаллу. Он человек проверенный, на него можно положиться.

– Полагаться можно только на себя, – вздохнул Тарек. – Как мне обосновывать получение визы в Египет?

– Ты давно мечтал посетить Каир. Туристическая поездка…

«Ваддах обзавелся охраной. Это что-то новенькое», – Ясем пригнулся за оградой из песчаника, той самой, у которой его два дня назад ждал наблюдатель, посланный Билялом.

Уже стемнело, в соседних домах зажегся свет. В особняке Ваддаха светились окна первого этажа, в гостиной и кухне, если Тарек правильно запомнил расположение комнат.

Биляла привезли на черном форде, телохранитель довел прихрамывающего генерала до входной двери.

«А ведь дорогой Билял вызвал охрану наверняка после встречи со мной. Струсил. А чего ему, собственно, бояться, если он во всем честен со мной?»

Когда строился особняк Ваддаха, схема расположения комнат была известна в ССБ, чтобы осуществлять охрану объекта. Охрану, насколько помнил Тарек, тогда Ваддаху так никто и не предоставил, но зато повод получить схему не выглядел надуманным.

Выждав еще час, Тарек без особых сложностей проник в дом генерала. «Кто говорил “мой дом – моя крепость”?» – подумал Ясем, бесшумно пробираясь по коридору второго этажа.

Он обнаружил Биляла в ванной. Облаченного в темно-синюю пижаму, бреющегося, сонного. Ваддах чуть вздрогнул, увидев через зеркало возникшего за спиной Тарека. Ясем почесывал щеку стволом ТТ, не слишком опасаясь, что генерал проявит особую прыть.

– Чего-то подобного ждал от тебя, – кивнул Билял, продолжая бриться.

– Не надо было со мной играть, – покачал головой Тарек. – Твоя инициатива со слежкой?

– Моя, – Ваддах начал было наклоняться к раковине, чтобы смыть пену с лица, но Ясем ткнул стволом пистолета ему в поясницу.

– Полотенце, – велел он.

Билял неторопливо вытер лицо полотенцем.

– Потому послал за тобой человека, что не жаждал такого сегодняшнего позднего визита.

Тарек чувствительно двинул Ваддаха локтем между лопаток.

– Хотел убить? – выдохнул он, догадавшись.

Скрючившись от боли, Билял прохрипел:

– А ты бы на моем месте как поступил? Ты мне врал, я лукавил. Какие обиды? У нас это профессиональное…

– Убивать старых приятелей? – холодно уточнил Тарек. В какой-то момент ему стало даже жалко старика. Ясем не исключал, что при его образе жизни когда-нибудь и его самого так сможет прижать такой же молодой и дерзкий.

«Не такой уж молодой, но дерзкий», – подумал о себе Тарек, и жалость иссякла.

– Тахир Мааруф, – Ясем произнес то главное, ради чего пришел, здорово рискуя.

Отдышавшись, Билял присел на край ванны и взглянул снизу вверх с облегчением на лице.

– Как же я не догадался! Для этого ты стремился в Мухабарат. Личные счеты. Мелко, Ясем! А прикрываешься громкими лозунгами. За свободный Ирак и все в таком же духе. Что ты кривишься? Я не прав разве?

– Одно другому не мешает. Я имею в виду личные счеты и государственные интересы. Мааруф – предатель. Он получал деньги от американцев и продавал секреты. Задорого. Мне это достоверно известно. А вот куда он уехал из страны, осталось тайной. Была сумятица во время вторжения, было не до того после. А потом я не имел доступа ни к информации, ни к тем людям, которые являются носителями информации. И вот теперь ты сидишь передо мной. Терять мне нечего. Если зашумишь, умрешь первым, а затем все твои близкие, прежде чем успеет приехать полиция или спецохрана.

– Ты что, бомбу заложил? – лоб Ваддаха покрылся испариной.

– Ни к чему! Я и так справлюсь. И ты это знаешь.

– К сожалению, знаю, – сдавленно ответил Билял. – Слышал о тебе кое-что. О твоих зверствах во время ирано-иракской войны…

– Слухи сильно преувеличивают действительность, – скромно потупился Тарек и добавил жестче: – На войне как на войне. А если ты про отрезанные уши, так не мы это начали. Персы, отчитываясь перед командирами о количестве убитых арабов, приносили отрезанные у трупов уши. Моему брату, воевавшему со мной бок о бок, находившемуся в беспамятстве от серьезного ранения, один такой иранец отрезал ухо. Брат, конечно, пришел в сознание и неимоверным усилием воли заставил себя не закричать, оставался неподвижным, притворяясь мертвым. А я всего лишь вернул должок…

– И отрезал тоже живому персу оба уха.

– Смею заметь, тому самому иранцу, что глумился над трупами наших. А два уха… Так это проценты набежали… Да, был я молод и довольно горяч… Так где сейчас Мааруф? Ты не можешь не знать. Он ведь женился на сестре твоей первой жены, если мне не изменяет память.

– Не изменяет. По-моему, он хорошая партия для Марам. И что будет, если я не скажу? – Он ухмыльнулся. – Отрежешь ухо?

Ваддах явно давал понять, что сломать его Тареку не удастся. Хотя чего ему так уж держаться за бывшего высшего чина ССБ из Тикрита – Тахира Мааруфа? В основном в Службу безопасности набирались земляки Саддама. Тарек был исключением.

Ясем посмотрел на Биляла внимательно, прикинув, замешан ли генерал Ваддах аль-Басри в прямом предательстве Хусейна. Не мог… Он обычный контрразведчик. Выполнял свой объем работы и вряд ли был в состоянии повлиять на глобальные процессы в стране. Но рыльце у него в пушку. Знал о делишках родственника и молчал. Значит, с молчаливого согласия, а это тоже предательство.

– Зачем мне твои старые дряблые уши? – Тарек задумчиво взвесил на ладони ТТ. – Вот у дочки твоей ушки…

Ваддах судорожно сглотнул:

– Это низко, Тарек. Я всегда считал, что при своей жестокости ты человек все же справедливый.

– Ради справедливости жертвуют многим, – развел руками Ясем. – Низко, говоришь? Не ты ли несколько минут назад признался, что собирался меня ликвидировать?.. Будем тянуть время или просто скажешь адрес? Так уж и быть, когда я его найду, не скажу ему, что его сдал именно ты.

– Он и сам догадается, – подавленно пробормотал генерал. – В Ираке знаю только я.

– Вряд ли его будут сильно волновать детали в этот момент.

– Уже определился с приговором? – озлобленно сквозь зубы процедил Ваддах.

– Да ты ведь тоже поучаствовал в его вынесении. Не стал меня разубеждать в виновности Тахира. Адрес! – Тарек ткнул стволом Ваддаха в подбородок.

– Он в Ашкелоне живет.

– Вот это номер! – рассмеялся Ясем. – Мааруф умеет удивлять. Со всем своим семейством он в Израиле? – Тарек достал из кармана листок бумаги и ручку. – Кстати, черкни адресок.

– Жена с детьми, кажется, в Америке. Но не уверен, – Билял написал. Листок в его руке дрожал. – В Ашкелоне она тоже бывает. Вот только как ты собираешься проникнуть в Израиль? Думаешь, тебя кто-то туда пустит? Или рассчитываешь на своего дутого агента?

– Найду способ, – Тарек не хотел акцентировать внимание Ваддаха на агенте. – Рано или поздно я его достану. – Он повернулся и, стоя вполоборота к Билялу, задумчиво сказал: – Мне ведь не надо беспокоиться о твоем молчании? Тахиру ты не поможешь, а свою голову подставишь, – Ясем достал из кармана диктофон. И повертел им перед лицом генерала. – Да и адрес написан твоей рукой. И вообще, живи спокойно, думай о семье, о дочери…

Ваддах, сидя на краю ванны, ссутулился, словно ему перебили позвоночник.

В автобус набилась целая толпа. В духоте, в тесноте… На Тарека то и дело свешивался с багажной полки чей-то шарф, выпадавший из сумки. Хозяин или хозяйка оставались безучастны к непорядку с их вещью, и Ясем уже который раз то откидывал шарф от себя, то запихивал его обратно на полку. Пыльные оконные стекла были словно заплеваны снаружи и засижены мухами изнутри. Стояла вонь.

Он добирался из Каира в Эль-Ариш. Центр принял решение, что так будет лучше. Обливаясь потом, Тарек ругался про себя, мечтая засадить лощеного Гольфиста в такой же автобус и заставить тарахтеть почти триста пятьдесят километров по жаре в пятьдесят градусов в тени. Автобусный кондиционер не справлялся, пассажиры обливались потом. А открывать окна было бы сродни открытой дверце в раскаленную топку.

«Хорошо хоть до Каира летел самолетом», – продолжал мысленно ворчать Тарек, обмахиваясь краем гутры. Он понимал, чем обусловлено требование Центра автобусной поездки. Из Каира Тарек уезжал с большой суммой денег и пистолетом. А в аэропорту досмотр. Да к тому же в Центре хотели, чтобы для всех Басир Азар как будто бы оставался в Каире, смотрел музеи и посещал мечети, а не трясся в автобусе, направляясь к северо-востоку от Каира, к границе с Палестинской автономией.

Да, Эль-Ариш, конечно, курортный городок на берегу Средиземного моря. Рядом аэропорт. Но тогда надо было бы заселять Тарека в какой-нибудь отель Эль-Ариша. Администрация отеля заинтересовалась бы постояльцем, который, зарегистрировавшись, исчез бесследно. В Каире легче затеряться, и в Каире находится Макс – обладатель кругленькой суммы денег. А гонять дипломата в другой город страны – еще больше привлечь внимание и к Максу, и к тому, с кем он станет встречаться.

Басир получил от Макса инструкции по дальнейшему маршруту. Номер автобуса, где сходить, чтобы лишними вопросами не привлекать ничье внимание.

– Внешне ты сойдешь за египтянина, – напутствовал Макс в конспиративной квартире, где они встретились. Он и сам походил на египтянина. Тарек даже подумал, что Макс полукровка – мать русская, отец египтянин из тех, что приезжали в Россию получать высшее образование. Хотя такой человек может быть ненадежным. Пусть он и отца в глаза не видел, а все же в какой-то момент арабская кровь может взыграть. Ясем бы не взял подобного полукровку на службу. – Но твой иракский говор…

– Что же мне с Абдаллой знаками объясняться?

Он считал, что Макс и Центр, стоящий за ним, перестраховщики. Тарек бывал в Египте. Несколько раз, конечно, до 1990 года, когда Ирак вошел в Кувейт, а Египет не только осудил этот шаг Саддама, но и принял участие в военных действиях на стороне коалиции против Ирака. И уже после 2000 года, когда дипломатические отношения восстановились.

Памятуя о своих поездках в Египет, Тарек считал, что он сойдет за своего даже с диалектом иракца.

– Я не сомневаюсь в твоем профессионализме. Но после известных событий, – Макс подразумевал прошлогодний военный переворот, – тут, мягко говоря, не спокойно. Гонения на «Братьев», борьба с палестинскими контрабандистами и хамасовцами. Это я к чему. Иракцы сами по себе не вызывают опасений у местных спецслужб, но иракцы, направляющиеся к Филадельфийскому коридору… Плюс террористическая опасность, исходящая от ИГИЛ. Как известно, верхушка ИГИЛ – это в большинстве своем бывшие офицеры иракской армии. Отсюда мое беспокойство… Разумеется, когда прибудешь на место, встретишься с проводником, сможешь вести себя свободнее.

Тарек покачал головой. Он хорошо знал местные спецслужбы и особенно их неторопливость. Но препираться не стал…

Из автобуса Тарек вышел словно из кипятка вынырнул. На открытом воздухе прохладнее не стало, но тут хотя бы дул легкий бриз с моря, хоть и горячий, как из пустыни. Мокрая рубашка прилипла к спине, лямка вроде и нетяжелой сумки терла плечо.

Ясем впервые ощутил себя немолодым, не тем энергичным человеком, которым он посещал Египет много лет назад.

Пройдя несколько сот метров под солнцем до пляжа, он подумал было махнуть рукой на все эти разведывательные мероприятия и рвануть куда-нибудь подальше отсюда, на север. Но в итоге устроился под пальмой на парапете из ракушечника, подозвал паренька – разносчика мороженого и лимонада. Купил и то и другое и, пока не удастся охладиться, решил дальше не идти. А заодно отсюда понаблюдать за лодочной станцией, где работает Абдалла Халаф, выдавая отдыхающим напрокат катамараны, гидроциклы и другой водоплавающий инвентарь.

Под трепещущим на ветру белым тентом, закинув ноги на киль лежащей перед ним лодки, восседал только один человек, подходящий под описание Тобиаса и Макса. Но понаблюдав за ним немного, Тарек заключил, что он совсем еще мальчишка. Во всяком случае, до двадцати лет. Не старше. На фото Халаф выглядел взрослее.

Абдалла скучал. Никто в такую жару не стремился выходить в море, на открытый солнцепек, и не арендовал ни гидроциклы, ни уж тем более катамараны.

На пляже оставались только самые отчаянные, те, у кого билеты на вечерний рейс и впереди маячат северные широты. Им солнцем впрок надо запастись.

Абдалла несколько раз бросил взгляд на сидящего с мороженым под пальмой иракца. Потом неторопливой походочкой приблизился, попросил закурить. Вблизи он показался еще моложе, с черным пушком над верхней губой, без намека на растительность на впалой груди, видневшейся в расстегнутом вороте рубашки.

– Говорят морской климат полезен для здоровья, – выдал заготовленную парольную фразу Тарек.

– Особенно после багдадской пыли и жары, – ответил Абдалла. – Подойдешь через десять минут, я дам тебе ключ и адрес, – и, попыхивая сигареткой, вразвалочку Халаф удалился.

Квартира находилась в песочного цвета пятиэтажке на окраине. Внутри тоннель из картонных коробок, стоящих вдоль стен. Пробираясь, Тарек включил фонарик, прикрепленный на брелоке ключей. Не слишком мощный луч выхватил этикетки на коробках – электрические лампочки, спички, нитки, посуда.

Были тут и съестные припасы – чай, кофе, конфеты, шоколад, все то, что запрещали к ввозу в Палестинскую автономию израильтяне. Существовала еще масса запретов – начиная от стройматериалов, кончая топливом и бытовыми мелочами. Квартира Абдаллы служила перевалочным пунктом для контрабандного товара, предназначенного для сектора Газа. Где-то у них есть склады со стиральными машинами, холодильниками и другой бытовой техникой. И власти наверняка знают адреса большинства таких складов, но бороться с ними – ударить по собственному карману. А вот власти в Каире, куда откаты от нелегальной торговли не доходят, заинтересованы в прекращении контрабанды.

В остальном квартира как квартира, холостяцкое жилье (хотя о женитьбе Халафу вовсе думать рано) – не застеленная постель на узком диване, несколько грязных тарелок на подоконнике и журнальном столике, окурки не только в пепельнице, но и в цветочном горшке, из которого торчал скелетик какого-то засохшего растения. Египтяне такие же заядлые курильщики, как иракцы.

Глядя на весь этот кавардак, Тарек понял, что квартира вряд ли принадлежит Абдалле. Потому он с такой легкостью дал от нее ключи малознакомому типу. Жилье общественное, перевалочный пункт для контрабандистов и копателей тоннелей. Отодвинув дверцу встроенного шкафа, Ясем обнаружил две лопаты и большой фонарь. На кафельный пол с одной из лопат ссыпалась горстка песка.

Монотонно гудел кондиционер на кухне, гоняя по квартире не слишком холодный воздух с привкусом мокрой пыли, накопившейся в давно не чищенных фильтрах.

Тареку доводилось жить и не в таких берлогах. Он принял душ, накинул поверх постельного белья покрывало, которое было задрано на спинку дивана. Переложил пистолет из рюкзака под подушку и лег спать, понимая, что раньше пяти часов Абдалла не явится, не бросит свой лодочный пост.

Он пришел действительно под вечер слегка навеселе, как показалось Тареку. Метнул на столик бумажный пакет с бутербродами из забегаловки, плюхнулся в кресло напротив проснувшегося Тарека с взлохмаченными со сна усами.

– Так что, тебе в сектор надо? Это можно! Я туда кого и что только не водил, – начал он бахвалиться. – Гони бабки, и я хоть стадо слонов проведу.

– За бабками дело не станет, – Ясем сел и потер глаза, еще не совсем проснувшись. – Когда?

– Да хоть сегодня ночью, если баксы есть.

Тарек потянулся к рюкзаку и вынул пачку стодолларовых купюр. Но не слишком толстую. Цену перехода он обговорил с Максом.

– Не маловато? – Абдалла взял пачку и провел по ней пальцем. Деньги издали сочный шелест.

– В самый раз, – Тарек не без умысла демонстративно достал ствол из-под подушки и сунул его сзади под ремень брюк и сверху прикрыл краем рубашки.

– И что ты в секторе забыл? – сменил тему Халаф. – Там скучно, слишком много народу на пятачке земли, и в эту толпу периодически со свистом прилетают огненные железки, подарочки от евреев. Сказки про точечные удары без потерь среди мирного населения пусть они приберегут для наивных европейцев… Так что там стреляют, и местные прячутся кто куда, когда начинает свои операции ЦАХАЛ. Или Шабак. Они шуруют как у себя в саду. Арестовывают, допрашивают, избивают и пытают. Особенно хамасовцев. А ты ведь к ним? Сам небось из этих, из «Братьев», только иракского разлива…

– Послушай, детка, тебе сколько годков, что ты рассуждаешь о таких возвышенных материях? Сгребай бабки и веди в вашу нору.

– Мое дело предупредить.

Абдалла вышел в коридор, пошуршал там чем-то, а вернувшись, бросил на пол перед Тареком резиновые сапоги.

– Спецобувь? – усмехнулся Ясем. – Что, прямо сейчас обуваться?

– Вряд ли тебе будет удобно в этом ехать на моем мопеде, – покачал головой проводник.

Они действительно, спустившись во двор, оседлали маленький мотороллер, на котором еле-еле уместились вдвоем.

– Ну что ты на меня навалился? – Абдалла пихнул локтем Тарека в бок. – Обнял, как девушку. После этого обязан будешь жениться.

– Не смешно! Решил угробить меня на своем драндулете, чтобы деньги не отрабатывать? Лучше я тебя буду тискать, чем задницей проделаю борозду на асфальте.

Мотороллер, чихая, неторопливо доставил их за город к небольшому частному дому, обнесенному забором, вроде бы не слишком высоким, но усыпанным по кромке битым стеклом. По углам дома под крышей висели камеры наружного наблюдения. Дом, по-видимому, принадлежал не бедным людям, а еще вероятнее «Братьям-мусульманам».

Во дворике, куда попали беспрепятственно (ворота перед мотороллером разъехались автоматически), росли розы и низкие пальмы. Пахло мокрой и сочной травой после полива. Несмотря на целый день жары, тут дышалось легко. Но в дом Халаф не пошел. Оставил свое мощное транспортное средство у круглой клумбы и бросил через плечо Тареку:

– Двигай к гаражу.

Внутри стоял огромный черный джип и царила обычная для гаража обстановка – полки с инструментами, уголок для садового инвентаря. Только в дальнем конце из люка в полу поднимался квадратный столб неяркого света и пахло мокрым песком.

– Туда! – указал Абдалла.

– Что, так сразу? – слегка опешил Тарек.

– Тебе надо в Газу? – сердито уточнил парень, скидывая кроссовки и натягивая резиновые сапоги.

Ясем молча последовал его примеру, понимая бессмысленность дальнейшего разговора. Перед тем как начать спуск, он заглянул в открытый люк и обнаружил там глубокую шахту, метров десять, на первый взгляд, а то и глубже. Стены были укреплены досками, тонкими, словно из-под ящиков, в которых перевозят фрукты. Внизу, на дне шахты, кто-то лежал.

Тарек испуганно отшатнулся и обернулся, но Абдалла и не думал его толкать к тому, первому. Халаф копался в ящике с инструментами, стоящем на металлической этажерке. Присмотревшись и привыкнув к свету от прожектора, крепившегося к стене на полпути ко дну, Ясем разглядел, что человек внизу просто спит, развалившись на подобии нар, застеленных цветастым одеялом.

– Кто это там?

– Мубин, – Абдалла заглянул в люк через плечо Тарека. – Дрыхнет, сволочь. Да еще наушники с музыкой в уши вставил. И люк не закрыл. Проветривается…

Внутри было сыро и душно. Спускаться приходилось, держась за канат, опираясь на металлические скобы, шаткие и скользкие от высокой влажности.

Абдалла пинками будил Мубина, когда и Тарек наконец достиг дна шахты и провалился по щиколотки в вязкий сырой песок.

Лопоухий Мубин отлепился от засаленной подушки, тараща глаза.

– Туда? – спустя минуту выдал он что-то вразумительное, кивнув в сторону тоннеля, уходящего на север.

Халаф отмахнулся и, пригнувшись, бодро зашагал по тоннелю. Тарек двинулся следом, с чавканьем выдирая резиновые сапоги из вязкого мокрого песка.

Кое-где удавалось идти в полный рост, а в некоторых местах тоннель расширялся настолько, что проехала бы машина. Словно читая мысли Ясема, Абдалла, не останавливаясь, сообщил:

– Чего здесь только не провозили! Целую партию ворованных машин, к примеру. – Он хохотнул. – Скот перегоняли. Тоже, – он сделал жест рукой и присвистнул, намекая, что скот тоже умыкнули.

– Оружие? – подсказал Ясем, стараясь не отстать от бойко шагавшего Халафа и щурясь от света его яркого фонаря, который Абдалла прикрепил себе на плечо. Поворачиваясь к Тареку, он то и дело слепил его. Вот и сейчас обернулся.

– И оружие! – Он даже остановился. – А ты чего выведываешь?

Закрывшись рукой от света, Ясем примирительно улыбнулся:

– Ну, ну! Ты сам начал травить байки об угнанных машинах.

– Я? Байки?! Да это чистая правда! У меня даже фотки есть. Вот, гляди! – Он приблизился и стал тыкать Ясему в нос мобильный телефон, где и в самом деле Абдаллу кто-то заснял на фоне ярко-красного джипа с включенными фарами в одном из тоннелей.

– Хорошая машинка… Долго идти-то? – Ясему уже надоел этот малолетний дурак, и он не мог дождаться, когда увидит Хапи.

– В принципе, тут не слишком далеко. Но теперь некоторые ходы затоплены, приходится углубляться в тоннели подальше от моря, а это крюк. А материалов, чтобы укреплять, нет. У палестинцев их вообще нет, им даже дома латать нечем, а Израиль не пропускает ничего. А если мы со своей стороны подвозить начнем, нас тоже за одно место прихватят. Поэтому по старинке все делаем. Из подручных материалов.

– Вам палестинцы за копку платят? ХАМАС?

– В основном. Но и наши тоже, кто товар в обход налогов сбывает.

– И оружие, – добавил упрямо Тарек. Ему нравилось цеплять Абдаллу.

– Далось тебе это оружие! – парень спрятал телефон в карман на молнии и бережно его застегнул. Подкрутил колесико на фонаре, чтобы светил ярче, и пошел впереди. Молчал недолго. – Не занимаюсь я стволами, я чистым бизнесом промышляю. Випов вожу туда и оттуда.

– Кого?

– Очень важных персон, – перевел для непонятливых Халаф.

– Из ХАМАС?

– И «Братьев-мусульман», – кивнул Абдалла. – Какие бы VIP они ни были, с дорогими часами на руке, с пачками денег в карманах, а приходится им под землю лезть, чтобы попасть в Египет, а оттуда еще куда-нибудь. На лечение за границу. Есть персоны, которые под жестким контролем Шин-бет. Их то арестовывают, то отпускают. В любой момент к ним в дом может прилететь ракета. А уехать хоть ненадолго из-под надзора возможно только так, – Халаф на ходу похлопал по стене тоннеля.

– А какой смысл им так рисковать? Сидеть в секторе Газа и ждать, когда Шабак пришлет гостинец с пластитом под днище машины или ракету. Не проще ли дирижировать дистанционно – из Сирии, из Ирака или Египта?

– Надо быть с народом, на то они идейные вожди, – выдал Абдалла фразу, видимо, услышанную от кого-то из тех самых «випов». – Должны переносить все тяготы и лишения. А иначе их забудут, если они по Парижам станут разгуливать.

– Резонно, – согласился Тарек, прикидывая, кто из руководства ХАМАС гулял по Парижу и знает ли об этом Джанах. У ФАТХ было всегда больше возможностей выезда за пределы территорий Палестинской автономий [Ясер Арафат жил и в Египте, и в Кувейте после 1958 года, и в Сирии. С 1961 года штаб-квартира ФАТХ находилась в Дамаске].

Они шли еще пару часов мимо заброшенных ходов-ответвлений, мимо совсем узких лазов, которые только начинали копать, чтобы иметь запасные ходы, так как в старых случались оползни. Многие копатели погибали, когда углублялись в песчаные почвы.

Тарек не думал, что тут придется ночевать, но у Абдаллы были свои представления о том, как надо проходить тоннели и когда выходить на поверхность. Он что-то высчитывал, поглядывая на часы, прикидывал и в итоге завел Ясема в один из узких ходов, оканчивающихся тупиком и маленькой пещеркой с нарами и несколькими коробками с консервами из тунца, питьевой водой в канистрах… электрочайником. Сюда из трубы в потолке тянулся черный кабель откуда-то с поверхности.

По наручным часам Ясем определил начало первого ночи.

– Можешь поспать, – разрешил Халаф, сам устраиваясь на нарах. Достал из рюкзака консервный нож и метко кинул его на стол около Ясема.

Есть Тарек хотел, но опасался отравления. А к столу сел, чтобы не ложиться на грязные нары, напоминающие собачью подстилку и по виду, и по запаху.

Халаф прикрыл глаза и засопел. Тарек же думал о предстоящем.

Он никак пока не мог свыкнуться с мыслью, что Тахир Мааруф в Ашкелоне. «Оказывается, этот гад окопался совсем рядом!» – Тарек был уверен, что предатель живет в США, у своих хозяев, которые его и завербовали в первый же приезд наблюдателей ООН, когда Саддам их еще пускал в Ирак. Тахир сопровождал американских шпионов с указаниями от руководства Мухабарата не допускать визитеров куда не надо, чтобы не увидели лишнее, касающееся реальной обороны страны. Кто станет перепроверять полковника Мааруфа, достойного офицера, ветерана ирано-иракской войны?

И так бы оставались коллеги в неведении, в частности, Тарек, если бы он со своими сотрудниками не взял одного из чиновников с поличным при передаче сведений о нацгвардии цэрэушнику. Сотрудника ЦРУ с дипломатической неприкосновенностью, разумеется, отпустили. А вот за чиновника взялись всерьез, в камере Мухабарата.

Он выдал всё и всех, лишь бы перестали бить. Окровавленный, он ползал перед Тареком по бетонному полу камеры с желобком у стены, куда смывали кровь и нечистоты водой из шланга. Этот шланг валялся тут же у стены, и его часто применяли для убеждения подследственного либо из него поливали, чтобы привести в чувство.

Чиновника Тарек задушил, да и суд вряд ли бы вынес какой-либо другой приговор – только смертная казнь.

Цэрэушник использовал в работе с этим чиновником довольно широкий спектр шпионских приемов и слишком большое, как показалось Ясему, количество тайников в Багдаде и в окрестностях города для закладки информации. «Зачем столько?» – подумал он тогда.

Тарек понимал, что после ареста чиновника и депортации цэрэушника известные чиновнику тайники будут даже не законсервированы, а их просто сменят на новые. Но это дело не одного дня… Есть, конечно, у разведчиков всегда запасные варианты, но им придется потратить время и силы для разработки новых безопасных маршрутов для агента и куратора.

Понимая, какие сопряжены сложности с поиском новых тайников, тем более в Багдаде, тем более после провала агента, Тарек на свой страх и риск поставил людей по всем адресам тайников, полученным от чиновника. И уже через неделю его предусмотрительность сработала. Взяли мутного типчика из уголовников. Он пытался сделать закладку контейнера в виде бетонного блока (тайник находился на заброшенной стройплощадке).

Поскольку объектов было слишком много, Тарек не везде поставил толковых сотрудников. И вместо того чтобы проследить за уголовником, его просто задержали, шумно и глупо.

Ясем, несмотря на все усилия свои и своих помощников, ничего не добился от уголовника. Арестованный на все вопросы только скалился окровавленными, расшатанными от битья зубами. Так и умер, забитый, с оскалом на распухшем лице. Без участия Ясема. Тот обнаружил уголовника утром в камере мертвым. До этого две ночи подряд его допрашивал. А на третью решил съездить домой, помыться, выспаться, а вернулся уже к трупу. И как ни допытывался, так и не узнал, кто его прикончил. Это потом все встало на свои места – и смерть уголовника нашла объяснение, логичное и понятное…

Тарек неистовствовал над трупом, орал на своих подчиненных не из жалости к уголовнику, само собой, а потому, что шифр в письме, заложенном в тайник, не читался, как над ним ни бились криптографы.

На руках у Ясема остались никчемное письмо и труп уголовника, замолчавшего теперь уже навсегда. Но Тарек не был бы самим собой, если бы не ухитрился вытянуть информацию из мертвеца.

Уверенность, что уголовник всего лишь передаточное звено, а не сам агент, не покидала Тарека. И с ней он пришел к исследованию биографии мертвеца. Его «послужного списка» – по каким статьям сидел, где, сколько, с кем, кто были следователи по его делам, судьи, адвокаты… Сотни человек, с которыми предстояло встретиться, переговорить и понять, кто из них мог использовать уголовника в качестве посыльного и кто из них обладал доступом к государственным тайнам.

Спустя год титанического труда, ставшего в глазах начальства Тарека чем-то вроде навязчивой идеи, Ясем сформировал список людей, кто мог быть потенциальным агентом американской разведки.

Мало того, что список состоял из двадцати трех человек, но эти люди обладали связями в близком окружении Саддама, а некоторые имели выход непосредственно на Хусейна. Не могло быть и речи об организации наблюдения за ними.

А начальник Ясема, устраивая ему очередной выговор по этому поводу, апеллировал к здравому смыслу:

– Это дело контрразведчиков. Пусть ищут анализируют. Да и вообще, я склонен думать, что тот уголовник и был сам агентом. Что ты мотаешь головой?.. Опять за свое!

Но Ясем не отступился. Он решил во что бы то ни стало расшифровать письмо, считая, что в нем ключ к разгадке и по содержанию будет понятно, кто из списка мог его написать.

Все его поиски происходили на фоне разгоравшегося ажиотажа по-поводу оружия массового поражения, которое якобы прячет Саддам Хусейн в Ираке, и на фоне подготовки к войне.

Все-таки удалось Тареку расшифровать шифр с помощью не кого иного, как Руби. Риск был невероятный передавать ему шифрограмму, но оставалась последняя надежда на израильских специалистов по дешифровке.

Подставлял он Руби? В какой-то степени. Руби встал на скользкую дорожку несколько лет назад, согласившись работать на иракскую разведку. Теперь ему предстояло балансировать. И Руби работал творчески.

Как уж ему удалось найти специалиста вне Моссада, чтобы не вызвать подозрений и чтобы содержание письма не стало достоянием израильтян, Тареку оставалось только гадать и восхищаться ловкостью своего агента и его возрастающим в геометрической прогрессии профессионализмом.

Ясем не без гордости считал, что и он сам приложил руку к воспитанию из Руби толкового специалиста в области разведывательной деятельности.

Шифротелеграмма содержала сведения, которые мог знать только определенный и крайне ограниченный круг людей из верхушки Мухабарата или даже из близкого окружения Саддама.

Обрадованный, вооруженный, как он думал, ключом к разгадке, Тарек бросился анализировать потенциальные возможности в добывании подобной информации у людей из списка, составленного ранее по контактам уголовника. И ничего. По нулям. Многое не совпадало. Либо не тот уровень допуска к секретам, либо уровень высокий, но не по искомой теме. А уж сам покойный уголовник никоим образом не мог быть посвящен в такие гостайны.

Руби, передавший расшифрованный текст, пояснил, что такой шифр однозначно использует ЦРУ. А Тарек не стал переспрашивать, откуда у Моссада ключ к цэрэушному шифру.

Другой бы, наверное, махнул рукой, посчитав, что зашел в тупик, но не Ясем. Он начал прикидывать, кто мог, с одной стороны, быть обладателем информации, содержащейся в шифровке, и, с другой стороны, хоть как-то, пусть и косвенно, иметь отношение к уголовнику.

Тарек проработал биографию почтальона-уголовника заново, сам, начиная с раннего детства. Выяснил, что он был родом из Тикрита. Одним из соседей его родителей оказался каменщик Кахтан Мааруф. Причем соседствовали они лет двадцать назад. Затем Мааруф переехал к сыну в столицу. А сын какая-то шишка в столице.

Ясем знал только одного Мааруфа, служившего в Мухабарате, – Тахира. И вот он-то вполне мог быть тем самым агентом. Но никаких доказательств, одни догадки. Необходимо было выявить связь Тахира с уголовником. То, что они, возможно, общались в детстве или юности, могло послужить только лишь зацепкой. Тарек вновь вернулся к уголовным делам, по которым осудили парня и к местам его отсидок. Он не поленился и съездил в одну из тюрем, где в последний раз сидел Джазим.

Там неожиданно выяснилось, что Джазим не досидел положенный срок. Из Багдада пришла бумага с требованием срочного его освобождения. Начальник тюрьмы развел руками на расспросы Тарека.

– Сколько лет служу, – признался он, – таких странных бумаг не получал.

– А за чьей подписью? – насторожился Тарек.

– Прокурора Валида Дагмана. Я, знаете ли, обычный человек, звезд с неба не хватаю, мне семью кормить надо. И хоть я знал, что Джазим убийца, причем рецидивист, но я его отпустил. И даже машину дал, чтобы до вокзала его отвезла. А что, вы, наверное, приехали искать крайнего? Кто отпустил и зачем? Он что, снова бед натворил?

– Он уже больше ничего не натворит. А вы уверены, что бумага об амнистии была подписана прокурором, а не кем-то еще?

– Могу вам сделать копию, – сказал начальник тюрьмы с легкой обидой в голосе, что усомнились в его честности.

…Толстый, флегматичный прокурор Дагман, наверное, послал бы Тарека куда подальше, если бы тот не служил в ССБ, а так он терпеливо втолковывал, что никаких бумаг он в тюрьму не посылал, ни о какой амнистии и речи быть не могло в отношении человека, сидящего по такой серьезной статье, а про Джазима он слышит впервые от уважаемого полковника Тарека.

