На всю долгую одинокую жизнь он запомнил ее такой, какой увидел в первый раз. Прозрачное бледное личико, темная толстая коса, белая тонкая шея, большие оленьи глаза. Платье с аккуратно подшитым новеньким воротничком. Крошечные, отполированные ботиночки на маленьких же ножках, которые ступали легко, травы не приминая.

И футляр со скрипкой.

Парень возвращался с обхода, злой и усталый, а она стояла у пруда, который кликуши какие-то окрестили Чертовым. Держа под мышкой потертый темный футляр, она кормила пестреньких уток, и птицы важно скользили по золотистой воде, соблюдая очередь, склевывали кусочки булки.

Парень был голоден как волк, а тут глупая девчонка крошит дурацким кряквам хлеб! Аж руки зачесались надавать ей как следует. Взяла моду мелкота – еде еду бросать!

Девочка, почуяв недобрый взгляд, встрепенулась, повернулась и глянула светло-синими глазами… Ох! Его путейское сердце, промасленное, закопченное, вдруг стало огромным, душа – белой-пребелой, легкой как пух, прямо упорхнула под вечерние московские облака.

Вопрос о нагоняе был снят. Назрел другой: как заговорить?

Ведь ей лет двенадцать, вряд ли тринадцать, и вон скрипочка – наверняка с пеленок в музыкальной школе. Ему же уже семнадцатый, он путеец, прокуренный, промасленный. Если подвалить к ней нахрапом, поди, испугается, убежит…

Тогда он просто помаячил в сторонке, куря и старательно не глядя в ее сторону, так, что чуть не окосел. Она распрощалась со своими утками и испарилась, унесенная вечерним ветерком.

Волшебница и фея.

Он все таращился туда, где только что была девочка. Ему казалось, что очертания хрупкой фигурки легким туманом маячат над золотой, чернеющей к вечеру водой.

Парень принялся шпионить. Убедился, что девочка в самом деле учится в музыкальной школе, что неподалеку, и проживает в детдоме всего-то за квартал от его берлоги. Судьба, решил он.

Выяснив, когда заканчиваются занятия, принялся «случайно» попадаться на пути, чтобы привыкала. А как иначе – им ведь до могилы вместе жить. Тактика сработала. Всего-то через неделю она уже робко улыбнулась, так же мельком глянув на него. С тех пор парень, возвращаясь домой, был счастлив. У него, помимо общей светлой цели, появилась собственная, тайная и манящая: заполучить самую прекрасную девочку на свете.

Хотя бы заговорить для начала.

Внешне ничего не изменилось, он ходил на работу, добросовестно исполнял положенное, выслушивал мат и ругань мастеров. А в сердце нарождались правильные, красивые, как в книжках, слова. Парень их запоминал, повторял и был уверен, что именно сегодня подойдет и произнесет их, как заклинание, – и непременно случится чудо.

Слова, заразы такие, не произносились. Он злился, давал себе зарок, что более никогда сюда не придет, – но к пруду тянуло магнитом. И ее тоже. Каждый раз он, проходя с независимым видом мимо, ловил на себе взгляд синих глаз – и ужасно трусил. Лишь упершись далеко-далеко, вслух произносил свои заклинания. Бормотал, как чокнутый, а девчата и одинокие гражданки, попадавшиеся на пути, разбегались от него, треща кустами.

Он злился на свою нерешительность, клеймил себя, называя трусом, твердо давал мужское слово: «Нынче вечером, кровь из носу, заговорю!» – и снова пасовал.

Потом вдруг в один из дней на знакомом месте ее не оказалось. Там, где она обычно кормила уток, работяги вкапывали новые скамейки. С горя он так и встал столбом. Какой-то старый хрен, увидев его, прикрикнул:

– Врос как пень! Помог бы.

Он даже не огрызнулся, столь велико было горе. Он был уже готов сигануть в пруд или глупую свою башку расколошматить вот хотя бы об этот ближайший дуб. Но тут на том берегу узрел знакомое светлое платье.

Ох, если бы не свидетели! Он бы прям так, в прозодежде и башмаках, шлепнулся в воду, помчался на ту сторону. Но шабашники насмешливо подсматривали, и ему, путейцу, надо держать фасон.

Сплюнув и закурив, он заправским работягой прошелся вдоль берега. Холодело под ложечкой от мысли о том, что она не дождется. Дождалась! Парень на радостях грубо брякнул:

– Простынешь на траве сидеть. – И, спохватившись, протянул руку и назвался.

Она, опустив ресницы, отозвалась:

– Люба.

Он оплыл, как свечка, растекся рядом на траве, тоже принялся кормить уток припасенной горбушкой. И, как мечталось, уже через пять минут болтали так, точно знали друг друга лет сто.

Не было лучше девочки! Светлая, тихая. Вокруг нее как будто продолжали витать непонятные, берущие за душу звуки, которые она извлекала из своей смешной скрипочки. Она показала свое сокровище, торжественно открыв футляр. Парень смотрел с уважением.

– Хочешь, сыграю? – спросила она, а он по глупости отказался. Больше Люба не предлагала, она была слишком застенчивая.

Вообще он был видный кавалер, многие девчонки строили ему глазки, заигрывали. Он смущался, от робости огрызался и грубил. Любушка была робкая, краснела до смерти даже от пристального взгляда, а от пожатия руки чуть не плакала. Его так и распирало от желания заботиться о ней. А вот как? Футляр свой не доверяла, до дома провожать не разрешала – мало ли что подумают. Тогда он принялся носить ей из столовки хлеб, сахар, яблоки. Она стеснялась, но ела.

Потом вдруг на него нашло озарение! И, спеша на встречу, он сорвал на поляне два голубых цветка. Пес их знает, как они называются, но почему-то показалось, что они Любушке понравятся. Как раз под цвет ее глаз.

– На вот, – он протянул «букет».

Любушка переводила испуганный взгляд с цветов на него, а потом вдруг молча чмокнула его в самые губы – и исчезла.

Он так и сел. То есть на полном серьезе коленки пропали, ноги подогнулись, и он плюхнулся на траву. Цветы, что интересно, из рук не выпустил. Утки, увидев, что все утишилось, подплыли за привычной кормежкой, парень машинально принялся крошить им булку.

Что случилось? Обиделась? Испугалась? Застеснялась? Тут запоздало осенило: ну как можно было так оплошать! Чего, нельзя было три цветка сорвать?! По два цветка только на могилки кладут!

Тогда поцелуй при чем? Это что же, на прощание?!

Так он мучился невесть сколько, опомнился, лишь глянув на небо – мать честная, это сколько ж времени? Почти стемнело. Что ж, пора идти, завтра на работу. Парень побрел восвояси, едва волоча ноги… снова один-одинешенек! Шевелилось и беспокойство: в такое время, когда темнело, он никогда ее одну по парку не отпускал, всегда провожал. Причем не по кратчайшему пути – просто перевалить через железнодорожные пути, и там рукой подать до первых жилых домов. Обычно они, не торопясь, присаживаясь на встречающиеся скамейки, обходили по дуге Чертов пруд, оставляли его по левую руку, следовали по уединенной части парка, по едва заметной тропинке. По пути встречались еще два безымянных пруда, которые летом сильно мелели, превращались в болота. Очень хороша на них была одолень-трава, или, как ее тут называли, – кувшинки.

Потом постепенно тропинка расширялась, вливалась ручейком в более оживленные дорожки, они выходили на просеки – и так до проезжей улицы. Вот там-то Любушка переходила через мост над железнодорожными путями, поворачивалась, чтобы помахать ладошкой, и убегала.

Можно было и ему отправиться напрямик, через пути, но парень решил пройти по их с Любой тропинке. И, сделав порядочно метров по уединенной просеке, над которой сводом сходились зеленые ветви, вдруг почуял смутное беспокойство. Он почему-то твердо решил, что она его ждет, а он тащится как телепень.

Парень все прибавлял ходу и вдруг увидел возле лавочки что-то белое, лежащее прямо в траве. Он подбежал, кинулся на колени, почему-то не сразу обратил внимание на то, что она без платья. Понял это лишь тогда, когда прикоснулся к голому плечу, ледяному, покрытому то ли росой, то ли испариной. Она лежала на спине, ноги согнуты в коленях. Распались веером по траве распущенные волосы, на которых синели – ну надо же! – два таких же василька, которые парень продолжал сжимать в руках. Голова неестественно запрокинута, шея вытянута. Две красные глубокие ямы зияли вместо лучистых синих глаз, кровавая рана – вместо маленького рта.

…Машина «Скорой помощи», которая возвращалась с выезда в одну из больниц, подобрала их – невменяемого парнишку, который тащил на руках мертвую изуродованную девочку. Немалых трудов стоило отобрать у него тело. Отдал и успокоился лишь тогда, когда догадливая фельдшер пообещала, что все «васильки» оставят ей.

– Это цикорий, – зачем-то поправила медсестра, но он не возражал:

– Хорошо. Все четыре?

– Все-все, – заверила врач, вкалывая на всякий случай ему успокоительное. Экипаж «Скорой» состоял из двух женщин плюс санитар за рулем, человек в возрасте, а паренек крепкий. Если начнет буйствовать, не сладят. Лекарство начало действовать, он одобрил, заметно обмякая:

– Это хорошо… на могилки же всегда четное кладут, да?

– Четное, четное, – заверила врач.

Сообща женщины уложили обоих на носилки, прикрыли одной простыней, больше чистых не было.

Некоторое время проехали молча, потом медсестра спросила:

– Неужели же он?

– Кто знает? – отозвалась фельдшер. – Разберутся. – И попросила санитара: – Остановите у телефонной будки.

К тому времени, когда они прибыли в больницу, их уже ожидала опергруппа с Петровки.

…Настоящий убийца был уже далеко. Чужая обувь, на несколько размеров больше, сбила-таки одну ногу, но он все равно двигался бодро и уверенно.

Маршруты отхода давно и тщательно отработаны, намечены места, где можно отмыться, тщательно, с одеколоном, вычистить ногти, пригладить рассыпавшиеся волосы. Не то чтобы он боялся грязным выйти в свет, не прямо сейчас он собирался к людям, просто привык к опрятности. Очень любил он и чистые вещи – свои, не те, которые добывал на своих вылазках. Эти тряпки – платья, чулки и прочее – он оставлял себе на память, чтобы хотя бы мысленно возвращаться к жгучим, сладким воспоминаниям о своих триумфах. О том, как это все было с его новыми подругами, о том, как он был настоящим самим собой, могучим и всесильным, воплощал абсолютно все, о чем мечталось, что было интересно – а ему с детства было интересно, что у кукол под платьем. И вещи он любил.

Только что с этим футляром делать? Он уже осмотрел и оценил: в нем пустячная маленькая скрипка, да еще и с инвентарным номером. Такую не снесешь на толкучку, перекупщики не рискнут взять.

Бросить, что ли? Но душонка восставала против подобного «варварства». Хотя все равно придется – и от скрипки, и от тряпичных трофеев избавиться.

Поджечь все к дьяволу?

Продавать тряпки он не станет, хотя на них и следа никакого нет, но он горд. Он и «сувениры», прихваченные у подруг, продавал с огромным трудом только ради тренировки, пробы. Он горд, и эту черту надо как-то изживать. Но ведь эти клуши на базаре, они смотрят так унизительно, сочувствующе – это на него-то, ха! Будь они помоложе, попадись на узенькой дорожке…

Есть и более серьезный резон: таскаться с узлами-вещами рискованно. Не ровен час, остановят для проверки или случайный прохожий увидит, заподозрит неладное.

«Ладно, по ходу дела решу». Размышляя о том, как быть дальше, он не забывал тщательно путать следы, точь-в-точь как писали в книжках. Кружил зайцем, делая петли, то и дело брызгал по ходу следа припасенным керосином, нарочито шлепал по лужам, болотцам. И вот, проделав порядочно километров, он добрался до своей потайной берлоги.

Это был дзот. Изучая местность, он как-то случайно набрел на него, облюбовал как склад и место отдыха. И очень удачно получилось! Дотов в округе было много, все уже были обнаружены и загажены, а этот дзот был чист, цел и укрыт отменно – потому его никто и не отыскал до сей поры.

Через осевшие остатки окопа он прошел ко входу, нагнув голову, пробрался через крошечную «прихожую», замешкался на пороге – две ступеньки вниз вели в камеру с амбразурой. В ней был свежо, ведь сохранившийся воздуховод для отвода пороховых газов он лично вычищал. Тут же, по стенам, развешаны и трофеи, каждые на своей вешалке, сгруппированные по своим бывшим хозяйкам.

Улыбаясь, он с наслаждением втянул воздух – и тотчас насторожился. Что-то было не так, лишнее. Зря все-таки амбразуру заделал, куда светлее было. Он чиркнул спичкой, сделал шаг вниз, второй – и тут неожиданно нога его провалилась во что-то упругое. Огромная черная туша, утробно взревев, выросла под потолок и ринулась на него!

Оглушительно заверещав, он бросился наутек.

…Опомнился уже у самой железной дороги. От бешеного бега сердце выпрыгивало, ватные ноги подгибались, стертые пятки гудели, голова раскалывалась, болело натруженное ором горло.

«Спокойно. Спокойно. Не хватало свихнуться. Это собака или другой какой зверь».

Машинально похлопал себя по бокам – и ужаснулся. Обе руки свободны! Где же добыча?! По карманам пошарил – вновь ничего. Хорошо бы вернуться, поискать пропажу, но он и думать об этом не хотел.

«Какая глупость! Так, спокойно… это не улики, не следы, это просто случайность, пустяк…»

Единственное, что надо делать, – уходить лесом.

Взбираясь вверх по насыпи, он принял решение: надо на какое-то время залечь на дно. Все три пробы прошли шикарно, и, когда все утихомирится, можно будет пойти дальше, решиться наконец… Он сглотнул, в животе стало тягостно-сладко.

«Все, все потом, сначала окопаться и понаблюдать. Пусть помаются, помечутся, убедятся в своей глупости и ничтожности, не то и рукой махнут – пропал и пропал. А со стороны понаблюдать будет интересно и полезно… с безопасной стороны».

И уже потом решаться на что посерьезнее, пора уж, не маленький.

Огромный лесопарк тянется от Бульварного кольца на окраины и далее, за пределы столицы. В нем легко заплутать даже недалеко от метро или от железнодорожных платформ, ведь помимо просек и аллей, уже нанесенных на планы, натоптано много потаенных дорожек. Какие-то известны лишь зверям, какие-то – местным завсегдатаям, иные – никому. С наступлением темноты чужак сориентироваться на них не сможет.

Несчастный мальчишка, утащив труп с места обнаружения, обязательно затруднил бы поиски. Но и. о. начальника опергруппы, лейтенант Введенская, знала, где искать, ведь она уже тут бывала.

Лишь для порядка и перестраховки попросила проводника пустить собаку – та и привела на место, к скамейке неподалеку от Чертова пруда.

– Здесь.

– Точно ли?

Проводник, старшина Кашин, вежливо напомнил:

– Анчар никогда не ошибается.

Катерина поняла, что, усомнившись в гении овчарки, немало потеряла в глазах ее проводника.

А плевать. Надоело. Она не собиралась никем руководить, она даже не должна была дежурить сегодня, собиралась посидеть наконец с сыном, напиться чаю и вовремя лечь спать. Но капитан Волин, Виктор Михайлович, ее непосредственное руководство, жестко ее подвел, угодив в больницу с язвой.

Расхваленное же пополнение – все эти вчерашние фронтовики из оперативно-разыскных мероприятий могли изобразить лишь общегородскую тревогу или силовое задержание со стрельбой. И, поскольку все это сейчас было не нужно, Екатерина Сергеевна была выдернута по тревоге и тотчас назначена исполняющей обязанности, иначе говоря, ответственной за любой промах.

Впрочем, сегодня можно было плакать не так громко: помимо желторотиков, в группе были три настоящих зубра. Опытнейший, въедливый, как щелочь, и такой же ядовитый судмедэксперт Симак, уже упомянутый старшина Кашин, бывший пограничник, позже «волкодав», и, конечно, тот самый сварливый Анчар, престарелый, довольно уродливый и тощий овчар аж из самого Берлина.

С последним мог договориться лишь проводник Кашин. Характер у пса нордический, то есть высокомерно-сдержанный, если что не по нему – флегматичный. Но он в самом деле никогда не ошибался. А так, по совести, – просто ворчун, зануда и задавака! Даже лишенный дара речи, он умудрялся показывать, что из всего кагала работает только он (изредка помогает Кашин). Прочие же бьют баклуши, путаются под лапами и даром едят кашу.

Приведя людишек на место, Анчар глянул на Катерину, покачал лобастой головой, вздохнул, отвернулся. Потом демонстративно налег на поводок.

Старшина спросил:

– Разрешите, товарищ лейтенант?

Катерина позволила, приказав одному из желторотых следовать за ними. Было слышно, как они лосями ломятся по кустам. Наконец все стихло, Симак желчно сострил:

– Проснулась кашинская болонка. Как бы в Калинин не умотали.

Катерина вежливо посмеялась.

Судмедэксперт был солидарен с овчаркой Анчаром: верно, в группе трудится лишь один – с поправкой на персону. Медик был уверен, что это он.

И еще: не надо быть телепатом Мессингом, чтобы понять, что Симак считает чушью, глупостью и личным оскорблением труд под руководством лица никчемного пола.

Не война! И без юбок есть кому командовать.

Да уж, глупости свойственны и умнейшим людям. Так ведь и остальные никчемы, почитающие себя операми, считают себя ущемленными. Вот и теперь подошел один, бывший разведчик Яковлев, спросил с претензией и пренебрежением:

– Что нам тут искать-то?

Тут бы устроить выволочку (все-таки она руководство), но гордости у Введенской ни на грош. Она лишь кротко уточнила:

– Следы, товарищ Яковлев.

– Здесь?

Введенская, изображая беспокойство, огляделась:

– Что, места не по нраву? Зря, вполне годные, уединенные места, тропа неоживленная, да и преступление не сказать, что очень уж обычное.

– Темно, – заметил тот снисходительно, как недоумку.

– О, и вы заметили? – похвалила Введенская. – Отлично. Теперь берите ноги в руки – и работайте. Ищите.

– Что искать-то? – снова спросил Яковлев.

«Так они до утра будут логические эллипсы строить», – решил Симак и прервал разговор:

– Ваньку не валяйте. Все, что сумеете найти. Вещи, следы борьбы, крови, иных биологических жидкостей. Доступно для понимания или расшифровать?

– Есть!

Молодняк рассредоточился по территории, бродил по зарослям, светя фонарями.

Введенская от чистого сердца поблагодарила, при этом что-то такое построила на своей физиономии, что сердце Симака смягчилось: «Ничего девица». Но он тут же опомнился: «И все равно лисья морда. Скажите пожалуйста, какая глупенькая-беззащитная».

Поговаривают, что опыта у нее выше крыши, чуть не бывший важняк. Наверное, врут. Но доподлинно известно, что в главк она просочилась по рекомендации одноглазого Сорокина. Симак капитана уважал, но не переносил ничего, похожего на блат. И потому спросил ворчливо-насмешливо:

– Ну-с, товарищ лейтенант, а от меня что потребуется? Где труп?

Она, глянув на часы, вежливо сообщила:

– По времени уже в морге.

– Труп в морге, а я-то тут. И повторяю вопрос: что мне тут делать?

– Борис Ефимович, мы с вами осмотрим место преступления, после чего вы уже один отправитесь в морг, где вас ждет труп.

Вот и повод прицепиться и вскипеть.

– Сначала шарить по темени в поисках невесть чего, а потом дуть в морг?

– Именно.

– На своих двоих?

– Что вы. Наш роскошный автобус в полном вашем распоряжении.

«Нет, все-таки деваха с мозгами. Имеются также характер и чувство юмора. Работаем». Лишь из чистого упрямства Симак продолжил придираться:

– Эксплуатируете?

Введенская глянула небольшими зелено-прозрачными глазками, умудрилась увеличить их в два раза так, что стала походить не на лисицу, а на обиженного ягненка, к тому же ведомого на заклание.

– Как же иначе, Борис Ефимович? На кого мне положиться, если не на вас?

Симак понял, что проиграл. Она к тому же усугубила с женской обидой:

– А ведь Анастасия-эксперт с таким восторгом о вас отзывается. Вот это мастер, говорит. Все, что знаю, говорит, его заслуга. Ни один учебник, ни один профессор с ним, с вами то есть, не сравнится.

Борис Ефимович смирился. Странно и несправедливо помогать одной девице и чураться другой лишь потому, что последняя сейчас начальник. Тем более что это все равно ненадолго, пока Волин не вернется.

– Занимались бы вы своими делами, женскими, – проворчал он для порядка.

– Какими же?

– Рожали бы ребятишек, бумажки перебирали, дебет-кредит. Умеете?

– Умею.

– Ну так вот. Или в детской комнате милиции.

Показалось или она вздохнула?

– Я место не выбирала. Куда пустили – туда и пошла.

– Вот и шли бы, Екатерина… как там вас по батюшке?

– Сергеевна.

– …Шли бы, Екатерина Сергеевна, замуж, что ли. – И Симак улыбнулся, как бы смягчая грубость.

Умная Катя не обиделась:

– А я замужем.

– О как. Что ж, супруг не против вашей работы?

– Против.

«Все, – понял медик, – нашла коса на камень. Как доводить человека, который не желает обижаться, лишь глазками хлопает и улыбается, зубов не показывая?»

– Поработаем, Борис Ефимович? Вы с вашим опытом сделаете ценные открытия…

– А вы чем будете заниматься?

– Помогать.

– Ох. Ладно, пошли.

Симак в шутку предложил руку кренделем, Введенская мило заметила, что ползать будет неудобно. Поползали. Добросовестно пошарили. Разумеется, осмотр в темноте и им, опытным, ничего нового не дал. Борис Ефимович, разгибаясь и отряхивая коленки, констатировал:

– Это вторая?

Введенская сказала «угу». Симак продолжил:

– Единство Чертова места и модус операнди[3].

– Да.

– Почерк тот же. Девочка, поза, растрепанные волосы, выколотые глаза, разрезанный рот, без платья. Не хватает разве цветочков, которые гаденыш любит подкладывать. Как их бишь, вечно забываю.

– Цикорий.

– Вот-вот. Васильки. Тут я вам больше не нужен? Я в морг? Надо же бросить взгляд.

– Конечно.

«Смотрите-ка, мыслит, аж дым из ушей. Даже не слышит, что я говорю. О чем так мозгами скрипеть, исходников-то никаких».

– Автобус вам обратно прислать или сами доберетесь?

– Да, Борис Ефимович, обратно пришлите…

«Командовать у нее получается неважно. Хотя это скорее плюс». И, подумав так, Борис Ефимович пообещал:

– Слушаюсь.

– Я вас на Петровке подожду.

– Муж не заревнует?

– Увы.

«Невыносимая баба», – решил медик и умчался на оперативном автобусе.

Введенская принялась составлять схему, что было непросто. Как верно заметил салага-опер Яковлев, темно. У нее, некурящей, спичек нет, а фонарик впопыхах схватила неподходящий, типа «жучок». Требуется добывать электричество – а чем? Зубами неловко, руки нужны обе. Выходит, зря подчиненных расшугала, даже посветить некому.

Катерина, отмечая ориентиры, думала о том, что душегуб мало того что наглый и хладнокровный, еще и имеет склонность к театрализации. Одинокая лавочка под вековым дубом, Чертов пруд.

Ведь куда проще встретить подходящую жертву у центрального входа в парк, или на площади Трех вокзалов, или вывести с платформы, а он крутится тут. А ведь тут только завсегдатаи ходят, и каждая новая персона – как прыщ на ровном месте, обязательно попадется на глаза.

«Но ведь не попадается, чертов невидимка…»

Введенская, как и все москвичи, очень любила этот парк, где хорошо в любое время дня и ночи. Вот и сейчас меж деревьев стелется прохладный туман, покрикивают сумеречные птахи, шуршат ежи в траве, над головой – зеленый шатер, под которым и прокуренные голоса звучат нежными флейтами.

Когда война кончилась, парк снова открыли, на центральных просеках и аллеях стало многолюдно, а тут снова слонялись парочки. На песочке загорают, собирают цветы, говорят только о хорошем. Держась за руки, смотрят на звезды на мирном небе, бродят в блаженном забытьи среди дерев, в своем личном рае.

И вот стараниями одного негодяя рай этот испоганен.

Может, через год-два на этом же месте более везучий пацаненок решится взять за руку более счастливую девочку, они поцелуются и пойдут жить долго и счастливо. Будут сюда приводить детей, внуков, рассказывать, что на этом месте они встретились, на этой лавочке поцеловались. Понятия никто не будет иметь, что их счастье началось там же, где закончилась чья-то жизнь.

Катерине вспомнилась давнишняя, невесть откуда вычитанная, врезавшаяся в память фраза о том, что голос крови убитого вечно вопиет от земли. Никакая это не фигура речи – вопиет, еще как. Неоднократно сама ощущала, не ухом, конечно, но сердцем. Неслышный, невыносимый крик.

И именно поэтому, не за паек, оклад, бесплатный проезд – литер «Б» и прочее Катя Введенская снова трудится в розыске. Несмотря на дипломы кредитно-экономического института и ВЮЗИ[4], не пошла и не пойдет ни в бухгалтеры, ни в юрисконсульты – пусть сто раз ближе к дому и царский оклад плюс переработки и прогрессивки[5].

Поэтому нарушила обещание, данное мужу (о чем он еще не знает), вынесла тяжелые разговоры, еще более тяжелое молчание золовки Натальи. С болью сердечной смирилась с тем, что сына Мишку видит теперь чаще всего спящим. Она поздно приезжает домой, если вообще возвращается.

Поэтому – и это главное! – переступила через собственный характер, просила начальника райотдела, капитана Сорокина, «посодействовать» в устройстве обратно на службу. Не побоялась его обидеть – а он обиделся, поскольку в их собственном районе не хватает рук и голов, а Сергеевна, предательница, явилась лишь затем, чтобы влезть обратно в МУР.

Но Николай Николаевич проглотил обиду и просто пообещал: сделаю, что смогу. Поскольку мог многое, то Введенскую, бывшего опера по особо важным делам, последние несколько лет – декретницу, жену уголовника, вновь оформили на работу. А теперь еще и командовать поставили вместо умницы Виктора Волина – пусть и потому, что некому больше, но все-таки.

Раз так, то Сергеевна твердо намерена упорно работать над тем, чтобы земля более не хлебала невинной крови.

Схему она с грехом пополам закончила, подтягивались из кустов неумехи – понятно, ни с чем. Из сумеречного тумана выпрыгнули Анчар и Кашин. Потом еще один молодой опер. Овчарка выглядела на удивление оживленной, Кашин, которому уже хорошо за сорок, даже не запыхался, а этот, салага, бывший разведчик, язык вывалил и имел бледный вид. Анчар и проводник чистые, чуть у одного лапы, у другого сапоги замызганы, а у этого форма вся в грязюке и в сапогах хлюпает.

– Слушаю, Павел Иванович.

Проводник извлек из нагрудного кармана узелок из платка.

– Сначала находка.

Развернув ткань, Введенская присвистнула.

– Удавка.

– Она.

– Где обнаружили?

Она протянула планшет, карандаш, проводник принялся чертить. Катерина, жужжа фонарем, подсвечивала.

– След ведет в сторону области.

– Снова на окраину, – уточнила она, ощущая холодок под ложечкой. Окраина-то ее.

– Верно. И так же, как и в прошлый раз, петляет по всем лужам, кропя следы керосином.

– Забавник.

– Мы шли уверенно, в одном месте скололись, но потом вернулись. Далее уже след не петлял, вел прямо.

– Решил, что оторвался?

– Возможно. Вот тут, – проводник провел на схеме толстую черную полосу с поперечными черточками, – уперлись в железнодорожные пути, и на той стороне след сразу же не возобновился. Проверили по полкилометра вправо и влево в обе стороны.

– Без результата?

– Без.

– То есть следует прорабатывать вариант перемещения преступника по рельсам?

– Да, и там еще платформа, – напомнил Кашин.

– Помню, спасибо, – заверила Катерина. – Где конкретно вы нашли удавку?

Проводник поставил на плане крестик.

– Павел Иванович, вы говорите, что след петлял, а с какого момента он пошел прямо?

– Где-то в этом квадрате. – Кашин поставил вторую отметку, в задумчивости постучал карандашом о планшет. – Я бы, товарищ лейтенант, предложил вернуться туда по свету и вообще прочесать лес еще раз. Погода пасмурная, подлесок густой, влажный, след сохранится, как в туннеле.

– Вы правы. Сейчас лучше отправиться отдыхать, а то как бы Анчар не утомился. – И, забывшись, она потянулась к лобастой мохнатой голове.

Тот удивился, молча поднял губу, показав желтоватые клыки, – но, спохватившись, вывалил язык и сделал глупую морду. Катя извинилась:

– Виновата… Вы отлично потрудились и, полагаю, нашли орудие убийства.

– Это как медики скажут, товарищ лейтенант, – напомнил обстоятельный проводник, – надо узнать характер повреждений.

– Характер говорящий. И такие вещи просто так не попадаются.

Яковлев, чиркнув спичкой, разглядывал находку:

– Это что, проволока?

– Струна.

– Культурно.

Тот, что бегал с Кашиным, отдышался, привел себя в порядок и уже деловито констатировал:

– Отлично. Теперь дождемся описания характера повреждений, пальцы снимем с этих вот ручек – и готово дело, можно паковать.

Сергеевна с холодком поинтересовалась:

– Кого, позвольте узнать?

Тот смутился, но нашелся:

– А кто ж может с такими струнами работать? Наверное, из музыкальной школы, настройщик там.

– Старая учительница сольфеджио, – подсказала Введенская, – хищная старушенция-хормейстер. Не выносит фальши, аж звереет.

Подчиненный, подумав, спросил:

– Почему обязательно старушенция?

Катерина сухо указала:

– Потому что не надо делать выводы на ровном месте. Сами вы ничего не нашли, трупа в глаза не видели, а разводите дедукцию. По этой дорожке далеко уйти можно.

Кашин примирительно заметил:

– Давайте пока на Петровку. Вот автобус, возвращается.

Прыгал по аллее оперативный транспорт, отпущенный Симаком из морга. Двоих оставили до света охранять место преступления, прочие отправились восвояси.

По дороге Введенская распустила всех по домам за ненадобностью. Сама осталась на Петровке, размышлять и дожидаться Симака.

Умываясь под краном, Катерина размышляла о том, что золовка Наталья скоро ее убьет. Ведь теперь ей приходилось терпеть выкрутасы не только строптивой дочки Соньки, но и племянника, Михаила Михайловича, а он, несмотря на младенчество, тоже не сахар. Не в кого ему быть кротким и покладистым.

К тому же и работу никто не отменял. Вообще непонятно, как после домашней каторги Наташка умудряется еще и какую-то красоту для текстиля создавать, и принимать, и без звука вносить бесконечные правки руководства.

А еще в их хибаре нет электричества, воду надо носить из колонки, топить печь. Тоненькой Наташке несладко приходится. Но сейчас хоть не надо переживать о пропитании, дровах, ведь у Катерины и оклад, и хороший паек.

А вот что, если золовка проявит фирменный введенсковский характер? Возьмет да и отпишет брату Мише о том, что Катерина сбежала из дома на службу? От одной мысли об этом мороз по хребту.

«Надо чаю горячего. И перекусить».

В сейфе оставалось полбуханки хлеба, сахар, кулек с заваркой на несколько кружек. Катерина как раз ставила чайник, когда в кабинет проник Симак.

– А вот и я, – сообщил он, вытирая ноги. – Нальете старику чайку, товарищ Введенская?

– Не пожадничаю. Если что, можно и на «ты».

– Благодарствуй. – Он оглядел пустой кабинет. – Ага, бравый оперсостав разбежался по постелькам, а руководство в одиночку скрипит мозгами?

Катерина улыбнулась. Симак, не дождавшись ожидаемой реакции, горько признал:

– Скучная ты особа, товарищ лейтенант.

– Увы.

– Тогда я тебе сейчас буду ужасы на ночь рассказывать.

– Я храбрая. Да и рассветет скоро.

– Правда твоя, Катерина. Ладно, готовься и чай заваривай. Сейчас ручки ополосну и порадую. Или огорчу.

– Ожидаю с нетерпением, – заверила она, расставляя на свежей салфетке стаканы, рассыпая по ним заварку. Давненько не накрывала стола для мужчины, хоть вспомнить, как это делается. Пусть и для старого, сварливого медика.

Они принялись гонять чаи, закусывая черным хлебом – Катерина его круто посолила, Симак – посыпал сахаром. Потом, вытащив бумагу, Симак принялся рисовать. Изобразив на бумаге схематичный человеческий силуэт, спросил:

– Прожевали, проглотили?

– Ничего, я небрезглива.

– Приступим, – он принялся чертить, – картина, как и в прошлом эпизоде: перелом хрящей гортани, рожков подъязычной кости. Вот тут… это ниже щитовидного хряща, горизонтально, странгуляционная борозда. Почти замкнутое кольцо.

– Иными словами, удушение, и не руками.

– Оно. Гортань разрезана чем-то тонким, скорее всего стальной проволокой.

– Удавкой, Борис Ефимович. – Катерина, открыв сейф, вынула находку Анчара. – Вот она. Собака обнаружила.

Медик обрадовался:

– Да ну? Недаром фашист свою кашу ест. Дайте-ка полюбопытствовать… а что, скорее всего, и она. Даже со стопроцентной уверенностью. Это струна? Кто-то из иностранных мерзавцев такие штуки предпочитал, так?

«Вот хитрец. Делает вид, что забыл». Катерина вслух доложила:

– Вы правы, Борис Ефимович, похоже на гарроту, оружие сицилийской мафии, неоднократно описываемое в приключенческой литературе. В классическом варианте изготавливалась из фортепианной струны, с двумя деревянными ручками на концах.

– Начитанная баба – опасно, но по-своему неплохо, – непонятно кому, в сторону заметил Борис Ефимович. – Между прочим, те, что на «Скорой» подобрали пацаненка и труп, упоминали, что он что-то бормотал про музыку и скрипку.

– В самом деле?

– Я сам пробовал с ним поговорить, и он, даже мутный с успокоительного, весьма настойчиво спрашивал, не нашли ли мы скрипку. Мол, Любушка ее очень бережет, расстроится.

– Бедный мальчик.

– О женщины. Думаете, не его рук дело?

– Думаю, нет. А вы?

– Мало ли что я думаю. Вы разбирайтесь. Только не затягивайте, – предостерег медик, – а то в Кащенко определят и на каждый допрос писанины будет в два раза больше.

Тут он умолк, вращая в руках перочинный нож. Катерина, подождав некоторое время, напомнила о своем присутствии:

– Борис Ефимович.

– Это я размышляю, – пояснил Симак, – подбираю слова, чтобы и соображения изложить, и чтобы ты меня за параноика-фантазера не приняла.

– Не приму, – заверила она, – я скорее на себя подумаю.

– Тебе не грозит, как врач говорю. Вот в чем дело, – он снова взялся за карандаш, – выше борозды от твоей удавки во время осмотра проявились и пальцы.

– Как это – «пальцы»? Что значит – «проявились»?

– Значит то, что девчата со «Скорой» твердо заверили, что раньше следов не было.

– Где ж были следы, когда их не было?

– Там же, – терпеливо разъяснил Борис Ефимович. – Катя, синяки от пальцев нередко проступают лишь через несколько часов после смерти. И при удушении руками бывают первое время вообще незаметны.

– Но вы сказали – гортань сломана удавкой.

– Одно другого не исключает. – Симак, помявшись, все-таки решился продолжить: – Рискну предположить, что мерзавец ее не сразу задушил, а неторопливо, разными способами, растягивая удовольствие. Душил, возвращал к жизни, а потом все заново. Был спокоен, уверен и никуда не торопился.

– Изнасилована?

– Нет. Не тронута. Мерзавец явно был счастлив по-другому.

– Странно…

– «Странен, а не странен кто ж»[6]. – Медик снова взялся за карандаш. – И, наконец, вдоволь покуражившись, выколол глаза, разрезал рот и холодным оружием…

– Ножом.

– Не простым. Там особая история, напомни, позже расскажу.

– Хорошо.

– …Так вот, нанес пять ударов в область ниже пупка… иссек и срезал кожу на кончиках пальцев. Пальцы, кстати, музыкальные, так что, скорее всего, мальчонка бормотал правду, надо искать ее имя среди юных дарований из ближайших учебных заведений.

Катерина, задумчиво разглядывая его письмена и рисунки, сказала:

– Пальцы изуродовал. Зачем?

– Пытался затруднить опознание?

– Борис Ефимович, а ведь и Кашин отметил, что убийца пытался сбивать собаку со следа, блуждая по лужам и разливая керосин.

– Это, если не ошибаюсь, только в книжках помогает?

– Совершенно верно. Наивно, но…

– Пусть хоть сто раз наивно, но орудует-то хладнокровно, неторопливо, тщательно подготовился к мероприятию, изучил пути отступления.

– Вы хотите сказать, опытный, отсидевший?

Симак по-учительски постучал карандашом по столу:

– Катя, Катя. По простому пути никак не получится.

– Почему?

– Подумай сама: зачем разумный, опытный уголовник станет тратить время на ерунду, выкалывая глаза?

– В смысле?

– Катя, ты человек с верхним образованием, это предполагает определенный уровень эрудиции. Надо знать фольклор, он нередко содержит массу информации к размышлению.

Введенская недоверчиво уточнила:

– Это вы к тому, что в глазах убитого отражается убийца? Борис Ефимович, помилуйте, опыт не исключает глупости. Суеверие и у академиков имеет место.

– Ну да ладно, – медик сменил тему, – нашли что-то еще без меня? Одежду, обувь, белье?

– Нет. Приняла решение вернуться, когда будет светло…

Размышляя, Катерина намотала на палец прядь волос и щекотала себе нос на манер кисточки. Борис Ефимович удивился. Она, опомнившись, прекратила.

– Вам не кажется, что если хотел ограбить, то незачем издеваться и убивать, если поиздеваться, то к чему грабить? Нелогично.

– Преступления не всегда логичны. Это только в учебниках да у Льва Шейнина все имеет причину и следствие. Нравственные идиоты, которых, как известно, наш строй не порождает…

Введенская в шутку подняла палец, Симак ухмыльнулся:

– Если бы вы читали Ломброзо[7] и Познышева…[8]

Катя укоризненно покачала головой, медик ухмыльнулся еще шире:

– Ах да, вам ведь нельзя. Но вот цветочки. Как бишь их…

– Цикорий.

– Точно, васильки. Тоже какая-то книжность, выпендреж. Он ведь мог их не оставлять, затоптать, выкинуть, а он предпочитает оставлять свою сигнатуру[9]. О чем это говорит?

– Считаете, что преступник уверен в своей исключительности, ловкости, в собственной безнаказанности.

– Считаю. Более того, предположу, что почитает себя самым умным и неуловимым. Вспомните «Черную кошку», их глупые рисунки, котят.

– Считаете, что убийц было больше двух?

Борис Ефимович потребовал:

– Немедленно прекрати меня расстраивать. Нельзя мыслить так прямолинейно! «Черная кошка» – дураки незамысловатые, и было их много. Мы столкнулись с другим!

– С чем же?

– Во-первых, с одиночкой, во-вторых, с явлением, которого в Стране Советов быть не может. Но оно есть.

Введенская, потирая лоб, спросила:

– Хорошо, что же вы предлагаете? Оставить все как есть, пока сам не попадется? Эти теоретические выкладки, они порядком надоели.

Желчный медик, наконец получив желаемую реакцию, откинулся на спинку стула, сплел пальцы.

– Надоели – а придется слушать и мыслить. Или просто патрулировать, пока сам не попадется. Только пусть рядовой состав и общественность патрулирует, а вы думайте. Диктум сапиенти сат[10], так, кажется? Только одновременно!

– Почему?

– Потому что он может совершить еще одну глупейшую оплошность наподобие утраты удавки. Чем умнее, предусмотрительнее мерзавец, тем больше вероятность того, что он погорит на глупости и случайностях. Так часто бывает, учит нас криминология.

Симак продолжал, все более увлекаясь, взывая к теням ученых светил, а Катя обмякла.

Она ужасно устала, в глаза точно песка насыпали, спина болела, и единственное, чего хотелось, – упасть и поспать хотя бы пару часов. Симак сжалился:

– …Ну а теперь на боковую. – И принялся составлять стулья в ряд.

Но Введенская на этот раз приказала с твердостью:

– Валите на диван.

– Чего это?

– Стулья мои.

– Совсем за старика меня держишь?

– Нет. Мне для спины полезно.

– Как знаешь. – Медик, оставив благородство, аккуратно разулся, разоблачился, насколько позволяла компания, то есть пристроив на вешалку пиджак и жилетку. Улегся на диван, закинув ноги на валик.

Катерина, понятно, раздеваться не стала, а просто пристроилась на составленные стулья.

Ей казалось, что она отключится тотчас, как примет горизонтальное положение, но сна не было ни в одном глазу. И не потому, что стулья были разные – один был очень даже приличный, мягкий, c пружинной спинкой и сиденьем, с благородной, хотя и выцветшей обивкой. Для всех, кто оставался в кабинете до утра, он назначался ее величеством подушкой. Почетных гостей из других волостей укладывали тоже на него. Но мягкая «подушка» не умиротворяла.

Голову распирало от мыслей.

Еще одна жертва, обобранная, растрепанная девочка без глаз, с разрезанным ртом, покалеченными пальцами. В той же позе. И цикорий – он же, для неграмотных, василек – он наверняка где-то был, или на месте преступления, или на теле. Просто не увидели, возможно, затоптали, выкинули, не придали значения.

Симак сказал: вторая.

В этом всезнайка ошибся, пусть не по своей вине. Ему неоткуда было знать, что не вторая, а уже третья жертва, в том же квадрате, в окрестностях Чертова пруда. И почерк тот же: без посягательств полового характера, никаких следов биологических жидкостей, но с раздеванием. Уродование. Распущенные волосы. Синие цветы. Удушение различными способами. Удары однотипным оружием, в одну и ту же область.

А в чем прав Симак – так это в том, что столкнулись с новым и непонятным.

Как необходимо действовать именно в этой ситуации – ни в одном учебнике, ни в одной монографии нет. Наука бубнит, что нет неслыханных преступлений, с наукой не спорят. Но есть обычные, а есть… ну вот такие. И придется думать самим, ученые мужи тут не помогут.

«И главное – зачем он это делает? Каковы мотивы? Убийцы убивают, чтобы убрать свидетеля, из мести, со злости, чтобы ограбить. Воры обирают, насильники – тут понятно. Почему все вместе – и грабеж, и истязание, и убийство?»

И почему никто его не видел? Ведь в парке и в окрестностях полно народу: прохожие, водители, железнодорожники, медики санаториев, родственники больных, прочие. Агентура надежная – и ни одного сигнала. И ведь негодяй орудует не под покровом темноты – засветло. И обирает жертв… Он же просто обязан с вещами попасться кому-то на глаза – а он не попадается.

От злости, бессилия Катерина дернулась, повернулась – венский стул пронзительно заскрипел. Она обмерла, притаилась – и, лишь убедившись, что не разбудила соседа на диване, снова принялась размышлять. И чем больше думала, тем больше впадала в отчаяние.

«Надо начать хотя бы с чего-то. Делать то, что положено при грабежах, – прорабатывать портних, перекупщиков и толкучки… Нет, глупости. Не станет торговка скупать такую одежду. У них острый глаз, даже застиранную кровь разглядят, в особенности если принесет мужчина. К тому же – что искать? Никто не знает, во что именно были одеты убитые».

