Мужчина в строгом пальто безошибочно находит меня среди праздно гуляющих горожан. Приподнимает шляпу в приветствии.

— Половина жизни позади. Не страшно? — говорит Импресарио.

Такие, как он, настигают меня везде. Среди оживлённой улицы, в полупустых кофейнях, когда гуляю с сыном, когда пытаюсь работать, когда засыпаю на старом диване в гостиной. И задают вопросы, на которые не хочу отвечать…

Я всего-то выскочил из офиса пройтись по бульвару и хоть немного оттаять от зимней хандры. Ещё секунду назад мартовское солнце дарило необоснованную надежду на лучшее.

Импресарио вежливо улыбается. Я смотрю на идеальный узел его шейного платка, безупречный покрой пальто, лакированные туфли. И начинаю задыхаться. Неудобная одежда. Неудобные вопросы.

— Не страшно, — мычу сквозь зубы. Настроение безнадёжно испорчено.

— У тебя ведь на эту жизнь были другие планы? — улыбка Импресарио наливается елеем.

Да, другие планы. Мартовское солнце меркнет и мимикрирует под декабрьское. Собственная художественная галерея, выставки — этого уже не случится. Я хотел рисовать по-настоящему и быть востребованным. Но приходится клепать рекламные постеры. У меня ведь семья и обязательства. А жить, как Модильяни, я не способен. Столько не выпью и так не нарисую.

Импресарио молчит. Ему и не надо говорить, чтобы погрузить меня в тягучее и безысходное. Он просто идёт рядом, как немое напоминание.

Разворачиваюсь и возвращаюсь в офис. Механически делаю набросок — очередной бессмысленный заказ. Художественный вкус и фантазия не требуются. Нужно просто моё время, которое мог бы потратить с большей пользой. Мог бы. Но не сумел.

Забираю сына из садика. Проверяю, застегнул ли Павлик куртку, на месте ли рукавицы, свои ли ботинки надел. Всё будто бы в порядке. С ним. Со мной — нет.

Инна злится — мол, мало общаюсь с ребёнком. Чаще предпочитаю молчать. Ведь каждое моё слово будет пропитано отчаянием. Это не то, что я хотел бы отдать сыну.

Зато Павлик не умолкает. Мы доходим до сквера. Сын пересмотрел все сериалы про Супермена и настойчиво спрашивает, умею ли я летать.

— Полицейские этого не любят, — уклончиво отвечаю и поглядываю Павлику за спину.

Я столкнулся с Эвридикой в узком коридоре детского сада. Она носит шарфы в любую погоду, даже летом кутается в почти прозрачные, шёлковые. Сейчас в клетчатом, кашемировом, обмотанном в три слоя. Кажется, Эвридика постоянно мёрзнет. Рядом с ней крутится девочка лет семи. Веснушки, светлые волосы, серьёзные глаза. Будь у меня дочь, выглядела бы так же.

Эвридика и девочка останавливаются у фонтана, наблюдают за нами. Они никогда не подходят близко. Даже если забредают в квартиру, стараются не попадаться на глаза. Только и замечу — мелькнет шарф Эвридики или тугая коса девочки.

Пятилетний сын начинает оглядываться и ёжиться:

— Пап, пошли домой.

Нам не сбежать. Думать об этом не хочется.

Беру Павлика за руку и увожу подальше от сквера — к дому. Не оборачиваюсь.

Эвридика не похожа на Лизу, но когда смотрю на неё, вспоминаю девушку из прошлого. Двадцать лет назад я обещал Лизе любить её всю жизнь. Тогда и написал первую работу — её портрет. Если вдруг она бросит меня, мечтал я, останется память. Я ещё не знал, что Лиза беременна. И что захочет избавиться от моего ребёнка. Потом она холодно сообщила — девочка. Моя дочь осталась безымянной. Бросил Лизу я. Портрет забрал себе. В работе уйма ошибок, но это лучшее, что я нарисовал.

Невольно ускоряю шаг. Во дворе уже почти бегу. Павлик еле успевает за мной.

Захлопываю дверь. И изо всех сил пытаюсь казаться нормальным.

Из кухни выходит Инна. Моментально оценивает обстановку. Моя кислая мина, Павлика — растерянная.

Она поджимает губы и срывает передник. Отдышавшись, замечаю, что Инна в нарядном платье.