Круг снова замкнулся. С одним лишь отличием от прошлого раза – теперь в центре круга находился стопроцентный подозреваемый. Ясему необходимо было предпринять нечто такое, чтобы удалось вырваться из замкнутости круга и выдернуть из него Тахира, вывести его на чистую воду.

Тарек продолжил свои изыскания с неугасающим азартом человека, привыкшего добиваться всего в жизни. Ему никогда и ничего просто не давалось, а он только злее и упорнее становился в достижении цели.

Ясем не замечал сгущавшихся над Багдадом и Саддамом Хусейном туч. Он запросил у начальника тюрьмы конверт, в котором пришла бумага об амнистии.

С верблюжьим упрямством он исследовал печати на конверте и вычислил, с какой именно почты был отправлен конверт. Нашел работника почты, который принимал это почтовое отправление и регистрировал его. Заставил вспомнить человека, принесшего конверт.

Разумеется, описание не соответствовало внешности Тахира. Тот, во-первых, был слишком важной птицей, чтобы выполнять такую работу самостоятельно, а во-вторых, слишком осторожен. Он все делал через посредников.

Тарек понимал, что описанный работником почты человек мог оказаться случайным прохожим, которого попросил об услуге Тахир. Но Ясем искал настойчиво и нашел, в чем прокололся Тахир.

Он послал на почту своего помощника, не первого встречного. Из опасений за сохранность письма от «прокурора». А помощника этого Тарек знал в лицо, потому и смекнул сразу, что наконец дело сдвинулось с мертвой точки.

Но уже вечером того знаменательного дня Ясем услышал по телевизору воззвание Буша:

«В Ираке диктатор изготавливает и прячет оружие, которое может дать ему возможность занять господствующее положение на Среднем Востоке и угрожать цивилизованному миру, – но мы ему этого не позволим…»

Также утверждалось Западом, что Саддам спонсирует «Аль-Каиду», хотя этим промышляла Саудовская Аравия.

День накануне начала операции коалиционных войск врезался в память Тарека, тихий, с розовым закатом над Тигром, свежим вечером. Предчувствие войны витало уже многие месяцы, но люди жили своей привычной жизнью… Они просто жили. Бадра хотела в выходные съездить за город и уговаривала Ясема, сидевшего у телевизора в глубокой задумчивости:

– Ну, хабиби, мы раньше так любили ездить за город. Устраивали пикник. Последнее время ты и дома почти не бываешь. – Она села на подлокотник кресла, приобняла Тарека, позвякивая браслетами на руках. – Давай поедем! На белом «Мерседесе», опустим стекла в машине, сейчас еще не жарко.

– Наверное, не получится. На той неделе, может быть… Дел слишком много. – Он с виноватым лицом нежно похлопал ее по руке.

На следующий день, едва он уехал на службу, его дом прямым попаданием был уничтожен.

Потом ему очень часто снилось, что они все-таки поехали за город. Бадра сидела рядом, ветер из открытых окон трепал края платка, лежащего у нее на плечах. Засмотревшись на нее, он почти не глядел на дорогу, сам не понимая, почему так жадно смотрит на жену. А ее лицо словно уплывало, черты, казавшиеся незыблемыми в памяти, размывало. Как если бы они были начертаны на песке, и год за годом, как волна за волной, стирали изображение. Он думал, что всему виной ветер с привкусом дыма от пожарищ. Ведь понимал даже во сне, что идет война. А их поездка – это побег… Отвлекшись от жены на мгновение, бросив взгляд на дорогу, он вдруг понимал, что ее рядом нет и никогда больше не будет. Только шарф Бадры, зацепившись за боковое зеркало снаружи, метался на ветру, кроваво-красный… Хотя она носила чаще черный. Бадра так и не стала светской женщиной, как, например, Саджида – первая жена Хусейна, бывшая его двоюродной сестрой. А обрывался сон всегда одинаково – лобовое стекло заливало кровью, и привкус ее оставался на губах. От испуга Тарек просыпался…

Сейчас, сидя в тоннеле на полпути к сектору Газа, вспомнив Тахира, Ясем тут же вспомнил и Бадру. Они стали неразделимы в сознании Ясема.

Тахир знал, где живут Тарек и многие другие сотрудники Мухабарата, чьи дома также адресно отбомбила коалиционная авиация. А затем аресты правительственных чиновников производились, когда уже американцы вторглись в Багдад, по очень точным наводкам. Хватали тех, кто не успел удрать.

Как только начались бомбежки, Ясем рванул к дому Тахира, понимая, что если он прав относительно него, то несколько часов промедления – и предатель скроется. Но было уже поздно… Мааруф, как сказали соседи, уехал из Багдада неделю назад со всем семейством.

– Повезло им, – с завистью сказала соседка. – У Мааруфа-сайида как раз отпуск начался. Вовремя они уехали. Что творится, что творится! – причитала женщина, поглядывая на небо…

Абдалла всхрапнул и открыл глаза. Наткнулся на взгляд Тарека.

– Не спал, что ли? – проводник потянулся. – А зря. Нам еще долго идти.

– Нас там встретят? – Ясем поднялся, потирая затекшую поясницу.

Халаф пожал плечами и фыркнул, удивляясь наивности вопроса.

– Если бы тебя там не ждали хамасовцы, я бы ни за какие бабки не согласился вести. Туда только по их приглашению. Это их вотчина.

Тарек передал сообщение для Хапи, прежде чем выезжать в Египет, не слишком полагаясь на Гольфиста. Слова Халафа подтверждали его опасения.

– Мне сказали, что через тебя я смогу передавать информацию. Ты останешься в секторе?

– Упаси Аллах! Я и на поверхность не сунусь. Сдам тебя с рук на руки и обратно. Если цахаловцы меня застукают в секторе без документов, с египетским паспортом, – он вытащил из кармана потрепанный темно-зеленый паспорт с орлом на обложке и потряс им, – от пули не закроешься, а израильской визы в нем нет. Тебя из Рафаха наверняка повезут в Газу или в Джебалию. Я бываю в местном Рафахе примерно раз в неделю. Ты сможешь подъезжать или подсылать кого-нибудь, кому доверяешь.

– Не понимаю, тут же по прямой недалеко. Чего так долго идем? Ведь все в пределах Рафаха.

– Да, так-то оно так. Но генерал [Генерал – здесь президент Египта (с 8 июня 2014 года) – Абдул-Фаттах Халил Ас-Сиси] стал бороться с ХАМАС – они поддержали власть «Братьев» еще до военного переворота. Теперь Сиси мстит и пытается прекратить сообщение между нами и Газой. А тоннелей больше тысячи. Все изрыто. Из дома в дом они тянулись по Рафаху и через границу. Генерал отселил часть районов Рафаха, откуда шли тоннели.

– Помогло? – Тарек что-то такое слышал по «Аль-Джазире».

– Пришлось прорыть их подлиннее, до новых жилых районов, – усмехнулся Халаф. – Тогда генерал взялся тоже копать. Канал прорыли из моря. С этим бороться нам сложнее, но мы народ упрямый.

Ясем смотрел в лохматый затылок Абдаллы и подумал, что недооценил парнишку. Тот не прост. Не балбес, который гонится за длинным египетским фунтом, а еще лучше за долларом. Нет. Идейный парнишка. Стало понятно, почему Гольфист ему доверяет. Парень играет в революционера. Он наверняка если не из «Братьев», то сочувствующий. А может, что-то еще. Но Ас-Сиси он явно недолюбливает.

«Понятно, что Центру нужен здесь свой человек, – размышлял Тарек, глядя в спину Абдаллы, обтянутую прилипшей от пота футболкой. – Но рискованно играть с ними. Официально ведь Россия поддерживает Ас-Сиси как идеологического преемника Насера, политику которого одобрял в свое время СССР».

Ясем хмыкнул себе под нос, вспомнив, что действовал схожим образом, используя в своих целях всех подряд, когда служил еще в контрразведке Мухабарата. Так было с Абу-Нидалем [Абу-Нидаль – настоящее имя Сабри Халиль эль-Банна], возглавлявшим террористическую организацию «Группа Абу-Нидаля» и боровшимся активно с израильтянами, а заодно и с Арафатом. Ему было за что бороться. Его папаша владел землями в секторе от Яффы до Ашкелона. В 1948 году [1948 год – провозглашение еврейского государства] земли конфисковали израильтяне. Нидаля использовали, пока иракские спецслужбы не заподозрили его в работе против Ирака в пользу стран Персидского залива.

Выход на поверхность произошел утром, часов в одиннадцать. Тарек понял, почему Абдалла ночевал в тоннеле – чтобы не беспокоить ночью хозяев дома.

Выход из тоннеля находился в кухне. Когда Тарек вылез, он оглянулся и понял, что вышел из обычного кухонного шкафчика. Ясема уже ожидали. Молодой парень сидел в коридоре у входной двери и проигрывал ключами от машины.

Внешне он здорово походил на Джанаха Карима в молодости. Полноватый, коренастый, с лицом восточного торговца, готового жизнь отдать, чтобы услужить, а в результате оставить покупателя без штанов.

– Мне велено тебя доставить в Газу, – сообщил он уважительным тоном.

– Как тебя зовут?

– Ахмед Мухтади Карим.

– Так Джанах твой дядя, – улыбнулся приветливо Ясем.

– Вы знаете отца?

– Как же! Героическая личность, мужественный человек.

Ахмед с теплотой во взгляде пожал руку Тареку.

В секторе Газа Ясему бывать раньше не доводилось. Он видел Палестину только на экране телевизора, когда братьев-арабов очередной раз бомбили израильтяне.

Маленькая, но густонаселенная территория. Дома, школы, больницы, магазины – все как везде. Но то и дело попадались дома разбомбленные, брошенные, так как палестинцы не могли их ремонтировать из-за нехватки стройматериалов.

Уже в машине Ахмед вдруг испуганно заерзал на водительском сиденье:

– Басир, а мобильный телефон у тебя есть? Им лучше здесь не пользоваться и при себе не носить. Особенно нашему брату.

– Понимаю, потому его с собой и не брал. Тем более он у меня с иракской сим-картой.

– Тем более, – повторил Ахмед, обрадованный предусмотрительностью гостя.

– Так вот смотришь из окна машины, – заметил Тарек, – город как город… – Он не стал продолжать и лишь добавил с горечью: – Святые для мусульман земли.

Из Рафаха в Хан-Юнис, а оттуда довольно быстро доехали до самой Газы, к добротному дому Джанаха из розового камня с белой отделкой вдоль фронтона по фасаду и с белыми наличниками на окнах.

– В городе ты можешь чувствовать себя спокойно. Ты гость дяди Джанаха, – напутствовал Ахмед, провожая до парадной двери. – И все же будь осторожен. В Газе много еврейских шпионов. Есть и среди наших предатели. И в мечетях, – он понизил голос, – и среди лидеров. Шабак умеет подбирать кадры для внедрения в секторе. А наших они там, в Израиле, ловко вычисляют, нанимают арабов-бедуинов и друзов [Друзы – арабы, исповедующие друизм, этноконфессиональная группа, обитающая в основном в Израиле, Ливане, Сирии, Иордании], те отличают по внешности наших арабов от еврейских.

– Ашкелон ведь отсюда недалеко? – спросил Тарек, сощурившись на солнце, которое ярко освещало террасу перед входом. Тут пахло розами и цветущим поблизости лимоном.

– Совсем рядом, у нас вся территория – сорок два километра в длину. Ашкелон на севере наших границ. Рядом, – улыбаясь, повторил он, – если не брать во внимание израильские кордоны на этой самой границе. Нас, хамасовцев, туда и вовсе не пускают, а наших местных работяг каждый раз унижают, перетряхивают все вещи, одежду. Евреи боятся терактов с нашей стороны. Теперь да, им есть чего бояться. Мы все-таки не безоружны, как было еще несколько лет назад. А ты посмотри, что было раньше. Палестинцы, если и нападали на них, устраивали акции, то вооружены были ножами. А в ответ летели ракеты, разрушающие целые кварталы. Они шли на нас с танками, а в ответ им летели не пули, только камни. Что мы им могли противопоставить, абсолютно изолированные от всего арабского мира?

Тарек вспомнил про тоннели и промолчал.

– Нас пытались истребить полностью и занять наши земли. А мы все еще тут, мы живы… – проникновенно сказал он, пытаясь заглянуть Ясему в глаза.

Но Тарек не то чтобы не разделял переживаний Ахмеда, просто его собственные терзания по поводу судьбы родного Ирака затмевали палестинскую трагедию. Своя рубаха, как водится, ближе к телу. Ясем никогда не считал себя ярым сторонником идеи объединения всех арабов. Это то же самое, что поселить вместе курдов с разрозненных ныне территорий бывшей когда-то единой Османской империи – Ирака, Ирана, Сирии и Турции. Передерутся. Да и у арабов уже были попытки объединения – Сирия плюс Египет в ОАР [ОАР – Объединенная арабская республика. Существовала с 1958 по 1971 гг.]. Потом ФАР [ФАР – Федерация арабских республик. Существовала с 1972 по 1977 гг.]. А кончилось египетско-ливанской войной. Реально существуют только Эмираты, созданные с подачи англичан.

Пробовали. Честно пробовали помочь палестинским арабам. Но Шестидневная война окончилась полным фиаско. В 1973 году сунулись было к Израилю снова, и быть бы тому битым, если бы не помощь американцев…

Но сейчас Тареку не казалось такой уж утопической идея объединения. Пусть была бы федерация, о какой бредят социалистически настроенные курды. С учетом наступления радикальных исламистов на Ирак и Сирию необходимо единство здравомыслящего арабского светского мира.

«А у нас кто во что горазд!» – подумал Тарек, хмурясь.

Он поднялся по ступеням к двери в дом Джанаха. Тут же она распахнулась, и навстречу выкатился постаревший, поседевший Хапи. Щеки у него провисли, как у старого бульдога. Но Ясем не сомневался – хватку этот бульдожка не потерял.

Они обнялись. Оставив руку на его пухлом плече и то и дело дружески похлопывая Джанаха, Тарек с восхищением заметил:

– Умеют же люди устраиваться! Я вот – перекати поле. Мое – только штаны и рубаха, да и те секонд-хэнд.

– Не прибедняйся, – повел перед его носом пухлым пальцем Хапи. – Я так понимаю, ты вернулся на службу?.. Говори при нем. Мой племянник.

Он заметил, что Тарек оглянулся на Ахмеда.

– Хороший парень, – все же ушел от прямого ответа Тарек.

Они вошли в дом, в просторный холл, напоминающий дворик, – мощеный грубоватой плиткой пол и стеклянный, приподнятый купол-потолок. В центре квадратный фонтанчик с цветочными горшками, расставленными по бортикам, с разноцветными геранями. Ясем изумился неброской, но все же роскошной обстановке:

– Да ты как шейх обустроился! Только толпы красавиц наложниц не хватает…

В этот момент в коридор выбежала девушка в длинном белом траурном платье прямого покроя, напоминающем традиционный арабский дишдаш, с длинными, до пояса, черными волосами, не покрытыми платком. Она не ожидала увидеть в доме постороннего, зыркнула на гостя большими светло-коричневыми глазами. Тареку не показалась, что она так уж испугалась, хотя кокетливо изобразила испуг. Ойкнула и убежала.

Хапи засмеялся:

– Это Хануф. Моя дочка. Три старшие замужем. Я ведь уже дед. Четыре внука и внучка. – Его глаза превратились в щелки, придавленные объемными щеками, когда он расплылся в улыбке. Но улыбка потускнела, едва он заметил угрюмое выражение лица Тарека. – Прости, друг, – он тронул его за плечо. – Соболезную твоему горю. У тебя ведь было две дочери?

– И сын, – глухо добавил Ясем.

Джанах помолчал и, движением руки отослав племянника, лукаво улыбнулся иракцу:

– Правда, мне почудилось, что, увидев Хануф, ты расправил плечи и выглядел молодцевато.

– Бог с тобой! Ведь я стар. А ей лет семнадцать. Да и жених из меня невыгодный. Я гол как сокол. И жизнь моя наполнена риском, как пустыня песком.

– Во-первых, Хануф уже двадцать три, – Джанах подмигнул. – А во-вторых, я и сам небедный. Могу себе позволить хоть и нищего зятя.

– Вот уж не знаешь, где найдешь, где потеряешь, – пробормотал Тарек. – Нам поговорить бы, Хапи.

Джанах вздрогнул, услышав свой псевдоним.

– Пройдем в кабинет.

Его кабинет оказался, на удивление, скромным и напоминал конторку бухгалтера с журналами бухучета на столе, старым коричневым сейфом в углу на толстых львиных ножках. Не хватало счет с костяшками на проволоках. Их заменял ноутбук, весьма современный. «Интересно, что у него в этих распухших от исписанности журналах?» – мельком бросил взгляд на стол Тарек и сел в низкое кресло. Настолько низкое, что его голова оказалась почти вровень со столешницей письменного стола. Он подумал, что такое кресло здесь не без умысла. Посетители, если они тут бывают, наверняка чувствуют себя неловко в таком положении.

Тарек же напротив расселся в кресле так, что стал и вовсе не виден из-за стола, и Джанаху, вознамерившемуся было сесть за стол, пришлось выбраться из-за стола и устроиться на диване в углу, чтобы лицезреть собеседника.

Ясем тем временем испытывал сонливость после бессонной ночи и нервного напряжения – у Джанаха в доме он ощущал себя в безопасности. Хотя какая безопасность там, где в любой момент в твой дом может прилететь ракета, если тебя сочтут террористом?

«Вот уж где должно быть острое восприятие жизни, – Тарек повозился в кресле. – Все мы знаем, что смертны, но тут жизнь и шекеля ломаного не стоит. А Хапи жизнерадостный… А на руках у него уже старческие пигментные пятна. Да, все мы не молодеем…»

– Чего вздыхаешь? – Джанах улыбнулся и протянул ему объемную деревянную коробку с сигаретами. Они в ней лежали россыпью, причем разных сортов. Тарек выбрал с зеленым фильтром. Попалась едкая.

– Контрабанда? – выдохнул дым Ясем.

– А здесь все контрабанда. У нас и жизнь контрабанда. Они хотели, чтобы мы не существовали. Арафат согласился дышать через раз, пошел на компромиссы. У нас отобрали земли и жизни близких отбирают регулярно. Только восстановление status quo – вот чего мы добиваемся.

– Прошло полвека. Неужели вы еще на что-то рассчитываете? – искренне удивился Тарек. – Они не отдадут ни клочка земли. Полностью манипулируют вашими жизнями и даже тем, что вам есть и пить. Строить, ремонтировать дома или влачить жалкое существование на развалинах.

– В тебе всегда было что-то от провокатора, – с плохо скрытой злостью заметил Джанах. – Не волнуйся, мы не сидим сложа руки. Как можем в этой ситуации, так и боремся. Твои слова напоминают речи игиловцев. Они обвиняют ХАМАС в том, что мы плохо сражались.

– И давно ты в ХАМАС? Мы не виделись лет… – Тарек возвел глаза к потолку, – лет восемь.

– Это все Мухтади. Он остался без обеих ног после Шестидневной войны. Ты знаешь, я рассказывал. Он-то служил в Палестинской бригаде. Мухтади выжил чудом.

– Аллах велик! – искренне благоговейно вставил Тарек, зная, что арабы из этой бригады предпочитали плену самоубийство. Дрались отчаянно и потери были чудовищные.

Джанах кивнул, сглотнул комок слез. Видно, в их семье предания об участии братьев в арабо-израильской войне будили трогательные переживания.

– Брат осел в секторе и попал в ХАМАС. С самого основания, с 1986 года состоит в ХАМАС. Сейчас он к тому же и депутат… Ну и я захотел к нему под крылышко. А что Ваддах? Все еще служит, как я слыхал?

Тарек догадался, что генерал связался с Хапи, и это могло быть плохо для Тарека. Что Ваддах наговорил?

Но Хапи и не собирался скрывать.

– Он передал мне, что ты не тот, за кого себя выдаешь, – с ухмылкой сообщил он. – Во всяком случае, к иракской Аль-Мухабарат отношения не имеешь. Действуешь в собственных или в чьих-то иных интересах.

– Уж не на израильские ли интересы он намекал? И вообще, Хапи, друг ты мой любезный, не работаешь ли ты в «Джихаз аль-амн» [Джихаз аль-амн (секция безопасности) – группа в составе ХАМАС, объединяющая терроротряды, занимающаяся выявлением агентов Израиля и чаще всего их уничтожением]? Не водил ли ты нас за нос все эти годы, может, состоял в ХАМАС вместе с братом с самого начала?

– Тебя Ваддах надоумил? – Джанах потер плешивую макушку, избегая прямого взгляда Тарека, и тот понял, что попал в десятку. В эдакую большую, пухлую десятку со светло-коричневыми глазами, как у дочери.

– Давай оставим Ваддаха за скобками, – Ясем выбрался из кресла и присел на край стола, нависнув над Хапи и попыхивая сигареткой. – Во всех отношениях. Туда же отправим ИГИЛ и мою гипотетическую связь с ним. Туда же отправим иракские спецслужбы и в прошлом, и в нынешним их состоянии, – Тарек помолчал, прикидывая. – Ну, заодно Израиль…

– На словах ты можешь откреститься от кого угодно. Допустим, я верю. Мы с тобой не один год знакомы. Ты меня никогда не подводил. Я тебя, если ты помнишь, тоже. Давай по сути проблемы. Ты ведь не просто так приехал, не с экскурсионными, так сказать, целями.

– Ну уж само собой! И не на твою простодушную физиономию полюбоваться. Впрочем, ради того, чтобы увидеть личико твоей дочери, можно было и приехать.

– Ты увидел ее без платка, считай, что у вас была помолвка, – то ли в шутку, то ли всерьез сказал Хапи. Он откинулся на спинку дивана. Так ему не приходилось задирать голову, чтобы смотреть на стоящего Ясема.

– Я скажу тебе, – медленно проговорил Тарек и взял из коробки с сигаретами еще одну, с обычным желтым фильтром, – табак оказался явно турецкий. Ясем с удовлетворением поглядел на сигаретный дым. – Но ты сперва честно ответишь мне на некоторые вопросы. Честно! Ложь я чувствую, как женщина.

Хапи хмыкнул и согласно кивнул.

– Как ты относишься к ИГИЛ?

– Ты всерьез? – нахмурился Джанах. Когда он не улыбался, было заметно, что палестинец уже немолод. – Для нас это такое же зло, как и для всех здравомыслящих мусульман. Они беспредельщики. И тут уже не религиозный фанатизм. Мы, я имею в виду ХАМАС, люди Аллаха, но в повседневной жизни, в благочестивом поведении. И наш джихад направлен на восстановление справедливости в конкретном случае. Я бы даже сказал – узконаправлен, а игиловцы воюют со всем миром, и даже с арабами, и даже с суннитами, если те не хотят вставать под черные знамена. А мы за единый и сильный арабский мир. Своих убивать не станем. Игиловские командиры уже выступали с речами о том, что мы недостаточно старались в борьбе с Израилем. Одно утешает – Израиль у нас под боком, а потому игиловцы вряд ли полезут.

– Боятся?

Хапи пожал плечами так, что заскрипели пружины дивана под ним.

– Тут дело не только в страхе перед сильным противником, хотя и он существует. Но Ирак и Сирию, прежде чем там появились игиловцы, обработали американцы. В Ираке в открытую. В Сирии исподволь. Это, знаешь, как с деревьями бывает. Сначала под корой появляются личинки. Хотя снаружи не видно, что дерево поражено смертельно. А потом прилетают дятлы и выклевывают личинок. Если не вдаваться в суть проблемы, люди недалекие могут подумать, что в гибели дерева виноваты дятлы, кору повредили.

– А кто в этой метафоричной цепочке Израиль?

– Дровосек без лицензии. Им нужен был лес для вырубки. А разрешения не давали. Что делать?

– Запустить в лес личинок, – подсказал Тарек, откровенно забавляясь ходом мысли Джанаха. – Но лес будет некачественный и изъеденный.

– Для них дело принципа. Хоть на дрова пустят, лишь бы никому другому не достался. Они запустили личинок, а затем приманили дятлов на пиршество в виде жирных личинок.

– А дятлы им на кой? – понимая, что в иносказании Хапи дятлы – это ИГИЛ.

– Для отвлечения внимания и чтобы сделать их крайними. Дескать, в поисках личинок деревья попортили, повредили кору. Ну я это, конечно, за уши притянул и вообще, пример не слишком удачный. Скорее ИГИЛ – сами личинки-короеды. А те, кто с ними борются, – дятлы. Курды в том числе… – Хапи махнул пухлой рукой. – Ну да Бог с ними со всеми! В нашем арабском муравейнике слишком долго ворошили палкой все кому не лень, начиная с турок и англичан, кончая американцами, чтобы мы смогли единым фронтом противодействовать террористам ИГИЛ. Не будет единства.

– В твоих устах насчет террористов, – у Тарека дрогнули уголки губ, он сдерживал улыбку, – звучит, конечно, сильно. Хотя и я тоже в партизанах числюсь в Ираке.

– Ты в розыске?

– Как Ясем Тарек. Но не как Басир Азар. Тут я в качестве Басира. Ты не оговорись при посторонних, – остерег Ясем.

– Так ты сюда скрываться от властей приехал? – догадавшись, хлопнул себя по пухлому колену Джанах и тут же нахмурился, увидев, что Тарек покачал головой.

– Нет, друг, есть дела поважнее. Например, выявить связь между Израилем и командирами ИГИЛ. Связь и оказание материальной помощи.

Хапи стал потирать кончик достойного по размерам носа, зажимая его между указательным и средним пальцами. Тарек удовлетворенно кивнул, зная привычки старого приятеля. Этот жест Хапи означал крайнюю степень заинтересованности. Запахло интересным дельцем и деньгами. Дельце могло повысить его статус в глазах хамасовцев и палестинцев и укрепить пошатнувшееся в последнее время положение ХАМАС.

Молодежь сектора стала уходить в ИГИЛ, не видя результатов в многолетней террористической войне ХАМАС с Израилем – ни финансовых, ни социальных, ни территориальных, проще говоря, а воз и ныне там.

Джанах знал – Ясем шутить не будет и заявленную цель реализует в ближайшее время, с помощью Джанаха или без.

– А что мне надо делать? – оживленно поинтересовался Хапи, понимая, что лучше он будет участником, чем бездивидендным наблюдателем.

– Погоди, дорогой, – Тарек оглядел кабинет. – У тебя тут можно спокойно говорить?

– Да брось! Так можно стать параноиком, – но Джанах с кряхтением поднялся, прошел до двери и выглянул в коридор. – А я заодно с тобой в шизофреники запишусь. Ты же сказал, что ни в ССБ, ни в Мухабарате не служишь больше.

– Но я не говорил, что речь не идет о другой спецслужбе. Другого государства, – Ясем подошел к стоящему посередине комнаты Хапи и положил руку ему на плечо, ощутив, что при своей комплекции и, несмотря на возраст, Джанах все еще чертовски силен, и его кряхтение, когда вставал с дивана, – это актерская игра. В юности, насколько помнил Тарек из досье Джанаха, тот одно время подвизался в небольшом театре на второстепенных ролях.

– Уж не вербуешь ли ты меня? И не стар ли я для шпионских штучек? – он улыбался широко и снисходительно, а глазки забегали.

– Чем опытнее, тем надежнее.

– Ты хочешь, чтобы я отказался от работы с Ваддахом? Понимаешь, он ведь может меня сдать моим соратникам в случае отказа.

– И я тоже могу, – вздохнул Тарек. – Мы с тобой давно и накрепко связаны. Нам не стоит ссориться. Я не запугиваю. На самом деле так думаю. А вот с Ваддахом разрывать отношения совершенно ни к чему и опасно. Тем более ведь ты с него имеешь какой-никакой доход. Нет-нет, я не пытаюсь разузнать сколько. Зарабатывай на здоровье, но сможешь получать дополнительные гонорары за ту же информацию. Как видишь, никаких лишних усилий, а доход возрастет.

– Звучит заманчиво. Понимать бы еще, на что подписываюсь. На кого работать?

– Эта страна не относит ХАМАС к террористическим организациям, – намекнул Тарек и вернулся в кресло, ожидая, пока Джанах переберет варианты.

– Катар? – робко предположил Хапи.

– Не одобряет радикальных методов борьбы и то, что вы не признаете Израиль. Четыре года назад их президент встречался с Машалем [Машаль Халед – палестинский политик, председатель политбюро ХАМАС. Один из лидеров ХАМАС] в Сирии. Сейчас ведь Машаль в Катаре?

– Да, уже второй год он там. Я понял, о какой стране идет речь. – Он покусал нижнюю пухлую губу. Соображал Хапи всегда быстро. – А с тем парнем из Моссада ты все еще?.. – Он умолк, не договорив. И через минуту продолжил, но уже о другом: – Да-да. Ирак не тот теперь. Разорвали на части – курды, игиловцы, шииты из Ирана… Ты понимаешь, мне будет сложно обосновывать твое пребывание здесь. Не столько перед нашими, сколько перед израильтянами. Поверь, до них быстро дойдет информация о твоем появлении. Без документов и без формального повода. А вот если ты приехал жениться на моей дочери…

Тарек спросил слегка удивленно:

– Это условие сотрудничества?

– Можно сказать и так. Не буду скрывать, Хануф была замужем. Ее мужа убили после неудачной попытки совершить теракт. Я не хотел, чтобы она оставалась вдовой и горевала. Тем более детей у них не было.

Ясем догадывался, зачем Джанаху нужно породниться с ним. Хапи впечатлило, что бывший иракский офицер работает на российскую разведку и, поскольку обладает полномочиями вербовать агентов, значит, он там не на последних ролях. Имеет вес. А с подобными людьми Джанах предпочитал дружить.

– Мне придется посоветоваться, – нахмурился Ясем, пытаясь скрыть волнение. Идея свадьбы вдруг показалась ему не столь плохой – маскировка, да и таким родством он будет еще крепче держать Хапи за толстые бока. – Но насчет денег я тебя предупреждал. Жених я не богатый.

– А я так думаю, что твои новые хозяева помогут и спонсируют подарок будущей жене. Ты же знаешь, положено дарить комплект – серьги, кольцо, колье, браслет. Надеюсь, вы не разведетесь, но в случае такого несчастья, должно же быть у Хануф что-то ценное, что останется после развода. Это встанет примерно в пять-семь тысяч долларов. А организацию свадьбы я, так уж и быть, возьму на себя. Гости подарят деньги, и все окупится.

Тарек понял, что свадебные деньги, подаренные гостями, будущий тесть возьмет себе.

Пробуждение принесло недоумение. Сумятица последних дней спутала мысли и смешала привычный ход времени. Тарек огляделся, оторвав голову от подушки, не сразу сообразив, что находится в номере отеля.

Это был недостроенный отель. Но несколько номеров уже полностью обставили, и гостиница претендовала на пять звезд. Состояла из полторы сотни номеров, газонов, бассейна, окруженного пальмами. Да и песчаный пляж, тянувшийся метров на пятьсот, виднелся из окон и принадлежал отелю.

Напротив кровати висела картина с изображением мечети аль-Акса на Храмовой горе, огромной, древнейшей.

С февраля израильтяне запретили входить в мечеть на пятничную молитву мужчинам моложе пятидесяти.

«Творят что хотят, – вяло подумал Ясем об израильских властях. – И получают интифады [Интифада (араб. – потрясение) – восстание палестинских арабов против израильских властей] одну за другой… Потрясения для них палестинцы устраивают с ножами и взрывчаткой. А в 2000 году интифаду аль-Аксы поддержал Ирак, тогда еще во главе с Хусейном… Потрясение…»

Тарек сел на кровати, вспомнив о своих личных предстоящих потрясениях – о свадьбе. На тумбочке лежали бордовые футляры с украшениями для Хануф – махр [Махр – имущество, которое муж выделяет жене при заключении равноправного брака в исламском семейном праве. Брачный выкуп].

Центр неожиданно для Тарека одобрил предстоящий брак с дочкой хамасовца. Особенно когда узнали, что Хапи в ХАМАС гораздо дольше, чем предполагалось изначально, и, более того, не исключается его принадлежность к секции «Аман» [«Аман» – одна из четырех секций в структуре ХАМАС. Отвечает за сбор информации о подозреваемых в сотрудничестве с израильскими властями. Уничтожает подозреваемых], к службе безопасности ХАМАС. Это было как нельзя кстати с учетом поставленной перед Тареком задачи, ведь за входящими в «Аман» группами числились похищения не только замешанных в связях с израильтянами местных, но и израильских граждан.

Несколько дней после приезда прошли очень насыщенно. Тарек успел подготовиться к свадьбе, впрочем, готовился он не сам, а его готовил будущий палестинский родственничек, как агнца на заклание. Отвели Тарека в парикмахерскую, устроили что-то вроде мальчишника – ночь жениха. У девушек – невесты, ее подружек и родственниц состоялся день хны, которую жених подарил невесте в большом количестве. Девушки делали мехенди [Мехенди – узоры, нанесенные хной на руки] на счастье.

Ясем купил дорогой костюм по настоянию Хапи, чтобы соответствовать семейству Джанаха, уважаемому в секторе. Обручальные кольца и украшения для невесты обошлись более чем в семь тысяч долларов. Глупость, расточительство, но зато для Тарека – отличное прикрытие во время нахождения в Газе.

Переезд в гостиницу тоже был обусловлен традициями проведения предстоящей свадьбы. Муж должен увезти жену после свадьбы к себе. Правда, планировалось, что на следующий день Тарек с Хануф вернутся домой, к Хапи. Но формальности будут соблюдены, поскольку родственников у Ясема не было в принципе, а тем более тут, в секторе. Сватовство происходило с некоторыми нарушениями.

Жених пришел в дом отца невесты в сопровождении Ахмеда и друзей Ахмеда, а не родственников. Принесли с собой сладости из кондитерской в красивых картонных коробках и на подносах, специально купленных для такого случая.

Свадебные традиции почти не отличались от иракских. Только Ясем проходил все это очень давно, и ситуация, с одной стороны, смешила его, а с другой, смех получался немного нервный. Назначили день помолвки.

Тарек предпочитал не интересоваться ни у Хапи, ни у самой невесты, есть ли у нее желание выходить замуж за него. Джанах, понятное дело, преследовал определенные интересы, и его мало волновали желания дочери и уж тем более иракского контрразведчика. А Хануф… Ну ей выбирать и вовсе никто не предлагал.