Предыдущие жертвы не опознаны. Но это как раз поправимо, установление личности – дело техники, и не таких опознавали. Да и до гестапо в деле обезображивания жертв новому фашисту далеко.

Известно, что последнюю жертву звали Любой. Это имя, глотая слезы, повторял в забытьи мальчишка, тащивший тело по дороге, ныне запертый в палате, обколотый для надежности транквилизатором. За что-то извиняется перед ней, уже мертвой, бормочет, плача, про скрипку и цветы. Конечно, не он убийца, но будут проверены и его личность, и обстоятельства знакомства, и детали общения с погибшей.

Катерина достаточно опытна, чтобы с уверенностью утверждать, что именно его назначат виновным и в двух других эпизодах – пока не найдутся более подходящие кандидатуры.

Цинизм – можно и так сказать. Но это необходимость. Все ради того, чтобы Люба стала последней жертвой.

«Хорошо бы, чтобы последняя…» Введенская почувствовала, что проваливается в долгожданный сон, но тут вспомнила, что кое-что забыла. Приподнявшись на локте, позвала:

– Борис Ефимович, спите?

– И давно.

– Вы про нож просили напомнить.

Было слышно, как Симак потягивается, хрустя суставами.

– Ах да. Нож был очень острый.

– И только?

– Тебе мало? – тотчас с радостью прицепился медик.

Введенская, спохватившись, призналась, что нет-нет, вполне хватит.

– С коротким, широким, толстым лезвием.

– Чтобы при ударе не сломалось.

– Пожалуй.

– Сапожницкий или переплетный?

– Варианты разные. В любом случае с коротким лезвием носить и скрывать удобно.

– Предусмотрительно, но все-таки таскаться с ножом по улицам…

– Почему бы и нет, если он, например, сапожник? Или другое: может, и не таскается, а имеет где-то в парке тайник. Логично?

– И весьма.

– Вот и прочесывайте парк, прилегающие лесополосы. Вообще же, Катерина, молись, чтобы Волин как можно скорее выздоровел.

– Почему?

– Потому что дело это тухлое, нездоровое, точно не для тебя.

– Я следователь.

Симак, ворочаясь, чтобы устроиться поудобнее, ответил лишь:

– Засим спокойной ночи. – И почти тотчас засопел носом.

«Старый мизогин…[11] Нож, значит. Сапожный или переплетный, в любом случае с коротким лезвием. Уточнить по предыдущим жертвам, проверить характеры раневых каналов, следы надрезов…»

Усталость навалилась плотной периной, даже дышать стало лень. Она отключилась.

Еще один осмотр, проведенный уже в светлое время суток, к картине мало что прибавил. Обнаружили нечто похожее на ложе, где было изнасилование, но в отсутствие факта такового не было и оснований так называть. Другой эксперт, не Симак – тот сослался на то, что его дежурство завершилось, а сам он стар и болен, – признал:

– Ничего. Чуть примятая трава, даже следов борьбы почти никаких.

Яковлев вставил:

– Неравные весовые категории.

– Не острите, товарищ лейтенант, – брезгливо оборвала Введенская.

Кашин, откашлявшись, предположил:

– Может, просто вызывает доверие. Знаете, есть такие люди, которых подпускают без опаски – и вот.

– Весьма вероятно. – Введенская обратилась к Яковлеву: – Вы – осматривать окрестности.

– Еще раз?

– Именно. Товарищ Кашин, пускайте Анчара, я с вами.

Анчар вел уверенно, но, как и сказал давеча Кашин, в одном месте замешкался, точно сомневаясь, кружил, чуть не втыкаясь носом землю. Старшина проговорил:

– Опять тут же. – И вдруг легко, как молодой, кинулся на колени. – Товарищ лейтенант. След.

То ли поскользнувшись, то ли потеряв бдительность, идущий наляпал на клочке влажной земли отчетливые отпечатки. Проводник, растянув ладонь, прикинул размер:

– Тридцать сантиметров. Сорок пятый.

Катерина подсчитала:

– Под два метра ростом. Приметный человек.

Кашин добавил:

– И вот, глубина разная. Хромой.

– Тоже должно бросаться в глаза. – Катерина, не совладав с нервами, хрустнула пальцами. – Высокий, хромой, с вещами. Кто-то же должен был его видеть?

Они проследовали к железнодорожным путям, проводник то и дело сдерживал собаку, и оба, останавливаясь, принюхивались, присматривались. Так добрались до насыпи.

– Здесь нашли удавку, – недовольно пояснил Кашин.

– Павел Иванович, что не так?

Тот как будто ждал вопроса:

– Да вот, товарищ лейтенант…

– Катерина, – раздраженно позволила она.

– Катерина, вчера я заметил следы, точно человек шел на цыпочках, то есть он бежал. Теперь же мы с вами видим следы, показывающие, что он шел. Что же он, шел-шел да вдруг помчался сломя голову?

– Понимаю, Павел Иванович. Спасибо, будем думать.

Анчар, такой же недовольный, как и его боевой товарищ, с раздражением нюхал и нюхал землю – пока Кашин наконец не отозвал его, опасаясь за драгоценные собачьи рецепторы. Пес сделал вид, что подчинился, но сам все равно то и дело утыкался в землю и все забирал, забирал в сторону от пути, по которому они пришли, тянул в лес.

– Пойдемте, – решила Катерина.

Пройдя некоторое расстояние, пес повернул голову, гавкнул и повел дальше, в густые заросли. Анчар шел все увереннее, хотя человеческому глазу не было видно ни следа тропы – сплошные заросли и кусты. Но именно такие места надежно хранят запахи. Пес следовал по ним, все ускоряясь, и наконец пустился бегом. Потом – так же внезапно, без видимой причины, вдруг встал столбом, точно закопавшись в землю, воткнулся мордой в траву, гавкнул и взлетел на крутую заросшую горку.

Оказалось, что это насыпь оплывшего окопа. Анчар спрыгнул в него, Кашин тоже и тотчас предостерегающе поднял руку:

– Стойте. Тут землянка.

Анчар же тянул внутрь, оглядываясь на людей. Наконец раздраженно рявкнул, призывая не стоять столбом. Катерина достала «ТТ», спрыгнула в окоп, старшина снова остановил:

– Погодите, мало ли. – И пустил Анчара на коротком поводке внутрь.

Тот снова разлаялся, но радостно, с повизгиванием – овчарка сообщала, что опасности нет. Прошли внутрь – Кашин, потом Введенская, – согнувшись, миновали небольшой коридор, очутились в довольно просторной камере с амбразурой. По стенам на двух плечиках были развешаны вещи: платья, косынки, чулки и прочее, под ними стояла обувь. Третье платье, с беленьким кружевным воротником, валялось у входа, тут же лежали белье и чулки. Кашин, обернув платком крохотный ботинок, поднял его.

К горлу подкатило, Катерина, сглотнув, сделала вид, что закашлялась, отвернулась, зло куснула руку – не хватало еще прилюдно опозориться. Старшина, деликатно отвернувшись, достал из кармана кулек, из него – кусок сахару и премировал собаку.

Продышавшись, Введенская с деланым и потому глупо выглядевшим спокойствием попросила:

– Павел Иванович, прошу вас доставить сюда группу и, главное, понятых.

– Давайте лучше вы. Вдруг вернется.

– Выполняйте.

– Есть.

Катерина, оставшись одна, немедленно вышла на воздух, как следует продышалась и вернулась внутрь. Глупо харчи метать, когда настигает большая, колоссальная удача!

Наверняка это его тайник. А раз так, то есть надежда обнаружить конкретные следы. Как удачно, что на этот раз она прихватила нормальный фонарь и можно задействовать обе руки – пусть делать этого не хотелось.

Катерина повозилась в том, что валялось у порога. «Почему эти вещи тут, не развешаны? Наверняка это вещи последней жертвы. Почему их он бросил? Торопился? Кто-то спугнул? Вот кое-что, следы – эксперты проявят, проверят… ага! Вот и оплошность, глупость! Только… где же футляр?»

Футляра-то скрипичного и не было.

…Когда, завершив дела, добрались до Петровки, замначальника МУРа, грозный Китаин, немедленно потребовал Введенскую к себе.

– Что у тебя с этим Чертовым прудом? – И, едва дослушав доклад, недовольно предписал: – Думай, Катерина. Думай.

Она смиренно призналась:

– Думаю, товарищ полковник.

– Усерднее думай. Дело на контроле, заменить тебя некем.

– Понимаю.

– Не уверен, что понимаешь. Даже если и понимаешь, этого мало. Еще одна жертва, ребенок, в том же квадрате, а результатов нет.

– Так точно.

– Жертва должна стать последней.

– Согласна.

– Тебя никакой черт не спрашивает, согласна ты или нет… Соображения?

– Немедленно распространить уведомление по городу, предписать на местах повысить бдительность и соблюдать осторожность.

– Кому предписать?

– Прежде всего участковым. Наряду с этим родителям, педагогам, девочкам тринадцати-пятнадцати лет, как наиболее возможным объектам посягательства.

– Логично. Дальше.

– Организовать общественное патрулирование. Участковым – обойти кварталы, школы, провести беседы с родителями, педсоставом, проработать, напомнить о бдительности.

Помолчав, полковник признался:

– Огорчаешь, Катерина. Я от тебя умных вещей ждал, а ты такое городишь, что уши вянут.

– То, что я предлагаю, – первоочередные мероприятия…

Китаин поднял ладонь. Введенская замолчала, и начальник ласково объяснил:

– Никому ничего сообщать не надо. Вся Москва и так гудит: по Сокольникам бегает душегуб, юных гражданок грабит, убивает, насилует. Или в другом порядке, в зависимости от испорченности рассказчика. Так что работу по просвещению населения смело можем оставить. Согласна?

Введенская, набрав побольше воздуха, выдала:

– Не согласна.

Полковник удивился. Сначала даже решил, что послышалось, поэтому переспросил. Но Катерина твердо повторила, что не согласна.

Китаин попытался уточнить причины бунта:

– В связи с чем не согласна?

– Патрулирование и содействие общественности необходимо, пока не будет твердой уверенности в том, кого именно мы ищем. И содействие должно быть повсеместным, поскольку не можем предсказать место следующего нападения.

– Если он знает, что его тайник в Сокольниках обнаружен, то, скорее всего, ляжет на дно, чтобы переждать.

– Так точно. Но, как только станет известно о задержании подозреваемого в убийстве Любы… полагаю, что в больнице уже сменились дежурные и слух уже идет.

– То что?

– Настоящий убийца может, успокоившись, проявить себя.

– Дальше.

Катерина, плюнув на риторику, повторила:

– Если наша задача предотвратить следующие жертвы, то надо работать с населением и патрулировать.

– В Москве почти четыре с половиной миллиона населения, кого-то, возможно, удастся мобилизовать. В городе одиннадцать центральных районов и дюжина окраинных. На все распыляться – ресурсов не хватит.

Введенская подняла руку:

– Разрешите? – И, дождавшись позволения говорить, раздвинула занавески на карте города. – Не надо охватывать сразу весь город. Предлагаю исходить из того, что известно. Все убийства совершены в этом квадрате, – она очертила границы, в центре оставив Чертов пруд, – тайник тоже тут же. Велика вероятность того, что досюда он добирается пешком по лесу и таким же образом эвакуируется. Вот по этой лесополосе, далее – по железной дороге, чтобы не следить.

Введенская очертила путь на окраину.

– Собака неоднократно брала след, он вел именно в эту сторону.

– Предлагаешь принять за рабочую версию то, что убийца с какой-то из окраин в этом секторе?

– Так точно, – отозвалась Катерина и поправилась: – За одну из рабочих версий. Хотя, конечно, нельзя исключать…

– Отставить эмпиреи. С одной стороны – да, с другой – нельзя исключать, что нет. Конкретные предложения есть?

Все-таки за время, проведенное в декрете, Катерина утратила привычку общения с командованием. Нервирует это вот хождение по кругу и медленная скорость соображения. И все-таки Введенская с полным спокойствием еще раз повторила предложение:

– Необходимо провести в прилегающих районах профилактические беседы и организовать патрули. Начать предлагаю вот хотя бы с этого. – Она обвела на карте место своего обитания.

Китаин вздохнул:

– С сорокинской окраины. Чтобы поближе к дому.

Катерина, чуть покраснев, ничего не ответила. Полковник продолжил:

– Не куксись. Вижу проведенную тобой траекторию, соглашусь: весьма вероятно, что пути этого мерзавца проходят именно здесь. Что ж, отправляйся к Сорокину и проповедуй о патрулях. Притом что, – он достал какую-то папку, заглянул в нее, – тут решен вопрос о переводе в его район приемника-распределителя.

Введенская чуть слышно крякнула, покраснела еще больше, но продолжила:

– Привлечение общественности необходимо. Владимир Ильич Ленин отмечал, что главным образом успех борьбы с преступностью зависит от добровольного участия масс трудящихся в этой борьбе.

– Я это без тебя помню. Ты, Введенская, основной тезис позабыла: советский строй не порождает… что?

– Преступности, которая есть вредная отрыжка буржуазной науки.

– Молодец.

– …Однако, даже когда строй не порождает преступности, в обществе остаются вечно во всем правые индивидуумы, протестующие, склонные переоценивать собственную персону…

Полковник приказал:

– Остановись. Я тебе официальную версию напомнил, чтобы ты… что? Не забывалась. Но согласен с тем, что при отсутствии мыслей о том, кого искать, нам остается патрулирование и профилактика. Считай, получила добро.

– Благодарю.

– Я тебе ничего не приказывал.

– Так точно.

– Работай, пока Волина не выпустят с больничного.

– Есть. Только почему я? Даже не старшая по званию.

– Мало ли что не старшая. Прямо сейчас отправляйся к Сорокину – и на сегодня свободна. Выспись, что ли, а то синяя, как покойник.

– Есть.

– И в соседние районы, смежные с парком, лесополосой, отряди бойцов, пусть поговорят с тамошними. Но особо подчеркиваю: без паники, сиречь шума. Усекла?

– Так точно.

– Должно быть тихо. Понимаешь?

– Так точно, – поддакнула Катерина, совершенно ничего не поняв.

Как это все можно проделать негласно? Ночами привозить народ, незаметно вываливать под кусты всех доступных оперов, курсантов школ милиции, агентов? Лесные массивы незаметно прочесывать, чтобы никто не почуял?

Бред. Иными словами – совершенно невыполнимо.

Вернувшись в кабинет, она сняла трубку с телефонного аппарата:

– Город. – И, дождавшись ответа, заговорила медовым голосом: – Николай Николаевич, дорогой, это я, Сергеевна. Да погодите. Понимаю, но… Скажите Наталье – сегодня точно буду дома!.. Я уже еду… я ведь… Товарищ капитан, я по делу! Все нужны, обязательно. Через час буду.

…И вот среди бела дня лейтенант Введенская возвращается из центра, но не к семейству. Поэтому и в поезде, и сойдя на платформу, и на дороге от станции она трусила и озиралась. Упаси бог встретить саму золовку или даже кого-то из знакомых – обязательно донесут Наталье, что Катька вернулась, но домой не идет.

В райотдел лейтенант Введенская также пробиралась задами-огородами. Там ждало следующее испытание: вежливый и холодный, как лед, Сорокин.

Лишь потому, что было сказано, что дело важное, Николай Николаевич собрал свой нищенский оперсостав: лейтенанта Акимова, сержанта Остапчука, себя самого, сбросил трубку с телефона, приказал запереть двери.

Катерина, ощущая себя ведьмой перед коллегией инквизиторов, попила водички, изложила дело. Показала Любины фотографии. Спросила, есть ли у кого вопросы. Сержант Остапчук первым делом проворчал:

– Прямо так сразу… – И замолчал.

Лейтенант Акимов, откашлявшись, уточнил:

– Собачка не могла ошибиться?

– Раньше не ошибалась. К тому же на верность направления указывают схрон, удавка, следы.

Сорокин, лицом чернее тучи, повторил:

– Удавка, вещи, обувь. Что же, там, в дзоте, именно те вещи по предыдущим… кхм, эпизодам?

– По совокупности фактов можно предположить…

– А надо не предполагать, а проверить.

– Да, спасибо.

– Не за что, – машинально отозвался Сорокин, но опомнился: – Ты дура? При чем тут «спасибо»?!

– Николай Николаевич, понимаю, ситуация у нас критическая.

– Это у вас критическая! А у нас полная… – Капитан сдержался, не выругался, чуть более спокойно продолжил: – Людей нет. Население растет, приемник для дефективных в «Родину» заселяют, уже решено. А людей нет!

– Понимаю.

Капитан со свистом втянул воздух, зло прищурил глаз:

– Ни черта ты не понимаешь. Не играй в дипломатию, лиса облезлая, говори толком: что, след ведет к нашему лесу от центрального парка?

– Да.

– Полагаете, тут у него логово?

– И это возможно.

Акимов, откашлявшись, поднял по-ученически руку:

– Сергеевна, я понимаю, что собачка не ошибается. Но все-таки это не исключено: она же теряла след, и проводник высказал сомнение, и изменение характера следов. Преступник по рельсам мог вообще не дойти до нашего района или, напротив, уйти дальше, в область.

– След мог кто-то перекрыть, в похожей обуви, – добавил Остапчук.

– Вы правы. Была и такая версия. Потому я не утверждаю, что убийцу надо искать где-то на вашей… на нашей с вами земле. Наш район – ближайший густонаселенный к очерченному квадрату, на котором имели место быть предыдущие случаи.

– А другие районы – пусть себе потрошат? – съязвил Остапчук.

– В другие районы сигнал подан, – сухо сообщила Катерина. – И я тут не для того, чтобы переругиваться, выполняю приказ непосредственного командования…

– Ладно, ладно, завелась, – проворчал сержант, – толком говори, что делать.

– Вести разъяснительную работу среди родителей, педагогов, девочек указанного возраста, по возможности организовать общественное патрулирование.

Сорокин постучал карандашом по столу:

– Шутить изволишь? Так, ладно, чтобы не переругиваться… превенция – это чрезвычайно умно и мило, а искать кого?

Катерина, вздохнув, ответила:

– Кого угодно. Уголовника, имеющего судимость по аналогичным делам…

Остапчук резонно заметил:

– Такие изверги редко с зоны выходят. Там остаются, в отхожих местах. У нас в районе подобного навоза точно нет.

Акимов вмешался в разговор:

– Судимого, так? Соображающего, как и что мы обычно ищем. Может, бывшего, из органов?

Остапчук возмутился:

– Говори, да не заговаривайся. Где и когда ты такое у нас видел?

– Возможно, хромого, – добавила Катерина, не отреагировав. – По наблюдениям след одной ноги глубже другого следа. Размер ступни большой, не исключено, что высокий.

– Может, инвалида тщедушного? – предположил Сергей.

Капитан снова постучал карандашом по столу:

– Ты к тому, что физически слабый человек нападает на тех, кто не может дать ему отпор?

– Нечто вроде…

Сорокин заметил:

– Экивоки – это заразно. Глупая главковская привычка. Не нечто вроде, а именно так. Но удавка, примененная умело и неожиданно, уравнивает любые силы. К тому же, насколько я понял из ее блеянья, похоже, что жертвы по каким-то причинам подпускали его.

– Может, знакомый? – предположил Акимов.

– Или просто слово секретное знает, – добавил Остапчук, – имеет подход, удивляет.

– И не факт, что вот эта, – Сорокин ткнул пальцем в сторону Катерины, – нашла след именно убийцы.

– Вы правы, – покорно согласилась она, – уверенности нет, потому и лучше не упустить все возможные варианты.

Остапчук, откашлявшись, снова заговорил:

– И все-таки я бы, товарищи, предложил искать молокососа.

– Почему так? – спросил Акимов.

– Тычут острым наугад, и неоднократно, малолетние.

– …Или ненормальные, – добавил капитан.

– Или вообще бабы, – закончил сержант.

Введенскую передернуло.

– Только не это. И к тому же не наугад натыкано. Удары наносились точно.

Сорокин подвел итог:

– Все понятно: на всех обращайте внимание. На тех, кто появился недавно или наезжает время от времени… Есть такие, товарищ Остапчук?

– Ну как не быть! – съязвил Иван Саныч. – Свеженькая лимита прибыла с деревень – один другого краше. Кстати, вот, сразу отправляйте товарища следователя Акимова шерстить фабричный оргнабор, который понабрали на нашу голову.

Сергей в долгу не остался:

– Шерстить в таких случаях надо толкучки – вот первое дело!

– Вещи мы нашли, – заметила Катерина.

– А вот футляр пропал! – возразил Акимов. – Почему не предположить, что и у других он что-то ценное отбирал, тряпье складывал для коллекции, а ценное продавал.

– Снова мне отдуваться, – констатировал сержант.

– Все хапнем, – успокоил Сорокин.

Катерина, откашлявшись, продолжила:

– …И особое внимание уделять профилактике…

– Чему-чему? – переспросил Иван Саныч и тотчас спохватился: – А, разговоры и запугивание. Понятно. Это само собой.

– Бригадмил хорошо бы, – с трепетом произнесла Катерина.

– Был, да вышел весь, – огрызнулся Сорокин, – у пролетариата нет желания, а заводилы разъехались – кто на Дальний Восток, кто в декрет ушел, кто в главк.

– Надо возобновлять, Николай Николаевич, – скривившись от шпильки, твердо сказала Катерина. – В таких делах общественное патрулирование куда эффективнее всяких стратегий…

– Умная, да? Спихиваешь с больной головы на здоровую? Мол, мы там, на Петровке, такие все умные, что делать – не ведаем, а вы тут патрулируйте. – И, усмехнувшись, Сорокин завершил мысль: – И вообще, домой ступай. Будет тебе там профилактика.

Сергеевна послушно заверила, что уже уходит, и, как бы спохватившись, решила донести самую возмутительную часть поручения:

– Понимаю, что сейчас скажу глупость…

– Одной больше – одной меньше. Говори, – разрешил Сорокин.

– …Руководство велело поднимать поменьше шума. Если он… ну, в общем, если будет расширять географию…

– Кыш! – гаркнул Сорокин. – Вон домой! Не глупее тебя!

Она, поджав хвост, сбежала…

– Теперь поработаем. – И Сорокин выдал пачку кратких, сухих распоряжений. – Иван Саныч, поднять в штыки всех рыночных осведомителей, прежде всего перекупщиков.

– Есть. Что искать?

– Ориентируй на любые более или менее ценные предметы, принесенные инвалидами, калеками, подростками. Новыми, прежде не виданными людьми. На всякий случай Лещову-самогонщицу дерни, если кто-то из мужиков попытается всучить женские украшения, часики и прочее…

– Понял.

– Шума поменьше.

Остапчук мог бы сказать, что без огласки никак и слишком много «подозрительных» получится, не отработать до второго пришествия, но не стал.

– Есть. Разрешите идти?

– Разрешаю.

Остапчук ушел.

– Сережа, с тобой разговор особый.

– Слушаю.

– Тут эта много чего говорила. Надеюсь, главное ты понял.

– Насчет чего, товарищ капитан?

– Насчет осторожничанья и недопущения паники. Вот все, что до этого касается, – все забудь. Немедленно к Ольге, потом к Большакову. Девчат указанного возраста проработать так, чтобы в одиночку боялись на горшок ходить.

– Как же, товарищ капитан. Катька сказала – поменьше шуму, а паника пойдет.

– Она и так пойдет. С Ольгой поговори. Ну, что смотришь? Темноволосая девица подходящего возраста.

Сергей хотел возразить, но капитан поднял палец:

– Тихо, мало времени. Предпиши ей пионеров на уши поставить, настроить на бдительность. Они же шляются по дворам за своим барахлом, что там? Металлолом, макулатура.

– Так точно.

– Вот пусть не елозят впустую, а примечают, не появляется ли кто чужой – в особенности с той стороны, со стороны леса. Понял?

– Так точно.

– Предупреди о том, чтобы тимуровщину прекращали. Никаких «проводить до дома», «помочь сумки донести», «котят покажу» – ничего. Ориентируй на полное недоверие.

Акимов был абсолютно согласен и лишь для порядка осмелился-таки напомнить:

– По шапке получим.

– Это уж не твое дело. – Сорокин потер переносицу, вздохнул. – Выполняй.

– Есть.

Нетрудно сказать «есть». Куда сложнее решить, как подступиться к полученному поручению. За Ольгу отчим нисколько не опасался, он знал, что делать. С ней не надо говорить, надо с Колькой, дальше он сам все сделает – посадит на поводок и глаз не спустит.

Надо, чтобы Ольга осознала масштаб задачи, а не отнеслась как к очередной блажи, – и это непросто. Как доверить этой нервной девице воспитание страха перед окружающим миром, да еще и совершенно незаметно? Как правильно подступиться со своими абстрактными намеками: мол, как-нибудь где-нибудь, как к слову придется, намекни девчатам на неведомые угрозы, таящиеся… да где угодно. Вот за этим углом, дровяным сараем, в подъезде родного дома, по пути в школу – из школы.

А ведь именно сейчас падчерица кипит от ненависти к любым руководящим разъяснениям и к руководству. Причины трепыхания сообщил Пожарский: на подходе какая-то проверка на предмет вредоносных книг в школьных библиотеках.

У Ольги книжечки-то имеются и скрыты весьма условно. Как скрыть в школьной библиотеке книги? Это невозможно – ни закрывающихся шкафов, ни спецфондов, ни сейфов. При желании пытливые сопляки и соплячки легко разживаются запретными плодами. И пусть в языках они ни в зуб ногой, но картинки-то рассматривают, а среди них попадаются ядреные, вредные и для зрелых умов. Вглядываются, как в раздавленных кошек, – вроде и противно, но так уж интересно.

Будем действовать по обстановке, решил Сергей. Зашел в библиотеку. Ольги там не было, дежурила Настька Иванова, которая сообщила, что та, как вожатая, в составе отдельной октябрятско-пионерской бригады отправилась…

Акимов чуть не подскочил:

– Куда-куда?!

Настя испугалась, но твердо повторила, что в лес, на военно-патриотические учения.

– Куда конкретно?!

– Ну куда… туда! По ту сторону рельсов, – пропищала Настька и взмолилась: – Сергей Палыч, не мешайте! Я сейчас напутаю все, а Ольга потом ругаться станет.

Что она там дальше ныла, он не слышал, поскольку ринулся по указанному азимуту «туда, по ту сторону рельсов». Кипящий, возмущенный, но все еще рабочий разум убеждал, что глупо волноваться. Белый день на дворе, и ребята там поодиночке не ходят. Никакой душегуб в здравом уме в эту «кучу-малу» не полезет.

Горький жизненный опыт горько же поддакивал: это при условии, что никакая самостоятельная зараза не оторвется от коллектива.

Выдвигался на передний план, заслоняя все, безумный страх за Ольгу. Перед глазами так и прыгали фотографии, показанные Катькой. Нарастала паника.

«Спокойно, спокойно. Они не могли далеко уйти. Просто подрастающее поколение играется в войнушку».

Перевалил через насыпь, скатился с другой стороны, прислушался и возрадовался: точно, слышны ребячьи голоса. Гомонят – значит, все в порядке. Только галдят вроде бы встревоженно. Уже бегом проделал не менее километра по лесу – и тут на него вынесло Наташку Пожарскую, растрепанную, глаза на лбу, коса по ветру. Увидев его, подпрыгнула и вцепилась клещом:

– Дядя Сережа! Ольга с Сонькой пропали!

Обратно помчались уже оба, и Наташка с ее неиспорченной курением дыхалкой умудрилась поведать все исходные на бегу.

А именно: пока вся Москва якобы пугалась кустов-лесов и ходила исключительно по двое, на окраине устраивали военные игрища на природе. В процессе воспитательной войнушки выяснилось, что выпендрюха Сонька выучила все пособия юных разведчиков, имеет настоящий компас и умеет по нему ориентироваться. На этом основании снисходительно обфыркивала каждое слово Оли – пока Гладкова, потеряв терпение, не отругала ее при всех.

И когда юные разведчики команда на команду разыгрывали «истории в следах» (то есть одни прятались, а другие искали), Сонька пропала. Когда это выяснилось, Ольга ринулась ее искать – и пропала тоже.

– Битых два часа ищем! Домой пора, а их нет! – плачущим голосом резюмировала Наташка. – Витька и Санька собрались прочесывать местность.

«Мама!» – подумал Акимов и рванул в карьер.

Успели, слава небесам. Приходько и Маслов только планировали операцию, а пока всех мелких сцепили в цепочку, как на игру «Бояре, а мы к вам пришли», пообещав, что убьют любого, кто оторвется. Малыши, увидев Акимова, так вереницей, не отпуская рук, взяли его в плотное кольцо и начали наперебой блеять, сообщая то, что уже было известно.

– Все-все, понял. Ну-ка, цыц!

Воцарилась относительная тишина. Лейтенант скомандовал:

– Теперь как есть, за руки, чешите обратно к домам. Старшие! Мелких развести по родителям. Приходько, Маслов, доложите Остапчуку, Сорокину…

– Мальки сами дойдут! – прервал Санька.

– Мы вам пособим, – пообещал Витька.

– Не грудные, – резюмировал Приходько.

– Отставить! Всех доставить по домам, и чтобы никого не потерять!

Выяснив, где последний раз видели девчонок, он отправил горе-разведчиков восвояси. Они ушли стадом, погоняемые Санькой и Витькой. В лесу стало тихо.

Сломав толстую палку, Акимов шел, время от времени кричал «ау» и колотил по стволам. Он и до доклада Катьки этот лес не жаловал, слышал, что в нем и до войны много всего творилось. И при его, акимовской, службе обнаружился как минимум один схрон, битком набитый стволами и съестными припасами. Грибники-ягодники набредали на мины. Пытливые пионеры бестрепетно лазали по дотам и пулеметным колпакам, радостно докладывая о своих находках Сорокину. Тот тщательно выяснял детали и координаты, наносил новые данные на старые карты. Когда Акимов однажды спросил: «Зачем?» – объяснял без обиняков:

– Затем, что, как только кто пропадет, будем знать, где искать.

«Хорошо бы эту карту иметь», – мелькнуло в голове. Он рассердился. При чем тут доты-мины?! Речь о том, что сам массив такой огромный и протяженный, что по нему, не зная азимута, можно уйти к черту на рога, ни разу не выйдя к людям!

«Это если все-таки не наткнуться на мину, миновать овраги, болота и торфяники».

Отставить. Одна-единственная мелкая никчема далеко не уйдет, не дотащится. Будь у нее хоть сто компасов, все равно начнет кружить на месте. А никчема крупная должна сообразить, что делать.

Это если не напорется на того самого, непонятно кого.

Сергей тряхнул головой, отгоняя, казалось, роившиеся вокруг призраки.

Огляделся. Как бы самому не заплутать. Он ушел далеко, даже железной дороги почти не слыхать. Следов глупой Соньки по-прежнему никаких. Ясно, легонькая девчонка заметных может и не оставить, но крупная-то могла бы сообразить, что хотя бы ветки надо надламывать по пути, для меток!

Глянул на часы, потом на солнце. В сотый раз прислушался – тишина, и с той и с другой стороны. Что, и пионеры ничего не поняли? Или взрослые медленно бегают? Скоро стемнеет.

«Найду – убью. Сначала их, потом Большакова. Твою мать, нашел время выслуживаться! Игры, походы!»

Деревья разошлись, кусты поредели, Акимов вышел на поляну. Посреди торчал фундамент какого-то дома. Похоже, бывшая сторожка лесника, теперь просто холм, поросший зеленью, ивняком и полынью… цикорием, чтоб ему пропасть. Рядом зияет провал, видимо старая картофельная яма. А между прочим, что там?

Лейтенант прислушался: тихо. В очередной раз позвал – ответа нет. Достал зажигалку, улегшись на живот, сунул голову в темноту. Пусто, лишь несет сыростью, никого не видно, камни, холмики, похожие на кротовьи выворотни. Все-таки позвал гулко, как в трубу:

– Есть кто?

– Ну есть. Что орать-то? – послышался раздраженный басок.

Сергей аж на пупе подпрыгнул. Вскочил, обернулся.

Сонька!

Вся в прыщах от комариных укусов, шаровары и фуфайка – в глине и зелени, на рассерженной мордочке – царапины от веток. Но вся девчонка, бесспорно, целая и невредимая, что весьма хорошо.

Плохо другое: с ней рядом, на пенечке, восседал ее любимый дядька, супруг Сергеевны, уголовник и прохиндей Введенский, Михаил Лукич. Тот самый, который, по официальной версии, перевоспитывался в колонии. Одет в гражданку – тельняшка, пиджак, галифе, на руках – Сергей удивился – перчатки. И держит – Акимов со свистом втянул сквозь зубы воздух – маленький фанерный, бесспорно скрипичный, футляр.

Ольги с ними не было.

– Где Гладкова? – спросил Акимов у Сони.

Та вздернула нос:

– Мне почем знать? Стану я за овцами бегать.

Введенский молчал и улыбался. Он, в сущности, изменился мало: такой же тощий, долговязый, разве щеки ввалились еще больше, на голове уже ни одного черного волоса, но хитрая морда гладкая, и глаза смотрят остро.

Он наконец соизволил подняться, сделал несколько шагов, заметно кренясь набок, – видать, снова спину сорвал. Футляр переправил под мышку, вальяжно, как настоящая белая сволочь, сдергивал перчатку и, сдернув, протянул ладонь:

– Желаю здравствовать, гражданин лейтенант.

Сергей машинально потянул руку, но замешкался, увидев, какая у Введенского ладонь – серая, страшная, в каких-то язвах, в кожных складках залегла грязно-пепельная то ли пыль, то ли грязь. Введенский с пониманием ухмыльнулся, собрался натянуть перчатку обратно, но Акимов все-таки пожал ему ладонь.

– Что у тебя с руками?

– Цемент. Ожоги, – кратко объяснил Введенский.

– Какими судьбами, Михаил Лукич?

– Гуляю себе, заплутал, – улыбаясь, заявил он, – смотрю: Сонька с компасом. Блуждала в трех деревах и ругалась последними словами.

Он отвесил племяннице легкий подзатыльник, а она ласковым котенком боднула головой его лапищу, совершенно не смущаясь ее уродства. И принялась оправдываться, показывая компас:

– Глупая штука сломалась.

Дядя возразил:

– Нечему там ломаться. Пользоваться надо уметь. Показываю еще раз.

И, зажав меж коленей футляр, освободил руки, принялся объяснять. Акимов спросил:

– Где Ольга?

Не поднимая головы, тот спросил:

– Ольга? Это которая?

«Нога огромная. Хромает. Уголовник. Футляр… явно этот. Человек умный, образованный, обаятельный, наверняка может найти подход – как минимум к Катьке нашел? Но убивать? Он не по этой части, чистоплюй, спекулянт… Хотя кто его знает, на что он способен. Спокойно как он себя ведет. И слишком близко Сонька к нему стоит, и голову наклонила. Что, если сейчас…»

Девчонка в очередной раз что-то раздраженно переспросила, и дядька, в сотый же раз разъясняя одно и то же, обозвал ее тундрой, приобнял так, что ее цыплячья шея оказалась как раз на сгибе длинной клешни…

Нервы сдали, Сергей вынул пистолет. Введенский привычно вздернул руки.

– Сидеть, – скомандовал лейтенант. – Соня, отойди.

– Зачем? – сварливо спросила она, даже головы не повернув.

– Сказано: отойди. Слушаться надо старших, – заметил Введенский.

На него-то девочка соизволила глянуть, потом и на Акимова обратила внимание. Отошла, так и быть, присев на корточки, продолжила рассматривать строптивый прибор. Потом достала ножик – и Сергей сглотнул ледяной ком в горле – небольшой, с коротким лезвием. Стараясь говорить спокойно, лейтенант спросил:

– Соня, откуда нож у тебя?

Она раздраженно ответила:

– Миша дал. Вы своими делами занимайтесь. – И продолжила ковыряться, не обращая на взрослых внимания, как бы решив: пусть их дурью маются.

Михаил, продолжая держать руки вверх, дружелюбно поинтересовался:

– Чего это ты, Сергей Палыч, пушкой тычешь? В связи с чем?

– Где Ольга? – проскрежетал лейтенант.

Введенский терпеливо уточнил:

– Что за Ольга-то?

– Гладкова.

– А, это твоя, что ли, падчерица?

– Да.

– Почем мне знать?

– Почему ты не в колонии? Сбежал?

Михаил присвистнул. Сонька подняла голову.

– Достань бумажку из кармана, отдай дяде милиционеру.

Девчонка спросила:

– Что, сам не можешь?

– Пока нет.

Акимов сплюнул:

– Соня, сиди, где сидишь. А ты руки держи, не опускай.

Подошел сам, обхлопал карманы на пиджаке. Введенский подсказал:

– Слева, в потайном.

– Разберусь.

В самом деле во внутреннем кармане наряду с прочим оказалась у него справка, подтверждающая право заключенного Введенского М. Л. на краткосрочный отпуск. «Форма, почерк, печати, вроде бы все правильно. Черт его разберет». Акимов, скрипнув зубами, разрешил:

– Опусти руки.

Введенский с облегчением повиновался, потряс кистями:

– Благодарствуйте. А то зудят – сил нет.

– Почему идешь через лес, не едешь на электричке?

– Полезно для здоровья. Ноги свои, и бесплатно.

– Не болят?

– Привык.

– На поезде-то быстрее.

– Это если в нормальной одежде. – Введенский развел полы своего лапсердака. – В таком смокинге каждый постовой останавливает. Это хорошо, что перчатки по случаю раздобыл, а то того и гляди на Короленко упекут…

– Что за Короленко? – машинально спросил Сергей.

– Пансионат для сифилитиков, – брезгливо пояснил Введенский и скроил такую гримасу, что Акимов почему-то решил оправдаться:

– Да мне-то откуда знать?

– …И мне лишний раз своей вывеской светить нет резона.

– Скрипка откуда?

То ли почудилось, то ли лучезарно-щербатая улыбка все же померкла? Во всяком случае, Введенский помедлил, прежде чем ответить:

– Нашел.

– Где?

Он развел руками, махнул куда-то назад, в лес:

– Там. Хочешь – пошли покажу. Двадцати верст не будет.

– Врешь ведь.

Михаил удивился:

– А что, украл, что ли? Я не по этой части, и потом, мне к чему такие дешевки?

– Ты почем знаешь, сколько она стоит?

– На, сам смотри. – Введенский, протянув футляр, постучал длинным серым пальцем. – Четверть, детская, казенная. Видишь номер? Напрокат в музыкальной школе взята, грош цена ей, да никто не купит, чтобы не залететь за кражу государственного. Ну?

– Так, а брал зачем? И оставил бы, где нашел.

– Никак невозможно было оставить, инструмент нежный, испортится. Я и прихватил… во, в бюро находок сдать.

– Нет у нас в районе бюро находок.

– А я и не сюда нес.

Акимов смотрел выжидающе. Михаил повел речь уже не нагло, а вполне по-людски:

– Палыч, чего крысишься? Ты ж меня не первый год знаешь, и помогал я тебе, и документы чистые, ты сам видел. Отпуск у меня, иду семейство повидать – криминал, что ли? И, к слову, к вам вопрос: почему дети малые одни по лесу гуляют?

– Ну ты-то куда… – вскинулся было Акимов, но сдержался и вполне радушно пригласил: – Раз все равно к нам идешь, то пошли вместе.

– Пошли. А зачем?

– Сперва Соньку домой забросим, поздороваешься, потом в отделение заскочим.

Введенский потер подбородок, одобрил, но с сомнением:

– План хорош. Но вот к вам-то зачем? Обязательно?

– А что? Отметишься и с нашими поздороваешься, поговорим о том о сем.

Михаил подумал, после паузы снова заговорил:

– Послушай-ка, Акимов. Из-за этой вот фисгармонии сыр-бор?

– Нет, конечно, – тотчас соврал Сергей.

Введенский не поверил, но покладисто заверил, что все понятно, и поторопил:

– Что ж, шагаем. А то скоро стемнеет, и дитё застудим.

Он потянулся взять Соньку за руку, но Акимов не позволил, ухватил сам. Некоторое время прошли, потом Введенский, обо что-то споткнувшись, принялся хромать сильнее.

– Не беги, лейтенант, – попросил он, – разваливаюсь! Да и портянка, сука, сбилась. Подержи инструмент.

Акимов, одной рукой держа Сонькину лапку, второй взял протянутый футляр. «Разваливающийся» Введенский сиганул в кустарник и задал стрекача. Лейтенант рванул за ним, но под ноги тотчас кувырнулась глупая Сонька, Акимов едва успел перескочить через нее. А Введенский бежал весьма бодро, его корявый силуэт был уже в сумерках едва виден.

Акимов прицелился, поймал его на мушку.

Вдруг Сонька, прыгнув, повисла у него на руке, потом впилась мелкими острыми зубами. Попала, как нарочно, в нерв – Сергей выматерился, стряхнул ее. Легкая девчонка отлетела, но снова стала прыгать на него, как взбесившийся бурундук. Оторвут от руки – повиснет на ноге, стряхнут с ноги – хватает за рукав, сломанными коготками полоснула по лицу. И вдруг лезвие блеснуло, Акимов взвыл, зажимая запястье, кровь брызнула цевкой. Нож у Соньки он выхватил, но не успел отбросить, как она вцепилась руками в лезвие, зашипела – и тут все прекратилось.

Девчонка откатилась в сторону и, размахивая ладошками, разразилась рыданиями.

Сергей не сразу понял, что они на поляне не одни. Получилась немая сцена.

Откуда-то взявшаяся Ольга, выкатив глаза и раскрыв рот, стояла, глотая воздух. Остапчук стоял, руки в стороны, сначала бурый от прилившей крови, точно свекла, потом начал белеть, белеть, как мукой обсыпанный. Возник откуда-то Колька Пожарский, который совершенно по-мальчишески зажал рот ладонью. Наталья с диким воем кинулась к дочке.

Акимов узрел себя со стороны: встрепанный, красный, размахивающий пистолетом, в сторонке вопит благим матом, бьется в маминых руках перепуганная Сонечка, размахивая окровавленными руками. Валяется на траве этот дурацкий футляр от скрипки. И нож.

«Смерть моя пришла», – решил он, положил пистолет на землю и зачем-то поднял руки.

Нет, Наталья не загрызла Палыча прямо в лесу – отбили. Остапчук и Колька просто держали взбесившуюся бабу за руки. Оля, белая как полотно, что-то убедительно-утешительно бормотала, перетягивая Соньке руки, а та орала, стоя на одной ноте.

Когда подоспел, запыхавшись, серо-бордовый Сорокин, то немедленно взмолился, ткнув пальцем в Акимова:

– Ваня, родной! Убери его, уведи!

– Куда прикажете? – послушно спросил сержант.

– До ближайшего дота! Оврага! Сортира! Куда угодно, не то я его сам пристрелю.

Городил он, конечно, чушь, а делал дело. Оттер от остальных впавшую в амок Наталью, ухватил икающую, синеватую, кровью заляпанную Соньку и на хорошей скорости погнал обеих из лесу, держась сзади, точно конвоируя. Остапчук, предусмотрительно как следует отстав, сопровождал деморализованного Акимова.

Ребята – Коля с Олей – разумно плелись в еще более дальнем арьергарде и все тормозили, пока не оказались одни на сумеречной лесной тропинке. Колька, выслушав Олину версию происшедшего, сначала выдал ей легкого леща, но тотчас чмокнул в темную растрепанную макушку:

– Не реви, не реви, все ж хорошо.

– Я так перепугалась! Да как представлю, что могло бы… ой-ой-ой! – И снова вся сморщилась и разревелась.

