Москва — единение прошлого, настоящего и будущего. Зримое олицетворение этой общности — Кремль, прекрасный, вечный и живой, он плывет по волнам времени, не подверженный усталости и косности. Недаром к бою курантов на Спасской башне прислушивается планета — для миллионов людей их мелодия стала спутницей жизни, ежеутренним началом рабочего дня. Город-светоч не утрачивал блеска своего даже в труднейшую военную годину благодаря поразительной стойкости сограждан-воинов, возвестивших миру: «Велика Россия, а отступать некуда — позади Москва». Об этом красноречиво напоминают ныне железобетонные надолбы на Волоколамском шоссе, Вечный огонь у Кремлевской стены и священная тень Неизвестного солдата. Недаром возник обычай — в канун Дня Победы юность несет землю, взятую у стен Кремля, в города-герои: Киев, Севастополь, Керчь, крепость-герой Брест… Таким образом, московская земля становится и почвой для новых и новых цветов Мужества. Наш взгляд пробивается через толщу столетий. Разве не с Москвой в сердце шли ратники Куликова поля и Бородина?

Московскую главу в русской литературе открывает «Задонщина», рожденная радостью победы в устье Непрядвы. Из сердца поэта вырвались слова, потом многократно повторенные Москвой: «Нам земля Русская есть подобна милому младенцу, матери своей». Трудности казались нескончаемыми, они приходили с Запада и с Востока. Максим Грек, известный публицист, нарисовал в одном из сочинений образ женщины, присевшей у дороги и окруженной дикими зверями. Таким представлялось ему положение Руси Московской. Но все перебороли внуки Дмитрия Донского! Старина и новизна становятся единой героической былью, которую в свое время с редкостной разговорной непринужденностью воспроизвел в стихах Лермонтов: «Ведь были ж схватки боевые, да, говорят, еще какие! Недаром помнит вся Россия про день Бородина!»

Петербургу — Петрограду суждено было стать городом трех революций, поддержанных Москвой и страной. Ленин вновь сделал Москву первым городом революционной страны, вставшей на путь социального переустройства, строительства нового мира. В 1922 году в Москве на Всесоюзном съезде Советов было провозглашено создание СССР. И с особой силой вспыхнула любовь к Москве.

Москва не сразу строилась…

Поговорка вспоминается, когда глядишь на зубчатые — в виде ласточкиных хвостов — кремлевские стены, оттененные густой летней зеленью, или желтизной листопада, или пылающие краснокирпичным цветом на фоне деревьев, усыпанных снегом… Всплывает в памяти давнее название: Белокаменная. Оно навсегда пристало к названию города, хотя белые каменные кружева остались во тьме времен, и только изредка перед глазами мелькнет былой белопенный узор. Но даже жившая в наши дни северная сказительница Марфа Семеновна Крюкова говаривала: «Поеду в Белокаменную…» Так, наверное, будет всегда. Белокаменной именовал Москву Пушкин, а в нашем веке — Сергей Есенин, так называют ее и поэты наших дней.

Уходит в небытие маленькая крепость-частокол Юрия Долгорукого, и ее место занимает дубовый детинец-треугольник Ивана Калиты, где еще преобладает дерево, но уже начинает излучать сияние и белый московский камень, изобильно пошедший в дело.

Воздадим хвалу дубовой крепости Ивана Калиты. Она — богатая надеждами юность, почти отрочество, но богатырская сила уже гуляет по жилочкам…

Дубовый Кремль строили два года, и был он, наверное, необыкновенно живописен. Полтыщи лет спустя, в наши дни, археологи время от времени извлекают из земных недр дубняк Ивана Калиты. Бревна нередко обуглены — устоять против огня они все-таки не могли. Первую каменную церковку долго помнила старая Москва, тяжко страдавшая от пожаров, — редкие десятилетие обходилось без огненного вала, прокатывавшегося по холмам. Конечно, по дереву плакать не приходилось — кругом в сказочном изобилии стояли вековые дубравы, и сгоревший град, как легендарная птица с красными и золотыми перьями, вновь возникал из пепла молодым и обновленным… Но поколение за поколением московитяне мечтали о камне, который бы защитил и от набегов кочевников, и от пожаров, и от местнических распрей, что не кончались. Помнила Москва и Ивана Калиту, чье имя навсегда вошло в летописи града на семи холмах. С него-то и начались московские Иваны. Калита — прозвище, означавшее «денежная сума». Когда при раскопках обнаружили кошель, точнее его останки, не только археологи, но все присутствовавшие разом вскричали: «Калита»…

А кто-то добавил: «Иван Калита».

Так в наши дни вновь прозвучало прозвище Ивана Даниловича, распространившего влияние Москвы на Новгородские и Тверские земли, Ростов, Углич, Белозеро… Без конца ездил он в Орду, истощал на подарки казну, но деньги тратились сметливым, прижимистым и упорным князем недаром. Когда по его приказанию были сняты колокола с главного тверского храма и отправлены в Москву, это должно было означать, что Москва берет верх над Тверью, своей давней соперницей. Настойчиво требовал у новгородцев серебро, полагаясь больше на силу денег, чем на меч. Медленно, но верно прибирал к рукам земли, терпеливо выжидая благоприятных обстоятельств и обогащая род и Москву. Собственно, с Ивана Калиты и началось возвышение Москвы — сам митрополит Петр переселился в нее с берегов Клязьмы. Летописец горделиво отметил: «И бысть оттоле тишина велика по всей Русской земле на 40 лет и пересташа татарове воевати Русскую землю».

Московские мечты о крепости и силе сбылись в дни Дмитрия Донского, когда на глазах у горожан вознесся «град камен», какого не знала лесная московская земля.

В 1365 году приключился опустошительный пожар, когда «погорел Посад весь, и Кремль, и Заречье». И народной памяти запечатлелось сухмяное — изрядно просохшее — лето жуткими своими приметами, которым тогдашний человек придавал особое, символическое значение. «Было тогда знамение на небеси, солнце являлось аки кровь, и по нем места черны, и мгла стояла с пол-лета, и зной и жары были великие, леса и болота и земля горяше, реки пересохли, и был страх и ужас на всех людях и скорбь великая» — так из глубины веков доносится до нас истовый голос летописца, пережившего вместе с Москвой геенну огненную. Но недаром Иван Калита приучил Москву к терпению, умению ждать и отстраиваться.

В 1366 году к Кремлю от Мячковских каменоломен потянулись телеги с белым камнем, а на следующий год начали строить, созвав мастеров со всех русских земель, каменную крепость. Никогда еще Русь не знала такого строительства. Днем и ночью от села Мячково к Неглинной тянулись сотни, десятки сотен, тысячи подвод с камнем. Как было не вспомнить давнее поэтическое уподобление: «Кричат телеги полуночью, скажи, лебеди распуганные…» Камни везли на расстояние более чем в пятьдесят верст. На кремлевском холме трудилось, как ныне подсчитали, свыше двух тысяч каменщиков — по тогдашним меркам это представлялось, наверное, сказочным. Крепость росла с неописуемой быстротой. Слава пращурам-каменщикам! Не зря они гнули спину от темна до темна. Кремль расширили настолько, что дубовые стены оказались внутри каменного града. При внуке Ивана Калиты, Дмитрии Донском, возник первый в северо-восточных землях каменный детинец — о такой мощи при деде даже и мечтать не смели.

Над Москвой-рекой, подобно белому лебедю, засияли белоснежные стены и башни Кремля, входы в которых сторожили четверо железных притворов. Когда к Москве явился с воинством литовский князь Ольгерд, ему дали — и трижды — от ворот поворот. А ведь Ольгерд был опытнейшим воином — он разбил рыцарей Тевтонского ордена, обратил неподалеку от Буга в бегство татар.

Воспользовавшись удобным предлогом (митрополит Алексей исцелил татарскую ханшу Тайдулу), выселили из Кремля подворье ордынских послов — их соседство было унизительно для крепнувшей день ото дня великокняжеской власти. Москва уверенно шла навстречу дню, когда взошло солнце в верховье Дона. Победа возле реки Непрядвы была величайшим событием. Историк В. Ключевский считал, что Русское государство родилось на Куликовом поле. Каменное строительство сделалось в стольном граде постоянным; Москва каменная стала общепризнанным собирателем всех русских земель. Чуткий летописец это отметил: «Князь Великий Дмитрий Иванович заложил град Москву камену и начаша делати беспристани; и всех князей русских привожаше под свою волю, а которые не повиновахусе воле его, и на тех нача посягати».

В дни Дмитрия Донского Москву составляли многолюдный Кремль, Посад, Загорье и Заречье. Городу — победителю Мамая и его Орды — еще предстояло многое пережить. Навсегда за городом закрепилось название — Москва Белокаменная. Белый камень был не просто красив. Дело далеко не только в приятности для глаз. Москва знала и всегда помнила о белокаменных соборах Андрея Боголюбского и Всеволода Большое Гнездо, о строениях Владимира, что на берегах Клязьмы. Владимир перенял славу Киева, а Москва возвысилась после того, как белый камень заснял на ее холмах, повествуя о том, что она — достойная наследница и законная преемница тех городов, что исстари верховодили на Руси. Кроме того, тогда все зналт, что цвет имеет еще и символическое значение. Белый означал незапятнанную чистоту. Народ воспевал в песнях белую лебедушку. Невеста шла под венец в белом платье («Белое — венчальное, черное — печальное»). О трудном деле, выполненном на славу, говорилось: «Рубаха черна, да совесть бела». Позднее Москва полюбит другие цвета, особенно красный, сияющий на снегу, но прозвание «Белокаменная» сохранится навсегда. Она испытала нашествие Тохтамыша, прибегнувшего к коварному обману, чтобы ворваться в крепость. Но, пережив разгром, в глазах всех окружающих земель Москва оставалась центром притяжения здоровых народных сил, ибо был, как отмечалось современниками, «град многолюден, град чуден, кипел богатством и славой».

Незабываемы страницы кремлевской хроники, связанные с набегом «железного хромца» Тамерлана, Тимура, известного на Руси и в окрестных восточных землях под именем Тимурленг — Тимур-Хромец, покорителя Вселенной, совершавшего грабительские походы в Индию, Персию, Закавказье…

Слух о приближении Тамерлана пришел в Белокаменную поздно — «железный хромец» был на Дону: «И бысть страх по всей земле Русской!» На Москве, еще не забывшей набег Тохтамыша, княжил сын Дмитрия Донского Василий I. Он собрал рати и двинулся к Оке, чтобы встретить Орду. Готовился к обороне и Кремль, куда стекался народ во множестве со всех мест. По просьбе Василия Дмитриевича митрополит Киприан послал гонцов во Владимир за общенациональной святыней — Владимирской богоматерью. Эта икона почиталась заступницей всей Русской земли. Московитяне встретили Владимирскую далеко за Посадом, на Кучковом поле… Спустя несколько дней в Кремль прискакали с берегов Оки запыленные гонцы с невероятной вестью. Бесчисленное воинство Тамерлана, простояв недвижимо на Оке две недели, покинуло русские пределы и спешно уходило на восток. Историки спорят о том, что заставило «железного хромца», обычно сокрушавшего все на своем пути, повернуть вспять, делая упор на внутренние неурядицы в Орде. Москва же, согласно средневековой традиции, приписала бегство Тамерлана вмешательству Владимирской богоматери и не пожелала отдать заступницу в город на Клязьме. Заполучив икону, привезенную некогда в Киев из Царьграда, Москва отныне и навсегда стала общерусским политическим центром, а Кремль — символом государственной и духовной власти. Этот эпизод московской жизни нашел многочисленные отклики: в летописном повествовании, стенописных и иконных изображениях, в зодчестве — в Москве были сооружены храмы-памятники.

Каменное строительство велось медленно. Город едва оправлялся от набегов и пожаров. Летописцы заботливо отмечали каждое новое каменное здание. Наше представление о Кремле белокаменном, стены которого протянулись на расстояние свыше двух верст, будет неполным, если мы не упомянем о заполненном водой рве, отделявшем стены от площади. Воображение рисует впечатляющую картину. В самом центре многолюдного Посада возвышается, отражаясь в водах Москвы-реки, рва и Неглинной, огромный белокаменный замок-крепость, замок-остров, соединенный с городом мостами. А над высокими и толстыми стенами — крепостные башни. За ними — великокняжеские и боярские хоромы, чьи кровли живописно выделялись на московском небе. Но что по красоте могло сравниться с плавными линиями белокаменных соборов, сиявших золотом куполов! В сознании ратоборцев, пришедших на Куликово поле, главенствовал образ твердыни над Москвой-рекой. Феофан Грек, художник-философ, работавший в прославленных городах Византии и Древней Руси, видавший и Константинополь, и Халкедон, и Кафу (Феодосию), и Великий Новгород, восхищенно изображал Московский Кремль в храмовых и теремных росписях.

Кремль, как он есть (в основных чертах), каким он вошел в наше сознание, был воздвигнут в конце XV — начале XVI века при Иване III Васильевиче, праправнуке Ивана Калиты. Далеко шагнули Иваны… Если Куликовской битве предшествовал белый камень Кремля времен Дмитрия Донского, то Кремль краснокирпичный, или, как иногда говорят, полихромный, поднявшийся над Москвой-рекой при Иване III, государе всея Руси, в исторической памяти народа живет в происшествии, связанном с ханской басмой.

Когда к Ивану явились с требованием очередной дани ордынские послы, то государь при всех изорвал басму — грамоту, а одного из послов повелел отпустить, чтобы тот сообщил хану остроумный ответ: «Та курица умерла, которая носила татарам золотые яйца». Метафора поразила современников и стала достоянием потомства. Изографы любили изображать позднее, как гордо и решительно рвет кремлевский властелин ханский портрет; это производило особенно сильное впечатление — ведь недавно московские князья должны были опускаться при виде басмы на колени. Иван III, великий собиратель российских земель, покончил с унизительным обычаем. Москва обрели самостоятельность, вышла на европейское поприще.

Внушительный краснокирпичный Кремль, его мощные стены, башни, терема, церкви звучали дли москвичей, для всех русских людей, для приезжих иноземцев архитектурной симфонией — величавой, торжественной. Кремль — суровый, строгий, воинственный. Цепочка стен, увенчанных зубцами с бойницами, составляет треугольник. В углах — круглые и многогранные высокие башни. Остальные башни-прямоугольники — ниже. Взору человека эпохи Ивана III открывалась первоклассная крепость, не уступавшая в кирпичной укрепительной мощи выдающимся европейским сооружениям.

Кремль словно перенял черты облика Ивана III, который, по наблюдению венецианского путешественника Контарини, был ростом высок, худощав, имел величественную осанку и красивую наружность. Горделивый же взор его заставлял окружающих трепетать. Но разве не такое же впечатление производил силуэт крепости над Москвой-рекой?!

Когда приближался враг, то за кремлевские стены пряталось не только население всего огромного города — вместе со всею живностью и имуществом, — но и люди из дальних мест, иногда пришедшие из сел под Можайском, Звенигородом, Коломенском, Тушином…

Восторг перед Кремлем — чувство разных веков. Юный Лермонтов выразил то, что живет в сердце и уме каждого, переходя от поколения к поколению: «Что сравнить с этим Кремлем, который, окружась зубчатыми стенами, красуясь золотыми главами соборов, возлежит на высокой горе, как державный венец на челе грозного владыки?.. Нет, ни Кремля, ни его зубчатых стен, ни его темных переходов, ни пышных дворцов его описать невозможно… Надо видеть, видеть… надо чувствовать все, что они говорят сердцу и воображению!..»

Существовал обычай, освященный веками, проходить в Кремль через ворота Спасской башни с обнаженной головой. Нарушителя — зеваку или несмышленого приезжего народ наказывал немедленно, заставляя пятьдесят раз поклониться башне. Столетиями складывалось и постепенно стало восприниматься как нечто само собой разумеющееся представление о том, что Спасские ворота — главный, парадный вход-въезд в Кремль, одно из главенствующих сооружении на Красной площади. В начале прошлого века английский путешественник Эдвард Даниел Кларк издал книгу, в которой приводится следующий эпизод. Узнав, что перед Спасскими воротами надо снимать шапку, он решил притвориться незнающим и пошел в Кремль в головном уборе. Кларка окликнул часовой, но путешественник сделал вид, что не понимает смысла возгласа. Впрочем, предоставим слово Кларку, пишущему о себе в третьем лице: «Повстречался ему крестьянин, идущий с непокрытой головой; увидев его в шапке, с громким выражением негодования собрал часовых и народ. Те, схватив его, очень быстро научили, как в будущем надо проходить Ворота».

Новое время сделало Спасскую башню всесветно знаменитой. Она для Белокаменной то же, что на левобережье Темзы готический очерк Вестминстерского аббатства; или замок Тауэр для Лондона; или Лувр и собор Парижской богоматери для столицы на Сене; или крепостные стены для Варшавы.