Во время хитбы [Хитба – сговор, помолвка] облаченная в небесно-голубое платье Хануф без платка сидела в кресле, когда Тарек приехал снова в сопровождении Ахмеда и палестинских парней. Играла музыка.

Хануф вела себя благосклонно и ничем не выдавала истинное отношение к ситуации. Только глаза оставались грустными и отрешенными. Хануф улыбалась, когда это требовалось, но после сразу же становилась сдержанной.

Согласно традициям украшения жених иногда надевал на невесту еще во время помолвки, но Джанах сказал, что лучше надеть их в день свадьбы. Поэтому Ясем только посидел рядом с Хануф, подержавшись за ручки. Предполагалось в это время делать фото на память, но против этого восстал Тарек. Ему не хотелось никаких документальных свидетельств его пребывания в секторе, пусть даже Джанах и убеждал, что фотограф надежный человек.

Итак, состоялись и помолвка, и день хны, и ночь жениха. Оставался последний этап, собственно, сама свадьба. Хотя формально Ясем и Хануф уже являлись мужем и женой.

Сегодня день свадьбы. Светло-серый костюм висел на плечиках на двери в ванной комнате. Тарек поглядел на себя в зеркало. С аккуратной прической и подстриженными усами он выглядел моложе. Вспомнилась свадьба с Бадрой. Тогда все было по-другому… Он прикрыл глаза ладонью. Со стороны могло показаться, что Тарек опечален, однако он думал совсем не о прошлом, во всяком случае, не о таком далеком прошлом, а о вчерашнем дне, когда встречался с Руби.

За три дня до контакта с Мусой Руби Джанах передал запрос на КПП «Эрез». Он так делал всегда, когда хотел вызвать туда Руби.

– Хорошо, что тебе больше сорока, – посмеялся Джанах, когда отвозил Тарека к контрольно-пропускному пункту. – Что ты удивляешься! Ты еще не женат. А холостяков они пускают только тех, кому за сорок. Отсекают предполагаемых террористов таким образом… Сейчас днем тут будет поменьше народу. А с утра, когда палестинцы рвутся туда, чтобы попасть на работу, там тысячи. А вечером они все устремляются обратно. Давка. Но и в это время столпотворение. Нашу полицию ты пройдешь спокойно, документы я тебе сделал надежные. Покажешь удостоверение личности и пройдешь, а дальше цахаловцы. Вот с ними надо вести себя аккуратно. Никаких резких жестов, дерзких взглядов… И всякое такое.

– А почему не через «Карни»?

– Через него грузы проходят. И он на нашей территории. Там их таможенники пошлину собирают, а полиция шмонает. Опять же взрывчатку ищут.

Выпустив Тарека из машины под палящее солнце, Джанах пообещал заехать за ним часа через четыре.

– Раньше не управишься. Поаккуратнее, родственничек, – ухмыльнулся Хапи.

– Сам доберусь. Можешь не беспокоиться. Тут же автобус ходит?

Тарек увидел практически бесконечную очередь палестинцев, продвигавшихся к бетонному зданию. Здесь было много бетона – дорога, бетонные заграждения на дороге, установленные от внезапного прорыва смертников со взрывчаткой. Высокий забор из металлической сетки с электрическими датчиками. Каждые двести метров палестинские полицейские охраняют забор от террористически настроенных соотечественников.

Ясем пристроился в конце очереди, достал из кармана гутру и прикрыл голову от солнца. Палестинцы разговоров почти не вели. Обсуждали только, удастся ли пройти, насколько сегодня свирепствуют цахаловцы на досмотре. Периодически КПП и вовсе могли закрыть.

У Тарека возникло ощущение, что он попал в нацистскую Германию, в концлагерь…

В то время как границу сектора он действительно прошел без труда, проверка израильтянами еще больше укрепила Ясема в этом ощущении. Его, в общем, немолодого мужчину, заставили раздеваться, осматривали… Он с трудом удержался от того, чтобы выказать возмущение, а про себя думал: «Парадокс истории. Сначала подобное отношение было к евреям в Германии, унизительное, растаптывающее человеческое достоинство, а спустя годы израильтяне отыгрываются на арабах, причем на их же землях. Многие арабы поддерживали нацистов в войне…»

Когда Тарек начал терять терпение, возникла мысль, что он сейчас может перейти на территорию Израиля, и сразу вспомнил о Тахире и о том, что от «Эреза» рукой подать до Ашкелона…

– Пройди сюда, – вдруг велел досматривающий офицер, дождавшись, когда Тарек оденется. Он указал на дверь в соседнее помещение.

Ясем внутренне дрогнул. Что если его сейчас арестуют сотрудники Шабак?

Назначать встречу на КПП – это противоречило всем основам конспирации, какими владел контрразведчик Тарек.

Но в комнате, куда его завел офицер, в полутьме, которую обеспечивали плотно сомкнутые жалюзи на окнах, на краешке полированного тускло поблескивающего квадратного стола сидел Руби и покачивал ногой в черном лакированном ботинке.

Офицер ЦАХАЛ сразу же вышел и плотно притворил за собой дверь, предпочитая ничего не знать о делах Моссада.

Муса Руби не походил на того запуганного, избитого паренька, каким его запомнил Тарек. Теперь это был моложавый, респектабельный мужчина с легкой сединой в густых, жестких, чуть волнистых волосах. В темно-синих брюках и кремовой рубашке, с платиновой печаткой на среднем пальце левой руки с неразличимым в полутьме комнаты символом на ней. Только глаза оставались прежними. Все такие же выразительные, уголками чуть опущенные у висков. Смуглое, меланхоличное лицо, однако сейчас озаряла белозубая улыбка.

– Вот уж никогда не думал, что буду так рад тебя видеть! – сказал Руби, встал и протянул руку для рукопожатия, похлопал другой рукой Ясема по локтю. – Ты не меняешься, старый лис. Кури, не страдай. Целый блок тебе запас. – Он перегнулся через стол к стоящему в отдалении стулу. Взял с него сигареты и шлепнул блок на столешницу. – Еврейский табачок тебе поперек горла не встанет?

– Не дождешься! – ворчливо отозвался Тарек, распечатывая сигареты. Закурил удовлетворенно.

Руби запер дверь, повернув ключ в замке, и сел за стол, положив руки перед собой.

– Теперь поговорим, – посерьезнел он. – Я думал уже, грешным делом, что наше с тобой предприятие приказало долго жить. Мой гешефт приносил мне какую-никакую прибавку к жалованью. Да на самом-то деле речь, конечно, не о деньгах. Я привык, знаешь ли, – он смущенно опустил глаза. – Остроты ощущений в жизни решительно не хватает.

– Теперь будет вдоволь, – Тарек ладонью отогнал от глаз табачный дым и вздохнул. – Руби, мы давно знакомы. И ходить вокруг да около не вижу смысла.

– Да чего уж… Не надо быть оракулом, чтобы понять – ты не работаешь в иракских спецслужбах. Ирак развалили. Но и просто так ты бы не сунулся сюда. С твоей биографией… – Руби покачал головой. – Да и в секторе тебе небезопасно, там наши шныряют, и местные подозревают в каждом холостяке шпиона Шин-бет.

– Да? – улыбка скользнула по лицу Тарека. – А у меня завтра свадьба…

– Хапи тебе дочку сосватал? – не удивился Руби.

– Откуда такая осведомленность? – ревниво спросил Ясем, сомневаясь, что информация от самого Джанаха.

– Знаю, что наши порешили зятя Хапи несколько месяцев назад. Прямым попаданием в машину ракетой. Он скрывался, а тут неосмотрительно включил сотовый, – Руби свистнул, изображая полет ракеты.

– Кровожадно!

– От тебя ли слышу!.. Они нам ракеты, мы им – обмен любезностями, так сказать. А вообще, я обязан знать, что в секторе происходит. Там не только Шин-бет работает, но и мы иногда подвизаемся.

– Ты сейчас случайно не в «Кидоне» [«Кидон» (иврит – штык, копье) – спецподразделение Моссада, занимается ликвидацией террористов]? – ехидно уточнил Тарек.

– В ПАХА [ПАХА (управление по борьбе с арабским терроризмом) – сбор и анализ по арабским террористическим организациям], – пожал плечами Руби. – Из меня спецназовец… Не серьезно. Да их всего в подразделении тридцать шесть человек, и такие хилые, как я, аналитики там не котируются.

– Ты же был в другом управлении.

– Уже года три как в ПАХА. Ты отстал от жизни, – Руби вытянул сигарету из уже открытой Тареком пачки, понюхал ее задумчиво. – Вот привык там в ваших иракских застенках к куреву, уже четвертый год пытаюсь бросить. Так все-таки, на кого мы теперь работаем?

– Твое «мы» звучит очень обнадеживающе, – обрадовался Тарек. – Значит, ты со мной?

– А куда мне деваться? Только, надеюсь, речь идет не об ИГИЛ? Вот уж с этим отморозками иметь дела не хотелось бы. Франция, Англия… – начал он перебирать варианты.

– Не об ИГИЛ. «Нет, клянусь Аллахом, некто сам себя облек в одежды халифа, зная, что мое место по отношению к этой должности подобно оси по отношению к мельнице. Вода падает с меня потоком, и птица не долетает до меня. Я отгораживаюсь занавесью от халифата и остаюсь в стороне от него».

– Ты же не шиит, чтобы цитировать имама Али [Абу-л-Хасан ал-Муртада (умер 661 г.) более известный как Али Аби Талиб – двоюродный брат и зять пророка Мухаммада, четвертый «праведный» халиф. С именем Али связано зарождение в исламе шиитского движения], – урезонил Руби. – Негоже тебе, хоть и красноречиво…

– Надо использовать все ценное, созданное Всевышним и его верными последователями. Сунниты хорошо относятся к имаму Али – Алейхи-с-салям [Алейхи-с-салям (араб.) – Да будет над ним мир! – славословие, употребляемое по шиитским традициям после имен двенадцати безгрешных имамов, в том числе и Али].

– Поэтому убили его сына, – подхватил Руби довольно язвительно. – Кстати, имам и сам был халифом. Так что его недовольство халифатом – это, скорее, протест против предшественников, чем против халифата в целом. И можешь его не славословить, как шиит, я и так понял, что ты не относишься к ИГИЛ. А ты знаешь, что Ибн-ас-Сауд – сторонник имама Али, ратовавший за исключительное право Али на имамат, был йеменским иудеем, принявшим ислам? Так что основы шиизма позаимствованы у иудеев.

– Да, это был козырь для суннитов и, кстати, для Саддама-сайида в противоборстве с шиитами. Но эта версия на самом деле предание, легенда, возможно… Речь не совсем об ИГИЛ, – повторил Тарек, недовольно покосившись на просвещенного Руби… – Но все-таки и о нем. Цель моего визита сюда – халифат.

После паузы Руби спросил:

– Тебя интересует связь с ними палестинцев или евреев?

– Связь неоспорима. Нужны веские доказательства, подтверждающие сообщения наблюдателей ООН.

– Значит, все-таки с евреями.

– С ЦАХАЛ, с властями, а не с рядовыми израильтянами. Чтобы не выглядело частным случаем, а лежало в сфере государственной политики.

– Любопытно, – Руби потер подбородок, снова взял сигарету и повертел ее в пальцах, пока она с шорохом не сломалась, а табак не рассыпался по полированной поверхности стола. – На США работаешь? Но они с нами заодно. И вряд ли это Великобритания. Я подумывал, что тебя могли перевербовать прибывшие с коалиционными силами спецы из ЦРУ или из MI6, но, учитывая специфику поставленных перед тобой задач… Иран, Турция, Сирия?..

– А как насчет России? – Ясем был уполномочен Центром действовать с Руби открыто.

– Любопытно, – повторил Руби, вроде даже не удивившись. – Мне теперь придется иметь дело не только с тобой?

– Будет связь в Тель-Авиве.

– Лучше бы в Ашкелоне. Я чаще там бываю, поближе к сектору. Впрочем, если не слишком часто контактировать, можно и в столице.

– В Ашкелоне? – задумчиво переспросил Тарек, прищурившись от дыма и пригладив усы.

– У меня там квартира. Так сказать, перевалочный пункт по дороге сюда.

– Хапи там бывал?

– Нет! Старик из сектора не высовывается. А племянника своего Ахмеда присылал… Кстати, – оживился Руби, – хочешь в Ашкелоне пожить? Хоть сейчас поедем. Безопасно, под моим прикрытием. Можно оформить тебя как агента, хотя лучше вовсе нигде не светить. А что? Правда! Квартира в Афридаре [Афридар – один из престижных районов Ашкелона на севере города]. Отдохнешь. Выглядишь измотанным. Да и, как я понимаю, твои задачи лежат в области земли обетованной.

– Земля обетованная – это Палестина, а теперь Палестина – это сектор Газа и Западный берег, всего лишь, – грустно добавил Тарек. – А вы, евреи, считаете обетованной землей Израиль. Но в твоем понимании, да, мои интересы простираются гораздо севернее Газы.

– Все тут условно, – вздохнул Руби. – Но я к чему про твой переезд заговорил. В секторе в ближайшее время будет особенно неспокойно. – Он оглянулся на дверь и понизил голос: – Что-то готовится с нашей стороны. К границе с сектором подтягивают цахаловцев. Деталей я не знаю, но предупреди Джанаха. Лучше бы они сейчас попритихли и не провоцировали своими акциями и вылазками к нам по тоннелям. Впрочем, хамасовцы упертые. Высади их на каменистый остров без средств к существованию, они и там выживут и, учуяв, в какой стороне евреи, в скалах и под морем пророют ходы и доберутся-таки до нас.

– Твой арабский стал гораздо лучше, – вдруг заметил Тарек. – Ты практикуешься где-то?

– Приходится заниматься специально, чтобы общаться без запинок с вашим братом.

– Много агентов-палестинцев?

– Так я тебе и сказал! – рассмеялся Руби. – Должен же я что-то оставить про запас. Как говорится, для себя.

– Для себя? Девок для себя можешь оставлять, и то их паспортные и иные данные желательно сообщать мне для контроля, – почти серьезно велел Тарек. – Ты, кстати, женат?

– Был, – вздохнул Руби не слишком расстроенно. – Я отчаянный холостяк.

– Отчаянный? В смысле на все юбки кидаешься?

– Наоборот, – теперь стал угрюмым Руби. – Какие девки? Я сюда-то с трудом выбрался. Работы очень много. Вот и ты свалился на голову. Как ты предлагаешь выявить связь Израиля с ИГИЛ?

– Взять «языка», к примеру.

В этот момент Ясем наклонил голову, закуривая. Руби встал, прошелся по комнате и остановился рядом с ним, заглядывая ему в лицо.

– Ты сейчас всерьез? То есть ты хочешь схватить на улице цахаловца и пытать до одури, пока тот не сознается во всех смертных грехах?

– Не утрируй, хабиби, – ласково попросил Ясем. – Тебе предстоит поднапрячься и выявить человека из ЦАХАЛ, которому будет что сдавать во время пристрастной с ним беседы.

Руби вскинул брови возмущенно, но промолчал, прикидывая уже варианты, как действовать.

– Надо же не просто информированного человека найти, – заговорил Руби через минуту, – а чтобы он согласился сотрудничать.

– Согласится, – Тарек грозно потряс кулаком.

– Вовсе нет! Выбить согласие, конечно, можно. А если он принципиальным окажется? Нет. Надо думать, искать. Если я начну расспрашивать активно, то быстро погорю. У нас таких любопытных сразу берут на карандаш.

– Но ты ведь найдешь выход из положения? – вкрадчиво уточнил Тарек, не сомневаясь в ответе. – Слушай, а как ты проходишь проверки в своей конторе и до сих пор не погорел?

– Ты про полиграф? Ну, – Руби пошевелил пальцами в воздухе, – есть способы. Я о детекторе подумал сразу же, когда вышел из застенок вашего зубодробильного заведения. Одно дело, в общем-то, полезные советы ваших спецов, которыми они меня снабдили на сей случай. Но выживать по возвращении сюда мне пришлось автономно, ни с кем не имея возможности поделиться. Ни словом, ни жестом, ни малейшим намеком.

– Что ты мне плачешься? – вдруг разозлился Тарек, ткнув сигарету в пепельницу ожесточенно. – Послужил бы ты у нас. Маневрировать приходилось так, что чудом избегал оказаться в той же камере, где мы с тобой тогда мило беседовали.

Руби покачал головой, явно не соглашаясь, считая ситуации неравнозначными, но спорить не стал.

Он вывел Тарека через другую дверь, минуя все посты и очередь из страждущих палестинцев. Здесь на КПП «Эрез» при желании можно было не только спрятаться, но и, наверное, жить какое-то время, если этого требовали бы интересы израильских спецслужб.

Руби вышел с Тареком вместе, но до выхода, до палестинского кордона Ясема провожал офицер ЦАХАЛ, который и привел к Руби. Прощаясь, Руби пожал руку Тареку, и тот наконец разглядел изображенную на печатке менору [Менора (букв. светильник) – семисвечник – символ иудаизма и еврейских религиозных атрибутов. В том числе изображена на гербе Израиля и Моссада], а по кругу буквы иврита. Догадался, что это девиз Моссада: «При недостатке попечения падает народ, а при многих советниках благоденствует». Подумал, что этих «советников» развелось везде слишком уж много, в том числе внедренных в правительства большинства крупных мировых держав. От такого попечения, конечно, выигрывает «народ». Вопрос – чей народ?

Тарек готовился к свадьбе – брился, прихорашивался, относясь к предстоящему обряду серьезно в силу своего возраста, и в то же время цинизм не позволял целиком и полностью отдаться предпраздничной суете…

Он не жалел потраченных на садак [Садак (искренний дар) – подарок жениха, приносимый в дом невесты во время хитбы] денег, тем более покупал украшения для невесты не на свои. И все же, выбирая их, невольно подумал, что сапфиры подойдут Хануф больше, чем рубины, а платина придется к смуглой коже лучше, чем золото.

Ясема смущало существование, пусть и в прошлом, мужа у Хануф. Прежний брак был по соглашению родителей того и другой, но это не исключало существования страсти между мужем и женой, а внезапная гибель супруга могла эту страсть раздуть в сжирающий душу и сердце Хануф пожар. И тогда Тарек получит в приданое проблемы – тоскующую жену, ненавидящую его только потому, что он не Джандаль (так звали ее мужа). Ясем для себя твердо решил быть отстраненным и меньше обращать внимания на женские слезы, к которым уже начал морально готовиться.

– Отвык, – сказал он, с сочувствием глядя на свое отражение в зеркале. Вытянул ворот белоснежной рубашки из-под ворота пиджака. Вспомнил, как на прощание поторопил Руби с решением их совместных задач, а тот засмеялся и, похлопав Тарека по плечу, сказал:

– Жаль не смогу приехать на твою свадьбу, поесть сметанного супа и плова и станцевать дабку [Дабка (букв. топанье ног) – танец, характерный для многих арабских стран и стран Средиземноморья] вместе с твоим будущими родственничками. Это и для меня, и для тебя небезопасно.

– То, как ты танцуешь дабку?

– Мое появление на свадьбе. У тебя ведь завтра это мероприятие?

Тарек кивнул в ответ, понимая, что ему-то ни танцев, ни свадебных яств, ни огромного многоярусного торта не миновать.

Теперь, глядя на себя в качестве молодожена, он вздохнул, надевая новую белую гутру, и со смущением подумал, что о его перипетиях сказал бы Кабир Салим. А он ведь язвительный парень…

Еще накануне вечером, когда Тарек уже вернулся с КПП и Хапи, завезя его в отель, уехал домой, Хапи вдруг позвонил в номер и сообщил, что принял решение перенести празднования в банкетный зал отеля, где живет Ясем и куда он планировал привезти молодую жену. Тарек выразил сомнения, удастся ли за несколько часов договориться с администрацией гостиницы об аренде зала. «Да у меня все схвачено. Ты забываешь, кто я. В этом городе для моей дочери и зятя все сделают, стоит мне лишь заикнуться на сей счет».

И сейчас Тарек должен был, как решил Джанах, заехать за невестой на арендованной, украшенной цветами машине, привезти Хануф в отель и ожидать наплыва гостей. А их на арабские свадьбы всегда набивается такое количество, словно арабское войско во время битвы при Кадисии. Не хватало для колорита только лучников, каравана боевых верблюдов и слонов с построенными на их могучих спинах башнями для стрелков и погонщика.

Утешало то, что все нарядные бойцы этого свадебного войска несут конверты с деньгами. Про битву с персами Тарек читал еще в детстве. При его нищенской жизни он впервые увидел книги в школе. Учебник истории с цветными иллюстрациями зачитал до дыр. Запечатлелась в памяти воображаемая картинка – палаточный лагерь арабов на краю пустыни под Кадисией, тридцатитысячное войско, вонь от верблюдов и лошадей, от человеческих испражнений, гомон, масштабный салят, предваряющий страшную битву с персами, шах которых сосредоточил в Кадисии всю свою сорокатысячную армию… Позже Ясем много раз перечитывал уже взрослые учебники в училище и в академии, но такого впечатления они на него уже не производили.

Одной машиной Тареку не дали ограничиться. Собрался свадебный кортеж из десяти как минимум. Ахмед наприглашал родственников, шумных молодых парней. У некоторых виднелись пистолетные кобуры под пиджаками. Все норовили давить на автомобильный гудок дольше остальных. В итоге, наверное, было слышно в Ашкелоне их звонкую процессию.

Мысль об Ашкелоне, пришедшая на ум, испортила Тареку и без того не слишком фееричное настроение.

Ашкелон, называвшийся когда-то Эль-Маджаль, стал сосредоточением устремлений Ясема. Он не сказал Руби о Тахире Мааруфе, окопавшемся в Ашкелоне, решил приберечь это дельце на потом. Первоочередной задачей было захватить цахаловца, информированного о связях ИГИЛ с Израилем.

Кроме того, Тарека сейчас волновало, каким образом переправить в Центр сложенный вчетверо листок, исписанный аккуратным почерком Мусы Руби на иврите и на арабском, лежащий в кармане пиджака Тарека. Он не решился его оставить даже в сейфе гостиничного номера. Расписка Руби о его готовности работать на российскую разведку.

Тарек все больше склонялся к мысли, что он не доверит ее никому. И только вернувшись в Ирак, лично передаст Гольфисту…

Наконец добрались до дома Джанаха. Во дворе толпились родственники, которые радостными криками приветствовали жениха. Их машины запрудили улицу.

Ясем, улыбаясь от смущения и то и дело приглаживая усы, мучился от желания закурить. Он понимал, что сейчас это неуместно, и продвигался к двери сквозь толпу. Мухтади, старший брат Хапи, был тоже тут в инвалидной коляске. Совсем одряхлевший, но с очень ясным и пронзительным взглядом. Он пожал Тареку руку очень тепло и сказал:

– Рад, что ты входишь в нашу семью. Это большая честь. Хануф хорошая девушка. Она будет верной женой и матерью твоим детям.

Ясем покивал и, взбежав по ступенькам, вошел через распахнутую настежь дверь в холл-дворик с фонтанчиком, около которого стояла Хануф в свадебном платье и в объемной фате, сквозь которую просвечивало смуглое лицо с яркой косметикой. Длинных волос, запомнившихся Тареку, видно вовсе не было, их уложили в аккуратную прическу. Из-под широких рукавов великолепного платья чуть выглядывали кисти рук с нанесенными хной замысловатыми рисунками.

Теперь после окончания траура (а уже прошло четыре месяца и десять дней после гибели Джандаля) она могла себе позволить и косметику, и украшения. Хотя традиционное для всего мира белое свадебное платье напоминало о трауре.

Она очень искренне улыбнулась Тареку, прикрытая своей более чем целомудренной фатой. Немолодой уже Ясем почувствовал, как в душе начал подтаивать ледяной комок, старый, слежавшийся, как почерневший снег, который Тарек видел когда-то в России у здания Минобороны.

Он подумал, что сейчас сам, как один из древних арабов в битве при Кадисии. Они в первый же день захватили украшенный драгоценными камнями флаг Ирана, он – Хануф. И это было несомненным успехом.

– Мы уже заждались! – Хапи выскочил откуда-то сбоку, напугав завороженного Тарека, и обнял зятя.

– Поедем праздновать! Мне звонили, что и торт готов, и музыканты в отель уже приехали. Ждут нас.

– Погоди, Джанах, – Ясем придержал его за локоть, – я забыл тебе вчера сообщить, – он понизил голос до шепота, – мой приятель сказал, чтобы ты и твои ребята поостереглись. Израильтяне стягивают армию обороны к границе.

Хапи наморщил щекастое лицо.

– Брось! Это очередной акт устрашения. С тех пор как их отсюда турнули, ХАМАС выиграл в секторе на выборах, они беснуются. Цахаловцами нас не напугаешь. У нас и мальчишки не боялись кидать в них камнями, в вооруженных до зубов. Когда нам и ответить им было нечем. Теперь есть кое-что. Получат «подарочки».

– Он говорил и про тоннели, ведущие на их территорию. Дескать, прикрыли бы вы лавочку на время хотя бы.

– Их территория, – проворчал Хапи. – Надолго ли?.. Слушай, у меня дочь замуж выходит, если ты не забыл, – он подмигнул. – Давай веселиться!.. Поехали, поехали.

Во дворе гости-мужчины развлекали себя танцами. От притоптываний нескольких десятков увесистых и немолодых палестинцев, родственников и коллег Джанаха по ХАМАС, плитки, устилавшие двор, ходили ходуном. Появление молодых встретили воплями женщины, толпившиеся в стороне, прикрыв рты ладонями, чтобы не демонстрировать язык и зубы, что считалось неприличным.

Ахмед сел за руль, Тарек с Хануф на заднее сиденье, и кавалькада тронулась к гостинице.

– Ты меня боишься? – не зная, что спросить, но понимая, что о чем-то с Хануф надо говорить, Тарек ляпнул первое пришедшее на ум.

– Да ты вроде нестрашный, – робко ответила она.

– У меня садак в карманах, – поерзал Ясем. – Эти футляры впились мне… – Он запнулся и рассмеялся. – Чувствую себя юнцом. Я был женат. Ты – замужем. Оба овдовели. Для меня сегодняшнее мероприятие, – Тарек кашлянул, понимая, что слово подобрал не слишком удачное, – тоже неожиданность, хотя не могу сказать, что неприятная. Придется нам сосуществовать. К тому же я в секторе не задержусь надолго. Поедешь со мной в Ирак. Только вот там я не смогу тебе обеспечить тех условий, в каких ты жила у отца. Может, Джандаль содержал тебя хорошо… Соболезную твоему горю…

– Не говори мне о Джандале, – Хануф даже передернуло при упоминании о покойном муже. Она понизила голос, чтобы не слышал Ахмед. – Он меня избивал все время. Один раз едва не зарезал. Из родственников никто не заступался, да к тому же он держал меня почти все время взаперти. И так полтора года. Если бы его не убили, случилось бы что-то страшное.

– С собой бы покончила? – изумился Тарек.

– Его бы убила, – призналась она.

– А ты дерзкая штучка! Что если я тоже драчливый? Жестокий тиран.

– Это вряд ли. – Она высвободила из складок платья руку и положила ее на руку Тареку. – Я тебе сразу поверила, как только увидела. Ты не станешь обижать ни меня, ни наших детей.

Ясем хотел было спросить насчет детей, но придержал язык, догадываясь, что за полтора года у нее с Джандалем не появились дети не без причины. Если уж дело не в таблетках, то существует трава, которую Хануф могла принимать втихаря от мужа, избегая беременности.

Ее тонкие пальчики с темно-коричневыми узорами из хны казались еще миниатюрнее на фоне его темнокожей руки.

– Я с радостью уеду отсюда. Хоть в нищету, хоть куда…. Здесь меня ничего не держит. Разве что мать, – она сжала его руку крепче, удивив силой своих хрупких пальчиков. – Они тут все помешаны на своем ХАМАС. А молодежь от безысходности стала убегать в ИГИЛ. Тут их вербовщики шастают. Так мой младший брат уехал. Он хотел вернуться через три месяца, но отец уперся. Отрекся от Сафара.

– Джанах? – переспросил Ясем. – Он ведь, в сущности, добрый человек.

Хануф пожала плечами.

– Сафара убьют, если он вернется. Да мы и так не знаем, жив ли. После того как отец ему отказал, уж больше месяца о нем ничего не слышно.

– Хватит ворковать, приехали, – бросил через плечо Ахмед.

Внезапная откровенность Хануф насторожила Тарека. Но все же показалась искренней. Накипело у нее, раз сжигает все мосты. «А если я не тот человек, которому можно доверять? – Ясем помог Хануф выбраться – с пышным платьем это сделать было непросто. – Но она дала понять, что доверяет и таить от меня ничего не станет. Если это не банальная глупость, то хитрый ход. Глядишь, она и преданно шпионить будет в пользу мужа. Хапи насчет сына-предателя даже не заикался».

В светлом с высокими окнами банкетном зале стояли столы с угощениям для гостей. Многочисленные двери были распахнуты на лужайку, к бассейну, где тоже расставили столы. Гости, ехавшие кавалькадой за машиной Хануф и Тарека, – это была еще капля в море. Остальные начали подваливать, когда Ясема с женой уже торжественно усадили на троноподобные кресла. Вручив конверт и поздравив молодоженов, гости проходили в сад, к столам. Перекусив, большинство уезжало, считая свою миссию выполненной.

На третьей сотне гостей Тарек сбился. А нарядные гости все прибывали и прибывали. Под аплодисменты и ликование собравшихся Ясем надел на Хануф украшения, составляющие садак. Затем кинжалом они вдвоем разрезали торт, что, в общем, относилось к традициям западного мира, за исключением ханджара [Ханджар (араб.) – кинжал с коротким, до сорока сантиметров, заточенным с одной или с двух сторон прямым или изогнутым клинком].

Пришлось Тареку тряхнуть стариной, в прямом и переносном смысле. Достав из кармана оливковые четки, он возглавил танцующих мужчин. Никогда Ясем не любил исполнять традиционные танцы, только смотреть со стороны.

Дабка, напоминающая сиртаки и даже хаву нагилу отчасти, была более сдержанной и очень многочисленной по числу участников. Двигаясь в такт со всеми, покручивая в руке четки, как ведущий, стоящий во главе цепочки и задающий ритм, Тарек со смехом подумал, что с таким хороводом можно было, притоптывая, дойти до Ашкелона и разобраться с Тахиром, а заодно вернуть палестинцам Эль-Кудс [Эль-Кудс – арабское название Иерусалима]. Танцующие родственники и друзья Хапи – это похлеще психической атаки будет, даже без оружия.

Но Тарек не собирался записываться в фидаины [Фидаи – жертвующий собой для выполнения задания общины (терактов)], а планировал выполнить задание Центра и поквитаться с Тахиром чужими руками, не рискуя излишне.

Хотя в случае с Тахиром он еще не решил. Очень хотелось придушить предателя лично.

К полуночи гости разошлись по домам и номерам отеля – многие решили заночевать в гостинице, благо уже готовые к заезду гостей номера были, хоть и не состоялось официального открытия отеля, да его еще и не достроили до конца.

Тарек с Хануф, измученные предсвадебной подготовкой и самим торжеством, едва добрались до своего номера и повалились спать.

В этот свадебный номер с огромной кроватью под балдахином из шелка кремового цвета Тарек перенес свои вещи еще утром. Бросил в углу сумку, сверху положил автомат Калашникова, полученный от Хапи сразу по приезду. В сейф автомат не влез, да обслуга в отеле и не посмела бы тронуть, зная, что заселившийся к ним человек под именем Басира Азара – друг Джанаха Карима и его будущий зять.

Сюда же прикатили чемодан невесты, чтобы она смогла переодеться.

На рассвете Тарек проснулся от тревожного ощущения… Он воевал в Иране, дважды пережил бомбежки Багдада – во времена Кувейтского кризиса и в 2003 году. И теперь его одолело предчувствие опасности.

Тихо гудел кондиционер, Хануф спала безмятежно, обняв подушку…

«Надо думать о молодой жене, – с иронией урезонил сам себя Тарек, – а не мучиться невнятными опасениями. Бросить все к чертям собачьим, уехать с ней в Париж…»

Ясему доводилось бывать во Франции. Ему разрешили выезжать из страны по личному распоряжению Саддама. Доверяли, однако не без страховки – жена и дети Тарека оставались в Ираке фактически в качестве заложников. Да ему и в голову не пришло бы бежать, просить политического убежища. Он очень трепетно относился к понятию Родина и к Саддаму-сайиду, которому подражал во многом.

Чтобы успокоить расшалившиеся нервы, Ясем вышел в смежную комнату, захватив по дороге ствол из сейфа. Расположившись у низкого журнального столика, он принялся разбирать и чистить пистолет. На секунду отвлекшись от этого многополезного занятия, он нажал кнопку телевизионного пульта.

Вещал канал «Аль-Джазира». То, о чем говорили ведущие, ошеломило Тарека, не привыкшего к реалиям сектора Газа. Сообщения «Аль-Джазиры» Ясем обычно делил надвое, учитывая, кто выстраивает политику канала.

Последнее время Катар особенно активизировался по отношению к Палестинской автономии. Два года назад инвестировал в строительство четыреста миллионов долларов. Учитывая, что цель Катара – исламизация региона, то понятны их теплое отношение к «Братьям-мусульманам» в Египте и к ХАМАС в секторе Газа – именно сюда приехал с визитом шейх Хамад бин Халифа Аль Тани, хотя руководство Палестинской автономии располагается на Западном берегу Иордана.

При этом Катар позволяет себе не замечать возмущение со стороны Израиля, и Тель-Авив даже дал добро на ввоз через Карем-Шалом строительных материалов.

Катар также поддерживает «Джебхат Ан-Нусру», что отражают трансляции «Аль-Джазиры». А США помалкивают, закрывая глаза на «шалости» Катара, преследуя те же цели – не исламизацию, а раздрай в регионе, к чему неизбежно приведут войны пусть и с псевдо, но все же религиозным подтекстом. Тем более у американцев в Катаре база ВВС «Эль-Удейд» и с ЦРУ катарские спецслужбы в тесном контакте.

В общем, зная всю эту подоплеку, Тарек засомневался, настолько ли все плохо, как расписывает «Аль-Джазира» ситуацию в секторе?

Нанесение точечных ударов по сектору Газа, начало новой операции против ХАМАС. Цель – уничтожение военной инфраструктуры ХАМАС и других террористических организаций на территории сектора.

Хамасовцы не остаются в долгу и отвечают ракетными ударами по Израилю. Другое дело, что их перехватывают системы ПВО «Железный купол» и уничтожают.

