Закон Эдварда Мерфи гласит: если что-то плохое может случиться, оно обязательно случится. Моя кубанская бабушка никаких американских майоров не знала и узнавать не собиралась, но она часто, ругаясь, приговаривала: «Дурацкий закон подлости!» Как же так вышло, что на разных континентах совершенно разные люди пришли к одному и тому же пониманию жизни?

Дело во внушении, психологии, карме... в чем угодно, если хотите, но заявляю уверенно: в последний месяц меня, горемычную, можно использовать как доказательство вышеописанного закона.

И я искренне надеюсь, что хотя бы этот вечер пройдет без эксцессов.

Горячую воду дождаться не получается. Наскоро ополаскиваюсь под прохладным душем и, взбодрившись, лечу в комнату. Тороплюсь ужасно! Макияж я решаю проигнорировать, лишь подчеркиваю глаза коричневой тушью и взлохмачиваю волосы. Напяливаю первое попавшееся немятое платье, в этот момент в дверь стучатся.

— Ты готова? Извини, папа уже пять раз спрашивал, — оправдывается Нина. — Ты же знаешь папу. Он не понимает, что у кого-то могут быть другие заботы, пока он жарит мясо на огне!

— Готова. Почти. Заходи, что ты в дверях мнешься? О, Пава, ты тоже тут. Девчонки, проходите!

Дверь отворяется шире, и я показываю на разложенные на кровати вещи.

Собиралась в спешке, поэтому не успела походить по магазинам как следует. По идее, у меня сессия только началась, не до поездок к морю. С пустыми руками опять же не полетишь, благо возле дома есть небольшой торговый центр. Рысью пробежала по рядам. Одежда, косметика, модные чехлы на телефон. Духи уже в аэропорту купила.

Глаза сестер загораются. Я с удовольствием наблюдаю, как они разбирают подарки, любуются, вертят в руках. В наши дни в каждом, даже в самом крошечном городке страны есть пункт выдачи какого-нибудь популярного маркетплейса — заказать можно что угодно. Но это все же не то.

— Рада, с ума сойти! Какое все классное! Спасибо огромное! Такие джинсы сейчас в Москве носят?

— Да, все поголовно. На твоей фигуре будет прекрасно смотреться.

Девчонки убегают мерить наряды, а я спускаюсь на первый этаж.

В центре гостиной стоит большой стол, заставленный тарелками и бутылками. Пахнет запеченным картофелем и поджаркой, отчего желудок оживает. На кухне пыхтят кастрюли. Елизавета и две ее помощницы, которых зовут Вера и Тоня, — но хоть убейте, не вспомню, кого как, — носятся от плиты к холодильнику.

Я здороваюсь и предлагаю помощь.

— Папа в беседке. — Елизавета взмахивает деревянной лопаткой в сторону окна. — Заждался тебя. Мы все сделаем сами, не в первый раз. Иди.

Сердце стучит в ушах. До чего же некомфортно!

— Если что-то нужно, только скажите. Я готова помочь. Давайте хотя бы поднос заберу.

— Ты у нас гостья. Иди уже, Рада. Это мои заботы.

Беседка у папы огромная. Просторная, уютная, утопающая в цветах. Если в доме ремонт не делался уже лет десять, то зона барбекю совершенствуется регулярно. Там можно было бы сыграть среднюю свадьбу.

Я выхожу из кухни и, пройдя по дорожке между аккуратными рядами кустовых роз, поднимаюсь на подиум.

А вот и все.

Народу — пресс. Дети бегают, женщины болтают за столами и на качелях, разбились по группкам, пьют вино. Мужчины в основном дежурят у барбекю. Мясо жарит приглашенный повар с номинальной помощью моего отца, но все вокруг поддерживают его морально и ценными советами. Лицо у повара кислое.

В детстве я каждый год приезжала сюда на день рождения папы и видела точно такую же картину.

Поднимаю руку и робко машу, надеясь, что на меня никто толком не обратит внимания.

— Рада! Наконец-то! — перекрикивает музыку отец. — Дочка, заходи, бери тарелку. Худющая-то какая! Конечно, у них там овощи пластиковые, в нашей Белокаменной, прости господи... — суетится он. — Кто-нибудь... Лелик, налей-ка моей старшей дочери-красавице своего лучшего вина! Будь добр, самого-самого.

— Обижаешь, у меня все вино лучшее. — Тучный Лелик кряхтя тянется к бутылке. — Какое ни возьми.

— Давай прошлогоднее белое. Какое же хорошее вышло!

Вино и правда отменное. Дядя Лелик держит свой небольшой винзавод и отца никогда не обижает.

— Спасибо большое, — благодарю я, ловя на себе внимательные взгляды гостей. Уши начинают гореть.

К счастью, ко мне снова подходят тетушки по отцовской линии и засыпают вопросами об учебе, столице, личной жизни. И слава богу. Лучше тысячу раз объяснить, почему в двадцать один год у меня все еще нет жениха, чем тонуть в любопытных взглядах.

Все здесь хорошо знают Елизавету и в курсе нашей с ней непростой истории. Им также известно, что в один из дней из-за обострившегося конфликта отец был вынужден отправить меня с бабушкой подальше. Подруги Елизаветы как будто ждут скандала, сцены, неадекватного поведения.

Живу в столице — мало ли какие нравы, неясно, что из меня выросло. Новый мэр и его жена , когда приветливо киваю, отворачиваются.

Черт. Я краснею от неловкости и отвожу глаза.

Против меня эти люди ничего не имеют. Они просто знают, что в моей жизни случилась трагедия, — я росла без матери — и не хотят становиться ее частью. В столице никому ни до кого нет дела. Никто не осудит. Правда, и не поможет никто в случае беды.

Отец игнорирует тот факт, что я не слишком вливаюсь. Или делает вид? Он уже достаточно выпил, раскраснелся, выкрикивает громкий тост в мою честь.

Неожиданно на площадку взбегает какой-то молодой парень, подходит к мэру и шепчет ему на ухо. Тот серьезнеет, кивает, что-то торопливо говорит жене. На их лицах мелькает озабоченность. Они наскоро прощаются с отцом, не слишком красиво перебив его речь, и покидают беседку. Следом тянутся еще человек десять.

Закон Мерфи.

Я моментально прихожу к выводу, что это из-за меня, и впадаю в панику. Им сообщили о том, что со мной приключилось. Я подставила папу.

О нет.

Сердечная мышца сильно сжимается, а потом начинает колошматить! Я хватаю ртом воздух, чувствуя дурноту. Осушаю бокал, и алкоголь мгновенно ударяет в голову. Да так, что приходится опереться ладонью о колонну.

Ну и дядя Лелик! Благодарю покорно, тут точно градусов двадцать пять.

Бедный мой папа, он ни о чем таком не знал, когда приглашал меня. Стремительно захмелев, я готовлюсь упасть перед отцом на колени. Именно в этот момент в беседку поднимаются четверо мужчин.

И становится тихо.

Нет, музыка продолжает одиноко играть, вот только голоса обрываются. О чем бы ни говорили эти прекрасные люди, их темы перестают иметь значение.

С лица папы слетает гостеприимство.

Двое мужчин остаются стоять у входа, будто охрана, а еще двое, не сбавляя темпа, подходят к столам.

— Алтай и Исса, — быстро говорит тетушка полушепотом.

— Что этим чертям здесь надо?!

— Как их сюда пустили?!

Один из двух гостей, словно услышав последнюю фразу, поворачивается в нашу сторону.

Высокий, за тридцать на вид или около того. Белоснежная рубашка, черный костюм по последней моде — у нас в таких практикующие адвокаты по университету расхаживают, когда заскакивают между судами прочитать лекцию. Темные волосы стильно стянуты на затылке.

А вот лицо... это ужас какой-то. Я испуганно застываю, но при этом никак не могу перестать разглядывать следы жестокости: сломанные уши, шрам у рта. Лучше бы распустил волосы, прикрыл уродство... Следом осознаю, что знаю этого человека. Помню его глаза, которые одновременно смотрят сквозь тебя и внутрь.

Алтай. Призрак из моего детства.

Отец однажды сказал, что этот парень прошел через ад, потому так и выглядит. Еще папа говорил, чтобы я держалась от него подальше. Темная сторона жизни, без которой невозможно вести бизнес и в которой маленьким девочкам делать нечего.

Алтай кивает в знак приветствия и, растерявшись, я улыбаюсь и киваю ему в ответ. Так кажется или он тоже слегка улыбается? Тетя вздыхает и подталкивает меня к столу, вручает целую тарелку с закусками. Спохватившись, наконец отворачиваюсь и продолжаю следить за ситуацией украдкой.

Второй мужчина, на вид ровесник Алтая, находит глазами папу и жестом зовет приятеля идти в сторону барбекю. Он еще выше — явно под два метра. Худой, долговязый. В широких брюках и такой же свободной, почти балахонистой рубашке. Темно-русые волосы, веселые глаза, на губах играет приветливая улыбка. В руке он сжимает четки с большим крестом.

Новоприбывшие гости вежливо здороваются со всеми, кто стоит у мангала. После чего Алтай первым протягивает руку отцу.

Умом не успеваю осознать, а нутром уже чую: момент ответственный.

Надежда на спокойный вечер плавится, как зажженная свечка, превращаясь в растерянность и тревогу.

Я смотрю на отца, зависаю, не двигаюсь. В его глазах отражается раздражение, гнев. Чуть помедлив, папа отвечает на рукопожатие.

Все плохо. Я запихиваю в рот тарталетку, стараясь протрезветь.

Заминка длилась секунду, но не заметить ее было невозможно. Игра полутонов, взглядов, незначительных жестов.

У папы был бизнес в Анапе, он часто брал меня на разные встречи. Я сидела тихо как мышь. Во-первых, умирала от счастья, что провожу время с отцом, во-вторых, старалась вести себя настолько идеально, чтобы он взял меня с собой снова. Я никогда не была голодна, не испытывала жажду. Лишь однажды расплакалась, когда сильно захотела в туалет, но не решилась сказать. Я никогда не жаловалась, что скучно. Да и не было скучно, я вникала в происходящее и училась.

Алтая я впервые увидела в десять лет, он только вернулся из армии и сам пришел к отцу в поисках работы. Папа вышел из машины и долго говорил с ним, активно жестикулируя. Алтай пялился исподлобья, кивал. Я сидела на заднем сиденье и ошарашенно разглядывала его шрамы. Потом папа сел за руль, покачал головой и высказался: «Чудовище». Когда спустя три года мы встретились снова, именно это слово первым всплыло в памяти. Нервно стискиваю пальцы..

Папа здоровается со вторым мужчиной, отводит глаза.

Как-то так получается, что они остаются вчетвером, остальные незаметно отступают. Бедный повар отчаянно жарит стейки, будто ничего не видит и не слышит.

— Кто это? — уточняю я у тетушек, делая вид, что ничего не понимаю.

Они пожимают плечами.

Елизавета подходит к столу и, изображая официантку, громко собирает грязные тарелки.

— Лиза, что это значит? — спрашивает одна из подруг мачехи. — Они надолго? Ты же знаешь нашу ситуацию, мне такое не подходит.

— Ненадолго, — быстро качает та головой. — Видимо, какое-то недоразумение случилось. Влад у Алтая цех снимает, они там кирпичи льют... Это ни для кого не секрет.

— Исса делает Владу документацию?

— Не думаю.

Подруга Елизаветы скрещивает руки на груди.

Набор слов из диалога не вносит ясности, кроме той, что мужчину рядом с Алтаем называют Иссой. Интересное имя, рождающее определенный ассоциативный ряд.

Исса тем временем берет тарелку у мангала, кладет на нее кусок мяса и идет к нам.

— Добрый вечер, очаровательные дамы, — улыбается он так мягко, что хочется доверить ему ключ от сейфа. — Говорят, здесь можно отыскать овощи. Насколько это достоверная информация?

Женщины смеются и, как будто попав под обаяние гостя, начинают рекламировать салаты и закуски. Алтай продолжает беседовать с отцом, а я, как та свеча, продолжаю плавиться от беспокойства. Мне хочется, чтобы эти мужчины поскорее ушли.

— Как дела в вашей юридической конторе? — спрашивает у Иссы подруга Елизаветы.

— Не бедствуем, благодарю. Льву Александровичу привет передавайте, буду рад снова увидеть его в суде.

Он произносит это все с той же милой улыбкой, но я уже догадалась, что в суде они со Львом Александровичем будут стоять по разные стороны баррикад. Отсюда и негатив, который ножом резать можно.

Исса кладет в рот кусочек огурца и хрустит им.

— Елизавета Дмитриевна, это ваши малосольные огурцы? Восхитительно, просто безупречный вкус.

Мачеха натянуто улыбается:

— Спасибо, угощайтесь.

— Как же так получается? Вы денег за работу не берете, но при этом не бедствуете, — тянет жена Льва Александровича.

Исса совершенно серьезно целует крест на четках:

— С Божьей помощью.

Я округляю глаза и отворачиваюсь. Еще через минуту Алтай и Исса уходят, и столы взрываются обсуждениями. Эти двое присутствовали всего минут пять, а затмили мое появление напрочь.

Когда за последним гостем закрывается дверь, Елизавета и папа ругаются в пух и прах. Они так кричат друг на друга, что, засыпая на втором этаже, я слышу отдельные слова.

Утыкаюсь лицом в подушку. Никогда не думала, что папа способен говорить с женщиной в таком тоне.

Поэтому, когда он заходит ко мне, я не спешу делиться своими проблемами. Включаю ночник и присаживаюсь в кровати.

Поначалу непонятно, что происходит. Сцена, которая разворачивается на моих глазах, поистине чудовищна.

И да, само чудовище тоже здесь — стоит у столешницы. Как и вчера, одет Алтай безупречно, но менее формально — рубашка и брюки. Волосы собраны, шрам на прежнем месте. А вот брови... Брови чуть выше, чем положено, что говорит о том, что бандит немало удивлен.

И удивила его наша Елизавета.

Которая по-настоящему борется с отцом, рвется ему глаза выцарапать. Папа выкручивает ей руки. На полу стекло от разбитой посуды, две сковородки.

Сперва я думаю, что шум был из-за бандитского налета, и пытаюсь как-то связать драку с нарисованной в голове картинкой, но спустя мгновение осознаю, что вряд ли Алтай расфигачил целый сервиз. Он, кажется, сам не знает, что и делать.

— Ой! — восклицаю я, понятия не имея, за что хвататься и как себя вести.

Папа отвлекается на мгновение, Елизавета тут же изворачивается и кусает его за нос. Он вскрикивает от боли.

— Вот зараза!

Я машу руками, не представляя, как подступиться и разнять. В полном шоке перевожу глаза на Алтая, и тот совершенно невинно пожимает плечами.

Подаю ему знак: сделай что-нибудь. Он быстро качает головой, дескать, ни за что на свете.

Это было бы забавно, если бы не наш вчерашний разговор с отцом, и я, конечно, сдерживаю улыбку.

Алтай всегда был ко мне добр, насколько это только возможно, но нельзя забывать, чем именно он занимается. К нему приходят люди, находящиеся в затруднительной ситуации. Нередко — на грани. Никто в здравом уме с такими процентами не возьмет в долг деньги под залог недвижимости. Алтай наживается на бедах, он сам дьявол на земле, собирающий души. От такого человека интуитивно хочется держать подальше.

— Доброе утро, — говорю я сухо, собирая волосы в хвост. Жаль, завязать нечем. — Что... случилось?

Входная дверь распахивается, к нам присоединяется дядя Вардан.

— У отца своего спроси, что случилось! — орет Елизавета. — Старый козел! Ненавижу тебя! Ты мне всю жизнь сломал! И девочкам моим!

— Лиза, Лизонька... — причитает папа, держась за нос.

Драма набирает обороты. Я растерянно хлопаю ресницами, решаю вмешаться:

— Елизавета, пойдемте, мужчинам нужно поговорить без нас. Так же нельзя...

Но мачеха отталкивает меня и снова бросается в бой. Она толкает стол, тот опрокидывается, разбивается ваза, разливается вода. Цветы по всей кухне. На втором этаже громко плачет Пава..

У меня у самой мурашки табуном по коже и тахикардия, потому что прекрасно понимаю: Елизавета не стала бы так себя вести на ровном месте. Обессилев, она падает на колени и закрывает лицо ладонями.

— Доволен? Ты этого хотел? — кричит отец Алтаю. — Счастлив теперь?! Пусть карма отыграется на тебе и твоих детях! Вардан, бога ради, уведи ее!

Дядя Вардан расторопно отводит Елизавету на второй этаж. Резко становится тихо.

Слова отца повисают в воздухе, и становится понятно, что зря он их сказал. Я ожидаю от Алтая хлесткой ответки, но он лишь тянется за рулоном бумажных полотенец. Отрывает кусок побольше и начинает вытирать рубашку. Она и правда наполовину мокрая, я только заметила.

— Твою мать, Филат, — произносит Алтай медленно. — Зачем ты натравил на меня свою женщину?

— Натравишь ее! Она сама прекрасно натравливается! Кофе будешь? — Вновь потерев нос, отец идет к кофемашине, но наступает на кусочек стекла. Чертыхается сквозь зубы. — Рада, милая, сделай с этим что-то. Нам нужно поговорить спокойно.

— Конечно.

Я срываюсь с места. Достаю из кладовки веник, совок, пакет, надеваю тапочки и приступаю. Сначала нужно убрать большие осколки, потом пропылесосить.

Отец тем временем варит кофе, подает Алтаю чашку. Я занимаюсь делом, стараясь не шуметь, но как будто все время чувствую на себе взгляд. И это не очень приятно.

— Так а что я сделать могу?! — ругается отец громко.

— Если ты не можешь справиться со своей женщиной, — ровно отвечает Алтай, — как с тобой вообще дела можно вести?

Папа хмыкает несколько раз подряд.

Алтай заканчивает вытирать рубашку и продолжает:

— Ты мне аренду полгода не платишь. Узнает кто-то — хана моей репутации, а я столько над ней работал. — Он будто насмехается. — Ты, наверное, решил, раз я дал тебе поблажку, то можно наплевать и на остальные условия. Так не пойдет.

— Я забыл, когда истекает срок договора. Просто забыл! А ты уже проценты накинул! Да какие!

— Десятое июня в расписке. Сегодня одиннадцатое. Я вчера приехал к тебе лично напомнить. Ты меня выпроводил.

— Я не думал, что будут проценты!

Алтай разводит руками:

— Какой-то детский сад. У тебя вообще деньги есть?

С полминуты длится молчание.

— Ясно. До обеда перешли Иссе на электронку все документы на участки. Разрешения на строительство и так далее. Стройку останавливай, я подумаю, что там будет теперь.

Елизавета что-то кричит наверху. Сквозь пелену шока я осознаю, что мы потеряли все. Вообще все.

— Алтай, деньги будут крайний срок через неделю, максимум две, — говорит отец нервно.

— Тебе их, судя по всему, взять негде.

— У меня в Италии...

Алтай прерывает отца громким смешком:

— Ты считаешь, я дам тебе выехать из страны?

Папа тут же начинает строить из себя оскорбленного, наседает, что они ведут дела всю жизнь. Что он держит свое слово и за поступки всегда отвечает. И что людей уж точно не кинет. Не такой он человек. Мое сердце колотится на разрыв. Я то и дело киваю, поддерживая отца.

В какой-то момент он извиняется и отходит ответить на звонок, я же изрядно нервничаю, сгребая осколки в кучу. Боковым зрением улавливаю движение — Алтай подходит совсем близко. Деревенею. Аж болит внутри. Смотрю я строго в пол.

Не буду на него снизу вверх. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. Пусть хоть пнет сейчас — не стану унижаться.

Он, видимо, это понимает, присаживается на корточки.

— Надень перчатки, иначе поранишься. — Протягивает пару монтажных.

Этого я ожидала меньше всего на свете. Воровато поднимаю глаза. Они у нас почти на одном уровне.

— У вас с собой перчатки? Серьезно? Зачем?

Каждый вопрос отбит глухим ударом сердца о ребра. Я вдыхаю изысканный парфюм Алтая и вспоминаю, что не успела даже умыться.