Спасская башня — олицетворение Кремля да и всей Москвы. Бой курантов, установленных на башне, радиоволны разносят по всей планете. Именно эти часы назвал Ленин «главными часами государства». На протяжении столетий Спасская — свидетельница, а нередко и непосредственная участница памятных событий, и кто только не проходил через ее исторические ворота, видавшие самые разнообразные общегосударственные и общенародные торжества! Летопись отметила, что через этот парадный ход (при особо торжественных церемониях его устилали красным бархатом) возвратился из Новгорода Иван III, неутомимый строитель Кремля и собиратель земель. Его появление под сводами башни пятьсот лет назад знаменовало вхождение Новгорода в Московию. Здесь же прошел Иван Грозный после падения Казани. Ворота помнят тех, чьи имена срослись с Кремлем: галерею государственных лиц — от Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарского до Михаила Фрунзе, художников — от Андрея Рублева до Павла Корина, поэтов — от Симеона Полоцкого и Михайло Ломоносова до Пушкина, Есенина и Твардовского… Список может быть продолжен до бесконечности. Башня помнит и ханских баскаков, являвшихся за данью, и римских легатов, тщившихся латинизировать Московию, и Лжедмитрия с Мариною Мнишек, и Наполеона с маршалами. Она запомнила Федора Шаляпина и Максима Горького; отважных полярников-челюскинцев и летчиков — первых Героев Советского Союза; Алексея Стаханова и его последователей; генералов Великой Отечественной войны, вышедших на Парад Победы в сорок пятом году; Юрия Гагарина и тех, кто вслед за ним поднялся в космическую высь; и Игоря Курчатова, и Галину Уланову…

Простая хроника Спасской башни звучит как увлекательный роман. Цепочка эпизодов, неотрывных от сооружения, складывается в непрерывную нить времени, тянущуюся из лабиринтов ближних и дальних эпох. Недаром в давнем трактате было сказано: «Перечислять все то, чему были свидетелями Спасские порота, значило бы писать русскую историю Московского периода».

Бросим же несколько снопов-лучей в летописную даль. Что схватывает глаз в исторических сумерках?

Сначала совсем почти темно, и нам неведомо многое о дубовом детинце Ивана Калиты. Но в белокаменном Кремле Дмитрия Донского были железные Фроловские ворота (Спасскими их стали называть гораздо позднее). Как они выглядели, мы лишь можем догадываться, ибо луч осветил только одну деталь. На воротах стояли фигуры, которые «резал в камени» Василий Ермолин, современник Ивана III. Одна изображала Дмитрия Солунского, покровителя великого князя, а другая — герб города Москвы: всадника («ездеца», как тогда говорили), которого гораздо позднее стали отождествлять с Георгием Победоносцем. Надо сказать, что на московском небосводе Василий Ермолин был звездой первой величины, и его имя сроднилось с наиболее ценными творениями зодчества и каменной скульптуры, в том числе с Фроловской стрельницей и кремлевскими стенами. Богатый купец, он возглавлял артель каменщиков, обновлявших Кремль. Художник, зодчий, ваятель, реставратор, он был заказчиком летописи, названной его именем. Немногие из посадских людей воплотили в себе с такой титанической энергией творческие силы пятнадцатого столетия, озаренного солнцем Куликовской битвы. Примечательно, что в его кипучей деятельности прослеживается одно направление — обращение к наследию домонгольской Руси, стремление восстановить утраченное, растоптанное копытами кочевых орд. Он неутомимо связывает нить времен — реставрирует надвратную церковь Золотых Ворот во Владимире, знаменитый Георгиевский собор в Юрьеве-Польском.

Москва времен Ивана III была достаточно именита и богата, чтобы приглашать итальянских зодчих, слывших — и являвшихся на самом деле — лучшими строителями в Европе. В этом смысле Москва следовала примеру Кракова, Праги, северонемецких городов, Парижа и Лондона. До наших дней сохранилась надпись на русском и латинском языках, вырезанная в камне над аркой главных ворот Кремля: «Иоанн Васильевич, божией милостью великий князь Владимирский, Московский, Новгородский, Тверской, Псковский, Вятский, Угорский, Пермский, Болгарский и иных и всея России государь, а лето 30 государствования своего сии башни повелел построить, а делал Петр Антоний Солари, медиоланец[1], в лето от воплощения господня 1491».

Башня, состоящая из десяти этажей, простояв без малого полтысячи лет, конечно, претерпела различные добавления, но основной архитектурный ее облик, приданный миланским зодчим, остался без изменения. Под северным небом, на далекой северо-восточной окраине Европы, возникло фортификационное и парадное сооружение, отдаленно напоминающее башни замков в Милане. Надо сказать, что итальянские мастера, работая в Кремле, проявили большое художественное чутье, объединив естественным образом привычные им архитектурные представления с традициями русского деревянного и каменного зодчества. Кроме того, Солари успешно решил и военную задачу, поставленную перед ним. Стрельница — не только сказочно прекрасный пролог для вступающего в Кремль, но и грозное оборонительное сооружение, готовое всегда встретить противника. Если враг прорывался в башню, то внезапно опускалась кованая решетка, отрезавшая и преграждавшая путь, — Москве не раз довелось увидеть стрельницу в деле.

Пьетро Антонио Солари — его летописцы уважительно величали архитектоном — много потрудился над созданием обновленного Кремля. Он возводил стену от площади до Неглинной, поставил башни у Боровицких и Константино-Еленинских стрельниц, а также вместе с Марком Руффо — Никольскую и Собакину (ныне ее зовут Арсенальной) башни.

Почему назывались ворота Фроловскимн?

Фрола, небесного покровителя лошадей, Русь почитала усердно. Конь был пахарем и воином. Без коня были немыслимы ни работы в поле или в лесу, ни один поход, ни одна охота. По всей вероятности, в непосредственной близости от стрельницы, на Большом Посаде, окружавшем крепость, стояла церковь Фрола, к ней и шла дорога от ворот.

Над воротами «для часового боя» под башенкой висел колокол, а при нем находился часовник-мастер. Так башня в далекие времена начала отсчитывать московское время.

Когда установили первые башенные часы, мы не знаем. Но дата появления первых часов в Кремле известна. В 1404 году на дворе великого князя Василия I, старшего сына Дмитрия Донского, стал ударять в колокол молот, отсчитывая часы дневные и ночные. Это было чудо из чудес, и летописец, не скрывая восторга, писал: «Не бо человек ударяше, но человекоковидно, самозвонно, страннолепно…» Скорее всего, часы на воротах появились после сооружения главного входа, но первое упоминание о них относится только к восьмидесятым годам шестнадцатого века. Точнее, речь шла о плате часовщикам, которых вознаграждали не только рублями, но и сукном.

Башня вошла в народные сказания. Долго помнилось, как орда Тохтамыша силилась взломать оборону, но, убедившись в крепости кремлевских стен, пошла на вероломство, заманив хитростью-обманом воеводу и храбрецов к себе, и обрекла город на погибель. Существовало предание о том, что общенациональная святыня, икона Владимирской богоматери, одно время хотела покинуть Кремль и предать Москву язычникам и как святители отвели эту кару. Средневековье стремилось в бытовых происшествиях видеть вещие приметы и предсказания. Когда убитый Лжедмитрий был из Кремля выволочен на Лобное место, гласит сказ, рухнул верх башни, Москва трепетала, объятая ужасом, предчувствуя глад, мор, войны и пожары.

После Смуты, принесшей Кремлю неисчислимые повреждения, стрельница была надстроена, увенчана пирамидальной башней с часами, замыкавшимися на железный запор. Кроме того, украсили ворота высеченными из камня изваяниями. Это было неслыханным новшеством. На четырех «каменных болванов», поставленных по углам красоты ради, надели разноцветные суконные одежды, чтобы «дать им вид живых людей». В 1645 году из Вятки в Москву была перенесена икона Спаса, ее встретили царь Алексей Михайлович и его приближенные. И с этого времени башня стала именоваться Спасскою. Перед этим Кирилл Самойлов отлил для часов новые колокола, а сложный механизм оборудовали устюжские мастера под присмотром Христофора Головея, прибывшего из «аглицкой земли». Часы указывали время и играли колоколами. Для этих часов соорудили каменный верх, существующий и ныне. Работу вел Бажен Огурцов со своими содругами-каменщиками. Христофора Головея так высоко ценили, что платили ему кроме жалованья серебром, атласом, соболями.

Путешественник Павел Алеппский, прибывший в Москву из Антиохии, так писал о встрече со Спасской башней:

«Над воротами возвышается громадная башня, высоко возведенная на прочных основаниях, где находились чудесные городские железные часы, знаменитые во всем свете по своей красоте и устройству и по громкому звуку своего большого колокола, который слышен был не только во всем городе, но и в окрестных деревнях более чем на 10 верст… По зависти дьявола, загорелись деревянные брусья, что внутри часов, и ось пашни была охвачена пламенем вместе с часами, колоколами и всеми их принадлежностями, которые при падении разрушили своею тяжестью два свода… И когда взоры царя упали издали на эту прекрасную сгоревшую башню, коей украшения и флюгера были обезображены, он пролил обильные слезы».

Башню и головеевские часы, конечно, восстановили, и они засияли прежней красотой. Примечательно, что циферблат был покрыт лазоревой краской, изображавшей небосвод со звездами, на котором сияли Солнце и Луна. Двигались не стрелки, а пятиметровый циферблат, представлявший круг-колесо. Неподвижная стрелка являла собой голубой сияющий луч… Время от времени часы чинили и промывали. На башне был установлен «долгий ящик» — в него опускались жалобы-челобитные, которые затем передавались в государевы палаты. Во времена Алексея Михайловича подъячим строго-настрого запрещалось въезжать в Спасские ворота на лошадях — в Кремль должно было идти пешком. Список часовщиков открывают имена — Шумило Жданов и его сын Алексей, те самые устюжские крестьяне, что трудились под главенством аглицкого мастера. С их легкой руки часы стали модной новинкой — их стремились иметь не только в государевых чертогах, но и в боярских и патриарших палатах. Московский быт семнадцатого века, кстати говоря, знал часы самых затейливых форм: в виде фляги, книжки, яйца, которое подвешивали на груди, настольные, с парящим над планетами орлом. Когда же появились часы на Троицкой башне, возникли споры и соперничество: чье время точнее? Мастерам делались строгие предписания, как следует себя вести: «…на Спасской башне в часовниках не пить и не бражничать, зернью и карты не играть, и вином и табаком не торговать, и воровским людям стану и приезду не держать… Чего у тех часов не будет — делать вновь». Сохранилась челобитная мастера с Троицкой башни, писавшего, что вдова часовщика плохо следит за временем на Спасской.

Петр Первый, любивший новшества, заказал башенные часы в Голландии, «притом с колокольнею игрою и танцами, против манера (по подобию) каковы в Амстердаме». Дело оказалось хлопотливым. Часы — с 12-часовым счетом — на корабле сначала прибыли в Архангельск. Потом их привезли в Москву и сгрузили и Немецкой слободе, во дворе Франца Лефорта, адмирала, петровского любимца. Потребовалось четыре года, чтобы установить часы на Спасской башне. Как о величайшем достижении Еким Гарнов, ладившим «колокольнюю музыку в 33 колокола», доносил, что его «радением часы приходят к окончанию». Наибольшее затруднение вышло из-за того, что бой и музыка не совпадали. Радости не было предела, когда Спасская башня запела часовой колокольной музыкой.

Долгое время от моста через ров возле Спасской башни к Ильинке был мост, на котором стояли лавочки, торговавшие книгами и лубочными картинками, любимыми простыми людьми. Тут же обитали духовные лица, ожидавшие приглашения занять приход или совершить какое-либо действо: обвенчать, отпеть усопшего, крестить ребенка… В вербную субботу Спасские ворота были своеобразной декорацией для так называемого «библейского действа», когда совершалось «хождение на осляти» — своего рода красочная церемония.

Незабываемая страница связана с «грозой двенадцатого года». Байрон, никогда не бывавший в Москве, представлял Наполеона на фоне северных экзотических сооружений, внушенных, очевидно, каким-либо кремлевским пейзажем, увиденным на английской гравюре: «Вот башни полудикие Москвы Перед тобой из серебра и злата Блестят на солнце, но, увы, То солнце твоего заката». Спасскую башню, как и весь Кремль, в конце концов озарило не столько солнце, сколько пожар Москвы. Наполеон хотел оставить на приречном холме лишь груду взорванных камней. К счастью, адский замысел не удалось осуществить. Очевидцы считали — Спасская башня не взлетела на воздух только потому, что пламя горевшего шнура было погашено проливным московским дождем — стояла оттепель.

На снимках семнадцатого года Спасская башня выглядит полуразрушенной. Но впереди — преддверие новой славы. Кремлевские куранты зазвучали на весь мир. В предвоенные годы в праздничные дни возник обычай украшать древние стены кумачом, огнями-транспарантами.

С появлением на площади Мавзолея Ленина от Спасских ворот к гробнице строевым шагом в положенное время проходят часовые роты почетного караула. В дни народных празднеств, торжеств и военных парадов из Спасских ворот выходят руководители партии и правительства, направляясь к трибуне.

Спасская башня навсегда запомнила шаги солдат, офицеров, славных маршалов, генералов и других военачальников — участников Парада Победы в сорок пятом, незабываемом году. Сразу после войны в московском небе вновь загорелись кремлевские звезды. И самая первая из них — звезда на Спасской башне. Москва, страна, весь мир радовались тому, что нет больше светомаскировки, что Кремль и его алые звезды опять сияют своей незатемненной величественной красотой. На башне восстановлено резное белокаменное убранство, ее знаменитые узоры, изображения зверей и птиц, заставляющие вспомнить далекие времена.

Когда в далеком путешествии, находясь в сто девятом царстве-государстве, куда и долететь можно только на ковре-самолете, включаешь приемник и вездесущие радиоволны доносят бой Кремлевских курантов, как теплеет сердце, — Москва шлет привет каждому из нас голосом вечной Спасской башни. И мы повторяем слова, навсегда запечатлевшиеся в памяти:

Все кремлевские строения хороши по-своему. Слава угловой Арсенальной башни — воинская, богатырская и… ключевая. В стрельнице издавна находился колодец, питавший Кремль родниковой водой. Когда ее заложили в 1492 году, то летопись отметила, что она «стрельница новая над Неглинной с тайником». Тайник — это ключ, бьющий из-под земли. Родниковые струи не иссякают, вода в них играет, как и пятьсот лет назад. Можно не сомневаться, что зодчий Пьетро Солари и московские строители с умыслом возвели круглую башню над ключиками, что били на просторе, на берегу Неглинной. Когда приходила осадная пора, не было заботы, где взять воду. Башня щедро поила и воинов, и мирное население, скрывавшееся за крепостными стенами.

Колодец-тайник, овеянный преданиями, для нас едва ли не такая же драгоценность, как ключик на тверской земле, где начинается Волга… Когда ныне при свете лампы вглядываешься в воды, то видишь воина в шлеме, монаха-аскета, девицу-боярышню, полководца, отирающего, как было передано в сказании, «храбро-победный пот». Вот родниковая струя бьет из-под земли и что-то лепечет. «О чем твой шепот, тайник?» — «Помню, многое помню… Небо, сестру свою Неглинную-реку, запах трав». — «А еще?» — «Пил мою воду Иван Калита. Омыл лицо струей Дмитрий Донской перед великим походов. А когда в башню меня заключили, приполз раненый ратник, да так до воды и не дотянулся. Потом на коромыслах ведрами на стены женщины воду носили, поили тех, кто отбивал осаду…»

Башня венчала главную стену Кремля, обращенную к Великому Посаду. Стена начиналась у Москвы-реки Беклемишевской башней, а стрельница у Неглинной ее завершала. В старину она звалась не Арсенальной, а Собакиной — по имени боярского двора, находившегося в этом углу крепости. По имени владельцев усадеб, находящихся за стеной, назывались и Беклемишевская и Свиблова башни. Башня, вознесшаяся над просторами Неглинной вместе со своими другими кремлевскими вышками (а было их при Иване III восемнадцать), повествовала эпической архитектурной формой, что Москва, переросшая белокаменный наряд времен Дмитрия Донского, стала великой державой. Живописность крепости, ее самобытность, цельность всей каменной панорамы, естественное размещение башен, их высоты, очертания, «привязка» их к зубчатым стенам, шатры стрельниц — все это делало кремлевский треугольник, огороженный летом зеленью, припушенный снегом зимой, единственным и неповторимым. Иностранные путешественники, увидев издали Арсенальную, принимали Кремль за королевский замок, но, подъехав ближе, сравнивали его с Капитолийским холмом. Архитектурное величие — в русских традиционных формах — соответствовало государственной мысли о том, что Москва — преемница исторических миссий Рима и Константинополя.