Тарек задумчиво анализировал услышанное, прикидывая, насколько это все серьезно, ведь он не слышал знакомого грохота бомбежки.

Едва он рассудил, что «Аль-Джазира» преувеличивает и происходящее обычный обмен «любезностями» – бессмысленный с обеих сторон, как что-то дико ухнуло снаружи. Тарек успел скатиться на пол между диваном и столиком.

Брызнули стекла из большого смотрового окна, выбитые взрывной волной. То, что это взрыв, не вызывало сомнений. Через мгновение в километре от гостиницы среди жилых домов вырос куст из пламени, пыли и черного дыма над тем местом, куда прилетел артиллерийский снаряд.

Тарек увидел это, глянув в окно, поднявшись и стряхивая осколки с головы – едва не порезавшись. Он заметил, что взрыв примерно в районе дома Хапи. Нехорошие предчувствия вспыхнули с еще большей силой. Телевизор продолжал бубнить, Ясем метнулся в соседнюю комнату, настороженный тишиной.

Хануф в белой батистовой ночной рубашке с лицом, ставшим одного цвета с рубашкой, сидела на кровати, засыпанной осколками стекла. Он не сразу заметил, что у Хануф по правому плечу расползается кровавое пятно, алое, словно поглощающее белый батист.

Прежде чем подбежать к жене, Ясем так ругнулся, что бледность Хануф сменил румянец. Осколок вонзился в ее предплечье довольно глубоко, и Тарек решил не вытаскивать его самостоятельно, опасаясь сильного кровотечения.

– Погоди, погоди, не трогай, сейчас врача… – Ясем рассердился на себя, что засуетился. – Сиди, не трогай! – сурово завершил он панику свою и Хануф.

Он поднял трубку телефона, чтобы через портье вызвать доктора. Тарек ожидал услышать, по меньшей мере, волнение в голосе в связи с происходящими событиями. Но ему спокойно ответили, что врач скоро будет, так как некоторые из постояльцев тоже ранены осколками.

Едва разговор был закончен, как в номер постучали, вернее, забарабанили кулаками. Ясем отпер, и на него налетел разъяренный Джанах.

– Это все он! – многозначительно выкрикнул Хапи, несмотря на переполнявший его гнев, не рискнув произнести имя. – Он знал о свадьбе! Ты ему говорил? – Хапи схватил Тарека за грудки.

– Да объясни толком! – Ясем движением плеч стряхнул с себя хамасовца, раздраженный фамильярностью, впрочем, догадываясь, о чем конкретно вопит толстяк.

– Мой дом в руинах. – Он мельком и довольно равнодушно взглянул на раненую дочь. Теперь Хануф – это забота Тарека. – Прямое попадание…

– А ты что, такой важный деятель в ХАМАС? – не удержался от колкости Ясем. – Говорил же, что в ХАМАС не так давно. И штаб-квартира вашей организации в Сирии или Иране.

– Я такого не говорил!

– Ну кто-то другой сказал, – пожал плечами Тарек.

– Ты мне зубы не заговаривай!

Тарек кивнул на дверь в соседнюю комнату, и они вдвоем туда молча удалились.

– Что ты глотку дерешь? – Ясем стряхнул осколки с дивана журналом, сел и закурил. – Считаешь, Руби навел на твой дом? А ты остался ночевать в отеле. Счастливая случайность?

– Аллах милостив! – Хапи поднял руки в молитвенном жесте благодарности Всевышнему. Однако голос его уже звучал тише.

– Почему ты переменил решение праздновать свадьбу дома? Тебя предупредили? Или ты сам организовал бомбежку собственного дома? Чтобы тебя не подозревали как наводчика на цели. Дескать, сам пострадал. – Тарек взял с журнального столика пистолет, который все еще лежал тут, и, щелкнув предохранителем, взвесил его на ладони, при этом ствол был направлен в голову Джанаха.

– Ты шутишь? – робко поинтересовался Хапи. – Просто владелец гостиницы мой старый приятель. Он пообещал очень приличную скидку, если я проведу свадьбу дочери здесь. Тем более отель не достроен. Вот и все причины. Гостей тьма! Дом треснет… – Он невесело усмехнулся, вспомнив, что дома больше нет, одни руины. – А тебе в твою многомудрую голову не приходило, что снаряд прилетел по твою душу? Ведь ты – главный виновник торжества и не мог не присутствовать на собственной свадьбе. Что? Задумался? Да убери ты ствол! Я матерый волк, меня этим не напугаешь.

– А если тебе в ногу выстрелить? – мрачно пошутил Тарек, но пистолет отложил. Он видел слабое звено в доводах Джанаха о том, что Руби пошел на ликвидацию Ясема. Зная традиции арабов, Муса не мог не понимать – после свадьбы муж увезет Хануф из отчего дома. Тогда зачем этот точечный ракетный удар?

«Нет, – подумал Тарек, глядя на Хапи, вытиравшего лоб платком. – Убрать хотели его. Либо Джанах здорово насолил им своей деятельностью, либо это все же план прикрытия, а спасло хитрого старого лиса якобы везение. На кого он может работать? Шин-бет? Ну нет, это вряд ли, – сам окоротил свои подозрения Тарек. – Тогда бы он сдал им Руби. Он же с ним контактировал. А что если он все-таки сдал и Руби ведут коллеги? Учитывая, что Шин-бет в секторе действует очень активно. Нельзя ведь исключать, что Хапи работал не только с иракскими спецслужбами».

– У тебя на лице написано, что ты меня подозреваешь бог знает в чем. Напрасно! – покачал головой Хапи. – Кто это?

Он услышал стук в дверь.

– Наверное, врач, – Тарек пошел открывать, подождав сперва, пока Хануф накинет хиджаб. Одной рукой ей это было делать неудобно, пришлось помогать.

Тарек открыл дверь и хотел было повернуться к входившему спиной, но что-то его остановило. Тут и Джанах высунулся из соседней комнаты.

– Что тут? – спросил он.

В этот момент «доктор» достал из-за спины автомат Калашникова – вещь, по-видимому, незаменимая в лечебном процессе.

Ясем ожидал чего-то подобного, наверное, потому, что пришедший доктор не походил на врача – ни халата, ни чемоданчика с инструментами и лекарствами. Да и утренние предчувствия так и не разрешились после взрыва.

Эта настороженность его и спасла. Он уклонился. Автоматная очередь прошлась по холлу, со звоном брызнули осколки зеркала, закрепленного на дверце шкафа. Пригнувшись, услышав вскрик Хапи за спиной, Тарек не бросился на помощь Джанаху, а кинулся вперед едва не на четвереньках, схватил стрелка поперек туловища и с разбегу толкнул его в коридор и приложил к стене с такой силой, что хрустнуло в плече. Прежде чем Тарек шарахнул незнакомца о стену, тот дал еще очередь по потолку и закричал по-арабски:

– Куль кальб биджи йому [Куль кальб биджи йому (араб. пословица) – каждой собаке придет свой день]!

Ясем шарахнул его об стену затылком, и «доктор» затих. Как надеялся Тарек, успокоил он стрелка не навсегда, а на время. Коридор был безлюден. Автоматные выстрелы заставили гостей воздержаться от выхода из номеров. Словно все вымерли. Ясем стянул руки нападавшего его же брючным ремнем. Ему не терпелось с ним потолковать. Но он решил все же сперва проверить, как там Джанах. Верещал Хапи не своим голосом и сплошь нецензурно…

К счастью, ранило его несильно, в ногу по касательной. Он уже самостоятельно поднялся с пола, пересел в кресло и затягивал ногу платком Хануф, который она дала отцу, сняв с головы. Девушка выдернула осколок из руки, догадавшись, что помощи ждать долго и придется справляться своими силами. Вопреки ожиданиям Тарека кровотечения сильного у нее не началось.

– Где эта тварь?! – зашипел Хапи. Лицо у него налилось кровью. – Я ему глаза выколю.

Тарек побоялся, как бы Джанаха не хватил удар от злости, и не стал уточнять, почему Хапи жаждет выколоть глаза нападавшему.

Ясем принес из соседней комнаты пистолет. Автоматы, свой и «доктора», повесил на плечо, забрал сумку с вещами. Хануф понятливо заторопилась одеваться, исчезла в ванной, прихватив платье.

– Здесь нельзя оставаться.

– Да ты, Тарек-сайид, – мистер очевидность, – проворчал Хапи. – Позвони на ресепшн, пусть пришлют Ахмеда, и скажи этим шакалам, что Джанах разберется, – зловеще добавил он, – во всем разберется. Какая мразь с ресепшена дала отмашку этому «доктору»?

– Надо свалить отсюда как можно быстрее, разборки оставим на потом, – Тарек поднял трубку телефона.

– Потом они все забьются в щели, как тараканы.

– У кого рыло в пуху, тот и так уже дал деру. – У Тарека не осталось сомнений, что такого «прикрытия» от израильтян не ожидал и сам Джанах, уж больно живая реакция у толстяка. И главная цель покушения все же Ясем, ведь «доктора» прислали именно в его номер.

После звонка на ресепшн довольно быстро появился Ахмед. Тарек понимал, что гостиница принадлежит ХАМАС, и если Джанах не хозяин, то владеет увесистым пакетом акций отеля.

– Что у вас там за дохляк? – брезгливо спросил Ахмед, помогая дяде подняться с кресла.

– Он живой, – поправил Ахмеда Ясем.

– У него пена изо рта и синий он какой-то, – возразил Ахмед. – Живые так вроде не выглядят.

Выбежав в коридор, Тарек убедился в правдивости слов Ахмеда. Связанные за спиной руки не помешали «доктору» принять яд.

– Шабак или Моссад, – заключил приковылявший Джанах.

– А что он там вопил? – вдруг вспомнил Ясем, обыскивая карманы трупа. – Это, кажется, пословица, что-то про собаку?

– Каждой собаке придет свой день. Евреи везде в СМИ повторяли эту арабскую пословицу, когда подло расправились с нашим духовным лидером – Ахмедом Ясином. Этот ублюдок, – Хапи взглянул на труп, – похож на бедуина. Они служат в спецподразделениях Израиля, и друзы тоже. Вот такие акции осуществляют – внедрение и ликвидацию хамасовцев.

– Я, смею заметить, не хамасовец, – Ясем поднялся с колена, так ничего и не обнаружив в карманах «доктора».

Через час Ахмед доставил их в безопасное место. Но вначале отвезли Хануф в дом к ее тетке. Там уже была и ее мать, и сестры с детьми. Хануф пыталась возражать, убеждала отца, что ее место рядом с мужем, но тот лишь отмахнулся, не утруждая себя уговорами. Тарек был солидарен с ним.

Безопасным местом для Хапи и Тарека оказалась школа. В полуподвальном помещении оборудовали обычный офис, и несколько комнат предназначались для отдыха – с диванами, телевизором и небольшой кухней. Расчет простой. Школу бомбить не станут, ведь израильтяне всегда заявляют о том, что их удары носят точечный и адресный характер, не подвергают мирное население опасности, если то, в свою очередь, не лезет намеренно под ракеты и не рискует жизнями, осуществляя роль живого щита. Правда, после израильских ударов и спецопераций вдруг оказывалось, что жертв среди мирного населения гораздо больше, но кто их будет считать… Все они террористы – и младенцы, попавшие под ракетные удары, тоже.

Еще в Ираке, когда Тарек наблюдал за перипетиями палестино-израильского конфликта по телевизору, ему приходило на ум, что Израиль играет с палестинцами, как кошка с мышью. Причем без шанса для мыши убежать. Она уже и так в клетке. Отгорожена электрическими заборами, КПП с сотней вооруженных военных, изолирована от моря, даже рыбакам не всегда дозволяется выходить в море, лишена аэросообщения. Теперь Тарек сам почувствовал себя в роли этой мышки. Его опасения подтвердил Хапи.

Джанаха перевязали, и он общался со своими ребятами из ХАМАС, полулежа на диване. Отдавал распоряжения, не возражая, что Тарек присутствует. А когда выдалась свободная минута, он сказал:

– Попал ты, Ясем. КПП все закрыли, бьют по нашей военной инфраструктуре. Во всяком случае, они так считают. Мы знали, что-то готовится, и ты предупреждал… Мы, как ты понял, лапки не складываем, отвечаем по мере возможностей. Но тут сейчас реально небезопасно. Они стягивают большие силы к границе. Вряд ли боятся нашего вторжения. Это не ради обороны.

– Думаешь, будет наземная операция?

– С зачистками и всеми вытекающими последствиями. Они уже уничтожили четыре дома руководителей ХАМАС. Вчера еще начали. Я не стал портить вчерашнее торжество.

– Пиршество на развалинах, – покачал головой Тарек. – Мне вас, палестинцев, никогда не понять. Вы все время под нависшим над вами молотом.

– Поэтому молодежь или идет в ХАМАС, бороться и выбить молот из преступных рук…

– Или в ИГИЛ, или эмигрирует, – подхватил Ясем. – Меня сейчас больше волнуют не перспективы палестинцев на возвращение земель и полной свободы, а мои дела. – Он уже жалел, что не принял приглашение Руби пожить в Ашкелоне. Сейчас бы он был в безопасности и поближе к интересующему его объекту. – Пока ты разговаривал со своими людьми, я тут прикинул варианты насчет Руби. Ему нет никакого резона со мной расправляться. Информация о его сотрудничестве с иракскими спецслужбами в случае моей гибели тут же попадет в Моссад. Более того, он во время нашей встречи подписал еще кое-какие бумаги… Нет. Ему не резон. А вот кто из твоих людей мог меня сдать израильтянам?

– Я тоже прорабатывал цепочку событий, их последовательность и взаимосвязь. Кому выгодно тебя убрать и кто от этого не пострадает, как я или Руби? Билял Ваддах. Сразу предваряю твой закономерный вопрос. Насколько я знаю, он имел дела в Палестинской автономии не только со мной и не только с ХАМАС. Если он по своим каналам шепнул кому надо…

– При чем здесь тогда «доктор»-араб, выкрикивающий полюбившуюся Израилю пословицу? Если откинуть как совпадение бомбежку твоего дома, где я мог гостить. У Ваддаха не было людей ни в Шин-бет, ни в Моссаде.

– Он мог сообщить палестинцу, а тот продал сведения евреям. Может, например, в обмен на освобождение своего родственника – отца или сына из израильской тюрьмы.

– Ты имеешь в виду кого-то конкретного? – заволновался Тарек. – Ты уже вычислил стукача.

– Не волнуйся, – Хапи ласково погладил себя по голове, – я над этим работаю, хотя обстановка сейчас складывается непростая и не слишком способствует проведению расследования. Мы направляем группы наших боевиков к границе, чтобы навести шороху в их приграничных городах и кибуцах.

Тарек покачал головой, сомневаясь, что это приведет к чему-то, кроме ускорения принятия решения израильтянами о наземной операции и обоснования его перед мировой общественностью. Хотя когда их кто бы то ни было останавливал?

– «Несокрушимая скала», – пробормотал Хапи, приподнявшись на локте, он дотянулся до чашки с кофе. – Они любят придумывать красивые названия для обычной бойни беззащитных людей.

«Не очень-то теперь беззащитных», – подумал Тарек, памятуя о пусковых ракетных установках, да и о местных умельцах, которые буквально на коленях могли сварганить ракету. И о финансировании тем же Катаром, к примеру.

– Они забыли простую истину, – продолжил витийствовать Джанах, – что капля камень точит. Пусть нас немного, мы не так сильны, матчасть подводит из-за почти полной изоляции, но моральная сила способна сдвигать скалы с места и вовсе разрушать. Правда на нашей стороне. Никакие уловки не помогают им нас задавить. Чем активнее на нас давят, тем ожесточенное сопротивление. Среди жителей сектора нет сомневающихся. Может, не все за ХАМАС, но все знают, кто наш враг.

– Как мне теперь связываться с Руби? – Тарек пропустил пламенные речи мимо ушей, хотя он был согласен с Хапи в том, что чем больше педалировать, тем сильнее отдача. А к тому же находятся желающие подлить масла в огонь и с той, и с другой стороны. С обеих сторон слишком много накопилось обид, не разрешившихся извинениями, а даже если бы извинились… Осадочек-то останется.

Если бы Израиль вернул земли, захваченные в ходе Шестидневной войны, может, и не было бы той остроты противостояния. Впрочем, не факт. Арабы могли не удовлетвориться.

– Позвонить нельзя, да я и не знаю его телефоны, – прикидывал варианты Джанах. – Мы с ним контактировали только через КПП. Сейчас туда не сунешься и подавать заявки на разрешение попасть к ним бессмысленно. – Надо думать. Ты обговаривал с Руби другие возможности контакта?

Тарек вспомнил, что дал Руби связь с человеком из Центра в Тель-Авиве. Да, но как дать ему знать, что жаждет встречи, если нет возможности сообщить ни в Центр, ни в Тель-Авив, ни в Ирак?..

– Слушай, а тоннели, ведущие в Египет, функционируют?

– Да кто ж их закроет?! Я даже предполагаю, что со дня на день начнут открывать КПП «Рафах», пусть и ненадолго, чтобы выпустить раненых и беженцев. А может, тебе лучше вовсе уехать, хотя бы в Египет? Что ты качаешь головой, как старый верблюд? Кого ты удивишь, если тебя тут замочат с нами за компанию? Твой Центр? Для них одним разведчиком больше, одним меньше…

– Мне нужно увидеться с Халафом.

– Проводником? Пожалуйста. Тебя Ахмед отвезет. – Хапи попросил подать ему блюдо с орешками, положил его себе на живот и стал смотреть телевизор, потеряв интерес к разговору. Не надо было быть семи пядей, чтобы понять – Тарек пойдет на контакт со связным, чтобы через Центр вызвать Руби. Джанах догадывался, что Халаф связной, но теперь Ясем вынужденно подтвердил его догадку.

А Тарек не мог передвигаться по сектору один. Во-первых, не знал улиц… А во-вторых, тотальный контроль ХАМАС. Тут без их разрешения никуда не сунешься. Да есть еще опасность столкнуться с людьми из ФАТХ, противоборствующими с хамасовцами не только в «наскальной» живописи на стенах домов, где они весьма живописно, используя графити, угрожали друг другу, писали воззвания к населению, но и в прямых столкновениях.

Тареку не хотелось стать случайной жертвой уличной разборки, тем более сейчас, когда и так все обострено до предела. Фатховцы беснуются, считая, что ХАМАС своими выходками вызывает огонь на себя. А на утлом плоту Палестинской автономии находятся ФАТХ и они. Уничтожать Израиль будет всех без разбора, кто так или иначе причастен в особенности к ХАМАС, но и тех, кто за радикализм и в религии, и в борьбе с Израилем, будь то «Палестинский исламский джихад» или ФАТХ, который ратует за переговорный процесс и удовлетворился теми границами, что ему указал Израиль.

ХАМАС не признавал Палестинскую автономию как таковую, потому что планировал освободить Палестину всю. «Сбросить Израиль в море». Они не против евреев как национальности, а против евреев как захватчиков палестинских земель.

Семь лет назад вспыхнул конфликт между ХАМАС и ФАТХ. В итоге хамасовцы вытеснили фатховцев из сектора, а те, в свою очередь, очистили Западный берег от ХАМАС. И все же среди местных оставались сторонники ФАТХ.

«Какого шайтана я женился, – глядя на грызущего орешки Джанаха, подумал Тарек, – если этот толстый хамасовец не в состоянии меня защитить? От своих – еще как-то сможет, но не от израильтян».

Ясем полагал, что женитьба станет страховым полисом при нахождении в секторе. Он все просчитал, кроме вставшей у него на пути «Несокрушимой скалы» Израиля. Теперь «страховым полисом» Тарека станут его изворотливость и жизненный опыт.

Хотя Тарек не мог не признаться себе в том, что Хануф ему пришлась по душе. Его, как человека давно не жившего обычной семейной жизнью, отвыкшего от этого за много лет скитаний и бедствий, не оставила равнодушным ночь проведенная вместе с Хануф, несмотря даже на то, что они спали как убитые, поверженные усталостью от свадебной кутерьмы.

Ясема бы, наверное, расстроило, если бы, в конечном счете, не удалось вывезти Хануф из сектора Газа в Ирак. Где-то в глубине души у него вспыхнула надежда еще пожить нормальной семьей, пусть и уехать из Ирака куда-нибудь в Европу. Возможно, ему удастся подбить Центр на то, чтобы его направили работать, к примеру, в Париж или Лондон под видом арабского беженца. Французский он знает, работы не боится, пусть это будет даже самая низовая, черная работа. За эти годы ему приходилось работать бог знает кем, чтобы хотя бы раз в день поесть горячего горохового супа и не замерзнуть холодными зимними багдадскими ночами, когда приходилось ночевать на улице.

Тарек подошел к окну полуподвального помещения. Он видел только ноги изредка проходивших мимо пешеходов. Улица была достаточно глухая, на окраине квартала, и поскольку уроки в школе шли, то в самом здании было тихо и на улице, во дворе пустынно. Учитывая, что в любой момент мог начаться обстрел, детей не выпускали гулять на перемены.

Ясем стоял у окна, чуть приоткрытого кверху, выдыхая табачный дым на стекло, но и на улице было как будто дымно или стоял смог…

С неба начали падать черные мелкие хлопья, словно черный снег. Тареку доводилось видеть настоящий снег в России, когда он туда приезжал по обмену. КГБ СССР во многом способствовало созданию структуры иракского Мухабарата.

Тарек догадался, что черные хлопья принесло с одного из пожаров, начавшихся после ночной израильской атаки. Продолжали гореть взорванные дома. Зрелище, когда на пустынную мостовую мирной улицы оседает копоть, вызвало ощущение дежавю, невнятную глухую тоску, что опять попал на войну и что судьба у него такая – всю жизнь он оказывается в эпицентре боевых действий.

Ирано-иракскую войну он годами старался в себе изжить, вытравливал из своей памяти, считая слабостью предаваться депрессии, ощущать себя психологически надломленным. Он полагал, что мужчине нельзя рефлексировать, ностальгируя по себе довоенному, в чем-то невинному, наивному.

Последнее время Тарека не покидала мысль, что он как корабль в штормовом море. Пытается встать на якорь, но брошенный очередной якорь, не натянув каната, возвращается либо с ошметком водорослей на лапе, либо с обломком подводной скалы.

Штормить его начало, когда один за одним умерли родители, затем старший брат пропал без вести на войне с Ираном. Но от надежного причала Тарека окончательно оторвало, когда погибли Бадра и дети. Падавшие в воду обломки Ирака нагоняли большие злые волны с пеной на гребнях. Немудрено было захлебнуться в этой желчной пене, вскорости почерневшей от флагов ИГИЛ.

Единственной зоной безветрия, где Тарек мог перевести дух, стала цирюльня с Кабиром Салимом, ироничным, смекалистым малым, впоследствии оказавшимся разведчиком-нелегалом из России…

А теперь Хануф… И впервые за много лет Ясем неожиданно для себя обнаружил, что палуба воображаемого им самим кораблика перестала уходить из-под ног.

Последующие дни напоминали хлопья копоти от пожарищ, падающие с голубого безоблачного неба Палестины. Они оставляли черный след в душе.

Каждый такой день приносил новые потери – убитые, раненые: дети, женщины, старики, ну и конечно те, кто являлись целью для Израиля, ходячими мишенями – хамасовцы, исламистские радикалы, боевики, террористы, а они действительно по сути своей были и боевиками, и террористами. Только задача их была не террор ради террора, не столько ради денег, сколько ради идеи возвращения своих земель.

Группу, направленную Хапи к кибуцу Зиким, цахаловцы перехватили и ликвидировали. Ракеты, нацеленные в сторону Израиля, а их было много за последнее время, израильская система ПРО «Железный купол» довольно-таки успешно сбивала, хотя жертвы с той стороны тоже имелись. А палестинцы обстреливали юг Израиля, метили и в столицу, и в Иерусалим.

Уже дней через пять после начала разгоравшейся битвы спецназовцы провели на северо-западе сектора спецоперацию. Атаковали склад с ракетами, вступили в бой с хамасовцами, хотя в тот момент официально наземной операции Израиль еще не объявлял.

Города на севере сектора погрузились во тьму, обесточенные попаданием ракеты в линию электропередач.

Через КПП «Эрез» эвакуировали палестинцев, имеющих гражданство других государств, и некоторых раненых. Никого больше туда не пускали. Не могло быть и речи, чтобы Тареку сунуться на КПП, не будучи уверенным, что Руби его там встретит. Цахаловцы, усиленные резервистами, охраняющие «Эрез», сочли бы его за террориста.

Над теми городами, где ЦАХАЛ уже начал проводить операцию, стали сбрасывать листовки на арабском:

«Вопреки соглашению о прекращении огня ХАМАС и другие террористические организации продолжают запускать ракеты. Поэтому ЦАХАЛ намерен нанести авиаудары в районе Шуджайи и Зейтуна. Израиль запланировал массированные обстрелы этих зон. Для вас и вашей безопасности мы просим немедленно покинуть места проживания и выдвинуться в сторону города Газа утром в среду, 16 июля 2014, в 08:00. ЦАХАЛ не хочет навредить вам и вашим семьям. Эвакуация нужна для вашей безопасности. Вы не должны возвращаться до следующих сообщений с нашей стороны. Отказ от эвакуации подвергает смертельной опасности вас и ваших близких».

Хамасовцы где уговорами, где угрозами уговаривали местных оставаться. А кто-то и сам не имел желания бежать… Даже страх смерти не выгонял людей из своих домов.

Поблизости от школы взорвали жилой дом. Тарек вместе с Хапи и его людьми, ходившими по опустевшим коридорам школы с автоматами наперевес, бросились туда. Начали вытаскивать раненых и убитых из-под обломков. Бегали, кричали жители этого и соседнего домов, тащили окровавленных родных и знакомых. На простынях, на тряпках, попавших под руку. Детей несли на руках. Тарека поразило, что раненые дети не плакали. Были испуганы, но молчали.

«Они их не сломают, – подумал Ясем. – Чем сильнее давят, тем сильнее получат ответ. Подрастут эти раненые дети. Физические раны заживут, но когда-нибудь они, пробравшись в Израиль, расстреляют толпу мирных людей или взорвут там и себя, и автобус с детьми. Посеешь ветер, пожнешь бурю».

Ахмед свозил Тарека на встречу с Халафом. Ясему удалось передать сообщение для Центра с просьбой срочно связаться с Руби через их человека из посольства в Тель-Авиве. Теперь оставалось ждать, чтобы Руби в свою очередь передал для Тарека через Центр новые условия встречи в сложившейся критической ситуации, накануне возможного вторжения. Египтяне открыли КПП «Рафах» для беженцев и раненых. Они и в СМИ, и на дипломатическом уровне выражали поддержку палестинцам, так же, как и Россия.

Но «Нерушимую скалу» прикрыл большой тенью сбитый над Украиной самолет. Гибель «Боинга» с последующим скандалом и выяснением, кто сбил малазийский самолет, отводила на второй план очередную военную операцию Израиля против Палестины. И это был стратегический ход, действовать под таким информационно-сенсационным прикрытием.

Очередная палестинская трагедия осталась бы незамеченной, если бы не Египет, Лига арабских государств и Россия, которая сама отбивалась от голословных нападок по поводу «Боинга».

Очередная операция Израиля… [«Литой свинец», «Облачный столп», теперь «Нерушимая скала» – операции, проводимые Израилем против ХАМАС в секторе Газа] Привычная для далеких от арабского мира стран, далеких от понимания бед вечно обороняющейся Палестины. Террористические акты, проводимые ее радикальными организациями, напоминают укусы загнанного в угол лиса, за спиной которого в том же углу его лисята и жалкая подстилка из соломы. Кроме зубов и ожесточенного лая, лису нечего противопоставить людям, вооруженным самым современным оружием.

У Израиля население палестинских территорий, по сути, находится в локальном рабстве. Ни выйти, ни зайти в автономию без ведома израильтян, ни ввезти, ни вывезти товары, поэтому нет торговли и товаров, отсюда контрабанда через тоннели. Израиль официальные поставки в сектор Газа регламентирует – сколько и чего. Заработать возможно только на территории Израиля, внутри сектора очень мало рабочих мест. А чтобы попадать каждый день в Израиль, надо пройти унизительные досмотры, к тому же палестинцы, разумеется, не самые высокооплачиваемые работники. Рабство…

В любой момент могут без суда и следствия ликвидировать дистанционно неугодного им человека, выдернуть его из Палестинской автономии, арестовать, допрашивать с применением самых жестких методов.

Снабжают сектор электричеством и водой – так в тюрьме тоже бесплатно кормят. Разрушают дома, а строительные материалы не позволяют завозить. Это их тактика – не давать палестинцам самих себя обеспечивать, иметь рабочие места. Приучают, что свет, воду и так дадут. А если не будут послушными, то можно лишить и этого. А палестинцы, кроме Египта, не имеют альтернативы по соседству. Израиль и лечит их, принимает у себя палестинцев в госпиталях так же, как и некоторых сирийцев. Выглядит по-добрососедски. Может, для рядовых врачей и людей это искренне, но не для правительства.

В СМИ то и дело звучит сентенция о неблагодарности палестинцев – и свет, и воду им даем, и лечим, и рабочими местами обеспечиваем, а они еще чего-то требуют, хотят большего.

Хозяина выгнали из дома, поселили в сараюшке во дворе, приносят поесть и попить, но не велят никуда выходить, только если перекопать огород и помыть полы в барском доме, принадлежавшем когда-то ему. А если он начинает кидать камнями в окна господского дома, его можно запереть в подвале для острастки, побить, удерживать в тюрьме его сына, чтобы он не возмущался своим положением. А то и вовсе, если слишком уж надоест, огреть чем-нибудь тяжелым, чтоб уж навсегда заткнулся.

Молодежь либо убегает в Европу, либо идет в ХАМАС, либо в «Палестинский исламский джихад».

…Полученная через день посредством Халафа шифровка вызвала у Тарека, мягко говоря, недоумение. Ему рекомендовали срочно уходить в Египет. Эта рекомендация была сформулирована таким образом, что выглядела как приказ.

И все же Центр сообщал о том, что Руби, вызванный в Тель-Авив по просьбе Тарека, вышел на контакт с тамошним человеком из Центра и тоже рекомендовал Ясему на время уехать из сектора. Он пообещал вытащить Тарека, если тот не сможет уехать в Египет с беженцами или используя тоннель.

Центр информировал его, что Руби оказался полезен и реально осведомлен о дальнейших действиях Израиля в отношении сектора Газа. О том, что они подтягивают к границе танковое подразделения ЦАХАЛ и усиливаются резервистами. Руби дал Центру ценные детали и совершенно точное понимание, что наземная операция неизбежна. Ждут только повода…

Руби предлагал Тареку прийти на КПП «Эрез» с беженцами завтра же. На КПП его, как и в прошлый раз, отделят от остальных, а далее Руби, выдав его за своего ценного агента, вывезет в Ашкелон. Он уже озаботился изготовлением документов для Басира Азара, получив от связного в Тель-Авиве фотографию Тарека.

Когда Ясем вернулся в Газу, в ставшее почти домом здание школы – временный мобильный штаб хамасовцев, он сообщил Хапи о решении попытаться уйти в Израиль.

– Это рискованно, – покачал головой Джанах. Опираясь на трость, он уже довольно проворно передвигался после ранения. Они разговаривали на крыльце школы. Хапи, по-видимому, кого-то ждал, то и дело выглядывал из-под навеса на пыльную, разбомбленную вчера дорогу.

– Что именно? – не дождавшись продолжения, спросил Тарек, закурив и облокотившись о металлические перила.

Дело шло к вечеру, и хамасовцы активизировались. В темноте они будут разгружать машины, пришедшие с контрабандной питьевой водой и едой, доставленной по тоннелям из Египта. В магазинах уже все продовольственные запасы смели с полок, как случалось всегда во время боевых действий.

Подъехал брат Джанаха – Мухтади. Его выгрузили вместе с инвалидной коляской два дюжих бойца в камуфляже.

– Я тебя заждался, – воскликнул Хапи, пожав руку брату.

Пока Мухтади катили внутрь школы, Джанах остановился и пояснил Тареку:

– Я все же не доверяю Руби. Вдруг он решит тебя сдать? Ты сейчас не имеешь веса в Ираке, одних твоих показаний о том, что Руби – двойной агент, будет недостаточно. На его территории ты станешь уязвимым еще больше.

Тарек воздел руки кверху, продолжая в одной из них держать окурок, зажатый между пальцев.

– Будем надеяться, что этого не случится, иншалла [Иншалла(х) (араб.) – если на то есть воля Божья. Молитвенное ритуальное высказывание, которым мусульмане сопровождают разговоры о будущих событиях].

Он считал по-другому. До откровенной беседы с Кабиром Салимом и в самом деле поостерегся бы соваться к Руби. Теперь, имея за спиной Россию и одну из самых серьезных разведок мира, он опасался только получить случайную пулю или ракету из Израиля, адресованную его приятелю-хамасовцу. Поэтому не от Руби, а от Хапи стоило держаться подальше.

– Мое дело предупредить. Я вообще-то не хочу зятя потерять.

– Ты лучше подумай о своей безопасности и о сохранности моей жены. Тут у вас со дня на день будет еще жарче. Ты бы тоже уехал. В Египет или в Сирию. И семью бы вывез. Мухтади вообще беспомощный старик-инвалид. Да и ты не молод.

– А ты почему не уехал из Ирака, даже когда американцы ходили по улицам Багдада и фотографировались на фоне «Мечей Кадисии»? Вот-вот, – он покивал, увидев, каким задумчивым стал Ясем. – И я со своей Родины не уеду. Побежим мы, побежит молодежь. Евреи все время призывают их бежать, сбрасывают листовки. Как бумаги не жалко! Обвиняют нас, что мы прикрываемся мирными.

Тарек оглянулся на здание школы. Хапи перехватил его взгляд.

– Военные хитрости никто не отменял. К тому же они кичатся, что не бомбят жилой сектор – сады и школы. Еще как!

– Ладно, будем надеяться, что сучок возьмет верх над плотником.

Хапи посмеялся:

– Я попрошу Ахмеда, он подвезет тебя к «Эрезу». Оружие оставишь ему. Увидимся, если на то будет воля Всевышнего.

– Иншалла, – повторил Тарек, молитвенно сложив руки, и вдруг оживился, улыбнувшись. – Знаешь, я слышал некоторые исламские богословы считают, что джинны [Джинны (от араб. «скрытый») – в Исламе – духи, созданные из пламени, выступают в роли нечести, бесов] бывают разных вероисповеданий и убеждений, в том числе иудеи, ну и безбожники, конечно.