– Выключи фонтан, – призвал Колька, – в следующий раз сто раз подумаешь, прежде чем молодняк в лес волочь, особенно Соньку чокнутую… Мать честная, вот шляпа-то! Ну ты посмотри, прибор посеяла.

На тропинке тускло поблескивал злосчастный компас, корень всех случившихся бед, по всей видимости выроненный или даже специально брошенный. Пожарский с надеждой спросил:

– Расколошматить?

– Ты с ума сошел! – всполошилась Оля, подбирая. – Смотри, такая древность, красота!

Колька посмотрел: ну да, прибор солидный. Плавал небось с Крузенштерном, не то с Берингом. Такой ценности место в музее, но в хибарке Введенских – это всем известно – и не такое можно нарыть. Прихватив компас, они пошли дальше, вскоре оказались на развилке: левее шла менее натоптанная, ведущая через полупустые уже кварталы на Третью улицу Красной Сосны, где обитали ненормальные Введенские, правая, куда более широкая, вела в населенные кварталы. Ребята видели, как Остапчук гнал туда вялого и безмолвного Акимова, старшего по званию и куда нижестоящего по интеллекту.

Коля с Олей взяли левее и прибавили ходу, но разумно не нагоняли группу, конвоируемую Сорокиным. Держась на приличном расстоянии, все-таки видели, что Николай Николаевич, который всю дорогу пытался извиниться, утихомирить, умаслить и прочее, успеха не добился. Наталья от утешительно-уважительных слов и мольбы как будто все более и более распалялась и, когда добрались до дома, совершенно утратила человеческий облик. Она брызгала слюной, бушевала, грозила прокурором и ужасными карами всем, в особенности ему, допустившему к службе ирода-детоубийцу. Сонька, вырвавшись из рук, плюхнулась на землю, подвывала, баюкая раненые руки. Вывалился со своей половины самый младший Введенский, Мишка, и, набрав воздуху, взревел пароходным басом.

Как удачно, что этот сумасшедший дом – единственный обитаемый на улице. А то б соседи свихнулись от подобного балагана, а потом с прибаутками сожгли бы этот вертеп к дьяволу.

Выскочила бледная Катерина Сергеевна, заметалась между всеми ними, пытаясь прекратить эти извержения, разумеется, безуспешно. Наконец взмолилась:

– Уходите!

Со скоростью, максимально возможной в его возрасте, капитан бежал.

Как только он скрылся, тут же все стихло.

Наталья моментально успокоилась, собрала в узел волосы, фарфоровой рукой провела по лицу, точно стерла следы истерики, и деловито пошла в дом. Сонька прекратила вопить, потащила до колонки Мишку. Размотав ладошки, тщательно вымыла руки, умылась сама, умыла его. Оба носа высморкали. После как ни в чем не бывало уселись на крыльцо, взяв книжку. Сонька твердо решила научить Мишку читать раньше, чем он начнет говорить, «чтобы умнее был».

Коля с Олей не без опаски выбрались из кустов. Гладкова, держа компас перед собой, как пропуск, последовала к крыльцу, собираясь просто вручить Соньке компас и удрать. Однако Катерина Сергеевна была тут как тут, остановила:

– Погодите. Разговор есть.

– О чем? – настороженно спросил Николай.

– О важном.

Он с надеждой уточнил:

– Мне тут подождать?

– Нет, и ты нужен. Зайдите, – распорядилась Введенская.

С ребятами говорить было куда проще. Не надо было слова подбирать, оправдываться на ровном месте, бояться кого-либо обидеть. Изложив все, что можно было открыть, Катерина рискнула и выложила на стол фото Любы – для наглядности, чтобы не было иллюзий, что кто-то что-то преувеличивает.

Ольга ожидаемо ахнула, закрыв рот ладошкой.

– Хватит на ночь, – неловко пошутила Введенская, потянулась забрать.

Оля Гладкова спросила:

– Екатерина Сергеевна, а это кто?

– Последняя по счету жертва, девочка тринадцати лет, ученица музыкальной школы.

– Музыкальной? – почему-то переспросил Колька.

– Да. По классу скрипки.

– Ах, скрипки. Они хрупкие, в футлярах носят, – почему-то произнесла Оля и вроде бы хотела что-то сказать, но Николай как бы невзначай подморгнул, она и замолчала.

Катерина вздохнула.

– Я это все вам рассказываю не как следователь, а как лицо исключительно неофициальное. Если выяснится, что я подобные разговоры веду с населением, – выйдет скандал.

Ольга почему-то зло пробормотала нечто вроде:

– Тайны, кругом тайны и режим секретности… с ума посходили.

Николай ткнул ее под ребро локтем, осторожно спросил:

– А с Сорокиным вы говорили?

– Разумеется. Но он со своей стороны принимает меры, а я со своей. Хочу, чтобы именно вы знали все.

– Почему? – спросил Колька.

– Потому что под угрозой ваши друзья, подруги. Да и ты, Оля, тоже.

– Я? – удивилась Гладкова. – Почему я?

– Все известные нам жертвы темноволосые, – заметила Введенская, но тотчас поправилась: – И не это главное. Просто сейчас я лично, как друг вас прошу: сделайте все, от вас зависящее, чтобы девочки были начеку. Коля, хорошо бы, чтобы и мальчики. Понимаете?

…Вот вроде хибара на отшибе, дорог рядом нет, в доме никто не курит. И все-таки чем дальше ребята отходили, тем дышать становилось легче. Правду говорят, что слова материальны. Даже если произносить гнусные, пусть и, как Катерина Сергеевна, аккуратно подбирая, все равно и сами слова, и передаваемый ими смысл оскверняют воздух. Дышать нечем, и во рту противно. Колька не сдержался, сплюнул, а потом и закурил. Оля, вопреки обыкновению, не разругалась, а тихо спросила:

– Как поступить?

Он ворчливо отозвался:

– Что неясного? Завтра созови сходку, собери всех клуш и нагони страху. Треп, дела женские. Вот мне что делать?

– С чем?

Колька, вздохнув, покосился по сторонам – вечер, темно, никого вокруг – и по-хозяйски обнял ее за плечи.

– С вот этим, о чем Сергеевна говорила: патрули, бригадмил. Она права. И Латышева Тоська тоже.

Ольга шутя уперла руки в боки:

– Эта-то с какого боку?

– К слову пришлось. Заскакивал к мужикам в общагу, там Тоська как раз вела разговор за восстановление бригадмила. Сознательный люд беспокоится, что очень много пестрого народу понаехало, куролесят.

– Правда, – серьезно признала Оля, – у мамы голова по их поводу болит. Чуть вечер – обязательно пьянки и дебош, точно дома не напились.

– В общем, все верно, надо народ организовывать. Не стану же я с мелкими ватагой по улицам рыскать.

Оля, подумав, предложила:

– Раз комсомольцы разговоры ведут, то на партячейке должны прислушаться. С мамой поговорю.

– Только осторожно, – взмолился Колька, – а то она тебя на цепь посадит, запрет дома.

– Ой, ну хватит! И все-таки пока со своими потолкуй, настрой на бдительность. Они, мелкие, такие пронырливые, все примечают.

Он поскреб затылок:

– Это правда, но выследить мало, надо же и проверять и, случись что, задерживать…

– А я с другого боку позабочусь, – пообещала Ольга, – девчат припугну, не беспокойся. Опыт имеется.

– Гладкова, на этот раз можешь не бояться переборщить. Только вот, – Колька скривился, – не получишь ли по шапке? Катька что сказала: без слухов и паники, а если в райкоме узнают?

Ольга решительно сказала:

– А плевать. Они наверху стратегии разрабатывают, а случись что – кто виноват будет?

– Согласен.

Колька, помявшись, снова заговорил:

– Оля, а это. Вот попрут тебя с вожатых… ты же не расстроишься?

Она твердо ответила, что ни вот столько – и показала пальцами самую малость.

– У меня все эти тайности-сложности в печенках сидят. С каждым годом все меньше простоты и правды, все с ужимками и оглядками. Надоело.

– А если кто вырубаться начнет – так прямо и говори, куда идти.

– Куда?

Колька сказал.

– Пожарский! Пошлый, невоспитанный тип!

– Зато все четко и ясно.

– Что ж, я не расстроюсь! Сбегу на «Красный богатырь», в Сокольники.

Парень поперхнулся.

– Снова здорово! Какие Сокольники, нашла время. Дома сиди.

Ольга, в свою очередь оглянувшись и никого не заметив, закинула руки ему на шею:

– Конечно, мой повелитель.

– Не заговаривай зубы, – прервав поцелуй, потребовал он. – Насчет сидеть дома я серьезно.

– Как же?..

– Никаких прогулок в одиночестве, лады?

Ольга, чуть отстранившись, глянула удивленно:

– Ты что, серьезно?

– И весьма. Обещай.

– Я постараюсь, но ты же понимаешь, всякие дела могут быть.

– Вот когда будут твои «всякие» дела, будь любезна сообщить мне, – твердо предписал Пожарский. – Я за тебя боюсь.

Оля вздохнула. Сколько всего с ними стряслось с той поры, как Гладкова, отличница и примерный ребенок, связалась с бывшим вором Пожарским. Повесила на себя, так сказать, это бремя неудобоносимое. А он, Колька, что же, до сих пор видит в ней наивную девочку с косичками?

Однако, если посмотреть с другой стороны, стоит ли его разубеждать? Положение-то очень даже удобное, быть слабенькой и глупенькой тоже может быть полезно.

Поэтому Гладкова опустила ресницы, скрывая насмешливый взгляд, и нежным голоском пообещала, что ни в коем случае не станет бродить по лесам-полям в одиночестве. Во избежание и для Колькиного спокойствия.

Остапчук отобрал злосчастный футляр, подобрал, обернув платком, нож, отконвоировал Акимова в отделение, усадил за стол, согрел чаю. Себе для успокоения плеснул в стакан чисто символически, коллеге не предложил, ему понадобится свежая голова и полная собранность.

Понадобились, еще как. Когда капитан Сорокин явился, стало ясно, что кротостью и смирением его не умаслишь, он зол и жаждет крови. И все-таки, отдышавшись, накапав и употребив валидолу, капитан заговорил довольно спокойно:

– Я, товарищи, уже смирился с тем, что не доживу до пенсии. Меня пугает не кончина, а перспектива от вас всех свихнуться. Акимов!

Сергей, очнувшись, вскочил:

– Я.

– Сидеть!

Акимов послушно опустился на стул.

– Что в лесу произошло?

– Я искал Ольгу. И Соню. А нашел… – Он смялся, замолчал.

Сорокин вопросительно глянул на Саныча, тот продолжил:

– Утверждает, что Михаила Введенского нашел, товарищ капитан.

– Шутим? – помедлив, уточнил Николай Николаевич.

– Никак нет.

– Ему до свободы как до луны.

– У него справка об отпуске.

– В связи с чем?

– В связи с внезапным тяжелым состоянием сестры.

– Сестры! – отдуваясь, повторил капитан и промокнул вмиг выступившую испарину. – С головой у нее – да, тяжело, а так в полном порядке, ее двоим мужикам не удержать! Свихнулась – вот и все тяжелое состояние!

Никто не оппонировал. Сорокин продолжил:

– К делу. Допустим, нашел ты Соньку и Введенского. Сонька в наличии, Лукич куда делся?

– Он сбежал.

– А ты?

– Приказал остановиться, он не подчинился, я открыл огонь…

– Умно, ничего не скажешь, – саркастически похвалил капитан, – откуда нож у Соньки?

– Введенский дал.

– Откуда футляр со скрипкой?

– Введенский дал.

Остапчук хмыкнул:

– Введенский? Тебе? Сам? Не завирайся.

– Тихо, – скомандовал Сорокин, Иван Саныч подчинился. – Хорошо, положим. Откуда он футляр взял?

– Сказал, что нашел.

– Где?

– Не назвал место, сказал: двадцати верст не будет, предложил пройти.

– Почему не пошли?

– Ольгу я искал, – тупо повторил Акимов.

После некоторой паузы Сорокин уточнил:

– То есть ты решил, что убийца – Введенский?

– Так точно.

Остапчук не выдержал:

– Введенский?! Да у него от бабских соплей коленки трясутся!

Сергей, скрипя зубами, напомнил:

– Уголовник, хромой, высокий, девочкам лично знакомый…

– Он за Соньку сам кого хочешь убьет, – возмутился Иван Саныч, но, вспомнив кое-что, смутился, пробормотал: – Ну эта… да. – И замолчал.

– …С ножом и скрипкой же, – закончил Сергей.

– Разберемся, – кивнул Николай Николаевич. – Ты пытаешься меня убедить в том, что все правильно сделал, следовал установкам и устной ориентировке.

– Я же говорю…

– Цыц!

Возникла великая тишь. Сорокин, потирая грудь, заговорил скрежещущим голосом:

– Не палить ты должен был, а выяснить, откуда он футляр взял. И тем более у кого. Что, если он видел того, кого мы ищем… единственный известный очевидец? А ты что же наделал, недоопер?

Акимов разозлился:

– Да с чего вы ему-то поверили? Кто он вам? Когда-то такой был, но люди меняются!

– В колонии-то? – немедленно пристал Иван Саныч.

Сорокин прервал:

– Меняются, значит. То есть в колонии чистоплюй и барыга Введенский стал убийцей. Добро. А давай по-другому: я тебя, идиота, сто лет как знаю, но кто тебя ведает? Может, ты изменился? Примерный семьянин, а на самом деле убийца?

– Я?!

– А что? Ты, милиционер, нападаешь с ножом на девочку – как раз посреди леса, по которому крейсирует убийца…

– И при этом имеешь при себе вещь последней жертвы, – добавил Остапчук.

– Вот-вот, – подтвердил капитан. – Если бы я следовал твоей логике, ты бы прокурору сказки рассказывал.

«Обложили», – понял Акимов, но все-таки по инерции топорщился:

– Так ведь не я, а он сбежал. И не я нападал на Соньку, а она.

Иван Саныч погонял в ухе пальцем, точно пытаясь понять: не чудится ли ему та чушь, которую он слышал.

– На оперуполномоченного лейтенанта Акимова в лесу напала с ножом ребенок Соня Палкина. – Сказав сие, Сорокин принял непростое решение, накапав еще валокордина, а сверху употребил валерианы.

Остапчук построил из пальцев козу:

– Товарищ капитан, символически?

Николай Николаевич, поколебавшись, все-таки отказался:

– Это тут не поможет, Иван Саныч. Момент, – вытер слезу с глаза, подождал, пока лекарство начнет действовать, потом снова заговорил спокойнее: – И еще. Молись, чтобы Наталья в себя пришла и угрозы свои забыла, ведь одна кляуза прокурору или в главк – и хана. А если еще и Катька подтявкнет?

– Так ведь Введенский…

Капитан стукнул кулаком по столу:

– Кроме тебя, никто его не видел! Он сидит!

– Сонька…

– Ни за что не признается! – твердо сказал Саныч. – Введенская она, хоть и Палкина! Своих не сдаст, да еще так наврет с семь коробов, что ни один судейский не усомнится.

«Где я так нагрешил? – со спокойствием отчаяния размышлял Акимов. – Ведь формально все правильно сделал – и тут перевернули вверх ногами, и теперь уже мне оправдываться?»

И с покорностью спросил:

– Что же мне делать?

Сорокин, который окончательно остыл, мягко, терпеливо, как недоразвитому, объяснил:

– То, что я с самого начала тебя просил сделать: поговори с Ольгой. А теперь все по домам.

Уже в дверях Акимов, униженный и оплеванный, все-таки вспомнил о долге:

– Николай Николаевич, может, мне завтра нож и футляр в НТО отвезти, экспертам? Пальцы…

Капитан, морщась и потирая левую сторону груди, предписал:

– Вон с глаз моих. Чтобы до утра я тебя не видел.

Когда Акимов с облегчением подчинился, Сорокин вопросительно глянул на сержанта, тот без звука выложил на стол сверток. Развернул. Вдоволь налюбовавшись на нож – самодельный, добротный, с ухватистой деревянной ручкой, Николай Николаевич вздохнул:

– А ты чего, Иван? Иди уж.

Остапчук, надевая фуражку, спросил:

– Кто повезет-то экспертам?

– Разберусь, – пообещал Сорокин.

И, когда сержант ушел, Николай Николаевич с великим тщанием вытер и рукоятку, и полотно, и весь нож целиком.

После разговора с ребятами Катерина почувствовала себя не в пример легче. Она видела, что сообразительная Ольга все поняла правильно: и масштаб угрозы, и то, что от нее, как от пионервожатой, требуется. Николай очень кстати подвернулся. Пусть с формальной точки зрения он всего-навсего поммастера в ремесленном училище, на деле в районе паренек весьма уважаемый.

Надежды мало. Зато население осведомлено. А то и, глядишь, сдвинется что-то если не с бригадмилом, то хотя бы с общественными патрулями? Ведь это же и им самим нужно, по совести…

Совесть. Совесть! Вот как раз совесть Кати и подала голос: «Патрули! Несознательное местное население! А сама-то ты не местное население? Куда отправилась? Правильно нынче было сказано: перекладываешь с больной головы на здоровую, завалилась с Петровки важная, поручения барски раздаешь – а кто тут, дома, работать будет?»

Катя приказала совести заглохнуть – та, ворча, угомонилась до времени. «Что сделано – то сделано. Работаем, пока заменить некому…»

На ее половину постучалась Наталья, спокойная, серьезная, синие глаза смотрят ласково:

– Катюша, поужинаешь?

Ох уж эти Введенские. Ох уж скачки эти вечные – от бешенства к полному спокойствию. Хворь эта у них у всех от мала до велика. Наташа, такая воспитанная, образованная, талантливая, – разве можно, глядя сейчас на нее, поверить, что она способна закатить такую истерику, что бывалый капитан бежит, зажав уши и сверкая пятками. А Сонечка – умница – ну ровно цыганский ребенок: по желанию рыдает, а нет нужды в плаче – так и не надо. И Мишка уже почти освоил эту науку.

Катерина, только войдя в эту семью, первое время откровенно пугалась: в своем ли они все уме, потом придышалась, но теперь поняла, что к этому привыкнуть нельзя.

– Я, Наташа, чайку…

– Пойдем, у меня приготовлено.

Чаевничали, и Катерина все-таки решилась спросить:

– По какой причине был скандал? Чего ты, не сердись, так на Николаича ругалась?

Золовка небрежно отмахнулась:

– Да не бери ты в голову. Все для того, чтобы он сто раз подумал, прежде чем к нам являться.

– А что не так?

– Лягашам нечего тут ошиваться, – заметила Наталья, мягко модулируя красивым голосом.

Катерина ужаснулась:

– Наташа!

Введенская-старшая успокоила:

– Ты-то не переживай, тебе можно.

Набравшись духу, Катерина решила выяснить все до конца:

– А у Сони что с руками?

– О траву порезалась, – не моргнув, солгала Наталья.

– Лжешь, – горько констатировала Сергеевна.

– Нет. Говорю ровно столько, сколько нужно. А вот ты, матушка моя, крайне неважно выглядишь. Глаза опухшие, голова квадратная, и вот, уже морщина на лбу.

– Так думать приходится.

– Ты меньше думай, а больше спи.

– На службу рано вставать.

– Можно же служить поближе. На фабрике вот еще одного экономиста надо…

– Наташа, я же просила!

– Молчу, молчу, не буду больше. – Золовка демонстративно глянула на часы. – Вот что: Мишенька сегодня в нашем крыле поспит, тебе отдохнуть как следует надо.

– Да он не мешает…

Но Наталья есть Наталья, чего не хочет – не слышит.

– Соня, Миша! Чистить зубы и спать.

Катерина, чуть не плача от благодарности, отправилась на свою половину. Она последние двое суток (или уже трое? Не вспомнить!) ночевала на составленных стульях, лишь мечтая о кровати. Она ужасно любит сына, но ей бы поспать хотя бы часов шесть подряд, одной…

Тихо тикали часы, повозились на другом крыле дети, устроились поуютнее, заснули. Сквозь щели в досках двери некоторое время пробивался свет: Наталья, пользуясь тишиной, дорабатывала свои художественные шедевры. Было слышно, как она то тихонько мурлыкает что-то, то вроде бы сама с собой говорит, о чем-то спорит.

Убаюканная, Катерина заснула.

Ближе к полуночи разыгрался ветер, полил дождь, серые рваные тучи понеслись по небу, то скрывая, то откатываясь от полной луны. Где-то далеко сердито взлаивали промокшие собаки. Пронесся, гремя, грузовой состав, простуженно покрикивали маневровые. На Третьей улице Красной Сосны было тихо, потому что шуметь было некому. Лишь хибара Введенских вечерами светится окошками, да и то еле-еле, горит Натальина керосинка. Стоит домик, сливаясь с мокрой темнотой, и постукивают в потрескавшиеся стекла разросшиеся кусты сирени.

Черная тень, хоронясь за ними, подобралась под окна. Послушно поддалась ветхая рама, тихо растворилось окно. Человек ловко, неслышно, как морок, скользнул в комнату, приблизился к койке – и, зажав огромной пятерней рот женщины, навалился всем телом. Очнувшись, она забилась, распахнула испуганные глаза – и тотчас сдавленно завизжала. Приговаривала, задыхаясь от радости и поцелуев:

– Мишка, Мишенька!

…Довольно много времени прошло, прежде чем Катерина, отдышавшись, смогла все-таки спросить:

– Неужто сбежал?

Михаил, чуть приоткрыв довольный глаз, пристыдил:

– Не стыдно шельмовать примерного заключенного? Норму перевыполняю…

Она погладила серую ладонь.

– Вижу.

– …Пишу в стенгазету, посещаю библиотеку, пою басом в самодеятельности.

– Тогда почему ты здесь?

– Соскучился. Ну так-то «батя» разрешил… это начальник колонии.

– Да знаю я.

– С официального, личного разрешения отпущен в краткосрочный отпуск в связи с внезапным тяжелым состоянием родственницы.

– Какой?!

– Как какой, сестры.

– Наталья болеет?

Муж с наслаждением потянулся:

– Ох и кровать! Как же я о такой мечтал. Ах да. Ну, добираться не ближний свет, вот она и выздоровела. Вдруг.

– Разве для оформления таких отпусков не нужны, не знаю… медицинские документы, заключения?

– А все и есть, и в лучшем виде. – Свесившись с койки, он нашарил отброшенный сидор, развязал шнур, достал конверт. – Убедись сама: подписи, печати, угловые штампы. Главврач больницы, Шор Мэ Вэ.

Катерина, рассмотрев безукоризненно оформленные бумаги, вздохнула:

– Вы еще и Маргариту в аферу втянули. И не стыдно вам обоим?

– Маргарита добрая женщина. А на тебя не угодишь. Никто мне тут не рад, я вижу. Этот твой, Акимов…

– Он не мой.

– А пускай. Прицепился в лесу, как репей бредящий…

«Ага, – смекнула Катерина, – вот сейчас-то все и прояснится».

И как можно более равнодушно спросила самым шелковым голосом:

– О чем толкуешь, родной?

– Ну как… Иду к вам лесом, никого не трогаю, заплутал чуток. Смотрю: Сонька стоит, компас в руках вертит и ругается. Тоже заблудилась. Порадовались, пошли вместе. Тут псих твой…

– Он не мой!

– А пускай. Прыг из кустов и ну пушкой махать.

– Ой ли? Ни с того ни с сего? Так его в Кащенко отправить, а то пристрелит кого…

Введенский уточнил:

– Шутишь, да? А мне вот тогда не до шуток было. Я ему говорю: да не моя это музыка, нашел…

– Какая музыка?!

– Черт… Футляр. Скрипку я подобрал, – нехотя признался он.

Катерина аж подпрыгнула:

– Фанерный футляр, красно-коричневый, потертый, скрипка маленькая, инвентарный ноль двенадцать эм-эс-ка?!

– Не помню. Но четвертуха, детская.

– Где ты ее нашел?!

– Да в Сокольниках. Ты что?

Она ужаснулась:

– Миша! Скажи, что врешь.

Введенский возмутился:

– Да вы чокнулись все с этой музыкой?! Подобрал ведь на свою голову.

– Где именно, где?! – тормошила жена. – Точное место! Рядом с путями, в дзоте?!

Михаил, сев в кровати, спросил зло:

– Катька, что за дела?

– Что ты, – пробормотала она, отворачиваясь.

– Говори, – приказал он.

– Ну… эта скрипка украдена… ну, в общем, украдена.

Михаил подождал, потом наподдал ей по щеке, заставляя смотреть на себя:

– У кого?

– У одной девочки, – с трудом выдавила она, – убитой в Сокольниках…

Он аж зубами лязгнул, отчеканил:

– Ты. Откуда. Знаешь?

Она закрыла лицо, он, одной ладонью захватив оба запястья, заставил опустить руки.

– В глаза смотри. Снова в ментовке?

Молчание чугунное, неподъемное. Лишь стучит дождь по ветхой крыше и где-то уже подкапывает на пол. Михаил быстро оделся и так же, как и вошел, вышел – в окно. Катерина, закрыв голову подушкой, расплакалась.

От расстройства и обиды некоторое время он так и шлепал по лужам и грязи босиком. Лишь когда отмороженные ноги стали отниматься, спохватился и, присев на пень, принялся с отвращением наматывать грязные портянки. Ругал себя последними словами: «Постираться надо было сперва или свежим разжиться, потом уж любовь и сопли разводить». Пакостные тряпки сбивались, не желали ложиться как надо – или просто руки ходуном ходили.

Как раз тогда, когда Михаил, кипя, изрыгал в пустоту все матюки и проклятия в адрес жены, которые бы никогда не решился сказать ей в глаза, по спине тихонько похлопали. Хорошо знакомый голос произнес негромко, беззлобно:

– Зря порочишь и жену, и Богородицу.

Введенский дернулся – тотчас под ребро ткнулось дуло.

– Спокойно, Лукич. Пойдем, дорогой, вот под это деревце, там посуше.

Сорокин, бес старый, вездесущий, преспокойно уселся на бревнышке, положив на колени этот трижды проклятый скрипичный футляр. Приглашающе похлопал:

– Садись, садись. Тут не хуже, чем в приемной.

Некоторое время молча капитан рассматривал его плачевную фигуру, потом ободряюще заметил:

– Ты щеголем, Миша. Босой, зато в перчатках.

– Руки обожженные, – проворчал Введенский, – страшные и болят.

– Покажи.

– Да пожалуйста, – он, сдернув перчатки, повертел пятернями, – устраивает?

– Ничего, сойдет, – заверил Сорокин, – главное, что обе на месте. Не об этом сейчас. Сейчас о том, что дела твои швах.

Тот усмехнулся:

– Когда по-иному было, гражданин капитан?

Сорокин, пропустив пустой вопрос мимо ушей, продолжил:

– Скажи-ка, заключенный, ты что делал в лесу с предметом, принадлежавшим жертве?

Тот, не стесняясь, сплюнул:

– Ничего больше не скажу, мозоль на языке натер. Вешайте на меня, что душе угодно, на все плевать.

– Мне-то не плевать, – заметил Николай Николаевич, – мне-то, понимаешь ли меня, настоящий убийца нужен, а не истерик, который жене французские трагедии разыгрывает.

Михаил, сложив что-то в уме, зло спросил:

– Послушайте, миленький. Это не вы ли ее обратно в ментовку сунули?

Сорокин задушевно посулил неприятностей:

– Я тебя сейчас за оскорбление властей сперва устрою в клетку, а далее отпишу бате, чтобы всыпал тебе нарушение режима. Плюс пять, как минимум. Желаешь?

– Нашли чем пугать.

– Пугать я по-иному сейчас буду.

– Интересно послушать.

– Изволь: сейчас отконвоирую тебя, позвоню ноль два, бодро рапортую о задержании подозреваемого в трех убийствах… трех, трех, Миша.

Видно было, что проняло, но Введенский продолжал кочевряжиться:

– Ну и ну. Когда я только все успеваю.

– …Далее составляю докладную о том, что ты скрывался у лейтенанта Введенской. Мысль уловил?

– Вы что же, ей такую свинью подложите?

– А что делать? Долг.

– Вы знаете кто?

Сорокин подтвердил, что знает и не раз слышал, поторопил:

– Времени мало. Говори добром.

Введенский пробормотал невнятное ругательство и куда более разборчиво заговорил по делу:

– Прибыв на вокзал, я пошел через парк.

– Зачем?

– Чтобы постовым глаза не мозолить. В моей одежонке, с такими клешнями и нож на кармане.

– С коротким лезвием, чтобы в кармане носить удобно было, – подхватил Сорокин.

– Ну что такое, а? – расстроился Михаил.

– Зачем же ты нож с собой таскаешь? Не тайга, столица.

– Не то вы не знаете? Помимо вас, ментуры, много есть в Москве желающих со мной повидаться.

– Допустим. Дальше.

– Дальше заплутал я. Парк с войны расчистили, дорожки новые проложили, я и сбился. Кружил дотемна, но в город выходить не решился, чтобы не торчать посреди темени, первый же постовой прикроет до утра. Набрел на землянку или дзот – не разобрал. Решил переночевать. И только, понимаете, заснул – кто-то шасть в помещение и мне ногой прямо в живот. Я, понятно, в ор, и он в ор. Заверещал, как заяц, эту вот фисгармонию бросил, тряпье какое-то – и наутек. С утра я нашел дорогу, ну а у нас в лесу уже с вашим психом… ну вы в курсе, надо полагать.

– Ясно, – подтвердил Сорокин, прикидывая что-то.

– Что, не верите?

– Почему, верю. Можешь на карте место показать, где эта землянка?

– На карте-то? – Введенский поскреб подбородок. – На карте вряд ли. Показать на местности пожалуй что и смогу.

– А кто влез – видел? Описать сможешь?

– Нет. Темно было, только и увидел, как улепетывал.

– Может, какие-то приметы заметил, особенности?

Введенский подумал:

– Я бы сказал, молодой человек, некурящий – верещал высоко, не пахло табаком, и бежал уж больно шустро. Причем вроде припадал на одну ногу. Хотя, может, спотыкался о коренья…

– Рост?

– Где-то на голову ниже меня.

– Не бог весть что, – заметил, вздохнув, Сорокин. – Там, в землянке, что-то было?

– Вещи висели по стенкам, две пары, на полу третья валялась. Не стану я присматриваться к чужому тряпью, брезгую. Разве инструмент только и взял, пожалел.

– Понимаю, – Сорокин глянул на часы, – ну вот что, Миша. Бери-ка ноги в руки – и к жене.

– Не пойду.

– Или в клетку, или к Катерине – выбирай, что больше нравится. И подсчитай, сколько ты ее еще не увидишь?

– Я вообще не вернусь.

– Куда ж ты денешься?

Введенский сплюнул.

– Да уж. Угораздило.

– И давно. Ты ж, когда на ней женился, знал, кто она?

– Знал, как же не знать.

– И она знала, кто ты. Почему она согласилась – этого я не знаю, но то, что из-за тебя свою жизнь под откос пустила, – это факт. А ты что потерял?

– Свободу.

– Ну-ну, – укорил Сорокин, – ты по своей дурости ее потерял. А вот ее свободой распоряжаешься без малейшего основания – извини, форменное свинство.

– Я муж! Должна она считаться с моим мнением?

– Ты мне проповеди не читай, не на партсобрании. Ты вот кто на зоне?

– Цемент мешаю.

– Не обидно? С твоими-то мозгами, образованием…

– Работа как работа. Вам какое дело?

– До тебя – никакого. До Катерины есть. Подумал, каково ей – у Натальи на шее сидеть? А печь топить нужно, свечи, керосин нужны, да и дети без денег худо растут. Ты далеко, и вот, говоришь, вообще не вернешься…

– Да вернусь я!

– Во-о-от. А пока ты не вернешься, есть что-то надо. Что ж ей, в дворники идти? На Петровке все-таки посытнее.

Из темноты возмущенно сказали:

– И вовсе я не из-за этого!

Катерина гордо выступила – растрепанная, платок сполз, поверх сорочки – лохматая душегрейка, опорки на ногах, руки в боки, острый нос кверху. Спросила с претензией:

– Чего вы тут за меня вступаетесь? Вы что, парторг или поп? Не нуждаюсь! А этот… пусть катится на все четыре стороны, никто не заплачет!

– Сергеевна, в бутылку не лезь. Он ни при чем и все объяснил про футляр.

– Тогда тем более зачем он нужен! Схрон и без него нашли.

– …И он видел этого вашего душегуба.

Катерина осеклась, сделала два шага вперед, протягивая руки:

– Что?! Миша, это правда? И кто же, кто?!

Вздохнув, Сорокин вопросил в ночной эфир:

– Что за пшенка в голове у этой бабы? Ночь на дворе, слякоть, муж больной, босой, портянки грязные, а она…

– Да ладно. Какая есть, – проворчал Введенский, обнимая жену.

– Ну и марш домой. Михаил Лукич, чуть свет – вон из Москвы. Пулей в колонию. Понял?

– Где не понять.

– И чтобы постоянно, каждую минуту на виду, чтобы каждая собака в лицо видела и могла подтвердить. Усек?

– Да понял, понял.

– Ты, товарищ лейтенант, берешь вот эту вещицу, на вот, – он протянул футляр, – и с утра везешь ее экспертам в НТО.

Катерина, машинально обернув платком ручку, вдруг спросила:

– Доверяете? Не боитесь?

Сорокин, куснув губу, чтобы не рассмеяться, отозвался:

– Чего? Ты что, все отпечатки постираешь? Не боюсь. Ты ведь сначала следак и лишь потом – жена.

– Спасибо.

– Хлебай на здоровье. Нет, там не только Мишины пальцы…

– А вот не факт, – злорадно вставил Введенский, – я в перчатках.

– Ты хитрый леший… Тем более не боюсь. – И куда более серьезно капитан спросил: – Ты ж понимаешь, что работать над делом тебе нельзя?

Катерина твердо сказала:

– Так точно. Отвод заявлю, товарищ капитан, как только Волин появится…

– Завтра же и заявишь, – приказал Сорокин, – пусть другие ищут, кем заменить. Не твое это дело, не женское.

Катерина хотела огрызнуться, к тому же пришли на ум слова такого же рода, сказанные таким же якобы умным человеком. «Воображают о себе всякое», – подумала она, но вслух ничего не сказала, лишь потянула мужа за рукав. Он чуть оттолкнул:

– Ты иди, сейчас догоню.

Дождавшись, пока Катерина отдалится на достаточное расстояние, чтобы не слышать его, Михаил спросил:

– Положим, ей вы доверяете. А мне с какого боку? Воспитательный момент? Морализация?

Сорокин, глянув ему за спину – Катя старательно отворачивалась от них, – ухватил его за ухо, как мальчишку, потянул вниз, приговаривая:

– Поглупел ты, Лукич. Думаешь, я твой каждый шаг не проверил, от порога до порога? Думаешь, с батей не переговорил? Документики не изучил?

– Когда успели? – смиренно спросил Введенский, не думая вырываться.

– На самом деле – нет, нет и нет. Только могу поклясться, что на месте последнего убийства, когда эта вот скрипка пропала, тебя не было.

Отпустил. Михаил, потирая пострадавший орган слуха, заметил:

– Это и я могу поклясться как на духу. Я интересуюсь, чего вы стараетесь семейства нашего ради?

– Ну раз уж как на духу, то ради себя, – признался Сорокин. – Катька мне твоя нужна, и не на Петровке, а тут. Очень нужна, понял?

– А! Так вы не убийцу желаете поймать… Хотя чего рассусоливать – совершенно не понимаю. Запустили бы подсадную.

– Поучи начальство, – задушевно пригрозил Сорокин.

– Да ладно. Так вы не душегуба хотите заловить, а Катьку себе заполучить. И в какой связи?

– В «Родине» перевалочный пункт для беспризорников заселяют. Тут такое начнется… – начал было капитан, но, спохватившись, рыкнул: – Тебе какое дело? Для всех лучше, если она тут будет трудиться, – пусть денег меньше, но и к дому ближе, и спокойнее.

– Ловко, – одобрил Введенский, улыбаясь. – А вот я интересуюсь: ее это устроит? В нашей дыре, с дефективными возиться.

Капитан окончательно рассердился:

– Чего я, вообще, перед тобой оправдываюсь?!

– Не знаю, – честно признался Михаил.

– Вот и вон из Москвы! По этому делу хватать будут каждую собаку, лишь бы бешеную не упустить.

– Это само собой, но все-таки…

– У меня все. – Сорокин пошел прочь.

Выспаться лейтенанту Введенской не удалось. Не все мечты сбываются, может, порой это и к лучшему.

Акимовым тоже не спалось, потому что номинальный глава семьи принялся собираться на Петровку часов с трех ночи. На столе был приготовлен злосчастный «ФЭД», обернутый в наволочку, тут же лежал конверт с негативом. В темноте вещей видно не было, но само их присутствие прогоняло всякий сон, мысли прыгали, идеи вспыхивали, одна другой безумнее. С великим трудом удерживаясь, чтобы не вертеться, Сергей думал, думал.

Фотоаппарат, негативы ничего особого не доказывают – если не предположить, что «ФЭД» принадлежал преступнику. Тому ли, что девочек убивает? Может, и нет, но нельзя и отмахнуться от факта, что поза игрушки, характер нанесенных ей «ранений» совпадают с повреждениями настоящих жертв.

Если фотоаппарат побывал в руках убийцы, то есть мизерный шанс, что на нем остались отпечатки, а раз так – надо его использовать. Значит, решил правильно.

Правда, неясно, под каким соусом сдавать его экспертам. Сорокин бы решил, у него там какая-то рука, и преволосатая. Но капитана не было, не было и сопроводительного документа. Сергей решил: «Можно и на месте оформить. Сергеевну выловить, объясниться по-хорошему… так. Стоп».

После казуса с Введенским не факт, что… ну да, что Катерина по-прежнему надежна. Все-таки она его жена. Сорокин по старческой немощи, может, шамкает о доверии тому, кого сто лет знаешь. У него, Акимова, веры нет никому из Введенских.

«Найти Волина, – сообразил Сергей, – он как раз мужик надежный и разумный. Ну а если нет, то прям к Китаину! Что они устроили бюрократию, право слово…»

Вот эта последняя мысль чрезвычайно походила на западло. Это ли не стукачество?! Да еще на Елисееву… тьфу, Введенскую. На Сергеевну! На Катьку! На своего парня, до недавнего времени – умнейшую и надежнейшую женщину из всех ему известных!

Лично его она ни разу не подводила, не пакостила. Напротив, всегда была готова помочь, посоветовать, поговорить, с кем надо, у нее ж до замужества были о-го-го какие связи. И вот на нее, по сути, руководству доносить?

«Тогда, черт подери, что делать? Не время тянуть волынку, надо действовать. Никто не знает, где он сейчас, что замышляет, может, вон почивает в соседнем доме…» Мысли жгли самым осязаемым образом, Акимов вертелся, как на шампуре, Вера взмолилась:

– Сережа, мне надо выспаться! Не прыгай, укачивает.

– Прости.

Он поднялся, оделся, выкрался из комнаты, обосновался на пустой кухне. Мучился, мучился – да и уснул прямо за столом. Проснулся за полчаса до первой электрички, спросонья чуть не забыл фотоаппарат и конверт.

И все-таки поспел. Утренний люд в вагоне – по преимуществу работяги – досыпал, поэтому Сергею в глаза почти тотчас бросилась не поникшая, как у большинства спящих в вагоне, фигура, а выпрямленная и с поднятой головой. В соседнем вагоне торчал и глазел в запотевшее окно проклятый Введенский. Приподнявшись и присмотревшись, Акимов увидел, что и футляр – трижды проклятый – у него. «Это как же понимать?!»

Мысленно послав к черту и Сорокина, и доверие, и вообще все, Акимов переложил пистолет в карман поближе, прошел в соседний вагон, плюхнулся напротив.

Введенский отвел глаза от окошка. Одет он был на этот раз точно на вернисаж. Все ношеное, но чистое, рубаха крахмальная, брюки с шикарной стрелкой, ботинки сияют, щеки гладко выбриты. Правда, морда сине-белая и под глазами черно, как в старой пепельнице. И смотрит не как обычно, высокомерно, насмешливо, а как больная собака. Спросил безразлично:

– Что опять?

Акимов, держа руку в кармане, на спусковом крючке, кивком указал на футляр:

– Откуда?

– Не твое дело.

– Куда тащишь?

– На Петровку.

– Куда?!

– На Петровку, на Петровку.

– Зачем?

– Николаич попросил.

– Тебя?!

– Нет. Катерину.

– Зачем?!

– Ты, какаду красноперое, издеваешься или в самом деле такой неумный? – беззлобно уточнил Введенский. – Отдам эту чертову скрипку, расскажу, как дело было. Сяду.

– За что?

– Надо думать, за убийство. Сколько их там: три, пять, десять, пятнадцать? Найдется, сколько надо.

– Ты же не убивал.

– Это с каких пор такая уверенность? Сам-то в лесу иначе пел. Или там салют был, приветственный?

Акимов промолчал. Введенский продолжил:

– Она мне порассказала того-сего. Невиновного мальчишку в допре держат, ну а меня что, сам бог велел. Кандидатура вполне подходящая.

– Это ж ложное показание. Самооговор.

Михаил удивился:

– Позволь, ты что, недоволен?

– Это сокрытие преступления. Покрываешь настоящего преступника.

– А вот тут ты ошибаешься. Я просто доставлю доказательства, то есть принесу предмет, похищенный у жертвы. Дальше-то я лично ничего не буду делать. Ваши сами справятся.

– То есть типа собой пожертвуешь, – уточнил Сергей. – А для чего? Чтобы от настоящего убийцы след отвести?

– Дурак ты все-таки. Отводить тут нечего, ничего у вас на него нет. Так вот и остается, что всех мало-мальски причастных грести. Чем больше народу посажено, тем убийце спокойнее, тем скорее он себя проявит…

– Ты о Катерине подумал? – зло спросил Акимов.

– Прежде всего. Сам сдамся, с нее какой спрос.

– Формально получается, что она убийцу покрывала.

– Она не знала.

– Вопрос возникнет, почему не заявила самоотвод.

– Заявит сегодня.

Сергей попытался еще раз достучаться до Введенского:

– Сам посуди, кто ей поверит, что она, следак, не видела футляра у тебя. Все равно выпрут из органов с волчьим билетом. – Он подумал и решился, ощущая себя кинопровокатором: – Но есть другой вариант.

– Какой?

– Я сам футляр экспертам сдам.

– А я?

– Ты поезжай в колонию, только чтобы всю дорогу был на виду…

Введенский к чему-то пробормотал:

– Сговорились они, что ли? Сходил Миша в отпуск, вот спасибо… Хорошо, а смысл?

– Потянем время, – твердо продолжал Акимов, с каждым словом понимая, что прав, – дело это нескорое, пока снимут пальчики – а их много, пока обработают, разберутся со всеми, пробьют по картотеке – все и прояснится. Может, и выйдем на настоящего убийцу. Ты только дело запутаешь.

– То есть, по-твоему, выходит, что я всем мешаю, – то ли в шутку, то ли всерьез уточнил Введенский. – Лишь моя персона мешает выловить настоящего душегуба.

– Я с тобой по-человечески, а ты заедаешься. Сам рассуди, без сердца – разве так не лучше? И к Катерине никаких вопросов.

– Теперь типа ты собой жертвуешь, – ерничая, заметил Введенский. – Что, цену себе набиваешь? Больно ты о ней печешься, лейтенант. Или все-таки правду болтают про вас?

– Женат я, – вздохнул Акимов, – и давно. И хорошо. Ну сам посуди.

Он достал бумажник, раскрыл, точно удостоверение. Введенский, без интереса рассматривая фото красивой брюнетки, большеглазой, скуластой, в целом одобрил:

– Хороша. Только видно, что командирша, и взгляд, как у судьи.