При недавней починке-возобновлении Арсенальная поделилась одним из секретов, а их у нее — не приходится сомневаться — немало. Когда расчищали старый колодец, то, к удивлению строителей, обнаружили там двести каменных ядер, вытесанных еще в четырнадцатом веке. Некоторые из них довольно велики — полметра в окружности. Их, эти ядра, даже и пушечными не назовешь, ибо предназначались они для метательных орудий. Кто их спрятал в Арсенальной? Возможны разные догадки. Были также обнаружены кольчуги, шлемы, стремена. Башня оправдывает свое позднее наименование: арсенал — склад оружия и всякого воинского снаряжения.

Ни одна из кремлевских башен не имеет такого ратного и сурового в простоте своей вида. Она больше, чем какая-нибудь другая, возведенная при Иване III, напоминает воина. На старинной гравюре Иван III изображен в шлеме, плотно надвинутом на лоб. Если мы представим башню без шатрового завершения — оно позднейшее добавление, — то увидим, что ее грани близки к воинскому шлему. Современники отметили, что бессмертный строитель Кремля, почувствовав приближение последнего часа, пожелал умереть государем, а не монахом. Недаром Карамзин в своей истории называет Ивана III Великим, отдавая ему предпочтение даже перед Петром I. Теперь, когда прожекторный луч освещает поздно вечером Арсенальную, воспринимаешь краснокирпичные световые блики как отсвет огня воинской славы кремлевского холма.

Старая крепостная инженерия нами еще плохо осмыслена. Московские строители были хитроумнее Дедала, создавшего, как известно, самое загадочное сооружение Средиземного моря — Лабиринт на Крите. Ступить на стены можно было только изнутри и далеко не через каждую башню. С земли поднимались в ход там, где стена была уширена, и лишь возле трех стрельниц. Башенные прясла, расположенные одно над другим, сообщались с помощью приставных лестниц: поднимали их — и этаж превращался в каменный остров в воздухе. Чтобы враг не сделал подкоп и не взорвал стены, под землей сооружались тайники и слухи. Подземные ходы были так протяженны, что из Кремля — долго ходили такие разговоры — можно было галереей, пролегавшей под площадью, пройти на Никольскую улицу. Подземные ходы старой крепости еще плохо изучены и овеяны легендами.

Обходя Кремль, веду я разговор с башнями:

— Какая же из вас, башен, старейшая?

— Я, — гордо ответствует Тайницкая башня, — меня мастера первой руки построили. В 1485 году. Не обошлось и без перестройки.

— А самая молодая?

— Конечно же я, Царская башня, мне еще и трех сотен лет нет.

— А самая высокая?

— Я, Троицкая башня, я башня-великан. Рост мой восемьдесят метров.

— А самая маленькая?

— Мал, да удал. Это про меня, про Кутафью башню, сказано. Я впереди всех стен стою. Пусть во мне и четырнадцати метров нет, зато я предмостная сторожевая башня. Я храбрее всех своих сестер…

— Сколько же всего вас, башен?

— Нас двадцать сестер. Хоть и есть между нами сходство, но у каждой свое лицо.

Но стройный гул будет нарушен возгласами:

— А мы — совсем особенные…

Сначала и не разберешь, кто это говорит, но потом станет ясно.

— Это мы, проездные кремлевские башни. Числом нас пять: Спасская, Боровицкая, Троицкая, Никольская, Константино-Еленинская… Все дороги ведут и Москву, а в Москве все улицы сходятся к Кремлю. В Кремль же люди идут через наши ворота…

— А моя слава в прошлом, — заметит Константино-Еленинская башня, что стоит между Спасской и Москворецкой и смотрит на Красную площадь. — Теперь через меня люди не ходят.

— Почему же?

— Давно заложены мои проездные ворота. Отдыхают мои старые камни не первое столетье. Многое промелькнуло передо мной, многое забылось, но одно всегда помню. Через широко распахнутые ворота движется войско Дмитрия Донского. От меня начался путь к полю Куликову, где была разбита орда хана Мамая.

— У меня тоже заслуги есть. И немалые, — промолвит Москворецкая башня.

— Какие же?

— В былые времена Москва-река текла почти подле меня. И возле меня река соединялась со рвом, заполняя длинную и глубокую канаву водой. Голубая лента опоясывала Кремль, и мы, башни, считали себя жительницами острова…

— А как же насчет заслуг?

— О заслугах моих многие знают. Я, Москворецкая башня, первой встречала врагов, приходивших из-за реки. Возле меня начинались первые схватки. И дольше всех глядела я вслед убегавшим за Москву-реку вражеским полчищам.

— Да, много видела схваток ты, Москворецкая башня.

— Но я еще не все сказала… Посмотрите, как я стройна. Такой красивой и статной башни, как я, больше нет в Кремле.

— Но с этим я буду спорить! — скажет Набатная башня, что возвышается напротив храма Василия Блаженного. — Посмотрите, какая я нарядная и пригожая, как сверкают на мне белокаменные украшения. Ах, если б только вы слышали, каким громким и пронзительным голосом я пела! Недаром и имя мне дали — Набатная башня. Под моим шатром висел колокол, отлитый из гулкой бронзы с примесью серебра. Как только с вышки подавали сигнал тревоги, мои лихие караульщики ударяли в колокол, и по всей Москве разносились звуки набата — тревоги. Любили меня все, холили и украшали… А потом случилось несчастье…

— А что же стряслось?

— Приключился в Москве в 1771 году чумной бунт. Восставшие горожане ударили в мой колокол, и по гулкому звуку вся столица сбежалась в Кремль. Восставших разогнали, но зачинщиков, ударивших в набатный колокол, найти не удалось — утекли они за Дон, в вольные казацкие степи. Тогда императрица Екатерина Вторая рассердилась и приказала у моего колокола язык вырвать. Так и осталась я без голоса. Стою нарядная, а петь не могу.

— Совсем не понимаю, — вмешается в разговор предмостная Кутафья башня, — как можно столько о своей красоте говорить! Разве нас строили для того, чтобы мы красовались? Мы, башни, — первейшие защитницы Кремля. Меня в старину люди прозвали «Кутафья»; теперь, правда, редко кто и слово такое понимает. Кутафьей в былое время шутливо называли нескладно одетую женщину. Даже была загадка: «Маленькая кутафьишка в тесном месте сидит». Сообразительный человек сразу отвечал: «Пуговица». Вот и я на пуговицу похожа; нарядом не отличаюсь, а стою на самом первом месте, впереди кремлевских стен. Не красоту надо ценить, а силу и мощь.

— Разумные слова, — подтвердит угловая Арсенальная башня. — Что может быть дороже мощи и неприступности? Мои стены уходят глубоко в землю, а толщина их достигает четырех метров. Посмотрите, какая я высокая! И в нынешние времена шестьдесят метров — немалая высота, а в старину меня почитали как башню-исполина, равной которой не было и окрестных землях. И до сих пор в моем подземелье бьет тайник-колодец. Сотни лет не иссякает струя, сотни лет даю я людям вкусную и чистую воду. Потому и сложили меня такой высокой, крепкой и неприступной, чтобы всегда вода под надежной защитой находилась.

— У меня тоже тайник был, — заметит Тайницкая башня, обращенная к Москве-реке. — И даже не один, а два: тайник — колодец и тайник — подземный ход к речному берегу. Только давным-давно это было…

Тогда ее ближайшие соседи — безымянные башни — перемолвятся между собой:

— У каждого из нас своя история.

Есть несколько олицетворений Москвы, таких, как, скажем, бронзовая четверка несущихся коней и правящий ею Аполлон, — знаменитая квадрига, украшающая Большой театр, или появившаяся недавно Останкинская башня, пронзающая облака телевизионной иглой. Но, пожалуй, не менее известны такие столичные долгожители, как царь-колокол и царь-пушка. Без их изображения не обходится ни один путеводитель по Москве, их всегда увидишь на открытках, марках, виньетках. Их любят поэты, живописцы, графики, мастера-прикладники да и всевозможные путешественники.

У коренных москвичей отношение к ним домашнее, связанное с младенческими впечатлениями: «А помните, как меня незнакомый дядя верхом на пушку подсадил», «А я первоклассницей снималась у колокола»…

Кремлевские ветераны не только свидетели многосотлетних событий на холме. У них богатая родословная, с ними связаны имена государственных деятелей, умельцев, дипломатов.

Постоим же минуту-другую возле царь-пушки. Ее недавно очистили — сияет она новенькая, «как с иголочки». Пушка водружена на лафет, украшенный львиной головой. Рядом — чугунные ядра неимоверной тяжести. Среди тех, кто приходит в Кремль, часто разгораются споры: сколько силачей нужно, чтобы поднять ядро? Им, конечно, невдомек, что ядра — дело позднее, ведь для пушки предполагалась картечь. Некоторые горячие головы бьются об заклад, что они, спорщики, поднимут впятером. И напрасно. Если перевести на современную меру, каждое ядро тянет не меньше двух тонн.

Почему длинноствольное орудие прозвали царь-пушкой? Есть разные истолкования. В народной речи, в разговоре, необыкновенное, заметно выделяющееся — величиной, весом, значением — принято именовать: царь-рыба, царь-дерево, царь-девица… Последняя, кстати говоря, в русских сказках считалась сестрой Солнца, и ее добывал Иван-царевич вместе с жар-птицей. В свое время была в ходу драма Леонида Андреева, озаглавленная «Царь-голод». Не удивительно, что и крупнейшее артиллерийское чудо Древней Руси именовали царь-пушкой. Историки иногда доказывают, что прозвание пушка получила-де потому, что на ней, на правой стороне дульной части, изображен царь Федор Иванович, едущий на коне. Одно не исключает другого.

На орудии имеется надпись, гласящая: «Делал пушку пушечной литец Ондрей Чохов…» Было это в 1586 году. Таким образом, ей вот-вот четыреста лет. Андрей Чохов был знаменитым мастером, вызванным в Москву из Мурома на Оке. Кстати говоря, высказывается предположение, что мастеровые Чоховы — предки-родичи Чеховых, давших миру автора «Степи» и «Чайки».

Долгое время считали, что царь-пушка — своего рода обманка-декорация, отлитая для устрашения. Подробное изучение показало, что орудие предназначалось для стрельбы. Стояла царь-пушка не в Кремле, а в в Китай-городе, защищая переправу через Москву-реку и Спасские ворота. Стрелять можно было только с особого лафета. Ныне пушка покоится на новом станке, и ядра, лежащие возле нее, декоративные, отлитые в прошлом столетии.

Андрей Чохов мастер был отменный. Крепость и раньше видела богатырские орудия, но никогда еще на холме не стояла пушка весом 2400 пудов — около сорока тонн, длиною почти пять с половиной метров, а диаметр ствола, то есть калибр, составлял чуть ли не метр… По своему устройству она мортира, предназначенная для стрельбы каменной картечью.

Не многие знают, что у царь-пушки есть младший брат — пушка «Царь Ахиллес», отлитая также Андреем Чоховым. Название примечательно — Москва знала издавна быстроногого и непобедимого героя, как и других гомеровских героев Троянской войны. «Ахиллес» в настоящее время находится в артиллерийском музее города на Неве. Отливал ее Андрей Чохов со своими учениками также на Московском пушечном дворе, позднее, чем царь-пушку, которой «Ахиллес» немного уступает по размеру и весу.

Царь-пушка — знаменитейшее, но не единственное древнее орудие холма над Москвой-рекой. И поныне стоят на Троицкой площади медные «боги войны». Их ревностно почитали в старину, давая им причудливые наименования. Есть отлитые Андреем Чоховым «Троил» и «Аспид». Троил — троянский царь, Аспид — крылатый змей с двумя хоботами и клювом.

Мирно дремлют пушки возле Арсенала, давным-давно никто не палил из них. Орудийное молчание красноречиво. Не слышим ли мы в нем хвалу неутомимому Чохову, что шестьдесят лет трудился на Пушечном дворе? Чоховские пушки были долговечными, некоторые из них участвовали в Северной войне, и Петр I распорядился орудия великого литейщика — мудрая предусмотрительность — хранить вечно, в назидание потомкам. Все же некоторые чоховские пушки разбрелись по свету. Стоят они и возле сурового замка под Стокгольмом, со времен Ливонской войны.

Орудия хочется каждому посмотреть, и возле них всегда полным-полно народу. Посетители в сердцах говорят, что нынче на холме народа — пушкой не прошибешь.

По соседству с Иваном Великим, на Ивановской площади, на пьедестале стоит царь-колокол.

Он не менее знаменит, чем царь-пушка. Глядя на него, вспоминают самые прославленные била Древней Руси: вечевой колокол Господина Великого Новгорода, Большой Сысой — творение XVII века — на звоннице Ростова Великого, угличский колокол-бунтарь, отправленный Борисом Годуновым в ссылку, колокол Ивана Великого, первым начинавший трезвон в праздничные дни всей Москвы, про которую говорили: «Звонят сорок сороков» — так обозначалось количество церквей в Белокаменной.

Отливал царь-колокол Иван Моторин, знаменитый московский литейщик, с сыном Михаилом в 1733–1735 годах. В отливку пошел металл «дедовский» и «отцовский», и колокол — такого нигде еще не бывало — весил двести тонн.

В мире нет колокола, который превосходил бы царь-колокол по весу. Самые знаменитые колокола Японии и Китая — не более трех тысяч пудов, европейские — не более тысячи. В царь-колоколе, как я сказал, свыше 12 000 пудов. И сегодня эта цифра производит на нас впечатление. Что же говорить о только что начинавшейся послепетровской эпохе, когда все делалось вручную.

Было это в 1737 году. Отлитый колокол-гигант находился в яме, на строительных лесах, напоминая быка, готового издать рев. Приключился пожар, объявший кремлевский холм. Пылающие головни летели в Москву-реку. В этой огненной суматохе была сделана попытка спасти музыкального титана. Воду лили усердно, раскаленный металл треснул, и выпал кусок двухметровой высоты. Даже этот осколок вытащить из ямы нелегко — как-никак одиннадцать с половиной тонн веса. Лежали колокол и его отколовшаяся часть в земле без малого сто лет. В 1836 году подъем близнецов-братьев поручили архитектору Августу Монферрану, строившему в Петербурге Исаакиевский собор и основательно наторевшему в переносе тягчайших гранитных и мраморных глыб. Долго велись подготовительные работы. Когда на поверхность извлекли (на это потребовалось 42 минуты 33 секунды) толстостенный колпак, то все увидели, что его поверхность украшена поясами рельефов, изображениями в рост Алексея Михайловича и Анны Иоанновны, иконами и надписями.

Конечно, в наши дни можно бы водрузить царь-колокол на Ивановскую колокольню, но все так привыкли к тому, что «молчаливый бык» стоит внизу на привязи, — было бы жаль с ним расстаться. Пусть он — раз уж не попал на небо — пасется возле зеленой московской травы…

Безмерно было восхищение современников колокольщиками и пушечниками Моториными — Иваном и его сыном Михаилом. Недаром их имена отливались на певучей бронзе. Отец и сын принадлежали к числу хитрецов, как тогда говорили, что и в немцах (то есть у иностранцев) не отыщешь. Десятки пушек отлили Моторины, а их колокола звонили не только в Москве, но и в Петербурге, Киеве, Старой Руссе… Беззвучный царь-колокол красноречиво повествует о том, какие дива дивные могли творить московские мастера.

Совсем недавно литая шапка была одета лесами. Двухсоттонного великана прослушивали и лечили. Сняли краску, позолотили венчающую часть, отчистили певучую бронзу, которой был возвращен естественный цвет. Впервые мы увидели колокол таким, каким он был при Моториных, — серебристо-серым, и только зеленоватый налет говорит о прошедших годах. В газетном отчете говорилось: «После расчистки стало особенно очевидно, что изображения на колоколе довольно искусны, орнаменты изящны». Комната, в которой работали ученые и мастера, помещалась под колоколом — целая мастерская!

Колокола — грандиозный оркестр под открытым небом, концерт для всех. Древняя Русь складывала песни, поговорки, изречения о колокольном звоне. Стозвучные голоса колоколен встречали воинов из походов и провожали их в дальний путь. На звон колокола шли в ночи путники и возвращавшиеся с охоты. Искусство звонаря ценилось необыкновенно высоко. В наши дни оно основательно забыто, и есть прямая опасность исчезновения знатоков старейшего вида народной музыки.

И царь-пушка и царь-колокол напоминают нам об умельцах старинных, чьи золотые руки вызывают восхищение. О них более подробно — в следующем рассказе, посвященном Оружейной палате и мастерам узорочья, как называли пращуры рукотворную красоту.