У нас дата? Юбилей? День рождения? Жена бросает меня? Я с ней почти согласен — это будет справедливо.

В юности, пока не оброс обязательствами и долгами, думал — близкому человеку можно рассказать всё. А теперь… Теперь думаю: правда их убьёт. Всеми силами я должен уберечь любимых от своего издёрганного в клочья внутреннего мира. Слишком часто встречаю гостей с острова, чтобы сомневаться в этом.

Помогаю ребёнку раздеться. Простые действия не дают сойти с ума. Тёплая ладошка Павлика хватается за мою руку. Чувствую тепло и обжигаюсь любовью. Редкие вспышки света на чернильном небосводе. Запрещаю себе думать о чём-либо ещё. В эту секунду я счастлив.

Мы моем руки, раскладываем рюкзак, я достаю из шкафа домашний костюмчик Павлика, на груди — летящий на фоне небоскрёбов Супермен. Моему сыну нравятся герои комиксов. Я тоже хотел бы стать для него героем.

На кухне подозрительно тихо.

Инна стоит у окна. Тёмные волосы разметались змеями по красному платью. Напряжённая спина. Не люблю таких спин.

— Что случилось?

Инна резко оборачивается. Пусть бы накричала, но жена говорит устало:

— Ничего. В том-то и дело, что ничего.

В окне за её плечом маячит силуэт Эвридики. Видела ли её Инна? Надеюсь, нет.

— Мне надо уйти. Уложишь Павлика спать?

— Да, — соглашаюсь. И не осмеливаюсь спросить куда.

В гардеробной нахожу два собранных чемодана — маленький и большой. Вот и ответ.

Старик обычно приходит к ночи. Приносит с собой расшатанную табуретку, садится у дивана в гостиной и начинает вспоминать. Обрывки историй и судеб. Я не перебиваю. Жду фразы, которой боюсь больше всего.

— Ты его не спас, — наконец говорит Старик.

— Отец был неизлечимо болен. Его никто бы не спас.

Каждый раз пытаюсь оправдаться. И сам себе не верю. Я должен был что-то придумать. Бывают же чудесные исцеления, ошибочные диагнозы. Бывает, что жизнь поворачивает вспять. Но наша не повернулась. Отец сгорел за полгода от рака — я чувствовал такую беспомощность, что не находил в себе сил даже говорить с ним.

— Ты его не спас, — повторяет Старик.

— Да, не спас, — сдаюсь я, и тяжесть упрочняется в моём сердце.

Старик, кряхтя, поднимается и, шаркая тапочками, уходит за дверь. Мне остается табуретка.

Раньше боялся, что Инна или Павлик заметят Старика. Но он всегда настигал меня в одиночестве. Табуретку я прятал. Выносил в подвал. Выбрасывал в мусорный контейнер. Рубил на части. Однажды сжёг. А она появлялась снова и снова.

Сегодня не усну. Брожу по квартире, не решаясь смотреть в окно. И так знаю, что там увижу.

Но всё-таки останавливаюсь, отодвигаю штору. Сегодня ясное небо. Пояс Ориона по обыкновению скошен, будто звёздный охотник вот-вот сбросит перевязь и махнёт рукой на свою охоту. Но зыркает глазом Большой Пес — разгорается Сириус. Испуганный Заяц бросается прочь из-под ног охотника, летят брызги туманностей.

Понимаю этого зайца. Я бы тоже сбежал, но мне некуда. В нашем старом дворе-колодце стремительно набухает остров, призрачный клок земли — слишком тесный, чтобы быть уютным. На нём толпятся люди. Я не вижу лиц, различаю лишь силуэты. В руках у островитян чемоданы, рядом дети, они одеты так, будто скоро в дорогу. И они ждут.

По обыкновению меня берёт оторопь. Хочется закрыть глаза, но я смотрю, и мой взгляд придаёт силуэтам плотность и достоверность. Скоро кто-то додумается спустить верёвку или лестницу, а то и вовсе спрыгнуть вниз. Потом они обойдут двор по кругу и, притянутые моим взглядом, безошибочно постучатся в дверь. Отряхивая с сапог снег или кривясь от жары, ко мне в дом ворвётся незваный гость. Займёт место моих близких, и я не смогу ему отказать.

Силуэтам на острове нет конца. Они суетятся, толкаются, кто-то лезет по головам, кто-то падает и продирается между ног.