«Ишь, глаз – алмаз», – невольно восхитился Сергей, по-черному завидуя, что сам таким зрением не обладал.

– И кто эта королева?

– Жена моя.

– Сочувствую, – хмыкнул Михаил. – И к чему эта демонстрация?

– К тому, что сам рассуди – Катерина и…

Мысль он не закончил: Введенский быстро, без размаха и, пожалуй, со стороны незаметно, но очень сильно двинул его в челюсть. С наслаждением двинул. Если бы вагон не подскочил на стрелке, одного зуба как минимум Акимов недосчитался бы. Второй удар предотвратил громкий приказ:

– Введенский! Атанде![12]

Немногочисленные пассажиры, проснувшись, завертели головами, но смотреть уже было не на что. Катерина Сергеевна, толкнув мужа в грудь, умудрилась его оттеснить. Пока Сергей ставил на место голову и мозги в ней, Катерина наседала, как болонка на медведя, шипела и плевалась ядовитой слюной:

– Драка в общественном месте! Обалдел?! Ты бессмертный?!

Михаил, немедленно успокоившись, сложив руки и приняв самый невинный вид, коварно сообщил:

– Он тебя уродиной назвал. Мне что, это слушать?

Однако Катерина, в который раз оправдав свою репутацию умнейшей женщины, на Акимова лишь многообещающе покосилась, а от мужа не отстала:

– Зачем скрипку стащил, изверг?! Обо всем ведь договорились! Ты что задумал?!

Сергей, решив, что пришел час его мести, промокая кровь платком, заметил мимоходом:

– А он, Катя, задумал сдаться вместе с футляром.

– Зачем?!

– Чтобы его задержали как убийцу.

– Что?! Я же тебе все объяснила, я же тебе…

Акимов подло и не без удовольствия подлил масла в огонь:

– Зря ты так, Катерина. Он ведь чтобы тебя из органов не поперли.

– Врет! – беспомощно заявил Введенский.

– Молчать! – отрезала Сергеевна. – Я не дура.

– Вот как, – сказал Акимов, покраснел и замолчал.

Катерина, свирепо сопя, уселась на скамейку.

– Без меня меня спасают. Сотни спасателей, ни одного утопающего! Я не нуждаюсь! – Решительно притянула к себе футляр. – Не сметь вещдок трогать! А вы, товарищ лейтенант, по каким делам на Петровку? Может, тоже сдаваться?

– А я к тебе ехал, – соврал лейтенант.

Она прищурила лисьи глаза:

– Почему туда? Домой зайти не могли, ведь куда ближе?

– О репутации твоей беспокоюсь. Чтобы не давать повода вон, – он кивнул на Введенского, который снова смотрел зло и многообещающе, – ищущему повода.

– Молчать! – лязгнул тот.

Акимов не возражал.

– В связи с чем я вам понадобилась? – нетерпеливо спросила Катерина. – Пожалуйста, покороче.

– После того как ты вывалила все Ольге, она рассказала следующее. Они на толкучке раздобыли для пионерских нужд фотоаппарат, в котором оставалась пленка. Они ее дофотографировали, а при проявке обнаружили вот такой кадр, глянь-ка.

Сергей протянул конверт. Катерина, достав негатив, некоторое время рассматривала его, и по острым скулам желваки ходили прямо-таки по-мужски. Потом, убрав пленку, провела по личику рукой, точно стирая с него неуместное выражение.

– Потому-то Ольга отнеслась с таким пониманием. Кто достал аппарат?

– Витька Маслов.

– Это начштаба и спекулянт.

– Да.

– У кого?

– Надо выяснять.

Сергеевна, по всей видимости окончательно остыв, признала:

– Очень интересно. И вы, Сергей Палыч, сочли, что на фотоаппарате могут быть отпечатки.

– Именно.

– Вот если бы они совпали с теми, что на футляре…

Введенский, откашлявшись, заметил:

– Катя, чтобы пальцы откатать, нужны руки.

– Это к чему ремарка? – резко спросила она.

Пожав плечами, он пояснил:

– Подозреваемый нужен.

– Гениально, – съязвила жена, – у нас с Натальей как раз пара в сарае сушится.

– Не иронизируй, – попенял муж, – я еще раз повторю: надо подсадную запустить. После ералаша в схроне он обязательно заляжет на дно, но моральные уроды такого типа долго не способны сдерживаться. Продуманная провокация, обязательно с подстраховкой, – первое дело. Подумайте там.

– Ты глуп, – высокомерно оборвала супруга Сергеевна, – кто позволит ребенка на такое дело пускать?! А на взрослую он может не клюнуть… и вообще! Не мешайся не в свое дело!

– Как угодно.

Акимов хотел было заметить Катерине, что Михаил прав и дело говорит, но, глянув в окно, спохватился. До Трех вокзалов всего ничего оставалось. Он поднялся, пробормотал:

– Я того… перекурить. – И вышел из вагона. Он курил, но все-таки из осторожности поглядывал в сторону Введенских.

Интересно они сидели, на хорошем отдалении друг от друга и даже отвернувшись, но смотреть на них было неловко, точно подглядываешь за чужими нежностями. Акимов отвел взгляд.

Прощались на перроне, Катерина, точно кидаясь в воду, повисла у мужа на шее и… Сергей отвернулся и лишь слышал, как за спиной какая-то желчная гражданка проворчала: «Ни стыда ни совести, как шавки на травке». Он повернулся лишь тогда, когда Сергеевна похлопала по плечу:

– Пойдемте.

Он отобрал у нее футляр, глянул: Введенский хромал уже на порядочном расстоянии и, лишь один раз повернувшись, махнул рукой. Акимов помахал в ответ. Катерина, куснув губу, подергала за рукав:

– Довольно пауз. Времени мало.

Когда спускались в метро, Акимов попытался оправдаться:

– Я не говорил, что ты уродина.

Катерина огрызнулась:

– Да мне плевать.

– Я говорил, что ты самая умная женщина, которую я знаю.

– Вот спасибо. – И снова чем-то она была недовольна.

«Ну их обоих, в самом деле», – решил Сергей и замолчал.

До первого звонка этого учебного дня Ольга обошла всех начштабов и каждого предупредила о предстоящей встрече. После разговора с Введенской она была бы не прочь поговорить и с классными руководителями начальной школы, но Палыч подчеркнул: с Большаковым будет отдельная беседа, и это он возьмет на себя. И напомнил, что не следует поднимать шум. Ольга ощетинилась было, но потом вспомнила, что Сергеевна особо подчеркнула, что негодяй имеет в виду именно подростков, а не малышей. Значит, незачем и тревожить начальную школу.

«Хотя кто его, негодяя, знает? Вдруг ему чего нового захочется? Ведь сначала тоже была «всего-то» кукла!»

Ольга назначила встречу в библиотеке, рассудив, что для закрытого и неформального собрания это место подходит больше, чем пионерская комната. Как минимум исключает болтологию и легкомыслие. К тому же и конспирацию соблюсти легче: если кто лишний и заглянет, то увидит лишь тихое и внимательное сборище. Ничего подозрительного, собрались ребята обсудить новинки.

Вывесив снаружи объявление «Тихо! Инвентаризация!», Ольга закрыла дверь и приступила к делу.

– Товарищи, нам поступил сигнал из правоохранительных органов.

Маслов Витька немедленно затянул:

– Ну начинается. Сто раз говорил, что раскаиваюсь и больше не буду.

– Если про меня, то и я не буду, – добавил Санька. – Меньше могу, больше – ни-ни.

– На этот раз не про вас, с вами потом, – то ли успокоила, то ли пригрозила Гладкова. – На этот раз дело поважнее. Видите ли, в Сокольниках завелась… ну, банда не банда, в общем… как бы это…

Смутившись, замолчала. Девочки-начштабы смотрели заинтересованно и ожидали продолжения разговора. Витька Маслов пришел на выручку:

– Ну что? Никакая это не тайна. Какой-то эсэсовец завелся, девчат режет и гробит почем зря.

Светка ахнула, Настя Иванова взвизгнула и обеими ладошками зажала рот. Ольга спросила:

– Ты откуда знаешь?

Санька Приходько проворчал:

– Тоже мне военная тайна. И я слышал.

– Это наши девчонки по лесам бегают, как заговоренные, – добавил Витька, – а Москва вся своих под замки прячет.

– Так. Раз все всё знают, то, может, расходимся? – уточнила Гладкова, но девочки возмутились.

– Как это, как это?! – выкрикнула Настя. – Все знают, а мы нет!

Светка Приходько поддержала:

– Я вот, например, не знаю. Мне вот этот, – она кивнула на брата, – ничегошеньки не сказал.

– А хлыщ твой, Яшка, что же? – съязвил Санька.

Светка покраснела и показала язык.

Ольга призвала к порядку, постучав ладонью по столу:

– Товарищи! Товарищи! Оставим детство, дело серьезное. Все правильно товарищ Маслов сообщил: в парке нападают на девочек.

– При чем тут мы? – откашлявшись, спросила Настя.

– Притом что из парка лесами прямая дорога в наш лес, – объяснил Санька и добавил: – Голова садовая.

– Сам дурак.

Оля сказала:

– Тихо, тихо. Все верно, а вот оскорблять друг друга не следует. Я получила сообщение из официальных источников, то есть все это не слухи, а предупреждение. Это понятно?

Витька не без ревности спросил:

– А тебе кто сказал? – Обычно он первым узнавал все новости, раньше Совинформбюро – от торговок с толкучки.

Но Гладкова внушительно проговорила:

– Я не могу раскрыть источники. Они самые надежные.

Светка Приходько, откашлявшись, заметила:

– И все-таки где Сокольники, а где мы?

Тут уже Маслов хмыкнул:

– Да рукой подать.

– Тебе, Витя, виднее, – согласилась Светка.

Маслов замолчал. Всем было известно, что он, халтуря в отстойниках Трех вокзалов, нередко удирал от тамошних сторожей как раз лесами. И Санька сделал вид, что намеки к нему не относятся, хотя и он, когда было нечем кормить голубей, участвовал в Витькиных «мероприятиях».

– Ребята, не о том говорим, – напомнила Ольга.

Настя, кашлянув, подняла руку.

– Что?

– Оля, я на минуточку.

– Несерьезно, Иванова.

– Нет, мне серьезно, – поведала Настя и убежала за дверь.

Ольга вернулась к разговору:

– Есть опасения, что преступник может бывать и в наших краях. Можно сказать, что у нас боевая тревога. Предлагаю: вплоть до ее отбоя, то есть пока преступник не будет пойман, быть особо бдительными.

Светка Приходько, любившая точность, спросила:

– А это что значит? Что нам делать?

Приходько-старший рассердился:

– Ты совсем шальная? Не ходить поодиночке, детей без присмотра не оставлять, по лесам не шастать!

Витька добавил:

– И не разговаривать с незнакомыми волками. Сказку о Красной Шапочке помнишь?

Светка обиделась:

– Да ну вас, я же серьезно.

Ольга повысила голос:

– Тихо, товарищи! Виктор, Александр, дело мы слушаем важное, а времени мало.

«Так, судя по всему, до них не доходит серьезность положения. Ну что ж, придется подключить наглядную агитацию».

– Мне были предъявлены секретные фото из следственного дела. На них очень хорошо видно, что этот эсэсовец делает с людьми. Рассказать я вам не могу, но у меня есть похожая картинка. Вот, посмотрите, только пленку держите за края, не ляпайте пальцами.

Она протянула конверт с негативом Маслову. Тот, пренебрежительно улыбаясь, достал, глянул на свет, ухмылку как губкой стерло. Молча передал Светке. Та, посмотрев, побелела до синевы, чуть зажмурилась и чуть помотала головой, отгоняя жуть. Протянула брату. Тот, точь-в-точь как приятель, сначала щерился, но сдулся тотчас и, бросив негатив на стол, отпихнул от себя, как змею. Настя, которая, вернувшись, как раз пробиралась на свое место, решила, что это ей, аккуратно взяла, посмотрела и прошептала:

– Мамочки!

Санька, покраснев как рак, отобрал у Насти пленку, спрятал в конверт.

– Это кукла. Но можете поверить: с живыми людьми… ну, в общем, так же. Все серьезно, и весьма. Милиция – и те, что в городе, и наш райотдел – делает все, чтобы защитить нас. Наша с вами задача – не прибавлять им работы. Не мешать, а помогать. То есть делать то, о чем правильно сказали товарищи Маслов и Приходько: не разговаривать с незнакомыми, присматривать за детьми, не ходить в лес поодиночке. Вопросы есть?

Тишина в библиотеке, только слышно, как Настька, нервничая, потирает ручонки да Маслов сопит. Санька процедил:

– Откуда только такие нелюди берутся. Война окончилась, а всех мразей не перебили.

– Всех вовек не перебьешь, – проворчал Витька.

Из-за рядов полок кто-то деликатно кашлянул:

– Товарищи, я прошу прощения… вы закончили?

Первой мыслью Оли было: «Все, кранты», второй: «Кто это там?» – потом настало облегчение, поскольку из-за полок, смущенно улыбаясь, вышел Алька Судоргин. Оля украдкой перевела дух.

– Добрый день, товарищи. Извините за вторжение, я стучал, у вас было открыто.

Ольга бросила красноречивый взгляд на Иванову, та сделала испуганные, извиняющиеся глаза. Спохватившись, Гладкова разулыбалась:

– А чего ты стучался, как чужой? Здравствуй, рады тебя видеть! Ребята, вы же помните Альберта Судоргина?

– Само собой, – согласился Приходько. – Салют, Алик!

– Здравствуйте, – сказала вежливо Светка.

Алька, неловко шаркнув ногой, изобразил поклон:

– Простите, помешал.

– Нет-нет, мы уже закончили. – Продолжая лучезарно улыбаться, Ольга предложила: – Если все вопросы решили, то…

– Решили, решили, – заверил Маслов. – Если что кому непонятно, мы с Александром растолкуем дополнительно. Пойдемте, барышни.

…В роли толкователя Витьке Маслову не пришлось выступить, поскольку в том же коридоре он был перехвачен Акимовым. Маслов сначала подумал, не сбежать ли, поскольку вид у лейтенанта был пугающий. Встрепанный, глаза красные, и челюсть слева заметно опухла. Говорил, однако, спокойно, обратился к Витьке классически:

– Поди-ка сюда, сынку. – И, чтобы понятнее было, поманил пальцем. – Отойдем в сторонку. А вы, ребята, идите, куда шли.

Девочки и Санька удалились, Витька остался один-одинешенек. Хотел было не менее традиционно завести нытье на тему: «Ну что сразу я», но после Ольгиного совещания понятно было, что́ последует. Негативу с изуродованной куклой неоткуда взяться, кроме как из «Феди», который он достал для дружины на свою голову. Следовательно, ему и ответ держать, и объясняться, откуда фотоаппарат взялся.

– Да-да, я как раз по этому вопросу, – заверил Акимов, угадав ход его мыслей, – правильно ли я понимаю, что Ольга вас уже просветила, в связи с чем переполох?

– Понимаю уж, – признал Витька, – и без Ольги понимал. Вся толкучка гудит.

– Ах, толкучка. Вот и отлично. У кого фотоаппарат достал?

– Есть там одна, культтоварами промышляет.

– Как зовут, где найти?

– Да знаете вы ее, – нехотя признался Маслов. – Людмила Антоновна.

– Милочка?

– Она. Вот к ней и адресуйтесь…

– Что ж, хорошо. Слушай-ка, а что это там за фигура маячит, у библиотеки? Кто-то незнакомый.

– Как незнакомый? – удивился Маслов. – Это Алька, Альберт Судоргин, помните?

– Не узнал, – признался лейтенант, – изменился мальчонка.

– Они с семейством снова сюда вернулись, – объяснил Витька, – исключая папулю.

– А что такое?

– Говорят, сидит.

– В какой связи?

– По хозяйственной отъехал…

– Витька, ты бесценный агент. Спасибо. Свободен.

Сергей отправился к директору Большакову, с тем чтобы обсудить несколько скользких тем: о недопустимости массовых детских мероприятий в лесу, о повышении бдительности и о том, чтобы директор хранил полную тишину, когда он, лейтенант Акимов, будет снимать отпечатки пальцев несовершеннолетних, не уведомляя никого из законных представителей. Будет непросто.

В библиотеке, помещение которой очистило высокое собрание, происходил невнятный диалог, совершенно непохожий на сердечную встречу старых друзей.

Начался он не сразу. Ольга смотрела молча, да так, что Алька, смущаясь, краснея, извинялся и бормотал:

– Чертовски неловко получилось. Оля, прости, пожалуйста. Откуда же мне знать, что у тебя тут совещание.

– Объявление-то висит, – деревянным голосом заметила она.

– Я видел, но дверь была открыта, вот и ввалился медведем…

Ольга сообразила, что довольно глупо с ее стороны расстреливать взглядом ни в чем не повинного недотепу, спохватилась и изобразила милое смущение.

– Что ты, Алька, какое совещание! Просто обсудили кое-какие текущие, рабочие моменты.

– Хорошо, – глупо сказал он и замолчал.

Ольга, вежливо подождав продолжения и не дождавшись, спросила в свою очередь:

– Ты к нам надолго или навсегда? Совсем переехали?

– Как-то да… по преимуществу.

Вообще, в первую очередь Ольгу интересовало, чего это его в библиотеку занесло – неужели просто поздороваться? Однако и в те далекие времена, когда семейство Судоргиных обитало по соседству, Алька ничего просто так не делал да и к ней особо дружеских чувств не питал.

Хотя какое ей, Ольге, дело? Решив, что незачем изыскивать темы для разговора и клещами слова вытягивать, она замолчала и принялась разглядывать вновь обретенного старого товарища. Что там Колька нового увидел – неясно. На ее взгляд, Альбертиком был, Альбертиком и остался, недотепа и долговязый валенок. Смешной. Похож на червяка, не вовремя выползшего на поверхность и растерявшегося, вон как головой крутит туда-сюда. Очень светлые глаза навыкате, внешними уголками вниз, как у пригорюнившегося барбоса. Нос длинный, со смешной широкой спинкой, и кончик нависает бульбочкой – ужасно нелепый вид. Хрящеватые музыкальные уши топорщатся лопухами в стороны, длинная шея торчит из воротничка – в нем две такие поместятся. По-прежнему понятия не имеет, куда ноги свои девать. И, в точности как раньше, стоит девушке ему слово сказать – краснеет, мямлит и хихикает. Правда, сейчас он взял себя в руки, твердо и по-мужски признался:

– Переехали.

– Николай говорил, ты в педагогическом?

– Я?.. А, да, да, – он, вытерев руки платочком, взял с полки одну книгу, бережно перелистнул страницы, потом то же проделал с другой, – на заочном. Надо же, Бабель.

– Да, – подтвердила Ольга, деликатно отобрала том, поставила на место.

– Хорошая библиотека.

– У нас много всего. Так вот, ты просто поздороваться или по делу?

Алька, точно спохватившись, пошел к двери, высунул голову в коридор, потом запер дверь на замок.

– Ты что? – недоуменно спросила Оля.

С самым таинственным видом он приложил к губам палец, потом им же погрозил:

– Оля, Оля! Ты в своем репертуаре.

– Не поняла.

– Брось. По-прежнему делаешь лишь то, что считаешь правильным? И это тогда, когда надо как приказано!

– Кем?

Алька, точно не слыша, продолжил, причем, как не без удивления поняла Ольга, в самом деле говорил по-новому. Честное слово, точно отчитывая!

– Если в райкоме кто услышал бы, о чем ты сейчас говорила… – И покачал головой, поднимая сквозняк ушами.

– Значит, все-таки подслушал?

– Я ж не нарочно. Дверь была открыта, – напомнил Альберт. – А если серьезно, Оля: к чему тебе, педагогу…

– Я не педагог.

– Будешь. Так для чего тебе брать на себя функции участкового?

Говорил-то он по-новому, а вот голосок гнусноват по-прежнему. К тому же добавилась какая-то манера цедить, растягивая слова, от чего получается снисходительно и оскорбительно.

– Видишь ли, Оля, когда так называемая общественность начинает оказывать содействие органам, обычно все это приводит к тому, что затрудняется деятельность…

– Кого – общественности или органов?

– Органов. У общественности жизнь затрудняется в том смысле, что органы не только должны преступников выслеживать, но и выручать попавших в беду активистов.

– Они такие, рвутся охранять правопорядок и немедленно попадают в беду.

– Да, по преимуществу так, – важно подтвердил Алька, точно не заметив шпильки. – И еще. Партизанские методы оповещения населения, по сути, те же слухи, только хуже. Они подрывают веру граждан в способность властей защитить их.

«И раз. И два. И три… И нос оботри», – чуть приведя в порядок дыхание, Ольга продолжила, как и ранее, спокойно, но не без сарказма, пусть все еще добродушно:

– Ты, Альберт, долго отсутствовал на малой родине…

– Были обстоятельства.

– …И не знаешь изменившейся обстановки. У нас стало многолюдно.

– Та-ак.

– Вот тебе и та-а-ак, – передразнила Оля. – В нашем районе полно народу – не только постоянно проживающего, но и проезжие и дачники имеются. На фабрику прибывает пополнение, не всегда приспособленное к городской жизни.

Алька не ответил, лишь кивал, точь-в-точь экзаменующий, выслушивающий неправильный, но любопытный ответ. Продолжайте, дескать, бредить, небесталанно. Ольга, внутренне закипая, продолжила:

– …И обеспечивать порядок должны лишь трое, из которых один сердечник, второй – старик, третий – фронтовик, неоднократно раненный. Что же, нас это не касается?

– Касается, касается, – успокоил Алька с таким видом, точно не он начал эту дискуссию, а это Ольга зачем-то пристает со своими выводами. – Очень хорошо и правильно говоришь, молодец.

– Говорю?!

– А что же ты делаешь? И правильно! Собственно, не все ли равно, где проявлять себя, если не работать руками…

– Что это значит? – резче, чем надо было, спросила она.

– Ну как же? – протянул он, оттопырив толстую губу. – У тебя педагогические способности, стало быть, правильно рассудила, став старшей пионервожатой. И для общего дела хорошо, и тебе тоже – и почет, и преимущества при поступлении, и для дальнейшего крутой трамплин. И заведующая библиотекой – отлично придумано! На конвейере, за станком каждая дурочка справится…

Ох, как подкатывает к горлу множество различных слов. И ведь каждое, вырвавшись, способно навеки опозорить. Оля, как давным-давно, на занятиях стрельбой, смиряла сердцебиение, выравнивала дыхание и потому спокойно, со стружкой металла в голосе спросила:

– Я просто согласилась на то, на что других желающих не нашлось. Но что мы всё обо мне да обо мне? Ты вот тоже вроде бы не на фабрике?

Алька простодушно признался:

– Я уже ходил в кадры.

– И что же?

– Ждут, рабочие руки нужны. Если не оформят в райком…

Ольга ушам своим не поверила:

– Тебя, в райком? Даже так…

– Ну а что ж. Я опытный общественник, организатор. Вот если по своей специальности не понадоблюсь – обязательно пойду на фабрику.

– Отлично! – саркастично похвалила Оля. – Вроде руками не отказываешься работать, но вот когда еще станет понятно, понадобишься ты или нет!

– Отнюдь, – Алька глянул на часы, – выяснится очень скоро. Я, собственно, к тебе забежал предупредить. В аккурат через… да, полчаса, плюс-минус, сюда как раз заявится комиссия, ты знаешь, по поводу книг. Тебя же предупреждали?

Оля так и подскочила:

– Что?! Так, так… спасибо. Альбертик, тебе больше ничего не надо?

– Вроде бы нет.

– Тогда извини, мне кое-что еще надо сделать.

– Я могу помочь?

– Нет, спасибо… ну то есть за предупреждение. Ох, Алик! Ну нет времени, ступай, ступай!

С немалым трудом удалось выставить его за дверь.

В самом деле, пока занималась этой партизанщиной, руки не дошли перепрятать все книжки, к которым можно было бы придраться. То есть некоторая часть была увязана и переправлена домой, на чердак, но на полках оставалось еще что-то. Ведь нашел этот проклятый Судоргин Бабеля!

«Вот он. В сушильню! Все в нее, в темную комнату не сунутся».

Так-так, прочесать самым частым гребнем! Где-то в периодике затерялась лично переплетенная прошлым библиотекарем самодельная брошюрка журнала «Октябрь» с началом повести Зощенко, как ее? «Перед восходом солнца». Вот она. Еще – дореволюционное издание «Страсти молодого Вертера» Гете. Никак не осилить, страсти страстями, но и лексика – язык сломать можно.

Ощущая себя связником перед визитом гестаповцев, Ольга пихала и пихала в сушильный шкаф книги и журналы. Многая и благая лета Пельменю, который сколотил его таким огромным! Так. Вроде бы последним туда отправляется Хемингуэй со своим колоколом, английское издание сорок третьего года.

Ольга сдула со лба волосы, перевела дух – и лишь сейчас услыхала, как в дверь библиотеки постукивают, еще деликатно, но настойчиво.

…Так нередко бывает: ждешь в трепете душевном какого-то события, а когда оно на пороге, то выясняется, что нечего было паниковать. Комиссия состояла из одной знакомой комсомолки и одной незнакомой, лет двадцати пяти. На первый взгляд – пугающая особа: коротко стриженная, в круглых проволочных очках, с острым носом крючком, нависающим над губами в ниточку. Но она с доброжелательным видом протянула руку, отрекомендовалась новым третьим секретарем райкома, Татьяной Михайловной, предложила самым товарищеским образом:

– Что ж, Гладкова, показывай свое хозяйство.

Принялись смотреть. Тотчас сложилось впечатление, что мероприятие проводится формально, ради галочки. Знакомая комсомолка вообще не старалась, прошла между полками, похвалила то, как все понятно организовано. Татьяна Михайловна не изучала полки, а излагала своими словами содержание циркуляра. Ольга уточнила:

– Может, мне его просто прочитать?

– Не можно, – весело возразила Татьяна, – он секретный! Да там и все просто: всю иностранщину, не допуская попадания в руки подрастающему поколению, сдавать в Главлит, переводы с них хранить так же, как и сами источники. Вообще литературу, утратившую практическое значение, уничтожать под акты. Все ясно?

– Почти. Насчет уничтожения не совсем понятно, как это? Сжигать?

Та поморщилась:

– Да перестань. Откуда у тебя такого рода продукция, чтобы костры из нее устраивать?

«Черт возьми, все идет как по маслу», – порадовалась Оля, но, как оказалось, рано. В фотолаборатории с грохотом что-то обрушилось, и из нее смущенно выбрался Алька Судоргин, красный как рак.

– Простите, я там, кажется, что-то уронил…

У Оли в зобу сперло дыханье. Как она могла забыть запереть дверь и в лабораторию?!

Татьяна Михайловна весело спросила:

– Альбертик, ты всю работу нам оставил, а сам где лазаешь? Ольга, вот, познакомьтесь, это третий член нашей комиссии…

– Мы знакомы, – процедила Ольга сквозь зубы, понимая, что сейчас будет.

Недоумок долговязый неловким привидением вывалился из фотокомнаты, и за ним выполз хвостом ворох литературы, рассыпавшейся из сушильного шкафа. Татьяна, наклонившись, подняла злосчастного Хемингуэя – категорически не рекомендуемого к переводу из-за искажения образа испанских партизан. Потом – Зощенко с его искаженным восприятием истории, фрейдизмом и нытьем. Потом – Бабеля, с его искаженным изображением героической, небывалой еще в истории человечества классовой борьбы… Ну и дальше. Все эти заблуждения-искажения, так, казалось бы, надежно припрятанные в темной комнате, в плотно закрытом сушильном шкафу, точно ждали своего часа и вывалились под ноги комиссии.

Дальше произошло то, что обычно случается после того, как тайное становится явным: укоризненные взгляды, намеки разного рода прозрачности. Татьяна Михайловна, посерьезнев, официально уведомила о необходимости явиться завтра «для собеседования».

Все это звучало тем самым колоколом, который звонит по всем. Комиссия, увязав крамолу в пачки, забрала ее с собой, точнее, нагрузили ею Альберта. Ольге стоило немалых трудов избегать его взглядов, отчаянных, убитых, умоляющих.

«Тьфу, пропасть. Слякоть! Дохлая утка! Принесло на мою голову!»

Когда вся эта кодла убралась, Ольга некоторое время сидела, обхватив голову руками и закрыв глаза. Потом по-новому, как чужим взглядом, обвела помещение, точно бывший жилец, вернувшийся в свою квартиру из эвакуации, а там уже занято. Почему-то возникло стойкое ощущение, что скоро места ей тут не будет.

«Ну и пожалуйста», – зло подумала она и вслух употребила заклинание, которому научил Колька. Несмотря на то что прозвучало вхолостую, в воздух, стало куда легче. Оля уселась за стол и принялась читать уцелевшую (ибо была «прописана» в ящике стола) Ахматову. Искажающую в поэзии своей человеческий образ. Любимые строчки прыгали и разбегались перед глазами, точно так же как и мысли, и продолжалась эта чехарда до тех пор, пока в библиотеку не заявился Палыч, а с ним – хмурый Маслов.

– Спровадила проверяющих? – поинтересовался Акимов.

Оля буркнула:

– Сами ушли.

– Нашли чего? – спросил уже Витька.

– Не твое дело, – огрызнулась она.

– Значит, нашли. – Отчим, присев, похлопал по руке. – Оля, не переживай.

– Больно надо!

– Раз переживаешь – стало быть, надо. – И, помедлив, присовокупил сомнительное утешение: – Честно сказать, как представишь, что вокруг творится, – так и поймешь, что все беды яйца выеденного не стоят.

Ольга не выдержала, вспылила, хлопнув по столу ладонью:

– Сергей Палыч, идите вы… со своими глупостями!..

Однако бывалый отчим, закаленный в домашних баталиях, и ухом не повел. Деликатно ухватив девушку за руку, усадил за стол.

– Хороший у тебя голос, командный. Такой беречь надо. Садись поудобнее, отпечатки снимать будем.

В дверь сунул голову директор школы Большаков:

– Гладкова! А, вы здесь уже?

– Тут, тут, – успокоил Акимов, располагая на столе подушку, чернила, бланки.

– Товарищ лейтенант, я совершенно не понимаю, как вы собираетесь все это делать… без родителей, без санкции руководства?!

– А вот приходится иногда, – посетовал Сергей, – но насчет отдельно взятой Гладковой к чему вам беспокоиться? Я ее отчим.

– То есть вполне законный представитель! – вставила, уже придя в себя, Ольга.

– Ты-то помолчи, – сердечно попросил директор, – с тобой особый разговор будет. А Маслов?

– Один-единственный Маслов – это… – начал лейтенант и задумался.

Витька пришел на помощь:

– …Это такой пустяк, что и говорить не о чем. – И деликатно добавил: – Сергей Палыч, мамане обещал по хозяйству. Начинайте уж.

Директор, вздыхая, закрыл дверь со стороны коридора. Ольга, вздохнув, протянула руку.

Историю с «ФЭДом» Акимов руководству поведал с купюрами, ограничившись докладом без лишних деталей. Дескать, вечером Гладкова сообщила о казусе с фотоаппаратом, пытался честно сообщить Сорокину – не застал. Поехал первой же электричкой на Петровку и, застав там выздоровевшего Волина, получил от него сопроводиловку к экспертам.

– Все правильно сделал, – одобрил Сорокин, лишь как бы мимоходом уточнил: – Добрался-то как, без приключений?

– Без, – бодро соврал Сергей.

– Без, значит. А с челюстью что? Вчера этого не было.

Акимов, который не подготовился к докладу по этому вопросу, замялся и заврался. Сорокин отмахнулся:

– Завел шармань, мне-то что за дело? Мало ли, порезался, когда брился. Волин, кстати, звонил, просил содействия в снятии отпечатков пальцев у ребят, которые могли бы держать аппарат в руках. Ты как, с Большаковым пообщался?

– Уже все сделано.

– Молодец! А то сам я, честно сказать, не представлял механизм реализации. Полный беспредел: дактилоскопия на коленке, без документов, да еще и несовершеннолетних, да еще без присутствия родителей…

– Их же немного, – напомнил Сергей. – И с Ольгой вопросов не будет. Отпечатки пальцев Пожарского не нужны, в картотеке есть. С Масловым все просто.

И со скромной гордостью выложил из планшета свои кустарные, но вполне четкие дактокарты. Сорокин похвалил:

– Орел! Так, а наш пионер-спекулянт сообщил, у кого аппарат достал?

– И это сказал. У Людмилы Антоновны.

– Ох, – вздохнул Саныч, – кто бы сомневался. Что, сам желаешь поехать?

Людмила Антоновна, она же перекупщица Милочка, была его любимым агентом, и сержант к ней относился ревниво. Сергей немедленно открестился:

– Признаться, не желаю.

– Сергей, ты с дактилоскопией сей секунд на Петровку, к Волину. Я предупредил.

– Слушаюсь. Разрешите идти?

– Разрешаю. Да, еще просьба. Не затягивая, наведайся на фабрику и провентилируй вопрос о реанимации бригадмила. К Вере там или в местком – на месте сообразишь, что эффективнее.

– Есть.

– Свободен.

Сергей подчинился. Остапчук, глянув на часы, спросил:

– Так и я поеду? А то Милочка не на окладе, уйдет с работы, ждать ее до завтра.

– Поезжай. Никакой лишней информации – но действуй по обстановке. Тебя учить не надо.

«Вот именно», – подумал Иван Саныч, но вслух, понятно, не сказал.

Как не сказал и того, что сегодня поговорить с Милочкой надежды мало, по времени торг уже закончился. Если только кто-то из постоянных, уважаемых клиентов не наведался к ней с товаром и она не задержалась ради него.

По счастью, так и получилось. Когда Остапчук прибыл на место, пройдя по опустевшим рядам, около личного прилавка Милочки было людно. Трое темных личностей, увидев Саныча, немедленно исчезли. Еще пара явных «контрагентов» – как называла их образованная Людмила Антоновна, – не решившись приблизиться, ретировались от греха подальше.

Милочка якобы небрежно, но умело и быстро убралась на прилавке, наведя девственную чистоту (ни вещички подозрительной). Поприветствовала:

– Ивану Санычу наше почтение. Здоровы ли сами, супруга, тещенька?

– Все, все здоровы. Сама-то как?

Милочка, подперев по-бабьи щеку, сморщилась в яблочко, завела:

– Да по возрасту – неплохо, только вот голова немного того. От забот, хлопот и неприкаянности.

– Ну будет, будет, – остановил ее Саныч, – понял я.

– Женщин жалеть надо, – назидательно заметила перекупщица.

– Дело к тебе, Людмила свет-Антоновна.

– Вся внимание. Что вас интересует?

– Фотоаппарат марки «ФЭД», б/у, углы обиты жестью, на футляре – две дырки. Купил у тебя Витька, несовершеннолетний Маслов. Припоминаешь?

– Помню. Хороший аппарат. А что с ним такое, с Масловым? – поинтересовалась Милочка. – Он сказал, для доброго дела, общественной работы, что ли. Я ему и скидочку сделала.

– С Витькой ничего, все в ажуре.

– А с фотоаппаратом?

– С ним тоже все хорошо, наверное, щелкает себе. Интересуюсь, кто его тебе поставил.

– Что он натворил? Тот, кто поставил.

– Зачем так сразу?

– Подозревала я, что этим дело кончится, – как ни в чем не бывало заметила перекупщица. – Оно всегда так, когда мужики на продажу таскают дамское…

– Стой, стой, душа моя. Что-то несуразное говоришь. Фотоаппараты, что ли, уже женские бывают?

– Так он после фотоаппарата и другое носил, – начала было Милочка, но, глянув Остапчуку за спину, стихла и спросила совершенно другим тоном: – Вам что угодно?

Сержант обернулся и увидел Катерину Введенскую.

– Здрасте вам. Ты что тут делаешь? Это со мной, – поспешил заверить Саныч, яростно, для постороннего взгляда неприметно сигнализируя Введенской, чтобы не светила удостоверением. Та поняла.

– Знакомьтесь: Екатерина Сергеевна – Людмила Антоновна.

– Очень приятно, – искренне сообщила Введенская, – много наслышана о вас.

– Надеюсь, хорошее? – улыбнулась Милочка.

– Исключительно! Много доброго слышала о вашей наблюдательности и, главное, отзывчивости. Ко всем.

– Это присутствует, – призналась перекупщица. – Итак, чем могу?

– Поведай, кто «ФЭД» принес, – напомнил Саныч.

Он для себя уже решил, что раз Сергеевна влезла, то пусть сама опрашивает, но уходить не желал. Мало ли, не поладят бабы, не так поймут друг дружку, какой еще скандал случится. Катерина-то ладно, но терять Милочку в любом случае не хотелось.

Впрочем, пока все шло гладко. Милочка, моментально осмотрев и оценив новую знакомую – ситчик, остренькое личико, остренькие глазки, наивная улыбка, – какие-то положительные выводы для себя сделала и принялась рассказывать:

– Конечно, имени его и адреса я не знаю, у нас паспорта не принято спрашивать. Одет прилично, очки дымчатые, с круглыми стеклами.

– Близорукий то есть? – уточнила Сергеевна.

Милочка тонко улыбнулась:

– Так многие из приличных делают. Тушуются, видите ли. А зрение у него прекрасное. Все купюры тщательно разглядывал и даже одну вернул. Что он там разглядел – бог весть.

– И вы поменяли?

– Почему ж нет, если порядочный клиент просит.

– Вы приметили, что одет прилично. Часто ли к вам обращаются хорошо одетые клиенты?

– Нередко. Обстоятельства разные бывают, а сам он рассказывал, как водится, о трудной жизненной ситуации, жестокой судьбе. Классические разговоры, понимаете ли.

– Понимаю. А как давно он фотоаппарат принес? – спросила Сергеевна.

– В начале марта.

Иван Саныч крякнул, но ничего не сказал.

– Горячее время у любящих мужчин, – улыбнулась Катерина, покосившись на него.

– Да, он вроде бы так и сказал: маме подарок сделать.

– А вот насчет других вещиц…

– Было, приносил. Пишмашинку марки «Москва». Хорошую.

– Что, тоже маме на подарок не хватало? – не сдержавшись, ляпнул Саныч.

Милочка глянула с укоризной, не удостоила ответом.

– Может, еще что-то? Даты не припоминаете? Минутку, – Катерина достала блокнот, протянула перекупщице, – вот, в календарике отмечено. Его визиты не совпадали с этими числами?

Милочка влезла в недра своего туалета, достала собственный блокнот:

– Что у вас там? У меня двадцать первое и четвертое мая.

– У меня двадцатое и третье, – сообщила Катерина.

– Почти что в яблочко. В эти дни приходил и приносил.

– Не припомните, что именно?

– Глупо и думать, что не помню. Свои деньги трачу. Хотя после фотоаппарата и пишмашинки ничего особо ценного от него не было. Двадцать первого были сережки, серебро с каплей аметиста, потом колечко, золотое, но дутое.

– Стоило ли тратиться? – снова влез в разговор Остапчук.

– Из жалости, – призналась Милочка, – он мне сразу понравился, приличный, вежливый гражданин и в затруднении, стеснялся, чуть не плакал.

Саныч проворчал:

– Крокодильи слезы. Плакал, но в скупку вещи носил.

Но Людмила Антоновна почему-то горой встала за неведомого клиента:

– Да, носил! Вам, Иван Саныч, лишь по счастью неведомо, что бывают ситуации в жизни! Когда куска хлеба для матери нет, и не на такое пойдешь.

– Я понимаю, – утешила Сергеевна, – наверное, Иван Саныч имел в виду, что просто не война, работа всегда есть…

– А может, болящий? – прервала Людмила Антоновна.

– Он хромал? – быстро спросила Введенская.

– Нет, – подумав, ответила перекупка.

– Значит, здоровый, – отрезал Остапчук.

– Болезни и внутренние бывают, невидные, – не сдавалась Милочка.

– Точно ли по делу жалость? – уточнил Саныч.

– Ну знаешь!..

– По делу, по делу, – поспешно поддакнула Катерина, покосившись на черствого коллегу. – Людмила Антоновна, вы не видели его позднее, скажем, в районе десятого мая?

– Нет.

Катерина, о чем-то размышляя, поблагодарила и как бы в сторону посетовала:

– Жаль, на вещички взглянуть нельзя.

Милочка чуть кашлянула, подняла бровь. Саныч не без удовлетворения отметил: «Все-таки облажалась, кольщик-ударник. Сейчас будет обида». Катьке-то неведомо, что эта вот перекупщица – выпускница академии художеств. Своим талантом к рисованию она ужасно гордилась и была уверена, что все о них должны знать.

Остапчук как раз снисходительно рассуждал, что дуре бы этой, Сергеевне, попросить нарисовать. Однако Людмила Антоновна, то ли решив не обижаться, то ли уразумев, что в серьезном деле не место амбициям, вполне миролюбиво сообщила:

– А они и не проданы.

Катя чуть не подпрыгнула:

– Да что вы?!

– Я же вам сказала: бросовые вещицы, из жалости взяла.

– Покажете, если при себе?

– Ой, ну естественно.

Милочка выставила на прилавок свой легендарный «сейф» – чемоданчик со множеством «секретов» и перегородок. Остапчук не на шутку обиделся: за годы их знакомства перекупщица ни разу вот так, за здорово живешь, не светила своим сокровищем. А тут перед совершенно посторонней Катькой! Он мысленно пригрозил вероломной Милочке: «Попомнишь ты у меня!» – и с интересом продолжил наблюдать.

Выложила Милочка названные вещи: маленькие серебряные сережки, колечко – в самом деле, копеечное, девчоночье.

– Извините. – Катерина, смущаясь, достала лупу. Остапчук иронично задрал бровь, но ничего не сказал.

Введенская и без лупы, в силу осведомленности, видела куда больше, чем Остапчук и даже опытная Людмила Антоновна. А именно: сине-белые, с засохшей кровью порванные мочки маленьких ушей. Раздробленный палец – вялый, точно тряпичный, притом что остальные – сведенные судорогой, скрюченные, как птичьи когти.

Она очень внимательно осмотрела серьги, потом и кольцо.

Удача. Снова удача. На внутренней поверхности кольца выцарапаны, должно быть, острой иголкой две буквы: «М» и «И». Введенская спрятала лупу.

– Людмила Антоновна, вещицы придется изъять.

– Само собой, – усмехнулась перекупщица, – и как оформлять будете?

– Как-как, как всегда, – проворчал Иван Саныч. – «Выдала сознательная гражданка…»

– Мерси-с.

Упаковав вещи, Катерина, конфузясь, спросила:

– Сколько вы за них заплатили?

Остапчук решительно вмешался:

– Так, гражданки, на этом закончим.

– А жаль, – искренне вставила Милочка, – но я не в обиде, понимаю.

…Вышли с толкучки, отдалились на приличное расстояние, и лишь тогда сержант спросил:

– Что, это бебехи с убийств девчат?

– Очень похоже на то. По датам в аккурат, и буквы на кольце: «М» и «И».

– Это чьи-то имя и фамилия?

– На одном из платьев была нашита метка с именем: «Мария Иванова».

– Сколько же Маш Ивановых в Москве?

– Много, – заметила Катерина. Замолчала.

Саныч, откашлявшись, выразил недоумение:

– Интересная ситуация получается. Не каждый урка на следующий же день побежит на рынок вещи толкать. А тут воспитанный, по ее словам. Неужто такая крайняя нужда в деньгах? Так ведь копейки, курам на смех.