О сокровищах, собранных в московских чертогах, сложены легенды, предания и предугадания. Исторические живописцы любили изображать кремлевские золотые и серебряные изделия, алмазы и бриллианты, драгоценные камни и собольи меха — сверкание и переливы красок на полотнах заставляли зрителем вспомнить о пещере Аладдина, о висячих садах Семирамиды и дворцах из сказок Шахерезады. И, конечно, о сказочных царствах, в которые забрел Иван в поисках Настасьи Длинной Косы: Медном, Серебряном, Золотом, Бриллиантовом…

Оружейная палата, существующая в Кремле скоро полтысячи лет, вобрала в себя богатства других, исчезнувших в веках палат — Золотой и Серебряном, Конюшенного приказа, Постельной, Казенного двора и др. Воинское оружие, собранное во дворце московских государей, требовало присмотра оружничего — высокое это придворное звание существовало в Кремле с начала XVI века. Первоначально сокровища (в том числе собрание оружия) князей и государем хранились в кладовых дворца, а затем появилась и предназначенная для этого Оружейная, или, как и старину говорили, Оружничая палата. Ею-то и ведал оружничий, особо доверенный, «ближний», человек.

Богатство богатством, но дело совершенно не в том, чтобы заниматься денежным исчислением. Как творения искусства, как художественные шедевры средневековья они поистине бесценны, и протяженность во времени увеличивает душевную отраду, которую они доставляют людям. Разве можно найти денежное выражение творениям Рублева, летописным свиткам или, скажем, шапке Мономаха? Есть и другая, еще более глубокая значимость. Сокровища палаты — вещные следы, оставленные на пути расстоянием свыше восьми столетий, проделанном Москвой, страной и народом. Нет времени, которое не материализовалось бы в предметах, стекавшихся на кремлевский холм. Есть периоды, о которых молчат или почти молчат письменные источники. В таких случаях язык вещей становится особенно убедительным и красноречивым.

…Ничто в старину не украшалось так блистательно, как оружие, — такой обычай существовал и в европейских странах и на Востоке. Оружие изготовлялось не только для битвы (хронисты нередко называли ее оружеборством), но и для торжественных случаев — для рыцарских турниров, приемов и парадных залов. Доспехи и оружие всякого рода, показываемые гостям, должны были давать представление о богатстве и силе владельца дворца, замка, детинца палат. Сотни искуснейших мастеров трудились, для того чтобы сверкали красотой оружия всадники, въезжавшие на конях прямо во Владиславский зал в Градчанах в Праге, или рыцари, красовавшиеся оружием, усыпанным драгоценными камнями, в покоях и дворах Вавельского замка в Кракове…

В средневековый дипломатический обиход входило подношение посольских даров. Послы, мореходы, торговые гости и дипломатические гонцы, направляясь в далекую Московию, везли с собой богатые подарки, которые обычно передавались на церемониях в Грановитой палате. Из Кремля гости уходили не с пустыми руками — иноземцев жаловали изделиями умельцев, что трудились в мастерских при государевом дворе или находились на далеких полевых, лесных и охотничьих окраинах Московской Руси. Так, приезжавшие с Запада оставались довольными, когда уходили с приема, унося не только драгоценные кубки и каменья, но и бесчисленных куниц, соболей и другие сибирские меха.

Столетиями Оружейная палата ведала изготовлением, покупкой и хранением государственных сокровищ. Она была и мастерской, и музеем, и первой отечественной академией. В ней сложились необъятные собрания воинских шлемов, стрел, холодного и огнестрельного оружия, знамен, западных рыцарских доспехов; русских золотых и серебряных изделий XII–XVII веков, отечественного художественного серебра последних столетий; тканей из Византии, Персии, Турции, итальянского, испанского, французского производства, а также лицевое шитье Московской Руси; западного серебра XIII–XIX веков, особенно обильно — английского; одежд и украшений, русских и иностранных орденов и медалей; предметов Конюшенной казны, преимущественно отечественной и восточной работы. И, наконец, Оружейная палата стала крупнейшим хранилищем карет, сооруженных в России, Польше, Франции, Австрии…

В Кремле сокровища не раз меняли места, где их хранили. В середине XVI столетия, когда скатный жемчуг черпали медовыми ковшами, а золотыми кольцами и браслетами наполняли пухлые сундуки, московские сокровища находились в бесчисленных подземных кладовых на Казенном дворе, в тайниках между Благовещенским и Архангельским соборами. Есть предположение, что там же находилась и библиотека Ивана Грозного, которую тщетно пытаются найти. Рукописная книга была сокровищем, ее можно было выменять на табун лошадей. Опустошение производили пожары. Но ничто не было так гибельно, как Смута, когда Кремль заполнили иноземные искатели приключений и наживы, явившиеся в Москву вместе с Лжедмитрием и Мариной Мнишек… Позднее жизнь вошла в свои берега. В Оружейной с особым усердием трудились алмазчики, резчики по кости, сканщики, иконники, кружевники, посошники, портные, белильники… Лучшие мастера призывались из Новгорода, Пскова, Твери, моей родной Костромы, Нижнего Новгорода, Владимира, Великого Устюга… Художники расписывали хоромы и соборы, украшали рукописные книги цветными миниатюрами, заставляли сиять небесной красотой знамена-прапоры. Если обратиться к написанному на пергаменте так называемому «Морозовскому Евангелию» (оно одно время хранилось в доме боярина Морозова), то перед глазами возникнут нежнейшие миниатюры, заставки, буквы-инициалы, изображающие цветы, травы и т. д., написанные с тонкостью и красотой, палитрой мягкой, что думается — никогда из-под руки художника не выходило ничего более совершенного. Еще предстоит всем нам открыть прекрасный и возвышенный мир древнерусской миниатюры.

Сделанное в кремлевских мастерских было для остальных русских земель образцом и нормой. Постепенно возник московский стиль, отличавшийся пышной нарядностью, узорчатостью, артистизмом. Очевидец работы мастеров-умельцев, заброшенный в Белокаменную из западных земель, так отозвался о московитянах: «Все русские ремесленники превосходны, очень искусны и так смышлены, что все, чего сроду не видывали… с первого взгляда поймут и сработают столь хорошо, как будто с малолетства привыкли…» Кремль, следуя исконному обычаю, часто приглашал к себе искусников из далеких мест. Приглашении обходились недешево, но Москва умела, когда надо, быть щедрой. В мастерских Оружейном трудились, вызывая восхищение, немцы, поляки, чехи, итальянцы…

Петровская эпоха несла великие новшества. В Петербурге возник Оружейный двор, куда перебрались многие из московских мастеров. Да и те, кто оставался на старом месте, не столько украшали, сколько делали. Пользы, а не красоты ради. Всю Северную войну Оружейная палата неутомимо изготовляла холодное и огнестрельное оружие, всевозможное снаряжение для тех, кто отбил у шведов орудия и знамена под Лесной…

С начала нового века Оружейная палата — дворцовый музей. Война с Наполеоном заставила вывезти драгоценные вещи на берега Волги, в Нижний Новгород, что спасло их от гибели.

В середине минувшего века музей разместился в здании, построенном академиком Константином Андреевичем Тоном, создателем и Большого Кремлемского дворца. Поныне Оружейная палата находится в здании, фасад которого украшают белокаменные резные колонны и наличники, напоминающие о московском узорочье времен Алексея Михайловича.

В последний раз сокровища кремлевского холма совершили далекое путешествие, отправившись в глубокий тыл, на восток, в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 годов. Возвращение же было долгожданным и торжественным!

Вот как рассказывается об этом в альбоме «Государственная Оружейная палата Московского Кремля», прекрасно изданном музейным коллективом:

«В 7 часов утра 20 февраля 1945 года у платформы Кутузово, не доезжая нескольких километров до Москвы, остановился следующий с Урала поезд с экспонатами Оружейной палаты. С большой осторожностью ящики с экспонатами были доставлены в Кремль, подняты по белым мраморным лестницам здания Оружейной палаты. Началась работа, о которой в долгие и трудные дни на далеком Урале мечтали научные работники — хранители коллекций. Многое тогда было заново продумано, определены темы экспозиций, составлены планы размещения коллекций. Благодаря этому Оружейная палата полностью открыла свою экспозицию раньше других крупных музеев Европы».

…Поднимемся, мои дорогие друзья, по прекрасно-торжественной лестнице на второй этаж и увидим мир, который ушел, но не исчез. Протяните руку — вот он. Перед нашими глазами вещи, помнящие прикосновения рук былинных богатырей; невозможно отвести взор от алмазов, в глубине которых переливаются алые зори, полыхавшие над Москвой столетия назад. Поистине «красные зори у Красных ворот». Хочется протянуть руку к ковшам и чашам, один вид которых заставляет вспомнить пушкинские строки: «Не скоро ели предки наши, не скоро двигались круги-ковши, серебряные чаши с кипящим пивом и вином…» Перед нами именно та сказочная посуда, которую «важно чашники носили и низко кланялись гостям».

Многое из того, что некогда находилось в Оружейной, разошлось по миру. Делались щедрые подарки, наступали военные лихолетья, ясное московское небо застилали грозовые тучи… То, что показывается в витринах и лежит в запасниках-кладовых, настолько обширно и прекрасно, так очаровывает красотой, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Постоим в раздумье только перед некоторыми дарами веков.

…Среди былинных киевских богатырей едва ли не самый привлекательный Добрыня Никитич, наделенный совершенными чертами. Он мужествен, силен, обходителен, умеет держать себя («поклон ведет по-ученому»), он может потешить пирующих искусной игрой на гуслях. Когда же Добрыня приходит к родной матери «прикручинивши», то она его утешает, говоря, что породила его «силой в Илью Муромца, смелостью в Алешу Поповича, красотой в Самсона-богатыря». Почему здесь, в Оружейной палате, вспомнилось о ловком киевском хоробре, пировавшем за одним столом с Владимиром Красное Солнышко? Все великое просто. Перед нами — шлем самого Добрыни.

Есть во Владимирском Ополье город Юрьев-Польский, младший брат Москвы, основанный Юрием Долгоруким. Крестьянин, собиравший грибы в лесу на берегу Колокши, набрел на замшелый предмет, лежавший под пнем. Когда находку расчистили, то перед глазами предстал воинский шлем, украшенный чеканным и золоченым серебром, а надпись гласила, что принадлежал он переяслав-залесскому князю Ярославу Всеволодовичу, участнику междоусобной Липицкой битвы владимиро-суздальцев с новгородцами. Было это в 1216 году, в злосчастном XIII веке. Среди участников битвы мы видим Мстислава, вошедшего в летописные повествования под именем Удалого. Но прославился он не в этой битве. Шлем на поле боя оставил Ярослав, один из сыновей Всеволода Большое Гнездо, отец Александра Невского. Есть и предположение, что шлем по каким-либо причинам мог быть спрятанным еще до битвы, а потом, в горячке событий, так и остался лежать в укромном месте. Ярославу Всеволодовичу было от чего потерять голову. Он оказался в положении, про которое летописец меланхолически заметил: «Шелом спаде с него…» Новгородцы бились в пешем строю и основательно потеснили Ярослава и его союзников — побоище было кровавое и страшное и, в общем-то, бессмысленное. Брат шел на брага… Около шестисот лет пролежал шлем в поле, заросшем постепенно густым лесом… В богатейшей коллекции доспехов-касок Оружейной палаты он патриарх. Когда художник Виктор Михайлович Васнецов стал писать «Трех богатырей» — на это, кстати говоря, его вдохновил образ Кремля, — то он, стараясь сочетать эпичность с исторической подлинностью, изобразил сидящего на коне Добрыню Никитича в шлеме, который некогда сверкал в грозных сечах. Знатоки считают, что Ярослав Всеволодович воевал в шлеме, изготовленном задолго до Липицкой битвы, — быть может, и в самом деле эта оборонительная шапка побывала на голове у одного из былинных богатырей. Как не обратить внимание на грифонов, цветы и травы, высеченные на шлеме и напоминающие каменные маски на Георгиевском соборе, что в Юрьеве-Польском!

Изобразив на своем полотне шишак, помнящий сыновей Всеволода Большое Гнездо — славного героя «Слова о полку Игореве», — Васнецов дал древнерусскому шлему новую жизнь. Не забудем, что «Три богатыря» — одно из самых народных произведений и мало творений живописи с ним могут сравниться. В годы Великой Отечественной войны репродукции васнецовской картины были размножены в огромном количестве экземпляров, висели в казармах, призывных пунктах, на вокзалах… И не случайно и пору гражданской войны шишак обрел новое бытие, послужив прообразом красноармейского шлема-буденовки. История поистине повторяется.

Дело, конечно, не в том, что в счастливую минуту шапка-богатырка попалась на глаза Виктору Михайловичу. В каком музее нет доспехов… Важно нечто более существенное. Васнецов любил говорить о том, что на него влиял московский воздух, московские люди, помогали, вдохновляли и картины Кремля, и кряжистые абрамцевские дубы: «Это ведь наша матушка-Русь! Ее, как и дубы, голыми руками не возьмешь! Не страшны ей ни метели, ни ураганы, ни пронесшиеся столетия!»

Крестики, иконки, вырезанные из камня или дерева, крохотные мощевики — современники тёмной ночи, которая нависла над Русью, когда под конскими копытами были растоптаны Киев, Владимир, Рязань, — многострадальная земля наша, лежавшая и развалинах, покрытая пеплом, пропитанная кровью, спасла Западную Европу от нашествия кочевников, чьи орды напоминали стихийное бедствие.

Бытовыми и охотничьими сценками украшена рогатина тверского великого князя Бориса Александровича, породнившегося с московским князем. Смысл изображений таинствен, как и разноречивые толкования каменных накладных изображений на владимирских храмах. Новгородский потир-чаша, относящийся к 1329 году, украшенный самоцветами, — эхо блистательной жизни Господина Великого Новгорода, знавшего превосходных мастеров-ювелиров и торговавшего со всем тогдашним миром.

…Пойдем дальше. Живое дыхание истории ощутимо здесь, в этих тихих залах, как нигде. Вот кольчуга — защитная рубашка из металлических колец. Ее надевал сам Ермак Тимофеевич.

Защищая владения Строгановых, выдвинутые на берега Оби и Иртыша, Ермак стал предводителем похода, приведшего к падению ханства Кучума, — путь в Сибирь навсегда был открыт. Великое историческое деяние совершалось народом на свой страх и риск. Когда пришел успех, Иван Грозный прислал Ермаку Тимофеевичу 500 стрельцов да железную кольчугу. Оборонительный доспех был непростой — Москва отлично помнила, что в этих кольцах воевал знаменитый князь Петр Иванович Шуйский, участник Казанского и Ливонских походов. Получить простому казаку княжеский доспех было куда как лестно… Среди народных героев Ермак — один из самых любимых. И годину Великой Отечественной в оборонном долгом сидении или на привалах редко обходилось без того, чтобы не вспомнил запевала о том, как «на диком бреге Иртыша сидел Ермак, объятый думой». В памяти народной сохранилось и то, что Ермак выступил и поход за Урал-Камень с немногочисленным отрядом храбрецов. Отсюда поговорка: «Семеро пойдут — Сибирь найдут». Позднее, много позднее, Суворов разъяснит ее так: «Воюют не числом, а умением». Разглядывая железную рубашку, быть может хранящую следы стрел Кучума, раздумываешь: не в этой ли кольчуге (вес ее больше пуда) плыл израненный казак, пытаясь добраться до струга? Историки считают, что Ермак утонул в реке Вагас, но у народа своя память — он упрямо поет: «На диком бреге Иртыша…» После смерти Ермака, гласит предание, кольчуга попала в руки кочевников и вернулась в Москву после длительных приключений. Всего одна вещь, а какие страницы жизни отсвечивают в железных кольцах! Есть в палате и три знамени Ермака Тимофеевича, напоминающие о великом походе наших предков в Сибирь. На двух из них изображены лев и единорог, готовые к бою.

Оружейная хранит изделия тех, кому она обязана всесветной своей славой. В числе самых первых должен быть назван «самопального и латного дела» мастер Никита Давыдов, бронник, оружейник, златокузнец, родом из Мурома, что на Оке. Полвека трудился земляк Ильи Муромца, потомственный кузнец, создавая шлемы, кольчуги, панцири, копья, мечи, искусно украшая изделия, предназначенные для парадных выходов, золотыми узорами, драгоценными камнями. Ему также принадлежали зерцала — полировавшиеся до блеска металлические пластинки для защиты груди, спины, боков от ударов холодным оружием. Среди творений Никиты Давыдова — шапка Иерихонская, парадный шлем, на черненную золотом поверхность которого насечены короны и травы, а в гнездах сияют драгоценные камни. Почему стальной головной убор связывался в своем наименовании с Иерихоном? Уже говорилось, что средневековье любило обозначать окружающее языком библейских понятий. Иерихон — город, расположенный на западном берегу реки Иордан, в нескольких часах ходьбы от Иерусалима. Согласно преданию, стены Иерихона отличались нерушимой крепостью, но и они сами собой пали, когда издали громогласные звуки трубы воинов, ведших осаду. Художники любили изображать на миниатюрах или на стенах зданий рушащиеся стены, трубы, воинов в шлемах конической формы… Со временем выражение «труба иерихонская» стало обозначением громкого голоса или звука, а «шайкой иерихонской» называли прадеды островерхий парадный шлем.