Хапи рассмеялся снова:

– Не сомневайся, у нас на всех метеоритов [Согласно Корану, джиннов, пытающихся подслушать божественные откровения и секреты, настигают падающие звезды – метеориты] хватит.

– «Что же касается непокорных, то они станут топливом для Ада», – процитировал Тарек один из аятов из «Аль-Джинн» [«Аль-Джинн» – сура Корана – «Джинны»]. – Мы к этому тоже ручки приложим.

– Тебе надо поспешить, если ты так рвешься к Руби, – посоветовал Джанах. – Я слышал сегодня утром, что наши собираются закрыть со своей стороны «Эрез», чтобы не было оттока мирного населения. И заодно предотвратить дезертирство. Сам же говоришь, грядет наземная операция и надо будет кому-то сражаться, иначе они камня на камне не оставят.

В этот момент с крыши из соседнего квартала сорвался и улетел в чернеющее небо «Кассам», самодельный снаряд. Пусковая установка напоминала обычную лестницу-стремянку. Ракета оставила след от быстро сгоравших калийной селитры и сахара, составляющих ее горючее. Такая до Ашкелона запросто долетит.

«Хорошо бы в дом Мааруфа угодила, – помечтал Тарек. – Мне на одну проблему меньше».

Ранним утром, еще затемно, невыспавшиеся и угрюмые после ночных обстрелов, Ахмед с Тареком выдвинулись к границе с Израилем.

Море сияло еще только в предвкушении солнца, а солнце словно заспалось, застряло где-то за горизонтом. В преддверии нового жаркого дня все замерло в безветрии.

– Сегодня снова будут хоронить, – мрачно заметил Ахмед, медленно объезжая воронку на дороге. – У меня убило племянника. Ему всего десять. Было. Тебе, Басир, надо бы забрать с собой Хануф. Бог знает, как тут все завернется.

– Пока это невозможно. В данной ситуации здесь для нее безопаснее.

– Я видел ее вчера, – Ахмед скосил глаза в зеркало заднего вида. Тарек предпочел сесть сзади. – Она расспрашивала о тебе. Как ты, не ранен ли?

Ясем промолчал, чувствуя взгляд Ахмеда на себе, но сам настойчиво смотрел в окно. На море и на показавшийся край красного солнца.

На подъезде к КПП начались посты хамасовцев. Они без особого энтузиазма уговаривали беженцев с баулами и чемоданами повернуть обратно. После ночной бомбежки многие из них и сами готовы были бежать. И некоторые бежали, а другие еще более ожесточенно снаряжали самодельные «Кассамы», чтобы отомстить, приглушить свой страх, чтобы такой же страх испытали через границу. И эта цепная реакция может продолжаться сколь угодно долго.

Нельзя сказать, что беженцев было очень много, но поток людей не иссякал. По опыту знали, что такая артподготовка потянет за собой вторжение. И тогда под шумок особо не станут разбираться, принадлежишь ты к ХАМАС или к «Палестинскому исламскому джихаду», хватать станут всех без разбора, а за малейшее подозрение пристрелят.

Но вялыми хамасовцы на подходе к «Эрезу» оказались не из-за вселенской апатии и страха. Они уже получили указание «прикрыть лавочку» и никого не выпускать.

Тарек, покинув машину Ахмеда, не успел пройти последний хамасовский пост, когда бойцы ХАМАС перегородили дорогу металлическим раздвижным забором. Люди пытались взять его штурмом, но хамасовцы дали автоматную очередь поверх голов.

Тарек оглянулся. Машина Ахмеда поблескивала задним стеклом на солнце уже далеко. Ясем пожалел, что не взял автомат. Возникло горячее желание с АК наперевес прорваться к заветному КПП, покрошив по дороге этих болванов, которых со дня на день сметут танки.

«Мы это уже проходили», – подумал он, глядя на беснующихся около хамасовцев женщин в черных никабах. Они порывались выцарапать им глаза и тыкали в лица орущими младенцами.

Ясем испытывал безысходность от неумолимости происходящего. Будь сейчас хамасовцы и иже с ними милыми паиньками, прекрати они пулять в Израиль своими «Кассамами», ничего не изменится – скала нерушима, и раз решили повоспитывать своих карманных арабов, значит, выполнят задуманное. Может, такие меры в связи с процветанием ИГИЛ, которое они же отчасти и спонсируют? Излишнее взаимопроникновение ИГИЛ в ХАМАС и наоборот чревато симбиозом, чудовищным и неконтролируемым. Да и, кроме того, ИГИЛ имеет неоднородную структуру и держать их под контролем будет все сложнее. Почуяв силу, они забудут обо всех обязательствах. Тем более, как знал Тарек, обещания, данные неверным, по сути, не являются обещаниями. Так, пустые слова.

А ослабленный ХАМАС – это хороший ХАМАС. Войной на Израиль они не пойдут. Постреливать только будут, что очень успешно используют израильские политики, активно муссируя агрессию ХАМАС в свих выступлениях перед благодарным электоратом. И ведь правда, ракеты над головами этого самого электората летают и, случается, люди гибнут. Так что внешний раздражитель можно использовать и раскручивать по полной. С противоположной стороны в секторе политики промышляют тем же. А молчаливые окровавленные дети и по ту сторону, и по эту молча и с укором смотрят на безоблачное небо – одно над всей Палестиной, объединявшей когда-то земли современных Израиля, сектора Газа, Западного берега, части Ливана и другие.

Выискивают взглядом Всевышнего, пытаясь понять, почему он от них ото всех отвернулся…

Тарек тоже выискивал взглядом, но не Всевышнего, а видеокамеры. В высшие силы он, конечно, верил, как добропорядочный мусульманин, но, как тертый жизнью человек, считал, что не стоит без дела беспокоить начальство, пусть и всемогущее. На то Всевышний наградил некоторых двуногих особей головой, чтобы использовать ее не только для курения и приема манны небесной.

Увидев среди беженцев девочку с небольшим зеркальцем в руке, Тарек подошел к ней, пока ее мать препиралась с хамасовцем. За несколько шекелей он взял зеркальце в аренду. С его помощью пустил солнечного зайчика настойчиво на одну из камер, установленных на заборе. Это вряд ли понравилось бы оператору, следящему за мониторами на КПП, но если Тарека там ждут, то обратят внимание, что он застрял на подступах. Минуты через две он вернул девочке зеркальце и, присев на бетонный блок, стоящий поперек дороги, закурил вместе с другими палестинцами, которые не торопились уходить в надежде проскочить в Израиль.

Бессмысленно и даже опасно объяснять хамасовцам, что он свой, зять Джанаха Карима. Окрысятся и законно урезонят. Раз свой, так оставайся воевать!

Прошло полчаса под распалявшимся ближе к полудню солнцем. Спрятаться тут было негде посреди дороги. Женщины из платков сооружали навесы для детей, сидя прямо на земле. Многие несолоно хлебавши побрели обратно, в сторону города.

Неожиданно что-то лязгнуло. Открылись ворота КПП довольно далеко от того места, где находился Тарек и другие беженцы. Оттуда вдруг выкатил БТР «Ахзарит» – этакая громадина на гусеничном ходу – и двинула в направлении беженцев.

Опешившие хамасовцы восприняли это как акт агрессии и начали стрелять по броне.

– Зря вы, ребята, – пробормотал Тарек и, бросившись на горячий асфальт ничком, поплотнее прижался к бетонному блоку. – Как же мне все это надоело!

Иронией он подбадривал сам себя, понимая, как умеет стрелять эта пыльная неумолимо приближающаяся махина песочного цвета и что сейчас все может закончится навсегда. Обнадеживала толпа беженцев с детьми. Разве что из-за них цахаловцы поостерегутся стрелять. Но не тут-то было.

Палестинцы знали ситуацию лучше и вероломно, после первых же выстрелов хамасовцев, бросились врассыпную, с криками похватав детей и побросав вещи. Некоторые по примеру Тарека залегли за бетонными блоками. Это были в основном старики, неспособные быстро бегать.

Ясем успел мысленно оправдаться перед самим собой, что он, конечно, уже не спринтер, но его военный опыт подсказывал, что по бегущим всегда стреляют охотнее, а главное, чаще попадают. Лучше пересидеть шквал огня, а еще лучше перележать за камешком.

И шквал начался. Тарек только покрепче вжался головой в землю. Но боковым зрением заметил, как упал самый молодой из хамасовцев, откинув автомат от себя, как ядовитую змею, в сторону Ясема. Пулеметные очереди приходились пока поверх голов, но большинство намек поняли однозначно и повалились на асфальт, в пыль, как скошенные.

Возникла небольшая пауза в стрельбе, во время которой слышались только рев приближающегося «Ахзарита» и плач ребенка. Но хамасовцы не унимались и снова начали стрелять по БТРу. Им ответили уже прицельным огнем.

Пока была пауза в стрельбе, когда израильтяне надеялись, что хамасовцы благоразумно свалят, Тарек тоже благоразумно решил вооружиться, понимая, что демарш цахаловцев на «Ахзарите» предпринят неспроста и добром не кончится. Ясем подполз к автомату и вернулся с ним в укрытие, если так можно было назвать бетонный блок. Из этого блока полетела белая пыль после новой серии пулеметных очередей.

У него засосало под ложечкой от ощущения, что все идет как-то не так. Неужели этот выезд брони организовал Руби? Если он будет настолько активно выручать «своего» человека, найдутся охотники донести об этом его коллегам. Начальство спросит, почему они не в курсе существования такого агента в секторе Газа? И как он объяснит?

«А если этот выезд «Ахзарита» не с его подачи, то пахнет жареным, – подумал Тарек, притянув к себе автомат, и, в который раз отщелкнув магазин, пересчитал патроны. Больше их не стало – семнадцать. – В один присест выстрелил, – досадовал Ясем. – Нет чтобы одиночными…»

Сколько он ни выжидал, ничего не происходило. Стрельба прекратилась. Народ потихоньку уползал восвояси. Но движок БТРа продолжал работать, правда, судя по звуку, на холостом ходу.

Тарек решился выглянуть из своего убежища. Едва он поднял голову, как ему в лоб уткнулся ствол «Тавора» [«Тавор» ТАР-21 – современный израильский автомат]. Перед ним стояли два солдата, прикрытые прозрачным бронещитом.

– Встать! – по-арабски велел тот, который нацелился Ясему в лоб. – Ствол на землю! На землю, я сказал!

Тарек мешкал долю секунды и подчинился, увидев во взгляде израильского солдата решимость выстрелить незамедлительно при малейшем неповиновении.

Учитывая, что они никого больше не схватили, Тарек заключил – за ним пришли персонально.

– Руки за голову! На колени! – велел тот же парень.

Ясем успел заметить, что он расаб [Расаб (полное название рав-самаль бахир) – прапорщик], а не обычный солдат. Руки за голову завел, но на колени вставать не собирался. Тогда один из солдат выскочил из-за щита и, забежав за спину Ясема, ударил ему тяжелым ботинком под коленку. Тарек охнул и бухнулся на асфальт.

– Руки назад! – скомандовал расаб из-за щита. И сказал что-то на иврите солдату.

Тот затянул на кистях Ясема пластиковые наручники. Затянул так, что они впились в кожу, но Тарек промолчал.

Его быстро обыскали, забрали паспорт, который перекочевал в карман расаба. Сумка с вещами валялась рядом, ее тоже подобрали.

В БТР задержанного сажать не стали, отвели в здание КПП пешим порядком. Тарек очень надеялся увидеть там Руби, но ждал его другой. Невысокий, грушевидного телосложения, средних лет. Его внешность и мягкое вкрадчивое выражение лица не обманули Тарека. Самые отъявленные садисты, работавшие в подчинении Ясема, имели вид ангельский. Но они были теми ангелами, о которых упоминается в Коране, способными одним лишь криком прогнать джиннов.

Сейчас в качестве джинна выступал Тарек. Но добряк в замшевых, цвета слоновой кости мокасинах разговаривал пока мягко. Выразил легкое недоумение по-поводу иракского паспорта Басира Азара.

– Ты не палестинец? Что делал в секторе?

– У меня тут жена, – решил пока не отходить от канвы правды Тарек.

– С какой целью собирался к нам?

– Бегу от войны. Вы же бомбите. Страшно, – сказал Тарек и сразу почувствовал, как фальшиво звучат эти слова в его устах. Не выглядит он человеком, способным бояться и бежать от войны. Такие обычно оказываются в самой гуще событий.

– Где же твоя жена? Бросил ее от страха? – с усмешкой спросил грушевидный, начиная поддавливать пока что только интонационно.

Они разговаривали в одном из помещений КПП, без окон, напоминающим кладовку. За дверью остались солдаты и расаб, который привел сюда Тарека.

– Она ранена, и родственники посчитали, что ей лучше остаться.

– Откуда у тебя автомат? – Он указал на лежащий на столе АК хамасовца, подобранный цахаловцами вместе с сумкой Тарека.

– Это не мой. Там парень был вооруженный, он бросил автомат, а я подобрал. С перепугу. Я же не стрелял.

– А где винтовка?

– Что? – не понял Ясем, но тут же его осенило – все дело в бликах от зеркальца, пущенных им в объектив камеры наружного наблюдения. Он мысленно выругался. На такой эффект Тарек не рассчитывал и понимал, что теперь последствия могут быть вовсе непредсказуемыми.

«Где же Руби?» – с тоской подумал он, понимая, что допрашивающий его не из Моссада, а из Шин-бет. И если Руби не вмешается на данном этапе, впоследствии ситуация может усугубиться фатально для Тарека и его дальнейших перспектив не только как разведчика, но и в плане жизненных перспектив.

Разговор происходил на ногах. Здесь и стульев не было, только этот обшарпанный квадратный стол с лежащими на нем автоматом и распотрошенной сумкой Тарека. Туда же шабаковец шлепнул паспорт Ясема, который держал в руках.

– Не стоит нам врать, уважаемый. Не стоит, – повторил он.

За спиной Тарека открылась дверь и вошел… Нет, не Руби, которого он так ждал, а расаб. Приблизившись к грушевидному, он шепнул ему что-то на ухо. «Мог и не шипеть, – подумал Тарек. – Иврита я все равно не знаю. Разве, что в званиях их военных разбираюсь в силу профессиональных знаний. Ого! – Он заметил, как изменилось постно-добродушное лицо шабаковца. – Новые вводные относительно меня?»

Он услышал, что в комнату вошел еще кто-то и встал у него за спиной. Оборачиваться Ясем не стал, поедая преданно глазами шабаковца.

– Что же ты, дорогой, не рассказал нам, что родственник Джанаха Карима?

– И что это меняет? Я гражданин Ирака, – изменил тон на более требовательный Ясем.

– Возможно. Но ты находился на территории сектора Газа нелегально. Ни на одном из КПП не зафиксирован твой переход границы.

– Не знаю, у вас какой-то сбой системы, – пожал плечами Тарек. – Я законопослушный человек.

– Почему через «Эрез», а не через «Рафах» хотел уехать? Из Израиля в Ирак ты бы не смог вернуться.

– Я мог попасть в Эрбиль. В Иракский Курдистан нет запрета вылетать. Мне сказали, что «Рафах» открывают на время, можно не попасть, а теперь и здесь закрыли.

– Разберемся, – сухо сказал шабаковец, и на голову Тарека тут же из-за спины надели колючий джутовый мешок. Уже отработанным движением – ботинком под коленку – заставили упасть на колени.

– Что происходит? – он счел нужным подать голос, хотя и так понимал, что время доброжелательной беседы истекло. Но ему надо изображать обычного, добропорядочного иракца, попавшего в заварушку случайно.

«Где же Руби?» – мысленно взывал он.

– Молчать! – гаркнул расаб, и Тарека стукнули в плечо прикладом «Тавора», ссадив кожу и надорвав рукав рубашки по шву.

Тарека подхватили под руки так, что кисти рук, зафиксированные наручниками, едва не переломились. Ясем невольно вскрикнул от боли и тут же получил прикладом по почкам.

– Аллах всемогущий! – пробормотал он со стоном. – Я уже слишком стар для таких вещей.

– Ну и не надо было лезть в ХАМАС! – злорадно над ухом заметил расаб.

Ясема вели по коридорам. Он это определил по гулкости шагов. Затем спустились по нескольким ступеням, и дохнуло уличным жаром – вышли наружу. Подъехала машина. Тарека впихнули в нее. Поскольку ему пришлось карабкаться, он догадался, что это либо микроавтобус, либо джип.

Его бросили на пол между кресел и сверху придавили ногой. «Микроавтобус», – утвердился в этой мысли Тарек, как будто сейчас это было самым важным для него. Но рассуждая, он пытался держать себя в руках и не впадать в панику, которая уже стояла на пороге его сознания. Хотелось крикнуть и попросить прекратить это сумасшествие. Но это только для него было безумием. Люди, которые везли его, выполняли работу, им понятную и обыденную для них. Они спокойно переговаривались на иврите, и Тарек бы голову дал на отсечение, что они обсуждали не его, а футбольный матч или предстоящую воскресную рыбалку.

Тарека пнули несколько раз, просто так. Он не шевелился, не сопротивлялся… Умом понимал, что его пытаются сломить психологически загодя, готовя к дальнейшим допросам и вероятному сотрудничеству. Удобно получить своего человека, находящегося поблизости и в доверительных отношениях с Джанахом. Хапи, очевидно, преуменьшал перед Тареком свое руководящее положение в ХАМАС. Теперь за свою доверчивость придется расплачиваться собственной шкурой.

Везли около часа, из чего Ясем заключил, что они где-то около Ашкелона или Сдерота, в районе пустыни Негев – направление Тарек определить не смог. И чем дальше они удалялись от «Эреза», тем более тусклой и призрачной становилась надежда на Руби.

Когда машина остановилась и Ясема выволокли наружу, ему показалось, что они все-таки в пустынной местности. И жар здесь от земли исходил особенный. Тареку и без того удавалось с трудом дышать через пыльную мешковину, а тут он и вовсе едва не задохнулся, пока его не завели в помещение, где стало полегче.

Его приволокли в комнату без окон. В этом он убедился, когда с него сдернули мешок. Щурясь, он обнаружил стоящего перед собой высокого худощавого доктора в салатового цвета хирургическом костюме – куртке с короткими рукавами и широких брюках. Почему-то не возникало сомнений, что он именно хирург. Врач другой специализации здесь вряд ли кому-то понадобится.

Щелкнув противно резиновыми перчатками, он принялся осматривать Тарека. Заинтересовался окровавленным плечом, разбитым прикладом автомата. Велел солдату на иврите снять с Тарека наручники.

Ясем долго тер посиневшие запястья. Доктор брызнул ему на ссадину какой-то спрей, по-видимому, антисептический. Послушал сердце. С задержанным не разговаривал, из чего Тарек заключил, что он либо не знает арабского, либо не имеет права вступать в разговор.

Когда Тареку не надели снова наручники – это его нисколько не порадовало. Значит, он находится в том месте, откуда не сбежать. Для перехода в другое помещение ему на голову снова надели мешок.

Ясем догадывался, куда его привезли. Подобное заведение, принадлежащее ведомству Шин-бет, находилось и в западном Иерусалиме – центр дознания, прозванный «скотобойней» за методы допросов, процветающие там. Ему рассказывали о нем палестинцы, чьим родственникам с Западного берега Иордана довелось там побывать.

А самое неприятное, что Тарек знал эту кухню изнутри. Он понимал, зачем осматривал доктор, – чтобы знать какой уровень допроса задержанный потянет. Его будут мордовать и ломать физически и психологически, ничего не предлагая и не спрашивая.

Липкий страх сделал тело безвольным. Ясем слишком хорошо осознавал свое ближайшее будущее.

Они стали спускаться по лестнице. Потянуло холодом по ногам, как из склепа. И воняло снизу, как из склепа.

С Тарека у доктора сняли часы и ремень. Гутру и уккал он потерял еще у КПП, когда прятался за бетонным блоком. «Хорошо хоть не раздели», – порадовался Тарек тому малому, что у него осталось. В Ираке он со своими подчиненными практиковал и раздевание, чтобы как можно быстрее начать разложение человеческой личности – с унижения. А для араба быть обнаженным особенное унижение.

Камера, в которую привели Тарека, тоже была без окон. Матрас на полу и рваное одеяло, словно его кто-то пытался порвать на лоскуты, чтобы на них повеситься. Ясем осмотрел узкую пеналообразную камеру и понял, что тут и повеситься не на чем. Шероховатые сырые стены, унитаз и дверь – вот и все достопримечательности.

Больше всего сейчас тревожила мысль, что будет, если израильтяне раскопают его настоящее прошлое, не Басира Азара, за которого он себя выдает, а Ясема Тарека.

Они забрали и цепочку с жетоном, принадлежавшую Наджибу. Есть ли у них базы данных иракских солдат и офицеров, личные идентификационные номера? Его не удивило бы, что во время вторжения эту информацию никто и не подумал уничтожать, чтобы она не досталась врагам. А если она попала в лапы США, то и Израиль, вполне возможно, имел доступ к этим базам данных. Не составит труда понять, что по возрасту он не может являться Наджибом Тареком. Начнут искать связь…

Если осознают, что к ним попал человек, бывший в близком окружении ненавистного им Саддама Хусейна, один Аллах знает, какие кровожадные планы могут взбрести им в головы.

Показательный суд, выдача его иракскому правосудию, американцам, еще к тому же его очевидная родственная связь с ХАМАС. В Ираке на нем, помимо прошлого, ненавистного нынешним шиитским властям, висит и террористическое настоящее – созданная им группа сопротивления, пусть не слишком эффективно, но все же действующая против руководства страны.

«Надо же так вляпаться на пустом месте, – Тарек прошел два шага до двери и обратно. – Чего им приспичило именно сейчас нападать на палестинцев?»

Через полчаса за ним явились. Последовал все тот же мешок на голову. Пинками погнали куда-то, уже не поднимаясь по лестнице и оставаясь на том же, как посчитал Ясем, подземном уровне. Ему снова натянули на руки пластиковые наручники и, когда привели в какое-то помещение, начали бить, не снимая мешка с головы.

Он готовил себя к такому развитию событий, но одно дело понимать это умозрительно и совсем другое, когда чьи-то крепкие кулаки соприкасаются с твоей головой, ребрами, животом. Они не слишком усердствовали, только так, чтобы понял, куда попал и что с ними шутки плохи, чтобы побитое тело посылало импульсы мозгу – не трепыхаться и соглашаться на все условия. Тело имеет особенность руководить мозгом и поступками.

Били двое, гоняли ударами Тарека от стены к стене, периодически перебрасывались фразами на иврите и смеялись. Он молчал, старался не кричать и не стонать, чтобы не подзадоривать своих мучителей. Он подумал, что так же мордовали Саддама, когда его схватили, и это придало Тареку сил. Судя по тому, что Хусейн сказал перед казнью, им не удалось его сломить. «Бог велик. Исламская община победит, и Палестина – арабская территория. Пусть будут прокляты американцы и персы!»

Тарек помнил эти слова наизусть и сейчас машинально повторял их про себя. Он не был фанатиком, но все, что происходило за последние двадцать – тридцать лет на Ближнем Востоке, приобрело для Тарека зримый образ, когда Саддам с переломанной шеей повис в петле. Это арабский мир подвесили вот так – в петле искусственных революций, гражданских войн, борьбе за ресурсы, а табуретку выбил радикальный ислам – терроризм и банды.

«Бог велик… Бог велик», – твердил Тарек. И вдруг засмеялся. Он-то думал, что хуже и быть не может после гибели детей и жены…

Его неуместный смех заставил избивавших его людей остановиться. Тарека увели в камеру и оставили в покое. Он повалился на матрас и обнаружил в углу пластиковую тарелку с едой. Кусок хлеба, три маслины, горсть риса и пластиковый стаканчик с водой. Тарек поел, не собираясь растрачивать силы на демонстративные бессмысленные голодовки. Видел он тех, кто в тюрьме Мухабарата в Ираке пытались отказываться от еды. Они сдавались на допросах быстрее остальных.

Вкуса еды он не почувствовал, все забивал привкус крови, сосредоточившийся во рту.

Тарек был разбит и физически, и морально, испытывал сонливость и опустошенность. Он плохо понимал, сколько времени прошло с момента его задержания на КПП, но догадывался, что время к вечеру.

Он прилег на матрас, вонючий и сырой. Нашел положение, чтобы не испытывать боль. Но спать ему не дали. Каждые десять минут в дверь оглушительно стучали. Солдат по ту сторону ходил по коридору и лупил в двери камер. Через два часа такой стукотерапии сон как рукой сняло. Осталась тяжесть в голове. Прикинув, как часто солдат устраивает побудку, Ясем начал считать время. На третьем часу сбился. И только в нервном напряжении ждал, когда снова загрохочет. Еще через какое-то время в камере стало очень холодно. Из решетки под потолком нагнетался кондиционированный воздух.

Ясем не растерялся. Руками надорвал ткань на матрасе. Забрался внутрь. Набитый ватой матрас неплохо согревал. Его маневр не остался незамеченным. Через короткое время пришел охранник и забрал матрас, оставив Тарека на голом полу.

Он осознавал смысл тактики своих мучителей, Тарек много раз и сам применял подобные методы воздействия на задержанных. И они всегда приносили неизменный успех. Ясем не желал делать статистику стопроцентной и вообще становиться составляющей статистики.

Ясем стучал зубами, сидя на полу, обняв себя за колени, и терпел боль и холод. Он старался найти во всем этом положительные моменты. Холод уменьшал боль.

Непрошенные, явились воспоминания. Они, как инфекция, таившаяся в подсознании, оккупировали мозг и сковали тело, и без того ослабленное холодом, изможденное побоями.

«Неужели все же снаряд попадает в одну воронку дважды? – Тарек поерзал на твердом полу. – Меня спасло тогда чудо…»

Много лет назад, в январе 1981 года, когда Ясем воевал с персами в рядах иракской армии, он участвовал в битве за Дизфуль. Танковое сражение двух армий предваряла работа разведки. Именно она спасла иракцев от поражения.

Однако Тарек попал в переплет. В то время как его товарищи праздновали победу, его, контуженного разорвавшимся неподалеку снарядом из иракского же танка, грязного с головы до ног, волокли с собой отступавшие персы.

Иранские танки завязли в грязи, у некоторых кончилось топливо, персы вынуждены были их бросить. Иракцы не стали преследовать врага, чтобы не увязнуть самим. А танковые экипажи иранцев уходили поверженными пешком, не преминув захватить с собой пленных.

Тарека тащили двое, ухватив за руки, волокли по грязи. Он очнулся и увидел небо, из которого сеяла колкая морось на лицо. Ясем плохо слышал и пока что не испытывал боли, пребывая в эйфории от контузии.

Из правого уха натекло горячей крови поверх корки грязи, налипшей на лицо. Из-за грязи возникла маска на лице, панцирь на одежде, который, подсыхая, пошел трещинами. Тарек ощутил себя оживающей мумией. И все же краски в окружающую действительность не вернулись. Серое небо, полное дождя, серо-бежевая земля, и в лужах отражалось серое. А еще почти полное отсутствие звука – все вместе это напоминало немое кино, какое он видел однажды в детстве в одном из старых кинотеатров Багдада.

Воспоминания из детства всегда вызывали в нем противоречивые чувства. Нищета, голод… А теперь здесь, когда его, как дохлого барана, волокли по грязи, эта ассоциация с немым кино и прокуренным багдадским кинотеатром детства вызвала умиление и непрошеные слезы.

Тарек проклинал свой энтузиазм, с которым пошел на войну, друзей, которые бросили его на поле боя, а заодно персов – источник всех его бед. Его мысленные проклятия вовсе не означали, что он сдался на милость победителей, тем более было еще свежо в памяти ликование от победы. Ведь он был одним из тех разведчиков, которые предупредили о надвигавшихся танках противника, и атаку, операцию «Наср», запланированную персами как победную, удалось не только отразить, но и выйти победителями.

Он как сквозь вату различал голоса тащивших его иранцев. Они вяло обсуждали, не бросить ли тут эту иракскую падаль. Один ратовал за такой исход, другой убеждал, что контуженый араб хоть и щенок, но уже офицер. А за офицера их, может, и наградят. Или уж, во всяком случае, не накажут за брошенный при бегстве танк.

Сначала Тарека приволокли на базу танкистов. Он и не рассчитывал, что с ним будут обращаться как с военнопленным по международной конвенции, тем более зная, как с пленными персами обращались в Ираке. Но то, что его сразу поведут расстреливать, он не предполагал.

Ясему на голову надели мешок и поставили на колени на разъезженном танками дворе. В таком же положении, как он, оказались еще несколько плененных солдат. Когда раздалась первая автоматная очередь, стоящие рядом на коленях парни вскрикнули. Но это были не предсмертные вопли. Орали от страха. Тарек молчал, предпочитая умереть молча, умереть как мужчина.

Расстрел не закончился. Под хохот персов и их воинственные выкрики то и дело над головами пленников рассыпчато звучали автоматные выстрелы. Один раз пальнули прямо над ухом Тарека, что вызвало у него сильную резь в правом ухе, перешедшую в монотонную головную боль.

Затем его куда-то волокли по земле, пинали, но еще не били. Бросили на металлическое дно грузовика и повезли в неизвестность, уперев в спину приклад автомата.

То, что не расстреляли, будило некоторые слабые надежды на жизнь. Однако Ясем Тарек успел повоевать и повидать многое, чтобы понимать – смерть в его ситуации была бы лучшим исходом. Умирать теперь он будет долго и мучительно. Персы славились своими изощренными пытками. К чести арабов надо сказать, они тоже умели добывать сведения из затаенных глубин человеческого сознания и подсознания.

Тарека привезли в штаб армии и взялись за него всерьез. Его держали в железном ящике под полом, затем, вытащив на свет, подвешивали вниз головой к потолку камеры для допросов, били. Причем тем сильнее, чем плотнее он молчал.

Вопросы не отличались оригинальностью. Имя, звание, должность. Поскольку документов с собой в разведку Тарек не брал, допытывались персы чрезвычайно настойчиво. Скольких персов он лично убил на войне, численность его подразделения, сколько самолетов и танков у Ирака. И все в таком же духе.

Час давали на передышку в железном ящике, чтобы собраться с мыслями и осознать всю безнадежность запирательств. Следующие полчаса он проводил подвешенным к потолку, осыпаемый вопросами переводчика с арабского. Тарек скрывал, что понимает и фарси.

Из разговора допрашивающих его контрразведчиков он понял, что они считают его тем, кем он является на самом деле – разведчиком. Одним из виновников сорвавшейся операции иранцев. Как ему ни было плохо, он смекнул – чтобы дожить до рассвета, необходимо выдавать себя за обычного солдата-танкиста.

Он начал потихоньку «сдаваться». Фантазировал, изображал слабоумного, контуженого, не понимающего, о чем его спрашивают, малограмотного. Но прессинг не ослабевал. Измученный Тарек несколько раз терял сознание, сказывалась контузия. К тому же есть и пить ему не давали первые сутки. Затем дни смешались, спрессовались, как воздух в железном ящике под полом камеры.

Тарек не надеялся ни на что. Он понятия не имел, что в это время его искали. Пытались вести переговоры. И все-таки договорились, чтобы поменять Ясема на иранского офицера.

Обмен проводили около застрявшего в грязи танка. Тарек сам идти не мог, его тащили под руки. Но он успел заметить хромающего навстречу перса, на которого меняли Ясема. Он встретился с ним взглядом и ощутил свою беспомощность. В сознании, замутненном тяжелым физическим состоянием и высокой температурой, возникла поразившая его мысль: «Неужели у меня такой же мертвый взгляд? Как дальше жить?» Словно в зеркало поглядел… Тареку было тогда двадцать с небольшим лет.

Все тогдашние чувства всколыхнулись теперь, когда Тарек сидел на полу в камере центра дознания в Израиле.

Неизвестность угнетала, но Ясем пытался утешить себя тем, что его хотя бы больше не бьют. Стоило ему так подумать, как щелкнул засов на двери. Тарек мысленно выругался, ожидая безысходного продолжения. И когда увидел на пороге Руби, захотелось броситься ему на шею, но сперва надо было понять – к добру или к худу его появление здесь. Поэтому Тарек не выказал никаких эмоций и продолжал сидеть.

– Да, это он, – сказал Руби кому-то в сторону.

В дверном проеме виднелись только Руби и охранник за его спиной.

– Басир, ты сможешь идти? – спросил Руби деловито.

Подошел, поднял Ясема за руку и, придерживая его за пояс, вывел из камеры, провел по коридору со множеством дверей до лестницы. Он успел шепнуть ему, когда поднимал: «Все нормально, старик. Я тебя вытащу».

Тарек заглянул ему за плечо – нет ли там ангельских крыльев.

Руби забрал его вещи у охранника. Никаких дознавателей Шин-бет им по дороге не встретилось. Поскольку Ясем был без повязки, им не хотелось попадаться ему на глаза, чтобы не запомнил. А он бы запомнил…

Солнце ослепило, когда за одной из дверей вдруг оказался двор, заставленный с одной стороны разноцветными легковыми машинами, с другой военизированными джипами, окрашенными в песочный цвет.

Скривившись, Тарек прикрыл глаза ладонью, покачнулся от головокружения. Руби покрепче сжал его локоть.

– Почему день? Который час?

Руби поглядел на него сначала с недоумением, но потом спохватился:

– Лучше спроси, какой день. Как тебя прессовали, что ты со счета сбился! Сутки прошли. До машины дойдешь?

– Не так уж я ослаб, – храбрился Тарек, но буквально повис на Руби, испытывая противную слабость в ногах. – Промерз до костей. Надо оттаять.

Они сели в синий пыльный джип. Тарек со стоном влез на переднее сиденье и откинулся на спинку прогретого солнцем кожаного кресла.

Руби надел кепку, солнцезащитные очки. Как плохо Ясему ни было, он заметил, что, пока они находились в здании, Руби шел, опустив голову, явно стараясь не попасть в объектив камер видеонаблюдения. Ясем догадался, что он действует нелегально… Но под каким предлогом ему удалось выдернуть Тарека из лап Шабак?

Джип выехал за раздвижные решетчатые ворота и, вздымая пыль, углубился в пустыню. Хорошо асфальтированную дорогу покрывал слой песка. Иногда попадались на дороге греющие чешуйчатую шкуру вараны.