– Я думала об этом, – призналась Введенская, – но если это не нужда в деньгах, то проба, что ли. Нацепить камуфляж, потащиться на толкучку. Кто-то что-то крадет, просто чтобы проверить, а этот так…

– На слабо? Ребячество.

– Ребячество, Иван Саныч, ребячество. Правильное слово нашли. Да! Послушайте. Просьба есть, личного характера. Поможете?

Сержант согласился, но осторожно:

– Да, только смотря в чем.

– Волин меня выгнал.

– Умный мужик.

– …На больничный.

– А… ну хоть так. И что?

– Вы не могли бы эти вещдоки ему доставить, ну и объяснить, откуда они?

– И откуда же? – ехидно спросил Саныч.

– Как же, как всегда: «Выдала сознательная гражданка-агент…»

– Очень мило, – скривился сержант, – а он, к примеру, спросит: с чего я взял, что это вещи убитых?

– Так и скажете: сознательная гражданка обратила внимание вот на такое совпадение: принес один и тот же человек мужского рода, а вещи женские, а вы сопоставили даты нападений…

– Даты откуда я знаю?

– Вот это как раз просто – от меня. Меня сам Китаин к вам отправил, помните?

Остапчук, повертев ситуацию так и сяк, признал, что да, гладко звучит. Но не мог не отметить очевидного:

– Все равно твои уши торчат.

– Это к делу не относится, – возразила Сергеевна, – это не я, а мои уши.

– Ладно уж, давай сюда. – Сержант, припрятав вещдоки, решил все-таки спросить: – А признайся, Катерина: был Лукич в лесу или это Серега от трудов мозгами двинулся?

– Был, – подтвердила она.

– И на каком же основании?

– Отпуск в связи с…

– …внезапной болезнью Натальи, – подхватил Иван Саныч, – слыхал, да. И Михайло Лукич, стало быть, Сереге все-таки двинул. Давно мечтал.

– Товарищ Остапчук!

– Да я шестой десяток как он самый.

– Вам-то что?!

– Ничего, ничего, – утешил старший коллега, – и не груби. А то сама отправишься на Петровку. Между прочим, кто у тебя больной-то? Или у самой больничный?

– Мишка.

– Ах ты, мать-ехидна, хворого ребенка бросила на золовку… – попенял Остапчук и осторожно уточнил: – Что, и бумага имеется, бюллетень?

– Имеется, – призналась, сгорая от стыда, Катя.

– Ай-ай, и Маргариту в свои махинации замешали?

Введенская густо покраснела, но все-таки закруглила разговор вполне почтительно:

– Спасибо, что согласились помочь, Иван Саныч. Всего доброго.

Они расстались, разойдясь на противоположные платформы – Катерина на окраину, Саныч – в центр.

С упомянутым всуе Акимовым сержант пересекся уже на Петровке. Неясно, почему лейтенант так долго добирался до главка – наверняка, судя по старательно скрываемой промасленной коробке, доставал своим дамам какие-то столичные яства сахарные.

Но сейчас он сдавал Волину честные трофеи – «пальчики» собственной падчерицы и специально выловленного Маслова. Как раз когда сержант стучался в кабинет, капитан оценивал плоды акимовских трудов:

– Что ж, сработано вполне профессионально! Отлично. Отпечатки пальцев Пожарского я запросил, доставят из картотеки. Так-то более никому фотоаппарат не попадал в руки?

– Полагаю, что нет, товарищ капитан. Вещь дорогая, кому попало ее не выдавали, – объяснил Акимов.

– Это хорошо. Да-да, войдите. А, Иван Александрович! Все отделение в сборе. Вы тоже с какой-то добычей?

Сержант кратко, стараясь врать по минимуму, изложил версию, согласованную с Введенской. Виктор Михайлович, вежливо склонив голову, одобрительно кивал, глядя в стол, якобы что-то записывая. Вроде бы что-то записывал, но Саныч (ибо на воре шапка горит) был уверен, что капитан не желает видеть, как лжет пожилой человек.

Осмотрел доставленные вещдоки:

– Проверим. В самом деле, ваши… ну, подозрения, они очень, весьма… ценные. Вы сказали, что описала его смутно. Но сознательная гражданка-агент при необходимости сможет опознать?

– Она женщина понятливая, – туманно отозвался Саныч.

– Вы ее предупредите о том, чтобы немедленно подать сигнал, если он снова появится.

– Так точно.

– Очень хорошо, – встав, Волин пожал им руки, – что ж, товарищи, выражаю благодарность за проявление бдительности. Очень, очень помогли, обязательно доложу об этом командованию. Если появятся новые детали, подозрения, попрошу докладывать мне лично. Лично мне, понимаете?

И, получив заверения в том, что все понятно, мимоходом спросил про здоровье сына Катерины Сергеевны.

Акимов глянул на Саныча, тот не моргнув глазом сообщил:

– Хворает мальчонка. Грипп, что ли, подцепил или какую скарлатину. Мамка глаз не смыкает, ночи и дни напролет с ним сидит как привязанная.

– Такова женская доля, – резюмировал Волин. – Передайте товарищу Введенской, чтобы сосредоточилась на излечении ребенка. И не отвлекалась.

Попрощавшись, сорокинские покинули кабинет.

Виктор Михайлович набрал номер НТО:

– Капитан Волин. Сообщите, пожалуйста, готовы ли результаты по моему фотоаппарату? Да, «ФЭД». Спасибо! Я подойду через десять минут.

Второй и третий звонок он совершил, вызывая гражданок Иванову, тетку несовершеннолетней Марии Ивановой, и Федосееву, сестру девочки Лии, которая одолжила ей «на выход» маленькие серебряные сережки с крошкой аметиста.

Были известны теперь имена всех трех девочек. Установлены также и лица, с которыми они встречались в тот день в парке, – это были три разных человека, три паренька. Все трое не могут подтвердить своего алиби: попрощались с девчатами и пошли себе, о несчастье узнали позже.

Все трое в камерах. Общественность, друзья, у кого есть – родственники обивают пороги, потрясая отличными характеристиками, то умоляя, то грозя дойти до Михаила Ивановича Калинина, Кремля и далее. Опытный Волин отвечал на все вежливо: ведется следствие, отрабатываются на причастность, все представленные вами материалы будут подшиты к делу и обязательно учтены. А ребяткам придется посидеть, иначе невидимый негодяй так и не проявит уродливую морду.

В назначенное время Ольга явилась в райком. Постучалась в кабинет с табличкой, уведомляющей, что за ней находится третий секретарь Ионова Т. М., дождалась разрешения. Вошла и удивилась: Татьяна Михайловна, та самая, в очках, стояла в открытом окне и мыла стекла. Никого более не было.

Ольга огляделась не без недоумения:

– Здравствуйте.

– Заходи, Оля, – третий секретарь, как простая смертная, легко спрыгнула с подоконника, – присаживайся.

– Спасибо. Я что, рано?

Татьяна глянула на часы:

– В самый раз, а что?

– Я думала…

– А, ты имеешь в виду – где все? Не волнуйся, синедрион в отпуске, палач в командировке, – Ионова улыбнулась, – не собираемся мы тебя перед строем расстреливать! Ты ценный работник, наш товарищ. Выявлены существенные упущения, но я желаю провести собеседование в индивидуальном порядке, по-человечески выяснить причины. Так что валяй, рассказывай.

Ольга и рассказала все с самого начала. Откуда вообще взялась эта школьная библиотека, как она собиралась – то есть как свозили со всего района книги, брошенные хозяевами, хотя совершенно спокойно могли сжечь их для отопления. О собственных муках по поводу того, что, с одной стороны, долг, с другой – рука не поднималась отправить на помойку замечательные издания, некоторые из которых антикварные, с ятями и замечательными иллюстрациями.

Татьяна, устроившись не за своим столом, а напротив, слушала, кивала и, дождавшись, когда Гладкова замолчала, вздохнула:

– А ведь лукавишь, Оля. И что самое плохое – передо мной, товарищем. Я ведь не вражеский агент, не шпион и лишь ненамного тебя старше.

– В чем же я лукавлю? – тихо спросила Ольга, но взгляд все-таки отвела.

– В том, что вот-вот собиралась очистить полки. Не собиралась.

Еще раз вздохнув, Ионова встала, принялась ходить туда-сюда.

– Изучила я твое дело, Оля. Знаешь, что лично меня обеспокоило?

– Любопытно было бы выяснить.

– Твоя двуличность.

Ольга задохнулась от возмущения и обиды:

– Моя?! Я двулична?!

Секретарь с огорчением подтвердила:

– К сожалению. То есть внешне у тебя все в исправности: мероприятия проводятся, стенгазеты, фотографии делаются, отчеты пишутся. Директор школы за тебя горой. Однако если честной быть перед собой – ты же по любому поводу проявляешь анархию, ведешь подковерную борьбу и движение неприсоединения.

– Что вы такое говорите?

– Чистую правду. Оставим старые дела…

– Это какие же?

– Не хочу их сейчас касаться. Давай сейчас о том, что ты заранее была предупреждена о необходимости навести порядок в фондах.

– Я не успела.

– Снова лукавишь. Времени было достаточно, я лично проверяла. Я очень серьезно отслеживаю сроки уведомления и принципиально против разного рода внеплановых проверок.

Ольга молчала.

– А ведь комсомолец должен быстро и точно выполнять все задания организации, доводя начатое дело до конца.

Что тут можно было сказать – ничего. Ионова, не дождавшись ответа, продолжила:

– Ты должна была прямо и честно выразить свое мнение. Коллективно подумать над тем, насколько допустимо присутствие в школьной библиотеке той или иной книги. Ты же предпочла спрятать их. Спасти, так сказать. – Она встала у окна, не глядя на Ольгу. – Я тебе пример из жизни приведу. Стояли мы с отцовской ротой в Пруссии. Там было поместье, разрушенное, а в нем – огромная библиотека. Часть сгорела, а я полезла вытаскивать уцелевшие книги. Письменного немецкого тогда не знала, для меня это были книги, я их спасала. – Татьяна повернулась, глянула через плечо: – Знакомо?

Ольга не выдержала, опустила глаза.

– В разгар всего этого вошел отец, подошел к сложенной мною стопке, а потом вдруг вытащил с самого низу самую красивую книгу. Все рассыпалось! А он вынес книгу во двор – на вытянутой руке, как нечто вонючее или ядовитое. У разрушенного фонтана бойцы жгли костер, грелись, вот отец и кинул красивую книгу в огонь. А товарищ Стрельников – пожилой такой, учитель из-под Тулы, еще и поворошил, чтобы горело ярко. Знала бы ты, что со мной случилось. Готова была голыми руками в огонь полезть.

– Что это была за книга? – спросила Оля.

– «Майн кампф». Намек ясен?

– В нашей библиотеке не было таких книг.

Тон Татьяны сменился, она говорила уже жестко, без обиняков:

– Попытайся увидеть хоть на сантиметр далее своего носа. Книга, не вовремя прочитанная, как и знание, полученное рано, такую отраву могут взрастить в душе – тебе и не снилось.

– Не может быть книга вредной! – выкрикнула Ольга.

– Может! За несколько лет из трудолюбивого, честного, славного народа можно сделать фашистов – если дать соответствующие книги! Никто от этого не застрахован, ясно?

Помолчав, чтобы прийти в себя, Гладкова снова сказала:

– Ясно-то ясно. Но какое отношение к этому всему имеет… ну, Гете? Зощенко?

– А это уже второй вопрос, – подхватила Татьяна, – и связан он со следующим моментом, который я хотела обсудить. На каком основании ты, ребенок неразумный, не выполняешь распоряжения взрослых людей, которые не тебе чета? Государственных, ответственных за нас за всех? Это как понимать? Хорошо, если это просто по недомыслию. А что, если вредительство? Если анархия или того хуже – диверсия?

Во рту было сухо, язык скрежетал, как наждак, голова распухла, в висках стучало. Теперь понятно, что чувствует, попав в западню, полную змей, крыса, еще и с вырванными зубами. Что ответить? Как возразить? Как оправдаться?

«Вот змея. Змеюка очкастая».

– Ну же? Что скажешь, Гладкова? Что мне прикажешь делать?

Трудно сказать, как это случилось. Наверное, потому, что просто прозвучал вопрос о том, что делать… В общем, сами собой слетели с языка ужасные слова, из которых состояло «заклинание» Кольки. Однако оно не сработало. Татьяна Михайловна нисколько не впечатлилась, а, спокойно пересев на начальственное место, за стол, заговорила официально:

– Уполномочена сообщить, что с сегодняшнего дня вы более не осуществляете руководство пионерской дружиной школы номер двести семьдесят три. О дне рассмотрения вашего персонального дела будет сообщено.

И указала на дверь.

Ольга вышла, миновала коридор, спустилась по лестнице – все это так медленно, с огромным трудом, точно в ночном кошмаре. Вокруг было много народу, бодрые, ходили быстро, а то и бегали, о чем-то переговаривались. Встретились какие-то знакомые, по крайней мере, кто-то пожимал руку, говорил «привет» и прочее. Уши заложило, как ватой, перед глазами хмарь стояла, темная заглушка, такая плотная, что лиц Ольга не различала.

Лавочку во дворе, впрочем, увидела, немедленно на нее плюхнулась и закрыла трясущимися руками лицо. Сначала вокруг была тьма кромешная, далее в ней зародился плач и скрежет зубовный. До Оли туго, но постепенно доходила суть того, что сейчас произошло.

Какой ужас! Как она себя вела?! От неловкости Ольга тоненько проскулила: «Ой-ой-ой…» – и слезы сами полились, вот так почти что прилюдно, под защитой всего-навсего двух ладоней! Тут легонько, деликатно потрепали за плечо:

– Пойдем. Не позорься.

Она встрепенулась, отвела руки, подняла глаза.

Вот только не этот опять. Но Алька никуда не делся, и это был даже не Алька, а целый Альберт Судоргин, а то и Борисович, официальный, серьезный, при галстуке, в костюме. Уверенно взял под локоть, поднял со скамейки, и Ольга даже не подумала возмутиться, когда он совершенно нахально заложил ее руку на свой локоть и повел за собой, как будто имел на это право. У Гладковой до сих пор коленки тряслись, это даже было и кстати.

Но с каждым шагом она все больше приходила в себя, и когда отошли от райкома довольно далеко и вата из ушей пропала, то стало ясно, что все это время Алька что-то говорил. Попутно выяснилось, что он в состоянии не только гундосить, но и излагать вполне приятным голосом.

– …Совершенно не понимаю, что можно было не поделить с Михайловной. Хотя у тебя с Михайловнами вечно не ладится. Придется теперь за тебя мне отдуваться, а хорошо ли это, по-дружески?

Ольга вяло переспросила:

– Ты о чем?

Альберт удивился:

– Как, я же с самого начала… а ты, видать, в таком состоянии, что половины не слышишь.

– Да, есть такое.

– Я рассказал: захожу к Ионовой, а она рвет и мечет, чуть из окна не выпрыгивает. Насилу умаслил ее. Она ко мне хорошо относится и все равно цедит сквозь зубы: отправляйся в школу двести семьдесят три старшим пионервожатым.

– Ты?

– Я. А чего нет? Что, плохой работник?

Ольга честно призналась, что не в курсе. Алька, обидевшись, продолжил:

– Вообще-то я и к Большакову ходил, и он был готов меня взять физруком или все-таки преподавать русский язык и литературу.

– Каков универсал…

Алька окончательно расстроился:

– Все думаете, что я прежний.

– Я о тебе вообще не думаю, – утешила Оля.

– Это ничего, поправимо, – почему-то заметил он и добавил: – Но так-то, по правде, у меня первый разряд.

– По шахматам?

Алька покраснел, выпустил ее руку.

– По домино. Вообще у меня стометровка одиннадцать секунд.

– Неужели? – Ольге было неинтересно, но и он уже сменил тему, заговорил несколько высокомерно:

– Ты вот такая умная, а соображаешь, как вот этим выступлением у Михайловны себе подгадила? Она тетка со связями, отзывчивая, за ней – как за буксиром, она своих никогда на полпути не бросает.

– И откуда ты все это знаешь?

– Потому что глаза есть, уши есть и я всегда думаю, прежде чем сказать, – внушительно поведал Алька. – Эх, Оля! И ради чего портишь себе жизнь? Я специально к тебе спешил, предупредить…

– В фотолабораторию тоже специально полез?

Все-таки он смутился:

– Я фотографией увлекался… я же не знал, – но продолжил гнуть свое: – А ты все знала и прешь на рожон как маленькая. Неужели до сих пор не поняла: всем плевать, что ты на самом деле думаешь, если внешне все в порядке и не перечишь.

– Это меня-то Ионова за двуличность отчитывала, – насмешливо отметила Ольга.

– С моей стороны никакая не двуличность, а стратегическое мышление и ответственность, – твердо сказал Алька. – Прежде чем что-то сделать, нужно подумать: как это скажется на тебе, на твоем будущем, на семье. Что, не так?

– Нет, вроде бы так.

В речах змеи очковой, Михайловны, звучало все правильно – выслушивать это было больно, но ощущалось облегчение, точно вскрылся гнойник или вырвали стреляющий зуб. Алька же произносит правильные вещи, но с таким выражением, как будто ему самому противно это говорить. Ольга, помедлив, решила уточнить:

– Я просто для себя хочу уяснить. Ты вот, новый наш пионервожатый, о чем думаешь, заступая на этот пост? О себе?

– Прежде всего – да. О себе, о семье. Я за нее отвечаю.

– То есть не о воспитании пионеров в духе глубокой преданности своему народу, партии и страстной ненависти к врагам Родины…

– …И даже не о выработке сознательного отношения к учебе и труду, стойкости, дисциплине, организованности и прочем мусоре, – подтвердил Алька. – Посчитай сама: мы долг пионерской организации отдали уже лет пять как. Пора собирать урожай.

– Вот оно что…

– Именно так. И не надо изображать, будто тебе противно меня слушать. Ты не хуже меня знаешь: вне организации карьеры не сделаешь. В общем, если не хочешь снова лицом в грязь, утихомирь свой чудесный, принципиальный характер. Отсидись тихонько в своей библиотеке – и через полгода-год мы поставим вопрос о снятии с тебя этого пятна. Посодействую, можешь поверить: я на этих делах собаку съел. Проходил уж.

– Когда успел?

– Когда отец сел – тогда и пришлось многим заняться. Пороги обивать, бумажки писать. Мать с бабушкой ничегошеньки сами не соображали, на адвокатов денег не было.

Ольга сразу не поняла, когда дошло, удивилась:

– Дядя Боря?! Сел?!

Алька поморщился:

– Да перестань. Можно подумать, не знала.

– Откуда же мне…

– Ладно, не о том речь.

– А о чем же?

– О том, что надо принимать правильное решение. Выбирать.

– Между чем и чем?

– Ну вот, например, что важнее: семья или проворовавшийся отец.

– И ты?..

– Я принял решение. Без колебаний. И не жалею.

Ольгу передернуло, но она с собой справилась, проговорила нейтрально:

– Ты с отцом, помню, не особо ладил. Так что хорошо, все само разрешилось.

Однако с этим Алька был не согласен:

– Легко тебе говорить, у тебя-то отца на самом деле нет.

В молчании прошли довольно долго. Наверное, после стольких громких слов и телодвижений на что-то резкое и героическое сил не осталось. Сам Алька, как бы что-то вспомнив, остановился:

– Вот ослятина, забыл кое-что у Михайловны забрать. Как бы не поругала. Счастливо. – И протянул руку на прощание.

Ольга пожала ее и, не сдержавшись, отметила:

– Ты великий человек, Алька. Талантливый и гибкий. Далеко пойдешь.

– Тут недалеко, – машинально-рассеянно отозвался он, повернулся и пошел обратно.

Вот вроде бы прошлась Оля по городу, проехалась на электричке, потом со станции прошлась – пора бы уже успокоиться, уложить в голове происшедшее, поразмыслить о том, как лучше поступить дальше. Однако ничего не получалось, поскольку произошла катастрофа, полная и несомненная.

В лучшем случае – строгий выговор с занесением в учетную карточку. А если всплывут старые ошибки, то там до исключения из комсомола недалеко.

Да и не это главное! Главное то, что правда в словах этой змеюки звучала, потому и до сих пор трясло от злости.

В точности по Шекспиру про очи, направленные внутрь души, которая вся в кровавых, смертельных язвах… Но ведь она права.

Это мелочное противостояние распоряжениям, конфликты с любым видом руководства – это не принципиальность, не твердый характер, а просто эгоизм, нахальство и анархия.

Как же так получилось? Столько лет пенять окружающим, обличая их именно в этом, – и увидеть в собственном глазу то же бревно…

«Хватит. Нужно взять себя в руки, иначе свихнусь», – поняла Ольга, огляделась, прикинула по времени. Колька должен скоро освободиться. А освободившись, обязательно что-то придумает, скажет нечто, может, и грубое, но толковое, что все на свои места расставит.

Иначе зачем нужны любимые люди – совершенно непонятно!

…Но на Кольку надежды не было. У преподавателя Пожарского шли занятия по физподготовке, причем особенные. На днях завхоз торжественно вручил воспитанникам аж два велосипеда.

На первой попавшейся не особо оживленной дорожке оборудовали полосу препятствий. Сто пятьдесят метров с поворотом – не шутки! В ход пошло все: доски, рейки, чурки, городки и даже пустые консервные банки, трассу ограничили, просто натянув веревки.

Велосипедистами сказывались все, но Колька был неумолим:

– Техника сложная, на нее абы кого сажать не стану. Проверяем.

И всех желающих предварительно пропустил через частое сито, исключив всех плохо умеющих ездить, тормозить и поворачивать. Неумех усмирил, пообещав отдельные занятия именно по велосипеду. Они образовали зрительскую публику, которая теперь вопила и топала ногами, отделенная от спортсменов веревкой.

– А ну цыц! – крикнул Колька, и зрители послушно заткнулись.

Настоящих велосипедистов разбили на две команды – «красных» и «синих», и теперь состязающиеся шли с минимальным перевесом. По половине спортсменов уже проехало, у обеих команд было поровну штрафных и по сбитым предметам, и по объезду препятствий. Представитель одной команды, бесшумно ругаясь, преодолевал «опасный мостик» из узкой доски, а второй, закусив губу, прорывался через «ворота»: мяч, установленный на городке, а в полутора метрах от него красовалась консервная банка на подставке.

Ольга, пробравшись сквозь народ, примостилась около Кольки.

– Привет. Вернулась? Как там вообще? – спросил он, не отводя глаз от состязающихся. «Как бы вот этот собрался коснуться ногой земли…»

Оля заранее приготовилась к такому приему, делано-равнодушно сообщила:

– Пропесочили.

И в горле снова засаднило, глаза налились жгучей соленостью. Колька снова не заметил, он следил за ногой хитрована на велике, спросил бездумно:

– И только-то?

– Выгнали.

– И пес с ними, не бери в голову, – легкомысленно ответил судья Пожарский и заорал с искренним возмущением: – Было касание! Тридцать штрафных «красным»!

Болельщики «красных» немедленно взвыли в голос, их старались перевопить «синие», получался такой тарарам, что Ольга поняла, что она тут лишняя, не до нее теперь, и придется переживать свое ничтожество в полном одиночестве. Она, снова пробравшись через беснующуюся толпу, побрела прочь. Наверное, ничего не поделаешь, надо отправляться домой, закопаться в подушку, завернуться в одеяло и проспать лет сто, до самой смерти.

Хотя вряд ли. Наверное, и сон-то не придет, голова до сих пор горячая.

Тут бы поговорить с кем-нибудь, но с кем? Ольга поняла, что обратиться не к кому, хотя вроде бы столько друзей-приятелей. Только представить себе суть беды, а поймут ли? Вот Андрюха Пельмень – верный друг, надежный, но легко вообразить, что он скажет: «Да брось ты, перемелется все – мука будет. Я вот живу без комсомольского билета, и, как видишь, нос на лбу не вырос». Анчутка? Если он не усвистал куда-нибудь Светку выгуливать, то как пить дать искренне порадуется за нее: «Наконец-то заживешь! И какой тебе резон с дураками якшаться!» А Светка проблеет нечто вроде: «Как же так, Оля, мы без тебя…» – и зашмыгает носом.

Маме можно не говорить, а сразу отправляться в кадры оформляться. На что, интересно знать, она вообще годна? Небось и в ученицы ткачихи не возьмут. Про Сокольники она Кольке просто так сказала – там ей однажды прямо на дверь указали. Учи, мол, тебя, а ты годик поработаешь – и свалишь. Да еще если вышвырнутая из комсомола – кому нужна?

«Положим, это можно будет исправить. Как это там… по ходатайству трудового коллектива? Можно ученого Сорокина спросить. Ах да, или Альку… тьфу!» – не сдержалась, вспомнила.

Часто ли так бывает? Вот человек, с детства его знаешь, и говорит, бесспорно, правильные вещи, а ведь ничего с собой не поделаешь – аж выворачивает от ненависти наизнанку! Но, с другой стороны, не раз и не два Ольге попадались люди, которые постоянно ободряли да поддакивали, утешали, возвращали веру в себя – и кем они оказывались? Как правило, гадами и скрытыми врагами.

«Надо принимать горькое лекарство против зазнайства. Посмотри правде в лицо: терпения у тебя нет, самокритики – никакой, все поручаемые задачи выполняются или спустя рукава, или по-своему. То есть, по правде говоря, не выполняются… И кому ж такое сокровище сдалось, что на общественной работе, что на производстве?»

Дойдя до развилки, Ольга решительно повернула не к дому, а на тропинку, которая вела к железнодорожным путям, к Летчику-Испытателю, а там и до «дачи» Анчутки и Светки недалеко.

Пусть белоручка, костер разжечь сумеет. Никого она видеть не желает, ни перед кем плакаться не собирается. Посидеть, подумать, посмотреть на огонь – а там, может, все само устроится.

Жаль только, погода начала портиться. Ветерок крепчал, похолодало, и небо серело, затягивалось тучами. Но это ничего – может, набегут и разойдутся, а если и покапает – ничего, не сахарная, не растает. На «даче», по счастью, никого не было. Ольга знала, где припрятаны спички и припасено щепы на растопку. Костер получилось разжечь как раз тогда, когда начало моросить. Пристроившись на бревне, отполированном аккуратистом Яшкой, Ольга смотрела на огонь, на нарождающиеся угли, и мысли постепенно утишались, прекращали безумные прыжки.

Проносились поезда, и, как всегда, после великолепного гула да грохота воцарялась волшебная тишина. И дождь не усиливался, накрапывал ровно. От костра шло доброе тепло, пробиралось внутрь, под сердце, умиротворяя и успокаивая. Довольно долго она просидела, ни о чем не думая. К тому времени, как угли прогорели, заметно стемнело и дождь начал усиливаться.

«Пора идти», – решила Оля, старательно затушила огонь, специальной палочкой окопала очаг и отправилась через луг к дороге, по которой обычно ходили на станцию и обратно. За плечом, над сердцем огромного города, горело зарево, отбрасывая сполохи на небо окраины, окрашивая его в причудливые оттенки сиреневого, синего, темно-красного цвета. По левую руку стеной стояли сосны, как бы подпираемые густой порослью, которые шли по границе поселка Летчик-Испытатель, по правую шла железная дорога, и отполированные рельсы сияли под фонарями.

Оля, жалея хорошие туфли, скинула их, понесла в руках. Нагревшаяся за день земля и влажная трава холодили ноги, и приятно было проваливаться в теплые маленькие лужицы, в которые собирались дождевые капли. Вот только легкое платье быстро промокло и липло к телу.

Дождь полил как из ведра, и она прибавила шагу. Вот уже совсем рядом дорога. Ольга наклонилась, влезая в туфли. В это время кто-то с силой толкнул в спину, она упала лицом в жидкую грязь. Сверху навалились, рванули платье так, что горловина врезалась в шею. Оля судорожно вдохнула, липкая жижа забилась в нос. Она хотела закричать, но жесткий удар по затылку вбил лицо в грязь еще больше, полыхнули перед глазами слепящие взрывы – и пала тьма.

Она перестала дергаться, он перевернул ее на спину, заботливо оттер грязь с бледного лица, любовно поправил темные волосы, рассыпавшиеся от борьбы, пристроил на их черный бархат голубой цветок.

Красота. Пора наконец глянуть, что у этой куклы под платьем.

Неведомо, что за «пулю» применила фельдшер, но к тому времени, как добрались до отделения, Пожарский вдруг понял, что снова способен соображать и, что куда важнее, говорить, а не выть и рычать, брызгая слюной. Так что, когда Сорокин, проведя его в кабинет, усадил, налил воды и предписал: «Рассказывай», Николай начал излагать довольно спокойно, как бы со стороны и о постороннем.

– Я окончил работу около шести тридцати. Разбирали инвентарь, приводили в порядок территорию – еще где-то сорок минут. Потом пошел искать Ольгу.

– Она потерялась?

– Она приходила в училище, но у меня были занятия.

– Вы ругались?

– Нет, я без внимания оставил, что она сказала, ее выгнали…

– Стоп-стоп. Что это значит, откуда выгнали?

– С руководства дружиной. Она ездила в райком, на проработку по поводу книжек.

– Ах вот оно что… Дальше.

– Дальше я ее искал, был дома, в библиотеке, в лесу.

– Каком еще лесу?

– Там, где они с Сонькой Палкиной потерялись.

– Так.

– Не нашел.

– Мать, Палыча не спрашивал?

– Нет, их дома не было. Я решил, что она к тетке в Москву подалась, побёг на станцию, на электричку. Смотрю – Ольга лежит, а этот… – Он смолк, потирая сбитые, кровящие костяшки. – Озверел я, товарищ капитан.

Сорокин, поднявшись, прошелся взад-вперед, заложив руки за спину, постоял у окна, рассматривая дождливую темноту за стеклом. Не поворачиваясь, проговорил:

– Вы с Палычем вроде не родные, а дури друг от друга понабрались – мое почтение.

– Как чердак сорвало, – жалко покаялся Колька.

Капитан вздохнул, отметил как бы про себя:

– Надо будет спросить, что это она ему всыпала. Годное средство.

Пришел Акимов, серый, вялый и бескостный.

– Что там? – спросил Сорокин.

– Ничего, слава богу. – И, смутившись, тотчас поправился: – Цела и невредима, шок и ссадина на шее. Вера с ней.

– Воистину, слава богу, – подтвердил капитан.

Пожарский спросил, не поднимая головы:

– Мне можно туда?

– Нет, ты пока тут сиди, – предписал Сорокин, – мне твоего только трупа не хватало. Сергей, что с Цукером… тьфу, пропасть. С Сахаровым что?

– Там неясно, – признал Акимов.

– Тем более пусть тут сидит этот. Тут безопаснее, а там Маргарита со скальпелем. На вот, запри его. – Сорокин протянул ключи от клетки.

В коридоре Акимов сказал подождать, зашел в их с Санычем кабинет, вынес гимнастерку и дежурную шинель:

– Переоденешься. А этим укройся. Есть-пить хочешь?

– Не, сдохнуть хочу, спасибо.

Акимов глянул на эту жалкую фигуру, хотел что-то сказать, но передумал. У самого голова шла кругом и одновременно раскалывалась. Чуть войдя в клетку, Колька плюхнулся на топчан, так и остался сидеть, но как бы и отключился. Сидел столбом, лишь поблескивали белки глаз в темноте.

Сергей вернулся в кабинет к руководству. Сорокин грел чайник, проворчал:

– Чай весь вышел. Хлебни вот кипяточку, полегчает.

– И мне, если можно. – Катерина Сергеевна по-свойски, без доклада и разрешения, уже сняла дождевик и приспособила его на просушку. Подошла, приложила к чайнику красные руки.

– Эта еще откуда? – спросил Сорокин. Акимов признался, что не ведает.

Отогрев ладони и приняв от лейтенанта кружку, Катерина сделала пару глотков:

– Фу. Потеплело, спасибо. Товарищ капитан, а опергруппа-то так и не подъехала.

Сорокин сварливо сообщил:

– И не подъедет.

– Почему?

– А что, по каждому местечковому мордобою муровцев дергать?

– Имел место банальный мордобой, – повторила Катерина, – а на это что скажете?

Она выложила на стол сверток, развернула платок. Сорокин вежливо сообщил очевидное:

– Скажу, что увядший василек.

– Цикорий! – скрипнула Катерина. – Этот цветок найден на месте этого якобы местечкового мордобоя.

– И что же?

– То, что это сигнатура преступника… – Она смутилась, уточнила: – Ну то есть подпись его дурацкая.

Сорокин показал большой палец:

– Во! Теперь Цукер на очереди. А все потому небось, что сапожник, а сапожным ножом орудовал черт из Сокольников? Логика!

Акимов не выдержал:

– Как у вас все чинно-благородно. Введенский просто барыга, Цукер – просто спекулянт, обоих хорошо знаете – потому они вне подозрений…

Катерина крикнула:

– Товарищ лейтенант!!!

Тот зло отозвался:

– Слушаю, товарищ лейтенант.

Сорокин приказал:

– Брейк. Замолчали оба.

Некоторое время в кабинете стояла грозовая, но полная тишина, нарушил ее явившийся Остапчук.

– Всей честной компании, – поприветствовал он, в свою очередь грея руки о чайник, – можете не рвать волос. Все будут жить.

– Это про кого? – спросил Сорокин.

– Я про давешнего не до конца убитого Сахарова, – объяснил Иван Саныч, – откладывается кончина. Я ж толковал: в запале малолетние лупят как попало, наугад. Вроде бы сотрясение, синяки, челюсть опухла, но ни переломов, ни разрывов Маргарита не обнаружила, хотя искала прилежно.

– Удалось с ним поговорить? – спросил Сорокин.

Остапчук усмехнулся:

– Да что вы, товарищ капитан.

– Он в сознании?

– Само собой. Просто Шор к нему не пустит никого.

– Охрану бы надо, – подала голос Катерина.

Иван Саныч невежливо хохотнул:

– Ты в своем уме, товарищ лейтенант? Маргарита к нему мухи не допустит.

Акимов, откашлявшись, сипло спросил:

– Я пойду?

– Иди, иди, – одобрил Сорокин, – ты на сегодня не нужен.

– А я? – уточнил Остапчук.

– И ты не нужен. Свободен.

… Лишние уши удалились с глаз долой, и разразилась гроза с Катериной. Уперев кулачки в столешницу, она вздорным голосом проскрипела:

– Товарищ капитан, почему не вызвали опергруппу?

Сорокин спокойно ответил:

– Нет оснований.

– И для ареста Сахарова, конечно?..

– Тоже никаких.

– Его застали на месте преступления!

– Его не застали.

– Он был там!

– Я тоже там был. Там полрайона было.

– Он сапожник.

– Что ж?

– Нож сапожный! Сапожный нож использовал убийца!..

– Такие ножи используют все сапожники, всех задерживать?

– Василек… – начала было Катерина. Осеклась, бессильно пригрозила: – Я на вас рапорт подам.

– Только попробуй, – задушевно сказал Сорокин.

Введенская забегала по кабинету:

– Как же так, Николай Николаевич?! Это же он, он тут был, под носом! Попытка удушения, цветок этот чертов… Его почерк! Он расширяет географию! – Она нещадно захрустела пальцами, в отчаянии застучала по столу. – Как, как же вы не вызвали группу! Надо было отработать по горячему следу…

Сорокин приказал:

– Прекратить истерику.

Она замолчала.

– Сидеть.

Она подчинилась.

– Теперь слушай меня. Знаю я, что у вас означает «работать по горячему» – это грести всех подряд. Тут этого не будет, доступно?

Катерина, отводя злые глаза, кивнула.

– Отвечать.

– Так точно.

– Далее. На открытом сыром месте, на такой проходной дороге ни одна ищейка след не возьмет. Нет никаких горячих следов, ясно? Ясно?

– Так точно…

– Зато подвалит уйма народу, будет шмон и переполох, выдадут вязанку глупых распоряжений.

– Что же?..

– Выполнять их придется нам, не тебе, – напомнил Сорокин, – ты главковская и к тому же на больничном.

– Вы долго меня будете попрекать?

– Сколько сочту нужным. А теперь главное: сейчас все, в том числе и преступник, уверены, что имел место быть именно местечковый мордобой. Просто двое девку не поделили. Теперь попробуй раскинуть умишком, если остался: что случится, если преступник, настоящий убийца, в самом деле в районе? Что, если он смекнет, что и тут ему уже небезопасно? – И, не дождавшись реакции, ответил сам: – Он, как ты выразилась, расширит географию. Проще говоря, свалит, блуждающий прыщ, и выскочит… где? Возможно, снова в Сокольниках – а если нет?

Катерина упрямо глядела в сторону, но все-таки пробормотала:

– Но если это Сахаров…

– Это не Сахаров.

– Ну как вы можете быть так уверены?

Сорокин, ухватив ее за подбородок, заставил поднять голову:

– Иначе что получается: соврал твой муж? Он сообщил, что видел высокого, худого, хромающего, а на самом деле это был Сахаров – плотный, среднего роста? А коли так, то почему не предположить, что Михаил и нападал на девочек, поскольку при нем нашли вещи жертвы, да и нож…

– Не надо! – взмолилась Сергеевна.

– Надо. Что, бате Мишиному звонить?

Катерина сдалась. Глаза округлились, наполнились слезами, стали как у раненой овечки.

– Николай Николаевич, вы же не станете подозревать…

– И что мне помешает?

– Вы же сами… вы же знаете!

Нет, не на того напала. Ни тени сочувствия, ни мягкости не появилось на сорокинском лице, напротив – разговаривал жестко, твердо, как с чужаком, более того – врагом.

– Знаю. Но Романа Сахарова я знаю лучше. Я с ним бок о бок живу. Человек он сложный, но в преступлениях официально невиновный…

– Он просто не попадался…

– Это снова в мой огород камушек? – уточнил Сорокин. И, не дождавшись ответа, съязвил: – Руки заняться не доходят. Людей мало. В общем, так. Может, и скользкий он, но небезнадежный. Ломать ему жизнь отсидкой не позволю. Даже временной. У меня все.

Замолчали. Было слышно, как дождь за окном стучит и какой-то запоздалый прохожий второпях шлепает по лужам, спеша домой.

– Не скрипи ты на меня зубами, – посоветовал Сорокин уже по-другому, миролюбиво, – сотрешь.

– Простите.

– Ничего. Наглупила, с кем не бывает. Как Михаил Михайлович?

– Болеет.

Николай Николаевич, который нынче днем видел на прогулке Наталью и совершенно здорового Мишку, сделал вид, что поверил.

– Вот и занимайся ребенком. Свободна. – Неожиданно, так, что Катерина не успела отреагировать, пребольно дернул ее за ухо и указал на дверь.

Она сделала несколько шагов, но не могла же уйти так, не высказавшись до конца:

– Василек… то есть цикорий. Николай Николаевич, он же его специально с собой приволок, дрянь выпендрежная. Это он был, упырь сокольнический. Цветок я нашла прямо рядом с местом борьбы, а ведь до ближайших зарослей этой дряни добрых полкилометра, я проверила.

Капитан вздохнул:

– Сергеевна, марш домой. Покумекаем. Последнее дело подгонять решение под удобный тебе ответ.

Ушла наконец.

Николай Николаевич подождал с полчаса, чтобы уж наверняка не вернулась, потом, пройдя в конец коридора, отпер предвариловку. Колька не спал, а так и сидел столбом, завернувшись в шинель, изо всех сил таращил красные глаза. После «пули» страх как клонило в сон. Сорокин, хмыкнув, спросил:

– Часа тебе хватит?

– Еще бы!

– Тогда беги. Но чтоб ни одна живая душа не видела, особенно Маргарита. Аллюр.

Сергей вошел в палату, плотно притворил дверь. Вера, которая до того спала, уложив голову на руки, руки – на подоконник, тотчас проснулась. И, хотя муж ни звука не издал, тотчас сердито зашептала:

– Тихо!

– Ладно, ладно, – пробормотал он, борясь с искушением развернуться и уйти.

У него, боевого летчика, поджилки тряслись. Он боялся посмотреть на койку. Уже сколько раз сказано, что все хорошо и ровным счетом ничего не случилось… то есть вообще ничего, абсолютно! А все равно боялся, и пришлось неимоверным усилием заставить себя и подойти, и посмотреть.

Оля спала. Волосы убраны за белоснежную косынку, и все-таки ее лицо еще белее, и резко выступают на нем царапины, ссадины, нестрашные, небольшие, аккуратно обработанные. Акимов подумал: вот если бы на чьем-то другом лице это все было, то он бы лишь добродушно заметил, что до свадьбы заживет. А тут как будто каждая царапинка – точно ножом по сердцу. Потому что эта строптивая, местами глупая девчонка давно приросла к душе и ее боль принимается как собственная. И эта ссадина на шее, уже не воспаленная, заботливо обработанная, видно, что неопасная – у самого Сергея горло перехватило, дышать стало больно. Он с трудом сглотнул, погладил простыню там, где была ее рука.

Вдруг Вера, стоявшая все это время у окна, произнесла тихим, чужим голосом:

– Я не понимаю, как такое могло произойти. Война давно кончилась…

– Страдают не только на войне.

– Общие, пустые слова. На ребенка нападают в нескольких метрах до жилых домов. Кто за это ответит?

Честно говоря, он думал, что придет в палату, поцелует обеих, обнимет жену, она будет плакать, он – утешать. По крайней мере, так обычно бывает, это он, оперуполномоченный, видел неоднократно. У других – у него, похоже, все не так. По-особенному. Вера продолжала:

– Это брак в вашей работе. В твоей работе.

– И что же?

– Ты у меня спрашиваешь?

«Как же она говорит, как чужому, проштрафившемуся. По-судейски».

Сергей вспомнил прохиндея Введенского, его насмешливое, но искреннее «сочувствую». Уголовника, за которого горой стоит жена, законница-формалистка, свято веря, что ни на что дурное он уже не способен, потому что… да потому что муж, потому что обещал – и точка. Они единое целое, а они с Верой что? Как будто специально она каждый раз подчеркивает, что он что-то одно, а она – нечто совершенно иное, разумеется, куда лучше.

Ну, раз так… как раз с чужими Акимов может разговаривать спокойно, из чужих мало кто способен вывести его из себя.

– Общественная безопасность – это коллективное дело. В отделении недостаток кадров. Нет возможности круглосуточного патрулирования…

Вера начала было по-прежнему уверенно, обличающе:

– В таком случае ты должен был бы… – И запнулась, поскольку неясно было, чем окончить, какое предписание выдать.

– Что должен?

С койки вдруг ломким, чуть охрипшим голосом сказала Ольга:

– Нашли время. – Хотела еще что-то прибавить, но насторожилась, прислушалась. Довольно бойко соскочила на пол и, обогнув мать, подбежала к окну. Бледное лицо тотчас порозовело, она раздраженно стащила с головы платок, взбила волосы.

В отворенную раму просунулась одна рука, вторая, потом весь Колька Пожарский, мокрый до нитки, уже влезал в окно. Хотел было вежливо поздороваться, но было не до того: Оля, кинувшись к нему на шею, прильнула, и он, плюнув на все, целовал ее, куда придется, обнимал, укачивал, успокаивал.

Акимов тихонько выбрался из палаты, отправился к выходу, доставая на ходу папиросы. Выяснилось, что коробка пустая. У крыльца, спрятавшись под козырьком, курила Маргарита Вильгельмовна, протянула свой портсигар. Потом, присмотревшись, посочувствовала:

– Голубчик, эдак вы до пенсии не доживете. Смотрите-ка, весь мятый, глаза на лбу. По какому поводу нервы, все же обошлось.

– Спасибо вам.

– Не за что. Оле наука будет: зная, что творится в городе, ходит как заговоренная.

– Как Рома себя чувствует?