Обычно мы не знаем имен мастеров. История не только сохранила имя родоначальника русских оружейников, но до нас дошли сведения о разнообразных обстоятельствах его жизни. Давыдов прослыл таким искусником, что его посылали за море, он ездил в Царьград — редчайшая честь для муромского кузница! За полвека, проведенные в Оружейной, он обучил множество мастеров. Хранится челобитная Никиты Давыдова, донесшая до нас красоту и силу старинной русской речи: «В нонешнем… (1648) судом божием сына моего Любимка не стало, а ныне государь есть у меня богом данный мне сыничка, купленный татарчонок Мишка. Купил я холоп твой его Мишку на Дону маленька в те поры как был на Вашей государевой службе в Царьграде и привез к Москве и крестил и научил его своему рукоделию…» И далее Никита просит царя определить Мишку на Любимкино место. Что и говорить, документ огромной силы — за строками челобитной судьба человека и мастера.

Примечательный отзвук эпохи Смуты — сабли народных героев, Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарского, чья рать в свое время двинулась от берегов Волги, от Костромы и Ярославля освобождать Москву. Проста сабля Кузьмы Минина, как прост был посадский человек, бросивший некогда в Нижнем Новгороде всенародный клич освобождения. Если в былые годы Москва не раз грудью вставала на защиту Нижнего и других понизовских земель, то теперь Волга протянула руку помощи Москве. На сабельном лезвии — зазубрины: не раз Кузьма Захарович с этой вот, теперь недвижно дремлющей саблей бросался в горячие схватки. Желтые пятна на белой рукоятке тоже следы времени. Существует предание, что Минин подарил саблю Троице-Сергиеву монастырю, сыгравшему героическую роль в ту пору, на память о событиях, которые не должны забываться. Холоден персидский булат сабли Дмитрия Пожарского, тоже зазубренной, с серебряной рукоятью, слегка поврежденной, — оружие не пребывало в праздности.

Самая и всесветно знаменитая регалия Оружейной палаты — шапка Мономаха, коронационный венец, которым венчались на царство великие московские князья и цари. Она сама по себе — памятник русской истории. О ней, золотой, убранной драгоценными камнями и жемчугом, отороченной собольим мехом, вспоминает в пушкинской трагедии Борис Годунов, восклицая в сердцах; «Ох, тяжела ты, шапка Мономаха!» Мало кто видел этот головной убор, но знали о нем все, ибо он символизировал власть. История его окутана легендами, преданиями и сказаниями. По существовавшей молве, венец из Византии к Киев прислал император Константин своему внуку Владимиру Мономаху как символ власти. Этот сюжет изображен был в резных клеймах «царского места» в Успенском соборе Московского Кремля, на так называемом Мономаховом троне.

Когда глядишь на холодный свет, излучаемый камнями венца, невольно думаешь о честолюбцах, домогавшихся шапки, обладавшей свойством вести к погибели тех, кто протягивал к ней руки. Теперь, рассматривая венец, воспринимаешь его скорее через художественное стекло старой книжности. Москва со времен Василия III увлекалась «Сказанием о князьях Владимирских», где рассказывалось о походе Владимира Мономаха во Фракию, о том, как попали в Киев ожерелья-бармы, золотая цепь и шапка, принадлежавшая некогда римским кесарям. Можно представить, как давила она голову Бориса Годунова, решившегося ради нее на «углицкое дело»; она привела к погибели сына Бориса Федора и сделала несчастной его дочь Ксению. «Сказание» не было просто красочным преданием. Оно открывало «перед московскими князьями заманчивую даль, на горизонте которой рисовалось блестящее марево всемирной власти; в шапке Мономаха и в «крабице», из которой «Август кесарь веселящеся», им виделся символический залог будущего необъятного величия Москвы». Отсюда был один шаг до мысли о том, что Москва — это третий Рим. Ведь пал Древний Рим, был осужден за грехи и также пал «второй Рим» — Константинополь, а мировым городом должна была, согласно средневековому воззрению, стать Москва. Жизнь оказалась куда сложнее, но давние слова нельзя не вспомнить, рассматривая знаменитую шапку.

Впрочем, нас ждут другие старые вещи.

Ковши, чаши, потиры, чары, стаканы, братины, ендовы, блюда, — встреча с вами не забудется никогда. Немые участники пиров, эхо которых прокатилось через века, отозвалось в былинах, записанных в новое время на Русском Севере. Кубки, помнящие прикосновение рук Садко, веселившего игрой на гуслях самого Водяного в его морском колыхающемся чертоге. Ковши Киева, Новгорода, Владимира… Братины, бывшие в ходу на берегах Днепра, Клязьмы и Волги… Заздравная круговая чаша напоминает повесть из жизни двенадцатого века. Чашу выковал мастер из серебра во времена славы древнего Чернигова. Ее владелец, Владимир Давыдович, черниговский родич Игоря, героя эпической песни, пускал чашу по кругу на пирах. Владимир Давыдович погиб в междоусобной сече. Вдова-княгиня вышла замуж за половецкого хана Башкорда, сменив терем на войлочную юрту. В прошлом веке круговую черниговскую чашу археологи извлекли из земли в Сарае — столице Золотой Орды. Мы можем только гадать, как попало сюда изделие, украшенное заздравной надписью-орнаментом. До нас доносятся слова, звучавшие на пирах: «Кто из нее пье, тому на здоровье».

Конечно, наш взор не минует чаши Юрия Долгорукого, основателя Москвы. Сотни лет чаша из позолоченного серебра, или, как говорили в старину, потир — посуд для причастия, — находилась в стенах собора в Переяславле-Залесском, пращуре тех каменных соборов северных земель. На чаше, отличающейся простотой и строгостью формы, сочетающей мягкость и благородство линий, изображен Георгий, покровитель воинов, в виде кудрявого юноши, в одеждах римского патриция. Георгий почитался как личный небесный покровитель князя, основателя городов, проводившего жизнь в сечах и путях, ловах и пирах. Надпись на венце чаши говорит о неувядаемой силе и прямоте старых книжных изречений. Потир едва ли не ровесник Москве, и, конечно, его видели, приезжая в Переяславль-Залесский и заходя в собор, многие из прямых потомков Долгой Руки.

Большая общая чаша — братина — по своей форме иногда напоминает обычный глиняный горшок. Отлитая из благородного металла, она привлекает своей надписью, звучащей как благопожелание, не утратившее смысл и поныне: «Истинная любовь уподобная сосуду злату, ему же разбитая не бывает ни откуда, аще и мало погнется, то по разуму вскоре исправится».

Пиршественную посуду жаловали тому, кто отличался на службе, или в связи с памятным событием. Например, Петр I охотно одарял тех, кто старательно лил пушки, неутомимо строил суда, закладывал на окраинных землях города. Высоко ценились дипломатические услуги. Так, в восьмидесятых годах семнадцатого века Федор Мартынов нес трудную представительскую службу в Крыму; поводов для треволнений хватало, и можно не сомневаться, что его жизнь была не мед. Дьяку был пожалован серебряный ковш.

Золотое блюдо, покрытое по бортам изысканным черненым узором, было изготовлено для молодой черкесской княжны Марии Темрюковны ко дню ее свадьбы — она стала второй женой Ивана Грозного. Случилось это 21 августа 1561 года — таким образом, блюду четыреста с лишним лет. Но и теперь оно производит впечатление красотой изогнутых «ложек», расходящихся, как волны, от центра. Уверенный и сильный почерк мастера делает блюдо-подарок своего рода образцом отечественного искусства шестнадцатого столетия. Позднее пытались воссоздать и форму, и черневый узор, но ничего, что могло бы соперничать с блюдом царской избранницы, не было создано. Напоминает блюдо, изготовленное из золота, и о том, что самой дочери князя — восточной красавице — не суждена была долгая жизнь.

Стоит на минуту закрыть глаза, и перед внутренним взором предстанут чертоги, сияющие нарядными — жемчужного и золотого шитья — одеждами: приехали заморские послы. Московия имела обширные связи с Западом и Востоком. Пышно и торжественно принимал Кремль послов, дипломатический обряд соблюдался с большим тщанием. Вслед за вручением грамоты начиналось подношение даров. Вот теперь они перед нами — серебряные подносы, золотые лохани, кружки, рукомои, бархаты, хрустальные кубки, подсвечники, блюда, янтарь, слоновая кость, часы с «хитростями», музыкальные инструменты… Как ответный дар ценились работы — изделия кремлевских мастеров. Конечно, время уберегло для нас сравнительно немногое, но и то, что хранится в Оружейной палате, ни с чем не сравнимое богатство. Мы — владельцы самой большой и в своем роде единственной в мире коллекции английского серебра, есть множество уникальных вещей из посольских даров Голландии, Польши, Дании, Швеции, Австрии; велико собрание серебряных предметов, сделанных в Нюрнберге, Аугсбурге, Гамбурге, во французских городах. Едва ли с чем сопоставима коллекция парадного конского убранства, составленная из даров, привезенных из Персии, Турции, Китая, Бухары… Въезды в Кремль обставлялись, как уже говорилось, с необыкновенном пышностью — об их красоте и свидетельствуют предметы церемониальных процессий.

У всех, кто побывал в Оружейной, долго стоят перед глазами кареты-возки, покрытые позолотой, вызывающие представление о феерических зрелищах из средневековых легенд. В народное сознание вошел образ золотой кареты, в которой едет Несмеяна Краса. Последним этот образ использовал наш старший современник Леонид Леонов, героиня пьесы которого говорит: «Чем ты королеву нашу можешь одарить… А ты ступай в люди, добивайся да приезжай… в золотой карете». И вот — ряды золотых карет, хотя едва ли одарили они счастьем своих седоков. Говорят, что с каретным собранием Оружейной может соперничать только единственный музей в мире, находящийся на другом конце Европы — в Лиссабоне.

Изделия, поступавшие в Оружейную палату, тщательно рассматривались, изучались, на них составлялись описи, иногда со всякими мелочами, вроде бы и не весьма важными. Из года в год велись переписные книги, записи в них — своеобразные новеллы о тех, кто приезжал в Москву и оставил о себе память. Это понимали наиболее внимательные и вдумчивые из путешественников. «Главная причина, — отметил посетивший Кремль Павел Алеппский из Антиохии, — почему они так заботливо записывают, та, чтобы ничто не утратилось и чтобы запись сохранилась для будущих веков, дабы об этом вспоминали, говоря: во дни царя Алексея приезжал антиохский патриарх и поднес ему то-то и то-то…»

Будем же рассматривать собранное в Оружейной как память о тех, кто в давние годы поднимался на кремлевский холм…

Летописцы добродушно подсмеивались над Иваном I Даниловичем, молва прозвала его Калитой, то есть денежной сумой, денежным мешком. Он слыл скупым и хитрым, но, если смотреть правде в глаза, он не столько клал монеты в мешок, сколько тратил их на покупку земель, расширяя московские владения. Есть и его камешки в основании Оружейной палаты. И все-таки главное не в этом. Сказочные богатства, собранные на кремлевском холме, — волшебный сказ о том, что могут сделать умные и талантливые руки, и одновременно — память веков, запечатленная в красоте вещей.

Среди любимых цветов Древней Руси первенствовал красный. Кремль краснокирпичный алел среди московских снегов, как красная гроздь рябины. В облике стоявшего на площади храма Василия Блаженного преобладали красные тона. Зоркий глаз подмечает, что в красном можно различать оттенки и густоты. В народных песнях красный как кровь именовался рудой; к цветку прижилось определение — алый; отличались по насыщенности цвета — чермный, червленый, кирпичный, малиновый и огневой.

Понятие «красный» имело и другое значение: прекрасный, красивый, чистый, добрый. Если говорилось, например, что у соседа красная изба, то все понимали, что речь идет о жилье чистом, белом, с изразчатою печью и окнами, обращенными в сторону, откуда всходило солнце. Самое почетное место в дому — красный угол, обращенный к юго-востоку. В углу находилась красная лавка, на которую сажали званого гостя. У большой избы должно было быть красное крыльцо, то есть переднее, приемное, парадное, — оно строилось с навесом и выходило не во двор, а на улицу. Естественно, что лучшая, наиболее обширная и всеми почитаемая в стольном граде площадь, раскинувшаяся возле кремлевских стен, украшенная диковинным храмом-цветком и парадным выходом из крепости — Спасскими воротами, стала называться Красном.

Собственно, площади столько лет, сколько Москве, и в глубине ее почвы, наверное, есть следы богатырских коней Юрия Долгорукого и Андрея Боголюбского. Но площадь в буквальном значении, как незастроенное место в городе, существует с тех пор, как были возведены кремлевские стены, когда Иван III повелел очистить пространство между Кремлем и Великим Посадом.

Облик площади да и ее характер, даже назначение многократно менялись. Ее иногда по справедливости называют «безмолвной историей Москвы».

О чем рассказывает здесь муза истории Клио?

Осада. Стрел больше, чем песка на отмелях Неглинной. Кто рвется в крепость? Властолюбивый Ольгерд, приведший к этим стенам литовское воинство, хан Эдигей с ордынскими всадниками или жаждет богатой добычи со своими крымцами Гирей? Крепость выдерживала натиски многочисленных врагов, и каждое такое нашествие заставляло подумать о том, какие следует принять меры безопасности. Одна из них решительно и на долгие годы изменила подступ к Кремлю. В десятых годах шестнадцатого столетия возле крепостной стены, от Москвы-реки к Неглинной, вырыли ров-канал, выложили его кирпичом и камнем, заполнили водой. Археологи, копающие в наши дни, именуют сооружение «Алевизов ров», по имени зодчего. Вода шла в канал подземной трубой — вот когда еще струи Неглинной познакомились с подземным бытием. Вспоминает ли об этом река, ныне полностью — от истока до устья — уложенная под улицами и площадями в полое устройство? В водах рва отражались пятигранные бастионы (ими гордились москвичи), а в Спасские (Фроловские) и Никольские ворота вели подъемные мосты… Картина была живописная! На противоположной стороне площади стояли бесчисленные торговые ряды — деревянные, показавшиеся бы теперь нам игрушечными. Они, эти ряды, — простые, нарядные, веселые — словно противостояли крепости, имевшей тогда суровый вид. Ведь с раскатов смотрели пушки, дремавшие лишь до поры до времени. Площадь получила законченный вид, когда выросла пирамида Василия Блаженного, напротив него — Отдаточный двор, а позднее Земский приказ… Собственно, имя «Красная» появилось довольно поздно, до этого площадь именовалась Пожаром, так как место перед крепостью по разным причинам выгорало довольно часто. Своеобразной трибуной являлось Лобное место — сначала деревянное, а потом каменное. Возле него разыгралось немало московских трагедий. Так, при Иване Грозном здесь стояли, наводя ужас, восемнадцать виселиц.

Путешественник Адам Олеарий в записках писал о Красной площади как о главном рынке города. Тут, в «чреве Москвы», день-деньской толпился народ, мелочные торговцы ставили свои скамьи, шалаши, квасные кадки, женщины продавали домашние изделия, пироги, напитки, бортники угощали лесным медом. Все это приводило к тому, что в торговые дни на площади была толкотня, шум, ералаш. Приходилось оглашать указ о том, что поставленные в неуказанных местах сундуки с рухлядью (то есть мехами), лавки, скамьи «сломать и впредь на тех местах никому, ни с какими товары торговать, чтобы на Красной площади и на перекрестках стеснения не было». Как нечто удивительное Адам Олеарий отметил, что на площади есть особое место, куда в положенные дни приходили стричь волосы. По нашим представлениям, это была, наверное, первая в Москве парикмахерская, где действовали волосочесы, то есть те, кто чесал и убирал головы. Но не будем забывать, что существовало представление о силе и значении волос, идущее из изначальных языческих времен. Так что обряд этот был своего рода древним магическим действом.

Постепенно Красная площадь становилась и культурным центром столицы. От Спасского моста протянулась цепочка лавочек, торговавших рукописными и печатными книгами. Но особенно бойко шла торговля «потешными листами», как называли листки, имевшие текст и иллюстрации, дополнявшие и пояснявшие одна другую. Это было своего рода картинкой-газетой, откликавшейся по-своему на злобу дня. «Веселое погляденье» существовало долго, хотя в прошлом веке и было передвинуто в другой конец площади. Гоголь в свое время так нарисовал жизнь в картинной лавчонке: «Мужики обыкновенно тыкают пальцами; кавалеры рассматривают серьезно; лакеи-мальчики и мальчишки-мастеровые смеются и дразнят друг друга нарисованными карикатурами; старые лакеи во фризовых шинелях смотрят потому только, чтобы где-нибудь позевать, а торговки, молодые русские бабы, спешат по инстинкту, чтобы послушать, о чем калякает народ, и посмотреть, на что он смотрит…»

И писатель делал широкое обобщение, говоря о том, что «русский народ заглядывается на Ерусланов Лазаревичей, на объедал и обпивал, на Фому и Ерему», видя в потешных листах свое, родное, домашнее.