Остров вскипает, и толпа, как сбежавшее молоко, льётся через край. Женщины и дети, мужчины и старики, они растерянно оглядываются и шарят слепым взглядом по двору. Скоро, очень скоро меня найдут. Те два чемодана из гардеробной — большой и маленький — навсегда покинут дом, и он заполнится чужими вещами чужих людей.

На секунду удаётся прикрыть глаза.

И вдруг понимаю: я сам вызвал к жизни этот остров и его обитателей. Так боялся ошибиться, не успеть, сделать больно, что всё время обещал невозможное. Вдохнул в обещания всю свою силу. И не справился. Ведь оказался обычным человеком. Не Модильяни и не Пикассо. Не главным героем. Никем из исключительных.

Открываю глаза и снова смотрю во двор. Призрачные гости больше не ищут меня. Чемоданы выскальзывают из рук, а их владельцы таращатся вверх, провожая взглядом уплывающий в небо остров. С него сыплется земля и ошметки корней, падают ракушки и глина. Остров быстро мельчает, превращается в далёкую искру, она долго не тает, блуждает по небу и, кажется, теперь на поясе Ориона появилась четвёртая звезда.

Выхожу во двор. Хочется открыто посмотреть в лица островитян. Но, похоже, им теперь не нужна моя компания. Люди подхватывают поклажу и детей и, расталкивая друг друга, протискиваются к воротам. Будто слышный только им динамик объявил посадку. На новый остров? К новому хозяину, узнику собственных обещаний?

Какая-то девушка оборачивается, и я узнаю Эвридику. Та улыбается и машет рукой. С удивлением отмечаю: она перестала напоминать мне Лизу.

— Прощай, — ещё никогда я не вкладывал в это короткое слово столько смысла.

— Что? Что ты сказал? — передо мной стоит Инна, губы дрожат, вот-вот расплачется. — Кто эти люди? Почему ты ждёшь их каждую ночь? Почему отпустил меня?

Жена оглядывается на вереницу островитян.

Нет, я не жду, я не отпустил!.. И вдруг осознаю — все эти годы она видела! Я строил такие надёжные стены. Хотел защитить. Но близкие, они рядом, они всё знают про нас. Больше, чем мы хотели бы. И даже больше, чем знаем сами.

— Прости! — я порывисто обнимаю её.

Терпкий запах волос Инны, её озябшие пальцы на моём затылке, прикосновение прохладной щеки, обветренные губы.

Почему я так долго отказывался быть обычным нормальным человеком? Это почти как быть Суперменом, только гораздо лучше.

Последнее время больше смотрю вокруг, чем в себя. Так чётче видны детали, да и в целом картина яснее.

Достал из подвала Лизин портрет и отдал Марье Федоровне, пенсионерке из квартиры снизу. Теперь образ Лизы живёт на кухне, и на него с обожанием смотрят все пять соседкиных котов.

Табуретку трогать не стал — пригодится в хозяйстве. Собираюсь сделать ремонт — не на венские же стулья класть банку с краской и кисточки. Теперь всё будет по-новому.

Но я ничего не забыл. Ошибки — тоже часть жизни. Может быть, самая интересная её часть.

Сегодня заканчиваю мурал. Пока бегал за разрешениями, готовил эскиз, договаривался насчёт техники, подёрнутый северными ветрами март сменился цветущим апрелем. Столько вёсен я бездействовал, зато теперь мне есть что сказать людям. Это рекламные постеры можно рисовать сходу, а картину надо сперва прожить.

Тянусь из люльки сделать последний штрих — затемняю Импресарио шляпу. Не то чтобы я стал Суперменом, но Павлик в восторге. Они с Инной стоят внизу, и я чувствую их молчаливое внимание. Отрываю взгляд от картины, даю отмашку. Мол, всё, закончил. Люлька медленно едет вниз. У стены собираются любопытные, журналисты с микрофонами уже наготове.

В старом городе на глухой стене «сталинки» теперь плывёт остров. На нём толпятся люди с чемоданами. Эвридика с девочкой впереди. За ними — Импресарио и Старик. Не знаю, куда ушли островитяне, но прибежище найдут быстро.

Этот мурал для их новых хозяев — изображение огромного острова в самом центре города трудно не заметить. А рядом надпись, кто надо поймёт:

Не хочу быть ни Модильяни, ни Пикассо.

Хочу быть собой.