— Чтобы отпечатки пальцев не оставить на месте преступления, — произносит он серьезно. При этом на губах играет улыбка.

— Ха-ха-ха, — цежу я, стараясь, чтобы голос не слишком срывался. — Да вы стендапер. — От волнения в лицо ударяет краска. Знаю, папе не понравится, что мы разговариваем. Еще знаю, что я совсем мелюзга рядом с Алтаем, но тем не менее не сдаюсь: — Позвольте напомнить, вчера вы и ваш друг прибыли сюда, и этот факт может быть подтвержден многочисленными свидетелями. У вас конфликт с моим отцом, и полиция без труда установит вашу причастность. Будьте уверены, через час вы будете задержаны. И никакие перчатки вас не спасут.

— Ого. Ты все же поступила на юрфак, как планировала? Чтобы сажать таких, как я.

Господи боже мой! Про себя я ору чайкой.

Задыхаюсь и умираю под прямым насмешливым взглядом. Сжимаю в панике зубы.

Запомнил он, надо же!

Сажать таких, как он, я пообещала Алтаю при нашей второй встрече, в свои четырнадцать. Значит, не ошиблась, узнал он меня вчера и улыбнулся, потому что стало смешно.

Не представляю, как удается держать себя в руках. В глаза Алтаю смотреть не получается, но я пялюсь на стекло и киваю:

— Да, поступила. Третий курс заканчиваю.

— Замечательно, давай тогда попробуем двинуться дальше и проследить логическую цепочку, — предлагает он. — Долг у твоего отца внушительный, проценты набежали неадекватно высокие, потому что, собственно, процентная ставка чрезмерная.

Я усердно изучаю осколки. Алтай продолжает:

— Мне нужны деньги. Получить вместо них землю, из-за которой придется судиться с толпой недовольных горожан, — перспектива крайне невыгодная. А если посмотреть кадастровую стоимость земли, то она и вовсе мизерная. Понимаешь? Впереди маячит долгий, малоприятный и хлопотный процесс. Убивать за такие копейки было бы нерационально. Вот скажи, как думаешь, твой папа сможет поднатужиться и вернуть долг?

— Думаю, да.

— Значит, стоит сделать исключение и дать ему отсрочку на неделю?

Снова киваю.

— Хорошо, спасибо за мнение.

— И вам за перчатки, — говорю я, забирая их.

Почти новые, не рваные. Здоровые, конечно, на мужскую руку. Но ладно, пойдет. Натягиваю.

— Пожалуйста, Рада, не поранься, — отвечает Алтай. И добавляет со смешком: — Надеюсь, убедил, что перчатки были куплены с другой целью?

Я быстро киваю. Украдкой слежу за тем, как он возвращается к столешнице, допивает кофе. Отец влетает в гостиную и снова тараторит о рассрочке.

На этот раз Алтай не спорит. Молча выслушивает аргументы, обещания. И в итоге уступает:

— Лады. Вали в свою Италию.

Папа так громко выдыхает, что мне за него немного стыдно становится.

— Отлично, Алтай, ты не пожалеешь. Наконец-то мы пришли к соглашению.

— Но Рада пока «отдохнет» на моей базе. — Алтай ставит чашку в мойку и поворачивается ко мне: — Собирайся.

Я резко выпрямляюсь и вопросительно смотрю на папу. Он краснеет до кончиков ушей и моментально возражает:

— Об этом не может идти и речи.

— Почему? Ты же вернешься. Будет стимул поспешить.

Когда мне было четырнадцать, моей бедной бабушке пришлось столкнуться лицом к лицу с моим переходным возрастом.

Никто из нас этого не планировал, мы всегда прекрасно жили, душа в душу. Я старательно училась, помогала по хозяйству, бабуля рассказывала о маме и старалась изо всех сил заменить мне обоих родителей. А тут вдруг все покатилось в адскую пропасть. Хорошую прилежную девочку словно подменили. Я бросила танцы, волейбол и музыкальную школу. Нашла группу, в которой, какой ужас, начала петь кошмарные попсовые песни.

Мы с ребятами пропадали на репетициях сутками, учеба стала побоку, я решила, что достаточно взрослая, чтобы самой принимать решения и строить свою жизнь. Тем более, мамы у меня нет, а папа занят другой семьей. Нет у меня мамы! Не-ту! И не будет! Я сама по себе!

Благо, длился этот переходный возраст недолго, всего четыре месяца и закончился одним роковым днем.

Июль, Геленджик, туристы. Я наврала бабуле, что поехала с близкой подругой Таней и ее родителями на дачу — мы часто ночевали друг у дружки, и моя наивная бабушка поверила. Помогла собраться, положила с собой домашней выпечки. Ее можно понять, она уже вырастила своих детей, и на пенсии планировала ни за подростком следить, а спокойно смотреть сериалы и вязать.

Почему-то было стыдно показать друзьям булочки, я опасалась прослыть лохушкой, и выбросила их. Никогда в жизни я не прощу себе этот поступок. Бабули уже нет, с тех пор не проходит ни дня, чтобы я не вспоминала о ней и тех булочках. С какой бы радостью я их сейчас слопала все до единой! Но уже не вернуть, поздно. Я их выбросила и купила чипсы в ларьке по пути.

Ни на какую дачу, разумеется, не поехала. Таня прикрыла, и мы с группой рванули на побережье. Нашему гитаристу недавно исполнилось восемнадцать, он взял девятку отца, и мы чувствовали себя самыми свободными, талантливыми и крутыми!

Выступали прямо на набережной, туристы образовали полукруг, слушали, кидали деньги. Вечером нас прогнали, но сумма в шапке к тому времени накопилась внушительная, и мы решили перед дорогой обратно забуриться в бар.

Закон Мерфи работал на полную — охрана нас пропустила.

Музыка резала перепонки, а мерцающее освещение — глаза. Меня поразили толпы самых разных людей, съехавшихся сюда со всей страны. Туристы были одеты непривычно ярко, вели себя смело, раскованно. В моей станице подобное не принято, я таращилась, раскрыв рот. От алкоголя, правда, отказалась, смелости не хватило. А может, внутренний стопор сработал?

Духота сушила горло, ужасно хотелось пить. Я попросила у официанта воды. Потом на столе откуда-то появился кувшин с апельсиновым соком. Я выпила стакан и практически сразу ощутила слабость.

Спустя примерно минуту, через обволакивающую пелену я увидела Алтая — того самого страшного парня, с которым вел дела мой отец. Я запомнила его жуткий шрам на лице, по нему-то и узнала мгновенно.

Он все расскажет папе. Эта мысль стала шокирующей, я решила немедленно покинуть заведение, но ноги не послушались.

Потом стало страшно. Папа учил, что такие, как Алтай — чудовища. Мне вовсе не хотелось находиться с ним в одном баре. На самом деле, мне очень-очень сильно стало не по себе, я перестала чувствовать себя взрослой. Захотелось домой! К своей родной любимой бабуле, которую так подло обманула, сбежав. По субботам мы обычно смотрели ее любимый сериал по первому каналу.

Становилось хуже. За наш столик присели незнакомые взрослые мужчины, и мои друзья, испугавшись, попросили счет. Я хотела пойти с ними, но не могла. Клонило в сон, все силы уходили на то, чтобы держать глаза приоткрытыми.

Мои друзья... так называемся друзья, попятились к выходу. А я осталась.

Вскоре соленый морской воздух ударил в лицо. Чей-то грубый смех заставил поежиться. А потом провал. Я помню, кто-то дрался. Я сидела на корточках, вязла ногами в песке и закрывала лицо руками, слышала шум моря и дрожала. Дальше бесконечная дорога. Незнакомая машина легко шла по трассе. Шум движка баюкал. Потом он спросил:

- Пришла в себя?

- Почему так плохо?

Он обернулся, и я увидела злополучный шрам, потом глаза. Не злые, обеспокоенные.

Алтай протянул бутылку воды. Я так сильно хотела пить, что не подумала о мерах безопасности, и осушила ее залпом, после чего отключилась снова. Он что-то спрашивал, я слышала отдельные слова, но не могла сложить их в предложение. Мне было очень страшно и очень стыдно.

Бабушка сказала, что он принес меня на руках. На этом мой переходный возраст закончился.

Мы встретились с ним на следующий день, я пошла на рынок за овощами, решила испечь бабулин любимый пирог с капустой и тем самым попросить прощения. Его черная бандитская бэха стояла неподалеку, поравнялась со мной, ехала медленно. Я безропотно села на пассажирское сиденье.

- Привет, - прошептала.

- Как ты?

Покачала ладонью в воздухе. А потом всхлипнула.

- Меня вчера не должно было быть в Гелендже, - произнес он. - В смысле — совсем. В том числе для твоего бати.

- Я никому не скажу. Боже. Ты мог подумать, что эту историю я захочу кому-то рассказать?!

- Твоему отцу.

- Особенно ему!

Он помолчал. Потом хмыкнул и спросил:

- Они тебе что-то сделали?

Мороз прокатился ко коже. Я вся покрылась мурашками, сжалась, и он сделал кондиционер потише.

- В смысле сделали?.. - беззвучно прошептала. Картинки начали всплывать перед глазами, но бледные, туманные. - Я не помню лиц.

- Я помню, - ответил он. - Не местные пацаны. Я найду их сегодня. Хочу претензии предъявить. - Он как-то криво усмехнулся, а я перестала дышать. - Я отвлекся на минуту, а ваш стол оказался уже пустым. Они успели?

- Что?

Он снова хмыкнул. Было очевидно, что опыта общения с подростками у него мало, он будто усиленно подбирал правильное слово.

- Обидеть.

Я так сильно сжала пальцы, что костяшки побелели. Никогда не говорила на такие темы, тем более с мужчиной. Покачала головой.

- Скажи мне как есть.

- А что ты сделаешь? - выпалила. - Отрежешь им что-нибудь?

- Может, и отрежу, - ответил туманно, но по-прежнему серьезно.

Мы сделали круг по району.

- На-до. По... закону, - я не смогла это сказать, не запинаясь. - Я... в порядке. Полном.

- Понял. - Он будто расслабился и даже начал слегка улыбаться. - Я не очень-то умею по закону.

Я старалась не пялиться на его физиономию, старалась не думать о запрете отца даже разговаривать с этим человеком. О рисках, обо всем на свете.

- Я хочу стать юристом, - сказала напряженно. - Когда вырасту. Чтобы сажать бандитов.

- Таких как я? - дружелюбно улыбнулся он.

В этот момент я почему-то перестала видеть его изъяны, только глаза и серьезное спокойствие в них. Следом до меня стал доходить весь ужас вчерашней ситуации. Осознание догоняло, наступало на пятки, а потом резко обрушилось и накрыло с головой. Я была к такому не готова. Я не знала. Не думала. Плечи затряслись в истерике, я заплакала. Алтай остановил машину и повернулся ко мне.

- Или обидели? - Его мрачный голос ускорил сердце.

И я не справилась с эмоциями. Бросилась к нему на шею, крепко обняла. Меня вела невообразимая, всеобъемлющая благодарность за его простую человеческую заботу, а еще тот факт, что он был рядом в этот момент моего резкого взросления.

Он не обнимал в ответ, не прижимал к себе, ничего такого. Даже не коснулся.

- Спасибо, - прошептала я, успокоившись и вернувшись в свое кресло. - Я так сильно испугалась! Мне ужасно стыдно и плохо! Я не такая, честное слово. Я впервые была в баре.

- Я догадался. Будь осторожна, летом много приезжих, их невозможно контролировать. Таким элитным девочкам нельзя тусоваться на побережье без охраны. Друзья у тебя, кстати, дерьмовые.

- Они мне не друзья.

- Этих... хм, ребят вчера забрали, но вот-вот выпустят. Состава преступления-то нет. В этом смысл «по закону», понимаешь?

Я быстро закивала.

- Свой номер не оставляю, твой батя меня за это вздернет на первом столбе. Но если ситуация повторится...

- Не повторится.

Он продолжил, будто я не перебивала:

- ...скажешь администратору заведения, что знаешь Алтая. Идет?

- Хорошо.

- И бабушку успокой. Она мне вчера не поверила.

Он высадил меня на другой улице, чтобы никто из соседей, не дай бог, не увидел.

В тот день мы долго говорили с бабулей, я рассказала честно, как все было, она задавала кучу вопросов, особенно ее беспокоило поведение Алтая. В итоге мы решили ничего не говорить папе.

С тех пор я была предельно осторожна. Училась, работала, от баров и мужчин держалась подальше. Потом влюбилась в обходительного Павла. А лучше бы продолжала избегать. Забыла, что моей жизнью управляет закон Мерфи.

***

Южное летнее солнце жжет мои пальцы и лицо. Из курса физики я помню, что фотоны могут десятки тысяч лет метаться внутри солнца, после чего, вырвавшись за пределы звезды, за восемь минут достигают нашей планеты. Мои пальцы греют фотоны, которым, возможно, тысячи лет. И которые преодолели миллионы километров. Вот сколько чести.

Мысли о глобальном обычно отвлекают от мирских проблем, но всему есть мера. Я отхожу от окна, беру чемодан и тащу к лестнице. Прощай, самая большая комната в доме.

Сумка громко бьется по ступенькам, прерывая спор папы, Елизаветы и дяди Вардана. Когда я захожу в гостиную, они замолкают и поворачиваются ко мне.

- Да ладно, что он мне сделает? - развожу руками.

На лицах всех троих прямым текстом написано, что местный бандит может мне сделать. Но я так не думаю. Не сделал в четырнадцать, не сделает и сейчас.

И несмотря на то, что я по-прежнему предпочла бы держаться от Алтая как можно дальше, я принимаю решение принять его... эм, предложение. Тем более, папа вернет деньги.

Нужно потерпеть всего лишь неделю.

- Пап, только ты деньги достань, - говорю спокойно. Смотрю ему в глаза. - Обязательно.

Алтай говорит по телефону, оперевшись на капот машины.

Солнце поднялось высоко, слепит глаза, и он прикладывает ладонь ко лбу. А еще он хмурится, из-за чего перестает выглядеть дружелюбно. Высокий. Чужой.

Кажется, он занимает собой всю улицу, значительно снижая градус ее живописности. Соседи остановили поливку, попрятались, то и дело подсматривают из окон.

Зачем ему такая соплюха, как я? Не понимаю.

А когда я не понимаю чего-то, мне страшно.

Уверенность в его адекватности трещит по швам.

С чего я вообще взяла, что Алтай джентельмен? Из-за одного эпизода в прошлом? Прошло шесть лет, все могло тысячу раз измениться. Да и к тому же, в то время он работал на моего отца, и вероятно, хотел быть полезным.

Судорожно пытаюсь придумать план Б, но учитывая, что я в розыске, не слишком-то получается.

Отворив калитку я сжимаю ручку чемодана и мешкаю.

Алтай переводит на меня глаза и совершенно равнодушно кивает садиться в машину.

Боже. Он и правда не пошутил.

Позади слышу голос папы, он что-то быстро объясняет разозлившемуся дяде Вардану. В этом доме все постоянно ссорятся, на мгновение мне хочется покинуть его как можно скорее.

Параллельно с этим захлестывает дежавю — однажды я уже выходила из этих ворот с чемоданом.

- Рада, я буду на телефоне круглосуточно, звони мне в любой момент. Не совершай глупостей, не провоцируй, веди себя тихо и незаметно. Но если с тобой хоть что—то случится, если вдруг ситуация выйдет из-под контроля... - тараторит отец.

В прошлый раз он сам погрузил чемодан в багажник, я рыдала навзрыд, бабушка тянула к машине, я сопротивлялась и рвалась обратно. Я была уверена, что папа решил меня попугать. Так сильно не хотелось тогда уезжать... Слезы не помогают, больше я их не лью попусту.

Гордо распрямляю плечи и подхожу к мерседесу.

Алтай изгибает левую бровь, окидывает меня оценивающим взглядом, от которого хочется облачиться во все балахоны на свете. Прерывает телефонный разговор и, оценив размер чемодана, хрипло смеется:

- Ты решила перебраться ко мне насовсем? Вообще-то я планировал короткую акцию.

Щеки загораются, я резко опускаю глаза в пол. Не нахожу подходящего ответа. Боже, папа, скажи ему заткнуться. Видишь, у меня не получается. Силы уходят на то, чтобы не оглядываться, а то точно разревусь.

Папа молчит, поэтому я нервно присаживаюсь на заднее сиденье и хлопаю дверью.

Мужчины разговаривают. Я не слышу о чем, но точно знаю, что это длится пару нескончаемых минут, потому что сжимаю в руке мобильник и слежу за временем.

Мне нравится думать, что папа уговаривает Алтая передумать. Я воображаю, что еще немного и отец распахнет дверь, рявкнет, что я останусь дома. Что только через его труп.

Вскоре Алтай занимает водительское кресло и оборачивается.

- Я что, похож на таксиста? Давай-ка вперед.

Ноль процентов церемонности, сто процентов насмешки.

- А можно мне остаться здесь? - неловко обнимаю колени и улыбаюсь. - Пожалуйста.

Он слегка прищуривается, выражая неудовольствие.

- Нельзя. Живее.

Я так сильно хмурюсь, что брови болят. За что?

В нашу прошлую встречу он подбирал слова и вел себя обходительно. Нос щиплет от разрастающейся в грудной клетке обиды. Алтай изменился. Сто процентов. Теперь он просто бандит.

Я быстро пересаживаюсь вперед, с громким щелчком пристегиваюсь.

- Малыш, будь другом, улыбнись и помаши папочке, - расплывается он сам в улыбке, правда, довольно зловещей.

Стук моего сердца заглушает мысли. Суставы словно деревянные.

- Не трясись. Мы всего лишь позлим твоего родителя. В моих глазах он заслужил. А в твоих?

Сердце колотится так, что задыхаюсь, слова Алтая будят внутри что-то нехорошее. Я запираю детскую обиду в клетке, я держу ее под замком. Но она тигром обезумевшим рвется наружу.

Я пытаюсь улыбнуться, честно. Послушно машу. Папа ругается себе под нос. Алтай берет мою руку, целует тыльную сторону ладони. Потом тянется ближе. Я ощущаю аромат элитной туалетной воды и бандитской кожи, из-за чего холодок прокатывается по коже. Алтай касается носом моей щеки. Швыряет в пот. А потом он убирает прядь моих волос за ухо и целует меня в уголок рта.

После чего случается сразу всё.

Дядя Вардан срывается с места и кидается к машине.

Мерс трогается.

Я каменею в полном ужасе.

Алтай весело смеется.

Смотрю перед собой, осознавая, что мне конец. Из всех сценариев развития событий со мной случился самый ужасающий. Впрочем, ничего нового.

Ладонь и щека на месте странных поцелуев горят. Алтай стреляет в мою сторону глазами, хочет что-то сказать, но затем как будто меняет решение.

Тем временем мы покидаем улицу, на которой живет папа, сворачиваем на центральную. Сквозь пелену я рассматриваю вывески магазинов, аккуратные клумбы, прохожих. Машина идет ровно, Алтай не превышает скорость.

Некоторое время едем в тишине, потом он негромко включает радио.

Спустя несколько минут многоквартирные дома начинают уступать место частному сектору, а потом и тот редеет. Мы выезжаем на трассу.

К этому времени мне удается взять себя в руки, и вспомнить о гордости. Я снова одна, как и все последние годы. Ничего нового.

Я хотела стать юристом и сражаться со злом. С нелегальным бизнесом, подставами, отмывом бабок. Со всем тем, что олицетворяет сидящий рядом человек, и у него не получится меня запугать или сломить. Я не могу его посадить сейчас, но могу вести себя достойно. Да и мне давно не четырнадцать.

- Это все мои вещи, - сообщаю я ровно.

- Что? - он будто выныривает из омута собственных мыслей.

На секунду мне даже кажется, что он забыл о моем существовании, и сейчас, заметив спутницу, огорчился.

- Я сказала, что в чемодане — все мои вещи. В смысле, я не планирую к вам перебраться навсегда, просто это все, что у меня есть. Я не знала, что мне понадобится, и просто взяла чемодан. У меня, знаете ли, голова кругом. - Сглатываю и решаюсь: - Алтай, скажите, чего вы от меня ждете, мне будет проще удовлетворить ваши ожидания.