Километров десять проехали молча. Руби то и дело поглядывал в зеркало заднего вида. Тарек тоже смотрел в боковое зеркало и начал успокаиваться, лишь когда белое, напоминающее крепость здание центра дознания растаяло в мареве прогретого почти до пятидесяти градусов воздуха пустыни Негев. Камни, возвышенности, серо-белые и бежевые, безжизненные под слепящим солнцем, наводили на Тарека сон. И когда вдруг Руби заговорил с ним, Ясем, вздрогнув, проснулся.

– Из-за тебя я играю с огнем!

Тарек заметил, что руки Руби, лежащие на руле, дрожат.

– Если б ты знал, чего мне стоило сначала разыскать тебя, потом пробраться сюда и добиться, чтобы они тебя отпустили. Причем «стоило» не фигурально, а в долларах. Они, понимаешь, шекелями теперь не берут. – Он ударил ладонью по рулю. Вспомнил, что все еще в бейсболке, сорвал ее с себя и зашвырнул на заднее сиденье. – Фальшивые документы, фальшивые номера на чужой машине. Вляпаюсь я по уши, если им взбредет в голову всерьез копать. Выдал тебя за нашего агента. Ты же не успел там ничего наболтать?

– Вопрос риторический. Я же не ты…

– А где благодарность? Конечно, ты – не я, твой опыт садистский помог?

– Поаккуратнее на поворотах, – ухмыльнулся Тарек. Он опустил перед собой щиток от солнца, на обратной стороне которого было зеркальце, и рассматривал синяк на подбородке. – Ты развалился уже утром. От макушки до пят.

– Вам было чем меня прижать, – без сожаления о прошлом легко признал тогдашнее свое поражение Руби. – Иногда противно осознавать, какой я честный парень. Надо было слить ребятам из Шин-бет твое боевое прошлое. Вот тогда бы ты, старый, поплясал на раскаленной сковородке.

– Не факт. Я бы и тогда не спасовал.

– Ну да, ты же идейный! – ядовито заметил Руби.

– Опыт был. Я у иранцев в плену шесть суток пробыл, пока наши меня не отбили. Потом, правда, полгода в госпитале провел, но ничего, как видишь, жив.

– Ах, да. Ты же реликт. Ты про ирано-иракскую войну? Какой же ты все-таки старый! Поэтому ты костный и утупленный. Все еще жаждешь заполучить, как ты выразился, «языка» из ЦАХАЛ?.. Так я нашел одну занимательную персону… Эта война сейчас так некстати. Пока ты прохлаждался у шабаковцев, пропустил самое интересное. Наши таки начали наземную операцию. Надеюсь, твой родственничек как следует спрятался. А то как бы его нашей «несокрушимой скалой» не придавило. Соригинальничали соотечественники, свистнули название у американцев. Но у тех спецоперация называлась «Свобода» и боролись против «Аль-Каиды». Очередная профанация. Сами спонсируют, сами проводят чистки в их рядах за счет американской казны. И все у них несокрушимое, железобетонное… Американцы относятся к терроризму, как к рычагам управления теми странами, на которые хотят влиять. Вознамерились оказать давление – подкормили террористов, втихаря, разумеется. Собрались поддержать страну, тогда террористам погрозят пальцем и поругают публично. А пожелают свергнуть действующую власть, опять же терроризм, борьба с ним – повод для вторжения. А заодно смещение неугодного правительства и президента, коррумпированных, культивирующих в своей стране терроризм, угрожающий мировой стабильности и безопасности. Сечешь? Так мало кто помнит, что США оказывало финансовую поддержку ХАМАС. Когда? Арафат поддержал Саддама в его вылазке в Кувейт. Тогда Ирак был для американцев жирной целью, и янки поступились любовью к Израилю и подкормили ХАМАС, выхватив кусок изо рта ФАТХ, который им стабильно до того давали. Проучили Арафата. Легонько, профилактически, ведь они в нем были заинтересованы. Только он мог пойти на компромисс и согласиться на эти урезанные территории, обрубки, к тому же разобщенные, изолированные друг от друга и от мира.

– Ты рассуждаешь как хамасовец, – Тарек вдруг скривился.

– Ты что?

– Останови, – попросил Тарек, побледнев.

Он выскочил из машины, и его вырвало на обочине.

Руби достал из багажника канистру с водой, помог Тареку умыться.

– Слушай, у тебя, наверное, сотрясение мозга, – заметил он сочувственно. – А может, от голода?

– Было бы что сотрясать, – хмуро пошутил Ясем. Он припал к горлышку канистры и никак не мог напиться. – Поехали. Мы же в Ашкелон? И давай уже займемся делом. Не надо на меня так смотреть! Я в порядке.

– Ты вечно меня подгоняешь, – проворчал Руби, скрывая смущение. Он действительно испытывал жалость к своему вербовщику и давнему мучителю. Его привязанность к Тареку была сродни синдрому заложника. – Ты живешь по принципу своей же любимой пословицы: рой колодец, закапывай его, но слугу без дела не оставляй.

– Верно подмечено, – Тарек сел обратно в машину, превозмогая ломоту во всем теле.

– Возьми в бардачке «Иерихон» [«Иерихон» – Jericho 941 – пистолет] и кобуру к нему. Разрешение на ношение там же.

– Когда ты успел?

– Как только понял, что ты рвешь когти из Палестины. Там же, в бардачке, удостоверение. Оно, конечно, фальшивое, но кто будет проверять Моссад? Обычные полицейские не рискнут.

– Меня будут задерживать, проверять документы?

– Не исключаю. С твоей арабской рожей… И потом тебя же не заставишь сидеть дома.

– Это верно, – самодовольно изрек Тарек, опустил спинку кресла пониже и уснул под бормотание радиоприемника. Все равно иврита он не знал.

А по радио сообщали об успешных и гуманных действиях израильских солдат на территории сектора Газа. Число погибших исчислялось сотнями, раненых еще больше. Но по официальной версии, транслирующейся по радио, все погибшие принадлежали ХАМАС или «Палестинскому исламскому джихаду». Египет пытался примирять враждующие стороны, но его инициативы, по мнению палестинских джихадистов, были неприемлемы, поскольку уравнивали «палача и жертву» – Израиль и Палестину.

На самом деле хамасовцы не требовали ничего сверхординарного от Израиля. Раз уж признали Палестинскую автономию, дать им жить, как полноценному государству.

Не находиться в состоянии блокады, иметь возможность беспрепятственно проходить КПП гражданам, иметь свой международный аэропорт и порт, строить заводы и некоторое другое, нисколько не провоцирующее военную агрессию. Речь шла и об обоюдном прекращении огня.

Сквозь сон Ясем подумал, что бороться с хамасовцами – почти то же самое, что со всеми палестинцами сектора Газа. Атаки Израиля не вызывают ликования у народа, освобождаемого от «террористов» ХАМАС. Просто таким образом можно озлобить даже тех, кто не является сторонником вооруженной борьбы – ни в рядах ХАМАС, ни в рядах «Палестинского исламского джихада», лишая их стабильности, пусть и нищенской, унылой. Они не видят свет в конце тоннеля, они видят только вспышки от взрывающихся ракет, летящих им на головы.

«Впрочем в конце их тоннелей, – усмехнулся Тарек, – есть свет. Но теперь «Несокрушимая скала» завалит камнями большинство этих ходов, уменьшит население в разы. Кто-то сбежит, а кто-то останется лежать под обломками собственных и без того жалких лачуг. А что, хороший метод бороться с ростом перенаселенности палестинских территорий и высокой арабской рождаемостью».

Песчаный пляж был пуст. Полулунный, с почти белым песком. Тарек лежал на полотенце, блаженно вытянувшись во весь рост. Он сложил вещи рядом стопкой, оставшись в цветастых, напоминающих шорты плавках.

Последний раз вот так безмятежно он отдыхал с Удеем и его другом Зафером Мухаммадом Джабером на Тигре, забравшись вверх по течению. Они тогда катались на скутерах, выпивали. Это было еще до того, как Удей прострелил руку Тареку.

Назвать себя другом Удея Ясем не мог. Он осуществлял его охрану какое-то время. Но Удей симпатизировал Тареку за принципиальность и верность Саддаму…

Сегодня Ясем решил позволить себе отдохнуть, когда утром, умываясь, взглянул в зеркало. Синяки расцвели на плечах и груди. Лицо украшали синяк на подбородке и ссадина на лбу.

Да и ночью он спал плохо. Дважды включалась «Цева адом» [«Цева адом» (ивр.) – «Красный цвет» – израильская система оповещения о падениях ракет (сирена), предупреждающая жителей о необходимости прятаться в бомбоубежище]. Сирена выла так, что услышав ее первый раз, Тарек подумал, что это вопят сами ангелы, прогоняющие джиннов-дьяволов. Но почти сразу догадался, что это может быть. В комнату забежал Руби в трусах, велел быстро лечь под окно и плюхнулся на пол сам.

На мгновение сирена смолкла, раздался взрыв, дрогнули оконные стекла, всхлипнул кондиционер, получив удар взрывной волны.

– На тумбочке инструкция, как вести себя при ракетных обстрелах, там и на арабском, – Руби поднялся и удалился в соседнюю комнату.

Тарек посидел какое-то время на полу, зевая и ожидая продолжения. Однако следующую побудку хамасовцы или джихадисты устроили часа через два, ближе к рассвету. Тарек накрыл голову подушкой и продолжил спать. От ракеты не убежишь, а вот сон в его возрасте и после бессонной ночи у шабаковцев на вес золота.

Утром, еще не встав с постели, Тарек изучил пейзаж с одинокой сосной, висящий напротив широкой кровати, где он лежал, наслаждаясь мягким матрасом и хрустящими от чистоты простынями.

Мысли текли вяло и сонно. Протянув руку к тумбочке, Ясем нащупал памятку при ракетных обстрелах. Узнал, что в течение десяти минут надо добежать до мамада [Мамад – защищенное помещение в квартире] или мамака [Мамак – защищенное помещение на этаже в многоэтажном доме], если нет поблизости бомбоубежища. На худой конец, лечь под окна или на землю, если на улице, и закрыть голову руками.

Тарек почувствовал себя неуютно, понимая, что от своих же теперь может прилететь ракета и, закрывайся хоть руками, хоть пляжным зонтиком, мало не покажется. Мирный южный город мог в любой момент превратиться в поле боя, а белоснежные дома с балкончиками – в воронку, наполненную обломками бетона и трупами.

Когда Ясем по совету Руби направился на пляж, проезжая по городу (а Руби снабдил его ключами от красного форда), он заметил, что хоть город и живет своей жизнью, но все же подозрительно малолюден. На улицах то и дело попадались военные с автоматами – мужчины и женщины. Многие горожане на это неспокойное время уехали и увезли детей, причем за границу. Как за завтраком сообщил Руби: «Ваши ракеты долетают до Тель-Авива, Бат-Яма и даже до Хайфы и Хадеры. Почти сто пятьдесят километров. Рекорд!»

Тарека подмывало тут же рвануть к Тахиру, адрес которого он помнил наизусть. Но он решил подождать до вечера, а то и до ночи. Тахира могло не оказаться дома. Работает же он где-то…

По дороге на пляж Тарек купил кофе и пончики в маленьком кафе. Машину оставил на набережной, а пистолет в бардачке. К полудню на пляже появились неутомимые туристы, как оказалось, не уехавшие с курорта. Никакая «Несокрушимая скала» их не останавливала. Море звало.

Тарек искупался. Плавал он плохо. Побарахтался у берега в довольно спокойной теплой воде, щурясь на солнце. Без гутры он чувствовал себя как голый. У него в сумке была еще одна взамен потерянной, но Руби не советовал ее здесь носить.

Когда солнце стало жечь даже продубленную шкуру Тарека, он засобирался домой, но тут увидел Руби, шагающего по пляжу. Рубашка у того пузырилась от ветра с моря. От легких бежевых туфель разлетался песок.

– Погоди собираться. Дай я искупаюсь и поедем обедать с одним человечком. – Руби выглядел довольным. – Наконец удалось договориться. Я ему пообещал тебя… – Он расстегнул несколько верхних пуговиц и стянул рубашку через голову, продемонстрировав атлетически сложенный торс. Он разделся и похлопал себя по плоскому волосатому животу.

– В каком смысле пообещал? – уже одетый Тарек плюхнулся на полотенце и, поглядев на Руби, с болью подумал, что Наджиб был бы сейчас таким же красавчиком, как Руби.

– В качестве хамасовца. Из сектора Газа, – Руби белозубо заулыбался.

– Не понял. Эй! Куда ты?

Руби побежал в воду, доплыл до волнорезов довольно быстро и вернулся, отжимая рукой мокрые волосы. Он бесцеремонно выдернул из-под Тарека полотенце и стал вытираться.

– Кто он? – раздраженно спросил Ясем, поднимаясь и отряхиваясь от песка. – Где ты его откопал?

– Даже слепой цыпленок иногда находит зернышко, – серьезно изрек Руби. – Он журналист из «Хаарец» [«Хаарец» – ежедневная израильская газета, учрежденная в 1919 году]. Оппозиционный товарищ. Во всяком случае, политику Израиля в отношении палестинцев он считает просто-таки преступной. По счастью, он сейчас в Ашкелоне. За последнюю статью об израильских летчиках к нему полиция приставила охрану.

– Что он такое написал? – удивился Тарек.

Они уже шли к машине.

– Мне запомнилось… – Руби задумался и процитировал: – «Как ты спишь ночью, летчик? Ты видел картины смерти и разрушений, которые ты нанес, по телевизору, а не только через прицел? Видел ли ты изуродованные трупы, кровоточащие раны, испуганные лица детей, ужас в глазах женщин, страшные разрушения, нанесенные из твоего супер-модного самолета? Это все результат твоих рук, наш прекрасный летчик». И дальше в таком же духе.

– А, – протянул Тарек. – Странно, что он еще жив. И какое отношение он имеет к нашим сугубо интимным делам?

– Как ты понимаешь, я вышел на него не в качестве сотрудника Моссада, а как человек, плотно связанный с ХАМАС. Наши с ним переговоры сводились к тому, чтобы совершить обмен информацией – баш на баш.

– Стоп! Какой информацией?

Сюда Руби приехал на такси и теперь сел за руль красного форда. Тарек все еще не садился, заглядывая в салон и докуривая.

– Ты ему ситуацию в секторе изнутри обрисуешь. Так сказать, по свежим следам. Только выбрался оттуда. Арабского он не знает. Я буду переводить и корректировать.

– Допустим, – с сомнением согласился Ясем, усаживаясь в накалившийся на солнце форд. – А что он нам даст?

– По моим сведениям, Гидеон проводил журналистское расследование именно по интересующей нас теме. Он вышел на кого-то, кто имеет непосредственное отношение к связям ЦАХАЛ с ИГИЛ. После этого ему дали по рукам из Шин-бет.

– Его не удовлетворит анонимное интервью, – засомневался Тарек. – А как ты считаешь, ему стоит рассказать, кто я на самом деле?

– Не горячись, – урезонил Руби. – Английский забудь. Мне не нужно, чтобы вы общались напрямую. Не порть мне игру. Сиди важно и надувай щеки.

– Это я умею. А ничего, что у меня рожа разбита?

– Скажем, что тебя избили при переходе КПП.

– Кто бы меня пропустил, если учесть, что я хамасовец? А как ты объяснил журналисту свою просьбу? Он не испугался?

– Ну он не из пугливых. Я пояснил, что руководство ХАМАС обеспокоено усилением ИГИЛ и опасается утечки молодежи в ряды черного халифата. И было бы отличным козырем для профилактических бесед имамов с молодежью подтверждение связи израильских военных с командирами ИГИЛ. Охладило бы многие умы.

Тарек считал затею пустой и безрассудной. Гнаться за эфемерной надеждой в расчете, что журналист даст имя-фамилию осведомленного офицера. Надо еще на него выйти, да и как заставить говорить. В общем, только последний пункт не вызывал у Тарека сомнения – заставить пооткровенничать можно любого, лишь бы этот «любой» знал, о чем его спрашивают. Методы расспросов Тарека могли заставить говорить собеседника о том, чего он вовсе и не знает, и говорить красноречиво и взахлеб. Вот поэтому Ясему хотелось быть убежденным, что материал, с которым придется работать, не пустышка. А журналистам он вовсе не доверял.

Однако дожидавшийся их в рыбном ресторане на набережной Гидеон произвел на Ясема приятное впечатление. Открытый взгляд, добродушное и сочувствующее выражение лица. Он пожал руку Тареку, пытаясь проникновенно заглянуть арабу в глаза…

Ресторан над морем, на обрыве, с претензией на шикарность был выбран Руби, очевидно, из-за малочисленности посетителей. Тарек заглянул в меню и понял, почему зал пуст в обеденное время. Местные в такие места не ходят.

Официант посадил их в тени, но на открытой веранде с видом на море. На флагштоке трепетал израильский бело-голубой флаг со звездой Давида.

За соседним столиком сидели двое в гражданском. Тарек догадался, что это охранники, делегированные от полиции. Они покосились на араба. Их он явно заинтересовал, они наверняка не отказались бы проверить у него документы, если бы находились при исполнении.

Через Руби начали беседовать, отвлекаясь только на кебаб и пятидесятиградусный арак. Пили Руби и журналист. Тарек бы и сам был не против, но Руби замогильным голосом велел:

– Не смей! Он считает тебя радикальным мусульманином. А я выпью. Ты сядешь за руль.

Гидеон расспрашивал о бомбежках и жертвах последних дней, очевидцем которых был Тарек. Записывал в блокнот, особенно рассказы о погибших детях, вытащенных из-под обломков домов.

– Я уже не раз об этом писал, – задумчиво сказал Гидеон через Руби, когда Ясем иссяк в своих воспоминаниях. – Израиль – агрессивная и опасная страна. Ее ничто не сдерживает, ни мораль, ни резолюции Совбеза ООН. Не обращают внимания на международные законы. Мне порой бывает мучительно стыдно… – Он опустил голову, комкая салфетку. – Я знаю, что творят наши, и язык не поворачивается кричать патриотичное «ура».

– Мне кажется, редкость для израильтянина придерживаться такой точки зрения, – покачал головой Тарек. – Она редкая и опасная.

– Что делать? – Гидеон развел руками. – Профессия журналиста в принципе опасная. А если журналист еще и правдив, старается быть объективным… Сами понимаете. Я в своих книгах и статьях ратую за то, чтобы Израиль отвел войска к границам 1967 года и уничтожил незаконные еврейские поселения. Израиль – оккупант, и никак по-другому это не назовешь. В этом корень зла и палестино-израильской проблемы.

Он продолжал говорить, но Руби только слушал, не спеша переводить, и выглядел то ли удивленным, то ли расстроенным.

– О чем он? – дождавшись паузы в монологе Гидеона, спросил Ясем.

– Он назвал человека из ЦАХАЛ. Погоди…

Журналист еще что-то сказал. Затем встал, улыбнулся Ясему, пожал ему руку и ушел.

Полицейские, загрохотав стульями из ротанга, бросились за ним следом.

– У тебя такая физиономия, будто ты клопа съел, – заметил Тарек. – Что за человека он тебе назвал? Ты с ним знаком?

Руби закашлялся смущенно, словно не знал, что ответить.

– Мне надо время, чтобы проверить, – наконец выдавил он. – И организовать нашу встречу так, чтобы не было свидетелей, а у нас, в большей степени у меня, чтобы имелось алиби на момент общения с цахаловцем. Ты поезжай домой, а я возьму такси. Попробую предпринять кое-что сегодня же.

С каменной ограды свисала какая-то лиана с мелкими розовыми цветами. Желтый каменный домик с оранжевой черепичной крышей выглядел сдержанно и богато. Тарек несколько раз проехал по улице мимо него, не рискуя останавливаться, дабы не попасть в объектив камер слежения. А их было четыре по периметру дома. Это те, которые он заметил, разворачиваясь на кругу со странной скульптурой в центре, напоминающей дельфина.

Сейчас жажда разобраться с Тахиром перебивала стремление выполнить задание Центра. Ясем заметил, проезжая, что на одном из окон дернулась штора – то ли от сквозняка, то ли отведенная чьей-то рукой. В любом случае у Тарека создалось ощущение, что в доме есть люди.

Проехав до конца улицы, Тарек остановил машину и в задумчивости сидел, поглаживая руль. Он боролся с желанием ворваться в дом, пользуясь внезапностью, эффектом неожиданности. Тарек ощупал кобуру на поясе под рубашкой навыпуск.

Но сколько людей в доме – состав и количество охраны (а в ее существовании Ясем не сомневался)? Тахир должен бояться ежечасно, ежеминутно. Он предатель, а они нигде и никогда не имеют покоя. Им, может, удается найти общий язык со своей совестью, но со страхом навряд ли.

Находясь совсем рядом с логовом ненавистного ему человека, Тарек даже подумал, а не оставить ли все как есть. Пусть живет и трясется от страха за свою жалкую жизнь. Но Ясем хотел с ним расправиться, видеть, как из него утекает эта самая жизнь, по каплям. В Тареке сейчас возобладала необузданная арабская кровь, что-то от деда-бедуина, который перешел к оседлой жизни только в начале прошлого века.

Смущало, что внезапность в случае с Тахиром, вероятно, вовсе невозможна. Тот ждет, не может не ждать… Если нет охраны, то есть сигнализация, и сам Тахир наверняка вооружен. Тарек на его месте был бы вооружен до зубов.

«Но я не на его месте! И никогда не стану предателем, – подумал он и тут же вспомнил о подписанном согласии на сотрудничество работать с российской разведкой. Покачал головой: – Мой Ирак продали и предали задолго до меня…»

Он тронулся с места по улице с разделительной полосой, засаженной невысокими пальмами, отстоящими друг от друга на одинаковом расстоянии. Раздраженный донельзя, Тарек выдыхал дым сигареты в открытое окно. Злился он на себя и свою самонадеянность.

В чужой стране, без знания языка, как он планировал разузнать о распорядке дня Тахира и, вообще, хоть что-то о нем? В этом элитном районе Ашкелона, в Афридаре, не пойдешь расспрашивать соседей, квартирку по соседству не снимешь, следить затруднительно – чужая машина заметна.

Когда Тарек ехал по кругу, вокруг очередной футуристической скульптуры Афридара, затренькал сотовый, которым его снабдил Руби. Он и звонил.

– Куда запропастился? Я тебя дома жду.

– Ты как преданная жена, – проворчал Тарек. – Буду через двадцать минут. Я плохо ориентируюсь в этом чертовом городе.

В большой гостиной в центре стоял буквой «П» черный диван со светло-серыми подушками и квадратный журнальный столик. На нем лежал такой же, как у Тарека, «Иерихон» и стояли две чашки с дымившимся кофе. Руби сидел в расстегнутой рубашке и выглядел озадаченным, словно вел какие-то математические расчеты.

Он подался вперед и подвинул чашку с кофе Тареку, плюхнувшемуся рядом.

– Ну? – спросил Руби. – У меня в форде маячок. Чего ты делал в Афридаре?

– Тебе это действительно надо знать? – Ясем скривился, обжегшись кофе. – Тогда будешь соучастником.

– Замочить кого-то решил? – грустно спросил Руби. Но грусть его не относилась к заданному вопросу, его угнетало другое, о чем он пока молчал. – Это связано с твоим основным заданием?

Тарек возвел глаза к потолку:

– Больше чем задание – веление души. В Афридаре живет Тахир Мааруф. Скорее всего, не под этим именем.

– Соотечественник?

– Тебе бы такого «соотечественника». Из-за него убили мою семью и многих моих коллег и их семьи. Армию, казавшуюся не только нам, но и соседям большой и способной противостоять кому угодно, благодаря таким, как Тахир, развалили от макушки до пят.

– Может, он и Карфаген сжег? Ладно, ладно, извини, – Руби закрылся ладонью от испепеляющего взгляда возмущенного Тарека. – Просто я немного расстроен.

– Заметно, – проворчал Ясем. – По поводу Карфагена я грешу на римлян, хотя Тахир способен и на это. Ты хочешь помочь? Я опасаюсь, что он ускользнет из города, а бегать за ним по всему Израилю я не могу.

– Помогать я вообще-то не жажду. Не в твоих интересах и не в интересах Центра, чтобы я каким-то боком был замешан или, не дай бог, засветился в деле, связанном с банальным убийством. Хочешь кровавой мести, разбирайся сам. Взрослый мальчик. – Руби покосился на него. – Не знал, что ты такой мстительный… Давай лучше сосредоточимся на главном. – Он вздохнул. – Есть «язык», и она едет в Ашкелон.

– Она?! Ты шутишь?

– Ее зовут Гила Бойш. Она рев-серен [Рев-серен – майор] ЦАХАЛ. И моя бывшая, – Руби развел руками в жесте, напоминающем не то сожаление, не то попытку извиниться за свою любвеобильность.

– Ты сам ее сюда вызвал? – Тарек встал, прошелся по комнате.

– По старой дружбе, так сказать, – хмыкнул Руби. – Впереди выходные. Яхту пришлось снять в Ашдоде. Не на мое имя, конечно. Ее перегонят сюда и оставят в марине [Марина – современный яхтенный порт].

Они переглянулись, многое понимая между слов.

– Кто ее семья?

– Только отец-вдовец. Замуж она так и не вышла. И не выйдет… Есть такой тип женщин… Она – офицер, добивалась своего положения долгие годы, продираясь сквозь толпы мужчин-шовинистов. Гила с охотой мужчин использует – в профессии, достижении целей, для получения удовольствий и денег, от которых она не отказывается из-за мифической женской гордости. Она не пренебрегает дорогими подарками. Любит шикарные условия для жизни и отдыха и при этом с легкостью терпит полевые и спартанские армейские условия, становясь неприхотливой. Я, знаешь ли, не удивился, что именно она связана с ИГИЛ. Вернее сказать, ее делегировали для связей с ними, возможно, для инструктажа боевиков. Или она сама выступила с инициативой участвовать в контактах с ними.

– Зачем?

Руби характерным жестом показал, что дело в деньгах.

– От игиловцев? – догадливо покивал Тарек. – Сомнительно, что их удовлетворит пусть и офицер ЦАХАЛ, но женщина.

– Неужели ты веришь, что твои бывшие коллеги, представители светской партии БААС, вдруг в одночасье ставшие радикалами, не смогут договориться с женщиной, которая является полномочным представителем их спонсоров?

– Раз она жива, то договорились, – Тарек пожал плечами с сомнением. – Нам не подсунули пустышку? Может, она не тот, кто нам нужен?

– Ты не знаешь Гилу… Она и по своей должности может и участвует, я уверен. А уж про ее характер и личные качества я промолчу. И не одна же она с ними встречается.

– Хорошо бы разузнать состав их делегаций в ИГИЛ. Фамилии и звания инструкторов. Это уже был бы серьезный задел в выполнении нашего задания.

– Нашего? – насмешливо уточнил Руби.

– Если она такая боевая, то как будем с ней работать? – Тарек закурил, игнорируя эмоциональные выпады Руби. – Физическое воздействие?

– Не знаю. Подозреваю, что она только озлобится, если начнем на нее давить и психологически, и физически. Умереть героем она готова, это соответствует ее жизненной концепции. Нужен аргумент, который будет угрожать ее карьере и будущему.

Они переглянулись.

– Может, сразу двух зайцев? – робко намекнул Тарек.

– Ты меня втягиваешь на скользкий путь. Предусмотреть необходимо все детали, наличие уличных камер, в которых мы можем засветиться. Ты уедешь, а мне тут жить и работать.

– О твоей связи с Гилой кому-то известно?

– Нет. Мы не знакомились с родственниками друг друга, не афишировали отношения на службе – ни ей, ни мне это не нужно. Даже если у нас с Гилой не заладится, и она исчезнет, меня проверять не станут.

– А ее поездка в Ашкелон?

– Идет наземная операция в секторе Газа, Ашкелон – почти прифронтовой город. Она может приезжать сюда по делам службы. Ничего необычного.

Внезапно за окнами в вечернем городе раздался звук сирены. Руби встал и опустил металлические жалюзи на окнах гостиной, нажав кнопку около двери.

– Если в дом попадут, не спасет, – прокомментировал Тарек, полулежа устроившись на диване и не беспокоясь за полет ракеты. Если суждено погибнуть, и в бетонном бункере накроет. – Тахира можно выманить из дома только с твоей помощью. Он контактировал с Моссадом и…

– Он выйдет на контакт только с тем, с кем на связи. Или я, по крайней мере, должен знать имя-фамилию его куратора или пароль. Места встреч. Ты же контрразведчик, не можешь не понимать. А если попытаюсь разведать пароли, явки, плохо кончу. Ты окончательно приговорил его?

– Обжалованию не подлежит. А твоя дамочка с оружием будет?

– Боишься?

– Наоборот, надеюсь, что она вооружена и оружие табельное. Чтобы патроны от него можно было бы без труда идентифицировать.

– У нее табельный «Тавор», – хмыкнул Руби. – И еще «Глок».

– Автомат она вряд ли притащит на свидание к любовнику. Разве что с учетом того, что ты бывший. Вы мирно расстались?

– Вполне, – сухо ответил Руби. – Она девочка адекватная, хоть и карьеристка. Автомат Гила, конечно, не возьмет, а с пистолетом она не расстается. На нее покушались год назад.

Тарек затушил окурок.

– Любопытно, – произнес он с невнятной угрозой.

У Руби всплыло в памяти давно загнанное в угол чувство страха по отношению к этому арабу. Он передернул плечами, пытаясь прогнать воспоминание.

– Любопытно, – повторил Ясем. – Кто именно и как именно покушались?

– Мы уже не встречались тогда, – нахмурился Руби, припоминая. – Араб. Не уверен, кстати, что палестинец… Он напал на нее у подъезда дома с ножом… Жаль мне того парня. С перепугу Гила его убила, – Руби сделал театральную паузу, – его же ножом. С тех пор она таскает с собой ствол.

– Как ты ей объяснишь мое присутствие на яхте? Ты же ее пригласил для романтической морской прогулки.

– Тебе придется побыть котом в мешке. Пока я не разоружу ее. Чего ты ухмыляешься, старый? Думаешь, мне охота ее видеть? Она унижала меня и как мужчину, и как человека. Так, между делом… Но мне кажется занимательной твоя мысль о том, что в покушении на нее замешаны боевики ИГИЛ.

– Не знал, что ты телепат. Я как раз не это имел в виду. Да, год назад впервые зафиксированы контакты ИГИЛ и ЦАХАЛ. Об этом написано в отчетах наблюдателей ООН. Совпадение? – Тарек взъерошил волосы. – Жаль сейчас у меня нет доступа к Хапи. Я считаю, что это их работа – покушение на Гилу, вследствие контактов ЦАХАЛ с радикалами и конкретно ее общения с ними. Выходит, они вышли на Гилу еще тогда. Только бессмыслица убирать отдельных офицеров Израиля. На их место придут другие. Это политика государства. Но силенок бороться с государством у ХАМАС нет, поэтому они переходят на личности. Пока цахаловцы будут оплакивать убитых и подбирать новых офицеров, переговоры могут приостановиться… У нас нет возможности связаться с Хапи?

– Не хотел тебя расстраивать. Но, по моим сведениям, не только дом Джанаха в руинах, но и его родственников – сестры и брата. Мухтади погиб.

– Немудрено попасть в инвалида-колясочника. Как ты сказал? Дом сестры?

– Про Хануф я ничего достоверно не знаю, – быстро сказал Руби. – Сам понимаешь, там война, а мой излишний интерес к проблеме вызовет подозрения…

– И все же как выманить Тахира? – Тарек с усилием переключился на другую тему.

– Ты действительно хочешь их увязать?

– Только если у тебя нет иного рецепта с ней сладить. Мне нужен результат, стопроцентный. Знаешь ли, я стал с возрастом тщеславным, – Тарек погладил себя по затылку. – Первое задание от Центра хотелось бы выполнить на «ура». Или у тебя есть другие кандидатуры вместо Гилы, более сговорчивые? Мне было бы проще просто подкупить человека и получать информацию из первых рук. Ты ухватился за Гилу, потому что считаешь, сработает фактор вашего давнего знакомства? А как ты объяснишь свою роль во всем этом мероприятии?

– Никак. Пусть думает, что я связан с ХАМАС или с кем-то, кто одновременно против Израиля и ИГИЛ. Ей не стоит догадываться о моей связи с разведкой другого государства. Я не удивлюсь, что в рядах Моссада есть люди, кому не нравится довольно тесное взаимодействие и заигрывание с ИГИЛ.

– Не удивишься или знаешь наверняка? – был заинтригован Тарек.

– Догадываюсь. Или у вас внутри ведомства всегда царило единодушие? – Руби поднял жалюзи, обнаружив за окнами помаргивающие огни Ашкелона. Вдалеке, чернело море, и казалось, что город навис над бездной и вот-вот сползет в эту черноту вместе со своими белыми домиками с солнечными батареями на крышах, с пальмами и ресторанами под вой «Цева адом».

Руби стоял в темноте, облокотившись о стену рядом с панорамным окном, и смотрел в черноту. Тарек включил верхний свет.

– Почему ты не сказал раньше про Тахира? – обернулся Руби. – У нас теперь почти нет времени для маневра. Ты вынуждаешь меня действовать в условиях дефицита времени.

– Обычно в таких условиях люди твоего склада ума и характера действуют не в пример лучше, чем в благоприятной обстановке.

Руби хмыкнул и принялся куда-то звонить. Говорил на иврите. Тарек не понял ни слова. Затем Руби как ни в чем не бывало, не выказывая беспокойства, заказал еду из ресторана на дом. Ясем только отметил, что заказ рассчитан на троих едоков.

И третий не заставил себя ждать. Тощий, скорее подросток, чем мужчина, в полосатой вязаной длинной кофте – оранжево-зелено-коричневой, с пыльной копной дредов [Дреды, дредлоки (англ. – устрашающие локоны) – спутанные в локоны волосы], словно он добирался сюда пешком через пустыню.

Дверь ему открыл Тарек и, несмотря на свою обычную невозмутимость, опешил, решив, что незнакомец какой-то местный неформал, собравшийся их ограбить.

Ясем потянулся было к кобуре на поясе, и парень отшатнулся, закрывшись портфелем, не соответствующим его образу.

– Тихо, тихо, – вмешался Руби, подошедший сзади. – Свои, Ясем. Это боец нашего с тобой невидимого фронта. Лиор – хакер. В свое время он ухитрился хакнуть содержимое моего компьютера, запустил вирус, живя по соседству в Тель-Авиве. Ему тогда только исполнилось четырнадцать. Я его вычислил и горел желанием надрать ему задницу, однако сошлись на том, что он будет моим нелегальным помощником.

Лиор, опасливо поглядывая на Тарека, прошел в гостиную, уселся на диван, установил портфель перед собой на журнальный столик и, вжикнув молнией, открыл ноутбук, лежащий в портфеле.