– Неплохо, – признала Маргарита, – сгоряча слишком сурово осудила Николая. Теперь мне совершенно понятно, что у него не было цели нанести серьезные повреждения, удары наносились хаотично.

– Когда можно будет с ним поговорить?

– Приходите завтра, после обеда. Нате вам еще одну, на ход ноги.

Акимов, забрав папиросу, поблагодарил и отправился. Не домой, а в отделение. Почти у самого входа его нагнал Колька, запыхавшийся, красный, сияющий, спросил:

– Вы чего, сюда?

– А ты?

– И я сюда. Николаич меня отпустил на час. Я сей секунд обратно в клетку.

– Это ненадолго, – заверил Акимов, – Маргарита…

Колька дернулся:

– Ой.

– Маргарита сказала, что Цукера ты не покалечил, – успокоил лейтенант, – и что даже цели такой у тебя не было.

– Да конечно, не было! – с жаром заверил парень. – Как дело-то получилось? Я Ольгу искал, а как увидел…

Сергей прервал:

– Давай до утра? Честно сказать, устал я, как собака.

Дверь в отделение заперта не была. Миновав коридор, оба устроились в своих обиталищах – лейтенант в кабинете, Колька – в клетке.

Наутро в кабинете директора фабрики Акимовой было неспокойно. Секретарь Машенька, как и весь район, уже знала, что стряслось накануне. Она пыталась выяснить, как у Оли дела, и спросить, не нужна ли помощь. Однако директор – неузнаваемая, бледная и твердая, как стена, – свирепо чиркая пером по бумаге и даже не поднимая глаз, сквозь зубы сообщила, что тут никто ни в чем не нуждается.

– Вернитесь к своим прямым обязанностям.

Машенька вышла, плотно прикрыв дверь. Чуть погодя в приемную проник Иван Саныч Остапчук. Поздоровавшись, правильно оценил обстановку, с пониманием спросил:

– Переживает? Или лютует?

– Ох, Иван Саныч, и то и другое.

– От таких дел на стенку полезешь. Я тут вам принес кое-что.

– Давайте.

– Опасаюсь только, что товарищу директору это настроения не поднимет, – предупредил Остапчук, – протокольчики снова.

– Опять наши бузят?

– Да вот.

– У нас? Нашли время и место!

– Не то что у нас. Точнее, совсем не у нас, – объяснил Иван Саныч, – вишь, по-цыгански орудуют, подальше от табора.

Машенька протянула руку:

– Передам.

– А вы погодите. Лучше доложите о моем прибытии. Я обязан провести профилактическую беседу.

Секретарь искренне предостерегла:

– Иван Саныч, может, не сейчас? Заведенная она – страсть.

Иван Саныч твердо сказал:

– Это уж ее дело, а моя задача – переговорить с руководством.

– Так лучше ведь в кадры, местком?

– В таких ситуациях, Маша, нужно к главному. А то не по-товарищески. Она будет думать, что у нее все хорошо, а в подбрюшье грыжа. – И, заметив, что Машенька что-то желает сказать, поторопил: – Иди, иди. Докладывай.

Через минуту Иван Саныч уже пожимал руку товарищу Акимовой.

– Прошу.

– Благодарствуйте. – Остапчук, расположившись, выложил на стол планшет, из него извлек несколько бумаг. – Я, Вера Владимировна, с неважными вестями.

– Когда они были хорошими?

– Согласен. Но коль скоро речь о наших с вами подопечных…

Директор прервала:

– Интересно знать, почему наши с вами?

– А то как же. У вас в штате числятся, обитают на нашей территории. Вот первый, извольте видеть: шорник Бутов, Николай Онуфриевич, в нетрезвом виде исполнял непристойные песни у столовой на Сретенке, оскорблял нецензурной бранью прохожих.

– Так.

– И второй момент. При попытке прохожих указать ему на недопустимость поднял скандал, к которому присоединился его товарищ, электрик Онопко Виктор Тихонович, который пригрозил гражданам, настаивающим на соблюдении порядка, «отключить» свет. – И сержант на всякий случай пояснил: – Разумея под этим избиение.

– Понимаю, – заверила директор. – Еще что-то?

– Имеется, – признался Остапчук, – еще протокольчик на Лисина, а вот еще один. В общем, я вам материалы оставляю, посмотрите.

Вера подчеркнуто безразлично сказала:

– Давайте, конечно. – И снова погрузилась в писанину.

Сержант проследил, куда сдвигаются бумаги (в дальний угол, в ящик), и, откашлявшись, произнес:

– Ваши работники, Вера Владимировна, с жиру бесятся.

– Неужели? А я как-то полагала, что нормированный рабочий день есть важное завоевание советской власти и трудящийся имеет право на отдых.

– А вы бы не ерничали, а рассудили сами: откуда у них силы и желание буйствовать? Да еще по-деревенски, подальше отъехать, чтобы мамка с тятькой не заругали…

– Что ж вы предлагаете, я не понимаю? – нетерпеливо спросила Акимова.

– Поднимите вопрос среди общественности: если молодые силы требуют выхода, то пусть и применяют их куда следует. Порядок наводят в родном районе, а не безобразничают по чужим.

Вера Владимировна, отложив наконец перо, глянула мрачно, заговорила раздраженно:

– А план на фабрике кто выполнять будет, уж не вы ли?

Саныч был непреклонен:

– На план, на святое то есть, я не посягаю. Разговор веду о внеурочном времени, о свободном то есть.

– Как они работать будут, если во внеурочное время будут за вас трудиться?

– За нас, значит. Я-то, гриб старый, думал, что если наш район, то безопасность и покой – дело общее, а оно вон чего.

– Именно. Если вам или кому иному не под силу ваша работа, то, может, честнее чем-то другим заняться? Или на пенсию.

– Вот спасибо.

– Да на здоровье! – Вера резко поднялась, хлопнула по столу, подалась вперед. – Разговоры разговариваете! Рабочие на фабрике вкалывают, как положено, а вы вот только скулите да беседы задушевные ведете! Гнать вас всех… к этой самой матери!

– Грубо, – подумав, заключил Саныч, но со стула не поднялся, напротив, откинулся вольготно и даже ногу на ногу заложил. – Гнать-то ума большого не надо. Сами пойдем, если не нужны. А вот случись что – куда побежишь?

– Да случилось уж!.. – Голос злобный прервался, в глазах слезы закипели, она отвернулась к окну, точно там показывали нечто интересное.

– А коли случилось – так и надо делать все, чтобы не повторилось, – невозмутимо заметил сержант. – Если у тебя на производстве чепэ случается, ты кому истерики закатываешь? Зеркалу? Или тому, кто под руку попадется? – Он посмотрел на часы, неторопливо, степенно поднялся и, прилаживая фуражку на голову, как бы вслух озвучил мысли: – Я Сергея-то видел. Мы с Галиной тридцать три года прожили, полстраны вместе объехали, двоих сыновей схоронили. И ни разу такого не было, чтобы друг друга обвинять. Не поддержать, не пожалеть, а, напротив, еще пальцем в рану потыкать. Ну и ну.

Махнув рукой, Остапчук ушел.

Четверть часа спустя Вера Владимировна, спокойная, с сухими глазами и даже, как не без удивления заметила Маша, со свеженаведенным румянцем, распорядилась вызвать к себе комсорга, парторга и начальника отдела кадров. Совещание (или выволочка) прошло ударно, заняло не более десяти минут. О чем говорилось – неизвестно, поскольку все проходило за закрытыми дверями при приказе «не соединять ни с кем». Но товарищи, выходя из кабинета, выглядели как после хорошего пропаривания при высокой температуре. Немедленно состоялись летучие митинги активов, протоколы которых зафиксировали решения о формировании самодеятельных рабочих групп охраны общественного порядка (единогласно, воздержавшихся не было). Тотчас из тех, кто нынче выходной, были сформированы патрули, которые отправились на улицы.

А там, у подъезда, его поджидала еще одна головная боль – шибко умная, простых слов не понимающая, которую по-хорошему давным-давно надо было отчесать шпандырем[13].

Катька Введенская сидела с невинным видом, щуря на солнце лисьи глаза и делая вид, что считает ворон. За ухо ее со двора выпроводить – стыдно людей, пройти мимо – воспитание не позволяет. А какие варианты? Пришлось просто спросить:

– И что?

Она с готовностью сделала вид, что удивилась:

– Ой, товарищ капитан, и вы тут? А я…

– …просто так лавку грею, поджидая назначенное время, чтобы пробраться к Цукеру.

Это был не вопрос, а утверждение. Катя промолчала.

– И что тебе не сидится на месте, не занимается ребенком – совершенно не понимаю.

Сергеевна, насупившись, дала сдачи:

– Вас не понять! Сами жалуетесь, что людей нет, помогать никто не хочет, а ценного сотрудника гоните к кастрюлям.

– Это ты себя именуешь таковым?

– Да!

– Ты не здешний ценный сотрудник.

– Я просто сотрудник! К тому же столь нужная вам сознательная гражданка. Короче, никак не могу стоять в стороне…

Но, увидев, как капитанский глаз начинает постепенно алеть, чуткая Катерина решила, что пора сменить тон, округлила глаза и начала просительно:

– Николай Николаевич, голубчик, я же помочь хочу. Раз уж мы все равно тут, давайте хотя бы Гладкову опрошу. Ей же проще будет со мной поговорить, чем с вами, не так стыдно.

– Довольно, – прервал он, – разнылась. Пошли. Только лишнее не болтай, иначе получишь.

…Катерина, накинув белый халат, проникла в палату. Вопреки ожиданиям и опасениям, Оля Гладкова не томно охала на кровати в обнимку с нюхательными солями, а вполне обычно валялась на кровати, почитывая книжку. Поздоровались сердечно, Сергеевна вручила гостинец, припасенную плитку «Серебряного ярлыка». Ольга от души поблагодарила:

– Вот спасибо! А я вот, видите, сплоховала. Получается, невнимательно вас слушала, покивала с умным видом – и только.

Катерина поправила ей прядку, выбившуюся из-под косынки.

– Давай самокритику для собраний оставим. Мне главное, что ты цела.

– Цела, – подтвердила Ольга, вздохнув, – если бы не Цукер, то есть Сахаров… Вы не знаете, как он?

– К нему Сорокин пошел. Если пустили, значит, хорошо.

– С ним ужасно неловко получилось. Колька не разобрался, как дурак.

– Не надо так сурово. Он любя, очень испугался – в таком состоянии они и не такое творят, честное слово! Еще увидишь, – то ли успокоила, то ли пригрозила Введенская. – А теперь попытаемся вспомнить, как дело было.

Ольга, невольно скривившись, притронулась к ссадине на шее:

– Мне и сказать-то нечего. Он сзади напал.

– Извини, – прервала Сергеевна, – ты уверена, что это был мужчина?

– Я не думала об этом, – нерешительно протянула Гладкова, – но сильно схватили, и толчок был сильный, и так хорошо по грязи возил…

– Извини, пожалуйста, ты сказала «возил».

Оля кивнула.

– Не просто окунул в воду.

– Ну вот так, – Ольга помотала головой, точно показывая, как именно, – я пару раз вдохнула – и все, в себя пришла уже тут.

– Уже тут, – повторила Катерина, размышляя. – И больше ничего не припомнишь?

– Нет, – призналась Гладкова, – только сейчас мне почему-то кажется, что он был высокий.

– Почему?

– Он тянул как бы вверх. Вот вы спросили, теперь ничего не могу утверждать, – призналась Оля.

Катерина сунула руки под мышки, согревая холодные ладони:

– Разрешишь осмотреть?

– Конечно.

Введенская, бережно касаясь, осматривала рану, которая обвивала шею: «Скорее всего, не показалось Оле, края идут наверх, петлей». А платье Ольги она уже и так видела. Очень удачно получилось, что и оно не новое, и воротничку не первый год и даже не третий. Обветшавшие швы с готовностью растянулись как раз на пару-тройку сантиметров, потом и треснули – и этого оказалось достаточно, чтобы избежать удушения. И то, что Ольга даже в полубессознательном состоянии продолжила сопротивляться, и то, что откуда ни возьмись появился Сахаров, – все это было исключительно хорошо!

Плохо было другое: неужели и на этот раз гада никто не видел?!

«Не спеши. Еще есть Сахаров». Катерина глянула на часы:

– Ой, мне пора, – поднявшись, напомнила: – Оля, пожалуйста, будь крайне осторожна. Не ходи одна.

Оля, неуверенно улыбнувшись, заметила:

– Чего ж мне бояться теперь? Я его даже не видела.

Можно было бы объяснить: не факт, что он об этом знает. И что вообще нет смысла искать логику в действиях злобной пародии на человека.

Но куда проще и быстрее было повторить:

– А все равно не ходи, – и поспешить к Сахарову.

Катерина, найдя нужную палату, постучавшись, приоткрыла дверь:

– Можно?

– А пожалуйста, – разрешил Сахаров.

Нет, все-таки Маргарита – чудо-доктор, поднимающий мертвых. И этот не производил жалкого впечатления, располагался по-царски, один в шестиместной палате. И хотя грудь перевязана, на физиономии – синяки и ссадины, челюсть припухла, но глядит бодро. Правда, увидев, кто именно вошел, тотчас сменил выражение на истинно херувимское.

Капитан Сорокин, находившийся в палате, напротив, был мрачен. Очевидно было, что он на взводе и сдерживается с трудом.

– А я вот, напротив, в коридор вас попрошу, – сказал он и, взяв Катерину под локоть, вывел за дверь.

Отойдя подальше от палаты, убедившись, что до посторонних ушей далеко, Николай Николаевич быстро, вполголоса проговорил:

– Горим.

– Что?

– Врет, что никакого нападения не было.

Дыхание у нее перехватило, челюсть отпала:

– Зачем? Да как так?!

– Тем самым кверху. Поет: дескать, иду, смотрю – гражданке дурно, начал первую помощь оказывать, а тут ревнивый кавалер избил.

– Хороший парень, пусть не с простой судьбой. Для чего ж врать, если не виноват? – коварно спросила Катерина.

– Мне-то почем знать?! Ты с глупыми детишками ладишь, ты и выясни зачем! – И, вновь ухватив, развернул и толкнул к палате Цукера: – Иди, иди. Рвалась помогать – вот и приступай.

Сергеевна тихонько приоткрыла дверь. С чего это циклоп решил, что она умеет ладить с подростками? И при чем тут подростки, речь-то о взрослом детине, да еще с темным прошлым, с куда более невнятным настоящим.

«Так, спокойно. Не об этом сейчас. Не время для предубежденности. В настоящий момент важно убедить себя в том, что нет в мире милее, нужнее, интереснее дорогого товарища Романа Сахарова. Кровь из носу – расположить его к себе раз и навсегда… Ну хорошо, до тех пор, пока не признает то, что признать должен».

Сахаров с какой-то книжкой в руках полулежал на кровати. Катерина разобрала название:

– Ахматова, «Четки»? Надо же. И откуда она у вас?

Цукер сделал вид, что не услышал вопроса, задал свой:

– Чем, так сказать, могу? Извините, ваше имя-отчество?

– Екатерина Сергеевна, следователь. – Введенская, взяв отложенную книгу, перелистнула несколько страниц. – Я к вам с огромной просьбой, Сахаров.

– А можно просто Рома, – развязно разрешил он. – Итак?

– Хорошо, просто Рома. Поведайте мне, пожалуйста, что случилось позавчера, когда вы шли со станции. Вы же оттуда шли или из иного какого места?

– Оттуда, оттуда, – подтвердил Сахаров и с видом сказочника начал: – Ну так слушайте…

Врал он неторопливо, со вкусом, растягивая по-блатному слова, и Катерина вскоре потеряла интерес, слушала рассеянно, лишь поддакивала там, где уместно.

Разглядывала безусое, гладкое, молодое и красивое лицо, на котором внимательным взглядом легко можно было прочитать, каких именно гадостей не чужд его носитель. Пьяница, бабник, игрок – а лицо все равно мальчишеское. Бритая голова – большая, лобастая, шея как у быка, плечи широченные, такие нередко бывают у людей, что сызмальства плавают, как рыбы, а морда как у школьника.

«Как странно он выглядит. К туловищу мужика смеха ради присобачили голову с детским лицом… Ну это ладно, гораздо интереснее: врать-то зачем?»

– …Вот я и вижу: лежит гражданка в грязюке, я и заинтересовался. То есть подошел глянуть, что да как. Смотрю: персона знакомая. Я ее так и сяк, по щекам, а она – нет, и все. Приподнял ее из грязи, морду оттираю – а тут налетает на меня этот немножко больной товарищ Пожарский и ну кидать пачек…

– Но вы сдачи не дали? – в тон ему спросила Введенская.

– Я бы дал, – заверил Цукер, прижимая ладони к перевязанной груди, – так не бросать же несчастненькую снова в грязь. Так что руки заняты были. Упал я, значит, а он меня ногами по ребрам, по голове, точно озверел. Как не умер я – бог весть. Я и так раненный неоднократно…

Тут Сахаров скукожился, усох, щеки ввалились, того и гляди скончается без покаяния. Катерина разрешила:

– Дальше не надо, – потирая начинающие гудеть виски, уточнила: – И все это время вы были одни – бесчувственная Гладкова, ты и налетевший ненормальный Пожарский.

– Все верно понимаете.

– Ясно. – Катерина вздохнула, взяла с тумбочки Ахматову, полистала, прочла вслух: – «И всюду клевета сопутствовала мне, ее ползучий шаг я слышала во сне…» Нравятся стихи?

– Складные.

– Когда стихи складные – это хорошо, а вот когда складное, но вранье – хуже.

Сахаров с кротким видом вздохнул:

– Вам виднее.

– Не совсем. – Она чуть подалась вперед, подчеркивая, что сейчас будет интересное. – Хочешь, расскажу, как было дело?

Он заинтересовался:

– А как же. Что, было по-другому?

– Да! – радостно подтвердила Сергеевна, в свою очередь ощущая себя сказочником. – Ты, Сахаров, следуя откуда-то – явно не со станции, с дороги не видно было… ну не суть, – увидел, что на лугу, за кустами, гад напал на девчонку. Ты шасть на выручку, стащил его с нее, а он вырвался и убежал. И лишь потом увидел, что это Гладкова, а там и Пожарский подоспел.

Она совершенно не была уверена в том, что так и было. Но знала, что говорить надо четко, быстро и безапелляционно. И сработало! Роман, который сначала слушал, скаля зубы, с каждым осознанным словом увядал, меркла наглая ухмылка, и к концу сказанного Катей он уже сидел, совершенно сдувшись и повесив голову.

– Сахаро-о-ов?

– Что? – буркнул он, отворачиваясь.

Катерину осенило: «Батюшки мои! Сентиментальный жиган, любитель поэзии… да он же разобижен до смерти!»

Оставив стратегические замыслы, действуя по-женски, инстинктивно, Сергеевна вынула платок, потянувшись, аккуратно промокнула выступившие злые слезы.

– Ладно вам. – Цукер сердито шмыгнул, отвернулся.

– Если прав, если добро сделал – чего горевать? – мягко спросила она. – Правда всегда вскроется, и как это там?.. – Сергеевна открыла книжку там же, зачитала: – «И станет внятен всем ее постыдный бред, чтоб на соседа глаз не мог поднять сосед». Верно же?

– Ну хватит. – Он отобрал книгу, спрятал под подушку.

– Как угодно. – Введенская, поднявшись, сделала вид, что отправляется к двери, и, ликуя, увидела, как дернулся Цукер.

«Не торопись, Катерина. Тяни паузу и будь проще, душевнее…»

Делая вид, что передумала уходить, подошла к окну, полюбовалась на больничный двор, на котором ничего интересного не было, не оборачиваясь, спросила:

– Лет тебе сколько?

– Двадцать.

– Снова врешь.

Он снова шмыгнул носом, угрюмо признал:

– Вру. Вам-то что за дело?

– До возраста твоего – никакого. А как с гадом-то быть, Рома? – Она вернулась к кровати, села, смотрела прямо. – Был гад?

Сахаров вздохнул:

– Был. Правда ваша.

– И ты на помощь помчался.

– Был и этот грех.

– Не такой уж большой, – заверила Сергеевна. – Ну а чего ваньку валяешь, стесняешься?

Сахаров цыкнул зубом:

– Да кто поверит в этот роман? Цукер бросился спасать даму, ха!

– Я же поверила, – напомнила Катерина, – и потому очень прошу тебя про гада рассказать. Есть такое подозрение, что это убийца из Сокольников. Слыхал про такого?

– Сплетнями не интересуюсь, но слышал.

– Расскажи.

– Что?

– Что угодно. Что видел? Что бросилось в глаза? Кто его хорошо разглядел, те уже не расскажут. Из живых его толком никто не видел. Любая мелочь важна.

Помедлив, Сахаров спросил:

– Уверены, что тот, сокольнический?

– Не уверена, – призналась она, – но есть кое-какие вещи и обстоятельства… Потому не исключаю.

– Вы точно следователь? Или так, сорокинская ментовка новая? Простите…

– Ничего, это не обидно. Я следователь, и даже с Петровки.

– Разве бывают такие на Петровке?

«Лет шестнадцать, не больше, – решила Катерина, – пацан. Ну и чучело…»

Вслух успокоила:

– Бывают, бывают. Удостоверение показать?

– Да нет, верю, не надо… Тогда вот что, – он потер подбородок, – беда в том, что лица-то и я не разглядел, не всматривался, да и темно было. Но так-то он приметный: высокий, жилистый такой. Физкультурник, наверное. Я его откинул, так он ловко кувырнулся, как кошка, а потом полетел быстрее торпеды.

– Хромал?

Сахаров удивился:

– Да что вы, вовсе нет.

– О-хо-хо… а нож у него был?

Сахаров без тени колебания заверил:

– Был! Нож-то я хорошо разглядел.

– Почему? Заметный?

Тут Роман заговорил уверенно, без запинки:

– Так отменный! Сапожный нож, немецкая фирма «Швиль», равнорукий.

– Что это означает?

– То, что удобен и под левую и под правую руку. Таких в Москве нет, от силы два – один у меня в мастерской.

Инструмент Сахаров описывал куда детальнее, чем личность гада, ему неинтересную. И все-таки… не врет ли снова?

– Рома, я осматривала место. Ножа не было.

– Был нож, – настаивал Цукер, – был. Может, упер кто? Там народу много было.

– Понимаю.

Он снова расстроился:

– Не верите, так?

– Ножа не было, – повторила она, вздохнув.

– Был. Почему не верите?

– Ты Сорокину голову морочил, а почем знать, что мне не морочишь?

Рома не то что возмутился, но выразил недоумение:

– Вам-то зачем? Это одноглазый за Коленьку горой, почем мне знать, что он хочет на меня повесить? Вы-то другое дело, с Петровки, вам на местных плевать.

Катерина, вспомнив разговор с капитаном, смущенно заметила:

– Зря ты так, Сорокин и за тебя горой.

– Горой, как же. Глаз не спускает. Я сколько в завязке, а все равно жду стука в дверь. К тому же про меня и так слава идет: первый супник[14] на этой деревне. А врал – потому что зло взяло, обида: решил добро причинить – и сей секунд фраернулся. И ни слова спасибо…

Катерина с готовностью и удовольствием поблагодарила:

– Спасибо! Про нож я все поняла – если это правда.

– Правда!

– Хорошо. Тогда, как выпишут, подтвердишь те показания, которые мне дал, а не Сорокину. Лады?

– Само собой.

Был бы это нормальный пацаненок, было бы уместно отвесить дружелюбный подзатыльник. Но при лысой голове это выглядело бы оскорбительным шлепком, так что Катерина просто пожала ему ручищу на прощание, пожелав поправляться.

Выйдя в коридор, она тотчас узрела Ольгу. Девчонка с независимым видом слонялась туда-сюда по коридору, изображая, что разминает ноги, косясь при этом на дверь цукеровской палаты. Увидев Введенскую, немедленно изобразила, что страсть как интересуется санпросветбюллетенем на стене, не желает пропустить ни буковки.

Катерина, кривя губы, чтобы не улыбаться, легонько толкнула ее в бок, вполголоса приказала:

– Иди скорей. Совсем расклеился.

Ольга вскинулась, дернула головой, как норовистая кобылка:

– Да я совсем не по тому поводу! – Но, воровато оглянувшись, убедившись, что в коридоре пусто, немедленно пошмыгнула в палату.

Цукер, который успокаивал нервы, куря у окна, немедленно выкинул бычок. Но, увидев, что тревога ложная, проворчал:

– Надо ж так пугать человека. Чего изволите, между прочим? За книжкой пришли?

После такого кислого приветствия самым правильным было бы гордо развернуться и уйти. Однако оказалось, что Оля прежняя и Оля нынешняя – два разных человека, нынешняя куда менее гонористая. К тому же и вид перебинтованного Цукера, с синяками на физиономии, вызывал горячее раскаяние.

– Книжка – ничего. Можно себе оставить. Я спасибо хочу сказать.

– Так говорите.

– Так уже сказала, – лишь по привычке огрызнулась она, но немедленно поправилась: – Нет, не так. Рома, спасибо большое.

Последние три словечка Оле так удались, что Цукер растаял… хорошо, просто убрал недовольную мину и заметил уже беззлобно, хотя и двусмысленно:

– За что благодарить?

Краснея, Ольга твердо повторила:

– Спасибо.

– Ну и на здоровье. Всегда мечтал спасти кого поинтереснее. У вас все ко мне?

– Вот еще. – Ольга неловко выложила на тумбочку плитку «Серебряного ярлыка».

Цукер снова разобиделся:

– Кушайте сами. Очищайте помещение, а то, не ровен час, увидит кто.

Оля взмолилась:

– Рома, за что?! Не я же вам морду била. С чего вы такой злющий? Я от чистого сердца, в самом деле, очень вам… тебе то есть, так признательна! Честное слово! Ну Рома же!

Но Цукер был тверд, как скала. Посоветовал едко:

– Ты мне руку еще пожми. И благодарность объяви в приказе перед строем.

– Какой дурак, – вздохнула Ольга и, приблизившись, чмокнула в гладкую щеку.

– Мир?

– О, – только и сказал Цукер, поднимая было руки, – но, услышав скрип двери, опомнился и отшатнулся.

Вошла в палату старшая медсестра Пожарская, молча втащила за собой своего сына, красного, как вареный рак. Вытолкнула его на середину помещения – и без единого слова ушла, лишь напоследок показав ему кулак.

– Опять двадцать пять и за рыбу деньги, – констатировал Цукер, на всякий случай отходя от Ольги подальше. – Этот-то до меня зачем?

– Извиниться, – буркнул Пожарский, отводя глаза.

– Так давай, – подбодрил Цукер.

– Был неправ. Погорячился.

Ольга ядовито протянула:

– Молоде-э-эц! А теперь то же самое, только с более искренним раскаянием.

– Поучи еще! – прорычал Колька. – И выйди отсюда, при тебе не стану.

Она фыркнула:

– Можно подумать! – Но палату покинула, боясь, чтобы он не передумал, не попер бы в очередную дурь.

– Оля, стойте, будьте свидетелем! – взмолился Сахаров то ли в шутку, то ли всерьез.

Немного помолчали, пялясь друг на друга, как два барана. Колька наконец решительно протянул руку:

– Рома, прости. Я псих и идиотский дурак, руки-ноги мне обломать за такие дела. Не разобравшись, в драку полез.

– Да ты сильно не плачь. Были б у меня свободные клешни – неясно, кто бы извинялся, – отозвался Цукер, но руку пожал. – Ладно, понервничал, и было с чего.

Колька, покосившись на дверь – та была закрыта плотно, – вынул из-за пазухи сверток:

– На вот.

– Что это?

– Ножик твой. Я случайно подобрал.

– Иди ты! – Цукер трясущимися руками развернул платок. Выдохнул, чтобы успокоиться, осторожно, через ткань, ухватил за конец лезвия, поднес нож к глазам:

– «Швиль». Равнорукий. Не мой!!! Пожарский! – И обнял Кольку совершенно искренне.

– Да тоже подумал – нечего мильтонам его отдавать… – начал было тот, но Сахаров продолжал творить странные дела. Прыгнув к распахнутому окну, высунулся, оглушительно свистнул, заорал во всю глотку:

– Как вас там! Сергеевна! Вернитесь досюда!

И полсекунды не прошло, в палату влетела Введенская, причем спиной вперед, выпихивая обратно в коридор лишнюю публику:

– Оля, Оля, не до тебя…

Наконец плотно закрыла дверь.

– Что?! Что это?

Цукер, как знамя победы, поднял нож.

– Во! А вы не верили.

– Был нож! – взвизгнула Сергеевна. – Откуда? – Даже опомнившись, она забывала дышать, сыпала вопросами, тормошила Кольку: – Пожарский, ты? Ты, чтоб тебя, подтибрил?! Где нашел?!

Пацан отбивался:

– Да что орете-то! Там и нашел, нашарил и спрятал. Я думал – это его нож. Сапожный.

Введенская самозабвенно взвыла:

– Сапожный!

Цукер напомнил:

– И не мой! Мой в мастерской лежит, можете хоть щаз идти. На моем метка такая…

– Неважно!

– Вам не важно, а сидеть-то мне.

Она от души чмокнула его в лысину:

– По этому делу – точно не тебе, – сунула нож куда-то на плоскую грудь и была такова.

– Показились они все, что ли? – Цукер провел по щеке, по бритой голове, точно убеждаясь, что все на месте. – Слушай, что это за хамса?[15] Ше, правда следак?

– Еще какой, – подтвердил Колька, – расскажу как-нибудь, если напомнишь.

Распростились по-дружески.

Сорокин выслушал сбивчивую речь Катерины, все быстро и правильно понял, отрезал:

– К Волину не поеду.

– Товарищ капитан, так ведь он мне…

– Вот именно он и тебе, – подтвердил капитан. – Твое дело – ты и поезжай.

– Вы же сами говорили: помогай! А теперь отказываетесь…

– Так я тебе говорил помогать, не себе. Ты же вот бери ножичек – и ножками на Петровку. – И, видя, что Сергеевна собирается в очередной раз что-то сказать, поторопил: – Теряем время, Катя. Бегом.

Пытаясь остановить, организовать поднявшийся в голове карамболь, Введенская ничего вокруг не видела и не слышала. Дорога до станции, электричка, метро – все, все пролетело мимо.

«Нож, нож! Сапожный, надежный, с коротким лезвием, которое не сломается, наткнувшись на кость! И Цукер сам его выдал – стало быть, не он! Как хорошо».

А плохо опять то, что и он нападавшего в лицо не видел. Но если предположить, что совпадение ножей означает совпадение и личностей, то на Ольгу напал тот самый, сокольнический!

«К тому же цветок на месте нападения. Почерк его, подпись его, знак бандитский».

Тут остатки разума и богатое воображение мигом подсказали, что скажет прокурор, когда вместо доказательств ему будет предъявлен подобный гербарий. Катерина расстроилась было, но тотчас напомнила себе, что теперь есть нож, а на нем – сто процентов! – отпечатки нападавшего.

И если вдруг… ну мало ли, бывают же чудеса! Если вдруг одни и те же отпечатки пальцев будут выявлены на всех вещах, которые точно побывали в руках одного и того же человека…

Катерина, комсомолка, атеистка, глянув на небо, пробормотала быстро, с жаром, пусть и воровато:

– Бог Господь, Бог Господь! Только бы повезло… только бы повезло!

– А вам и повезло, – вдруг сказали за левым плечом, и Катерина подпрыгнула на месте.

Но все оказалось куда проще. Гражданин в малокопеечке и приличном костюме, по всему судя барыга, заговорщицки подмигнул:

– Не желает ли гражданочка на «Школу злословия»? Есть лишние билетики, можно и с кавалером.

Введенская вежливо отказалась.

Культурный перекупщик попыток не оставлял, понизив голос, таинственно сообщил:

– Невидимый идет по городу.

Она чуть не взвизгнула, прикрыла рот ладонью:

– Что?!

– Есть лишний билетик, в «Ударник», – удивленно пояснил барыга, на всякий случай чуть отойдя. – Что, так не любите эту картину?

Катерина перевела дух, спросила уже спокойно:

– Какой невидимый, по какому городу?

– И надо же быть такой некультурной, – укорил он и оставил свои поползновения. И даже, чтобы не подцепить «бациллу темноты», отошел.

«Невидимый, как же. Щаз. Кончилось твое везенье, гад! Скоро конец твоей этой… невидимости! Потерял удавку и нож, Михаил набрел на схрон, Цукер просто шел мимо… Неслучайны эти случайности, наша возьмет! Есть следы, скоро будут и отпечатки пальцев! Поброди еще по городу, невидимый, пока ноги целы…»

Нет, не только глупые васильки будут приобщены к делу. Есть вещдоки, есть версии и соображения, и их много. Количество по законам диалектики просто обязано перерасти в качество.

Перед тем как войти в кабинет к капитану, Катерина немного постояла, остывая, и, пока никто не видел, прижала лоб к холодной стене. Решилась. Постучала. Дождалась приглашения.

«О как. А этот к чему тут?» В кабинете Волина, помимо его самого, находился ее бывший сослуживец, еще ранее – однокашник Гриша Богомаз, он же подполковник Г. А. Богомаз, замначальника Управления БХСС.

Оба они, голова к голове, изучали какой-то жирный потрепанный том и еще два или три аналогичных, толстенных, из которых торчали разнообразные разноцветные бумаги, которые явно ожидали своей очереди.

– А, лейтенант. Заходите. – Волин тотчас закрыл дело, как бы невзначай положив сверху лист какой-то докладной.

Подполковник Богомаз немедленно возрадовался, возвеселился:

– Екатерина Сергеевна, душа моя! Сподобился лицезреть и очень рад! – приговаривал он, на правах старого товарища трижды со смаком расцеловывая. – Я уж затосковал, что не увижу тебя. Товарищ капитан огорошил: ты, говорит, на больничном.

– Сынок приболел, – подтвердила она, покосившись на руководство.

Волин с прохладцей дополнил:

– …Именно потому вместо лейтенанта Введенской вещдоки возят добрые и отзывчивые коллеги по райотделу.

Катерина невинно сообщила:

– Вот теперь лично везу, товарищ капитан. Только представьте себе…

– Сорокин звонил. Я в курсе, – прервал Волин, протянул заполненный бланк, – отправляйтесь в лабораторию, там ждут.

За Введенской закрылась дверь, Богомаз, моментально посерьезнев, продолжил объяснения:

– …Обрати внимание, Виктор: изначально настаивали на условном.

– Невероятно. Он же спекулянт, растратчик и ворюга.

– А вот так. За недоказанностью, уж очень хорошо концы прятал. До такой степени, что даже протест прокурора был отклонен. Адвокат по назначению[16] такой уж старательный попался. Камлал про издержки происхождения, неблагоприятную обстановку работы, добровольное погашение ущерба, представил прямо ангельские характеристики. В общем, освободили под подписку в зале суда.

Волин перелистывал толстые, пухлые, плотно исписанные страницы.

– Это я понял, Гриша. Но причины? Почему такой опытный, грамотный, тертый калач – и как дурак подписку нарушил?

– Вот! Я тоже не мог догадаться, но потом нарыл следующие документики… Позволь.

Он пододвинул другой том, перелистнул с десяток листов, постучал толстым пальцем.

– Уже после освобождения в предвариловку пришла вот такая малява: «Борька, дружище, держись… Твою долю передадим семье, не колись», ну и прочая воровская ахинея. Конечно, были заданы вопросы, он с пеной у рта отказывался: знать не знаю, кто писал. Но, как говорится, осадочек остался. Веры в непогрешимость поубавилось.

– Мало ли кто кому малявы шлет, – заметил капитан, – может, и провокация.

– Не это важно. Ничего странного в ней не видишь?

– На машинке отпечатано.

– Вот спасибо, хорошо, – похвалил Богомаз, заложил лист дела, пододвинул другой том, переворошил. – А вот тебе еще фактик. Снова анонимка, но следователю. Читай.

Волин изучил. Тоже листок, отпечатанный на машинке, и из текста следовало, что уважаемый Борис Аркадьевич осуществлял художественное руководство еще одной группой, следствие по которой шло в другой области и крайне вяло.

– Схема хищений в самом деле была весьма продуманная, – пояснил Богомаз, – и сам я не сразу разобрался. Без этой бы анонимки долго бы увязывал обстоятельства, детали. Он ведь совершенно по иному тресту проходил, по документам не было очевидно, кто поставлял товар для спекуляции.

– Малява якобы от подельников и толковая анонимка… Теперь ясно. Есть от чего забегать. Точно ли без этой анонимки эта взаимосвязь бы не вскрылась?

Григорий Александрович заметил:

– Высокомерно, Виктор.

– Я не хотел, – покаялся коллега.

– Вскрыл бы, не сомневайся. Но глупо отрицать, что кляуза была кстати. Стой-стой, еще не все.

Снова листы веером. Заметно было, что Григорий уже каждую страницу «в лицо» знает, до буковки.

– Теперь вот. Это ходатайство жены об освобождении от ареста имущества, принадлежащего лично семейству. Читай.

Волин подчинился, окончив читать, признал:

– Прочел. По составу вещей лично у меня вопросов нет. Все чисто, это явно предметы, не принадлежащие лично осужденному: штанга, шиповки, учебники, пианино. Что донести желаешь, Гриша?

– …А еще вот две позиции в списке. В описи присутствуют фотоаппарат «ФЭД», коричневый футляр, со следами потертости, углы отделаны жестью, с памятной табличкой: «Дорогому сыну в день рождения», а также кукла фабрики Журавлева и Кочешкова, черные волосы и все такое.

– Где? – резко спросил Волин. – Подчеркни.

Богомаз ногтем чиркнул.

– В самом деле. Что, разве в семействе были дочери?

– Нет. Однако меня заинтересовало скорее не это.

Подполковник открыл сначала лист с письмом-малявой, потом с анонимкой, далее – с ходатайством. Взяв остро очиненный карандаш, быстро, но легко, чтобы можно было потом стереть, делал пометки.

– Видишь?

– Ты хочешь сказать, что малява, анонимка и ходатайство отпечатаны на одном агрегате.

– Именно.

Волин достал лупу. Некоторое время спустя признал:

– Прав ты, Гриша. Машинка печатная, скорее всего «Москва», не новая, но хранится и используется аккуратно…

– И регулярно, – усмехнулся Богомаз, – хотя «Москва» – агрегат кабинетный, не для машинисток. И напечатано-то, обрати внимание, неумело, двумя пальцами.

– Мужчина, женщина, твое мнение?

Богомаз не успел высказаться – вернулась Введенская. Григорий Александрович немедленно состроил добродушную гримасу и заворковал, точно завершая никчемный разговор:

– …Но если вы, товарищ капитан, считаете, что ничего заслуживающего вашего внимания… – И далее, как бы только увидев вошедшую, продолжил: – Вы уже, Екатерина Сергеевна? Замечательно. Вы мне нужны.

– А мне – нет, – сообщил Волин и хотел было прибавить что-то, но, взглянув на подчиненную, насторожился: – Что опять?

Введенская, подходя, тянула бумагу, и рука у нее ходила ходуном.

– Оставьте игрушки, доложите как следует, – жестко предписал Богомаз.

Катерина, забыв, что она в гражданском, козырнула:

– Есть! Результатами исследований установлено: на рукоятях удавки, футляре и корпусе фотоаппарата марки «ФЭД» и скрипки, инвентарный номер двенадцать эм-эс-ка, обнаружены годные к идентификации… – Введенская, точно захлебнувшись воздухом, улыбнулась и пролепетала: – Товарищи! Идентичные же отпечатки, и незнакомых нам людей.

– Хорошо, – подумав, одобрил Богомаз.

Волин спросил:

– Картотеку запросили? Значатся? Чьи?

– Неизвестного лица.

Подполковник безмятежно констатировал:

– Плохо.

– И чему же тогда вы так рады, товарищ лейтенант? – вздохнул Волин.

– Никак нет, ничему!

– И правильно. К тому же нож только сейчас у вас приняли, когда еще результаты будут – нечего и додумывать. Ах да. Товарищ подполковник, как я уже и сказал, мне она не нужна.

Введенская, четко развернувшись, вышла за дверь. Когда она, кипя обидой и ядом, шла по коридору, нагнал Богомаз, по-свойски взял под руку, повел, поддерживая, как увечную, вниз по мраморной лестнице, на выход, через внутренний двор.

Как только они убрались, Виктор Михайлович немедленно связался по внутреннему с НТО:

– Волин. Юлия, вам доставили сапожный нож марки «Швиль». Да, Введенская. Личная просьба, буквально на коленях ползаю: поскорее! Юленька, умоляю. Все что угодно, вплоть до звезды с небес. Ах это. Конечно. Жду, считая минуты.

С общественными патрулями получилась настоящая петрушка – та самая, которая обычно бывает, когда сначала никто ни за что не берется, а потом навалятся все разом. Первое время общественные патрульные вели себя прилично, с умным видом и соответствующими повязками ходили – правда, выбирая улицы поукромнее, чтобы регулярно подкреплять истощающиеся силы.

Потом, решив, что они тут сила, порядком оборзели и сформировали в районе еще одну власть. Позволяли себе хамить милиционерам. Не стеснялись первыми протискиваться в очереди за пивом, ссылаясь на то, что ни минуты лишней не имеют, поскольку «сей же час в дозор». Без билетов проходили на киносеансы. На танцах в клубе ангажировали самых симпатичных девчат.

В другое время при других условиях это могло породить здоровую зависть в неохваченных инициативой других бугаях, и они бы тоже устремились записываться в стройные ряды патрулей. Однако получалось не так, товарищей патрульных все чаще приглашали «потолковать».

В результате в отделении оказывались и те, что как бы за добро и справедливость, и те, что тоже за то же, но с другой стороны.

Как следствие – ряды фабричных патрулей редели. Кто-то уже сидел на больничном с побоями и переломами, кто-то на койку не хотел и потому уклонялся от общественной нагрузки.

В итоге костяк патрулей составляли пожилые работницы, которые ходили группами по трое-четверо, избегая темных, малоосвещенных и малолюдных мест, и Тоська Латышева. Она по каким-то причинам почитала себя ответственной за это движение, переживала страшно и плакала по этому поводу так, что Андрюха Пельмень не успевал ей платки подносить.

Настоящий инициатор этого безобразия, Вера Владимировна, судя по тому, что Акимов переселился в служебный кабинет, сидела тише воды ниже травы. Но как-то раз случился полный конфуз, то есть грандиозное побоище на танцплощадке, на котором фабричные окончательно очистили ряды патрулей от мужского пола.

Кончились одновременно свободные койки в больнице и клетка в отделении, и Сорокин решил сам нанести визит Акимовой. Попытался по-хорошему, по-дружески еще раз донести мысль о том, что общее дело надо сообща делать. Однако товарищ директор закусилась по-серьезному:

– Товарищ капитан, обращаетесь не по адресу. Общественные патрули – почин трудового коллектива, общественности. К ней и идите.

– С ними особо поговорю, и не только я, но и нарсуд, – заверил Сорокин. – Согласитесь, что с вашей стороны некрасиво: втравить народ в историю и утверждать, что они, дескать, сами.

Но Вера решила выборочно оглохнуть, продолжала гнуть свое:

– Понимаю, что вам хотелось бы возглавить этот процесс, но, извините, у населения нет к вам доверия…

Осознав, что ее несет в чуждые палестины, осеклась было, но Николай Николаевич ободрил:

– Что же вы, товарищ Акимова, завершайте мысль. Нет доверия милиции? Плохо работает наша родная-народная? Личную обиду затаили на весь свет? Осерчали, что не бегали всем отделением, не охраняли дочь вашу – притом что неоднократно и прямо предупреждали об опасности одиноких прогулок.