Он достает из бардачка пачку салфеток, вытирает руки.

О боже. Зачем?!

Зачем я спросила?!

Ассоциативный ряд уносится далеко, но Алтай, закончив, убирает салфетки обратно в бардачок. Использованные сует в дверной отсек. Вновь берется за руль, слава богу, не за мои колени.

- Какое напутствие дал тебе отец?

- Быть благоразумной.

Алтай саркастично усмехается и качает головой.

- Филат, старый козел.

- Что все-таки со мной будет?

- Смотря, какую линию поведения выберешь.

- Я хочу морально подготовиться.

- В этом мире все зависит только от тебя самой.

Он издевается? Вероятно, да. Почему бы и нет? Может себе позволить.

Фыркаю и скрещиваю на груди руки. Закидываю ногу на ногу, Алтай тут же бросает взгляд на мои колени, и я мгновенно усаживаюсь скромнее.

Машина ускоряется, Алтай обгоняет едущий впереди корейский внедорожник. За окном мелькают зеленеющие сады яблок, винограда.

Я пытаюсь разгадать ребус своего будущего, вот только ни один вариант не кажется заманчивым. Когда машина останавливается у популярного ресторана, я чувствую себя совершенно измученной.

Алтай отстегивается и произносит:

- Ехать еще два часа, я предлагаю пообедать.

Мысль о том, чтобы сидеть за одним столом с этим человеком, терпеть насмешки и высокомерные взгляды, вызывает приступ удушья.

- Я не голодна, спасибо.

Алтай смотрит в упор. Я прикусываю губу и выжидаю, разглядывая панель перед собой.

- Как хочешь, - наконец, соглашается он. - Передумаешь — я буду внутри, можешь подойти и попросить.

Закатываю глаза. Еще чего.

Алтай выключает движок и выходит из машины. Через минуту я понимаю, что вместе с двигателем отключился и кондиционер, а солнце как раз вошло в зенит. Яркое, мною горячо любимое южное солнце слепит нещадно. Жжет кожу. Панель и кожаные сиденья раскаляются, и я ерзаю в кресле. Еще через минуту приоткрываю дверь, чтобы глотнуть не менее горячего воздуха. Легче при этом не становится. За пределами авто ни ветерка, ни дерева, дающего тень. На лбу выступает испарина.

Спустя двадцать мучительных минут, я начинаю бросать напряженные взгляды в сторону ресторана. Мы находимся в отдалении от станицы, чтобы завернуть сюда, пришлось сделать приличный крюк. Вокруг ни магазинов, ни ларьков, ни случайных прохожих. Одинокое красивое здание с панорамными окнами и совершенно пустая терраса - сумасшедших зажариться на ней не нашлось.

Пить хочется. Я быстро осматриваю заднее сиденье в поисках воды. Ничего. В двери Алтая воткнута пол-литровая бутылка минералки, но она, увы, пустая. Как же так! Кто в здравом уме в Тамани летом куда-то едет без воды? Открываю бардачок между сиденьями — зарядки для мобильников, складной нож, жвачка, спички... Не то. Открываю бардачок напротив себя, там документы в файле, две пачки презервативов, одна из которых начатая.

О нет.

Прекрасно.

Просто замечательно!

Поразмыслим теперь о личной жизни этого изуродованного бандита. Видимо, она у него есть и вполне себе активная.

Женщины на свете тоже разные, кто-то согласен спать и с таким, как он. Ощущаю волну раздражения, потому что не понимаю их. Просто не понимаю.

Ладно. Он взрослый человек, и имеет полное право возить с собой средства контрацепции. Как бы там ни было, пользоваться защитой — похвально. Все еще на волне сарказма я трижды хлопаю его сознательности. Какой молодец Алтай!

Бросаю взгляд на дверь ресторана, из которой никто не выходит, закатываю глаза.

Также в бардачке лежит пачка салфеток и связка ключей. Я достаю документы и начинаю ими обмахиваться, как веером.

Боже.

Да сколько можно обедать?

Стрелки часов будто замерли, я как сливочное масло на солнце растекаюсь по сиденью. Губы сохнут, дышу прерывисто. Капли пота катятся между лопаток и по груди.

Какой ужас. На кого я похожа?

В какой-то момент думаю о том, как глупо мучаюсь. Зайди, попроси...

При этом понимаю, что не сделаю этого. Ни за что на свете. Умру скорее от гордости и обезвоживания. Почему? Из-за отца, который заглядывал в глаза Алтаю, и который согласился отдать ему дочь на неделю как гарант сделки. Я помню, как Алтай смотрел на него — эта презрительная удовлетворенная насмешка будила внутри что-то яростное. И не хочу видеть ее снова.

Терплю почти два часа, после чего на террасу выходят двое. Алтай и Исса почти синхронно достают электронные сигареты.

Я подаюсь вперед. Они же в мою сторону не смотрят, более того, никуда не спешат. Им как будто все равно, что в мерседесе скоро будет труп молодой девушки. Монтажные перчатки, между прочим, остались дома. Почему-то я об этом думаю.

Исса что-то рассказывает, жестикулируя. Алтай смеется. Им еще и весело! Я открываю дверь и хлопаю ей посильнее!

Эти двои синхронно поворачиваются в мою сторону. По губам Иссы можно прочесть вопрос: «Это еще кто?»

Алтай быстро что-то объясняет. Исса чуть приоткрывает рот и рявкает что-то вроде: «Чего, блин?»

Алтай разводит руками, дескать, так вышло.

Они оба подходят к машине, Алтай открывает пассажирскую дверь. Я смотрю на него со всей ненавистью, на которую только способна.

- О-ля-ля! - тянет Исса. - Филатовская дочка. И чего же она тут делает?

- Умирает от солнечного удара, пока вы два часа кушали, - бормочу.

- И обмахивается шестнадцатью лямами, - Алтай кивает на документы в моих руках.

- Ой! - быстро спохватываюсь. Помяла немного. Быстро расправляю уголочек.

- Вы позволите? - улыбается Исса и галантно протягивая ладонь.

Как только я отдаю документы, в моих руках оказывается бутылка воды. Изо всех сил делаю вид, что спешить мне некуда, открываю ее и плавно подношу к губам. Но едва спасительный элексир касается языка, я уже не могу остановиться. Глотаю быстро, жадно. Выпиваю целиком. Залпом. В какой-то момент вода начинает катиться по подбородку и капать на грудь. Но мне совершенно все равно, я пью, потому что очень хочу жить!

Когда заканчиваю и счастливо выдыхаю, Алтай и Исса недоуменно переглядываются.

- Ты почему девушке воды не оставил? - спрашивает Исса.

- Могла бы попросить, - пожимает плечами Алтай.

Исса вздыхает.

- Ну что за человек? Ну как так можно с малышками? Рада Филатов... тоесть Владиславовна, верно? - уточняет он, заглядывая в глаза.

Я быстро киваю.

- Рада Владиславовна, по всем вопросам ко мне, хорошо? А сейчас пойдемте, я вас доброшу. У Адама возникли срочные дела.

Адама?

Я перевожу глаза на Алтая.

- Да, Исса тебя добросит, все в порядке, - говорит он. - Я уже позвонил в отель, твой номер приготовили.

***

Алтай взял и не приехал.

Весь день, вечер и ночь я ожидала от него чего-то ужасного. Какой-то изощренной мести, внезапности, травли. Моя жизнь подчинена закону подлости, и я привыкла быть готовой худшему, беречься, осторожничать. Любая импровизация, авантюризм карались немедленно и жестко. И я никак не могла поверить, что мне выделили номер в прекрасном отеле и оставили в покое.

-Здра-а-вствуйте! Рада, я верно понимаю?

-Добрый день, все так. А вы Светлана?

-В точку. Добро пожаловать в «Залив Свободы», Рада, у нас нравится всем. Будем надеяться, и тебе тоже будет дышаться свободно.

Светлана постучалась в мою дверь спустя два часа после ухода Иссы. Приятная женщина лет шестидесяти, строгая, но при этом не злая. Она провела мне экскурсию и познакомила с персоналом.

Горничная Надя местная, живет в станице и обожает свою работу. Надя чуть старше меня, легкая веселая хохотушка. Садовник Анатолий, напротив, суров, суховат и молчалив. Занимается, помимо сада, всей мужской работой: он же охранник, он же мастер на все руки, он же чистильщик бассейна.

Также в отеле работает еще одна горничная, она сейчас в отпуске, поэтому Светлана любезно предложила мне выполнять ее обязанности. На что я, растерявшись, согласилась.

***

-Обязательно обрабатываем все поверхности специальным средством, - хихикнула Надя. Я помогла ей убрать два номера, чтобы понять, как это вообще делается. - Эпидемия - последнее, что нам нужно, поэтому не ленимся! Это несложно, ты во всем легко разберешься. Да? - она снова рассмеялась, и я улыбнулась. - Посуду тоже перемываем…

Надя подробно комментировала все, что делала. С любовью, энтузиазмом, параллельно рассказывала о своей семье, сестрах, братишках. Поначалу мне казалось, что происходящее какой-то сюр: утром Алтай смеялся над моим отцом, и вот я пылесошу в его гостинице, но спустя время я начала проникаться и немного расслабилась.

А когда вечером мы все собрались на террасе у номера Светланы, чтобы открыть бутылочку красного «Шато Тамань» в честь новой горничной, без которой тут все зашивались, оказывается, чуть не расплакалась от благодарности и напряжения - так мило и трогательно это было. На столе - свежие овощи, сладкая клубника из огорода, домашний сыр.

Надя по-прежнему болтала без остановки на все темы подряд, Анатолий ее не слушал, но кивал. А Светлана не сводила с меня внимательных глаз, словно в душу пыталась заглянуть.

Ночью я вздрагивала от каждого звука, ждала звук шагов, щелчок замка. Я думала, Алтай вот-вот появится, и не имела понятия, как себя вести. Кричать в его отеле? Звать на помощь? Быть благоразумной, как учил папа? Я перевернула подушку и уткнулась в нее носом. Ничего такого не последовало. Он не пришел.

Я выспалась, раздвинула шторы и посмотрела в синее безоблачное небо. Пленница в месте, так и кричавшем о свободе как атмосферой, так и названием. Парадокс.

Но все не так плохо.

Совсем не плохо.

По крайней мере, здесь меня не найдут мои враги. А если Алтай будет занят эту неделю, то можно сказать, я вытянула счастливый билет.

Я переоделась в спортивный костюм и отправилась искать Надю.

***

-… а потом он ушел в туалет и не вернулся, - вздыхает Надя.

-В каком смысле не вернулся? - я даже оборачиваюсь, настолько меня шокировали ее слова.

-Я долго ждала, целых полчаса. Потом пошла к мужскому туалету, подумала, вдруг ему плохо… а он оказывается уехал. Мне пришлось оплатить счет полностью.

-О нет. Какой козел! - от возмущения сжимаю кулаки, потом отчаянно взбиваю подушку. Я снова весь день помогаю главной горничной, по историям из жизни которой можно было бы снять сериал. Правда, грустный. - Слушай… эй, ты плачешь, что ли?

-Нет, конечно. Это два месяца назад было, с тех пор я не хожу на свидания. Вспомнила и так обидно стало. Наверное, не стоило мне сильно фильтровать фотографии, я все понимаю…

-Во-первых, ты очень привлекательная девушка. - И это правда, мой голос заучит искренне. - А во-вторых, он не имел никакого права вешать на тебя свой счет! Вы могли бы разделить пополам как минимум. У тебя деньги с собой были?

-Нет, конечно. Он вылакал две бутылки вина, каждая за три тысячи! Я больше никогда не пойду в такой дорогой ресторан.

-Как же ты выкрутилась?

- Позвонила боссу. А что я могла еще сделать? Откуда мне было знать? Я самые красивые туфли надела...

За пол дня мы с Надей успеваем обсудить всю ее личную жизнь, и ни одного аспекта из моей, что было неплохо. Я слушала, и в некоторые моменты сердце сжималось - хорошая она девушка, вот только очень доверчивая. Нельзя же так. Хотя… кто бы говорил?

Не мне учить Надю жизни.

Тем временем я заканчиваю с делами, получаю разрешение на свободное и время и отправляюсь в номер паковать сумку - почему бы не прогуляться до пляжа? Это недалеко, надеюсь, никто не решит, что я пытаюсь сбежать в купальнике?

Именно в тот момент, когда я уже достала и разложила вещи, в мой номер стучатся.

-Рада, извини, личное время откладывается. Пойдем, поможешь, - командует Светлана. Мне кажется, она в прошлом работала в полиции. Навык налицо.

Спустя две минуты мы идем вдоль забора к, о ужас, калитке на соседний участок.

-Приехала компания, мажоры. Как обычно - внезапно, ни брони, ни предварительного звонка. Ненавижу таких, но меня никто не спрашивал.

Светлана открывает калитку магнитным ключом, после чего мы попадаем на территорию Алтая.

Интересно, а он тоже прибыл?

Я немного замедляю шаг, озираясь по сторонам. Небо здесь другое. И воздух иной. Атмосфера тяжелая. Как жаль, что Светлана выбрала для этой работы меня, а не Надю. Думаю, ей даже в голову не приходит, что я пленница ее босса.

На соседнем участке расположены три барнхауса - современные дома с треугольной крышей. Небольшой бассейн и зона барбекю.

Под навесом стоят несколько машин. Играет музыка из колонки, четверо парней лет двадцати пяти крутятся у мангала, разжигая огонь и громко вычурно ругаясь, как делают подростки, стараясь закосить под взрослых.

Эти же явно не дети. Стол завален бутылками виски и пива.

-Светик, Светочка! - восклицает один, - ну наконец-то! Так. А это кто? - Они все замирают и впечатывают в меня свои глаза. Улыбки расплываются на лицах.

-Наша новенькая горничная, зовут Рада.

Один, видимо самый главный - худой, в розовых шортах и без майки, восклицает:

-И чему же ты рада, Рада?

-Хорошим шуткам, - улыбаюсь я, и тут же получаю удар локтем в бок.

Не сильный, но основательный.

Парни хохочут.

-Вытри со стола, помой посуду, подмети пол и сваливай отсюда поскорее, - в полголоса говорит Светлана, вручая мне магнитный ключ.

После чего уносится обратно в «Залив свободы», а я перевожу взгляд на веник.

-Рада, а будешь ли ты рада искупаться с нами? - остроумничает следующий.

Боже.

Теперь идея Алтая становится понятна.

Не хочешь со мной обедать, будешь у меня подметать.

Унизительно.

Парни с разбегу ныряют в бассейн, обдавая меня брызгами.

Собиралась ловить бандитов, а теперь убираюсь для них.

Не знаю как объяснить… работы я не боюсь, в Москве я подрабатывала в кофейне у дома. Честная работа не может быть постыдной, и все с чего-то начинали. Остро хочется вернуться на территорию «Залива свободы».

Закусываю губы и подхожу к столу. Вытряхиваю пепельницу, вытираю пыль со столов.

Приступаю к мытью посуды.

А потом ситуация выходит из-под контроля.

-Твоя очередь, - говорит Надя, когда рабочий мобильник вибрирует. Гостям снова нужна помощь.

-Может, монетку подбросим? - спрашиваю я.

Глаза слипаются, третий час ночи. Мы по очереди ходим на соседний участок, обе вымотались.

-А у тебя есть?

-Только банковская карточка, - вздыхаю. - Может, у Светланы спросим… Хотя, вряд ли она поддержит такие соревнования. Анатолии сладко спит.

-Девушки! Телефон звонит! И скажите, чтобы музыку выключили, напомните, что с десяти у нас время релакса, они опять врубили какую-то жесть!

Вообще-то смысл уединенного отдыха именно в уединении. Персонал не должен маячить на глазах, не должен мешать гостями расслабляться. Эти же… задергали.

Я вздыхаю, повязываю фартук с логотипом отеля и отправляюсь на территорию Алтая.

Как я уже упоминала, здесь всего три домика, правда, довольно просторных. Один, расположенный на возвышении и чуть поодаль, принадлежит самому Алтаю, этот дом не сдается. Два других - да, но редко, как намекнула Надя, только для своих.

Неужели эти парни ему свои? Я никак не могу представить безбашенных студентов и мрачного бандита на одной тусовке.

Музыка и правда снова на максимум, парни играют в покер и орут друг на друга, пытаясь переключать басы. Опять разлили виски прямо на новенький покерный стол, куда чувак в розовых шортах как раз указывает. Будто специально.

Подхожу, пытаюсь оттереть бархатистую поверхность, на которой уже образовались заметные пятна, эти оскорбляют друг на друга, скандалят. Нет, в кофейне работать определено приятнее.

А потом один из них швыряет другому в лицо карты. Соскакивает с места, хватает стакан и запускает в дом. Прямо в панорамное окно! Я вскрикиваю, перепугавшись

С колотящимся сердцем отбегаю подальше, и вовремя: кто-то переворачивает стол, кто-то пинает мангал с углями, которые рассыпаются по идеально прекрасной клумбе. Как жаль ее… Анатолий здесь вырастил настоящее чудо. До слез. Но печалиться некогда, потому что…

Начинается драка. Один из парней, подбегает ко мне, хватает за плечи и притягивает к себе. Его пальцы впиваются в кожу через ткань футболки. Сердце сжимается в точку. Я понимаю, что глаза у него ненормальные. Облолбан?

Да они же все не в адеквате!

Времени на раздумья не останется.

Резким движением выкручиваюсь, вырываюсь и бегу к заветной двери.

-Да стой ты! - кричит в спину.

Я слышу шаги позади и ускоряюсь как только могу. Легкие обжигает, в груди ноет. Я касаюсь картой замка и выпрыгиваю на территорию «Свободы», захлопываю дверь.

-Да стой ты! Не бойся! Да как тебя, блин? Новенькая! Рада, только копам не звони, окей?! Нельзя нам!

Там снова крики и по ощущениям, какой-то капец.

Копы. Точно. Я быстро набираю номер полиции. Представляюсь и называю гостиницу.

На поиски Светланы уходит не менее десяти минут, а когда я все же нахожу ее и сообщаю, что случилось, она хватается за голову.

Дальше ссоры. Угрозы.

-Отмени вызов.

-Не буду.

-Сейчас же позвони и отмени, скажи, что ошиблась.

-Нельзя себя так вести и оставаться безнаказанными, - стою на своем я. Голос дрожит, но я скрещиваю руки, смотрю исподлобья.

-Ты вообще в курсе, кто эти ребята, дурочка?!

-Это не имеет значения. Они же идиоты зарвавшиеся. Пусть хоть сыновья мэра.

Она тут же достает мобильник и кому-то звонит, а я так и стою на своем. С места не двинусь. Сердце тарабанит, во мне так много сопротивления! И больше всего на свете я не люблю безнаказанность.

-Вы уже знаете? И что мне делать? Да в порядке она, что ей сделается?.. Хорошо, поняла… Я попробую уладить.

Уладить? Я быстро иду в сторону ворот и жду полицию. От несправедливости слезы не глазах. Уладить? Серьезно? Потираю плечи, они неприятно горят. Может, даже синяки останутся.Полицейская машина приезжает только через пятнадцать минут. А следом за ней, только с другой стороны, к воротам подлетает уже знакомый мерс.

Алтай выходит из машины первым. Открывает пассажирскую дверь, и на улицу выпрыгивает огромный коричневый о-господи-боже-мой медведь!!… нет, все же собака. Большая мощная собака. Он треплет ее по голове и подходит к полицейской машине.

Я затаиваю дыхание.

Из машины выходит мужчина лет тридцати пяти, в форме, а дальше происходит то, что предположить было невозможно: полицейский первым протягивает Алтаю руку. Тут ее с хлопком пожимает.

Черт. Они друзья.

-Что у тебя здесь, Алтай? Что аж наша помощь понадобилась.

-Сейчас разберемся.

Светлана проносится мимо, даже ветром обдает, и начинает что-то объяснять, кивает в мою сторону. Только тогда Алтай замечает меня в тени пышного кустарника. И кивает подходить.

-Что случилось, Рада? - спрашивает.

-Возов поступил от вас? - уточняет полицейский.