Менялась жизнь, и менялся не столько облик Красной площади, сколько характер всей городской жизни. Москва запомнила возвращение войск Петра, взявших Азов, при въезде на Каменный мост были сооружены первые в столице Триумфальные ворота. У кремлевских стен стояли барабанщики, громко пели литавры… Через несколько лет Москва, начавшая жить no новому летосчислению, отмечала на Красной площади вступление в восемнадцатый век елкой и иллюминацией, ибо было велено «огненные потехи учинить». Таким образом, взятие Азова было отмечено пушечной пальбой — салютом, а в честь Нового года небо Москвы впервые озарилось огненным фейерверком.

В 1702 году возле Никольских ворот была построена Комедийная храмина, то есть общедоступный театр, в котором кроме сцены были зал, ложи и хоры. Потолок и стены были украшены нарядной живописью. Можно даже сказать, что Комедиальный дом — так стали звать храмину — был праотцем всех московских театров. Успехом пользовались пьесы «Эсфирь и Агасфер», «Кающийся грешник», «Доктор принужденный» и пр. По соседству с храмом Василия Блаженного, у Спасского моста, размещалась лавка-читальня «для всех». Ее можно считать своего рода прообразом будущих московских общедоступных библиотек и книжных магазинов. Книжную лавку держал издатель Киприанов. В 1655 году при въезде на Красную площадь возвели (там, где теперь Исторический музей) Аптекарский приказ, в аптекарских комнатах начал действовать Московский университет, — решительные шаги в этом направлении предпринял Михаил Васильевич Ломоносов, который сам был «первым нашим университетом».

Таким образом, на Красной площади в течение нескольких десятилетий родились театр, библиотека и университет, то есть очаги просвещения, оказавшие влияние не только на культурный облик города, но и на всю русскую жизнь.

После наполеоновского нашествия центр Москвы перестраивал Осип Бове, воспитанник славной архитектурной школы, созданной Матвеем Казаковым. Он возвел торговые ряды на Красной площади — под землей остались кирпичи каменных ланок, товары которых видели современники Бориса Годунова. Бове, обладавший зорким взглядом на архитектурную перспективу, снес старые здания вдоль рва, закрывавшие вид на храм Покрова (Василия Блаженного) с площади. Исчез ров, были срыты оборонительные бастионы, вдоль Кремлевской стены посадили первые деревья… В 1818 году был установлен памятник Минину и Пожарскому. Монумент возводили в связи с тем, что минуло два столетия с той поры, когда Волга и ее сыны пришли на помощь Москве, попавшей в беду. Красная площадь — свидетельница того, как силы сопротивления вышибли из Кремля иноземных захватчиков и их прислужников. Спустя два столетия Минин и Пожарский, приняв бронзовое обличье, вернулись в столицу, чтобы увидеть ее обновленной, только что пережившей схватку с Наполеоном, вернулись и навсегда встали у стен, которые им были так хорошо знакомы. Создателем памятника был Иван Петрович Мартос, происходивший из казачьей семьи, любивший идеально-возвышенные образы. Юный Белинский в эпистолярном «Журнале моей поездки в Москву…» так выразил впечатление от встречи с творением Мартоса:

«Когда я прохожу мимо этого монумента, когда я рассматриваю его, друзья мои, что со мной делается! Какие священные минуты доставляет мне это изваяние! Волосы дыбом подымаются на голове моей, кровь быстро стремится по жилам, священным трепетом исполняется все существо мое, и холод пробегает по телу… Может быть, время сокрушит эту бронзу, но священные имена их не исчезнут в океане вечности».

Дальнейшие страницы площади-книги, площади-истории были написаны в семидесятых — восьмидесятых годах минувшего столетия, когда были возведены здания Исторического музея и новые торговые ряды (1893) в три этажа, в которых ныне помещается Государственный универсальный магазин. То и другое здания создались в новорусском стиле, в подражание старомосковской архитектуре, семнадцатому столетию особенно.

Семнадцатый год видится «в терновом венце революций». События, происходившие в Москве, носили напряженный характер. 9 ноября здесь произошел бой. Из Иваново-Вознесенска прибыл вооруженный отряд, которым командовал Михаил Васильевич Фрунзе; отряд расположился возле Лубянской площади. В боях с силами контрреволюции Фрунзе показал себя умелым полководцем. Ивановцы и шуйцы любовно называли его Трифонычем — это была его давняя партийная кличка. Когда шрапнель красногвардейцев ударила по Спасской башне, часы перестали играть мелодию «Коль славен…». Рабочие отряды ворвались в Кремль через взломанные Спасские и Никольские ворота. Над древними стенами взвился алый флаг.

Совсем новый штрих — возле кремлевских стен возник некрополь. 12 ноября 1917 года появились могилы тех, кто пал в боях за Советскую власть. Позднее и в самой стене стали хоронить урны с прахом видных деятелей партии и государства, героев, ученых, писателей. Над некоторыми могилами поставили бюсты, созданные С. Д. Меркуровым, талантливым современным скульптором. Эпиграфом к некрополю могут быть слова В. И. Ленина, произнесенные 7 ноября 1918 года на митинге при открытии на Красной площади Мемориальной доски памяти героев Октябрьской революции: «Лучшие люди из трудящихся масс отдали свою жизнь, начав восстание за освобождение народов от империализма, за прекращение войн между народами, за свержение господства капитала, за социализм… Почтим же память октябрьских борцов тем, что перед их памятником дадим себе клятву идти по их следам, подражать их бесстрашию, их героизму».

В 1918 году Ленин принимал на Красной площади первый военный парад. Ко времени установлении на Кремлевской стене памятной доски, посвященной погибшим за новую жизнь, относится и показ на Лобном месте скульптурной композиции из дерева Сергеи Коненкова «Степан Разин с ватагою».

…По брусчатке Красной площади четко чеканят шаг подтянутые и стройные часовые. Они движутся от Спасских ворот парадным шагом, привлекая всеобщее внимание, к Мавзолею Ленина. Бьют Кремлевские куранты, и торжественно сменяется почетный караул. Гости из разных стран, приходя на Красную площадь, в молчании смотрят на полированный мрамор и гранит Мавзолея, отражающие в себе цветы, часовых, небо…

По желанию трудящихся 27 января 1924 года во временно возведенном деревянном Мавзолее был установлен саркофаг с телом Владимира Ильича. Позднее, в 1929 году, дерево заменили камнем. Построенный по проекту академика А. В. Щусева Мавзолей просто и естественно вошел в панораму Красной площади. Темно-красный гранит, порфир, черный лабрадор, лабрадорит и габронорит, отполированные до блеска, ступенями торжественно поднимаются вверх. Простые и выразительные формы монумента производят большое впечатление на всех, кто посещает Красную площадь.

…Кто не любовался многоцветной радугой московского салюта! Кто не прислушивался к голосу Москвы, когда волны эфира разносят над Землей весть о параде на Красной площади! У кого не начиналось сладостно биться сердце, когда вслед за мелодичным перезвоном Кремлевских курантов раздавалось, сплавляя былое в живую новь, посылая весть грядущему, праздничное пение воинских фанфар! О эти лихие трубачи, о звуки, напоминающие весенний гром, прокатывающийся в московском небе, охваченном радугой, что легла многоцветной дорогой — от шпиля университета на Ленинских горах к золотому столпу Ивана Великого!..

Празднества на Красной площади полюбила вся страна, они вызывают неизменный интерес во всем мире. Им нет сравнений в минувшем, они — порождение эпохи, не имеющей себе равнозначных. В минувшие века Москва отмечала здесь вербные праздники, устраивавшиеся весной и сопровождавшиеся театрализованными действами-мистериями, но это все было совсем иное, оставшееся только в воспоминаниях.

Первые тракторы, автомашины, более совершенные самолеты, коллективизация и индустриализация страны, первые пятилетки, воздвижение Днепрогэса, превращение Москвы в порт пяти морей — все это и многое другое нашло свое отражение в праздничном оформлении колонн трудящихся. Довоенная Москва дружно аплодировала пехоте, артиллеристам, танкистам, морякам, узнавала по полету в небе любимых летчиков-героев, будущих защитников. Год от года все чаще и чаще звучали песни, слова которых были близки языку плакатов: «Мы войны не хотим, но себя защитим…»

Запомнила Красная площадь московское ликование, связанное с возвращением из ледового плена героев-полярников. Как известно, в 1934 году, в феврале, ледокол, названный именем мореплавателя Челюскина, одного из сподвижников Беринга, был затерт льдами в Беринговом проливе и затонул в Чукотском море. Экипаж высадился на льдину, дрейфовавшую в Ледовитом океане. Герои-летчики, приземляясь один за другим на льдину, постепенно перевезли на материк всех членов экипажа. С ледовой эпопеей было связано появление высокого звания Героя Советского Союза, ставшего затем самым почетным. Радостно чествовала Красная площадь Чкалова, Белякова, Байдукова, совершивших и июне 1937 года беспосадочный перелет по маршруту Москва — Северный полюс — Ванкувер (США). В том же году Громов, Юмашев, Данилин совершили полет Москва — Северный полюс — Сан-Франциско. У кремлевских стен встречавшие героев пели: «Сан-Франциско далеко, если ехать низко. Если ехать высоко, Сан-Франциско близко».

Но война стояла уже на пороге. Ее грозное дыхание ощущала столица; демонстранты проносили написанные на кумаче слова: «Они не пройдут!» — лозунг трудовой Испании, где Интернациональная бригада стремилась помочь республиканцам, боровшимся с мятежниками — сторонниками генерала Франко, получившего помощь от Гитлера и Муссолини. Неспокойно было и на Востоке, где произошли короткие, но чрезвычайно ожесточенные вооруженные схватки с милитаристской Японией. Сначала в Приморском крае, возле озера Хасан, а затем и Монголии, в районе реки Халхин-Гол, где впервые прогремело имя полководца Георгия Константиновича Жукова, будущего героя и маршала Великой Отечественной войны. Вместе со всей страной Красной площадь пела о винтовке: «Билась не одна ты, помогли гранаты в битве возле озера Хасан». Навсегда запомнили кремлевские ели, выросшие у стен на Красной площади, батальоны лыжников, отправившихся (никто не знал такой холодной зимы, как в памятном 39-м) на фронт, на Карельский перешеек, где предстояло взломать линию Маннергейма. В те годы часто писали и говорили о славе Москвы и Кремля, пожалуй, как никогда раньше, вспомнили и о том, что даже на далеком Тибете есть хребет Московский и гора Кремль — так назвал их Н. М. Пржевальский во время своего четвертого путешествия по Центральной Азии.

22 июня 1941 года недолго стояла ночь над Москвой — в эту пору у нас заря с зарею сходится. «Правда» вышла в свет с передовой статьей: «Летний отдых трудящихся». А в это время на границе уже шли первые бои, гитлеровские самолеты бомбили мирно спавшие города. Началась величайшая из войн, которые когда-либо происходили на земле. Гитлер мечтал молниеносным ударом захватить Москву, загнать, как он выразился, русских за Урал и стать исполнителем воли провидения, осуществившим тысячелетний план тевтонских рыцарей — «дранг нах Остен», то есть наступление на Восток.

Москва стала фронтовым городом. Как в годы противостояния Кутузова Наполеону, потянулись беженцы. Великий город буквально с первого дня войны начал терпеливо ковать победу. Партия бросила призыв, нашедший отклик в миллионах сердец: «Все для фронта, все для победы!» И еще: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!» Это знал и стар и млад.

Потускнели огни Москвы. Маскировка и затемнение изменили до неузнаваемости облик столицы. Ночами на крышах дежурили даже глубокие старики и дети-подростки, гасившие бомбы-фугаски, которые гитлеровские летчики бросали на город. Маскировочная сетка затянула купола Василии Блаженного — не узнать было Красной площади! По улицам провозили заградительные аэростаты; по всему городу шло формирование народного ополчения. На подступах к столице мирные жители копали заградительные рвы — все это напоминало века, когда Москва готовилась к отпору кочевых орд.

Враг стоял у ворот столицы. Вражеские танки прорвались к Химкам, и гитлеровские вояки похвалялись, что в бинокль рассматривают с высоких точек Кремль. Захватчики были так самоуверенны, что везли гранитные блоки и плиты для сооружения памятника-монумента Гитлеру, поставившему, как они думали, на колени Москву. Но недаром в народе говорят: «Видит око, да зуб неймет».

Весь мир прислушивался к звукам радио 7 ноября 1941 года. Звучала песня ополченцев: «Родная столица за нами и алые звезды Кремля».

Что в этот день скажет Москва?

С утра была нелетная погода, но сотни вражеских бомбардировщиков рвались к центру столицы. Свыше двадцати рухнуло на землю. Воинский парад начали раньше обычного. Прямо с Красной площади войска уходили в бой. В небе шла воздушная схватка, а с трибуны Мавзолея звучало напутствие воинам: «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!» Примечательно, что эти слова звучали в центре столицы, у стен, которые слышали шаги великих полководцев.

Традиционное торжественное заседание состоялось не в Большом театре, как в мирные годы, а на станции метро «Маяковская». В девятнадцать часов тогдашний председатель Московского Совета В. Пронин открыл заседание, предоставив для доклада слово Сталину. Затем, следуя установившемуся порядку, состоялся концерт. Михаил Михайлов пел арию Ивана Сусанина из одноименной оперы Глинки. И даже в это суровое и тревожное время прозвучала песня герцога из «Риголетто» в исполнении Ивана Козловского… Все это передавало радио. С риском для жизни слушали голос родной Москвы жители городов и сел, подпавших под чужеземную пяту. Праздник в столице произвел громадное впечатление. Люди с надеждой и верой говорили: «Москва выстоит!»

Еще более памятен парад — Парад Победы, который состоялся на Красной площади 24 июня 1945 года. Вот что рассказывает и теперь живущий в столице токарь Василий Иванович Скипенко:

«Нам троим из числа двухсот воинов выпала почетная и волнующая миссия — пройти по Красной площади и бросить к подножию Мавзолея гитлеровские штандарты. Уже позже, посмотрев кадры кинохроники, фотоснимки в газетах, я узнал себя и товарищей в числе участников парада. Выверенный шаг, четкие движения, проникающая в самое сердце дробь барабанов. Но знали бы вы, как мы тогда волновались…»

Нечто подобное вспоминал спустя много дет и маршал авиации Сергей Игнатьевич Руденко:

«Апофеозом парада стал момент, когда гвардейского роста, как на подбор, бравые солдаты под дробь барабанов швырнули гитлеровские штандарты к подножию Мавзолея. По телу тогда пробежала дрожь — то было святое волнение человека, воевавшего с первого до последнего дня, знающего цену достигнутой победы».

Любопытную подробность о так называемом «золотом квадрате» парада, составленном тогдашними слушателями Военно-Воздушной академии, сообщает Герой Советского Союза В. Емельяненко:

«Из числа слушателей академии был сформирован парадный батальон. «Золотой квадрат» — назвали тогда нас, участников парада, потому что построили в форме квадрата 10–10 метров, который опоясывали шеренги Героев Советского Союза. В одной из них, той, что предстояло пройти рядом с Мавзолеем, был и я. От здания теперешнего ГУМа мы двинулись вниз, к Историческому музею, и тут, когда наши колонны стали подниматься к Мавзолею, хлынул проливной дождь. Парадные мундиры, которые мы столь тщательно утюжили накануне, прилипли к телу, сапоги набухли, но разве хоть что-нибудь могло омрачить настроение…»

С воинских лет возникло так полюбившееся Москве прекрасное многоцветие праздничной иллюминации и салюта! Впервые столица салютовала в августе сорок третьего года, когда наши войска, взломав вражескую оборону на Курской дуге, освободили Орел и Белгород.

Ликовала столица, как в стародавние времена, когда приходила весть о том, что крымчаки бегут, разбитые где-нибудь в степях под Курском.

Обычай салютов и расцвечивания неба праздничными, или, как некогда говорили, потешными огнями, как уже отмечалось, у нас заведен с петровской поры.

Каждое 9 Мая, как в победном сорок пятом, гремит залп салюта. Или когда отмечаются другие торжественные дни и даты. Салютует Москва во время военных парадов, в связи с погребением видных воинов, государственных деятелей. Теперь у салютных установок — внуки и правнуки тех, кто шел от Волги до Одера. Немногие знают, что залпы имеют названия и особенности. Залп «Гром-1» начинается с того, что в небо взлетают разноцветные огненные шары, и под громовые раскаты они распадаются на сотни мерцающих звезд. Привыкли москвичи к таким залпам, как «Огни победы», «Майские звезды», «Астра красная»…

Красная площадь, если только она не запружена шествием, всегда кажется пустынной.