– Вот именно! Опасности! Отделение милиции в районе имеется, пайки получают, неплохо выглядят! А детей доблестная-родная не в состоянии защитить, да еще и обороняться самостоятельно, оказывается, запрещено!

Сорокин похлопал ладонью по столу:

– Вера, голос на меня не повышай. Со своими архаровцами так разговаривай или с мужем – если вернется, конечно.

Вера хотела сказать, что он хам, но все-таки смолчала. И смотрела строго в стол, вот-вот сукно задымится. По-человечески Сорокину было ее немного жаль, баба-то пусть и глупая, но хорошая. Увы, воспитательный момент требовал официального тона.

– Насчет же вашей инициативы уже говорил и повторю еще раз: или работаем вместе, или распускайте вашу махновщину.

– Иначе что?

– Иначе не обижайтесь, приму меры по партийной линии. Должен был так поступить, но, поскольку не чужие мы с вами, веду полюбовные разговоры. Сорокин поднялся, глянул на часы: – Таким образом, к шести вечера ожидаю вашу бригаду у отделения. До шести тридцати – воля, после – неволя. Сам лично обойду район, и, если хотя бы одно фабричное лицо увижу, – пеняйте на себя. Честь имею.

Надев фуражку, он пошел к двери. Вера Владимировна бросила реплику:

– Как же я могу их заставить?

Сорокин, взявшись уже за ручку, обернулся, объяснил миролюбиво:

– Так на то вы и руководство, чтобы народные желания направлять в нужное, идеологически выдержанное русло. А то до чего докатимся? К шести, не забудь.

И вышел, не отказав себе в удовольствии чуть хлопнуть дверью. Слегка вроде бы, но резонанс пошел такой, что секретарь Маша подскочила за своей машинкой и ударница Латышева, ожидавшая чего-то в приемной, прижала уши и съежилась.

– Без паники, – успокоил Сорокин и удалился.

Сам он тоже ощущал себя не в своей тарелке. Потому, чтобы остыть, решил не идти напрямик, а сделать крюк через лесок чуть в стороне от фабричных общежитий.

«Трудовой коллектив, почин! Взрослая же баба, врет – и хоть бы покраснела. И бесстрашная, как кошка. Одного моего звонка в райком достаточно – и выговор гарантирован, а то и вылетит на периферию. Решила: раз один-единственный дурачок ее терпит, то и все должны. Каждая свинья геройствует в одиночку, прям как взрослая, поди ж ты!»

Солнце припекало даже сквозь густую листву, и от земли поднималось тепло, так что получалась природная парная. Сердце прихватывало, Сорокин решил передохнуть, опустился на лавочку из половины распиленного здоровенного ствола у натоптанной танцплощадки. Тут, подальше от общежитий, производственных и административных корпусов и зорких начальственных глаз, была образована стихийная альтернатива Дому культуры.

Наиболее сознательные трудящиеся роились в Доме культуры – там было все: и кинозал, и танцы, и библиотека, но ничего крепче квасу не допускалось. Тем, кому для радости были нужны напитки посерьезнее, отдыхали тут. Но это вечерами, после работы, а днем тут собиралась ребятня, гоняла на ровной площадке в футбол, сражалась в городки, те, что постарше, – в кустах и в карты. Однако польза была ото всех, поскольку сначала им приходилось убирать следы пиров взрослых.

Вот и теперь и тут, на поляне, и за зарослями, и в кустах шуршали. Кто-то, увидев капитана, свистнул и скомандовал:

– Становись!

Сорокин не успел глазом моргнуть, как перед ним выстроилось в шеренгу полтора десятка мальчишек и девчонок, кто в чем, но все при отглаженных галстуках. Выстроились, вытянулись во фрунт, преданно уставились на Альку Судоргина.

А тот на полном серьезе четко отрапортовал:

– Товарищ капитан, отдельное звено уборщиков-чистильщиков для смотра построено!

– Вольно, – разрешил Сорокин. Что происходит – непонятно, но, раз хоть кто-то подчиняется, – чего ж не покомандовать.

Каждый ослабил по одной и той же правой коленке, не сходя с места, впившись в командование преданно-стеклянными глазами.

– Доложите обстановку, – предписал Николай Николаевич.

Алька браво сообщил:

– В настоящее время осуществляем уборку мест общественного досуга, – и пояснил уже по-человечески: – Сегодня прям уж очень грязно. Вот уберемся, вскопаем, песочку натаскаем, вкопаем столбы, чтобы можно было бы в волейбол играть.

– Молодцы. И что, по своей воле?

– Конечно.

– Вот это почин правильный, – одобрил капитан.

– Разрешите продолжать?

– Разрешаю.

Ребята вернулись к своим занятиям, работали споро, слаженно, не отвлекаясь и не болтая. Ах, трудится молодежь – добросовестно, слаженно, без понуканий, не пропуская ни стеклышка, ни чинарика! Альберт, убедившись, что идет процесс по чину и порядку, снова обратился к капитану:

– Николай Николаевич, разрешите просьбу высказать?

– Чего ж нет? – Сорокин приглашающе похлопал по скамейке, но пионервожатый чуть заметно покачал головой, кивнув предварительно в сторону ребят. Не стоит, мол, допускать панибратства.

– Я насчет общественного патрулирования.

Капитан огорчился:

– Ну вот, только я вами залюбовался, и ты туда же.

– Вы не так поняли, – успокоил Альберт. – Видите ли, ребята рвутся у вас под ногами пошнырять, но я-то им мешаться не позволю.

– Молодец, спасибо, – искренне поблагодарил Сорокин.

– Никаких хлопот вам не доставим, просто подойдем к отделению, выстроимся, вы нам поручения выдадите, и разойдемся по своим делам…

– Чего ж нет, давай. Только не сегодня, а завтра. И после уроков.

– Так точно.

Замолчали. Николай Николаевич не без удовольствия наблюдал за трудовыми подвигами подрастающего поколения, а Алька то ли не горел желанием к ним присоединиться, то ли не решался идти без команды. Просто стоял рядом, осуществляя ненавязчивый надзор с общим руководством.

Этот пионервожатый Сорокину был куда больше по душе. Ни с ним, ни с его тихим семейством он ранее не пересекался, что их аттестовало с наилучшей стороны. Поговаривали, что глава семейства отсиживает, но деталей капитан не знал, а сам Алька был молодец.

К Ольге, ясное дело, Николай Николаевич отношения не изменил, но у Судоргина педагогика шла куда лучше. Авторитет наработал почти тотчас, даже начштабы, Ольгины друзья, его признали – Иванова Настя, Витька Маслов, Приходько Светка и брат ее Санька, паренек сложный, склонный к анархии и расколам. Пионеры занимались тем же, чем и при Лидии Михайловне, и при Гладковой: шастали по дворам и закоулкам в поисках макулатуры и металлолома, прибирались во дворах, ходили строем – только без кислых гримас, без принуждений и угроз.

То ли какое-то слово секретное Алька знает, то ли просто в силу того, что молодец парень и что командование – не женское дело.

Да и Ольга рада: шуршит себе в библиотеке, тихая и счастливая, единственное, что ее мучает, – разлад в семействе. Она то и дело наведывалась в отделение, каждый раз выдумывая какие-то поводы, один другого смехотворнее, только затем, чтобы помаячить да поныть.

Однако Сергей на этот раз занял твердую позицию, и капитан его не осуждал.

К тому же Акимов на простой керосинке умудрялся такие яства готовить, что желудок рыдал от счастья. Голодный Сорокин вполне извинительно размышлял, что́ на этот раз лейтенант смастерил, потому не сразу услышал, как деликатно покашливает Альберт.

– Еще что-то?

– Да. Я хотел спросить: а может, еще и сфотографируемся? Ну, у отделения, завтра, когда придем.

– А. Да, можно. Тебе наверх отчетность, мне плюс за работу с населением.

– Что-то вроде того.

– Не что-то, а так и есть. Меня-то какой смысл стесняться? Правда, тогда нужен реквизит, повязки. Да и фотоаппарат. У тебя есть?

– Повязки девочки шьют, – сообщил Алька, – а фотоаппарат вроде бы у вас должен быть. Дружинный «ФЭД», он разве не в отделении? Оля говорила.

О как. Сорокин сделал вид, что припоминает:

– «ФЭД», «ФЭД»… я так тебе и не скажу. Надо посмотреть в сейфе. А что, без фотографии не придете?

– Придем, придем, – успокоил Судоргин, – ребята жаждут почувствовать сопричастность. Я бы и насчет фото не стал просить, просто вы же знаете нашу канцелярию, каждое доброе дело надо запротоколировать.

– Запротоколировать, – повторил Николай Николаевич, – извини, Альберт… Борисович, верно?

– Да.

– Маму твою я знаю, и с бабушкой знакомы, а где ваш папа?

Улыбка Алькина чуть похолодела, но он ответил:

– Далеко.

– Правда ли, что отбывает?

– Все верно. По совокупности статей сто двенадцать…

– Стоп-стоп, это лишнее. Дело ваше, семейное.

– К сожалению, общественное, – вежливо, но твердо возразил Судоргин и присовокупил: – Поделом. К этому давно шло.

«Какой искренний мальчик», – подивился Сорокин, уточнил:

– Это почему ж так?

– Потому что так должно быть, если советский гражданин забывает, что работает для людей, что на пост поставлен не для того, чтобы жрать, – спокойно разъяснял Альберт, точно о ком-то чужом речь шла. – Вообразил себя невесть кем, воровал без опаски, связи нарастил. Он столько украл, что можно было всю столицу накормить, просто следствие не докопалось до самой сути.

Тут он спохватился, что говорит лишнее, смутился и замолчал.

– Ладно, ладно, – успокоил Сорокин. – Ты, Алька, единственный сын, но отца-то не любишь.

– Признаться, нет, – согласился Судоргин, улыбнулся виновато: – Я, знаете, даже в детстве ребят подговаривал квартиру нашу ограбить.

– Это каких?

– Ну там Кольку Пожарского, Яшку, Андрея.

– Вот как. А зачем?

– Ребячество. Представлял, что отец вернется, а в квартире всего этого наворованного нет, пустая. Злорадствовал.

– План хорош, – улыбнулся Сорокин, – но, я так понимаю, его не воплотили.

– Нет, – весело признал Судоргин, – само собой сложилось, по его же глупости. Зато теперь все у нас чисто-пречисто, только то, что нам с мамой и бабушкой принадлежит.

Подумав, капитан признал:

– Хороший ты парень, Алька. Простой и честный, как черный хлеб, – пожал ему руку, напомнил: – Завтра после уроков. Ожидаем с нетерпением.

…Дойдя до первой телефонной будки, Сорокин набрал номер телефона доброй женщины из НТО:

– Юляша, скажи, пожалуйста: у вас в лаборатории фотоаппарат, который архаровцы мои приволокли? Да-да, «ФЭД», жестяные углы, дырочки от памятной таблички. Уже сняли пальчики? Что ты, что ты, и не сомневался, просто… Погоди. Он мне очень нужен, но не просто, а под лаком. У тебя остался тот, норвежский, для пальчиков? Да, жажду проверить кое-что. А вот прямо сейчас выдвигаюсь к тебе и лечу с шоколадкой в зубах.

Второй звонок капитан произвел в отделение:

– Саныч, приветствую. Все в порядке у нас? Хорошо. Скажи Сергею, чтобы к ужину не ждал. Да, отъеду в главк, разъяснить кое-что, по довольствию. Еще не знаю, возможно, до утра. Змий ты ядовитый в сапогах. А ну отставить… Вот что, после шести пройдитесь по району – и если увидите хотя бы намек на Веркин патруль – разогнать к едрене фене. Вот теперь все.

Иван Саныч положил трубку, вышел во двор, где Акимов стирал в тазу портянки. Майка, гимнастерка, галифе и прочее уже висело на натянутой веревке.

– Чего ты постирушки разводишь? – спросил сержант. – Галина же тебе передала запас.

– Да пусть уж, – отозвался Сергей, по-бабьи вытирая лоб тылом мыльной руки. – Что Николаич, не появился?

– Николай Николаич тебе просили передать, чтобы к ужину его не ждали. Оне отбыли в главк, выбивать нам сухари да консерву.

– Жаль. Я борщ построил.

– Так, а что ему пропадать? У меня чеснок молодой есть и сала шмат. Ты закончил? Пошли поснедаем?

– Пошли, если Галина не побьет. Без аппетита ужинать станешь, что скажешь, у кого харчевался?

Саныч в долгу не остался:

– Так это ж Галина, не Верка. Потому не побоюсь и всю правду скажу: Серега накормил. К тому же Николаич попросил по району пробежаться.

– Тебя попросил?

– Обоих. Так что аппетит в любом случае нагуляю.

Сергей выжал портянки, развесил их и выплеснул воду из корыта:

– Пошли питаться.

Пока лейтенант разогревал на керосинке борщ, Остапчук достал кусок сала, луковицу, буханку черного, все аккуратно нарезал, распатронил головку чесноку. Поколебавшись, решительно хлопнул по колену:

– Нуте-с, так. – И извлек из заветного угла сейфа флягу с тещенькиной горилкой.

– Да что ты, – начал было Сергей, но старший товарищ прервал:

– Ни-ни, не пьянства окаянного ради, исключительно во имя пищеварения да вдохновения. – И разлил ровнехонько по полтинничку.

Потом ели борщ полными ложками, поглощали толстые ломти сала, уложенные на хлеб. Саныч, прикончив последнюю ложку, как раз корочкой промокал последки и тут, случайно глянув в окно, проворчал:

– Что там за шабаш собрался?

Акимов кинул в рот еще один чесночный зубок и, ожесточенно жуя, посмотрел на улицу. Там маячили во дворе, не решаясь зайти, Колька Пожарский, Андрюха Пельмень, Яшка Анчутка и цвела единственной ромашкой среди мужского полу Тося Латышева.

Иван Саныч быстро привел в порядок стол, на всякий пожарный тоже зажевал чесноком, пригладил волосы и застегнул верхнюю пуговицу. Махнул в окно посетителям:

– Что жметесь, как чужие? Заходите, раз пришли.

Вся компания, один за другим, проникла в кабинет. Несмотря на то что каждый из них, исключая Тосю, тут бывал неоднократно, сейчас они вид имели такой, точно не понимали, где находятся и зачем пришли.

– По какому поводу комиссия? – спросил Иван Саныч.

Латышева, краснея, поведала:

– Сам товарищ капитан нам назначил, на шесть вечера.

– Кому вам назначил? – удивился Акимов. – А в какой связи?

Она смутилась, беспомощно оглянулась на парней. Они подло молчали. Саныч посетовал:

– Сам назначил и уехал. А нам позабыл сказать. Так что именно назначил и кому?

Тоська открыла рот и закрыла. Пельмень поведал с утомленной гримасой:

– Ничего он никому не назначал. Тоська подслушала скандал…

Та немедленно открестилась:

– Ничего не было!

– Ой, да ладно, пусть не было, – отмахнулся Пельмень. – Сорокин выкатил ультиматум: или пусть патрули милиции подчиняются, или пеняй на себя.

– Кому выкатил? – улыбаясь, спросил Сергей.

– Да Гладковой же, Вере же Владимировне, – с досадой пояснил Колька.

– О как, – протянул Акимов. Было заметно, что авторитет командования взлетел у него до луны.

Саныч же пошевелил коротким носом, ощущая запах смуты и пороха:

– Сами слышали?

– Говорят же вам, вот эта, – Анчутка пихнул Тоську в бок, та лишь поежилась, – подслушала.

– Неправда, – прошептала та.

Добрый Яшка сжалился, объяснил по-хорошему:

– Вот эта отдельно взятая Латышева сидела в приемной. У директора скандалили. Товарищ капитан ультиматум поставил: или ваши патрули мне под начало идут, или сами пойдете… простите.

– Ничего, – позволил сержант. В районе намечался конфликт, это требовало осмысления и новых стратегий.

Латышева ныла все о своем:

– Я не подслушивала!

– Ну не подслушивала, он говорил громко, – поправился Анчутка. – Потом Николаич вышел, хлопнув дверью, а Верка… то есть товарищ директор, на нервах Тоську послала.

– Неправда! – крикнула Тося. – Я просто спросила: собирать патруль? А Вера Владимировна сказала: нет. Вплоть до увольнения!

Иван Саныч подвел предварительные итоги:

– А вы все равно пришли.

– Так она ж не отвяжется, – пояснил Пельмень.

– Но он же не вас вызывал, а, наверное, старших? – поинтересовался Акимов.

Колька пояснил:

– А какая разница? Пришли и пришли. От фабрики – так от фабрики. Так если бы Сорокин был, а его нет.

– Вы просто отметьте для себя, что патруль с фабрики приходил, – попросила Тоська, – а как товарищ капитан вернется, доложите.

– Сама придумала? – с уважением спросил сержант.

Тоська застеснялась, Пельмень заверил:

– Сама. Кто ж, кроме нее, глупость такую выдумает.

– Ну, раз так и мы не нужны, может, ходу? – деловито спросил Колька.

– Идите, идите, – разрешил Иван Саныч. – А ты, Тося, не беспокойся, обязательно передадим командованию, что приходили от фабрики и для дальнейшей драки нет оснований.

Ребята очистили помещение, сержант дал волю гневу:

– Полюбуйся-ка на наше руководство! Они с Веркой кадры делят, а нам отдувайся. Наш каков, предъявил ультиматум – и шасть в главк, как в кусты.

– Наверное, что-то срочное.

– Это хорошо, что вся кодла с Веркой сюда не приперлась. Как бы мы с тобой отбрехивались?

– Ты все?

– Нет.

– Просто решим, кто в какую сторону. Ты до станции, я на танцы или наоборот?

– Все бы тебе дрыгоножество, – буркнул Остапчук. – Монетку бросим.

На танцплощадку выпало отправляться Ивану Санычу.

– Точно Галина прибьет.

– Ты за себя беспокойся, – посоветовал сержант, лихо пристраивая фуражку так, чтобы прикрывала лысину. – Если циклоп с Веркой дальше биться станут, как будешь крутиться меж двух огней?

– Равномерно поджариваясь, – грустно признал Сергей, – а то в Заполярье завербуюсь. Там мирно, люди хладнокровные. Видно будет.

Поскольку Ольга сидела дома в компании Светки, Колька и Яшка по-быстрому раскланялись и пошли к гладковской обители. Пельменя бросили, и Тося намертво вцепилась в его рукав:

– Раз отпала общественная нагрузка, то у нас по расписанию чтение классики. Второй том «Войны и мира».

Андрюха скрипнул зубами, но ничего не поделаешь: Тося повлекла его в сторону, с жаром выражая какие-то свои восхищения громадой и стройностью произведения великого писателя.

Но почему-то тащила не в сторону общежития, а в лесок. Пельмень не возражал: куда приятнее погулять среди дерев, чем торчать, как слива, кверху задницей за столом, изучая классику.

Они слонялись туда-сюда, сторонясь шумных мест. Было слышно, как в Доме культуры под открытым небом кто-то играет на гармони, распевают песни сомнительного содержания, потом земля задрожала от молодецких плясок, и к свежему вечернему ветерку примешивались ароматы махорки и пота.

– Отойдем подальше, – робко попросила Тоська.

– Можно, – согласился он. И девчонка, услышав наконец его голос, со счастливым видом вздохнула.

Андрюха тосковал, думая про заветную трехлитровку, спрятанную под койкой, в холодке, про любимый паяльник. Он ругал себя последними словами: кой бес его вообще дернул заступиться за нее сто лет назад, потом еще и еще пару раз… Ведь ничегошеньки не имел в виду, просто впрягся, как за Светку или там за Ольгу, а она распустила сопли бахромой. Прицепилась, как репей.

Отошли по сумеркам поглубже в лес, стало совсем свежо. Андрюха, подавив вздох, поднял полу спецовки, Тоська прильнула к его боку, к рубахе невесть какой свежести, ощущая не раздражение, а умиление. И «аромат» этот, сомнительный от других, ей, чистюле, невыносимый, вдыхала с наслаждением. Так замечательно тепло было под этой палаткой из пыльной, промасленной спецовки, что Тося совершенно успокоилась.

Общеизвестно, что при определенных обстоятельствах и хлорка – творог. И Тоське, не избалованной ни жизнью, ни чьим-то вниманием, давно уж казалось, что этот совершенно обычный паренек, молчаливый, а если откровенно, то и грубый, – настоящая вселенная, полная тайн.

Тоське хотелось думать, что молчит он не потому, что лень языком молоть после рабочего дня, а боится проговориться о чем-то важном. Что глаза отводит не потому, что ему смешно и стыдно, что взрослая девчонка, передовик производства, общественница, краснеет, как обыкновенная фря, глупо хихикает и лопочет. Да и прикасаться к ней не решается по деликатности чувств – а не потому, что боится до колик, что она тотчас повиснет на руке и не отдерешь.

Так они, думая в две головы в совершенно разном направлении, просто шлялись до тех пор, пока Андрюха не решил, что на сегодня хватит.

– Пошли домой.

– Пошли, конечно, – с готовностью согласилась она, – как раз успеем почитать…

Андрей возмутился: он что, не наработал сегодня на спокойный вечер? Она издевается?! В общем, к тому времени, когда они почти дошли до людных мест, у них с Тоськой вышел скандал.

– Андрей, я не понимаю твоей позиции, – говорила Латышева, как ей казалось, твердо, но губы дрожали, и по этой причине дребезжал голос. – Мы же договаривались, что будем образовываться, читать хорошие книги. Неужели тебя устраивает такое твое нынешнее состояние?

Как же Пельменя коробило это «мы»! И враки тоже – он совершенно точно помнил, что ни на что подобное не соглашался.

– Какое такое мое состояние? Что не так с моим состоянием? Есть претензии – адресуйся в контроль! А там тебе русским языком скажут: Рубцов норму вырабатывает на сто двадцать – сто пятьдесят, не имеет ни претензий, ни выговоров… сама сколько раз меня хвалила?

– План – это само собой, я не спорю. Ты добросовестный, честный работник. Но ты посмотри на себя!

– Что опять не так-то?!

– Надо же культурный уровень повышать! Спецовка мятая, рубаха серая, в дырках, штаны в пятнах!

С этим Пельмень не спорил, после неудач на личном фронте заботу о туалете он полагал бабьим занятием. Он возмутился по принципиальному вопросу:

– Раз к костюмчикам привыкла – так и отправляйся к тем, кто в костюмчиках!

– Ах как по-взрослому! Чуть замечание не по тебе – так и гнать от себя!

Пельмень сильнее, чем надо, оттолкнул ее:

– Да кто тебя вообще звал! Привяла как банный лист!

Но товарищ Латышева уже взяла себя в руки, констатировала, точно на собрании:

– И вот опять. Необходимо бороться с неряшливостью, уважать свою личность, быть опрятным, собранным!

– На рабочем месте у меня чистота!

– Надо заботиться не только о рабочем месте! О своем внешнем облике! Затрапезный вид! Старорежимный мастеровой! Как тебе не стыдно?! Фабрика открыла поход против бескультурья, а ты, как нарочно, щеголяешь в таких брюках. Позоришь не только себя, но и весь коллектив!

– Ну вот что… – начал Пельмень, но его самым нахальным образом заткнули:

– Каждому трудящемуся надо заботиться о том, чтобы внутреннее соответствовало внешнему. Как писал Чехов…

Еще одного классика за последний час Андрей не выдержал:

– Иди ты со своим Чеховым! А не желаешь сама идти, так я пошел. И забудь дорогу, поняла?

Тут уже и Тося возмутилась:

– Да ты что о себе вообразил?! Сокровище, ха! Что в тебе – деревня деревней, хам трамвайный!

– Кто?! Ах ты…

Сдержался, не договорил, развернулся и, разгневанный, помаршировал в другую сторону. Тося осталась одна.

Только что в ее тихой ягнячьей душе бушевал настоящий пожар, а теперь внутри было черным-черно и пусто. И вокруг никого, тишина и темнота. Она стояла, уронив руки, одна посреди темной аллеи, полными слез глазами смотрела то туда, куда ушел Андрей, то на темное небо, на котором собирались серые тучи.

«Дождь будет», – подумала она, и эта несвоевременная мысль разозлила, а потом еще больше расстроила.

Какой же одинокой, ненужной она себя ощутила. И кто виноват – сама она! Вновь и вновь проматывая в голове каждую буковку глупого разговора, все больше убеждалась в своей недоразвитости, грубости, полном отсутствии чуткости.

«Дура я, дура! Далась тебе эта рубашка! Ну что-то не нравится – так возьми и зашей! Когда ему? Он же работает дни напролет и вечерами постоянно занят, что-то ремонтирует, мастерит – а ведь другие скандалят на танцах, в кино таскаются. Андрей не такой… а ты, ты чего пристала к человеку с Толстым?! Разве в Толстом счастье? Ты-то все прочитала? Нет! В кои-то веки сделала в вечерней школе уроки по литературе – и надулась от важности, как лягушка! Ну узнала что-то новое – так не гордись, как дура, а сядь рядом, почитай вслух, захочет – послушает, нет так нет. А еще про деревню – ну как не совестно! Кто за язык тянул?!»

Ветер подул не просто свежий, а прямо-таки ледяной. Или это знобит от огорчения?

Он ей ужасно нравился. Нет, не так. Тося, несмотря на свои юные годы, твердо была уверена в том, что никого лучше она более не встретит, а это что значит? А то, что только что она своими собственными руками разрушила свое будущее и теперь до самой смерти будет тосковать в одиночестве!

Слезы закипели на глазах, и тотчас, как по заказу, сначала одна капля плюхнулась на землю, подняла пыль, потом вторая, вот уже часто застучало по макушке, плечам, по листьям. Точно кот, ступая мягкими лапами по ковру, пошел ливень по листве.

Пельмень же, войдя в комнату, с наслаждением зафутболил в стену нечищеный ботинок, потом второй. Как же замаяла его эта Тоська! Разве он ее звал? Что-то обещал, предлагал? Нет и нет! По доброте сердечной пару раз послать ее подальше был не в состоянии – она и поплыла и вообразила себе. Совершенно она ему не по душе, и ничегошеньки от нее ему не надо, ему вообще ничего ни от кого не надо!

Все, о чем Андрюха мечтает: чтобы оставили в покое, чтобы тепло было, работа и кусок хлеба.

Да и пара-тройка литров будет кстати. И где-то там тарань завалялась.

И вот уже открыто окно, и тянет свежестью с улицы, и раскочегарен любимый паяльник, и курится ароматный канифольный пар. Андрюха, протерев стакан газетой, налил себе свежего, купленного с утра пива, сделал пару глотков – на душу снизошли мир и покой, стало совершенно наплевать, что где-то там кочевряжится дура Тоська.

Пельмень, прислушавшись к собственному нутру, принял решение и начистил еще и леща. Теперь сидел, зажав в зубах цигарку, покуривая, по приобретенной привычке мурлыкая под нос, старательно зачищая поверхности, и в голове уже не было ни малейшей горькой мыслишки.

Как всегда, за работой время куда-то делось. Когда заявился Яшка, сияющий тихим светом, довольный, выяснилось, что уже довольно поздно. Глянув на друга, Пельмень не мог не порадоваться за него.

– Гуляли?

– Гуляли, – подтвердил Яшка, заговорщицки подмигнул: – А у меня что есть! Ну-ка, двигай прибор и рыбу.

И выставил на стол бутылку вина, а рядом… и откуда он что достает! Сыр. Настоящий, южный, ароматный, со слезой!

– Знакомая подарила, – объяснял Яшка, откупоривая бутылку. – Ты режь пока.

– Какая знакомая, ты же со Светкой гулял?

– Это сначала, – легко пояснил Анчутка, – а то потом.

…Закинув ноги на подоконник открытого окна, приятели пили вино, потихоньку поглощая и сыр, курили и глазели на звезды. Анчутка умиленно поведал:

– А Светка мне подарила карточку.

– Велико сокровище, – пошутил Пельмень, но Анчутка настаивал на том, что это невероятно здорово:

– Мне никто никогда из девчат карточки не дарил.

Пельмень хотел было съязвить, что сыр лучше, но глотнул вина и не стал. Анчуткина прощелыжная физиономия сияла изнутри, как фонарь за бумажным абажуром, голубые хитрые зенки туманились, даже нос трясся от умиления.

– Вот. – Он, точно от сердца святое отрывая, показал фотографию приятелю.

Пельмень из чистой вежливости глянул – что он, Светку не видел? Да там-то все осталось, как было: светлые косы, глаза – тарелки, нос вздернутый, вечно улыбающийся рот. Обычная Светка, как тысячи других Светок. Но, наверное, если смотреть на нее, как Яшка, то каждая черточка превращается во что-то чрезвычайно красивое.

Тут Пельмень зачем-то признался:

– Я с Тоськой поругался.

– Из-за чего?

– Дура потому что.

– Это ты совершенно напрасно, – заявил Анчутка со знанием дела, разливая, – она девица большой и редкой порядочности.

– Проверял, что ли?

– И проверять не надо, и так вижу. Такую надо очень беречь, таких теперь мало, а скоро вообще не будет – всех расхватают.

Выпили еще по одной. Пельмень, уложив под язык сыр, рассасывал его, как драгоценное лекарство, слушал умиленную болтовню Яшки, но только теперь почему-то ощущал нарастающее беспокойство.

Не то что он жалел о ссоре с Тоськой или завидовал приятелю. Просто он вдруг осознал, что бросил девчонку посреди темного леса… ну хорошо, парка. Который пусть вытоптан до последнего предела и просвечивает весь, как прозрачный, но все-таки это все деревья, темень и одиночество.

«Там танцы рядом, – увещевал он сам себя, – народу уйма».

Эта мысль совершенно не успокоила, напротив, свистнув, позвала к себе куда более мерзких товарок. И вот уже Андрюхе рисовались картины различной степени пакости, одна другой страшнее. Там же придурок на придурке, там пьяницы сплошные, там пьют по-черному и стягиваются не только фабричные, но и пришлый люд – а он взял и бросил девчонку, одну-одинешеньку, посреди разгула.

А Яшка, который все это время поглощал уже пенное и воблу, заодно вел разговоры на тему важности парного, рука об руку, шествия по жизни, любви и полного понимания. Он удивлялся и радовался, видя, что Пельмень не хмыкает и не вставляет глупые замечания, а вроде бы прислушивается к его словам, не перебивает. И совершенно очевидно уже раскаивается в своем неразумном поведении.

– Тоська же, – умильно провозгласил Анчутка, – девчонка чистейшей души. Иной раз перебарщивает с общественной жизнью, но это только потому, что добрая. Светка тоже постоянно обо всех хлопочет и Ольга – но это дело чистое, достойное, женское. Это ж куда лучше, чем как другие – дым из-под юбки.

Андрюха решительно, пусть и покачнувшись, встал:

– Я щаз. Ты посиди.

– Куда собрался на ночь глядя?

– Я это… ну, до Тоськи.

Яшка замотал головой:

– Ты что, ни-ни! Комендантша там такое устроит! Надо по-умному. Пошли, покажу один вариантик.

Яшкиным «вариантиком» оказалась пожарная лестница, присобаченная к стене девчачьего крыла общаги. Подведя друга к ней, Анчутка осмотрел его критически, пробормотал:

– Сойдет, но все-таки, – и, осмотревшись, быстро сорвал несколько цветков, – вот так совсем хорошо.

– И как я их потащу? – поинтересовался Пельмень. – В зубах?

– Как хочешь. Давай, давай, – торопил Яшка, – пока народ не набежал. Я внизу на стреме, случись что – свистну.

Пельмень понял, что отступать некуда. Зажав букетик в зубах, взялся за первую перекладину, холодную, блестящую, многими руками-ногами отполированную.

«Ничего, – уговаривал он себя, – никто и не заметит, ага. Темно, никого в комнатах быть не должно, кто на танцах, кто в клубе. Вон и ее окна не горят. Может, ее и нет? Но где же ей быть? Может, спит уже. Что ж сказать-то ей? И ведь наверняка вообразит невесть что. Анчутка, подлец, со своими проповедями! Она же не просто простит, она решит, что раз и навсегда любовь – как же, в окно с цветами прилез…»

Не свалить ли, пока не поздно? Пельмень глянул вниз – там маячил Анчутка, делая вид, что любуется звездами. «Стыдно. Решит, что я струсил… ну в самом деле, ну вас к дьяволу, я ж от нее век не отлеплюсь! Я просто… ну просто гляну в окно, увижу, что она там, в кровати, спит, цветочки глупые кину – и ходу. Мне ж просто проверить, для успокоения, что дома, дошла, в безопасности».

Ободрившись, Андрюха в считаные секунды покрыл оставшееся расстояние до заветного окна, подтянулся, влез.

…На Анчутку, который в умилении и восторгах мечтал себе о своем, как чан ледяной воды, обрушились сверху звериный рев, страшный мат, вопли. Он прянул было в сторону, но тотчас опомнился, моментально и привычно взлетел вверх по лестнице, ввалился в окно, в которое только-только влез Пельмень.

Его там не было. На кровати заходилась хриплым воем Милка Самохина, кутая в простыню телеса. Валялись на полу какие-то тряпки, чулки, раздавленные цветы, дверь была открыта настежь, Анчутка выскочил в коридор, но услышал лишь, как далеко в конце его грохочут каблуки.

Он вернулся. Милка, откашливаясь, рыдала в подушку, колотя по кровати кулаками. Яшка, опустившись на коленки, потрепал ее по голому плечу:

– Цела?

Она взвилась, хлестнула наотмашь когтистой лапой – раз, два, три! Простыня скатилась до пояса, заалел на белой шее глубокий след, черные волосы поднялись вокруг головы, шевелились, точно змеи. Глаза выкатились, побелели, вспухший красный рот изрыгал адские грязные ругательства. Схватив Анчутку за шиворот, она трясла и лупила, лупила и трясла.

Яшка, вырвавшись, бросился наутек.

Прибывшая опергруппа устроила штаб в дежурке комендантши. На этаже, где осматривали комнату, оцепление составил сам из себя сержант Остапчук. У дверей дежурки «оцеплял» Акимов, и оперок в гражданке, с замашками капитана, а то и полковника, допрашивал Андрюху и Яшку, то и дело высовывался и начальственно требовал полной тишины. Девчата, возвращавшиеся кто откуда, напирали, слышались крики:

– Да что ж это делается!

– Не могли они, граждане начальники!

– Сама дура, напросилась!

– Да что с ними, айда к прокурору!

И прочее в том же духе.

– Разошлись немедленно! – надсаживался Акимов, но помогало мало.

Тогда комендант общаги, серьезная женщина с командным голосом, во всеуслышание пообещала чемодан и вокзал любой, кто еще хоть слово скажет и немедленно не разойдется. Воззвание подействовало, девчонки пусть и ворча и с недовольством, но разошлись по этажам. Лишь на хорошем, безопасном отдалении осталась маячить Латышева. Поскольку она ничего не делала, не кричала и даже не говорила, чего ж ее гнать – пусть стоит, подпирая стену.

В дежурке же Андрюха повторял по сотому разу:

– Я не затем в окно лез и сам видел: душил он ее, гражданин начальник. Душил так, что она уж хрипела! Я и бросился.

– Кто душил, гражданин Рубцов? Душил кто?

– Я не разглядел. Я заорал, он с нее спрыгнул – и бежать. Быстро, я не поспел.

– Не поспел, значит. А почему никто не видел никого, кроме вас, – этот факт вы как объясните?

– Так не было никого в общежитии, все или на танцах, или в кино…

– Никого не было, а вы трое были.

– Да и нас не было! – встрял Яшка. – Гражданин начальник, он с девчонкой своей поссорился и лез мириться.

– Лез мириться с одной – пристроился к другой. Понимаю.

Анчутка замолчал.

– Вот что. Вы вот в один голос одно говорите, а пострадавшая другое. Что душили ее вы, гражданин Рубцов, на почве давней неприязни и того, что она вам отказала. А гражданин Канунников, как бы это сказать… ассистировал.

– Наглая ложь! – заявил Яшка, бледнея, как стена.

– А морда поцарапана – потому как кошку с дерева снимал?

– Н-нет, это она…

– Ну вот, что и требовалось доказать. А вы, гражданин Рубцов? Не устали врать?

Пельмень, не поднимая глаз, отрезал:

– Ни слова не скажу. Делайте что хотите.

– Зафиксируем. – Опер принялся писать.

Дело у него шло не сказать чтобы быстро, по всему было видно, что привык он не к писанине, а к совершенно другим действиям. Тут в дежурку заглянул какой-то из группы:

– Товарищ лейтенант, разрешите? Тут потерпевшая артачится… – Глянув на задержанных, замолчал.

– Что с ней еще? – ободрил лейтенант, продолжая сражаться с пером и чернилами. – Не смущайтесь, они тут все друг другу уже свои.

– И все-таки выйдем, – предложила Введенская, появляясь в дежурке. – Добрый вечер, Яковлев. Позвольте пару слов наедине, а молодые люди нас тут обождут.

Коридор наконец-то обезлюдел, можно было говорить спокойно. Опер докладывал:

– Уперлась. Не желает ни на освидетельствование, ни одежду отдавать, ни тряпки с постели. Пьяна. Повторяет как попка, что «ссильничали», называет этих двух – и только. Что делать с ней?

– Ничего не надо с ней делать, – ответила Введенская.

– А как раскрывать прикажете? – поинтересовался Яковлев.

– Так же, как и всегда. Человек стесняется.

– Такая-то? – усомнился опер.

Введенская предостерегающе подняла палец.

– Где она, в комнате?

– Так точно, там сержант местный дежурит.

– Спасибо, я разберусь. А вы пока пройдите по комнатам, поговорите с населением. Выполняйте.

Опер ушел. Катерина обратилась к Яковлеву:

– Слушайте внимательно. Тряпки я добуду.

– Каким же образом?

– Пока не знаю. А вас попрошу вести допрос задержанных еще минимум полчаса. Если я не появлюсь, то еще столько же. Из помещения не выпускать ни в коем случае, если в уборную – то в наручниках. Понятно?

– Так точно. Только они ничего не говорят.

– От них этого не требуется. Надо чтобы она заговорила.

– Но она вроде не молчит.

– Она врет. А должна сказать правду. Вот как только она мне скажет, обоих задержанных с большим громом, под фанфары везете на Петровку.

– Что ж, так и сделаем. Так и собирались. Катерина Сергеевна, а вы откуда вообще тут?

Введенская подняла бровь:

– Живу я здесь, Яковлев. Прописана.

– Я имею в виду – тут, – он очертил руками круг, – на месте откуда?

– Из дому, – пояснила Катерина, – у нас район небольшой. Сижу себе с ребенком, а тут происшествие. Надо же пособить товарищам. Я пошла, а вы приступайте.

Катерина поднялась на этаж, вошла в разгромленную комнату. Тут под присмотром Остапчука сидела Самохина, в халатике, красивом, но несвежем, густо воняющем духами, криво застегнутом на разные пуговицы.

– Товарищ сержант, позвольте нам тут пообщаться?

– Как не позволить. – Санычу было противно и неинтересно, вышел он с удовольствием. Было слышно, как он, грохоча сапогами, уходит к лестнице.

– Здравствуй, Мила. – Катерина взяла табурет, села напротив.

Самохина подняла глаза, заплаканные, красные, но красивые, в густых темных ресницах, и тотчас отвернулась. Без своей обычной штукатурки на лице она себя ощущала хуже, чем голая.

– Вы кто?

– Я Екатерина Сергеевна, следователь.

– Здешний? Я вас не знаю.

– Нет, я не отсюда. Я с Петровки.

– Хорошо.

Она замолчала, с видом тихой идиотки тараща глаза, пальцем водила по борозде на шее. Катерина понятия не имела, как начать разговор, и брякнула первое, что на ум пришло:

– Тут эти хотят тебя к врачам отвезти.

Мила тотчас отозвалась:

– Не поеду.

– А они небось еще говорят: там ничего с тобой не сделают, просто врач тебя осмотрит, полазает палочками?

– Да.

– Чего б они понимали – ничего не сделают, – продолжила Катерина, – как будто так просто торчать на этой кушетке.

– Да.

– Или вот одежду отдать, постельное белье. А как отдать? Как будто вернут потом, да?

– Да.

– Красивый халатик. Немецкий?

– Французский.

– Или вот белье. – Введенская, покосившись на койку Милы, сглотнула. Грязновато тут. Уж не перебывало ли на нем полгорода? Какой эксперт возьмется определить…

– А я тебе, Мила, по секрету скажу: нет никакой нужды ни в докторах, ни чтобы вещи отдавать. Они просто не знают, что можно и без этого.

Милка подняла голову, спросила с надеждой:

– Можно?

– Можно, можно! Я устрою, только уговор. Честно скажи: они это или нет?

– Не они, – угрюмо признала девица.

– А кто?

Та молчала. Введенская, хотя и понимала, что ни в коем случае нельзя сбавлять темпа, никак не могла сообразить, о чем говорить. В голове возникла идея – ужасная и глупая. Но, похоже, единственно верная – в любом случае объясняющая все. Катерина, подавшись вперед, положила свою тощую ладошку на Милину ладонь – крупную, короткопалую, красноватую – и произнесла так задушевно, как только могла:

– Мила, только между нами. На них показала, чтобы его не выдавать?

– Д-да…

– Ты сама его привела?

Кивок.

– И у вас с ним ничего не получилось?

«Силы небесные. Снова кивнула. Покраснела. Глаза отводит! Ну же…»

– А ты… ну он то есть. Такой замечательный?

«Батюшки. Невероятно. Непостижимо».

И все-таки факт: Мила сначала кивнула, хотя потом, спохватившись, зажала уши, запричитала:

– Зачем вам? Чего вяжетесь? Оставьте уж… я устала, устала, ясно вам?

– Что ты, что ты. – Катерина, преодолев понятную брезгливость, притянула ее к себе, обняла – и снова сработало. Мила разрыдалась.

Введенская решилась: «Да, подло. Да, гадко. Но другого выхода нет. Пойду по тому пути, что под ногами». Ощущая себя рыбаком, вываживающим рыбу, которой хитроумность заменяла мозги, между уговорами и утешениями она задушевно произнесла:

– Полно, Милочка, полно. Пойдем сейчас в душевую, ты отмоешься как следует, и сразу станет легче, и ни к каким врачам тебя не потащат – следов-то нет. А я тебе кровать перестелю. Ляжешь и отдохнешь, а там и видно будет.

«Ну же! Только не включай мозги, если они у тебя остались!»

И Мила не подвела, насморочным голосом, с сомнением протянула:

– Как же – душ. Там народу полно.

– Всех лично разгоню, – пообещала Катерина и потянула ее за руку. – Пойдем.

Своей мякиной в голове она все-таки пошевелила. Так, символически, минуту-полторы, но Сергеевне казалось, что целый век. Но прозвучало сказочное:

– Лады.

…Яковлев глянул на часы: сорок три минуты прошло – никого.

Рубцов молчит. Приятель его, Канунников, осипшим уже голосом продолжает свои байки по сотому кругу: нет, и в мыслях не было. Да, лезли в окно, но нет, не к Самохиной, а к девчонке Латышевой. Да, хотел помириться. И нет, у него, Канунникова, в мыслях ничегошеньки не было. И да, Милка рожу оцарапала, но не по этой причине, а потому что дура…

Тут наконец возникла на пороге мудреная Введенская с узлом в руках, приказала:

– Выводите. – И посторонилась, пропуская Пельменя и Анчутку. Первому на все было наплевать, второй глянул с укоризной, но ничего не сказал.

Увели. На улице где-то пряталась Тося, были слышны всхлипы, и что-то успокаивающе объяснял Акимов.

Яковлев все-таки спросил:

– Что за чехарда тут происходит?