-Да. Там… драка. Они попытались разбить окна, рассыпали угли из мангала… Дом мог загореться. И мне кажется, они все под чем-то. Хорошо бы провести тесты.

-О нет, - стонет Светлана.

-А кто у тебя?

Алтай цокает языком.

-Горелов с компанией попросились в покер поиграть.

Фамилия знакомая.

-Горелов? Прекрасно. Если эта неделя так началась, чем же она закончится! Спасибо за вызов, Алтай! И что мне теперь, папаше его звонить прикажешь? Не оформишь же его. Тем более если правда… под чем-то.

Светлана что-то снова начинает говорить, но Алтай ее перебивает. Не грубо, но довольно резко:

-Света, спасибо. Иди отдыхай, я же приехал.

Светлана вздыхает, бросает на меня сердитый взгляд, из-за чего приходится фыркнуть, и уходит.

-Пошли уже посмотрим, - предлагает Алтай.

-Ты не сказал, что мне написать в рапорте.

-Напишешь как обычно - что я с компанией весело гуляю. Идем.

Потом он поворачивается вдруг ко мне.

-Ты в порядке?

И смотрит в глаза. Цепко. Проницательно. Одновременно не по себе становится, и хочется почему-то, чтобы продолжал смотреть.

Глупости!

Я как обычно рядом с ним отвожу глаза, опускаю их. Нервничаю, впрочем, готовая в любой момент начать спорить по поводу уместности своего звонка.

-Зачем ты вообще поперлась в вип-часть?

-Светлана отправила убраться.

Алтай беззвучно ругается, но вслух произносится:

-Еще одно потрясающее открытие вечера. Марат, давай я первый.

Алтай достает из машины биту. Свистит собаке следовать за ним, и направляется в сторону главного на много километров источника шума.

Я решаю тоже пойти с ними, но держаться буду поодаль.

Алтай ни на секунду не замедляет шага, даже чтобы оценить размер ущерба. А тот поражает - мы с Маратом невольно переглядываемся, настолько все плохо: любовно выращенные декоративные кусты переломаны, впрочем, как и мебель из ротанга. Мусор всюду, даже в бассейне. По одному из панорамных окон идет трещина. Алтай первым делом вырубают музыку и громко просит всех заткнуться.

Мать их.

Его, блин, игнорируют. Я не представлю, как такое вообще возможно, я хоть и не орала до этого как идиотка, но губы сжала крепче прежнего. Эти же продолжают выяснять отношения. У одного кровь по лицу хлещет, двое других размахивают стульями, нападая друг на друга. Карты, фишки, стекло - всюду. Тогда Алтай подзывает собаку.

-Кира, фас.

Огромная, пятидесяти килограммовая Кира, которая до этого равнодушно наблюдала за происходящим, мгновенно кидается в бой. Ее грубый низкий лай разрывает тишину и расходится страшным эхо. Машина для убийства. Ее цель не я, но даже у меня волосы поднимаются дыбом, мажоры тут же замолкают и отскакивает.

Кира переходит в нападение, истошно лает и рычит, пока Алтай не отдает команду: «Сидеть!» Собака моментально слушается. Мажоры, видно на всякий случай, тоже опускают стулья и присаживаются на них.

Алтай усмехается, но я их не осуждаю. Когда таким тоном отдают команду, сложно не выполнить.

-Где Горелов? - спрашивает Алтай, вглядываясь в лица каждого по очереди. Качает головой недовольно. Пару секунд изучает рану на голове пострадавшего. -Мне не больно, отвали! -Рада, принеси, пожалуйста, аптечку.

Он кивает в сторону гостевого дома.

-При входе в шкафчике на верхней полке.

Обстановку вип-домика изучать некогда, но дизайнер явно работал тот же. Здесь стильно и красиво. А еще все целое и порядок, очевидно, гости не успели добраться до номеров. Я быстро открываю дверцы шкафа, тороплюсь.

-Блядь, - говорит Алтай, когда спустя пару торопливых вдохов я выбегаю с прозрачным контейнером в руках.

Бинты, ватные диски, перекись… здесь все необходимое. Вручаю богатство пострадавшему, хочу помочь, но тот лишь отмахивается, как от надоедливой мухи. Смотрит на Алтая, который продолжает фразу:

- Вы куда дели отпрыска нашего славного мэра?

Я округляю глаза. Ка-пец. Парни переглядываются, пожимая плечами.

-Да здесь он, - Марат склоняется над кустами. - Живой, дышит. - Брезгливо добавляет: - Прополоскало его только, говнюка.

-Че приняли? - рявкает Алтай. - Ну? Что за химия?

-Да виски пили! Честное слово, Алтай. Мы правила знаем.

-Да конечно, и глаза стеклянные у тебя от виски. -Аллергия же.

-Я это убирать не буду, - вставляю внезапно. Хотела себе под нос пробубнить, но так вышло, что все замолчали, и фраза прозвучала громко.

Все, включая Киру, поворачиваются в мою сторону. Боже. Гонор тут же испаряется, как вода на раскаленной плите. Ашш. Под взглядом Алтая я традиционно опускаю глаза и произношу:

-Надеюсь, что не буду. Не хотелось бы. Хоть он и мэрских кровей.

-Да все нормально, Алтай. Че за кипишь вообще?! - врывается в разговор тот, кто меня хватал за руки. - Марат Рустамович, ну простите... Я этой суке говорил, блин, копам не звони. По-семейному разберемся. Гриха проспится и бодрячком будет, че, первый раз, что ли? А она…

Я потираю предплечья.

-Он меня схватил за плечи, я… просто испугалась.

Сын мэра. Закон мерфи. Мне конец.

-Че ты врешь? Схватили ее, ага, конечно!

-Это правда. Клянусь, - это я говорю Алтаю, хоть и не решаюсь поймать его взгляд. - Возможно синяки будут.

-Черные! Новенькая уборщица у тебя фантазией не отделена. Бабла просить будет?..

-Покажи.

Алтай подходит так быстро, что я вздрагиваю. Бесцеремонно стягивает с меня толстовку. Его руки горячие, но я все равно снова вздрагиваю, когда он обхватывает запястье и ведет в сторону ближайшего фонаря.

Парень дергается в нашу сторону.

-Стоять! Кира, стереги.

Махина Кира занимает угрожающую позу и рычит. Мы с Алтаем подходим к источнику света, он запросто зажимает биту подмышкой, словно это не оружие, а спортивное снаряжение, как в общем-то и есть в действительности. Вот только вряд ли этот человек играет в бейсбол.

Испугавшись, я делаю глубокий вдох, после чего сглатываю осевший на языке терпкий аромат туалетной воды.

Алтай быстро рассматривает мои руки, возвращается к чуваку.

Я отворачиваюсь, не хочу смотреть. Откуда-то точно знаю, что будет. Боже. Хочу помешать, но губы по-прежнему плотно сжаты: я не могу спорить с этим человеком, не хватает сил его одергивать.

А когда снова поднимаю глаза, парень согнут пополам, пытается отдышаться. Кира преданно смотрит на Алтая, который как ни в чем не бывало пытается разбудить Григория Горелова.

Решив помочь, я беру со стола стакан, зачерпываю воду из бассейна.

-Может аккуратно смочить ему…

Алтай берет стакан и бесцеремонно выплескивает воду на нос Григория.

-…лоб, - добавляю ее беззвучно. Григорий переворачивается на живот, кашляет, кое-как присаживается.

Алтай по-отечески шлепает его по щеке.

-Гриша, ну ебнврот. Еще сдохни на моем участке.

-А я ваще где?..

-В звезде. Сверхновой. - Он поднимается на ноги, и как будто впервые немного расслабляется. Я против воли улыбаюсь грубой шутке, Алтай же будто впервые замечает бардак. Осматривается, качает головой.

-Марат Рустамович! Вы отцу только не звоните…- постанывает Гриша. - Башка щас взорвется, а ну-ка дай сюда, - доковыляв до товарища, он начинает копаться в аптечке. - Тут есть ибуклин? Алтай? Ты можешь нормальные таблетки купить? -Таблеток тебе сегодня хватит.

-Я виски пил. -Тогда поедем на анализы? - вставляет полицейский. Гриша жалобно вздыхает.

Дальше под строгим взглядом Киры Алтай провожает троих парней до машины полицейского. Гриша же, понуро склонив голову, отправляется спать в вип-домик.

А я начинаю бороться с одолевающей зевотой. Усталость обрушивается тяжелым грузом на плечи, силы оставляют и остро хочется поесть и поплакать. Наклонившись над бассейном, я окунаю пальцы в прохладную воду, смачиваю пылающие виски.

Позади раздаются быстрые мягкие шаги - это Кира возвращается к бассейну, принимается обнюхивать поле недавнего боя. Я некоторое время любуюсь на красоту ее мощного тела, после чего осознаю, что все разошлись спать.

Над головой изумительно красивый рукав Млечного пути. Под ним только мы с Кирой. И Алтай.

Я наблюдаю за собакой уже зная, что он отправил гостей восвояси и вернулся на участок.

***

Алтай наливает собаке воды в миску, и та жадно пьет.

Надо было уходить сразу. Зачем я стою у бассейна? Как будто нарываюсь.

-Какая порода у Киры? - спрашиваю, обернувшись.

Голос звучит выше, чем обычно, а движения получаются дерганными.

-Американская акита. Она не укусит без команды, не бойся.

-Я не боюсь. Видно, что девочка воспитанная. Сколько ей?

-Два года. Сорок пять килограмм весит, - это он хвастается.

Кира заканчивает пить и смотрит на нас по очереди, я опускаюсь на корточки и зову ее. А потом, когда малышка подбегает, треплю по шее.

-Вау, какая ты красивая, какая умная леди, - хвалю, улыбаясь.

-Ты ей тоже нравишься, - говорит Алтай с юмором. - Но имей в виду, как и все женщины она крайне ревнива: увидит, что кормишь приблудных котов, не простит.

-Ахах, да? Ты ревнивая девочка, оказывается, буду знать.

Обнюхав меня, Кира отправляется по делам.

-Ну и ночка, - произносит Алтай, подходит к окну и рассматривает трещину, потирает пальцем.

-Я не могла их остановить, - получает слишком пылко, будто я хочу ему угодить, и я обрываю себя. - Вообще не представляю, как это можно было бы сделать. В Москве я работала в кофейне… Они все… то есть клиенты приходили завтракать трезвыми. Ладно. Я, наверное, пойду спать. Если вам больше ничего не нужно.

Боже. Что я несу? Еще разденься перед ним. Сжимаю карточку и поворачиваюсь к калитке. Делаю шаг.

-Подожди.

Останавливаюсь.

-Со Светланой я завтра поговорю, но и тебя хочу предупредить, - он говорит спокойно, неспешно. Практически без интонаций. - Она идеальный сотрудник: ответственная, проницательная, в меру смелая, но и не без недостатков. Светлана пятнадцать лет проработала в женской колонии надзирателем.

-Ого. Понятно, почему у нее такой странный взгляд, будто насквозь.

Алтай слегка улыбается и подорожает веселее:

-Да, это наложило отпечаток. Если ее не тормозить, она на шею сядет через две минуты. И в азартные игры с ней не вздумай играть, а то твой батя никогда не расплатится, - усмехается, довольный собственный шуткой. - Я предполагал, что она пристроит тебя к станку, не ожидал, что ты покоришься так быстро. Лицо начинает гореть, я вскидываю подбородк и бросаю в него острый взгляд.

-Я не против помочь. И Надя очень милая девушка.

-Ты здесь не для того, чтобы окурки собирать.

-А для чего?

Он смотрит на меня, и я тут же начинаю искать глазами Киру. Моя ладонь, в которой сжат электронный ключ, вспотела.

Акита, услышав шорох, бросается в темноту, затем возвращается, гордо вскинув голову.

-Не поймала этого противного кота? - сочувствует Алтай. - Ах он сволочь такой, приходит на твою территорию, да? Совсем обалдел, беспризорник. Ну ничего, однажды поймаешь. Коты здесь наглые до невозможности, - это он уже мне.

-Понятно. Можно, я пойду спать?

Он кивает, и я устремляюсь к заветной калитке, каждой клеткой ощущая, как горит спина.

***

Следующим утром просыпаюсь в семь. Будильник был на шесть, но учитывая, что уснуть удалось ближе к четырем, я его не услышала. Долго ворочалась, нервничала.

Захожу на уличную кухню, чтобы сварить кофе. Бросаю взгляд на искрящиеся в утренних лучах море. Яркие кайты уже летают над лиманом, погода ветреная, и спортсмены в гидрокостюмах не теряют зря времени.

Вдалеке, на пляже у самой кромки воды, я замечаю высокую фигуру. С холма, на котором расположен «Залив свободы», видимость прекрасная, и я некоторое время наблюдаю за тем, как мужчина зашвыривает вдаль палку, и здоровая собака стрелой устремляется за ней. Алтай и Кира.

В горле пересыхает - нервное напряжение дает о себе знать. Он вчера обошелся со мной по-доброму, и я решаю, что нам нужно поговорить: вчерашний импульсивный поступок может обойтись мне дорого.

Поэтому, когда спустя час Светлана находит меня подметающей террасу и сообщает, что нужно отнести Алтаю кофе, я уже не дрожу от страха.

Киваю и иду за подносом.

Просто подойду к нему и скажу: Привет! Возможно, я в розыске. Не уверена, но как знать. Вы бы не могли что-то с этим сделать? Вы бандит, я бандит, наши эти самые бандитские дела. Порешаем?

Морщусь, нажимая кнопки на зерновой кофемашине.

Алтай, как вас по отчеству, мы можем обсудить наши дела? Как какие? Ну, знаете, всякий криминал. Ваша же тема.

Боже мой, как это все идиотски звучит.

Закончив, я прикладываю электронный ключ к замку и попадаю на территорию соседнего участка. Иду по тропинке в направлении беседки. С каждым шагом, сердечная мышца работаем все активнее, а между лопаток будто кинжал вставили.

Сегодня здесь чисто. Мусор уже убран, бассейн почищен, кустарники аккуратно подрезаны. О вчерашнем погроме напоминает лишь трещина на панорамном окне. Как шрам на ровной коже.

В беседке сидят двое, и это сбивает с толку. В бассейне напротив плескается кто-то третий. Кира дремлет в теньке у ног читающего документы Алтая. Ее глаза лениво открываются при моем появлении.

Исса в свободной льняной рубашке и брюках развалился в кресле, курит.

- Доброе утро, - здороваюсь я чуть менее приветливо, как делала в кофейне. Светлана не сказала, что у Алтая гости. Надо было посмотреть, есть ли новая машина на парковке. Светлана, видимо, не любит женщин.

- Рада Владиславовна, здравствуйте, - улыбается Исса. - Говорят, вы вчера в одиночку сражались с укуренными тунеядцами?

Я ставлю чашку перед Алтаем.

- Укуренные обычно тихие как мыши, эти были под чем-то посерьезнее. Вам сварить кофе? Утро сегодня раннее и тревожное.

Алтай отрывается от бумаг, они с Иссой переглядываются, и синхронно усмехаются.

- Если вас не затруднит.

- Постой. - Алтай поворачивается к бассейну, свистит. - Эй, давай-ка сюда, тунеядец! - Снова поворачивается ко мне. - Тут молодой человек сказать что-то хочет.

Исса смеется и качает головой. Потом смотрит на меня с интересом, я же остро ощущаю, что руки стали лишними, и не представляю, куда их деть.

Из бассейна ловко выныривает молодой мужчина — худой, но потянутый. Лицо смазливое. Отросшие мокрые волосы прилипли ко лбу, губы пухлые, рот до ушей. Из одежды на нем вчерашние розовые купальные шорты.

Григорий Горелов. Я так понимаю, именно его просил папа рассмотреть в качестве жениха. Вот и познакомились.

Горелов берет с кресла полотенце, промокает лицо, накидывает на плечи.

- Опачки, кофе! Как вовремя! - хватает чашку Алтая и делает большой глоток. - М-м-м, чудо.

Алтай смотрит на него, как на жужжащее насекомое, качает головой и утыкается в документы. Кира присаживается и наблюдает за ситуацией.

Горелов смакует американо, причмокивая. Проходит секунд пять.

- Горелов, еп твою мать! - не выдерживает Алтай. - Ты сегодня разродишься или как?

Григорий прочищает горло, просит у Иссы сигарету. А потом, прикурив, наконец, обращает внимание на меня и хитро улыбается.

- Привет, Рада. Мне жаль, что ты вчера испугалась, мы вообще-то добрые ребята, ничего никому плохого не делали. Немного стекло поцарапали, но это с дуру.

- Нормально извинись.

- Я нормально извиняюсь. Рада, хочешь поплавать? Водичка — прелесть!

- Хочу, но не с вами, - отвечаю тут же.

Все трое усмехаются.

- А что так, не извинила? Да ладно, наши отцы дружат. Ну откуда мне было знать, что ты дочка Филата?! Я тебя ни разу в жизни не видел.

И это правда, я тоже не помню его на редких праздниках, которые посещала.

Алтай поворачивается в нему, и я ощущаю потребность смягчить ситуацию:

- Все в порядке. Спасибо, что извинились. А что с остальными?

- Витьку наложили четыре шва, Рома Попов и Антон все еще отсыпаются. Я самый живучий, - хвастается Григорий. Допивает кофе залпом. - Ну, я пошел? Алтай? Пойдет?

Алтай кивает:

- Удовлетворительно.

- Йес! - он разворачивается и с разбегу ныряет в бассейн.

Я в полном недоумении пялюсь на Киру. Дело в не в аките: собака в лучах утреннего света еще прекраснее. Я не понимаю, какие у этих троих могут быть общие дела. Ни одной идеи в голове нет, я даже примерно не могу представить, почему они его терпят. При этом Григорий чувствует себя как дома, будто Алтай ему строгий старший братишка.

- Рада Владиславовна преисполнена недоумением, - произносит Исса. - Ничего, зайчик, это нормально. Помнишь, я упоминал, что Алтай непредсказуемый? Расслабься.

Я быстро киваю.

- В полицию только больше не звони, ладушки?

Я снова киваю, понимая, что это не просьба.

- Рада! Бросай свой передник и ныряй! - кричит Григорий. - Алтай, отпусти ее на полчаса! Пожалуйста!

- Пожалуйста, нет, - взмаливаюсь я, и Исса низко хохочет.

- После обеда Григория здесь не будет, - произносит Алтай тоже с улыбкой. - Можешь прийти поплавать.

Я округляю глаза и впечатываю их в носы своих сандалей. Кинжал между лопаток начинает вибрировать, да так, что приходится приложить усилие, чтобы стоять ровно.

- Можно с Надей? - отвечаю по возможности ровно, стреляю в него глазами, чтобы зацепить реакцию.

Алтай медленно моргает.

- У Нади много работы.

- Я ей помогу закончить раньше.

Мир вокруг становится будто плотнее. Очевидно, что перспектива устроить горничной лакшери отдых босса не прельщает. Он хотел, чтобы я пришла одна. Но одна я не приду точно.

- Смотрите только, чтобы Светлана вас не застукала, - посмеивается Исса. - Бедная женщина с устрашающим уровнем мизогинии такого не переживет, а у нее возраст не юный.

Григорий снова плюхается в воду, мелкие брызги долетают до нас, и мы втроем синхронно морщимся. Кира отряхивается и с терпеливым неодобрением наблюдает за гостем.

Алтай машинально треплет ее по холке.

- Так что насчет кофе? - уточняет Исса. - Алтай, когда уже твою кофемашину починят? Загоняем девчонок.

- Рада, напомни Светлане позвонить мастеру.

- Ладно. Вам три кофе?

- Два. Этому хватит.

Когда через пять минут я возвращаюсь с подносом, Иссы уже нет за столом, а Григория в бассейне. Мы втроем с Кирой. Ч-черт. Пальцы сводит.

Опыт работы в кофейне помогает аккуратно расставить чашки на столе, не расплескав и капли.

- Ваши друзья уже уехали? Лишний кофе, получается, - говорю я.

- Он для тебя. Присаживайся.

- ...Там рекреационные земли, - говорит Алтай в телефонную трубку.