Величественно простирается она во все стороны света.

Нельзя оторвать восхищенный взор от исторической брусчатки, что покрывает нашу прекрасную Красную площадь.

Приходилось ли тебе, мой дорогой читатель, хоть раз в жизни видеть радугу-дугу над еловым бором? Любовался ли ты бесконечно меняющимися небесными красками, отраженными влажными ветвями хвойного шатра, надежно укрывающего от ливня тех, кто спрятался под матерой елью? Небо, радуги, ель-столп, ель-великан и окружающий ее хвойный молодняк-подлесок, если посмотреть с дальней поляны, образуют фантастический чертог… Есть в нем родное, близкое, привычное. Молнией проносится догадка: плавные линии-переходы и семья шатров вокруг столпа, уходящего к облакам, общим силуэтом и раскраской напоминают деревянные храмы. Но ближе всего увиденному всесветно знаменитый, прославленный в веках, сияющий на Красной площади, неподалеку от Москвы-реки, храм Василия Блаженного. Его облик, причудливо-фантастический, увидел в счастливый час зодчий «внутренним взором» в подмосковном лесу или в еловой роще на берегу Оки.

В столице много чисто московских примет. Я, верно, не ошибусь, если скажу, что памятник-радуга наиболее московский. Поставленный в непосредственной близости от Кремля, напротив Спасской башни, собор Василия Блаженного выдерживает сопоставления с кремлевскими твердынями. Ведь и площадь-то стала называться Красной только после того, как на ней появился храм. До этого площадь была торгом, торжищем или просто Пожаром — в память о днях, когда деревянный Посад, подступавший к Кремлю, выгорал дотла.

Кремль — город в городе. Красная же площадь издавна была людным местом, где с утра до вечера толпился народ; возле храма происходили различные празднества и торжества, шла бойкая торговля, объявлялись с Лобного места указы и новости, бывали и казни… Необычайно парадный храм был непосредственным участником московской жизни. Летописцы-изографы любили в своих рукописях — их называют лицевыми, то есть иллюстрированными, — изображать храм Василия Блаженного часто с большой долей условности, присущей средневековой миниатюре, но иногда и довольно правдиво, или, как мы теперь говорим, реалистично.

Юный Михаил Лермонтов любовно описал Василия Блаженного: «Витые тяжелые колонны поддерживают железные кровли, повисшие над дверями и наружными галереями, из коих выглядывают маленькие темные окна, как зрачки стоглазого чудовища… Тысячи затейливых иероглифических изображений рисуются вокруг этих окон; изредка тусклая лампада светится сквозь стекла их, загороженные решетками, как блещет ночью мирный светляк сквозь плющ, обвивающий полуразвалившуюся башню. Каждый придел раскрашен снаружи особенною краской, как будто они не были выстроены все в одно время, как будто каждый владетель Москвы в продолжение многих лет прибавлял по одному, в честь своего ангела».

Русь в шестнадцатом столетии могла выбирать между деревом и камнем. Повсеместно росли крепости — каменные стражи. В начале века были построены кремли в Нижнем Новгороде, Туле и Коломне, затем — в Зарайске; в середине и в конце столетии в Казани, Астрахани и Смоленске были возведены засечные черты, оберегавшие земли от набегов крымских татар. Эти многообразные пограничные укрепления неотделимы от местности и являлись как бы ее естественным дополнением. Кроме целесообразности — она, разумеется, была на первом месте — внимание уделялось внешнему виду, разнообразию форм и живописности.

Жизнь настойчиво диктовала необходимость в храме-памятнике, который бы запечатлел в облике память о грандиозных событиях времени. Все понимали, что он должен издалека привлекать взор. Счастливым художественным открытием явилась церковь Вознесения в Коломенском, тесно связанная о традициями народного деревянного зодчества. Видная за десятки верст, царящая даже ныне над окрестностью, внутри она оказывается сравнительно небольшой и воздушной — с разных сторон в помещение падают потоки света. Собственно, подобного рода архитектурный подход отличал и знаменитый собор на Красной площади. Храм Василия Блаженного предназначался для созерцания снаружи, он — украшение площади, берега реки да и всего города. Он — ближайший сосед гениального кремлевского ансамбля, ставший частью его, выдержавший такое, казалось бы, немыслимое соперничество. Внутренние помещения храма многочисленны, но сравнительно скромны и не идут ни в какое сравнение с наружным живописным великолепием. Как и храм в Коломенском, собор на Красной площади — каменное детище мастеров, отлично знавших «деревянное дело».

История собора — незабываемые страницы народной жизни и всего государства.

Возникновение храма связано с взятием Казани войском Ивана Грозного. Теперь даже трудно представить, какое это было в условиях шестнадцатого иска огромное событие, обратившее на себя внимание во всем мире — на Востоке и Западе. Казанская Орда, остаток Золотой Орды, — последний оплот иноземного владычества, первый удар по которому нанес еще Дмитрий Донской на Куликовом поле, что случилось, как известно, более чем за полтораста лет до памятных событий. Разбойники-ханы, заключая сделки не только с крымчаками, но и с Турцией, грабили московские земли, опустошали даже Подмосковье, уводили в плен и продавали на восточных базарах в рабство жителей волжских берегов — русских, черемисов, чувашей, мордву, марийцев и другие народы Среднего Поволжья. Когда Казань пала, были освобождены из тяжкого плена десятки тысяч исстрадавшихся людей. Можно без преувеличения сказать, что основание Ивангорода (Свияжска), последовавшее за этим взятие Казани, присоединение Астрахани, означавшее открытие великого волжского пути, были громадными событиями. Народ понимал это, и волжская эпопея навсегда породнилась с исторической песней: «Как во городе-то было во Казани…» В другой песне сам предводитель похода говорит: «Казанское царство мимоходом взял, привез порфиру в каменну Москву…» Здесь, конечно, есть песенное преувеличение, ибо поход был трудным и взять ханскую твердыню «мимоходом» было невозможно. Существует в записи песня более точная в историческом отношении. Сообщая о взятии Казани, она утверждает: «…тогда-де Москва основалась; и с тех пор великая слава!» Таким образом, считалось, что слава Москвы была связана с освобождением Волги.

Сохранилось свидетельство очевидца, рассказывающего, как Иван Грозный возвратился, открыв путь на восток и юг, в ликующую Москву со своим воинством: «Он же посреди народа тихо путем прихожаше, на царьстем коне своем еде со многим величанием и славою великою, на обе страны против поклоняшеся народом, да вси людие насладется, видяще велилепная слава его сияющая на нем…» Митрополит Макарий победителя сравнивал с Александром Невским и Дмитрием Донским. И дело тут не в ораторской риторике, а в глубоком понимании значения происходящего.

Земля отмечала выдающиеся события постройкой храмов. Они назывались обетными, то есть возведенными по обету, обещанию. Считалось, что не триумфальные арки и не мраморные колонны надо сооружать по случаю побед, а обетные постройки. Так, в Киеве на месте, где князь Ярослав Мудрый разбил печенегов, был основан великолепный Софийский собор. В память освобождения Смоленска Москва возвела грандиозное мемориальное сооружение — Новодевичий монастырь, в центре которого величественный и строгий Смоленский собор. О Куликовом поле напоминал современникам и их потомкам Николо-Угрешский монастырь, построенный Дмитрием Донским. Естественно, что блеск свободной Волги — полноводной, могучей, несущей воды к Хвалынскому морю, — должен был отразиться в облике Москвы, ставшей столицей необъятной державы.

Храм в честь казанской победы посвятили Покрову — древнерусскому празднику, символизирующему защиту. Поставили собор вне крепостных стен, над рвом, на торговой площади. Сооружение именовали Покровский собор, «что на рву». Случилось это в 1555–1561 годах. Первоначально строение было деревянным. Точнее сказать, поставили деревянную модель, а потом «перевели» ее в камень. Особенность эта чувствуется в сооружении, несущем в облике легкость и мягкость дерева; храм напоминает ярусными башнями, шатрами и переходами северные деревянные церковки, украшающие поныне леса, озера и поляны в карельской, архангельской, вологодской и костромской сторонах.

Зодчие, работавшие над выполнением государственного заказа, были, несомненно, знающими, умудренными людьми. Не вспоминался ли им в трудные дни призыв известного в те годы книжника-философа Максима Грека, ободрявшего себя словами: «Не тужи, не скорби, не тоскуй…»

Первоначально Покровский собор был несколько иным, чем мы видим его теперь. В конце XVI века построили придел, нарушивший гармонию, симметрию храма. Придел, а затем и весь памятник в разговоре стали именовать храмом Василия Блаженного — в честь московского юродивого, нищего-скитальца. В XVII веке весь храм был расписан яркими красками и стал напоминать веселую игрушку, наподобие тех глиняных игрушек, которые и ныне обжигают и расписывают в Дымковской слободе, что на берегу реки Вятки. Храм стал полихромным, как говорят художники, то есть многоцветным. Именно таким вошел монумент на Красной площади в народное сознание — живописным, красочно убранным, радостным. Можно, думаю, сказать, что создателем Василия Блаженного был народ. Перед нами — самый народный из древних архитектурных памятников.

Средневековое искусство было всегда символично. Восемь церквей, составляющих храмовый ансамбль, посвящены святым, дни празднования которых совпали с самыми упорными восемью сутками штурма Казани. Каждый купол напоминал о том, как одна боевая заря сменяла другую, как шли на стены крепости отважные воины, как взрыв образовал огромный пролом. Решающий приступ был назначен на день Покрова… Кроме того, подвижный облик храма, его многоцветие повествовали о небывалом народном движении на восток и юг, не имевшем аналогов в истории. Не случайно поэт, любуясь Москвою, воскликнул: «Золотая дремотная Азия опочила на куполах».

Увенчанная шатром башня-церковь в середине объединяет расположенные вокруг — в виде равносторонней звезды — девять церквей, напоминающих разнообразием форм и окраской о том, как пространно, ослепительно многоцветно и могущественно многонациональное государство, вместившее в себя части Европы и Азии. Высота главной шатровой башни немного не достигала высоты семидесяти метров. Башню окружала галерея, которая долгое время оставалась открытой. «Такая композиция различных по внешнему облику частей памятника, — пишет известный историк искусства М. А. Ильин, — создает на редкость разнообразные и живописные виды. Архитектурные формы как бы находят друг друга, пересекаются, поднимаются в беге своих линий, ведя глаз к завершающему весь храм шатру. Чувство нескончаемой радости выражено здесь с невиданной для Древней Руси полнотой, словно увековеченное в камне и красках ликующее песнопение».

О чем оно? Об отваге воинов, павших в кровавой схватке с врагом. О победе, в основание которой положены жизни верных сынов Отчизны. О Родине, ради счастья которой не жаль ничего, даже жизни. Да, сама композиция собора, гармонично объединяющего вокруг главного храма столь непохожие сооружения, само сказочно богатое и разнообразное убранство ансамбля наводили зрителя на мысль, сколь пространна и многолика, обильна и многоязычна страна, соединяющая Европу и Азию, могучее государство, навеки собранное вокруг великой Москвы. Ведь слово «собор» от слова «собирать».

Кто обладал смелым полетом воображения? Кому принадлежит архитектурная доминанта Красной площади? Кто создал гениальное олицетворение Москвы? Крупный и ответственный государственный заказ могли получить только умудренные опытом мастера. Существует издавна бытующее представление о том, что Иван Грозный поручил строительство мастерам Барме и Постнику. Сравнительно недавно возникла гипотеза о том, что это одно лицо. Если летописец хотел кого-либо похвалить, то говорил: «муж благо и постник», то есть соблюдающий пост, скромный, сдержанный человек. Не исключено, что именно таким и был Барма. Но строительство могли вести и два человека. Скудные данные позволяют высказывать мысль о том, что одна рука чувствуется в постройках Казани, Свияжска и Мурома: в них просматривается единый стилевой архитектурный почерк, приписываемый Постнику Яковлеву. Быть может, второй строитель, Барма, является носителем инженерной мысли, ибо Василий Блаженный — не только памятник архитектуры, но и редкостное создание техники, опередившей намного свое время. До сих пор остается технической загадкой вековая крепость системы потолков, секрет крестовых сводов.

Лично я думаю, что жили на Руси гениальные зодчие — Барма и Постник. Но есть легенда, впервые рассказанная Адамом Олеарием, о том, что строитель храма был ослеплен, дабы впредь не мог построить ничего подобного в иных местах. Давнее сказание в наши дни привлекает романтически настроенных поэтов, но на деле является не более чем кочующим литературным сюжетом, распространенным довольно широко. Например, нечто подобное рассказывается о зодчих собора святого Марка в Венеции. На стене грузинского храма изображена рука строителя, которую якобы отрубили. Жизнь поэтичнее всяких выдумок. Храм создал тот, кто весь был устремлен в будущее, чей ум был остер на выдумку, а художественный язык глубок, как Светлояр-озеро.

Сооружение жило одной жизнью с Кремлем и Красной площадью, со всем центром стольного града и видело все, что видела за многие годы Москва. Неподалеку от храма возникло Лобное место, бывшее первоначально государственной трибуной. Обозревая историческую панораму, вызывая к жизни былое, Алексей Николаевич Толстой писал: «Центр всей на родной жизни был на Красной площади, здесь шел торг, сюда стекался народ во время смут и волнении, здесь вершились казни, отсюда цари и митрополиты говорили с народом, здесь произошла знаменитая, шекспировской силы, гениальная по замыслу сцена между Иваном Грозным и народом — опричный переворот. Здесь, через четверть века, на Лобном месте лежал убитый Лжедмитрий в овечьей маске и с дудкой, сунутой ему в руки, отсюда нижегородское ополчение пошло штурмом на засевших в Кремле поляков. С этих стен на пылавшую Москву хмуро глядел обреченный Наполеон».

К сказанному остается добавить, что с высоты куполов храм видел и другие незабываемые события московской жизни, связанные, в частности, с Соляным бунтом, Медным и Стрелецким. На полотне Василия Сурикова «Утро стрелецкой казни» собор — такой же главный персонаж сцены-трагедии, как рыжебородый стрелец, Петр I, кремлевские башни…

Погружаясь в более отдаленную историю, вспомним, что в соборе хранилась государственная казна. С этим было связано крупнейшее происшествие XVI пока, когда несколько лихих голов подожгли во многих местах Москву и, воспользовавшись суматохой, попытались ограбить, проникнув в собор, государственную казну, «ибо в те поры была велия (велика) казна». По этому поводу в московской «Летописи многих мятежах» сказано: «Их всех переимаху и пыташа. Они же в том все повинишася. Князя Василья и Петра Байкова с сыном на Москве казнили, на Пожаре, и главы их отсекаша, а иных перевешали, а достальных по тюрьмам разослаша». То, что не удалось нескольким доморощенным ворам, свершилось в Смутную пору, когда дворцы Кремля, храм Василия Блаженного, да и вся Москва, были подвергнуты опустошению и грабежам.

Внутри собор суров и лаконичен. Обходя его бесконечные приделы, легко представить себе здесь, вот в этих переходах, Ивана Грозного, опирающегося на костяной жезл, и Бориса Годунова, напоминавшего хищную птицу, и щеголеватого Дмитрия Самозванца, и путешественника Адама Олеария, и Наполеона, приказавшего взорвать собор…

В архитектурной книге страны, в ее каменной летописи собор Василия Блаженного — великая страница. Историк И. Е. Забелин писал: «Известный всему свету этот памятник по своей оригинальности занял свое место в общей истории зодчества и вместе с тем служит как бы типической чертой самой Москвы, особенной чертой самобытности и своеобразия, какими Москва, как старый русский город, вообще отличается от городов Западной Европы. В своем роде это — такое же, если еще не большее, московское, притом народное диво, как Иван Великий, царь-колокол, царь-пушка. Западные путешественники и ученые — исследователи истории зодчества, очень чуткие относительно всякой самобытности и оригинальности, давно уже оценили по достоинству этот замечательный памятник русского художества».

Каждый впервые приезжающий в Москву всегда идет на Красную площадь, испытывая неодолимую притягательную силу исторического места. Радугой в московском небе горит, подобно негасимому пламени, старый собор, воплощающий в себе вечную красоту, могущество и народное представление о прекрасном. Недаром зарубежный архитектор, увидев собор Покрова, сказал, что его выразительные рельефы, разнообразие форм и цвета разрывают зимние белые туманы, и перед взором предстает великолепный ансамбль прекрасной гармонии и большой силы. В 1979 году летом, когда проходили очередные восстановительные работы, на леса, к знаменитым куполам, часто поднимался опрятный человек. Журналисты поинтересовались, сколько ему лет, — так молодо он даже не всходил, а взлетал на высоту. Оказалось — 80 лет! Потомственный москвич Александр Иванович Кудрявцев, прораб участка, ответил им: «Работа стареть не дает. Трудиться над восстановлением такого сказочного памятника — счастье».