– Говори на английском, – попросил его Руби. – А то дядя Басир тебя не поймет.

Лиор все же спросил что-то на иврите. Они с Руби перебросились несколькими фразами, и Руби вдруг рассмеялся. На вопрошающий взгляд Тарека он пояснил:

– Мой юный приятель поинтересовался, не палестинец ли ты? А когда я ответил отрицательно, он предположил, что ты из Ирака.

– Как он определил? – насторожился Тарек.

– Я спросил о том же. Лиор считает, что ты похож на Саддама Хусейна.

– Очень смешно!

– Так, старики, чё ищем? – бесцеремонно прервал их беседу Лиор на английском.

– Не «чё», а кого. Басир даст тебе адрес. Надо установить, кто там живет. Но так, чтобы не оставлять следов, что кто-то интересовался хозяином дома в Афридаре.

– Ага, – согласился Лиор. – А фамилия хозяина?

– Ты ее нам должен выяснить.

– О’кей, – Лиор склонился над клавиатурой.

Посидев так минут пятнадцать, он подошел к обеденному столу, отделенному от гостиной легкой раздвижной дверью. Тарек с Руби доедали ужин. Лиор запустил длань, унизанную кольцами, не слишком чистую, в картонную коробку с шаурмой. Руби ее называл, как все местные, – шуарма. Выудил лафу [Лафа – тонкий лаваш] и принялся есть с аппетитом, свойственным только юношам.

– Не понял, – возмутился Руби. – А мы заслужили еду?

– «Мы» не знаю, а я да! – с набитым ртом сообщил Лиор. Прожевав, добавил: – Его зовут Исмаил Умар.

– Так просто? – опешил Тарек.

– Живут там трое, – продолжил невозмутимо Лиор. – Если судить по квитанциям за воду и электричество, арнона [Арнона – муниципальный налог, идет на озеленение, освещение улиц, на вывоз мусора и т. д.] у него почти полторы штуки баксов. Наверное, домик нехилый?

– Что такое арнона? – Ясем почувствовал себя умственно отсталым.

– Налог, – отмахнулся Руби. – Что еще, Лиор, не тяни!

– Могу сказать, что два последних месяца в доме живет один человек. Резко упала оплата коммунальных услуг. За электричество немногим больше двухсот шекелей.

– И это все? – Руби обиженно надул губы.

– Ты же просил узнать, кто там проживает. Исмаил Умар.

– То, что там живет именно он, не факт. Может, его жена или кто-то из родственников, – заметил Тарек.

– Ну, если учесть, что последнюю квитанцию Исмаил оплатил лично, по интернету со своей карты, из своего дома… Кроме того, за последнюю неделю на этот адрес он заказывал еду из ресторана раз пять. Вряд ли он доверяет кому-то свой пластик и шифр от него.

– Ты влез и в его пластиковую карточку? – Тарек уже был готов поверить во всемогущество этого патлатого субъекта.

– Не-а. Босс же просил меня не оставлять следов. Ковырнуть его счета я гипотетически могу, но в том случае, если босс гарантирует, что отмажет меня от тюрьмы.

– Я могу тебе гарантировать бабки за работу и еще порцию шуармы. – Руби придвинул к нему свою коробочку с едой. – А ты мне узнаешь, где Исмаил трудится. И график его работы.

– А какого цвета его трусы, тебе не надо разведать? – продолжая жевать, Лиор вернулся к компьютеру.

– Только если тебе самому любопытно, – ответил ему вдогонку Руби.

– Похоже, я маленько отстал от жизни, – грустно сознался Тарек. – Этот сопляк, сидя на диване, может узнать координаты самого Аллаха и связаться с ним по скайпу. Увидев его волосатую башку на экране, Аллах удивится не меньше моего, да простит Всевышний мое богохульство. – Тарек вытянул ладони и затем провел ими по лицу, попросив благодати Всевышнего, как после окончания салята.

– Есть! – возвестил Лиор. – «ХАШ». Охранная фирма. Они образовательные учреждения в городе охраняют. Грант выиграли. Он там, однако, шеф внутренней безопасности. О, я тут нашел их устав… Ну, на службу он ходит каждый день, у них электронная система учета. Так, так… – Лиор что-то быстро просматривал на экране, открывая все новые и новые вкладки. – Кажется, у них финансовые трудности.

Тарек переглянулся с Руби и уточнил по-арабски:

– Времени у нас сколько?

– Завтра вечером она приедет. Утром послезавтра выйдем в море. Надо успеть до начала нашей увеселительной морской прогулки.

– На улице его брать рискованно. Не предусмотришь случайных свидетелей, а я уж не говорю об уличных видеокамерах.

– А в дом я сам не полезу и тебя не пущу, – Руби прошелся по комнате. – Надо его выманить.

– Босс, чего мозгуете? – вмешался Лиор. – Вам этот чел сделал неприятно? Так и я могу ему сделать неприятно. Заблокировать например его пластик. Когда он захочет кушать, не сможет расплатиться. Либо окажется еще и должен. Ему придется побегать, подоказывать. Или выяснит, что он не оплатил счета за коммунальные услуги. Это проще, чем манипуляции с банковскими счетами.

Казалось, что Руби не слушает, но он вдруг перебил Лиора, фонтанирующего мстительными идеями:

– А если у него возникнут проблемы с оплатой счета? Ну, скажем, выяснится, что он не заплатил арнону? Куда он должен с этим обращаться? В ирию [Ирия – муниципалитет]?

– Куда еще?! Это в здании «Академии». Вот оно, если тебе интересно. – Лиор повернул ноутбук к Руби.

Тот увидел длинное желтоватое четырехэтажное здание с чем-то вроде мансарды на полукруглой крыше. Оно напомнило ему тюрьму – довольно унылое, с парой пальм перед фасадом. Небольшая стоянка. Фотография с другого ракурса демонстрировала, что подъезд к муниципалитету открытый – ни домов, ни магазинов.

– Засаду устроить негде, – прокомментировал Тарек по-арабски из-за плеча Руби.

– Ты действительно устарел, – покачал головой Руби. – Предложи еще пулеметное гнездо на пальме установить. Где твое чутье контрразведчика и смекалка?

– В далеком прошлом, – вздохнул Тарек. – Вот если бы удалось отключить камеры внутри здания и если бы внутри возникла суета и, возможно, паника. Ну, пожар или землетрясение, то под шумок можно было бы умыкнуть Тахира.

– Вот теперь я тебя узнаю, старина, – Руби хлопнул его по плечу, повернувшись к нему. – Но давай без экстремизма в форме пожара и тому подобного. Поверь, для еврея есть вещи хуже землетрясения – финансовый вопрос. Меня больше занимает проблема, как обеспечить стопроцентную явку Тахира в ирию. – Руби обратил свой взор на Лиора. – Ты можешь организовать хаос в отдельно взятом муниципалитете?

Лиор на мгновение замешкался, но ответ у него был наготове:

– Если какое-то количество граждан Ашкелона узнает, что у них не заплачена арнона, хотя она уплачена, то они побегут в ирию разбираться. А если им пригрозить, что их дела передадут в суд, то они помчатся сломя голову, даже те, кого уже несколько лет назад разбил паралич. Кому охота судиться с нашим государством? Явим чудо миру? Поднимем паралитиков с одра, и да прозреют слепые, увидев извещение о долге за арнону!

– Тебе говорили, что ты мерзавец? – улыбнулся Руби. – Но талантливый, паразит. Мне надо, чтобы возмущенные массы наводнили ирию к полудню. И среди этой толпы должен быть Исмаил Умар. Он человек богатый. И его не напугает долг, а вот судебное разбирательство ему ни к чему. Поэтому его следует предупредить, что если он не явится к двенадцати часам, то дело о его злостной неуплате отправляется в суд автоматически. Да, и пусть не вздумает прислать вместо себя адвоката, только личное присутствие может спасти его от суда.

– Я так понимаю, что оповещения всем этим гражданам мы успеем послать только по электронной почте? – вмешался Тарек. – А если они не будут ее проверять до двенадцати? А если наш друг не увидит это сообщение?

– Справедливый вопрос, – Руби вытянул губы трубочкой, размышляя.

– Я отправлю послания только тем, кто оплачивал арнону и другие коммунальные услуги через интернет, – решил Лиор. – Эти чуваки дружат с «железом», а значит, сидят в соцсетях круглые сутки, ну или хотя бы заглядывают в свои почтовые ящики по утрам и вечерам. А Исмаилу сделаем контрольный в виде обычного письма, я могу утром рано завезти ему и бросить в почтовый ящик. Я как раз на мотороллере. Только вот конвертик бы фирменный от муниципалитета заполучить, чтобы его скопировать, – Лиор почесал патлатую голову.

Руби вышел из комнаты и вернулся с ворохом конвертов, в которых ему присылали счета за коммунальные услуги.

– Ты, главное, конверт сделай в точности, а печать я изображу похожую, как в почтовом отделении. Лиор, уточни, к какому отделению относится дом Исмаила.

– Ну ты прям дотошный! – восхитился Лиор и тут же снизил градус восторга: – Зануда из тебя первоклассный.

– Да, вот еще что, ты сможешь отключить камеры видеонаблюдения во всем здании снаружи, на небольшой промежуток времени?

– Если компьютеры у охранников, куда выводятся картинки с камер, подключены к интернету.

– Так проверь! – раздраженно велел Руби. Ему в голову пришла мысль, которая могла сломать все их построения. – А что если он знаком с кем-то из чиновников муниципалитета? Позвонит ему, а тот скажет: «Не волнуйся, мы все уладим, брат, это недоразумение».

– Тогда тебе придется перенести встречу с ней, – невозмутимо заключил Ясем. – Причина вызова в муниципалитет, в общем, невинна. Он не должен взволноваться. Обычные бытовые дела. Люди такого рода стараются как можно меньше обращать на себя внимание власть имущих, даже если они с ними близко знакомы.

– Я у вас тут на всю ночь подвис, – посетовал Лиор, вклиниваясь в их арабские пререкания. – Я – юный и вечно голодный. – Заметив, что Руби взял телефон, хакер напомнил: – Пиццу и чтобы побольше курицы и кукурузы и… Кстати, а где здесь у вас бомбоубежище? Я когда сюда ехал, сирена так завыла… Еле с мопеда успел соскочить, в бетонной канаве на обочине отлежался.

– Там у двери список. В Ашкелоне их около шестисот. Выбирай, – равнодушно ответил Руби. – Но я бы не суетился.

Лиор пожал плечами. Тут же вывел список бомбоубежищ на экран ноутбука и проворчал:

– Старики! Список у него в коридоре…

Утром муниципалитет наводнили страждущие посетители, в основном молодые, но все без исключения агрессивно настроенные.

Галдели и толкались в коридоре, дожидаясь своей электронной очереди, поглядывая на табло над дверью, где высвечивались черные номера на желтом фоне. Обсуждали беспредел городских властей и слегка касались темы бомбежек и очередной операции в секторе Газа.

Одни сетовали, что платят регулярно, исправно, а им пришли на электронную почту хамские извещения с угрозами, дескать на них подают в суд за неуплату арноны. Другие говорили с вызовом: «Ну не успели заплатить, и что?! Две какие-то чахлые пальмы во дворе, и все это ”озеленение” за наши деньги!»

В углу сидел старик, задумчиво опершись на трость. Он выглядел уставшим от жизни и от всех этих бытовых хлопот, рутинных и по сути своей бессмысленных. Старик поглядывал вдоль коридора, наверное, как и все, ждал, когда вызовут.

«Должники» всё подваливали и подваливали. Несмотря на работающие кондиционеры и вентиляцию, уже продохнуть было нечем. Народ обмахивался квитанциями и распечатанными с компьютера извещениями, пришедшими рано утром от адвокатов ирии.

В коридоре появился мужчина, невысокий, плотный, старше средних лет, скорее, даже пожилой, очень смуглый, в дорогом костюме, с сединой в коротких волосах и с черными глазами, чуть прищуренными то ли в брезгливом, то ли в настороженном выражении. Он смотрелся здесь чужеродно в своем шикарном костюме и в облаке дорогого парфюма. Казалось, что на него дует свой персональный кондиционер – таким свежим он был. И самоуверенным. Не вступая ни с кем в разговоры, он прошел к терминалу, взял билетик с номером очереди, оценивающе взглянул на информационное табло. На его лице явственно читалось сомнение, стоит ли ждать. Он взглянул на часы.

Старик вдруг разразился кашлем, встал, опираясь на трость, и, подавшись вперед, как-то незаметно очутился стоящим вплотную к этому мужчине. Старик ухватился за рукав его пиджака.

– Адони [Адони – мой господин – вежливая форма обращения к мужчине в Израиле], вы не поможете старику дойти до уборной? Здесь душно, и голова кружится, боюсь упасть, – скрипучим голосом попросил старик.

Мужчина поморщился, но повел его, хотел было оставить у двери туалета, но дед сказал:

– Доведите уж до кабинки.

Вот этого мужчине делать не стоило. Он не успел и вскрикнуть, когда старик уколол его чем-то в запястье. После этого и руки, и ноги у него отнялись и пропала способность говорить.

Но самое страшное, что его, падающего от внезапного паралича, принял в свои объятия стоящий в кабинке Ясем Тарек…

Старик со слишком резкими для пожилого человека движениями беззвучно спросил, нет ли кого в кабинках по соседству. Тарек покачал головой. Втроем они не уместились бы в одной кабинке, и старик зашел в соседнюю. Через перегородку он начал быстро передавать пиджак, парик, накладки на лицо. Из кабинок вышли тоже трое, но вроде другие люди. Тарек надвинул на глаза бейсболку, Тахир превратился в старика, а бывший «старик» обрел черные усики, очки с затемненными стеклами, выпрямился и стал выше ростом. Он, оглядываясь, выглянул из кабинки и набрал на сотовом номер телефона.

– Лиор, вырубай, – велел он голосом Руби.

Они прошли по коридору, взяв внезапно постаревшего Тахира крепко под руки.

– Дедушке плохо стало, – прокомментировал пару раз Руби, пока они дошли до выхода. – Все из-за этих идиотских квитанций.

Народ с новыми силами принялся перемывать кости городским властям.

Тарек, не зная иврита, оставался безмолвным статистом. Голос он подал уже в машине, когда они вместе с Руби погрузили Тахира на заднее сиденье. Сказанное Ясемом вызвало у Руби нервный смех:

– Ты, однако, затейник в ругательствах. Это что-то из твоего прошлого на ирано-иракской войне?

– Не до смеха! – буркнул Тарек. – Я бы на твоем месте не расслаблялся. Нам еще надо поменять машину… Думаешь, легко было это бревно одевать? Особенно брюки и ботинки. Твоя затея, сам бы и возился с ним.

– Ты же не знаешь иврита. Разделили обязанности по-братски.

Машина, в которой они ехали, была та самая, на которой Руби забирал Ясема из центра дознания. Только номер на ней Руби сменил. Эту машину оставили на глухом пустыре, пересев в форд.

Тарек и Руби избавились от грима. Все еще обездвиженного Тахира уложили на заднем сиденье. Тарек зафиксировал запястья и щиколотки пленника пластиковыми наручниками. Тахир пробовал стонать. Начало ослабевать действие препарата, введенного Руби.

– Слушай, – Тарек сел на пассажирское место рядом с водителем. – Это твое средство… Его на вскрытии обнаружат? Оно ведь не в широком доступе?

– Нет, но и следов не оставит. Я уже не тот сопливый пацан, которого ты когда-то смял, и о последствиях подумал гораздо раньше, чем это пришло в твою многомудрую голову.

– Смял, но не сломал, – счел важным уточнить Тарек. – Если мы усилим эту «анестезию», он не окочурится раньше времени? Мы же не можем позволить ему шуметь, когда она приедет.

– До поры до времени, – кивнул Руби, поглядывая в зеркало заднего вида, скорее, машинально, чем в самом деле ожидая непредвиденных ситуаций. – Меня сейчас больше заботит, где поставили яхту. Мне написали на электронную почту, что ее пригнали на рассвете.

– Зачем ты ее арендовал в Ашдоде? Не слишком ли сложное построение?

– Здесь все яхты частные. У меня есть пара знакомых, но ты же понимаешь, не стану я их просить. Тем более после всего яхту перегонят обратно в Ашдод. Отмоют, перед тем как сдать в аренду снова.

Оставив Тарека с безмолвным Тахиром в машине, Руби побежал на разведку. Ясем смотрел на частокол яхтенных мачт с мыслью, что место для казни выбрано удачно. Тахира он считал мертвецом, причем давно, когда догадался о его роли в гибели многих их общих коллег и друзей. Сейчас Ясем не испытывал ликования, просто спокойное удовлетворение от мысли, что он почти у финишной прямой.

Вернулся встрепанный, обливающийся потом Руби. Температура перевалила за тридцать градусов.

– Эти козлы поставили яхту на самом дальнем пирсе.

– Ну и что? – недопонял Тарек.

– Ты себе представляешь пирс? Узкий проход длиной, наверное, с километр, а справа и слева яхты. Спрятаться негде. Нести твоего друга на себе, как сквозь строй? На яхтах могут быть люди!

– Здесь рыбу ловят?

– При чем здесь… – Руби оглянулся на яхты и на здание администрации. – А это мысль! Погоди-ка. – Он сел в машину, из бардачка достал коробочку. Из нее вынул накладные усы. Приладил их над губой и пошел в здание администрации.

Вернулся с холодильным коробом на колесиках.

– У них тут цивилизованно, – похвалил он местную администрацию. – Для нашего клиента предоставили личный транспорт.

Накрыв пленника брезентом, взятым из багажника, они переложили его в холодильник. Верхнюю крышку плотно закрывать не стали, подсунули под нее старый журнал из бардачка, чтобы Тахир не задохнулся внутри.

– Переночуем здесь, – решил Руби, когда они докатили по длинному пирсу тележку и перегрузили Тахира в служебную каюту. В ней хранились сухие продуктовые запасы, бутылки с вином и шампанским, здесь же был и холодильник со скоропортящимися продуктами.

В другой каюте находилась спальня. В одном из двух гальюнов (язык не поворачивался назвать их гальюнами) оказалась даже стиральная машина. Все блестело, было белоснежным, как и яхта снаружи – сорокафутовая красавица, футов тринадцати в ширину, с желтой палубой, темно-синей полосой по борту.

Тарек с недоумением прикинул, сколько может стоить аренда такого кораблика. Удивило, что Руби так раскошелился.

«Ради чего старается? – подумал Ясем. – Жаждет выполнить задание новых хозяев, ведь обо всех его стараниях я доложу в Центр. Или его Гила клюнет только на такую приманку премиум-класса?»

Тахира положили на полу служебной каюты-кладовки, для надежности прикрепив руки в наручниках к кольцу в полу.

– Мне он нужен в сознании, – Тарек сел на палубе на деревянную скамью, расположенную вдоль кормового леера около штурвала.

– А он в сознании, – Руби, скинув рубашку и туфли, сноровисто со знанием дела осматривал яхту, шкотовые и фаловые лебедки. – Только говорить не может. Очень удобно, чтобы транспортировать клиента без лишнего шума. Правда, бывает, что потом они совсем не могут говорить, ведь это средство действует на речевые центры.

Тарек закурил. Он и не хотел слышать оправдания от Тахира. Ему важнее было, чтобы Тахир слышал его и вникал в сказанное.

– Что ты будешь делать, если она откажется категорически?

– Вопрос риторический. Само собой я не допущу, чтобы она побежала к моему руководству с доносом. Иначе меня отстранят, пойдут проверки. Доказать она ничего не сможет, но тень бросит.

– Если, как ты говоришь, доказать не сможет, так и опасаться не стоит. Она, скорее всего, тоже это поймет и не факт, что побежит докладывать по начальству. Это ведь могут счесть сведением счетов вздорной бабенки с бывшим любовником.

– Не исключаю и такого расклада, – покладисто согласился Руби. – Но в таком случае Гила не проглотит обиду. Не та она «вздорная бабенка» как тебе представляется. – Он засмеялся. – Хотя все же вздорная. А вот насчет ее принадлежности к слабому полу я бы не сказал… Она не оставит меня в покое после того, что мы с тобой запланировали сделать. Гила не станет никого убеждать, она просто убьет меня.

– Это так просто сделать? – Тарек встал, прошелся по палубе, бросил окурок в спокойную, еле колышущуюся воду.

– Хочешь попробовать? – Руби прислонился спиной к большому штурвалу.

– Да нет, не рискну, – улыбнулся Тарек. – Ты этой посудиной управлять-то умеешь?

– Обижаешь, старик. И ты со своим техническим кретинизмом справишься, – Руби прикоснулся к находящейся перед штурвалом компьютерной панели. – Тут спутниковая навигация, автопилот. На таких яхтах с дек-салоном и в плохую погоду не страшно, хоть и вовсе держать грот убранным. Топлива почти четыреста литров…

– Чувствую, любишь ты такие игрушки, – Тарек погладил полированное дерево, которым была отделана не только палуба, но и внутренняя обшивка бортиков. – Я в свое время мог позволить себя иметь многое. И такой кораблик тоже. Но никогда не стремился к роскоши. Я все имел и все потерял. А жалею только о потерянных людях.

Руби кивнул и сказал:

– А я люблю. У меня есть яхта, только классом пожиже этой будет.

– И что, у вас все сотрудника Моссада могут позволить себе такие приобретения?

– Ну как тебе сказать, – засмеялся Руби. – Она оформлена на другого человека.

Тарек подумал, что Руби, утратив идейность не без его помощи, приобрел с годами цинизм и внутреннюю опустошенность, ее он заполняет атрибутами роскоши, тем внешним, что тешит его самолюбие, создает комфорт в монотонности бытия. Обычно такая категория предателей, как знал Тарек из своего контрразведывательного опыта, проваливалась быстрее. Удивительно, что при современных средствах проверки Руби оставался в стороне, в безопасности.

Но Ясем ошибался в одном. Идейность, под которой он подразумевал ненависть к арабам и к власти Саддама Хусейна, не исчезла из сознания Мусы Руби, она видоизменилась не сразу, не в Багдаде. А когда он вернулся в Тель-Авив с промытыми Тареком мозгами, то стал глядеть по сторонам и интерпретировать все происходящее иначе. Он начал подсмеиваться над тем, что говорят по телевизору политики, и, напротив, ловил каждое слово тех, чьи выступления шли вразрез с общей линией политики Израиля. Правда, в этом он усердствовал узконаправленно: арабский вопрос и вопрос с палестинскими территориями – вот что его волновало по-настоящему.

Руби не любил хамасовцев, зная большинство из них по досье, находящимся либо в Моссаде, либо в Шин-бет. Многие из них были предателями. Но Руби как никто знал цену такому предательству и методы, которыми получалось вытрясти из людей согласие на сотрудничество. Даже когда речь шла о предательстве в высших эшелонах ХАМАС, подразумевалась не деликатная и хитрая игра контрразведки. Грубая сила и шантаж действовали куда эффективнее. Лесть и деликатность присутствовали после, когда человек был сломлен физически и угрозами его близким.

Руби не являлся сторонником движения ХАМАС или «Исламского палестинского джихада», но не видел альтернативы, осознавая притязания палестинцев на возврат земель. Правда, как человек рассудочный и обстоятельный, он не мог быть уверен в том, что, получив обратно свое, палестинцы сектора Газа, стимулируемые извне деньгами и оружием, не захотят пойти дальше и изгнать израильтян совсем, что и прописано в Хартии ХАМАС.

Понимая бесчеловечность поведения Израиля по отношению к палестинцам, Руби все же не видел с их стороны силы, способной действовать абсолютно объективно и адекватно. Затем в рассуждениях Руби стал зарождаться червь сомнения о причинах отсутствия этой объективности. Если к кому-нибудь изо дня в день приходить и бить его по голове, говоря, что это для того лишь, чтобы ему в голову не закрались крамольные мысли и он не возжелал агрессии, то подобные «крамольные» мысли засядут в мозгах избитого накрепко.

Когда Руби находился в Ашкелоне (а тут он проводил много времени), и если завывала «Цева адом» ночью или на рассвете, частенько приходилось опасаться за свою жизнь и за жизни мирных горожан. Однако Руби хватало воображения понимать, что схожие чувства испытывают и по ту сторону границы, где нет «Железного купола»… Он не видел принципиальных отличий в том, как погибать, осознавая себя евреем или арабом.

…Тарек уединился с Тахиром. Вместе с Руби они перенесли его в кормовую каюту, где были койки на двоих. Точно такая же каюта находилась и на носу яхты. В центре располагалось что-то вроде кают-компании – салон, совмещенный с камбузом. Тут буквой «П» стоял белый диван напротив телевизора, висящего на переборке.

Вот уже часа два Руби пялился в экран телевизора, благо электричество на яхту брали с пирса, а не за счет собственного топлива, и пытался заглушить монотонный голос Тарека. Руби не слишком хотелось знать, о чем он там толкует с пленником. Тахир уже мог говорить, но отчего-то слышался только голос Тарека. Слов Руби не различал, но его удивила тональность, не угрожающая, а вроде как грустная.

По телевизору сообщали в новостях о возобновлении боев в Бейт-Хануне и Саджани. Хамасовцы отвечали обстрелами территории Израиля, одна из ракет упала в полутора километрах от аэропорта Бен-Гуриона. Уже погибли тридцать офицеров и солдат Израиля. Из сектора приходили сообщения о гибели более шестисот человек и о четырех тысячах раненых.

Черные меланхоличные глаза Руби сейчас выглядели особенно грустными. Его угнетали ситуация и потери как с той, так и с другой стороны. А название очередной карательной операции «Несокрушимая скала» попахивало американским амбициозным великодержавным лексиконом.

Руби выключил телевизор и, захватив белые диванные подушки, вышел на палубу. Улегся около штурвала на скамью в углублении палубы. Он устал от упорного араба, ведущего такой долгий монолог перед лицом врага.

Над мариной опустилась ночь. На некоторых яхтах горел свет, пирс не освещался. Зато береговые фонари слепили. На закрывающем марину от моря полукруглом молу тоже не было освещения, и лежащий на спине Руби видел небо, черное.

Дух захватывало от мысли, что в нескольких километрах идут бои, а еще чуть дальше, в Сирии, тоже война. И там она не прекратится ни в ближайший месяц, как в секторе Газа, ни в ближайший год. ИГИЛ та бацилла, которая начнет жить своей жизнью и с «перелетными птицами» под личиной беженцев переселится и заселится в Европу. Этот вирус наверняка не породит эпидемию сразу, а будет дремать до поры, пока либо самостоятельно не проснется, либо, что вероятнее, пока не разбудят извне создатели. Удобно использовать «спящих» боевиков для любых акций, особенно политического толка, для создания благоприятных условий для революций, посредством которых свергают неугодные правительства.

Эти боевики не действуют самостоятельно или в рамках той идеологической обработки, которую с ними провели, вербуя в ИГИЛ. Радикальный исламизм – это питательная почва, а то, что на ней взрастает, зависит еще и от подкормок, и от того, откуда пригревает солнце – из Катара, Америки, Саудовской Аравии, Израиля, Турции… Так или иначе, не секрет существования контактов ИГИЛ с этими государствами. Но как долго и до какой степени им удастся держать под контролем ту разношерстную толпу головорезов, почуявших однажды кровь и потерявших понимание об общечеловеческих представлениях о жизни и взаимоотношениях между людьми – межнациональных, межрелигиозных?

Руби начал задремывать, чувствуя запах жареного мяса с берега, из того ресторана, где они с Тареком встречались с Гидеоном. Вода плюхала тихонько в борта яхты. Мол надежно защищал яхтенный порт от любых волнений на море.

Тарек не испытывал дискомфорта. Он мог находиться в этой каюте сколь угодно долго. Удобная койка, гальюн рядом, графин с водой, пачка печенья. Тахир валялся на палубе у ног Ясема, снова обездвиженный инъекцией. Есть не просит, только мычит и чаще лежит с закрытыми глазами, изредка поглядывая на Ясема. Весь вчерашний день и полночи Тарек высказывал ему претензии, обвинял, изобличал…

А утром прибыла на яхту Гила.

Из каюты Ясем ее не увидел. Слышал голоса, говорящие на иврите – Руби и Гилы. Особенно отчетливо, когда она приблизилась к кормовой каюте. Подергала ручку двери. Тарек догадался, что Гила интересовалась назначением этого помещения.

Руби смеялся, вел себя непринужденно и уверенно.

…Руби тем временем всячески ее обхаживал, давал понять, что прошлое – это прошлое, а сейчас он открыт и хочет легких, ни к чему не обязывающих отношений.

Когда увидел ее, приближающуюся по пирсу в широких полупрозрачных цветастых шароварах и в белой майке, подчеркивающей смуглые плечи, Руби зябко поежился, ощущая, как накатывают давно забытые чувства болезненной страсти к этой женщине и одновременно неприязни, порожденной ее отношением к нему.

Тарелки, частенько летевшие в его голову, пятно от бутылки красного вина, оставшееся на стене квартиры Руби в Тель-Авиве (он до сих пор его не закрасил), – все эти воспоминания будили тревожные ощущения. Возвращаясь домой, Руби каждый раз, поглядев на эту бордового цвета кляксу, качал головой и вздыхал.

Ему сейчас приходилось непросто, и это не осталось без внимания Гилы.

– Ты изменился. Выглядишь жалким, впрочем, как всегда.

– Тогда в чем изменения? – не удержался Руби.

– Еще более жалкий, чем всегда, – убийственно уточнила Гила. Она плюхнулась в салоне яхты на диван, скинула шлепанцы и водрузила ноги на подлокотник. Пожалуй, только ступни выдавали ее профессию, то, что большую часть времени Гила проводила в берцах. Хоть и покрывал розовый лак ногти, но ступни выглядели натруженными.

Сумку она бросила на кресло. Руби задумчиво посмотрел на этот, мягко говоря, объемный баульчик из джинсовой ткани. Он понадеялся, что там лежит и ее «Глок», с которым она обычно не расставалась.

– Мне кажется, ты позвонил не просто так. – Она поворошила свои кудряшки.

Выглядела Гила воспитательницей детского сада. Миловидная, с короткими кудрявыми каштановыми волосами, карими с поволокой глазами, с густыми бровями и тонкими, красиво очерченными губами. Она говорила бархатистым голосом, всегда проникновенно. Она и гадости говорила так же проникновенно.

– Ну а ты приехала не просто так. Пойдем наверх, я хочу вывести яхту в море. Сможем там искупаться. Порыбачить. Ты любила когда-то.

– Может, еще книжки почитаем? – сказала она, вставая и потягиваясь.

– Здесь только брошюры по технической эксплуатации яхты, – вежливо предложил Руби.

– Иди ты! – Гила запустила в него шлепанцем.

– Все те же манеры, – посетовал он, увернувшись.

– Ты просто не можешь устроить личную жизнь. И понял, что любил меня всегда. Куда ты?

Руби пошел наверх к штурвалу. Запустил движок. Сердитая Гила выбралась следом.

– Швартовы, – подсказал он ей.

Гила отдала честь, приложив ко лбу правую руку в характерном жесте. И как была босая, перебежала на пирс, отвязала от пала [Пал – чугунная тумба или несколько свай, вбитых в грунт, за которые заводятся швартовы] концы и перекинула их на яхту. И запрыгнула следом, легкая, гибкая.

Палуба чуть вздрогнула, заработал мотор, и яхта двинулась к выходу из порта. Зажурчала вода вдоль бортов. Ясем не без содрогания подумал о морской прогулке. Он любил чувствовать под ногами земную твердь, а не зыбкую палубу. Но пришлось полагаться на Руби, и не только в умении управлять яхтой, но и манипулировать сознанием Гилы.

– Как я тебе в виде матроса? Целый рав-серен у тебя в качестве юнги, – кокетничая, сказала она и уселась на скамью перед штурвалом, за которым встал Руби.

– Подчиненная, смиренная роль тебе идет больше. – Он начал выводить яхту из марины медленно, маневрируя, чтобы не задеть борта соседних яхт.

Пока Руби вел судно мористее, подальше от берега, Гила без церемоний разделась, оставшись в оранжевом бикини, и, приняв горизонтальное положение, нежилась на солнце. Делала вид, что уснула. Руби ощущал исходившее от нее напряжение, но не понимал, к чему это отнести, – скованность оттого, что они давно не виделись? Но для Гилы несвойственно испытывать смущение.

И все же он видел, ее что-то гложет. Руби не лез с расспросами, зная, как она этого не любит. Если посчитает нужным, сама расскажет. Он нашел место, где смог стать на якорь, и заглушил двигатель.

Их окружала синева и тишина. Море было еще по-утреннему спокойным. Если и начнется легкое волнение, то к вечеру и если его нагонит ветром. Прогнозы обещали безветренную погоду на несколько дней.

– Ты был там? – вдруг спросила Гила, не открывая глаза.

– Где? – не понял он, но вдруг догадался, о чем она, сел рядом, щурясь от слепящей поверхности моря. – В секторе? А ты ездила туда в эти дни? Я знаю, что там действовали бойцы из «Шайетет 13» [«Шайетет 13» – подразделение специального назначения ВМС Израиля] в районе Судании… Когда ты успела?

– Так вышло. – Гила села и поглядела ему в глаза. – Мы обнаружили тоннель, идущий к нам, а в нем схрон с формой ЦАХАЛ и нашим оружием. Они, понятное дело, готовились к диверсии. Как-то спонтанно так вышло, что мы ринулись в этот тоннель, рассчитывая на внезапность. В общем, конечно, внезапность получилась. Мы попали в чей-то дом уже по ту сторону. Обычный дом, где оказались дети. Девочка лет десяти и несколько мальчишек. Мои парни стали палить во все, что движется.

Руби представил себе накал той ночи. Адреналин зашкаливал. В нарушение инструкций сунулись в тоннель, который мог быть заминирован.

Зомбированные политикой государства, телевидением, прессой, бойцы ЦАХАЛ чувствовали себя в своем праве. Прилетающие в Израиль ракеты и теракты отчасти обосновывают их агрессию.

И вот, вооруженные этим правом и отгораживающиеся им от здравого смысла, от собственной совести, как щитом, они ворвались в логово террористов и уже не различали, кто перед ними – бородатые радикалы, убийцы или дети и женщины.