Я пыталась трижды начать разговор, но его мобильник буквально разрывается.

- Тимур, статус природоохранной зоны сняли еще в начале января... Почему? - Его смех, глубокий и вибрирующий, отзывается в каждом нерве. - Так быстро все меняется, куда нам угнаться... Если не боишься изматывающего, прости за бедность речи, секса с археологией, почему нет? Я? Ну может, что-то и могу. Мой тебе совет: рискни сначала сам. Меня лично интересуют именно виноградники. Да, хорошо, до связи.

Он откладывает мобильник, берет чашку, делает глоток. Я следую его примеру.

- Изматывающего секса с археологией? - переспрашиваю с легкой улыбкой.

- Тут всюду курганы, - Алтай охватывает взглядом горизонт, в его глазах отражаются какие-то эмоции, и я ругаю себя за попытку кокетства. - Знаешь, сколько из этого участка горшков выкопали? - кивает под ноги.

- Мы сидим на чьей-то могиле?

Он хмыкает.

- Вся планета чья-то могила. Это все было давно и не имеет значения. Но призраки, говорят, иногда захаживают к бассейну. Отдохнуть.

Он улыбается. Я отвечаю тем же, но взгляд предательски цепляется за его шрам. Стараюсь игнорировать, честное слово, стараюсь, но не могу.

- Я не боюсь призраков. Только живых.

Алтай одобрительно кивает, разглядывая меня снова. Его внимание навязчиво, оно за пределами понятия «деловые отношения», уровень неловкости - выше макушки.

Снова пью кофе. Давай, Рада. Открой свой рот и скажи.

- Папе позвони сегодня. Поплачь, пришли фото синяков, - запросто говорит Алтай.

Вздрагиваю.

- Солгать, что это вы наставили?

- Просто покажи, он сам додумает.

- Но это несправедливо, вы за меня заступились.

- Это неважно.

- А если он полицию вызовет?

- Марата, что ли?

Вздыхаю.

- Кстати, насчет Марата. Есть небольшая проблемка.

- Так? - Алтай выглядит заинтригованным.

- Ночью я поступила необдуманно и импульсивно. Можно как-то так сделать, чтобы моих данных не было в полицейском участке? Будто я им не звонила.

- Причина?

В этот момент я понимаю, что с Алтаем не так — прищур. Он прищуривается нижним веком, обычно люди так не делают, поэтому их взгляды не оказывают такого сильного воздействия. В его мимике сквозит что-то психопатическое.

- У меня возникли проблемки в Москве, я из-за этого срочно приехала к папе. Он... обещал помочь. Возможно, я нахожусь в розыске, я этого не знаю. Но женщина, у которой папа арендовал для меня квартиру, написала, что после моего отъезда кто-то приходил, перевернул все верх дном. Она думала, ограбление, но ничего не взяли.

- Малыш, полиция работает официально. Ты же на юрфаке учишься.

Лицо печет от стыда, и я быстро поясняю:

- Да, но... Я знаю только, что у этих людей связи. Меня вызывали в департамент внутренней безопасности универа дважды, угрожали, шарили в сумке.

Хочу рассказать подробнее, выложить как есть, потому что мне нужно с кем-то это обсудить и посоветоваться, но при этом я боюсь, что Алтай тут же меня и сдаст. Не могу доверять ему.

- Папа обещал все уладить.

- Ты кому-то отказала или, наоборот, с кем-то не тем трахнулась? - спрашивает спокойно, будто это обычное дело.

Концентрируюсь на его чашке. Боже, как сложно, иду по битым стеклам. Алтай делает еще глоток кофе, я рассматриваю его пальцы — длинные, ровные, без колец, браслетов и татуировок. Я думала, он весь в них, папа давным-давно сказал, что скоро этот парень выбьет на себе воровские знаки, чтобы в тюрьме чувствовать себя своим. Надо же, не выбил. Может, под одеждой?

Я смотрю на его свободную черную рубашку, небрежно расстегнутую на пару верхних пуговиц, под которой в вороте виднеются густые темные волоски. Резко опускаю глаза.

- Типа того. Он... этот человек теперь меня преследует. Мне нужно спрятаться, пока все не устаканится.

- Интересно.

- Вы зря меня взяли в заложницы, я самая невезучая на свете, - кофе уже остыл, и я осушаю чашку в три больших глотка, отчего голова немного кружится. - А невезение — заразно. Но пожалуйста, если вы решите меня сдать, предупредите, пожалуйста. Я последние две недели живу в сильном страхе.

Закрываю глаза и вспоминаю тот жуткий ужас, когда меня вызвали прямо с лекции. Как я шла в сторону департамента безопасности. Как уговорила охранника отпустить меня в туалет на одну минуту. Дрожащими руками в кабинке обшарили карманы, сумку, промяла швы ее подкладки, нашла один — свежий, распорола ногтями, а там пакет с таблетками. Я его туда не прятала. Я никогда в жизни не имела дел с наркотиками. Подбросили, да так ловко, я с ним с самого утра ходила. Смыла пакет в унитаз. На допросе я не рыдала только из-за адреналина, который кипел в венах, когда мою сумку вытряхнули. Они знали, что ищут. Они... не нашли. И меня отпустили. Вечером я была на юге.

- Выкупить тебя стоит сейчас дорого, не волнуйся, - успокаивает Алтай.

Улыбаюсь и качаю головой. Он продолжает разглядывать меня.

- Не трясись. Я попрошу кого-нибудь приглядеть за домом Филата, если тебя будут искать, то в первую очередь там. Напиши мне фио этого парня.

Он протягивает мобильник с открытым блокнотом.

- Я могу помогать вам в отеле, делать любую работу. Я клянусь, что я не совершила ничего ужасного. Ничего из того, что про меня говорят. Папа обещал помочь, но потом этот праздник дурацкий, не к месту, на котором он пытался продемонстрировать меня мэру.

- Зачем? Григорию сосватать, что ли? - веселится Алтай.

Боже, как он догадался? Быстро закатываю глаза из-за нелепости ситуации.

- Они должны были обо мне позаботиться, пока папа достает для вас деньги.

- Не трясись, - повторяет. - Имя напиши. Я не сделаю хуже.

Не трогаю мобильник, потому что уверена - он меня сдаст. Он мне не друг, не брат, не любовник. Я — обуза. Временный залог. Папа может не вернуть деньги, и тогда Алтай точно будет знать, как отомстить. Мне вообще не следовало ему что-то рассказывать, если бы не тупой поступок ночью, я бы молчала.

Слезы жгут глаза, голова кружится. Я не хочу в тюрьму. Я боюсь, блин, до смерти.

- Я все буду делать в отеле, что нужно, - говорю сквозь зубы.

- Хорошо, ты в своем праве молчать. Я попрошу Марата сделать так, чтобы твое имя нигде не фигурировало.

- Спасибо.

Я быстро подхожу к Кире, треплю ее по затылку, морде. Собака заглядывает в глаза, виляет хвостом. Мобильник Алтай снова вибрирует.

- Пожалуйста. А поплавать все же приходи.

Он поднимается и уходит в дом, оставляя меня в смешанных чувствах.

Я собиралась в спешке и не понятия не имею, брала ли с собой купальник.

- Алтай точно уехал? - У бедной Нади глаза по пять рублей.

- Мы же вместе видели, как машина отъезжала. - Я бросаю полотенце на лежак и потягиваюсь.

- Признайся, ты хочешь, чтобы меня выперли.

- Он разрешил. И вообще, когда ты в последний раз плавала?

- Не знаю. Может, года три назад.

- Три? - оборачиваюсь. - Ты живешь рядом с морем.

- И что? В сезон я работаю, а зимой холодно купаться. А ты?

А я... вся такая дерзкая дочка Филата, плавала пять лет назад, перед тем, как мы с бабушкой переехали Москву.

- Давно.

Скидываю халат, подхожу к бассейну, а потом, не мешкая и секунды, ныряю. Прохладная вода приятно покалывает разгоряченное тело, я легко доплываю до противоположного бортика, выныриваю и улыбаюсь.

- Надя, давай! Смелее! - кричу. - Такой кайф!

Надя нехотя раздевается и семенит к бассейну, а потом, воровато оглядевшись, плавно погружается в воду.

- Он меня уволит, и я не найду другое место, где так хорошо платят и дают жилье. И стоматологическую страховку, - причитает она, подплывая. - Какая вода, боже, как приятно, он точно меня вышвырнет, но как же я счастлива.

Я смеюсь, обнимая ее. Надя забавная и простая, ей невозможно не симпатизировать.

Мы плаваем целый час, брызгаемся друг в друга, ныряем с бортика и много громко смеемся, я — из-за нервного напряжения, она — от накопившейся усталости. Со стороны мы выглядим пьяными, хотя в нашей крови нет ни капли алкоголя.

Ополоснувшись, я пускаю Надю под душ, а сама возвращаюсь на лежак и достаю спф-крем. Получив физическую нагрузку, тело приятно ноет, воображаемый кинжал страха между лопаток становится будто тоньше, а я могу вздохнуть глубже. Хорошо! Кажется, за последние две недели я впервые позволяю себе расслабиться. Как странно, что это происходит не у папы дома, а здесь.

Стягиваю лямки купальника, а потом и сам лиф, наношу крем на грудь и живот. Солнце нещадно печет, нежит, обволакивает, я облокачиваюсь на спинку лежака, закрываю глаза и засыпаю.

Меня отключает буквально на минуту, когда Надя касается плеча. Распахиваю глаза.

- Кто-то пришел?

- Тут камеры, ты в курсе вообще? - шепчет она, кивая на фонарь, после чего укладывается рядом.

Желудок резко скручивает, а чертов кинжал между лопаток вибрирует с новой силой. О боже.

- Кто просматривает записи с камер? Светлана? - тараторю.

- Только босс.

Швыряет в ледяной пот. Стоит южный послеполуденный жар, а мне холодно! Запаниковав, я приоткрываю рот, чтобы глотнуть больше раскаленного воздуха. Бедное сердце колотится на разрыв. Я тут же представляю Алтая из нашего утреннего разговора. Его широкие плечи, крепкое руки, спокойный голос и навязчивое взрослое внимание.

Мне конец.

И все же гордость — как высохший комок глины в груди: твердая, неподатливая, не дает ни смутиться, ни сбежать.

Я бросаю взгляд в камеру, после чего неспешно опускаю спинку лежака и переворачиваюсь на живот. Сна больше не в одном глазу. Я чувствую, как капельки воды и пота стекают по спине, смотрю в одну точку и срываюсь на дрожь.

Молодец, Рада, продемонстрировала Алтаю свою грудь.

Мне необходимо выспаться.

Я туплю на ровном месте снова и снова. Когда находилась в шаге от того, чтобы присесть лет на десять по 228 статье УК РФ, когда бросила все силы, чтобы сбежать... но прокололась на простом. Как будто запал закончился. И мозги вместе с ним.

Он не будет проверять камеру. Зачем ему это?

Записи поднимают, если случается что-то вопиющее. У него физически нет времени просматривать все.

Надеюсь.

Надя тоже переворачивает на живот, на ней скромный закрытый купальник.

- Можно спросить? - шепчет она, и, дождавшись моего кивка, продолжает: - У вас с боссом что-то было? Мы уже сутки гадаем, какие у вас отношения.

- У него бизнес с моим отцом. И однажды он мне сильно помог.

- Понимаю. Мне тоже, - вздыхает она.

- Расскажешь?

- В другой раз. Сейчас мне слишком хорошо, не буду портить себе момент.

- Конечно, - улыбаюсь я. - Раз уж мы откровенны, а у тебя с ним что-то было?

Она смеется.

- У меня? Не-ет, ты что! - брызгает в меня водой. - Он, увы, предпочитает девчонок помоложе.

- Что-о?.. В смысле? Тебе же двадцать шесть?

- Его подружкам обычно дет девятнадцать. Максимум двадцать.

- Да ладно?!

Весело хихикаем.

- Я тогда тоже старовата: мне двадцать два скоро. Вот козлина похотливая!

Мы обе прыскаем, и начинаем смеется, а потом хохотать в полный голос. Две одинокие сплетницы, ухватившие полчаса покоя. Наша истерика тоже нервная, но вместе тем — объединяющая. Разряжающая обстановку.

- Знаешь, что? - говорит Надя, когда мы упаковываемся в халаты, готовые вернуться к работе в «Заливе Свободы». - Пошли завтра со мной в церковь.

- Куда?

- В церковь. Это самое красивое место в станице, не считая этого отеля, конечно. Шучу. Даже красивее. Я тебе все покажу.

Уходя, я бросаю взгляд в камеру, а потом, совершенно не зная зачем, показываю язык. И на всех парах старую к калитке! С красными щеками и молотящим сердцем.

Надя одалживает мне платок. Длинную юбку я нахожу в чемодане, и мы, чуть свет, выдвигаемся на старенькой гранте.

Прошлым вечером я набралась смелости и подошла к Алтаю. Как и в прошлый раз в это время он выгуливал собаку вдоль берега лимана, в этот раз, правда, не один, а в сопровождении пары отдыхающих. Девушка с кислотно-зелеными дредами притягивала взгляды, а её спутник, типичный айтишник лет на пятнадцать старше, добавлял их образу очарование. Интересная пара. Алтай доброжелательно рассказывал о развлечениях на курорте, в его голосе совсем не было агрессии, и я, воспользовавшись возникшей паузой, решилась обратиться с просьбой.

- В церковь? - переспросил он, насмешливо сощурившись. - Решила исповедоваться?

- Мало ли что ждет впереди. И было за плечами, - скромно потупилась я, пытаясь понять, смотрел ли он записи.

Повисла пауза. Кира гонялась за чайками, влюбленные веселились и фотографировали друг друга на фоне заката. А я думала лишь о том, что пора посмотреть ему в глаза. Возможно... с некоторой долей вероятности... если я смогу это сделать, сейчас, в эту минуту, я пойму что-то важное, новое. Узнаю. Почувствую?

И мне захотелось это сделать. Вдруг остро, до трясучки и покалывания кончиков пальцев. Я была сыта по горло неопределенностью и страхом, мне нужна была откровенность! Я ощутила себя смелой, рисковой, готовой к честному разговору и взрослым ответам. Шесть лет назад Алтай просто помог, попросив взамен не плюшки, а анонимность. Помог без условий, долгов и многоточий, ни разу не напомнил о себе, не ткнул носом, не посмеялся. И сейчас, спустя столько времени, господи, он даже пальцем меня не тронул. И это что-то должно значить, черт возьми, или я ни хрена не понимаю в этой жизни.

Целый миг я решалась. Кровь кипела в венах, сердце колотилось как перед экзаменом. Между нами звенело напряжение, я хотела спросить, что оно значит. Возможно, у Алтая были ответы. А может, я себе все придумала?

Но у меня снова не получилось поднять глаза.

Его присутствие давило ледяной глыбой, слухи о нем, как и послужной список, ставили крест на любой симпатии. Я чувствовала на языке соль моря, думала о том, что Алтай, возможно, смотрел записи, где я полуголая. В горле было слишком сухо, чтобы произнести даже звук. И я растерялась.

Алтай как будто подождал немного, потом произнес:

- Туда и обратно. Не светись.

- Спасибо! - хрипло выкрикнула я и, не поднимая глаз, посеменила в сторону холма, на котором расположен отель.

Добравшись до вершины, оглянулась: Алтай не смотрел в мою сторону, не провожал глазами. Продолжал меланхолично прогуливаться вдоль берега. Кира выплескивала дурь, бешеным галопом наматывая круги вокруг хозяина.

Я не знаю, изучил ли Алтай записи с камер, но почему-то от мысли, что да, отчаянно пекло в груди. Странно. Дико. Детская робость перед ним как будто стала чем-то большим, и чем именно — я не могла разобраться. Я просто пришла к выводу, что поход в церковь — лучшая на сегодня идея.

Я успела забыть о том, каково это — жить в маленьком южном городе.

Как я могла забыть?!

У моего папы есть две сестры — тетя Саша и тетя Марина, и у каждой из них море подруг. Я глазом моргнуть не успеваю, как оказываюсь в хороводе любопытных женщин. Меня обнимают, осматривают. Хочу спросить, как они так быстро добрались сюда из города, но в даную минуту это будто теряет значение. Ради меня приехали? Папа попросил?

О-господи-боже папа перевел деньги, и они меня забирают? Все закончилось? Бросаю взгляд на храм - случившееся настоящее чудо!

Пикнуть не успеваю, как мне развязывают оба платка — с плеч и головы, осматривают руки, находят синяки и начинают охать. Оскорблять Алтая, крыть его последними словами.

Эм. Становится неуютно.

- Отдайте, - прошу. - Не надо, не стоит.

Хрен там. Меня не слушают.

- Животное... он просто неконтролируемое животное... - понимающе переглядываются. - Не пожалел девочку.

Я осознаю, что никто меня забирать не собирается. Начинаю злиться и повышаю голос:

- Пожалуйста! Это я упала, все в порядке!

Забираю платок, накидываю на плечи, завязываю на узел.

Я не имею права рассказать про вечеринку отпрыска мэра, Алтай сам просил Марата валить все на него, но как это это сложно! Симпатии к Алтаю по-прежнему нет, но и наговаривать на него я не собираюсь. Может и животное, но мне пока не на что жаловаться.

Тетя Саша начинает рыдать, причитая, да так складно, будто я уже померла.

- Девочка наша, как же так, как же печально жизнь твоя сложилась, бедная твоя матушка. Бедовая ты. Горе, какое горе!

Синяки на плечах начинают зудеть, хотя до этого момента не вызывали беспокойства. Тетя Марина обнимает тетю Сашу, их подруги начинают обнимать меня.

- Бедняжка наша! Испортили нам хорошую девочку. Чудовище, ну почему полиция бездействует!

Я пытаюсь возразить. Вот она я, живая и здоровая, по крайней мере пока, но затем до меня доходит, что они оплакивают не меня, а мою честь. Бросаю взгляд на Надю, она, бедная, сидит за рулем. Прячется.

- Со мной все в порядке... - начинаю оправдываться.

Бестолку.

- Малышка, протащили через жернова из-за денег. Какая же несправедливая штука жизнь!

- Он меня не трогал. Эй!

- В церковь молодец, что пошла. Бог все видит, он отпустит тебе грехи. Отпустит же, Люба?

- Однажды... главное, просить, - решительно заверяет незнакомая женщина, видимо, Любовь.

Прихожане толкутся у машин, делают вид, что увлеченно заняты сборами, но и не уезжают почему-то. Батюшка с интересом выглядывает из окна.

- Да как же оно сложится после такого?! - драматично вопрошает тетя Саша. - Как она жить сможет? Не сможет! Помнишь сестру нашей троюродной бабушки? Руки на себя наложила.

Что-о?!

Они меня хоронят. Люди вокруг смотрят сочувственно-брезгливо. И меня снова взрывает:

- Да вы меня не слушаете! Я говорю, что...

Им вообще все равно. Договорить не дают. О своем рассуждают.

- Я еще девственница! - наконец, кричу я.

Они замолкают, смотрят на меня. Потом переглядываются.

- А что тогда с землей? - спрашивает тетя Саша неожиданно для всех. - С домами?

- Папа найдет деньги. Есть еще целых два дня. Я уверена, что найдет.

Они снова переглядываются. Любовь напоминает полушепотом:

- Синяки просто так не возьмутся. Девочка обманывает, ее право.

Потом ко мне ближе подходит:

- С батюшкой поговори, не стыдись, ему можно довериться...

Они кивают друг другу.

Продолжают причитать, но уже менее уверенно, обнимают меня, расцеловывают, крестят и... отпускают в машину к Наде.

Стоят группкой, эдакие сурикаты, смотрят на то, как подруга везет меня обратно в плен. Поверили ли, что ничего не было? Они вложили все сбережения в эти участки и дома, у папы была идея жить большой семьей в одном квартале, чтобы шлагбаумы стояли, охранник на въезде, чтобы дети играли в безопасности, а старики разводили клумбы. Чтобы там чужих не было.

Суммы бешеные.

Тетушки ведь не думают, что Алтай простит отцу долги за секс со мной? Какой идиотический бред.