Введенская утомленно отмахнулась, протянула узел:

– Поезжайте. Здесь все – халат, постельное. Шансов мало, но все это Волину в кабинет передайте.

Уехал автобус.

– Как же это вы, Катерина Сергеевна, не разобрались? – мягко спросил Остапчук. – Я ведь на танцах дежурил, видел, как эта Самохина кого-то с собой тащила.

– Понимаю, – машинально подтвердила Введенская.

– Рубцов на такое дело не пойдет, а Канунникову ни к чему. Они не могут…

– А я смотрю, что у нас в районе и закон и порядок заменяет предположение о том, кто что может, кто что не может, – зло отрезала она.

– Это называется людей знать, – вздохнул Остапчук. – Знай я, что ты такая… Я не затем к тебе посылал, как васильки дурацкие увидел… а!

Сержант, не окончив фразы, махнул рукой и ушел.

Некоторое время Катерина и Акимов проследовали в молчании, потом, когда уже пора было расходиться, он, откашлявшись, все-таки предложил:

– Давай провожу.

– Зачем еще? – вяло спросила она.

– Темно, поздно.

– Мне-то что бояться? – вздохнула Катерина, пожимая на прощание руку.

Акимов, вернувшись в отделение, отключился сразу, потому не слышал, когда вернулось руководство – в глубокой ночи или с первыми петухами. В любом случае с утра, когда оба подчиненных были серы и хмуры, капитан был бодр, свеж и привечал язвительными замечаниями.

– Товарищи, а ведь вас без присмотра на полдня нельзя оставить. Немедленно безобразия и низкая культура межполовых отношений.

– Что хотела, то и получила, давно на это напрашивалась, – пробурчал Остапчук.

– Полегче, товарищ сержант, полегче. Что за разговоры? На что она там напрашивалась – дело ее. А наша забота – не допустить рецидива.

– Какие могут быть рецидивы, первоочередные действия проведены и задержанные уже на Петровке, – мрачно доложил Акимов.

– Хорошо, – одобрил капитан.

– Вы что, серьезно полагаете, что на корову эту посягнули Анчутка и Пельмень? – не выдержал Иван Саныч.

– Она же так утверждает?

– Я на танцах сам видел, что она кадрила какого-то.

– Ну а кроме тебя, это кто видел? Вот то-то же. Нечего и выдумывать, – легкомысленно заметил капитан, точно речь шла о посторонних, совершенно незнакомых личностях, на которые ему персонально плевать.

Вообще Сорокин был какой-то уж больно веселый и беззаботный. Болтал что-то о сахаре, муке да тушенке. А потом еще и извлек из портфеля «ФЭД» – тот самый проклятый аппарат, который Акимов получил от Ольги, лично отвозил на Петровку.

Сергей не выдержал:

– Как? Уже вернули?

– А, там ничего интересного, – небрежно сообщил капитан, – то есть ничего постороннего. Верну Ольге… а, нет. Кому там теперь положено? Альке. – Николай Николаевич глянул на часы, прикинул в уме: – Как раз вскорости он с пионерией должен нагрянуть. Малышовый патруль.

– Еще один? А у нас как раз в шесть вечера был один, – вспомнив, доложил Остапчук, – которому вы через директора приказывали явиться.

– Неужели? Я и забыл.

– Вы-то забыли, а ребята явились по вашему приказанию, – с укором добавил Иван Саныч.

– Ребята? Какие ребята? Что за ребята в фабричном патруле?

– Да фабричные как раз не пришли, – объяснил сержант, – приперлись пацаны во главе с Тоськой Латышевой. Она услышала ваш ультиматум директорше, решила собрать народ.

– Сколько у нас помогателей, а толку ноль, – весело заметил Сорокин. – Да, а что за пацаны были?

– Да все те же: Пожарский, Рубцов и Канунников.

– Какие интересные, разносторонние личности, – отметил капитан, изучая какие-то бумажки, – и в патруль рвутся, и на девок кидаются.

Акимов, которому этот балаган порядком осточертел, повысил голос:

– Это не они, товарищ капитан. Пельмень поссорился со своей девчонкой, Латышевой, она в одной комнате с Самохиной. Андрей полез мириться, Тоси не было, а Самохина там с кем-то… кувыркалась!

Сорокин равнодушно, не поднимая головы, спросил:

– Что за чушь я сейчас слышу? Кто в это поверит?

– Вот никто и не поверил.

Остапчук же, скрипнув зубами, продолжил:

– Даже и Катька, прах ее подери, тут же вьется и поддакивает, все эту дуру Самохину утешает, слезки ей утирает. Так и увезли обеих.

– Катька. В смысле Сергеевна? – И Сорокин, получив подтверждение, что именно о ней речь, смолк, а потом и вовсе перевел разговор на другое.

Остапчуку было предложено сходить на квартиру, где вчера случилось побоище по пьянке, Акимову – отправиться в продмаг, откуда поступил сигнал о недодаче продавщицей мелочи.

Оперсостав был озадачен. Бунта никто устраивать не собирался, но недоумение имело место быть.

– Я не понял ничего, – признался Иван Саныч, когда они с Акимовым покинули помещение и отошли на приличное расстояние, – ему вообще на пацанов наплевать? На ровном месте, по навету одной-единственной дуры…

Акимов негодование разделял, но отмалчивался. Остапчук, не дождавшись поддержки, вздохнул:

– Ничего не понимаю. Никак последние времена настали.

Тут пришла пора расходиться по различным участкам, они и разошлись. В конце концов, даже если душа болит за ту или иную персону, даже если полная уверенность, что начальство двинулось мозгами, – не станешь же Петровку приступом брать.

…Сорокин, оставшись один, принялся ждать, когда придут обещанные пионеры. И, чтобы не тратить времени даром, снял, чтобы не запачкать, китель, переобулся и принялся прибираться. Стряхнул народившуюся паутину с углов, протер тряпкой пыль там, где она успела появиться, подмел пол и только собрался идти за водой, как с улицы послышался дружный, прямо-таки строевой шаг множества ног. Осторожно, чтобы не светить голубой майкой и непротокольным видом, капитан глянул в окно.

Во дворе отделения выстраивалось в бравое каре десятка с два ребят, кто помельче, кто побольше, но все как один отутюженные, в сияющих глянцем ботинках. И предводительствовал над ними Алька Судоргин, аккуратный, ловкий, над ремнем – ни складочки. Загляденье!

Капитан, отставив ведро, быстро привел себя в порядок, переобулся, повесил на плечо «ФЭД» и последовал на мероприятие.

Ребятки выстроились идеально ровно, задрав подбородки, горели на белых рубашках алые галстуки. Алька скомандовал «равняйсь!», потом «смир-на!» и отправился к Сорокину.

Капитан понятия не имел, что делать со всей этой компанией. Своих детей-внуков у него не было, чужой малышни он сторонился, общаться с ней не любил. Чувствовал он себя глупо. Однако Алька, точно на всамделишном параде, промаршировал, застыл молодец молодцом и отдал рапорт:

– Товарищ капитан, сводный отряд дружины школы номер двести семьдесят три по вашему приказанию прибыл!

– Вольно, – разрешил Сорокин.

Он был восхищен. Как все обставлено, прямо еще одно загляденье! И откуда это Алька, человек, насколько Сорокину было известно, сугубо штатский, набрался всего этого красиво-военного? Полное перевоплощение.

Алька между тем уже доставал свежепошитые повязки, которые товарищ капитан должен был торжественно вручить пионерам, вставшим в ряды борцов с хулиганством. Сорокин принялся импровизировать:

– Уважаемые товарищи юные ленинцы, выражаю вам благодарность за неравнодушие и желание помочь, а также…

«А также» потонуло в четком, деловитом «ура!».

Николай Николаевич невольно покосился на Судоргина – точно, он дал сигнал для этого, и ведь стоит с каменным лицом. Он продолжил:

– Дорогие ребята! Сейчас вы боретесь за порядок в школе, стараетесь быть ударниками учебы. Думайте над школьной жизнью, над тем, что можно в ней изменить. Приказываю: организовать возле школы и в окрестностях посты порядка. Помните, что вечером, после работы, на патрулирование отправятся взрослые, а вы должны днем помогать в их работе.

Тут мысли иссякли, Николай Николаевич понял, что сейчас позорно забормочет, но незаменимый Алька вполголоса подсказал:

– Важно, чтобы взрослые были лишь советчиками, а ребята проявляли как можно больше инициативы…

– Точно. Мы, взрослые, лишь ваши советчики, а вы, ребята, должны проявлять как можно больше инициативы! Юные ленинцы! Внимательно смотрите вокруг, замечайте непорядки и общими силами боритесь с ними! – Сорокин перевел дух. Вроде все правильно сказано.

Пионервожатый, понимая, что хватит, иссяк источник красноречия, откашлялся и произнес:

– А теперь, дорогие ребята, товарищ капитан вручит нам почетные знаки нашего нового общего дела. – Он передал Сорокину повязки, указав глазами, вполголоса напомнил: – Николай Николаевич, фото…

Сорокин спохватился, потащил с плеча ремень:

– Держи аккуратнее, задняя крышка отходит.

Алька ловко перехватил фотоаппарат, плотно удерживая в ладони, деловито спросил:

– Пленка внутри имеется?

Сорокин задумался:

– Вроде бы старая стоит, с тех пор как купили. Хотя мне-то почем знать?

– Будем надеяться на лучшее, – решил Алька и принялся отдавать команды для построения уже для фотографии.

Минуты за три умудрился создать идеальную композицию: высокие не застили свет малышам, а нескольких ребят, откровенных малоросликов, поместил впереди и попросил присесть на корточки, так что в итоге всеобщий вид вышел весьма достойный. Все просто чудо-богатыри, даже неловко было на их фоне.

Прицеливаясь точь-в-точь как заправский фотограф, Алька скомандовал:

– Внимание! Сделайте выражение.

Никто ничего не понял, и он пояснил, снисходя к возрасту:

– Сейчас вылетит птичка.

Все так и впились глазами, и застыли, как в почетном карауле. Алька спустил затвор, потом повернул фотоаппарат стоймя, снова щелкнул, потом еще и еще. Увлекся! Сорокин напомнил:

– Товарищ Судоргин, у меня рабочий день в разгаре.

Это замечание потонуло в шуме голосов. Но ребята, в восторге от того, что только что их увековечили, делились впечатлениями, размахивали руками, не проявляя ни капли послушания. Тут бы Альке подать команду-другую, но Сорокин услышал лишь ужасно жалкое:

– Товарищ капитан. Простите, товарищ капитан…

Фотоаппарат трясся в Алькиных руках, и горестно, как сломанное крыло раненой птицы, свисала и раскачивалась туда-сюда задняя крышка, та самая, которая должна была бы защищать ценную пленку от засветки.

– Эх, Алька, Алька, что ж ты натворил, – сурово посетовал капитан, вынимая из вялых рук несчастный фотоаппарат, – была, значит, в нем пленка…

– Я нечаянно! – тихо прошептал пионервожатый. – Ох, как жаль, как жаль! Вся пленка засвечена… Что ж будет теперь?

– Не переживай, – успокоил Сорокин, – как раз теперь все будет исключительно хорошо. Фото – это вторичное, вы ведь себя на деле покажете! Засади их, что ли, сочинения писать «Как я помогал милиции» – вот и будет отчет. А самым старательным я благодарность объявлю.

– Правда? – поинтересовался Алька, оживая.

– Честное пионерское. Они и так очень как помогли.

Судоргин взял себя в руки. По крайней мере, скомандовал построение уже уверенно и спокойно. Ребята завели «По долинам и по взгорьям» и четко, оттягивая носок, пошагали прочь. Капитан, проводив их теплым отеческим взглядом, пошел в отделение. Бережно упаковывая фотоаппарат, черканул несколько руководящих указаний подчиненным, куда сходить, какие мероприятия завершить и, главное, сколько написать толковых, грамотных отчетов. Чтобы у них не было свободного времени роптать на начальника.

Для Милы Самохиной, виновницы ночной суматохи, день начался пакостно. Удивительно, но все происшедшее совершенно вылетело из головы. Ей казалось, что она просто пришла с танцев, заснула – и вот уже звенит-заливается будильник. Правда, не сразу поняла, почему вместо любимого халатика, воздушного и легкого, на плечах какой-то ситчик и вместо любимого постельного белья – казенная картонная бязь со штампами.

Полупроснувшаяся, принялась собираться – и тут же выяснилось, что она в комнате одна. Пустые вешалки, пустые тумбочки, обобранные до матрацев койки – и нет никого, даже доброй, всепрощающей Тоськи.

Тут-то она все и вспомнила.

Что ж, то, что не стали душить сонную подушками, не остригли наголо, – уже неплохо. А то, что бойкот, – так это ей не привыкать.

«Легче дышать будет», – решила она, быстро оделась, нанесла на лицо все положенные цвета и оттенки, побежала на работу. Но там ждал ужасный сюрприз – в дверях стояла завстоловкой. Всех девчат пропустила, а Миле преградила путь, оттеснила в угол и категорически сообщила:

– От работы отстраняю.

– Как так?

– А вот так. Поскольку неизвестно, что у тебя там теперь, – заведующая указала глазами, – до работы с пищепродуктами не имею право тебя допускать.

Мила просто обалдела:

– Что же делать?

– Как что? Пройди осмотр, обязательно гинеколога, справку принеси из кожвена…

– Это же долго! И без направления…

– Уж это твое дело, а пока не принесешь чистые бумаги – делать тебе тут нечего.

Вот это было не просто ужасно, это был конец. Перед помутившимся взором Милы замелькали самые страшные картины самого ближайшего будущего. Увольнение по собачьей статье, позорный путь домой, где не ждут – уехала против теткиной воли, хлопнув дверью, бросив ее одну с остальными шестью ртами. Снова беспросветная жизнь с трудоднями и ни грамма кольдкрема, туши, ни сантиметра выше не то что колена – щиколотки!

У Милы руки-ноги отнялись, и она, решившись, выдала чистую правду:

– Марья Семеновна, да все я наврала. Не было ничего… ну то есть этого!

Заведующая не сразу поняла, потом уточнила и ахнула:

– Да зачем же это вот все?! Глаза твои бесстыжие… Это ж надо такие вещи выдумывать! А ребята как же?!

– Я нечаянно… само сказалось!

– Так. Тогда все одно: немедленно в больницу или кожвен, куда хочешь, бери справку о том, что нетронутая, – и пулей на Петровку! Там все обскажешь, как было.

– Как же я…

– Как хочешь! Сама выкручивайся. Все расскажешь, признаешься. Иначе… иначе сама тебя в дегте-перьях вываляю! Ясно?

И ведь завстоловкой единственная, которая хорошо к ней относилась, жалела невесть почему, – и тут такое! Мила поняла, что делать нечего, поплелась обратно в общежитие. А там уже ожидала новая напасть.

Прямо у подъезда маячила злая Яшкина зазноба, Светка, что ли. Белесая такая, с косами, губы сжаты, углы рта вниз, свирепо сшибала крапиву толстым прутом. И тут же на мертвом якоре стояла Тося Латышева, делая вид, что изучает на стенде свежую многотиражку.

Одна по времени должна была быть на уроках, другая – в цеху. Обе вроде сами по себе, но за одним делом. И дураку ясно, кого поджидают и зачем. Или поговорить, или выпороть, или выцарапать глаза – а то и все сразу.

Мила схоронилась за кустами сирени.

Нужно попасть в общежитие за документами – но как это сделать, чтобы остаться с волосами и обоими глазами? Впрочем, есть еще путь, она и сама его не раз практиковала, возвращаясь поздно, – пожарная лестница с другой стороны. Если вот так, на полукарачках, прячась и оглядываясь, пробраться под окнами за угол, а там и она, лестница…

Мила кралась под прикрытием зелени. Осторожно выглянула: никого нет, и вот она, лестница, рукой подать. Точно шуганая кошка, Мила выбралась из кустов, пересекла чуть-чуть открытое пространство и, прижимаясь спиной к стене, приблизилась к нижнему краю спасительного сооружения.

Всего ничего осталось. Но тут кто-то одной железной рукой ухватил Милу за пояс, второй намертво зажал рот, потащил обратно в кусты. Она забилась, как рыба, но на ухо сказали зло, еле слышно:

– Только рыпнись – шею сверну! Слушай сюда, кошелка. Берешь ноги в руки и чешешь на Петровку, там находишь того, кто твое дело ведет, каешься чистосердечно. Хоть на коленках ползай, на карачках стой – делай что хочешь, но, если к вечеру пацанов не будет, – путь сюда забудь. Усекла?

Она промычала утвердительно.

– Добро. Отпускаю, но, если разорешься, – пеняй на себя. Не посмотрю, что баба.

Клещи разжались, Мила вздохнула свободно, потирая саднящую шею, обернулась.

Это был Колька Пожарский. Зубами скрежещет, как волк, смотрит так же. Мила, пытаясь натянуть улыбку на лицо, спросила:

– Что это вы, Николай, так с дамами обращаетесь? Не старый ведь режим.

Пожарский сплюнул:

– При старом режиме тебя бы сразу в исправдом или на Сахалин, а то бы просто забили смертным боем. Куда прешь?

– В комнату, за документами.

– Пошли.

– Куда?

– Туда. Провожу. – Он решительно взял ее под руку.

Пожарский провел Милу мимо Светки и Тоси, а они лишь скрипели зубами, вращали глазами и лупили себя хвостами по бокам, но не посмели и слова сказать.

– Вы прелестнейший мужчина, – по привычке кокетничая, проворковала она, но он прервал:

– Захлопнись, бессовестная.

Колька отконвоировал Милу в комнату. Пока она собиралась, осматривал все по-хозяйски, оценил пустые койки и тумбочки, похмыкал.

– Я все, – сообщила Мила.

Пожарский, глянув на нее оценивающе, снова цапнул за руку и потащил на этот раз в уборную.

– Эта женская, – вякнула она.

– А плевать. – Он подтолкнул ее к умывальнику. – Немедленно смой все. С такой мордой за проститутку примут и слушать не станут. А то и в клетку посадят, как попугая.

И снова Мила не посмела ослушаться.

Колька, оценив результат, молча поднял большой палец. Но, прежде чем она что-то вообразила о себе, тотчас строго предписал:

– Но-но. Ходу на станцию, и только попробуй не доехать, куда надо.

…Мила, погрузившись в электричку, решила, как уже было не раз: «Доеду до Москвы, а там будь что будет». Дурно, что снова ненакрашенная, так уж неуютно! И на месте ей не сиделось, ерзалось да бегалось из вагона в вагон.

Постоянно казалось, что кто-то упорно таращится в спину, аж лопатки чесались. Мила то и дело озиралась, по-детски стараясь делать это «вдруг», внезапно, но никто не отворачивался, не прятал глаза. Никто и внимания на нее не обращал – где уж на такую бесцветную моль смотреть. На самом деле такой она не была, а внимания никто не обращал, потому что кругом были приличные люди.

Мила смотрела в окно на приближающуюся, такую любимую Москву, и сердце разрывалось от одной мысли о том, чтобы бросить ее, вернуться на свой полустанок в трехстах верстах от столицы – а ведь она почти что у ног! И ведь каких… грешно такие-то снова прятать под поневу[17], запихивать в опорки.

Переживала и мучилась эта девица не потому, что по ее оговору невинные люди подозреваются в гнуснейшем деле и сидят теперь за решеткой. Ее страшила мысль о том, что придется зайти в этот заразный дом, где сплошные проститутки, а потом еще и отправляться на неведомую и потому страшную Петровку.

Мила решила: «Не будет большой беды, если пройду на Короленко напрямик, через парк» – и с этим намерением вышла на платформе, не доехав до Трех вокзалов.

Немногочисленный люд быстро рассосался по своим делам, и Мила, вздохнув свободно, углубилась в парк. Она, как и любая приезжая, знала его как свои пять пальцев, так что заблудиться совершенно не боялась.

К тому же, оказавшись в лесу, почти настоящем, с густыми деревьями, кустами, с мягким пружинящим мхом под ногами, среди всего этого зеленого шума Мила вдруг поняла, как соскучилась по нему. Все ее страхи, неуверенность – все это схлопнулось, растворилось в листве и солнечных зайчиках. А вот еще и пруд впереди, играют на воде золотые зайчики, и утки, увидев девушку, спешат к берегу, смешно работая лапками, оставляя за собой водяные косицы. Мила, пошарив в карманах, нашла завалявшиеся крошки и немного семечек, покормила птиц, а когда еда вышла, пошла себе на ту сторону.

Теперь уже думалось, что ничего непоправимого в происшедшем нет, можно совершенно спокойно и не возвращаться. Ну то есть документы все равно надо забрать – но лишь для того, чтобы устроиться куда-нибудь поближе к центру и чтобы без этих медицинских дел… Зачем она вообще устроилась на эту дурацкую фабрику? Тот же колхоз, только в городе, и ни одного подходящего москвича!

Столько пишется, говорится, в кино показывается про то, как сказка делается былью, простая девица в валенках становится принцессой, стоит только приехать в Москву – и открыт будет самый светлый путь. Это в темной деревне все знают, что просто так ничегошеньки не дается, а тут, в огромной, волшебной столице, все просто обязано быть чудесно.

Мила-то как думала: стоит ей, первой красавице, ступить на перрон носочком лучших лапотков – и тотчас соткется из малиново-дымного воздуха принц, королевич сказочный. Покоренный ею, тотчас возьмет замуж, нарожают они не менее семерых ребят – и будут жить долго и счастливо до самой смерти.

Что вместо этого?

Вереница мрачных или озабоченных, вечно не выспавшихся людей, прокуренные отделы кадров, раздраженные, отрывистые вопросы. Слова могли быть какими угодно, смысл – один и тот же: «Чего приперлась? На хуторе не сиделось?»

Множество и предложений получала пойти на содержание – и согласилась бы! Чем был плох тот старик, лет сорока, на большой лаковой машине, что подкатил к ней как-то вечерком на Горького? Жила бы теперь как барыня на даче, разводила бы курей да павлинов…

Останавливала деревенская совесть. Краситься – как угодно, носить хоть какие обтягивающие короткие юбки – пожалуйста, выделываться, жеманничать – да сколько угодно. А так чтобы до конца пойти – это нет. Вот если бы кто настоял, как тот, с танцев…

Мила застонала от неловкости и стыда – точно прокляли ее, ничего не получалось! Сама, нюхнув дешевого вина, плюнула на все, притащила с танцев в комнату – и все равно ничегошеньки не вышло. Ну кому нужна она, чистота эта? На хлеб не намажешь, только мешает…

Тут она поняла, что надышалась и ужасно устала, что, пожалуй, не дойдет она до Короленко и протянет ноги. «Отдохнуть бы». А вот это пустячное пожелание сбылось, вот и лавочка под дубом, в тенечке.

Мила присела и, лишь на секунду прикрыв глаза, крепко заснула.

Когда проснулась – было уже темно.

Она беспомощно соображала: «Что это я? Эдак я, пожалуй, уже никуда не успею. Который час? Куда ж мне теперь?»

В общежитие? Ну уж нет, жизнь дороже. Или завстоловкой убьет, или Пожарский, а то и другие присоединятся. Разве переночевать на вокзале или на Центральном телеграфе и с утра на Короленко отправиться? Что ж, пожалуй, можно, но во всем несвежем да к такому доктору… бр-р-р!

В любом случае пора куда-то идти, а то скоро совсем стемнеет, фонарей тут нет, а в сумерках на нее все еще нападает куриная слепота.

Видимо, она и напала, поскольку Мила увидела человека, когда он подошел совсем близко. Высокий, кепка на глазах – и все равно смутно знакомые черты и совершенно точно знакомые руки, а в них – букетик. Пусть из этих глупых цветочков, которые на любых обочинах-пустырях растут, но все же – настоящий, взаправдашний букет!

Неужели он?!

В сумерках она видела плохо, но, как говорится, сердце подсказало – ОН.

Но что это, почему он идет и даже как будто не собирается останавливаться. Миновал ее… Он что, не узнал?! Она же ненакрашенная… Уходит?!

Мила, не рискуя обернуться, как могла, замедляла шаг, все еще надеясь, и вдруг услышала за плечом тихий, но тот самый, такой замечательный голос:

– Любите цветы?

Она, встав столбом и чинно глядя вперед, молча кивнула. Она слышала, как тихо шуршит под его шагами песок, и почувствовала, что он близко, за спиной, пусть и на некотором расстоянии, но на Милу полыхнуло ужасным жаром. Она не смела обернуться, боясь, что показалось, что не он, а просто похож.

И все-таки решилась, обернулась, увидела – и задохнулась от радости.

Да-да, эти прекрасные, ужасно светлые глаза, чуть навыкате, уголками вниз, замечательно длинный нос, уши как у музыканта! Но почему он смотрит так, будто только сейчас понял, кто перед ним?!

– О… это ты?!

– Я!

– Вот это удача…

Он уже пришел в себя, улыбался, притянул к себе, погладил по щеке. Мила прильнула, закинула руки ему на шею, прижалась, заговорила быстро-пребыстро, боясь, что не дослушает:

– Миленький, дорогой, прости, прости, это все я виновата…

– Еще как виновата, – эхом отозвался он, – а знаешь, тебе без краски куда лучше.

Она чуть не плакала от счастья – как же! Разглядел! Сквозь всю шелуху и дрянь, которой она себя окружала, как броней, увидел ее такой, какая есть. А ведь она хорошая, верная, очень верная девушка.

– Не надо ничего говорить, – то ли приказал, то ли попросил он. Обнимая, свободной рукой провел по ее затылку, безошибочно нащупал шпильки, ловко выдернул – тяжелые косы, с таким трудом уложенные, рассыпались до пояса. Краснея от стыда, Мила продолжала шептать, что виновата и совсем она не такая, а он уже тянул к скамейке, в тень под дуб. Приказал:

– Сядь.

Она повиновалась. Он отошел на несколько шагов – Мила подалась вперед, страшась, что он сейчас уйдет, но он лишь постоял несколько минут, то ли примеряясь, то ли любуясь. Потом, снова приблизившись, вдруг опустился на колени, приподнял подол, ледяными губами припал к колену.

Бедная Мила уже не то что едва соображала, она и дышала с трудом, ей и в голову не пришло противиться, и руки полезли вверх по ноге, отщелкивая застежки, стаскивая чулок. И, услышав приказ: «Платье долой», – она послушно принялась расстегиваться.

Он толкнул ее, опрокинув на спину. Она, по-прежнему зажмурившись, не могла видеть, как он, растянув снятый чулок, несколько раз крутанул его, сворачивая в жгут. И вот уже зазвенела над едва зажившей шеей тонкая нейлоновая удавка.

Грянула матерная ругань, Мила, взвизгнув, вновь влезала в платье и не сразу увидела, что на дорожке, почти под самыми ногами, в клубах пыли, идет свирепый бой. И вот уже ее герой повержен, и грязный, сквернословящий враг уперся ему коленом меж лопаток, возит лицом по земле. Мила слетела с лавки, схватила первый попавшийся дрын потолще – и треснула наугад. Негодяй обмяк, а герой, отхаркиваясь, потирая пострадавшее горло, восставал уже из праха. Она бросилась к нему…

Но не судьба. Лязгнули, как затвор, три слова:

– Руки вверх. Пристрелю.

Руки подчинились, точно всю жизнь тренировались в слаженности.

Мила, присмотревшись, обомлела: пистолет-то держала та самая милая, все понимающая Катерина Сергеевна! «Это что же… обманула?!»

Вероломная ментовка продолжала командовать:

– Отойти к лавке. Сесть. Руки не опускать.

Но, когда она, мерзавка, лишь на секунду отвлеклась на лежащего, Мила прыгнула, ухватилась за дуло, визжа и отвлекая внимание. А герой, легко перемахнув через скамейку, пустился напрямик по зарослям.

Несмотря на разницу в весе, Катерина все-таки сбросила с себя взбесившуюся девку, схватила пистолет и чуть не взвыла – было слышно, как беглец трещит ветками, но самого уже не видно! От отчаяния выстрелила на шум – один раз, второй, но за спиной скомандовали:

– Отставить. Сотрудников перестреляете.

Она, почему-то подняв руки, обернулась.

Кабинетный капитан Волин, склонившись над Колькой Пожарским, пытался выяснить масштаб повреждений, и, судя по всему, они не были так уж страшны. По крайней мере, парень шевелился, тер шею и ругался последними словами.

Катерина перевела дух, прислушалась: несомненно, где-то там, далеко, происходило задержание, но чистое, без стрельбы. Лишь сквернословили и, совершенно очевидно, лупили.

– И вы туда же, – с укоризной приговаривал капитан, помогая Пожарскому встать. – Слушайте! Учитесь уже доверию к командованию и слаженной работе. Иначе запросто в дураках остаться можно. – И добавил: – И в дурах. Извините.

Прошел месяц. На Москву накатилась жара, плотная, густая. Марево над мостовой стояло круглые сутки, дворники, истекая потом, лили тонны воды. Даже бывалые бродячие собаки слонялись точно вареные, метя́ языками землю.

Сердечник Сорокин жару не переносил. И бюрократии тоже. Он только что снова напрасно потратил несколько драгоценных, невосполняемых часов на кадровый вопрос, а теперь стоял в прохладном вестибюле и тянул время. Очень не хотелось туда, в пекло.

– Николай Николаевич! – Виктор Волин, свежий, точно с ледника, сбежал по лестнице, потряс руку. – Какими судьбами?

Сорокин, поприветствовал, пояснил:

– Все единицу выбиваю.

– Все еще?!

– Да. Вопрос с тем, чтобы развести гнездо дефективных, решили сей секунд, а насчет личного состава – неувязочка.

– Да пустяки, ничего страшного, – сказал Волин так легкомысленно, что захотелось треснуть его по чистой шее, – пойдемте пока ко мне в кабинет, у меня вентилятор имеется. Часок-другой жару переждете.

Сорокин размышлял недолго. Предложение было приемлемое.

В кабинете Волин запустил удивительный агрегат, похожий на аэротурбину, с пугающими стальными лопастями. По кабинету распространился бодрящий освежающий эфир.

– Располагайтесь, – пригласил капитан, звякнул по внутреннему и, извинившись, отбыл.

Николай Николаевич, организовав себе стакан воды, перетащил к окну легендарный мягкий стул и устроился на нем.

Наверное, старательным девчонкам-дембелям удалось напоследок отмыть эти вечно серые окна. Даже неуничтожимые кресты от бумажных полос получилось оттереть. Сияли окошки, точно стекол не было в них вовсе. И открывалась через них, как на экране, Москва под жарким, почти южным солнцем.

Девушки в легких цветастых платьях, кто в шляпках, кто под зонтиками, женщины в косынках, иные с веерами, мужики в легких брюках, с подвернутыми рукавами – все вроде бы двигались, кое-кто наверняка куда-то спешил, но все равно смотрелись как в замедленном кино.

Жарко.

Истекал горючими слезами кусище льда, выпавший из тележки мороженщика, ошалевшие вороны стучали по нему блестящими клювами. Где-то шлепала по мячу малышня, из чьего-то окна обалдевший от жары патефон завел вдруг о том, что «ночь близка, а ночь на крыльях сна». Хоронясь в тени, сидели на лавочках бодрые московские старики в панамах и легких шляпах: кто-то читал газеты, кто-то сражался в шахматы. Какие-то двое, что-то обсуждая, плелись куда-то с удочками.

– Делать людям нечего, – буркнул Сорокин и отвернулся.

– Что, товарищ капитан, на пенсию потянуло? – На пороге, степенно вытирая сандалии, появился товарищ Симак.

В белом парусиновом костюме, с панамой в руках и даже – Сорокин чуть не присвистнул – в пенсне на остром вредном носу.

– Эдаким вы франтом.

– Это я, изволите ли видеть, путевку себе в месткоме выбивал, – объяснил медик, усаживаясь на свой любимый диван.

– И как?

– Говорят: в ноябре приходите.

– Неуступчивый тут народ.

– Вам-то грех жаловаться, – заметил Симак, – у вас все схвачено.

– Ну не местком точно.

– Зато все НТО под себя подобрали, чужим не вклиниться. Прямо так все бросают – только и слышишь заклинания: некогда, некогда, Николай Николаевич просили, товарищу Сорокину срочно.

– Это когда было. Времена былинные.

Борис Ефимович как бы мимоходом сообщил:

– Я вчера на комиссии у вашего выродка был.

– Так уж моего, – улыбнулся Сорокин.

– Окраина ваша – значит, и выродок.

– Выродок общий.

– Вы слушать будете или имеете настроение пререкаться? – едко поинтересовался Симак.

– Упаси боже, мне с вами не тягаться, – успокоил Сорокин. – Как там иудушка, искренний мальчик?

– Сначала выкручивался блестяще! В комиссии-то в основном женщины, причем, что вполне понятно, вдовы, мамы и прочий внушаемый люд. Говорил о музыке… он на пианино знатно умеет, вы знали?

– Нет, откуда.

– Упирал на то, что слышит более, чем среднестатистические граждане, и что дуб-оракул у Чертова пруда так ему прямо и сказал: приносить в жертву девушек, которые, видите ли, плохо себя ведут.

– Шутите? – уточнил Сорокин.

– Ни вот столько. – Симак показал пальцами самую малость. – Этот ваш поборник древнего благочестия утверждает, что все три жертвы, которые были там убиты, судьбой были предназначены к некоему светлому, а он, Альбертик, своими глазами увидел, что они плохо себя вели.

– Что ж они натворили?

– Одна парню руку пожала на прощание, другая ходила обнявшись, третья, которая Люба, вообще поцеловалась. И что он, Судоргин, ясно провидел, что тем самым они нарушают замысел мироздания о себе… ну и трам-тарарам. Вы поняли.

Подумав, Николай Николаевич снова был вынужден признать, что блуждает мыслями в потемках.

– То есть он их душил для чего, чтобы что-то там предотвратить?

– Слушайте, ну не придирайтесь к словам! Стандартный комплекс во всем правого человека. Справедливость попранную он восстанавливал.

– Убивая, раздевая, вещи мертвых продавая…

Борис Ефимович отмахнулся:

– Да не ищите мозга там, где его нет. Психопаты, социопаты в подавляющем большинстве случаев самооправданиями вообще себя не утруждают – считают себя всегда правыми.

Он налил себе воды из графина, выпил, причмокнул с огромным удовольствием, точно отведал лучшего нарзана.

– И что же, какие результаты? Неужели прошло? – спросил Николай Николаевич. – Он же совершенно здоров.

– Да не беспокойтесь вы. Председателем комиссии сам Иван Израилевич, так что сядет мальчик как миленький. Правда, у Волина Альбертик сменил тактику, начал разного рода ницшеанство проповедовать: мол, кому-то дозволено поболее остальных.

– Книжек начитался, понимаю. Что ж Волин?

Медик сокрушенно развел руками:

– Не впечатлился Виктор! Тогда иудушка с козырей зашел: как так, я же вам помогал, а вы вот как со мной. Ну, Виктор держится индифферентно, то есть ваньку валяет: о чем толковать изволите? А тот хитренько: вы моего папашу никогда бы не заловили, если бы не мои сообщения…

– Ловко, – признал Николай Николаевич, – с мозгами у него все отменно. Совести нет, а с мозгом все блестяще.

– Еще как. И, знаете, грамотный! Цепляется к малейшей неувязочке, несуразице. Затребовал себе дело, все с карандашиком изучал, придирался. Видеть-то его никто не видел, корова эта ваша… Самохина?

– Точно.

– …Опознавать его отказывается, изнасилования никакого не было, хотя на тряпках из общаги кое-какая биология обнаружилась. Так что будь вещдоков хоть на толику поменьше и если бы не удалась безобразная провокация – не получилось бы совместить все пять эпизодов.

– Шесть, – не подумав, поправил Сорокин, и Симак немедленно прицепился:

– Как шесть? Три убитые девочки и дважды уцелевшая Самохина. А, понимаю. Он у вас в районе что-то натворил, а вы, как водится, под коврик замели?

– Да пять же, пять, – успокоил капитан, – я по жаре всегда тупею.

– Ну-ну. В общем, не увязали бы. Он ведь творческая натура, почерк сменил после третьей жертвы – и шабаш.

– Я не совсем понял, зачем же он снова в Сокольники полез.

– Слушайте, пощадите, а? И так от психологии васильками рвать начнет.

– Цикорием.

– Отвяжитесь. Да бес его ведает, может, дуб-оракул приказал. А скорее всего, подчистить вашу Самохину, которая единственная из жертв его в лицо знала. Хотя какая она, к дьяволу, жертва…

– А вот тут я доволен, – признался капитан, – будет у нее время над поведением подумать. Получит и за оговор, и за сокрытие.

– Все шарахались вроде бы в разные стороны, а в итоге замечательно получилось, – одобрил Симак.

– Волин ваш сработал знатно. И из хозяйственного паренек, пухлый, как его…

– Гриша Богомаз. Соображают, – согласился Симак. – К слову, Григорий Саныч вел дело Судоргина-старшего. Вы папу Альбертика не знали?

– Не застал.

– На нем одном все хозяйственное управление могло план выполнить и перевыполнить. Сыночкина грамотка никакого значения не имела, зато Гришка для себя на карандаш мальчика взял. А тут и вся ваша история подоспела.

Замолчали. Каждому было что еще рассказать и было что спросить. Но опыт и прожитые года приучили контролировать каждое слово – даже в разговоре с тем, кто лично симпатичен и вызывает полное, безоговорочное доверие. Поэтому Борис Ефимович решил просто сделать ответный комплимент:

– А ваша Сергеевна какова!

– Почему ж моя? – удивился Сорокин.

– Ну, ну, не скромничайте. Всем известно, кто ее на Петровку запихал.

– Ах это. Да, был грех.

– Идея с подсадной – блеск! Бессовестная, подлая, так ведь сработало. И откуда что в этих дамских головках берется? Интеллигентная ведь женщина.

Сорокин успокоил:

– Это не она. Не ее мысль была.

Симак ужаснулся:

– Ваша?!

– Разумеется, нет! – возмутился капитан. И обиделся.

Но окончательно погрузиться в это недостойное чувство не успел: вернулся хозяин кабинета, а с ним только упомянутая лейтенант Введенская. Причем не в форме, а в обычном светлом платьице, на голове – летняя шляпка, на ногах – туфельки, в руках – сумочка. Несерьезная, воздушная одежка так шла к ее легкой фигурке и так не шла к мрачной мордочке, к сдвинутым бровям и губам, надутым самым бабским образом.

Волин же, напротив, источая сладость и свет, отсалютовал какой-то бумагой:

– Товарищ Сорокин, вопрос о дополнительной ставке для вашего отделения решили положительно. Правда, только одна ставка, и вот, – он бесцеремонно подтолкнул Катерину вперед, – других кадров для вас нет. Пока, по крайней мере.

– Сергеевна, правда? – спросил капитан. Не то что не веря своему счастью, но лучше так, чем никак, как говорится в бородатом неприличном анекдоте.

– Я демобилизовываться ходила, – угрюмо сообщила Введенская, – по многочисленным пожеланиям буквально всех. А тут вот…

– Она хорошая женщина, – заметил Симак, как бы извиняясь и обращаясь почему-то исключительно к Сорокину. Как будто Катерины тут в помине не было.

– Обточить ее – и вполне себе выйдет…

Он не договорил, Введенская вспыхнула и даже начала было: «Да как вы…» Волин, прыснув, опомнился и принял серьезный вид. Сорокин решил, что довольно веселья.

– Посмеялись – и хватит. Поехали, товарищ лейтенант, мне еще из твоего кабинета переезжать. Пожалуй что и Акимова пора выселять. Дел по горло.

И снова безмятежное субботнее утро, только на этот раз без девчат. Они усвистали на какой-то концерт в Сокольники.

Окно открыто настежь, солнце бьет в глаза, курится по общажной комнате легкий канифольный чад.

– Хорош уже воздух портить, – брюзжал Яшка. Он дотронулся до одной шашки, передумал, двинул было вторую, но убрал руку.

– Что ты мнешься, как у загса, – зубоскалил Колька, – все равно хана, моя партия.

– Рано радуешься, – огрызнулся Анчутка, сделал ход и немедленно потерял три шашки, – ну ты… не видел я!

– А надо было видеть.

– У него все всегда не тик-так, – подал голос Пельмень, сосредоточенно выводя шов, – он и на Петровке умудрился бока отлежать.

Колька хмыкнул. Не иначе как приятели родились в рубашках и потому в очередной раз проскочили мимо отсидки. Когда их, готовых ко всему, выгрузили в муровском дворе, встретил парней капитан Волин, запер в своем кабинете и строго-настрого запретил его покидать – только в уборную, и то под конвоем. Выделил диван и стулья для ночевки, а чаю, сахару, варенья, хлеба и тушенки было столько, что Яшка отрастил себе пару отменных щек.

– Хорошо посидели, – с ностальгией заметил Анчутка, – и кормят, и на работу не надо. И что МУРа все так боятся – совершенно не понимаю. Я бы так мог всю свою биографию…

– Еще успеешь, – флегматично проклял его Пельмень, – если не перестанешь дурью маяться. Мало ему, – объяснил он Кольке, – так он вчера снова к какой-то крале в окно лазил.

Яшка хохотнул:

– Дама ключ забыла, я ей дверь отворял.

– Знаем мы, что ты там отворял.

– А знаешь – так и сиди себе, душа канифольная.

Колька прошел в дамки и «доел» Яшкины шашки:

– Партия. Исполняй.

Анчутка без никакой печали и тени расстройства подошел к окну, высунулся и заорал петухом. Со двора и из соседних комнат принялись ругаться, кто-то запустил огрызком яблока. Яшка, довольный эффектом, вернулся за стол.

– Вот если бы в картишки – мы бы посмотрели, кто б кукарекал.

– Так потому и в шашки играем, – охотно пояснил Колька. Он довольно потянулся, но неловко дернул шеей и охнул.

– О, так тебе и надо, – мстительно заявил Яшка.

– Что, опять? – не отрываясь от дела, спросил Пельмень. – Скипидар в тумбочке.

Колька влез в указанное хранилище, стараясь не потревожить аккуратно сложенное белье. У Пельменя, после того как он помирился с Тоськой, благосостояние заметно улучшилось. Вместо того чтобы ругать за грязные и рваные одежды, она теперь смирно штопала и стирала сама. Правда, на чтении романа Толстого по-прежнему настаивала.

Растирая Кольке шею, Яшка с благодушным недоумением вопрошал:

– Не понял я, зачем ты вступился за эту богомерзкую бабу.

– Я и не вступался, – пояснил Колька, с наслаждением ощущая жжение и то, что шея снова начинает шевелиться, – я за ней следил, чтобы в сторону не вильнула.

Яшка заржал:

– Ты за ней следил, Алька за ней следил, Сергеевна – за вами, а муровский капитан этот вообще за всеми – развеселая у нас жизнь!

– Куда уж веселее. Так ведь сработало, – прохладно заметил Пельмень, откладывая паяльник и распрямляясь, – ох, погодка. Не сплавать ли нам на остров?

Послышалось негромкое овечье подкашливание, в комнату проникла Тося Латышева с большим потрепанным томом под мышкой.

– Ну, мы пошли, – заторопился Колька, – мы за тебя сплаваем.

– Мысленно вместе, – заверил Яшка, поспешно собираясь.

– Куда это вы, граждане? – хладнокровно спросил Пельмень. – Брезент-то для палатки у меня. Так что садитесь, заслушаем про свидание князя с дубом.

Тося, ужасно смутившись, тем не менее села и с умным видом открыла книгу. На пол выпал засушенный, плоский синий цветок. Пельмень, скривившись, выкинул его в окно.

– Мой василек, – только и пискнула Тося.

– Цикорий, – поправил Андрей, – не хнычь, я тебе ромашек нарву.