– Хозяина просто не оказалось дома, – Гила покусала губу и продолжила, словно в унисон с мыслями Руби. – Мы оставили после себя кровь, бессмысленную и страшную. Выйти из дома мы не рискнули, вернулись обратно по тоннелю, заложив взрывчатку, и взорвали там все и сам дом заодно. Не думаю, что бойцов волновало желание скрыть следы расстрела этой семьи, их беспокоило, чтобы арабы не начали преследование. А так – дом в руинах, трупы сгорели, ход в тоннель завален. Конечно, сложно списать на ракетный удар, разница в характере взрыва очевидна.

Руби заметил, что у Гилы слегка подергивается щека. Этого тика у нее раньше он не замечал.

– А когда мы вернулись на базу, они друг перед другом начали бахвалиться, как «замочили хамасовских отродий».

– Ты воспылала любовью к хамасовцам? – Он уже прикидывал, как использовать смену ее всегдашней воинственности на уныние и даже депрессию по поводу разворачивающейся в секторе Газа войны. – Ты же и раньше участвовала в операциях в секторе. Что тебя теперь так смутило?

Гила не торопилась отвечать. Прошлась по палубе, потягиваясь. Она вдруг встала на край палубы и прыгнула в воду. Долго не выныривала, а потом, когда появилась на поверхности воды, крикнула:

– Я отдыхать приехала! Вода теплая, только по ногам холодным течением… Ныряй ко мне.

Руби спустил трап по борту и последовал ее примеру. Ему не хотелось купаться, он мог думать только о том, что в каюте на яхте ждут Тарек и его пленник и вряд ли удастся обойтись без их вмешательства.

Откровения Гилы имеют определенные границы. Она присягала Израилю, именно в этой стране она смогла сделать военную карьеру. Ей пришлось через многое пройти, чтобы добиться своего. Скорее всего, расстрел палестинской семьи станет банальным кирпичиком в строительстве ее дальнейшей карьеры. Пусть и с кровавым оттенком. В общей массе кирпичиков это не будет слишком заметно, только если сама Гила вспомнит. Нет, Руби не обольщался.

«Может, я спугнул ее ироничным вопросом о симпатии к ХАМАС? – думал он, лежа на зыбкой воде, раскинув руки. – Но если бы спрашивал всерьез… Нет, рано, рано. Надо понять, насколько деморализовала ее эта история с расстрелом. Одно дело бомбить дистанционно, другое – увидеть жертв воочию, бегая по чужому дому, вступая берцами в еще теплые лужицы крови».

Гила поднырнула и дернула Руби вниз и, довольная собой, подтопив его и напугав, поплыла к яхте.

– Я есть хочу! – заявила она капризно. – Пригласил девушку, так корми.

Встрепанный Руби влез на яхту и молча направился на камбуз. Гила еще позагорала и затем, приняв душ, облачившись в длинный бежевый сарафан до пола, все так же, босая, с влажными кудряшками, едва достающими до плеч, пришла в салон.

Нарезая салат, Руби косился на нее. Она таскала у него из-под руки кусочки помидора, а он пытался понять – в том доме, в секторе Газа, стреляли только подчиненные Гилы или она сама тоже?..

С Гилой они жили бок о бок довольно долго, чтобы улавливать настроение друг друга. Она похлопала его по спине:

– Считаешь, я тоже стреляла?

– Мне-то что! Ты – майор, человек военный, подневольный. И в конце концов, вдруг бы десятилетняя девочка выстрелила в вас?

Раньше после таких слов в голову Руби полетел бы тяжелый предмет, но сейчас Гила начала оправдываться:

– Ты не можешь не понимать, в таких ситуациях и дети стреляют… Это упрек?

– Реплика из зала, – Руби сосредоточенно перемешивал салат. – А ты видела, как действует ИГИЛ на захваченных территориях?

– Сравниваешь нас с ИГИЛ? Они сродни, скорее, ХАМАС, – Гила явно напряглась при упоминании ИГИЛ.

– Насколько я знаю, они с ИГИЛ не дружат. С ними мало кто дружит. А наши, я слыхал, как раз нашли общий язык с ИГИЛ.

– Слыхал? – переспросила Гила. – Мне казалось, что твое направление работы в Моссаде не подразумевает информированность в этом вопросе.

– А я вот информирован, – развел руками он. – Садись есть.

– И что по этому поводу думают в твоей конторе?

– Тебе виднее, – Руби интуитивно решил форсировать разговор, раз уж их с Гилой общение сразу попало в ту плоскость, которая его интересовала.

Какое-то время Гила молча ела. Руби осознавал, что ее молчание – это затишье перед бурей. Он не стал дожидаться, пока она обмозгует сказанное им и догадается, куда он клонит. А Руби не сомневался – Гила догадается. Он заговорил первым:

– Ты считаешь это хорошей идеей – прикармливать боевиков? Тем более таких, как игиловцы. Тренировать, инструктировать их бойцов.

Гила опустила глаза в тарелку. Руби подобрал ноги, чтобы быстро вскочить при непредвиденных обстоятельствах, а они должны были вот-вот наступить.

– Не понимаю, почему тебя так интересует мое мнение на этот счет? – она дернула плечиком.

Гила еще не догадалась, что провоцирует он намеренно, или делала вид, считая подобные вопросы случайностью, праздным любопытством.

– Хочу услышать мнение из первоисточника.

Она фыркнула:

– Ты медкомиссию давно проходил? Тебе надо не к психологу даже, а к психотерапевту. Где я, а где ИГИЛ?

– А если я скажу, что гораздо ближе, чем ты пытаешься сейчас преподнести. А если я назову тебе имя – Махди Наср?

По словам Гидеона, этот Наср сбежал из ИГИЛ, был человеком не маленьким в этой организации, теперь укрывался от игиловцев на палестинской территории, на Западном берегу, где с ним и встречался Гидеон.

В одну из поездок Гилы в Сирию Наср присутствовал при ее встрече с игиловцами.

У Руби возникали сомнения насчет правдивости показаний Насра, ведь Гила и ее коллеги вряд ли афишировали свои подлинные имена игиловцам. Однако откуда он вообще мог узнать имя Гилы Бойш? Возможности расспросить Насра лично у Руби не было, и в тот день, когда днем они с Тареком обедали с Гидеоном, вторую половину дня Руби занимался доразведкой.

Он связался с агентом, находящимся на Западном берегу Иордана, прежде уточнив у Гидеона, как тот выходил на Махди Насра, и попросил разрешения сослаться на журналиста, дабы Наср дал согласие на встречу и был откровенен.

Над Западным берегом «Несокрушимая скала» не нависала, хотя среди тамошних палестинцев уже начал зарождаться протест. Долго его сдерживать не удастся, и он непременно выльется в демонстрации – это Руби знал по опыту и потому спешил. Кроме того, из-за разгоравшейся войны Махди Наср может решить унести ноги в более безопасное и комфортабельное место.

Встреча агента с бывшим игиловцем прошла без осложнений, и Махди выдал секрет, как именно узнал подлинное имя Гилы.

В рядах ИГИЛ воевал боевик из бывших республик Советского Союза, из Таджикистана. Он иммигрировал в Израиль, а оттуда, воспылав страстью к радикальному исламу или, вернее, к беспределу, прикрывающемуся исламом, рванул в новоявленный псевдохалифат. Но до этого он успел послужить в ЦАХАЛ, причем не только срочную службу, но и по контракту несколько лет. Тогда и видел Гилу Бойш. Он озвучил ее имя Насру. Тот, сбежав из ИГИЛ, продал этот секрет Гидеону, а затем и агенту Руби на Западном берегу, которому тоже пришлось платить прожорливому экс-игиловцу. Со слов Махди, «эта женщина опасна».

До Гилы дошел слух, что ее персона уже не инкогнито. И при загадочных обстоятельствах погиб тот таджик и еще двое, кто успел узнать настоящее имя Гилы. Махди сбежал из Сирии не только от халифата, но и опасаясь быть уничтоженным. «Эта женщина – порождение шайтана, – как сказал о ней Наср, – решила нас всех похоронить. Но, чтобы не допустить этого, я решил нанести удар первым и нанял человека».

Когда агент передал Руби эти слова Насра, Руби сразу подумал о покушении годичной давности на Гилу, и многое прояснилось – и по поводу нападения, и по поводу Гилы Бойш…

Теперь они сидели друг напротив друга на яхте посреди моря, и Гила выглядела озадаченной. Она встала, отбросив салфетку, прошлась по салону, подошла к своей сумке, лежащей на диване, с таким видом, словно собиралась схватить эту сумку и тут же покинуть яхту. Но Руби разгадал ее маневр.

– Не утруждай себя. – Он откинул кухонное полотенце со стола и продемонстрировал ее «Глок» и свой «Иерихон», который Руби тут же взял в руки. – Не заставляй меня действовать спонтанно. Я не хочу лишних жертв.

– Кто тебя послал?

– Я сам кого хочешь пошлю, – отшутился Руби, пытаясь снизить градус накала. – У меня к тебе вполне конструктивный разговор.

– Нет, ты все-таки изменился. Всегда был тюфяком. Я вообще не понимала, как ты в Моссаде работаешь. Я думала, что ты все выходные будешь мямлить, как ты ошибся в отношении меня, что любил только меня. А ты подготовил для меня кое-что более занимательное. К чему ты собираешься меня склонить? Каким образом ты связан с Насром?

– Не хочу на тебя давить, – Руби положил перед собой на стол пистолет, но продолжал держать руку на нем, – но у нас небогатый выбор. Либо ты соглашаешься и окажешь мне одну небольшую услугу, либо… – он замолчал, оставив Гиле возможность догадываться о своей дальнейшей судьбе.

– Надеюсь, ты не собираешься таким образом делать мне предложение руки и сердца? Я лучше брошусь за борт.

– Туда ты успеешь, – пообещал Руби, не принимая шутливый тон. – Твое участие в переговорном процессе с игиловцами при передаче им «гуманитарной» помощи.

– Какие с ними переговоры! Так, пустая трата времени. Мы передаем гуманитарку и оказываем медпомощь населению в приграничных поселках, ну и вынуждены общаться с ИГИЛ, чтобы избежать проблем.

– Бла-бла, – передразнил Руби. – Эту чушь оставь для более наивной аудитории, для отписок на обвинения со стороны наблюдателей ООН. Я знаю, что медицинскую помощь вы оказывали непосредственно боевикам. И грузы доставляли им.

– Что с того? – обезоруженная и припертая к стене доводами, Гила подбоченилась. – Нам лучше договариваться с ними, чем иметь очередной ХАМАС под боком!

– Да, вообще ситуация в самом деле похожа, – засмеялся Руби. – ХАМАС и «Палестинский исламский джихад» мы породили своими скотскими действиями в чужом доме, на территории Палестины, а с ИГИЛ тоже отчасти лапки приложили. Враждовали с Саддамом, опасались его амбиций арабского националиста, науськивали на него американцев. В итоге на развалинах Ирака, в лагерях, куда согнали не только разный сброд, но и бывших офицеров иракской армии, создали благодатную почву для сопротивления. Позже подсуетились, когда осознали растущую угрозу, и стали умело направлять их в нужное нам русло. Связать руки Сирии, чтобы уже не поднимался вопрос Голанских высот, подкинуть проблем Турции, не давать головы поднять Ираку, с перспективой влиять на Иран. Как не помочь этим золотым парням с черным флагом в руках! Тем более что они действуют в русле наших чаяний. Иран активно участвует в «помощи» Ираку. Многие понимают, что Иран – следующая цель США, а стало быть, и цель ИГИЛ. Турция тоже не теряется и тесно контактирует и торгует с ИГИЛ, поставляет им боевиков. Дальше будет только хуже, особенно для Сирии, которую выбрали полигоном для террористического взрыва с ваххабистским оттенком. Целью саудитов, и не только их, был Иран, а Сирия получила за несговорчивость и арабскую настырность. Израиль не стесняется бомбить территорию Сирии. Как у себя дома хозяйничает, бьет якобы по «Хизбалле», чтобы предотвратить перетекание к «Хизбалле» оружия, попадающего в Сирию.

– Так это было в прошлом году, – напомнила понурившаяся Гила.

Она тянула время, чтобы прикинуть варианты, кем послан Руби. Что это? Какое-то протестное, антиправительственное течение внутри Моссада или нечто другое? Ей надо было понимать, чтобы действовать в отношении бывшего любовника, соизмеряясь с выводами.

– В прошлом году грустный Асад сообщил, что будет отвечать ударом на удар. Он немного затянул с этим ответом. Ты наверняка помнишь, как в мае прошлого года он объявил набор добровольцев, чтобы вернуть Голаны. Собирался в смычке с палестинцами начать действия. Силенок против армии Израиля у Сирии, конечно, не было ни тогда, ни тем более сейчас. Решили бороться с помощью добровольцев.

– Что за политпросвещение? – Гила села на диван и поджала ноги, словно замерзла. – Лучше скажи, кто там у тебя в запертой каюте? Не Наср случайно?

– Нет, но там мой страховочный вариант.

– Слушай! Хватит загадок! Ты обещал конкретику. Я жду.

– Надо, чтобы ты, собравшись нанести свой следующий визит к игиловцам, сообщила мне, когда и где состоится рандеву. Может, взяла бы с собой небольшой приборчик.

– Чтобы навести чей-то спутник? Опасаюсь спросить чей. Явно ведь не наш. Я уж было подумала, что ты представляешь интересы ХАМАС, тем более ты родился в Ираке, как мне помнится. А если все-таки не ХАМАС, то интересы кого-то, к ним по-доброму расположенного… Страны, имеющие космические программы, можно по пальцам пересчитать.

– Давай не будем считать. Оставим за скобками, для тебя же безопаснее.

– А как твои коллеги отнесутся к содержанию нашего разговора? – У нее на губах появилась мимолетная улыбка, но глаза не смеялись.

– Кто им скажет? Какая, с позволения сказать, сволочь? – спросил Руби почти серьезно. – Ты же умная, даже чересчур. Я бы не стал тебе предлагать ничего подобного, если бы не был уверен в твоей лояльности и молчании.

– С чего вдруг такое доверие?

– Я не люблю загонять людей в тупик, наверное, потому, что со мной не единожды так поступали. Я предлагаю тебе более мягкий вариант, ты даешь расписку в готовности активно и добровольно сотрудничать с ХАМАС.

– Думаешь, этого будет достаточно?

– Почему бы и нет? У меня появится документальное свидетельство, написанное тобой собственноручно, а ты не будешь иметь против меня ничего, кроме домыслов. Более того, несложно установить факт нашего сожительства. Найдется масса свидетелей и знакомых, которые подтвердят это и заодно то, что я тебя гнусно бросил. Что не сделает обиженная женщина ради мести бывшему любовнику.

– Допустим, – не смутилась Гила. – Допустим, я соглашусь, чтобы в процессе нашего, так сказать, сотрудничества раздобыть более веские улики против тебя, о твоем предательстве. Я могу информировать свое руководство и твое, они не будут поднимать шумиху и дадут мне поработать, чтобы получить доказательства. Как ты узнаешь, не выдала ли я тебя?

– Ну, видно, придется все же идти на крайние меры, чтобы ты не испытывала соблазна доносить на меня. Давай пройдемся. – Руби встал, но перед этим вытащил магазин «Глока» и отщелкнул все патроны, кроме одного. Свой «Иерихон» он сунул себе за пояс шорт и повел Гилу наверх, на палубу, под прицелом ее же пистолета.

– Хочешь, чтобы я совершила самоубийство из своего ствола?

Он отчетливо услышал, как голос Гилы дрогнул. Впервые за много лет, что он ее знал.

– Не исключаю такой расклад, – он решил подержать ее в напряжении. – На тот случай, если ты сейчас не примешь правильное решение. Боишься? Или ты смелая, когда надо убивать детей, пробравшись в их дом ночью? Не дергайся! – Он заметил ее движение к бортику. – Здесь глубоко и очень далеко до берега. Шанс доплыть мизерный. Плаваешь ты плохо. К тому же я не позволю тебе уплыть далеко. Хочешь остаться покалеченной или дохлой и кормить рыб? Хоть я и тюфяк, стреляю я метко.

Руби подошел к двери кормовой каюты и постучал.

– Басир! – Он не стал при ней называть Тарека его подлинным именем. – Твой выход.

Ясем вытащил на плече Тахира и сообщил замогильным голосом:

– Он издох.

– Кто это? – заинтересовалась Гила. – Может, все-таки Наср?

– Если ты захочешь, я в качестве поощрения сдам тебе Насра, благо интервью с ним мой человек записал на видео. Он через каждое слово поминает женщину-майора – порождение шайтана – Гилу Бойш.

– Я бы не отказалась с ним поквитаться, – кивнула она, – кто эти дохляк и араб? Твой пресловутый страховочный вариант? Что-то хило выглядят.

– Ничего. Если труп посадить в пол-оборота к видеокамере, будет незаметно, что он уже немного не дышит. И ты убьешь его второй раз, на бис, после моего друга Басира.

– Ах, вот оно что! – Гила щурилась на солнце, пытаясь разглядеть лицо Тахира. – Я его знаю?

– Вряд ли. Это ценный агент Моссада, принимавший деятельное участие в свержении власти Саддама Хусейна. Если ты его убьешь на камеру, да вкупе с твоей собственноручной распиской, тогда все сложится в добротное обвинение против тебя. И если ты полагаешь, что, побежав сразу жаловаться, ты обезопасишь себя, то ты ошибаешься, дорогая. По моему плану, в дальнейшем ты со мной лично встречаться не будешь, я все сделаю так, что твоя вина перед Израилем будет только усугубляться, а мою причастность хоть каким боком тебе доказать не удастся.

Руби кивнул Тареку. Тот понес к штурвалу тело Тахира, у которого не выдержало сердце от ночных «разговоров» с Ясемом и от второй дозы таинственного препарата. Тарек примостил его так, что предатель выглядел обреченной жертвой, поставленной на колени.

– Пересади его на край, – велел Руби, – не хочу запачкать яхту.

Он посмотрел на Гилу, бледную и крайне недовольную, что ее переиграли, и не кто иной, как человек, которого она считала слабаком.

– Я дам тебе пистолет, дорогая. Как ты успела заметить, там один патрон. Этого достаточно, чтобы отправить труп в плавание по волнам Средиземного моря, но если ты попытаешься обернуть оружие против меня или моего друга, я сперва прострелю тебе какое-нибудь не очень жизненно важное место в твоем организме, а затем отдам Басиру. Ты видишь, как он уходил предателя?

Ясем тоже нацелил на нее пистолет, не доверяя меткости Руби, тем более тот в одной руке держал небольшую видеокамеру.

– И не надо делать выражение лица мученицы, совершающей казнь неверного по принуждению. Расслабься, дорогая, улыбайся.

Гила прикинула расклад сил и, будучи неглупой и опытной, сделала все, как велел Руби.

Труп Тахира от выстрела в голову улетел за борт, раздался тяжелый всплеск.

Руби выключил видеокамеру.

– Вот и все. Давай напишем расписку, и ты будешь свободна как птица. Да, имей в виду, – он отобрал у нее пистолет и передал Тареку. Тот продолжал держать женщину под прицелом. – На этой яхте меня не было. Факт нашей встречи ты не докажешь. Об этом я позаботился. Не трать времени на поиски видеозаписей из марины, да и самой этой яхты. Эксперты, которых ты можешь прислать, найдут кровь на палубе, если ее не смоют к тому времени море и те, кто будут готовить яхту для следующего клиента. Но не обнаружат моих отпечатков пальцев. – Он показал ей ладонь с растопыренными пальцами. Подушечки пальцев странно поблескивали. – Я их не оставлял, а пальчиков моего друга Басира в наших базах нет. Это я к тому, чтобы ты осознала и не трепыхалась понапрасну. Сделаешь хуже только себе, не забывай, где я работаю. У меня есть возможность отследить твои телодвижения.

– Не надо мне разжевывать! Я не вчера родилась! – разозлилась Гила.

Они спустились в салон. Гила вернулась к еде как ни в чем не бывало. Руби знал, что это не от особой жестокости и железобетонности. Он помнил, что она вела себя так же после известия о смерти матери – села обедать с каменным лицом. Это у Гилы что-то вроде защитной реакции.

Руби терпеливо ждал. Тарек сидел на диване и, угрюмо нахмурившись, уперев рукоять «Иерихона» в колено, держал Гилу на прицеле, не доверяя ей нисколько.

Положив перед ней листок бумаги, Руби, улыбаясь почти ласково, кивнул:

– Пиши, пиши.

– Что я с этого буду иметь? – она подвинула к себе листок.

– Ну, во-первых, ты не утратишь служебное положение и не сядешь в тюрьму. Это уже результат.

– А во-вторых? – Гила покосилась на Тарека. – Скажи своему арабу, чтобы он перестал целиться мне в живот. Я ем вообще-то.

– Сейчас ты будешь писать. Хватит есть! А во-вторых, – все же решил он добавить, – мы обсудим вознаграждение в пределах разумного.

– Степень разумного у каждого своя.

Тем не менее, несмотря на препирательства, Гила написала все, что он продиктовал, напоминая прилежную первоклассницу. Ясем не верил в такую добровольную покладистость. И все время ждал подвоха. Руби же знал, что Гила умна и воспринимает доводы адекватно, применяясь к обстановке.

– Я могу позагорать, пока ты поведешь яхту в порт?

Гила скинула сарафан перед Тареком и удалилась на палубу.

– Ты не боишься оставлять ее одну? – Тарек проследил за ней взглядом.

Руби покачал головой.

– Однако мы подстрахуемся. Оружие и ее сумку оставим в камере хранения в ближайшем супермаркете, а ее пустим вплавь.

– Ты ей здорово за что-то мстишь. – Ясем поставил пистолет на предохранитель.

– Я не одинок в этом. Я имею в виду в мести, а не в любви к Гиле. Твой Тахир не выдержал такого напора.

– Скорее, твоих спецсредств, что мы ему ввели, – проворчал Тарек. – Думаешь, она подчинится?

– Она слишком боится потерять завоеванное – звание, должность, награды, статус.

– Психолог! – Тарек подумал, что Руби гораздо сноровистее, чем он сам. Смириться с этой мыслью Ясем не мог и посчитал, что роль сыграло давнее знакомство Руби и Гилы. Руби давно нарисовал для себя ее психологический портрет. Это облегчало задачу.

– Наверное, мне нет смысла здесь оставаться. Имею в виду в Израиле. Реально ли вернуться в сектор?

Руби посмотрел на него как на безумца.

– Давай поговорим об этом позже. Хочется побыстрее избавиться от Гилы. А надо еще ее проинструктировать. Я с ней не стану больше встречаться и звонить ей. Никаких намеков на связь. До того как она сообщит ценную информацию и осуществит встречу с игиловцами.

– Тебе не кажется, что после того, как она выполнит миссию, лучше избавиться от нее?

Руби пожал плечами и пошел наверх к штурвалу.

По настоянию Центра и Руби, в сектор Газа Тарек не вернулся. Руби выправил ему документы палестинского беженца. Израиль был рад отправить очередного араба в Египет, куда он благополучно и улетел.

Проснувшись после прилета на следующий день в гостиничном номере, Ясем чувствовал себя совершенно разбитым, оставаясь в неведении насчет Хануф, а после гибели Тахира еще и опустошенным. Он не пытал его, как полагал Руби. У Тахира действительно не выдержало сердце – то ли от препарата, то ли от стресса. Он считал Тарека погибшим, и хотя до него доходили сведения, что некий Ясем Тарек действует в Багдаде и окрестностях с террористической группой, он считал за благо не верить в то, что это тот самый Тарек, иначе у Тахира прибавилось бы причин для бессонницы.

Теперь Тареку оставалось ждать. Руби пообещал разузнать, жива ли Хануф, и прислать весточку через Абдаллу Халафа – проводника, который провел Тарека в сектор Газа по тоннелю. Халаф и сейчас продолжал водить людей, несмотря на военную операцию Израиля. В основном с территории сектора Газа – деятелей ХАМАС, многие из которых предпочитали пересидеть тяжелые времена в Египте, и их семьи.

Опустошение Тарека прошло дня через два. Он выспался, подумал, что жизнь не так уж плоха. Ясем гулял по Каиру, сидел в кофейнях, слушал сплетни о событиях в секторе Газа, о попытках Египта примирить израильтян и палестинцев.

Ждал в определенные часы в номере отеля звонка от Халафа. Без особой надежды проверял парольные знаки от связного в Каире. И вдруг обнаружил один из них на оговоренном еще в Багдаде с Гольфистом месте. Уже на следующий день утром Тарек пришел в Каирский египетский музей.

В центре зала у огромных сидячих скульптур фараона Аменхотепа III с женой Тией Тарек заметил Макса, который глубокомысленно разглядывал пальцы на ногах Аменхотепа. Головы скульптур доходили до галереи второго этажа, покоящегося на квадратных колоннах. В зале пахло, как в гробнице и как во всех подобных музеях, – пылью и жуткой древностью.

Тарек подумал, глядя на экспонаты под стеклом: «А что останется от нашей эпохи? Горы оплавленного железа и ядерные отходы. Почти полное отсутствие искусства, созидания чего бы то ни было… Пустота». Он потер шрам на руке от пулевого ранения в задумчивости, переглянувшись с Максом.

Удерживая друг друга в поле зрения, Макс и Тарек зашли в дальний зал.

– Рад тебя видеть, – оглянувшись и не заметив никого рядом, Макс говорил тем не менее тихо и смотрел не на собеседника, а на таблички под экспонатами. – У меня хорошие новости. Хануф жива. Через связного в Тель-Авиве Голиаф сообщил, что она сейчас в Египте у родственников.

Тарек мысленно посмеялся над псевдонимом, что присвоили Руби. И подумал, что он не слишком оптимистичен, если учесть, что Голиафа прикончил царь Давид, будущий царь Иудеи и Израиля. Камнем кинул в великана. Как бы псевдоним не стал пророческим…

– Твоего знакомого – Халафа – отправили к ней, передадут через него твой адрес в Каире, – продолжал Макс. – А затем, как она доберется сюда, надо будет решить вопрос с ее документами для въезда в Ирак с тобой вместе.

– Лишь бы добралась… У нее должны быть наши документы о заключении брака.

– Если они уцелели, – Макс осекся. – Ты извини, я думал, что этот брак носит скорее фиктивный характер. Но я вижу ты всерьез озабочен ее безопасностью. Насколько точно меня информировали, не знаю, в их дом попала ракета. Они горели. Но во всяком случае, она жива и не в больнице. А что касается документов… – бросив взгляд на Тарека и заметив, как тот взволнован, Макс перебил сам себя: – Да что я в самом деле? Потом все решим. Следующая встреча на конспиративной квартире. Хануф туда не тащи. Приходи один, после звонка, как договаривались с Тобиасом. Ты помнишь?

Тарек кивнул и, обрадованный и встревоженный, поспешил покинуть музей.

Уже к вечеру в дверь его номера в отеле постучали. Ясем почти по-стариковски дремал в кресле под телевизор.

– Войдите! – хрипло спросонья крикнул он.

Тарек не ожидал, что Хануф приедет так быстро. Но именно она вошла в дверь с небольшой матерчатой сумкой в руках. Девушка заметно прихрамывала.

Ясем смущенно почувствовал, что его сердце непривычно и болезненно екнуло, сбившись с ритма при виде бледной, похудевшей Хануф, глядящей на него с ожиданием. Она вдруг оробела после не такой уж долгой разлуки, но довольно быстро обрела прежний голос:

– А ты все такой же. И даже выглядишь отдохнувшим…

– В твоем голосе звучит обида, – заметил Ясем, вернувшись в кресло, не давая повода Хануф думать, что он переживал за нее.

Попытался воспитывать, чтобы она в дальнейшем была покорной. Но его хватило только на полчаса, когда Хануф стала переодеваться ко сну.

Он увидел ее ногу, забинтованную до колена. Выше повязки остались следы уже заживающих бордовых рубцов от ожогов. Ясем понял подоплеку тона Хануф при встрече. Девушка считала, что он бросил ее и поэтому она так пострадала.

Хануф поймала его взгляд и вдруг заплакала:

– Теперь я вызываю у тебя отвращение?

– Глупости! – Тарека заботило другое. – Тебе нужен врач, перевязки… Надо как можно быстрее уезжать в Ирак. Там с лечением будет проще. Есть знакомый доктор, если он еще не уехал из Багдада.

Но перебраться в Ирак им удалось только через две недели, уладив проблемы с документами.

…Ясем перешагнул порог своей багдадской «норы» теперь вместе с женой. Он увидел как бы глазами Хануф убогость обстановки, а вернее сказать, практически ее отсутствие. Ясем знал, как жила Хануф в доме отца, помнил фонтанчик во внутреннем дворе жилища Джанаха, богатые многочисленные комнаты.

– Ты не думай, это временно, – пробормотал он. – Просто я сейчас не могу уехать из Багдада. Но скоро ты будешь жить в хорошем доме, надеюсь, где-нибудь в Европе.

Чтобы не оставлять цирюльню без присмотра, Тарек ждал возвращения в Багдад либо Кабира Салима, либо кого-нибудь, кого пришлет Центр взамен Салима.

Тарек хотел отвезти Хануф в Париж.

Бадра мечтала съездить во Францию. Именно она научила Ясема говорить по-французски. Она выросла в семье профессора филологии, а когда вышла замуж за Тарека, начала преподавать иностранные языки детям чиновников правительства Саддама. Ее умения пользовались большим спросом, хотя Ясему не очень нравилось, что она воспринимается многими его коллегами как обслуга, училка. Довольно быстро он запретил ей практиковать репетиторство, когда перешел в ССБ.

Именно его знание французского позволило Саддаму отправить Тарека в Париж в конце 1996 года, когда велись переговоры с врачами из Парижа об их приезде для осмотра Удея, который был совсем плох после недавнего покушения. Хусейн желал провести лечение сына во Франции, но ему дали понять, что это неприемлемо и существует только одна возможность воспользоваться их помощью – заполучить врачей в Багдад. Они, собственно, и не были против, зная про щедрое вознаграждение. Требовалось договориться и о том, чтобы они привезли спецоборудование для дообследования Удея.

Тарек так и не решился спросить, может ли он поехать в командировку с женой. И жалел об этом все последующие годы. Их, наверное, выпустили бы, учитывая, что дети Тарека и Бадры остались бы в Ираке…

Он бродил в свободное время по сырому декабрьскому Парижу, вдыхая влажный воздух, пытаясь впитать все впечатления, чтобы поделиться ими с Бадрой по приезду. Жил в хорошем отеле, маленьком и уютном, в самом центре города. Проснувшись утром и заказав завтрак в номер, он, кутаясь в одеяло, с чашкой кофе подходил к балконной двери и смотрел на мокрую улицу с машинами, стоящими в утренней пробке. По оконному стеклу струились дождливые дорожки, отчего-то навевая мысли, что жизнь полковника Тарека могла сложиться иначе, если бы он не родился в Багдаде, в бедной семье, не воевал бы всю жизнь.

Ясем хорошо запомнил выражение глаз Бадры, когда он рассказывал ей о своих впечатлениях о Париже. Этот город ассоциировался у него с ней…

– Ты не думай, это временно, – повторил он, обращаясь к Хануф.

Хануф будто и не слышала его. Достала из сумки один из хиджабов, который ей купил в Каире Тарек, застелила им засаленное старое одеяло, расставила на грубом колченогом столике свои духи и баночки с кремами, тоже купленные в Египте, и выглядела совершенно счастливой.

Муса Руби вернулся в свою квартиру в Тель-Авиве ненадолго. Завтра он опять должен был уехать в Ашкелон.

История с исчезновением Исмаила Умара недолго муссировалась в местной прессе Ашкелона. Руби понимал, что информацию, просочившуюся в СМИ, приглушили его коллеги из Моссада, работавшие с Тахиром. Но это не означало, что расследование не ведется, и приходилось быть все время настороже.

Руби разулся в коридоре и, поскольку носил туфли на босу ногу, с удовольствием прошелся босиком по кафельному полу большой гостиной, оформленной в черно-белых цветах, шахматных, и только лишь чуть разбавленных серым. А еще бросалось в глаза бордовое пятно от разбитой Гилой о стену бутылки с красным вином.

Поставив банку с серой краской на пол, Руби прикинул, угадал он с оттенком или нет, собираясь наконец закрасить пятно, напоминающее о Гиле Бойш.

Она выполнила свое обещание еще неделю назад. Сообщила место и время, передала запись разговоров с полевыми командирами ИГИЛ. И не только ее, но и ее коллег – офицеров ЦАХАЛ, участвовавших в общении с боевиками на территории Сирии.

Удалось зафиксировать с военного спутника продвижение колонны грузовиков с территории Израиля в сопровождении военных армии обороны. Теперь на руках Центра были не только отчеты наблюдателей ООН, но и неопровержимые факты такого сотрудничества.

Руби сел на пол напротив пятна, «украшавшего» стену. Он сегодня передал в Центр все, что узнал от Гилы, а также информацию о ее гибели. Вернувшись неделю назад из Сирии, она отправилась туда снова два дня назад для очередного контакта. И так вышло, что ракета одной из групп ХАМАС, находящихся в Сирии, прилетела в населенный пункт, где Гила встречалась с игиловцами.

Тем, кто сообщил хамасовцам о предстоящей встрече, был не кто иной, как Джанах, обретавшийся теперь в Сирии, ожидавший окончания заварушки в секторе Газа.

А операция «Несокрушимая скала» шла на убыль, и, поубивав массу людей, Израиль и хамасовцы пошли на перемирие, предложенное Египтом. После пятидесяти дней войны…

Обмакнув кисточку в краску, Руби начал закрашивать пятно на стене. Он не хотел думать ни о причинах, подвигнувших Израиль на тесный контакт с ИГИЛ, ни о причинах и результатах очередной войны, кончившейся, как всегда, победой смерти над разумом, ни о гибели Гилы.

У Руби были опасения-предчувствия, что труп Тахира с пулей в голове из пистолета Гилы найдут рыбаки в ближайшее время или его течением прибьет к берегу. Гилу бы арестовали, и за нее взялась бы не полиция, а Моссад, учитывая личность убитого араба и его статус. Могла всплыть ее пусть и давняя, но любовная связь с Мусой Руби… Поэтому Руби не стал полагаться на розу ветров над Средиземным морем и ненасытность рыб, а положился на старину Хапи, которому сообщил координаты рандеву с участием Гилы.

Водя кисточкой по стене, закрашивая винное пятно, напоминавшее о Гиле, он думал о себе как о маленьком камешке, застрявшем в расщелине у основания несокрушимой скалы, который может стать причиной разрушения если и не самой скалы, то хотя бы мифа о ее несокрушимости. А вместе с этим подорвать деятельность тех, кто пытается использовать террористов в геополитических целях, а заодно и деятельность самих террористов, затаившихся в тени скалы…