Кроме того, как мы недавно выяснили, я для него... эм старовата. Засиделась в девках. Перезрелый двадцати однолетний персик.

***

«Залив Свободы» встречает тишиной, запахом кофе, детским смехом, всплесками в бассейне и, как ни странно, умиротворением.

И тем не менее, я дергаюсь. Дверью в свой номер хлопаю, переодеваюсь в костюм горничной нервно, молнией кожу зажимаю и от боли айкаю.

Волосы зачесываю и приступаю к работе.

Не знаю, как убираться в других отелях, но в этом — удовольствие. Гости отдыхают приличные: протереть пыль, помыть полы, поменять постель и полотенца — вот и вся работа. Ни грязи, ни пустых бутылок.

К чему было это шоу у церкви? Что они хотели им показать? Что сочувствуют мне и ценят мою жертву? Они меня жалели или свою совесть чистили? Понять не могу. Осадок остался, тяжелый, горький. Душу прополоскать хочется.

Я хватаю телефон и пишу:

«Папа, привет! Ты переведешь Алтаю деньги до послезавтра?»

«Дочка, работаю как раз над этим».

«Пожалуйста, папочка, не забывай только, что мне по-прежнему нужна твоя помощь».

Он не отвечает.

Читает, но молчит.

Сердце гулко бахает.

Проходит минута.

Он молчит.

Он, блин, молчит!

В следующий момент меня скручивают ледяные одиночество и страх.

Пополам сгибает, в висках гудит.

Я обхватываю себя, сжимаюсь в комочек, заваливаюсь на постель в позу эмбриона и крепко зажмуриваюсь. В памяти всплывают черные буквы на белом фоне:

«Ты сядешь, я тебе гарантирую. Ты сядешь, и твоя жизнь станет адом».

Зубы сжимаю так, что они скрипят. Господи, я не хочу. Мне так сильно страшно. Так ужасно страшно. Я не выживу в тюрьме, я не смогу, не справлюсь. Кому я буду после этого нужна? Кто мне поможет?!

На телефон падает:

«Я все решу, доченька моя, любимица, звездочка. Дай папе два дня».

Громко нервно выдыхаю.

Присаживаюсь на кровати и дышу — глубоко и медленно. Папа не допустит такого. Папа меня любит, он меня не бросит.

Я справлюсь. Пошли они все. Я справлюсь.

***

Около семи вечера к соседнему участку начинают приезжать машины гостей. Ароматы жареного мяса дразнят аппетит, веселая музыка поднимает настроение.

А еще настроение поднимает тот факт, что Светлана лично занимается уборкой и приготовлениями. На сколько я поняла, ей помогают две нанятые девчонки-официантки.

Мы же с Надей весь вечер имитируем бурную деятельность — метем там, где уже чисто, моем там, где сверкает, лишь бы нас оставили в покое.

Так и происходит, нанятые официанты справляются сами. Пока в мой номер не стучатся.

Время — начало одиннадцатого.

Я уже зубы почистила и пижаму надела. Мешкаю. Не открыть нельзя, я как никак пленница. Да и смысл, у Алтая есть ключи от всех комнат. Прятаться под кроватью в его отеле — глупость, и я, как бы там ни было, не хочу выглядеть в его глазах дурой.

И тем не менее, прыгать на рожон не в моих правилах. Изображаю максимально несчастный вид: сутулюсь, брови свожу в кучу. Подхожу к двери, открываю.

На пороге Исса.

Стоит в дверном проеме, занимая его весь. Высокий он, все-таки. Жутковатый тип. А вот улыбка, как обычно, приветливая.

- Доброй ночи, - пищу я максимально трогательно.

«Солдат ребенка не обидит. Солдат ребенка не обидит», - повторяю мысленно.

Исса окидывает меня взглядом.

- Вы уже спать легли?

- Да, Светлана сказала, что наша с Надей, - на имени Надя делаю нажим, - помощь не нужна. Хочется выспаться как следует.

Хлопаю ресницами. Ну же.

Проваливай. Ну!

Исса вздыхает, а потом как-то странно, будто виновато улыбается, и произносит:

- Слушайте... мне так нестерпимо скучно. Давайте наебенимся?

Девчонка-бармен пританцовывает на месте и ловко разливает разноцветные настойки, по пять штук каждому.

- Вообще-то мне нежелательно пить, - сообщаю я. Больше так, к слову.

Сидящий рядом человек обладает талантом гипнотизера, иначе я не могу объяснить, как здесь оказалась. Исса меня попросту... уболтал?

Бывает же.

Вообще-то со мной нет. Обычно я не могу так рисковать, закон Мерфи не прощает ошибок, но святоша с четками производит впечатление самого доброжелательного парня на планете.

- Почему это?

Сидим с ним за барной стойкой. В беседке — смеются две девицы и друг Григория, сам Григорий вьется вокруг нас, как надоедливая оса. Марат и остальные гости разъехались по домам час назад, так и не дождавшись именинника.

Двор выглядит грустно. Его любовно украсили: серебряные и белые шарики развесили, на столиках расставили вазы с живыми цветами. Сервировка чудесная.

Не пригодилось. Что-то мне подсказывает, Светлана завтра будет не в духе.

- Мне от него плохо становится.

- Вы просто не пробовали наши настойки. Это совсем другое дело.

- Возможно, - пожимаю плечами, напряженно разглядывая салфетку на коленях.

- Расслабьтесь, - небрежно касается моей руки Исса. - Вам нужно. С такими-то родственниками.

- Видели сцену у церкви, да? Я надеялась, вы уже уехали к тому времени. Знаете, в детстве я мечтала, чтобы папа и его родственники обсуждали только меня. Вауля! - развожу широко руками. - Я и моя честь — гвозди программы!

Исса хрипло смеется, закрывая рот рукой.

- И что с честью, кстати? На месте?

- На месте, - закатываю глаза и дергаю плечом. - Больно она нужна кому-то, оказывается, кроме как принцам в дешевых романчиках.

Мы смотрим на Григория, который забрался на стул и читает рэп.

- Да уж, - бормочу себе без нос. - Мужики вокруг - просто мечта. Одной проще.

Исса хлопает ладонью по столу.

- Так и знал, что надо за вами идти. Ненавижу пить в одиночестве, а эти... - он кивает на беседку, - саранча. Ни мозгов, ни чувства юмора, лишь бы пожрать на халяву.

- Так зачем вы их пустили? - шепчу в полголоса.

- По секрету: Алтай слишком лоялен к Григорию. На мой взгляд.

Он поднимает стопку.

- Итак, за моего дорогого друга Алтая. Здоровья ему крепкого и удачи в делах. Без этого человека не было бы ни этого отеля, ни вас здесь, ни меня на этой земле. За Алтая!

- И денег ему побольше, - дополняю я, думая о папе.

- Точно!

Григорий оказывается тут как тут, поднимает стопку, мы втроем чокаемся и выпиваем. Терпкий, вкусный напиток приятно греет язык. В настойке градусов восемнадцать, и все они моментально ударяют в голову. Григорий расправляется со своим сетом, звонко чмокает меня в щеку и идет к своим, я брезгливо тру место поцелуя ладонью.

- Это вкус малины?

- Думаю, да. Следующая — тыква, - торопит Исса. - Поехали! Давайте-давайте, Рада, не тяните. Гриша нас делает, это несерьезный подход.

Мы опрокидываем тыкву, вишню, абрикос, клубнику и становит легче. Действительно веселее! Я отламываю кусочек сыра, жую, наслаждаясь легкий головокружением.

Исса заказывает еще по сету.

- А где он? - спрашиваю. - Именинник?

- Надеюсь, в пути. У Алтая сегодня были встречи в Краснодаре, видимо, они его задержали, и сюрприз не удался. А мы так старались. Обидно.

- Бандитские дела — они такие, - грожу ему пальцем, отдавая себе отчет, что это несовсем аекватно.

Исса снова смеется.

- Видимо. - Берется за стопку из следующего сета. - Поехали, Рада. Ну же? Я зачем вас сюда привел? Вы дочь своего отца или вас подкинули?

-Поехали!

Мы быстро расправляемся со вторым сетом и заказываем третий. А потом я попадаю в безумную, яркую, расслабляющую карусель. Ощущаю легкость в ногах, отчаяние и почему-то восторг.

Следующий час мы взахлеб обсуждаем все подряд — столицу, мою учебу, Анапу, курорты, песок, преподавателей, новые поправки в законах, известных журналистов, политику и НЛО. В какой-то момент кто-то упоминает книгу «Темный лес» Лю Цысиня, и меня становится не остановить!

- А давайте... мы с вами на ты перейдем! - вкидываю внезапно.

Исса, который давно перешел на виски, пьяно кивает и соглашается. Мы пьем еще раз, тепло обнимаемся и пожимаем друг другу руки.

Гриша включает музыку громче.

Еще через минуту он оказывается рядом и тянет меня за руки. Сначала отказываюсь, это все же слишком, да и меня позвали развлекать Савелия, который твердо решил дождаться именинника. Но музыка и правда классная, да еще и Исса кивает отправляться.

Темно. Лишь несколько фонарей освещают тусовку, я танцую у беседки, прыгаю, радуюсь, сама не знаю чему. Еще одному дню жизни? Свободе? Тому, что в безопасности, сыта, цела? Этому и правда стоит порадоваться, или я не дочь Филата.

Прыгая на месте и размахивая руками, я вдруг замечаю движение в кустах. Кира проносится галопом, скачет, разминаясь.

Нервная дрожь, усиленная алкоголем, прокатывается по коже. Я резко оборачиваюсь, уже зная, кого увижу — Алтай стоит у барной стойки. Черные брюки, светлая рубашка. Он что-то эмоционально рассказывает слегка рассеянному Иссе. Берет стопку с настойкой, они с другом чокаются и вливают в себя алкоголь.

Потом Исса кивает в мою сторону, Алтай оборачивается и смотрит на нашу танцующую группку. В следующую секунду его замечает Гриша.

- О-о-о! Алтай! Да неужели! Мы вообще, успеваем тебя поздравить?!

До полуночи чуть менее получаса.

- Сейчас, с собакой только погуляю, - смеется Алтай. Приканчивает сет и свистит Кире идти за ним в сторону лимана.

- Давай быстрее, мужик! - пьяно орет Гриша. - Времени в обрез! Нам надо тебя поздравить, е-мае! Как следует поздравить, благодетель!

Приобнимает меня за талию и на радостях снова чмокает в щеку.

- Хэппи бездей ту ю-ю-ю...

Мы с Григорием запеваем хором в один микрофон. На глазах у гостей. И, разумеется, вернувшегося с прогулки именинника и его собаки. Щеки горят. Глаза круглые. Издевательство.

Поначалу мне хочется провалиться сквозь землю, но спустя время я начинаю невольно поддаваться совершенно разным, даже диаметрально противоположным эмоциям. Вот это жизнь моя повернулась.

Дожили.

Отчетливо понимаю, что переигрываю — не настолько выпила, чтобы выступать на дне рождения своего похитителя. Просто Григорий... черт, засранец-тунеядец даже будучи пьяным в хлам обладает, оказывается поистине потрясающим голосом. Ему бы на сцене выступать. Да так он от души старается, что на его практически идеальном фоне хочется выглядеть прилично.

В итоге мы устраиваем целое представление. Эмоциональное, трогательное. В какой-то момент я даже немного жалею, что не распелась до. Но... кто бы мог подумать, что криминальная публика окажется настолько благодарной?

Исса, глядя на нас, от души забавляется. Друзья Григория подпевают, приличная девочка Кира сидит у беседки и внимательно изучает стол.

А Алтай... я понятия не имею, чем он занят во время перфоманса. Потому что, несмотря на настойку, по-прежнему не могу смотреть в его сторону.

С чем это связано тоже не знаю, я вроде бы осмелела, освоилась, но внутри есть какой-то барьер — недоступный, высоченный. Не получается взять его. Барьер намного выше моих сил, выше логики и понимая, потому что из всей этой компании именно с Алтаем мне бы по-хорошему наладить общение. Ради моего же блага.

И тем не менее, я не могу переступить через себя. Не могу даже ему улыбнуться.

Мы ярко и громко заканчиваем, все аплодируют. Кто-то стреляет из хлопушки. Я слышу, что Алтай смеется, и снова смущаюсь. Тоже хлопаю, отводя глаза. Наступает время подарков.

В беседке расставлены низкие диваны, на которых разбросаны подушки и пледы. Удобно, уютно, в другой компании было бы идеально. В центре стоит такой же низкий стол.

Григорий первым дарит подарок, им оказывается новый кальян, который сын мэра тут же кидается забивать. Его друзья преподносят табак, угли, виски, стаканы. Исса дарит эффектную коробочку, в которой оказываются четки. Явно дорогие.

- Вот это да.

- Ты главное не потеряй их, как предыдущие.

- Спасибо, брат. Правда. Они здорово расслабляют.

Я сижу за столом, как гостья, гадая, не подарочек ли я сама. Молчу, напрягаюсь, но... ничего плохого не происходит.

Вечер идет своим чередом.

Алтай, Исса и Григорий обсуждают общих знакомых, виноградники, которые планирует приобрести Алтай, и от которых Гриша с пеной у рта пытается его отговорить. Мужчины эмоционально спорят, попутно выпивая. Девчонки на другом конце стола несут какую-то милую ерунду, отвешивают непристойные тосты. Мы все по очереди тянем кальян.

В какой-то момент я ловлю себя на том, что внимательно слушаю, улыбаюсь, и даже смеюсь над шутками. Что Гриша, возможно не так безнадежен, как показалось изначально.

- Нужно будет устроить караоке, - говорит он в какой-то момент мне. - Давай? Наш дуэт это нечто.

- Как-нибудь можно, - пожимаю плечами, принимая мундштук. - А вы не поете? - киваю на руку с четками. Она принадлежит не Иссе.

Алтай плавно перебирает бусины.

- Я? - смеется. - Нет, не люблю.

- Хотя он умеет, - делится Гриша. - Я как-то раз слышал. Или у тебя без гитары не получается?

- Заткнись, щегол, - обрывает Алтай, впрочем, беззлобно.

- А как вы все познакомились? - набравшись смелости, спрашиваю я. - Просто вы все... эм, разные?

- Это долгая история. И не слишком веселая, однозначно не для праздника, - быстро обрывает Гриша.

Исса пожимает плечами и усмехается:

- С какой стороны посмотреть. Григорий у нас работает в банке, ты знаешь? Он парень умный, образованный, правда, излишне рисковый. Ну и жизнь преподнесла ему урок.

- Старший менеджер свалил с бабками, а подстроил все так, что виноват оказался бы я. Было два варианта: идти к отцу накануне выборов, - он морщится, - или садиться в тюрьму.

- Или же попросить в долг, - добавляет Исса.

Алтай снова перебирает четки, он это делает не так, как его приятель. Медленнее. И почему-то это меня завораживает. Наверное, пора подышать. Я поспешно передаю мундштук Грише, который сидит рядом.

- Вы заняли ему денег также, как и моему папе? - догадываюсь я.

- Точно, - склоняет голову Гриша. - Мое имя было спасено, как и моя задница. А потом мы подружились.

- И ты смог отдать долг? Но как?

- Были варианты.

- У меня таких, наверное, нет? - спрашиваю с надеждой.

И все смеются. Как-то расслаблено, но при этом громко. Григорий обнимает меня за шею, притягивает к себе.

- Алтай, бро, а давай я ее выкуплю?

- Еще чего, - бросает тот незамедлительно. С насмешливой улыбкой.

Меня снова кидает в краску, и я искренне надеюсь, что в полумраке беседки никто этого не заметит.

- Ну а что? Почему нет?

- У тебя денег не хватит.

- Так я в рассрочку.

Лицо уже колет иголочками, я быстро его тру:

- Эй, ребят, я живой человек. Вы не забыли?

- Да это пьяный бред, не слушай, - «успокаивает» Алтай.

- Ты сама не хочешь, что ли? - обижается Григорий. И восклицает: - Между нами была искра!

- Это еще когда? - восклицаю в ответ.

- Да при каждой встрече! Скажи, что не было?

Я закрываю рот ладонью и тоже смеюсь. Гриша надувает губы, откидывается на подушки и, затянувшись, выпускает дым колечками.

- Ты ломаешься для приличия. Между прочим Филат частенько напоминал, что у него для меня растет Радка-шоколадка. Я тебя последние десять лет жду, между прочим.

- Малец пошел в атаку, - подкалывает Исса.

- Ну вот зачем она тебе, Алтай? - не унимается Григорий. - Какие у тебя планы насчет Рады? Сделают ли они ее радостнее?

- Ха-ха-ха, - закатываю глаза я. - Григорий, меня нельзя выкупить. Я права?

- Абсолютно, - произносит Алтай миролюбиво. И я чувствую теплоту, что, правда, совершенно противоречит любой логике.

Именинник затягивается, мне хочется посмотреть, как он это делает, но вместо этого я впиваюсь глазами в ребят на диванах в другом конце беседки. Одна из девушек задремала, друг Григория вульгарно целуется со второй. Становится немного не по себе от такой откровенности, я ведь сижу среди мужчин. Опускаю глаза.

Алтай произносит:

- Кира, голос.

Акита громко гавкает, сладкая парочка разлепляются и вскакивают. Алтай треплет собаку по голове и угощает лакомством.

- Хорошая девочка, молодец.

Ребята вновь рассаживаются, выпивают. Я не понимаю, почему они все еще здесь. В разговоре не участвуют. Есть даже подозрения, что они понятия не имеют, кто такой именинник.

Так странно все.

- Почему? - вздыхает Григорий. - Почему ты так категоричен насчет нее?

- Потому что это касается моего бизнеса с Филатом. И целей, которой я хочу достигнуть. Да и, на сколько я знаю, Елизавета крестная мать твоей сестры. Вы с Радой, считай, родственники. Ну и... нельзя продавать людей, это незаконно.

- Да ладно... родственники? - страдальчески вопрошает он. Принимается считать степень родства, а потом плюет на это дело. - Я слишком пьян, надо спеть. Алтай, брат, для тебя! Сегодня все для тебя! - опрокидывает стопку, хватает микрофон и подходит к колонке. Выбирает мелодию.

А потом начинает петь. И получается у него снова прекрасно. Некоторое время я слушаю, но потом оглядываюсь. Исса, прилично накидавшись, тонет в телефонной переписке. Алтай... он просто сидит в кресле справа.

- Это месть? - спрашиваю я полушепотом.

- Что?

Двигаюсь ближе к Алтаю, тянусь. Четки свисают с его руки и касаются моего колена. Я вдыхаю сладковатый аромат дыма.

- Вы сказали, что хотите достигнуть цели. Ваша цель отомстить?

- Не бойся.

Он берет стакан, делает пару глотков. Григорий поет «Седьмой лепесток».

- Как же мне не бояться? В этой всей ситуации, Алтай?

- Тебе лучше побыть здесь, потому что когда всем станет известно, что твой батя не сможет отдать долг, они придут к тебе за ответами.

- Он сможет.

- Мы все на это надеемся.

- А если нет?

- Тогда он не вернется. По крайней мере в ближайшие месяцы. Будет ждать, пока все не уладится, и пока горожане не переломают вилы друг о друга, и об меня ради разнообразия.

- Может, вам дать ему рассрочку? Люди вложили деньги, все до последней копеечки. - Например, я, но об этом помалкиваю. - Бывает всякое, вы ведь знаете, строительный бизнес непредсказуемый. Папа честно старался. Вы ведь... не злой человек. Я знаю.

- Рада, твой отец проиграл бабло в казино.

- В каком смысле в казино? - в горле пересыхает, и голос звучит хрипло.

- Он летал в Вегас и прекрасно провел время.

- У него даже визы нет. Да и... Он боится летать. Если б он был в Москве... - глаза начинает жечь. - Он бы заехал ко мне в гости.

- Эх, милая.

Алтай достает мобильник.

- Мы с твоим батей не друзья, но кое-какие его фотографии в моей галерее имеются, - он открывает одну из папок и протягивает мне телефон.

Я листаю снимки, один за другим. Один за другим. И с каждым новым холодею. Недоумение, страх, разочарование. Не узнаю папу. Да и разве может этот пьяный, вульгарный человек с инфантильным блеском влажных глаз в окружении женщин быть строгим Владом Филатовым?