Можно сказать и о том, что Москва обрела свой законченный общерусский облик с появлением здания-исполина.

Меняются поколения, а чудный собор, собор — цветок каменный, недвижно и вечно стоит в центре Москвы.

Кто, скажите, в Москве не любит такое романтическое место, как Александровский сад?

Зеленый, с лужайками и цветниками, торжественный и лирический угол города, влекущий к себе и москвича, и приехавшего издалека гостя, склонного к созерцательности. Птичий гомон, тенистая прохлада, аромат цветов, скамейки на аллеях, посыпанных песком, — все это вместе с историческими крепостными стенами и башнями напоминает корабль-мир, перемещающийся во времени. Поколение за поколением назначают встречу у решетки, отлитой с недюжинным искусством, — чугунные узоры влекут сами по себе. В довоенную пору свидание назначали у входа в Александровский преимущественно юные. Теперь и старшие поколения не хотят поступиться красотой встреч возле кремлевских стен. То и дело здесь толпятся герои-ветераны, слышатся возгласы: «Да неужели это ты?», «Куда девалась твоя пышная шевелюра?», «Смотрите — у него Геройская Звезда». Свидания участились после того, как возле Арсенальной башни загорелся Вечный огонь у могилы Неизвестного солдата. В дни посещения Ленинского Мавзолея через сад проходит очередь, выстраивающаяся от Боровицких ворот до Красной площади. Как видим, много вместили эти аллеи, лужайки!

Александровский сад не столько история, сколько живая жизнь. Цветы — ярче древних красновинных стен. Прошлое не исчезло — оно присутствует в действительности, как и быстротекущая современность. У подножия Кремля особенно ощущаешь, что время — сплав неразрывного триединства, состоящего из прошлого, настоящего и будущего.

Если бы нам довелось переместиться в пору, когда Юрий Долгорукий спорил с Кучковичами, то мы ни за что бы не поверили, что стоим в Москве там, где находится теперь знаменитый сад. В чистейших водах Неглинной, устланной золотым песком, отражались сосны, росшие на правом берегу — на высоком холме. Тишину нарушали только птичий гомон да редкий конский топот. Картина другая! Крепость утопает в садах — они в самом Кремле, и вне его стен, и даже за Москвой-рекой, где тянется бесконечный Государев сад. При Борисе Годунове существовали «висячие сады» на дворцовой крыше, с водометами — фонтанами — и бассейнами; три каменные плотины образовали три водоема — пруда, в них, как в зеркало, смотрятся белокаменные кремлевские стены; Москва-река чуть ли не вплотную подходит к Боровицким воротам, в нее с шумом стекают струи полноводной Неглинки. И это все на месте нынешнего сада!

К Троицким воротам ведет каменный мост, едва ли не первый каменный мост в Москве. Был он здесь издавна, еще при Дмитрии Донском, каменный же сложили в 1516 году, перекинув его от Троицкой башни к Кутафьей, стоявшей за пределами крепости. От Кутафьей башни мост вел на остров-крепость, прочный и долговременный, мост этот строители возводили так же, как некогда в Риме сооружения над землею — акведуки: над каждой аркой — четыре-пять скрытых сводов. Ученые пришли к убеждению, что внутренние арки и пустотелые камеры в мосту служили для проветривания. Средневековые строители понимали, что снежны и морозны московские зимы и обильны водами вёсны. С башнями мост соединялся деревянными настилами — в случае опасности их можно было убрать.

Пруды назывались Верхними, Средними и Нижними. Гости ходили на Нижний пруд любоваться плавающими там белоснежными лебедями. Для их содержания был устроен Лебяжий двор, память о нем ныне хранит Лебяжий переулок, что возле Волхонки. Средний же пруд был славен тем, что возле него многие годы находился Аптекарский огород-сад — в ходу было лечение травами и плодами. Каких только трав и цветов там не было! В клетках, висевших на деревьях, пели диковинные заморские птицы, в клетках и на свободе резвились звери. Народное лекарство знало толк в дикорастущих травах и широко ими пользовалось. Свидетельство тому многочисленные «Травники» — рукописные сборники предписаний, учивших, как использовать целебные свойства растений. Аптекарский сад — первая попытка «приручить» травяное царство. В одном из указов говорилось: «И на Государевом на новом аптекарском дворе… надобно посадить всякие травы и смородина черная, белая, красная, и вишни, и сливы». Времена были переменчивые, и в смутные дни на Аптекарском огороде могли снабдить травой, что отвращает гнев, помогает найти клад, даже ускоряет кончину ворога… В челобитной 1645 года писалось: «Он, Филипп Бриот, его королевского двора приказного сын, немало лет учился лечебным мудростям, и учением своим достал аптекарства и лекарства, и хочет служить государю». Существовал строгий порядок пользования лекарствами. Сначала лекарство принимал аптекарь, потом дьяк и только после этого — заболевший. Аптекарский приказ выполнял обязанности, близкие к делам министерства здравоохранения. На Посаде же лекарство продавалось в лавках вместе с зеленью и москательными товарами. Бывали случаи, когда доверчивый покупатель, приняв травяное зелье, незамедлительно отправлялся к праотцам. В петровскую пору так случилось с боярином Салтыковым, после чего Петр I повелел открыть в Москве аптеки.

Вот еще о чем напоминают цветы и травы нынешнего Александровского сада!

В петровскую пору Москва сначала думала встретить Карла XII не под Полтавой, а ждала с ним схваток на московских площадях. Город готовился дать отпор противнику, возводя бастионы, копая рвы. Для Неглинки выкопали русло, проходившее там, где теперь решетка Александровского сада, а старое русло закопали. Но схватки со шведами произошли совсем в иной стороне… Пруды уцелели, и вода вертела мельничные колеса.

Новая страница, связанная с Неглинной и ее окрестностями, приходится на пору, когда возникла Москва послепожарная. Ученик великого Казакова Осип Бове, мысливший широкими градостроительными категориями, устраивал на классицистический лад центр столицы. Он выстроил Большой (в его первоначальном виде в основу положен был проект А. А. Михайлова) и Малый театры, создал Театральную площадь, украшал Манеж — своеобразный памятник войны 1812 года… При Бове и был разбит сад, простой и уютный. В дальнейшем дело, конечно, не обошлось без изменений, но в основе, в главных чертах он сохранился. Неглинная была уложена в трубу и впервые ушла под землю. Как и некогда существовавшие здесь пруды, сад делился на Верхний, Средний и Нижний. Парадный вход был украшен нарядной чугунной решеткой (в путеводителе тех лет было отмечено: «Столбы сей решетки имеют вид римских ликторских пуков с вызолоченными топорами и таковыми же перевязками»), были посажены липы и кустарники, появились аллеи и лужайки. Осип Бове умел на московский манер «утеплять» классическую строгость линий. Романтические времена любили не только стихи и романсы, не только карманного формата альманахи с поэтическими виньетками и заставками, но и украшение садов искусственными развалинами, водопадами-урнами, горками, мостами, гротами и т. д. Шепот лесов и вод, отдававшийся в пещерах, пленял поклонников стихов Жуковского и Батюшкова, нравился тогдашней публике. Осип Бове возвел в саду грот с горкой, поместив возле развалин пушечные ядра, — в соседстве с настоящей стариной «декоративная романтика» весьма выигрывала. Стояли в саду также статуи и вазы с живыми цветами. В воскресные дни москвичей увеселяла полковая музыка. Долгое время сады, созданные Бове, были местом модного гулянья.

На облик старого кремлевского сада новое время наложило свой отпечаток: в восемнадцатом году на гранитный обелиск, установленный ранее, были нанесены имена революционеров-мыслителей и героев. Это был первый революционный памятник в столице.

По-своему сложилась и жизнь Неглинной, тесно связанной с садом. Вот что писала «Правда» осенью 1975 года в репортаже: «Неглинка — одна из 81 московской реки, спрятанной в трубы. Казалось бы, небольшая водная артерия. Всего-то семь километров от Новосущевской улицы до Кремлевской набережной. Невидимая людям, река жила своей житью под Самотечным переулком, Трубной площадью, проспектом Маркса, гостиницей «Метрополь», улицей Разина. Не один раз во время летних линией Неглинка вырывалась из колодцев и бежала по улицам. Десять лет назад она поднялась на 120 сантиметров, затопив подвалы и первые этажи зданий. В июне этого года река решила в последний раз явиться перед людьми в грозном обличье. Помню, как плавали по Неглинной улице ящики из-под фруктов, как глохли автомашины, как надрывались механические помпы, откачивавшие воду из магазинов… Это были последнее слово стихии. С сегодняшнего дня наводнения станут преданиями… Она (река) потечет плавно по туннелю, ярко освещенному гирляндой электрических лампочек. Все это так, и вместе с тем элегическое чувство овладевает сердцем. Прощай, Неглинка…» К этому можно добавить, что шорох Неглинной москвичи слышат в названии всем известной и любимой, всегда многолюдной улицы в центре.

Незабываемы дни, когда столица отмечала четверть века разгрома гитлеровских войск под Москвой. У подножия Кремлевской стены, там, где возвышается Арсенальная башня, был захоронен Неизвестный солдат. Его останки были перенесены из братской могилы, что возле станции Крюково, на Ленинградском шоссе, где стояли насмерть в сорок первом герои-панфиловцы. Над квадратным надгробием начертаны торжественные слова: «Имя твое неизвестно, подвиг твой бессмертен». В центре бронзовой звезды был заложен Вечный огонь. На стене из малинового кварца светятся слова: «Павшим за Родину. 1941–1945». В невысокий гранит вкраплен мрамор, в котором капсулы со священной землей городов-героев: Ленинграда, Киева, Одессы, Севастополя, Волгограда, Керчи, Минска, Новороссийска, а также Брестской крепости.

О годами ансамбль, посвященный Неизвестному солдату, делается все торжественнее. Так, на гранитном возвышении, где ниспадала каска солдата, появилось бронзовое знамя и лавровая ветвь — символы победы. Рельефными буквами выложены названия городов-героев. Вдоль Кремлевской стены протянулась гранитная дорожка, а площадь возле памятника облицована полированными гранитными плитами. Печать сообщала, что в числе строителей мемориала — ударная бригада каменотесов-гранитчиков Д. М. Крючкова, бывшего воина, потерявшего на войне отца. Он и его друзья возводили ансамбль в 1967 году, а спустя свыше десяти лет реконструировали сооружение.

Никогда не угаснет Вечный огонь. Несут и несут сюда люди венки. Вот седая женщина принесла букет роз. Она говорит: «Это сыну, что спит вечным сном». Школьник принес гвоздику: «Деду, что погиб в Севастополе».

Возник новый обычай. Когда молодые люди женятся, они, в нарядных свадебных одеждах, на машинах подъезжают к Александровскому саду. Обнажив головы, идут к могиле Неизвестного солдата, к Вечному огню. Молча стоят, отдавая дань памяти и долг благодарности тем, кто положил жизнь за Отчизну.

Я, как и другие, выбрав день, подхожу к могиле и думаю о друзьях-однополчанах, вспоминаю огни-пожарища лет, что всегда в сердце.

Идет март 1918 года.

По блекло-синему мартовскому небу Москвы плывут тучи. Скупое солнце освещает изрешеченные пулями стены Кремля. Как раны, зияют пробоины на Никольской башне, выходящей на Красную площадь. Всего несколько месяцев назад отгремели ожесточенные бои у Кремля. Природа словно чувствует важность происходящего. Вот через Троицкие ворота в Кремль проходит автомашина. Всем сидевшим в машине запомнилось на всю жизнь, как Владимир Ильич, взглянув на старые здания, сказал:

— Вон он и Кремль. Здесь укрепится рабоче-крестьянская власть.

Снова Москва — центр, главный город страны. Отныне Кремль — место пребывания правительства. Москва — столица первого на земле социалистического государства. Над Кремлем взвилось Красное знамя.

Бонч-Бруевич писал: «…я предложил Владимиру Ильичу осмотреть Кремль, и мы пошли. Солнце заливало главы соборов и куполов. Замоскворечье гудело, пленяя своей живописной красотой. Все блестело и радостно жило, несмотря на то, что кругом были бесконечные следы совсем недавних битв… Владимир Ильич, видимо волнуясь, осматривал Кремль и усиленно расспрашивал, удалось ли сохранить все ценности дворцов, Грановитой и Оружейной палат, знаменитую патриаршую ризницу и библиотеку, имевшую неисчислимые богатства и рукописи. И когда оказалось, что все это сохранено самым тщательным образом, что кремлевские гренадеры по двое суток дежурили на своих постах, охраняя вверенное им государственное имущество, желая сдать его в целости и сохранности законной власти, что, наконец, весь золотой запас, хранящийся здесь в погребах, также цел и невредим ладимир Ильич, радуясь всему этому, сейчас же захлопотал о том, чтобы немедленно проверить караулы, убедиться еще раз в том, что здесь все цело».

Лёнин сделал предписание коменданту Кремля начать реставрацию поврежденных памятников. Иногда, по воспоминаниям очевидцев, Владимир Ильич заходил в Успенский собор и наблюдал, как художники-реставраторы снимают копоть со старой живописи.

В декабре девятнадцатого года и в мае двадцатого, когда было трудно с топливом, Ленин вместе со своими ближайшими соратниками пилил и убирал дрова в Кремле, расчищал территорию.

Ленин жил и работал в Кремле.

В домашнем кабинете одно окно. К дубовому столу придвинуто жесткое кресло. На столе — чернильный прибор, книги, ножницы, деревянный нож для разрезания бумаги. На большой фотографии, что висит на стене, Владимир Ильич запечатлен вместе с Надеждой Константиновной на открытии электростанции в селе Кашино.

В этой комнате Ленин, превозмогая болезнь, диктовал свои последние статьи.

Узкий и длинный коридор ведет из квартиры в рабочий ленинский кабинет. Здесь — просто, скромно и находится только то, что нужно для повседневной работы.

Книги, книги, книги… Все свободные простенки в кабинете Ленина заняты книжными шкафами.

Ленин много и постоянно читал. В его личной библиотеке насчитывалось около двух тысяч книг. Книги Владимир Ильич часто читал с карандашом в руке, оставляя на полях многочисленные заметки.

Постоим перед столом в центре комнаты. На нем два телефона, лампа и свечи — на тот случай, если погаснет свет, что нередко случалось в то суровое время.

Сюда, в эту комнату, устремлялись ходоки со всей страны, из различных уголков мира — искать правду, получить совет и защиту. Сколько видели и слышали эти стены!

Вспомним маленький, но характерный для тех лет эпизод.

Из Судогодского лесного уезда, что затерялся в лесах между Владимиром и Муромом, пришли в Москву, к Ленину, крестьяне-бедняки посоветоваться о своих нуждах и делах. Ходоки, беседуя с Владимиром Ильичем, обратили внимание на то, что в кабинете холодно. Москва тогда переживала острую нехватку топлива: некому было заготовлять дрова и не на чем подвозить — шла гражданская война.

Судогодские крестьяне, возвратившись домой, собрали односельчан и рассказали о встрече с Лениным. Сход единодушно решил: послать Ленину в Кремль подводу с дровами… Владимир Ильич распорядился передать привезенные из Судогоды дрова детским учреждениям.

Здесь, в этом кабинете, состоялась встреча Ленина с английским писателем-фантастом Гербертом Уэллсом. Английский романист обладал незаурядной фантазией и писал книги о том, что, по его мнению, произойдет в будущем на земле. Потрясенный разрухой в Москве, которую ему довелось увидеть, Герберт Уэллс обстоятельно расспрашивал Ленина о том, что большевики думают делать в этих нечеловечески трудных условиях. Владимир Ильич вдохновенно рассказывал о плане электрификации огромной страны, который уже разрабатывался. Этот план показался писателю-фантасту несбыточной мечтой.

Возвратившись в Лондон, Уэллс написал книгу под мрачным названием «Россия во мгле», в которой Ленин был назван «кремлевским мечтателем».

Кто оказался прав, решила жизнь. Из ленинского кабинета можно теперь увидеть Москву, залитую морем электрического света.

К Ленину часто приходил по неотложным делам строительства в Москве архитектор — академик Иван Владиславович Жолтовский. Владимир Ильич делился со старым архитектором, крупным специалистом, мечтами о будущей Москве, о зеленых массивах, которые протянутся по всему городу… В воспоминаниях Жолтовский пишет: «Ленин часто говорил о необходимости при реконструкции столицы сохранить памятники древнего зодчества, все, что создано художественным гением народа».

В ленинском кабинете всегда чувствуется биение жизни. И многочисленные посетители, приходящие сюда, всегда ощущают себя не в музее, а в рабочем кабинете вождя.

Пьетро Антонио Солари, миланец.