- Эй-эй, стоп, малыш, - Алтай резко забирает мобильник. - Там дальше картинки не для глаз дочери.

Глаза дочери начинают слезиться. Я тянусь за чаем, который пью последний час, но в последний момент перестраиваю маршрут, хватаю стакан Алтая и делаю насколько глотков виски.

Он затягивается, потом протягивает мне мундштук и я, не меняя насадки, тоже затягиваюсь. Дым мгновенно кружит голову. Накидаться в хлам — не такая уж плохая идея. По всем фронтам задница.

- Хорошо. Если завтра не будет денег? - спрашиваю я.

Григорий поет следующую песню.

- Если завтра не будет денег, то я оставлю тебя здесь до воскресенья. Надо же преподать урок старому похотливому козлу? Он тебя любит, малышка.

- Не любит, - быстро говорю я. - Он меня не любит.

- Как минимум жалеет. Чувствует вину. Филат мало что любит в жизни, мало что жалеет. В воскресенье я тебя отправлю из страны к бате, а в понедельник мы займемся переоформлением земельных участков.

- Папа будет думать, что вы меня все это время мучаете? Это его убьет.

- Я на это надеюсь.

- А вы будете? Мучить?

Он перехватывает четки, перебирает бусины.

- Заставлю Иссу держать тебе руки. Григория — ноги.

Я понимаю, что это шутка и улыбаюсь. Нелепо. Все мои опасения в его глазах нелепы и унизительны. А еще мне отчего-то очень стыдно, так, что дышать больно. Будто это я проиграла деньги людей. Будто это мои снимки на телефоне.

- А Елизавета знает? Видела фотографии? Там же помимо прочего еще и измена.

- Это не мое дело. Я не показывал.

- Это же не первый раз? Он изменяет и все такое.

- Говорят, он любил твою мать. Ей бы, может, не изменял.

- Это не оправдание.

- Идеалистка ты, - усмехается Алтай. Касается пальцем моего носа, и я вздрагиваю. - Мы с Иссой, конечно, те еще твари...

Исса грациозно кланяется.

- ...Но маленьких девочек не обижаем.

- Ходят слухи, - выдыхаю я. - Что вы предпочитаете как раз девочек до двадцати лет. Так что я в принципе спокойна, мне двадцать один.

Исса ударяет ладонью по колену, хохочет. Забирает мундштук, затягивается. Григорий тем временем переходит на хиты «Руки вверх», а у меня вот-вот начнется паническая атака из-за собственной смелости. Надо бежать. Но я продолжаю сидеть. Слушать. Просто потому что я так хочу. Сидеть тут и слушать этих мужчин. После того, что только что узнала. После осознания правды.

- Я предупреждал: про тебя говорят, что ты питаешься кровью девственниц.

- Блядь, Савелий, - психует Алтай. - Я не люблю, когда мне выносят мозг, а они не выносят. Вот и все.

- Ну-ну. А потом ты выглядишь прекрасно в свои сорок четыре.

- Вам сорок четыре?! Да ладно! Вы правда высасываете энергию у молодых, - развиваю тему я.

- Спасибо, брат. Мне тридцать один вообще-то. Уже как два часа, - Алтай бросает взгляд на телефон.

- Тридцать один? Тогда не подходит, я думала, вы старше. Выглядите значительно старше. Исса, скажи же?

- Почему ты с ним на ты, а со мной на вы?

- Я выгляжу моложе, - вставляет Исса.

- Вообще-то у меня день рождения, и это я должен получать комплименты, а не святоша.

- Был вчера. Надо было приезжать раньше.

Мои щеки пылают огнем.

- Про вас ходят ужасные слухи, - сообщаю я, качая головой.

- Я не зря, - подтверждает Алтай. - Не обольщайся на наш счет. А это еще кто?

Он поднимается и выходит из беседки. Мы с Иссой и Кирой следуем по пятам.

Какой-то внедорожник с прицепом останавливается у участка со стороны моря.

- Это что, он мне под окна этот вагончик привез? - спрашивает Алтай, нахмурившись.

- Чья там земля?

- Моя. Скоро будет. Пойду поговорю, пусть убирает.

- Я с тобой.

Исса идет следом за Алтаем, я бросаю взгляд в сторону ребят — друг Григория и две девушки собираются уходить, Гриша их провожает. Я прихожу к странному выводу, что безопаснее на данный момент будет с бандитами. И семеню следом.

Владельцем внедорожника оказывается типичный бандит из девяностых. Черный спортивный костюм с лампасами, на ногах массивные кроссовки. Дедуле хорошо за шестьдесят, и он общается так, будто это мы пришли к нему в гости. Причем прямиком в прошлый век.

- Слышь, пацан, мне так норм, - говорит он Алтаю с гонором. - Да, поставил тут свою тачку и никуда не дену — мне тут удобно, понял? Разрешение у меня есть, всё ровно, по закону. Так что не дёргайся. Мне тут своё дело катать удобно, а ты лучше займись своими делами, окей?

Алтай с Иссой переглядываются, я стою чуть поодаль. Ситуация накаляется, Исса довольно сильно пьян, а Алтай... вряд ли он здесь самый благоразумный.

- Интересно, что вы называете «разрешением», - произносит Алтай с сомнением. - Давайте взглянем на документы — если они в порядке, проблем не будет.

Мужик было сделал пару шагов к своему внедорожнику, снова оборачивается.

- Ты мне тут бумаги не крути, я не первый день на свете живу. Стою тут — значит, стоять буду, никто меня не сдвинет. Хочешь с законами поиграть — пожалуйста, но предупреждаю: сдвинуть меня с этого места не получится. Так что расслабься и привыкай к моему «офису».

Алтай поворачивается к Иссе, на его обезображенном лице отражается недоумение, граничащее с азартом.

- Понимаю, значит, вам тут удобно, - произносит Алтай таким тоном, будто обращается к болезному. - Но дело в том, что мне — нет.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

- Пацан, пусть постоит чуток?

- За пацана, конечно, спасибо, - Алтай бросает в Иссу укоризненный взгляд, дескать, смотри, я молодо выгляжу. Тот усмехается и трет лицо. - Но чуток это сколько, дядя? Пару дней? У меня здесь отель, отдыхающие денег отвалили и хотят просыпаться с видом на море, а не на твою рухлядь.

- Потерпят. До сентября-ноября, лады? Чуток постоит. По документам все норм.

- Да не норм по документам, что вы меня обманываете, - разводит руками Алтай.

- Все. Прекращай. Мише Борзому позвони, он тебе пояснит.

- Какому Мише Борзому, дядя? Я повторяю, эта земля моя. У меня здесь люди отдыхают, мало ли что случится. Кто-то случайно оставит окурок, ветер подхватит — и, как говорится, форс-мажор. Так что, может, всё-таки найдём для вашего «офиса» другое место?

- Это угроза, что ли? Попробуй. В сентябре я появлюсь за аренду бутылку поставлю, не кипишуй.

- Номер телефона оставьте. Свой и Миши Борзова.

- Нету!

Мужик садится во внедоржник и уезжает. Мы втроем смотрим сначала ему вслед, затем на ржавый, облезлый вагонщик.

- Это что, кухня? - спрашиваю я.

Алтай обходит вокруг и дает заключение:

- Пожароопасный объект. Что думаешь, Исса?

- Своими действиями по размещению пожароопасного объекта на чужой земле этот человек подверг опасности чужую собственность. Короче: если вагончик вдруг загорится, мы сможем оштрафовать хозяина, - из-за выпитого алкоголя он забавно запинается и извиняюще пожимает плечами.

- Как с физика, можно содрать тысячи полторы? - уточняет Алтай.

- Тоже деньги.

- Согласен.

- Ну я пошел спать, мои глаза такое видеть не должны, - вкидывает Исса. - Еще раз с днем рождения, брат. Пусть у нас все будет.

Алтай протягивает руку, Исса ее пожимает с хлопком, и отправляет в отель. Я с тоской провожаю святошу взглядом — кажется, он мне понравился. Мы с Алтаем и Кирой остаемся втроем у вагончика.

- Если докажете вину, и этот мужик юрлицо, то штраф будет до двухсот тысяч, - говорю я.

Алтай оборачивается, и я добавляю:

- У меня была похожая задача не экзамене.

- Вряд ли у него юридически все оформлено как надо. Такой персонаж, конечно... - он снова усмехается. - Давно подобных не видел. Я думал, они вымерли. Ты слышала речь?

- Как из музея, да. Или фильма про ментов. Может, оставить все как есть?

Алтай включает фонарик ярче, мы читаем матерные слова, которыми разрисован вагончик. Уличные художники не стали себя сдерживать. Он заглядывает в окно, просвечивает, что там внутри.

- Я могла бы его перекрасить завтра. Чтобы не смущать туристов.

- Это чужая собственность.

- Ну да, верно.

- Если хочешь, иди спать. Я закончу сам.

И мне бы пойти спать, честное слово, причем одновременно со святошей, но после всего того, что я узнала о папе, я чувствую себя слишком беспомощной и жалкой.

Да, пойти спать, - было бы лучшим решением, но вместо этого я помогаю Алтаю организовать поджог таким образом, чтобы можно было оштрафовать хозяина.

Вагончик быстро и бодро загорается. Пахнет краской, металлом и бензином.

Мы присаживаемся на безопасном расстоянии прямо на землю и наблюдаем за костром. Я поднимаю глаза вверх, на магическую россыпь звезд Млечного пути. Наверное, городские жители, родившиеся в мегаполисе и не выезжающие за его пределы, и не представляют как прекрасен космос.

Очень тихо. Спокойно. Немного даже одиноко, но мне нравится. Я ощущаю себя смелой. Немного, правда, потряхивает от адреналина и осознания того, что я совершила преступление. Кожа горит. В душе все сжимается. И все-таки...

Алтай сидит рядом и молчит, неотрывно смотрит на огонь, и у меня получается его рассмотреть. Если бы не шрамы, наверное... когда-то... его можно было бы назвать симпатичным. Правильный профиль, ровный нос, подбородок. Но уши... Боже. Языки пламени играют тенями на его лице, придавая тому дьявольское выражение.

- Мы подожгли вагончик, - шепчу я.

Алтай усмехается уголком разорванной губы и меня передергивает. Достает четки, перебирает их громко.

- Мы подожгли чужой вагончик! - повторяю я вполголоса.

- Тебе надо было идти спать одновременно с Иссой.

- Грязные дела в вашей банде именно на тебе?

- Хм. Зачем марать все руки, если можно ограничиться парой?

- А можно личный вопрос?

- Если только не про кровь девственниц. - Он облокачивается на руки.

- Нет, - прыскаю. - Почему именно отельный бизнес?

Пожимает плечами.

- А почему нет?

- Но все же? Мой папа... тот самый дядька, который танцевал с полуголыми проститутками, говорил, что ты закончишь в тюрьме.

Алтай мешкает пару секунд, будто обдумывая ответ.

- Я... всегда много работал физически. Занимался спортом, бил людей на ринге. После армии хотел открыть свою школу кикбоксинга, но для этого нужны были деньги.

Вагончик весело горит, клубы черного дыма поднимаются в высь.

- Ты работал у папы, да? Я только не знаю кем.

- Вышибалой, - морщится. - Плохая работа. В какой-то момент я понял, что больше не хочу калечить людей за деньги. Даже если это спорт. Внутри возникло отвращение. В этот день я придумал, что хочу заниматься отельным бизнесом. Смотреть на счастливых туристов. Получать положительные отзывы. Просто вот так, - он щелкнул пальцами. - Пришло решение.

- Но чтобы построить такой отель... прекрасный, кстати, отель, Алтай.

- Спасибо, Рада.

Я сглатываю.

- Но для этого нужно много денег.

Он смотрит на огонь.

- Я могу отчитаться за каждый заработанный миллион, кроме первого, - говорит он.

- Джон Дэвисон Рокфеллер, - называю имя человека, которому принадлежит цитата, и Алтай криво усмехается. От этих его улыбочек становится не по себе.

Я знаю, что Исса разрядил бы обстановку. Я бы хотела, чтобы он остался.

- Если ты видишь богатого человека, а я сейчас могу считать себя богатым, то должна понимать: либо он, либо его родитель где-то переступил закон. Ни страна, ни век, ни сфера деятельности не имеют значения.

- А если этот бандит, кому принадлежит вагончик, приедет на разборки?

- Вообще-то я на это надеюсь, - запросто вкидывает он.

- Ты вообще ничего не боишься?

Мы оба смотрим на огонь.

- Не боюсь, милая.

- Ты таким родился? Или стал?

- Слишком много вопросов для девушки, с которой я не сплю.

Сердце стремительно сжимается. Вдох-выдох. Я продолжаю мысль:

- Я хочу также, но у меня не получается. Я боюсь. Ужасно боюсь за свою жизнь, за то, что мне причинят боль, за то, что не получится осуществить свои мечты. Я... после той ночи, помнишь, шесть лет назад? Боялась всего на свете. Мужчин, женщин, незнакомцев. Я была очень благоразумной. А ты помнишь? Ты же помнишь ту ночь?

Он поворачивается ко мне, а я — резко к огню. Чувствую, как разглядывает мой профиль, плечи, фигуру. Я буквально чувствую, как его взгляд жжет кожу на груди и ягодицах. А может, я себе все придумываю? Почему с Иссой и Гришей так просто, а с ним наедине - ад?

Алтай достает из сумки бутылку вина, откупоривает, делает глоток. Протягивает.

Мы здесь вдвоем у гигантского костра. Кира лежит поблизости, но она не считается. Я принимаю бутылку и отпиваю. Белое сухое, холодное.

Алтай придвигается ближе. Берет мою руку, переплетает наши пальцы. Я делаю еще один глоток и зажмуриваюсь. Его ладонь теплая. Большая, мозолистая.

Меня охватывает мучительный трепет, и я задерживаю дыхание.

Лицо печет, я улыбаюсь и переворачиваюсь на другой бок. Южное солнце родом из детства, его утренние горячие поцелуи ни с чем не перепутать.

Медленно открываю глаза, а потом их зажмуриваю. Потому что передо мной море — бескрайнее, синее, искрящееся. Настолько красивое море, что в душе больно становится. Я захлебываюсь и прижимаю руку к груди.

Сердце гулко колотится. Я проснулась у Алтая. В том самом доме, куда вход запрещен даже для горничных: убирается или нанятый клининг или Светлана лично. Как я сюда попала? Это долгая история, но сначала... Сначала я попытаюсь осознать, насколько здесь потрясающе!

Большая гостиная, две стены которой — панорамные окна в пол. Удобный диван, стеклянный журнальный столик. Позади меня кухня и дизайнерская ванна. Он любит принимать ванну, глядя на море? Я думаю об этом и улыбаюсь.

Алтай, да ты полон секретов.

Поднимаюсь, подхожу к окну. Дом находится на высоком холме, и отсюда кажется, будто море близко, еще чуть-чуть, и оближет ноги.

Вау. Какое невероятное место придумал и построил этот сложный, некрасивый человек. Наверное, это что-то да значит.

Я прикладываю руку к груди, подхожу к окну и аккуратно касаюсь идеально чистого стекла. Вчера мы с Алтаем долго сидели у догорающего вагончика, разговаривали о жизни, обстоятельствах, будущем. Мы разговаривали и пили вино, которое так легко шло, вкусно и просто, что иногда казалось, будто сок.

Я помню, как танцевала на фоне огня, пела что-то. Сама себе! Боже... в какой-то момент я ощутила себя совершенно пьяной, но было ужасно поздно. Я танцевала, парила над землей и смеялась, Кира прыгала рядом.

А потом, в какой-то момент я вернулась к Алтаю. Он отложил телефон и посмотрел на меня снизу вверх. В полумраке не было видно его лица, и я на какой-то миг забыла о его прошлом. Передо мной на земле сидел мужчина, с которым я отлично провела вечер. Я никогда в жизни не была в таких обстоятельствах. Я растерялась, во мне как будто что-то расцвело.

Его руки были теплыми. Алтай пах дорогой туалетной водой, а еще костром, спокойствием, морем, солью, немного, самую малость бензином, сигаретами и вином. Он пах югом, беззаконием и, как ни странно, полной безопасностью. Я почувствовала себя красивой, уселась к нему на колени и обняла за шею. Наши пальцы переплелись, я почувствовала, как он сжал их, и тело откликнулось. Потом был поцелуй в шею — влажный, тягучий. Жаждущий и обещающий, я снова откликнулась дрожью. Жарко стало, как в сауне. На лбу выступила испарина.

Я часто задышала и он прижал меня к себе. Я помню сумбур, растерянность и трепет. Тот самый, который наполнил до краев, в который я сама превратилась. А еще я помню четки, которые были зажаты между наших тел и доставляли мне дискомфорт. Алтай потянул за нитку, и я почувствовала, как по внутренней части бедра скользят бусины. Одна за другой. Еще и еще. Он сказал:

- Приподнимись.

Но я не сделала этого. Скользящие бусины по моей коже через ткань — кажется, были самым приятным ощущения в моей жизни. От каждой из них искрами удовольствие расходилось. Мои бедра загорелись, сердце забилось сильно-сильно.

- Мне пора домой, - пошептала я, когда они закончились.

- Давай отведу.

Дальше туман, усталость, крепкий сон. Я спала прямо в одежде.

Оглядываюсь по сторонам, стараясь запомнить каждый кусочек этого прекрасного, идеального дома. Мне почему-то становится больно, когда я думаю о том, что это место, наверное, осуществленная мечта. Мечта папиного вышибалы.

Время близится к восьми. Черт, Светлана, наверное, уже проснулась. Я быстро обуваюсь и выхожу на улицу.

И первое, что вижу — это Алтая. Он, кажется, чинит забор. Ту сторону, что обращена к морю и состоит из проволоки. Увлечен процессом.

На нем лишь низко-сидящие шорты, шлепки и перчатки. Точно такие же, какие он недавно одолжил мне в доме отца.

«Пап, привет! Это Рада, твоя старшая дочь. Помнишь такую?» Я снова смотрю на экран телефона, перечитывая только что отправленное сообщение. «Пап, я с самого утра жду от тебя ответа. Пап, я как на иголках».

Запахи на кухне словно соревнуются друг с другом — свежий хлеб, мелисса, щавель. А еще Надя сварила борщ, аромат которого, кажется, способен унести прямиком в детство. После настоек Иссы голова действительно не болит, но я все равно ощущаю слабость и головокружение. С самого утра ничего не ем, и сейчас с вожделением слежу за движениями подруги.

Мы сидим за общим столом. Слева Надя, светлый ангел, разливающий щедрость по тарелкам, справа — Анатолий, человек с хмурым лицом и кротостью в глазах. Я скинулась на продукты, поэтому имею право пообедать со всеми.

— Рада, чеснок, сало, бери, не стесняйся, — Анатолий толкает ко мне тарелочку с нарезанным ломтиками салом. Глаза его чуть прищурены, в голосе — теплая, почти родственная насмешка. — Или ты такое не ешь?

Боже, эти люди ко мне относятся лучше родных.

- Почему это не ем? - беру чеснок и натираю им кусочек черного хлеба. - Очень даже ем. Ты думаешь, я где вообще росла?

- А где ты, кстати, росла? Так вкусно, Надюш, но для аппетита не помешает пятьдесят грамм.

- Ох, Светлана унюхает, - цокает языком Надя.

Он направляется к шкафчику, достает стопку, споласкивает. Я тем временем называю станицу.

- О, ты тоже с юга? - поражается Надя.

- Моя бабушка была настоящей кубанской казачкой, - внезапно для самой себя начинаю делиться, пока он методично занимается своим «черным делом». - В столице я только училась.

Анатолий подкрадывается к холодильнику и, воровато оглядевшись, достает бутылку чачи. Его движения такие деловито-незаконные, что мы с Надей начинаем хихикать.

- От шо творит! — качает она головой, придавая голосу местные интонации.

- Вы подивиться на нашого Анатолия! - подхватываю я. Встаю с места, упираю руки в бока, изображая строгую бабушку, мой голос звучит громко и укоризненно: — Що вин творить! Ой, Свитлана отругает!

Анатолий комично вжимает голову в плечи и на полусогнутых тащит бутылку обратно. Рассмеявшись, я восклицаю в тон:

- Як он по-пиз-довав! Э-э-э! Як попиздовав!

- Поскакав, як той цапок!

Мы с Надей даем друг другу пять и заливисто смеемся. Анатолий, не сдерживая довольной улыбки, тоже усаживается на место. На кухне на миг устанавливается то самое состояние, когда жизнь кажется простой и невероятно хорошей. Которого я не помню уже года три, сколько и живу одна. Добавляю, вздохнув:

- Моя бабуля могла, конечно, и по-русски болтать, но ругаться предпочитала исключительно по-кубански.

Папе бы она сейчас тоже навешала от души, без всякой жалости.

Как-то раз бабуля приехала меня навестить, Нине тогда едва исполнилось годика три, а мне, соответственно было почти пять. Лизавета никак не могла уложить Нину на дневной сон, и я ей мешала. Когда бабушка вошла в дом, она застала следующую картину: Лизавета в истерике отбирает у меня кусок хлеба и кричит, что я даже крошки еды в этом доме не заслуживаю. А я стою, синяя от страха, весь мир сжался до ее голоса.

Я была не идеальным ребенком. Лизавета любит напомнить об этом на семейных праздниках, рассказывая, как ужасно я отреагировала на появление в доме нового младенца. Ревнивая, эгоистичная девочка, требующая внимания. Но бабушка видела все иначе. Она всегда старалась смягчить углы, забирая меня к себе при первой возможности, будь то выходные или каникулы. Но ту ситуацию спустить на тормозах она не захотела.

Моя бедная бабушка, годы детства которой пришлись на послевоенное время, прекрасно знала, что такое голод. Страшный, режущий желудок голод, опустошающий до боли в костях. Она видела, как от него тают и умирают, и этот страх остался с ней на всю жизнь.

Мысль о том, что ее пятилетней внучке могли отказать в еде или попрекнуть ею, ослепила. Со всей кипящей яростью она влепила Лизавете пощечину и заорала: «Ах ты прощуха поганая! Хлеба ребенку пожалела?!»

Они с Лизаветой устроил скандал такой силы, что сгладить его было невозможно. Бабушка потом часто рассказывала, что в детстве я была худой, нервной, слабой. Что Лизавета чуть ли не отдельно мне готовила. Лизавета же утверждает, что в той ситуации я взяла без спроса печенье, которое должно было быть поделено между всеми после обеда.

Я, честно, мало что помню. Детская психика практически полностью стерла то травмирующее воспоминание, но думаю, намного правдивее выглядит версия номер два. При этом и не могу полностью отрицать слова бабули. Она была прямая, где-то наивная, простая женщина, в жизни которой произошло столько драмы, что, поверьте, она не устраивала бы новую на ровном месте. Бабуля похоронила двоих детей и в сорок шесть родила маму. Ей было сложно и она уж точно не планировала на старости лет растить меня. Если она меня забрала, значит, на то были причины.

***

- Тебя вписывать, кстати, в график готовки? - сквозь смех уточняет Надя. - Я понимаю, что тебе нужно было время освоиться и все такое, но вообще-то горничные в отеле всегда готовили по очереди.

Я смотрю на экран телефона, сообщение папе так им и не прочитано, и начинаю злиться. Пишу его жене:

«Лизавета, добрый день! Папа не отвечает, с ним все в порядке? Вы же не забыли, что я жду ответ, и что прошла неделя».

Прочитано. Тишина. Ах ты гадина. Я сжимаю зубы и отправляю такие же сообщения сестрам. После чего Лизавета, все же, снисходит до ответа:

«Не втягивай в это моих девочек. Папа позвонит попозже, он в банке».

Не втягивать? В памяти всплывают слова Алтая: зачем марать все руки, если можно ограничиться одной парой? Становится не по себе. Вот значит, как.

Губы дрожат. И чтобы не разрыдаться при всех, я отламываю ломоть черного хлеба, подхватываю кусочек сала, и ложкой зачерпываю суп.

***

Вечереет. Когда солнце окрашивает небо в малиновые краски и касается синего горизонта, к сгоревшему вагончику подъезжают три джипа.

Мы с Надей, Анатолием и Светланой перемещаемся на самую высокую точку отеля и вытягиваем шеи.

У Светланы самая лучшая камера на телефоне, управляющая направляет ее на сгоревший вагончик, многократно увеличивает и мы, затаив дыхание, наблюдаем, как из джипов выходят братки — татуировки, кожаные куртки, которые для стиля, а не согрева. Один из них, вчерашний дед, принимается бегать вокруг испорченного имущества, орать и махать руками.

Я хищно улыбаюсь.

Спустя несколько минут с территории Алтая выдвигается делегация.

Алтай одет в черный льняной костюм и кожаные шлепанцы, такое ощущение, что он нехотя вылез из гамака и не планирует долгий разговор.

Исса выглядит так, будто через час ему выступать в суде, остается лишь гадать, как сильно запылятся его начищенные до блеска туфли. Марат в полицейской форме и еще пять человек, которых я прежде не видела. Гриши среди них нет.

Я стараюсь не пялиться на Алтая, который вызывает сумбур в душе, и концентрируюсь на Иссе. Его легкой уверенной походке.

Они все встречаются на полпути. И если вчера Исса держался поодаль и молчал, сегодня наступает его время. Глаза служителя Фемиды не видели, как мы поджигали вагончик, они, наверное, блестят жаждой правосудия.

Исса начинает вещать, жестикулируя.

Кира сидит рядом с Алтаем и внимательно слушает.

Я улыбаюсь, наблюдая за ними. Команда. А еще я думаю о том, что автопати с Алтаем была пьяной ошибкой. Мне стоит поучиться у Савелия Андреевича уходить вовремя.

Я смотрю на часы, от папы по-прежнему нет сообщений.

- Смотрите-смотрите, щас будет драка! - с восторгом восклицает Светлана.

Один из братков кидается на Иссу, я едва успеваю уследить за происходящим, так быстро все происходит! Мгновение и Алтай его перехватывает, технично скручивает, заламывает и вручает Марату.

Капец сколько в нем силы. Если он захочет, то просто переломит меня пополам. Жутчайший тип этот Алтай.

Я пишу: «Папа, за что ты так со мной?»

Алтай резко оборачивается и смотрит в нашу сторону.

Как куры кидаемся в рассыпную! Я на всех парах спешу к своему номеру, шумно дышу и почему-то хихикаю.

Завтра - восьмой день заключения. Остается только гадать с чего начнется вторая неделя плена.

И чем она завершится.

В среду утром эвакуатор увозит обугленный вагончик, оставляя горизонт «Залива свободы» чистым и бескрайним, каким ему и положено быть.

Мы провожаем его овациями и свистом!

Туристы отмечают данное событие как личную победу. Вновь фотографируются на фоне девственной природы. Делятся, что сыты по горло всеми этими убожествами в городах, и что искренне огорчились, когда им испортили вид из окна.

Кажется, наша с Алтаем ночная работа оказалась не напрасной.

Жизнь в отеле возвращается к обычному ритму: туристы отдыхают, расслабляются в бассейне, ездят на море, катаются на эндуро, занимаются серфингом.

Я же просыпаюсь с несколькими новыми сообщениями на телефоне.

Первое от папы: «Я в больнице».

Во мне мгновенно вспыхивает раздражение, огромное, как сверхновая звезда. Злость накатывает с такой силой, что я едва не пишу что-то резкое. Но вовремя вспоминаю, что нас еще на первом курсе универа учили отключать эмоции. Кубанскому колориту нет места на судебном заседании.

Смотрю в окно, слушаю шум ветра, который сегодня особенно порывистый — кайтеры с восторгом и рассветом потянулись к лиману.

Лишь когда в руки себя беру, нажимаю кнопку вызова. Отец онлайн и отвечает сразу.

- Пап, что случилось? - выпаливаю хрипло.

- Стало плохо. Возраст, дочка, не пугайся так. Эти белые халаты снуют туда-сюда, я ни черта не понимаю, что они спрашивают! Ола, ола их дурацкие. Хочу домой. Вардан бы своим набрал, меня бы через час в лучшей клинике обследовали. А здесь я никому не нужен. Просто жалкий старик. Вот до чего мы дожили, малышка моя.

Его слабый голос несколько остужает пыл. Я опускаюсь на край кровати, перехватываю телефон другой рукой, стараясь говорить спокойнее и не думать о том, что папа утверждал, что они в Италии, а сам произнес «ола». Это испанское приветствие. Кругом ложь.

- Ты береги себя. Нельзя же так, - произношу ровно.

- А как еще? Всех подвел, всем что-то должен. Что уж теперь. Как ты, доченька? Алтай пообещал, что отпустит тебя в воскресенье. Сразу прилетай в Стамбул, Лиза подберет отель.

- Ты сможешь меня встретить?

- Нет, но Лиза подскажет, как сделать шенген, чтобы ты потом могла прилететь к нам.

- Мы просто кинем людей и сбежим?

- Мы их не кидаем! - рявкает отец удивительно бодро для своего состояния. - Вся земля скоро будет у этого ублюдка Алтая! Тут невозможно ничего сделать!! Он все отжимает себе! Еще и дочку мою, подонок, испортил! Знал, как я люблю тебя, точно знал, как ты важна для меня. Ненавижу! Как я его ненавижу! Самое дорогое! Мы отыщем тебе мозгоправа, самого лучшего психолога...

***

Сообщение от Павла уже стало привычным стандартом: «Твоя семья в Испании, но ты не выезжала из страны. Рада, найдись, тогда я смогу помочь».

Благодетель. И тем не менее морозец пробегает по коже. Значит, они искали меня через папу и выяснили, что я не с ним. Более того, они уже в курсе, что папа из Италии перебрался в Испанию.

Что если у них все же получится подать в розыск? Мысль о том, что меня могут задержать на границе и все же найти в чемодане наркотики, сжимает грудь, как железный обруч.

Я сижу на кровати, глядя в одну точку, пока тревога тихо не отступает на задний план. Потом встаю и иду работать.

Накатывает осознание, что только здесь и я могу чувствовать себя в безопасности.

***

— Как вам повезло, девчонки, работать в таком месте! — замечает гостья отеля с улыбкой, обращаясь ко мне.

Я как раз собирала полотенца с лежаков. Механически выполняла простую работу, ярко представляя, как бы Алтай скрутил Павла парой резких, точных движений — точно как того братка у вагончика. Бац-бац!

И с ноги, желательно! Ба-бах!

Без колебаний, без единого лишнего жеста. Внутри то и дело вспыхивала странная эйфория, от которой дыхание сбивалось. Помню, как эта сволочь, Павел, публично унизил меня на лекции. Тогда казалось, что это финиш и хуже быть не может. Три раза ха! В тот же вечер меня толкнули в метро так, что я едва не свалилась на рельсы. А на следующий день впечатали в стену в подъезде, передав «привет».

Я качаю головой, будто стряхивая эти мысли. Тогда я верила, что смогу бороться, что закон на моей стороне.

— Это правда, — отвечаю с вежливой улыбкой, переводя разговор на гостью. — Чем могу помочь?

Вероника - стильная женщина лет пятидесяти пяти. Роскошная блондинка из тех, кому возраст идет на пользу. Она отдыхает с мужчиной на пятнадцать лет моложе. Не мужем. Он выглядит прилично, но она, без сомнений, выигрывает в их дуэте.

— Виталик совсем не умеет фотографировать, на всех его снимках я выгляжу толстой старой клушей!

Я заверяю, что это совершенно невозможно. Делаю несколько снимков, Вероника эффектно позирует. Получив благодарность, возвращаю телефон.

- Приезжайте к нам почаще.

- Так вот, Рада, зайка, о чем и речь, - переключается она, словно между делом. - Мы с Виталиком решили остаться еще на несколько дней, но на сайте написано, что номеров нет. Ни одного.

- Очень жаль, здесь и правда комнаты разлетаются еще в апреле.

— Я так и знала, что бронировать нужно было десять дней, а не неделю! — Вероника делает театральный жест, но в глазах мелькает искренняя досада. — Может, найдется хоть один, самый маленький номер? В Краснодаре сейчас невыносимо, уже плюс тридцать пять. Так хочется хоть немного отдохнуть от этой жары. Виталик в восторге от эндуро и серфинга, мы все-все оплатим, ты же знаешь, зайка, я на такие вещи не жадничаю.

Это правда. Вероника — нотариус, но по общению удивительно простая и душевная. Каждый день она оставляет в номере щедрые чаевые, а мы с Надей собираем для нее букеты из свежих цветов, хотя это и не входит в стоимость.

Виталик ждет на шезлонге.

- Давайте я спрошу, но, к сожалению, не обещаю. Если бы это от меня зависело... - развожу руками.

- Понимаю, Рада — глаза из шоколада, вы не можете выгнать кого-то ради нас! - говорит она таким тоном, будто это неплохая идея. Смеется, подмигивает.

Я тоже смеюсь.

- В любом случае спасибо за попытку, в долгу не останусь. Пойду поплаваю, пока вы нас еще не выселили.

Она скидывает белый халат, остается в золотом бикини и идет к бассейну, ныряет. Уверенная в себе, успешная, неотразимая женщина, которая умеет жить красиво.

Нотариусы, судьи, косметологи, стоматологи, предприниматели... За неделю работы я собрала целую карусель полезных знакомств.

Запираюсь в своем номере, достаю телефон. Дилемма: написать самой или передать просьбу через Светлану. Нервничаю. Ладно.

Рискну. Открываю мессенджер, пишу, пока не передумала:

«Добрый день! Это Рада Филатова. Извините, что беспокою, но Вероника Евсеева хочет остаться еще на три дня, а свободных номеров нет».

Читаю сообщение несколько раз, оцениваю. Субординация вроде бы соблюдена, всё чётко и по делу. Глубокий вдох, отправляю.

Ответ приходит в течение минуты:

«И?»

Вдох-выдох, дышим, не даем паническим атакам завладеть разумом.

«Она замечательная. И, к тому же, известный нотариус. Может, пойдем навстречу?»

Я скидываю ссылку на ее страницу.

«До пн может заселиться в домик 2, пусть заплатит Светлане».

Это на его территории.

«Ура! Я подготовлю номер».

«Через час я уезжаю в Глендж по делам. Поедешь со мной?»

Не успеваю я испугаться, как он добавляет:

«Четки возьмем».

Меня буквально подбрасывает с места, словно кто-то активировал скрытую пружину под стулом. Заглушенные разумом эмоции разрываются с оглушительным треском. Меня ошпаривает кипятком, а потом тут же окатывает ледяной водой, и я вытираю капельки пота на висках.

Он намекает на секс.

Нет, он не намекает. Алтай говорит прямо.

Он что, решил, что я к нему подкатываю? Что не так в моих сообщениях? Может, я выбрала неправильный тон? Или вообще не стоило писать?

Внутри всё сжимается в болезненный комок: холодный страх, горячий гнев, жгучее унижение. Этот человек — чуждый мне, неприятный тип, чьи методы в корне противоречат всем нормам морали, которые я изучаю в учебниках!

Но ему это, очевидно, и в голову не приходит, потому что я дочка Филата, и еще я недавно поджигала вагончик. Не мне строить из себя святую простоту.

И все же.

Вместо того чтобы спокойно объяснить самой себе абсурдность этого предложения, я начинаю метаться по комнате.

Надо успокоиться. Ужасно стыдно за своё поведение: вся моя реакция кричит о неадекватности и провале. Надо собраться!

Я беру телефон и пишу:

«Я бы хотела лично подготовить номер для нотариуса Вероники».

Он читает. Сердце отбивает пару ударов, как я получаю ответ:

«Лады».

И все.

Согласился.

Так просто?

Я без сил опускаюсь на кровать, но облегчения почему-то не чувствую. Если бы он начал настаивать, требовать, я бы, наверное, захлебнулась в ненависти.

Обессилев, я растягиваюсь на матрасе и думаю: он обо мне заботится. Так странно это осознавать даже наедине с самой собою.

Он обо мне заботится как и тогда, шесть лет назад с то лишь разницей, что сейчас я взрослая девушка, и между нами возможно что-то большее. Как знать, вдруг ему понравились те пьяные объятия, и он предложил еще. Эм, развлечься?

Не то чтобы я мечтала выйти замуж девственницей. Просто секс для меня никогда не был чем-то важным. Я не искала его, и он не попадался мне под ноги. Мне мало кто нравился, я почти никому не доверяла, особенно после того, как осталась одна. Конечно, я хотела бы любви с желанным мужчиной, но и строить из себя высшую добродетель и ахать охать кажется абсурдным.

Одни ребята хотят меня посадить, другие — держат в заложниках, третьим мой отец, азартный игрок, должен кучу денег. Та еще принцесса-лебедь.

***

Я стою у окна одного из домиков, где убираюсь, и наблюдаю, как машина Алтая отъезжает. Он берёт Киру с собой — значит, едет с ночёвкой.

Понимаю, что поступила правильно, отказавшись, но отчего-то чувствую лёгкое разочарование в себе самой. Горькое, тягучее. Внутри пусто, словно в животе поселилась тишина, без намёка на трепетных бабочек.

***

Следующий день проходит в привычном режиме. Подружки в чате оживлённо обсуждают первый экзамен — я угадываю это по последним сообщениям. И с каждой новой репликой злость на Павла разгорается сильнее. Он виноват в том, что я не с ними.

Злюсь на отца, который не смог решить всё легко и быстро. Даже на маму злюсь — на ту мою родную самую любимую, кто была совершенством. Мне её так не хватает, что иногда эта тоска превращается в раздражение, направленное на неё саму.

И ещё... Я злюсь на отсутствие Алтая.

Привыкла каждое утро или вечер видеть, как он гуляет с Кирой. Привыкла знать, что он где-то поблизости, и что он, может, мне и не друг, но я его пленница, и стою слишком дорого, чтобы кому-то меня передать.

Что, если Павел всё-таки выяснит, где я нахожусь?

Поэтому, когда в пятницу утром я, привычно выглянув в окно, чтобы проверить парковку, замечаю «Мерседес» босса, чувствую, как охватывает радость!

Сильная, неожиданная. Будто приехал старый друг или, как минимум, человек, который что-то для меня значит.

Аж руки подрагивают. Тщательно расчесываю волосы. На всякий случай, помимо привычного спф-а, наношу на лицо тон и румяна. Подкрашиваю глаза и, повязав фартук, отправляюсь на участок босса.

Разумеется, я не собираюсь ему сообщать, что передумала насчет Геленджика или что-то такое. Просто хочу поздороваться, узнать, как дела. Предложу приготовить завтрак. Может, мы обсудим дальнейший план действий, кроме того я бы хотела поблагодарить его за дни спокойствия и умиротворения. Я умею ценить помощь.

На улице прохладно, едва рассвело. Я накидываю толстовку и тихонько захожу на соседний участок.

Вероника и ее Виталик — приятные люди, но бардаки они устраивают знатные. Вытряхиваю пепельницы в беседке, сгребаю пустые бутылки, начинаю отмывать столик от пролитого соуса.

В этот момент дверь в дом Алтая распахивается. Я ловлю себя на том, что счастливо улыбаюсь, ожидая увидеть неудержимого медвежонка Киру и ее радость от прогулки. Но на порог выходит незнакомая девушка.

Я инстинктивно поднимаю взгляд и быстро её оцениваю. Молоденькая. Блондинка с длинными волосами. На ней белый отельный халат с логотипом.

Сердце, подгоняемое радостью от предвкушения встречи, вдруг обрывается. Меня сковывает льдом, я замираю с тряпкой в руке. Девушка потягивается, поправляет эффектные очки и направляется к бассейну.

- Доброе утро! — звонко бросает она. — Принесите пляжное полотенце, пожалуйста.

Она сбрасывает халат на лежак, оставаясь в крошечном красном бикини.

— А еще я бы хотела капучино на кокосовом молоке и бокал холодного шампанского.

- Доброе утро. Извините, я не официантка, - произношу ровно.

Черт. У нее идеальная фигура в форме песочных часов. Пышные ягодицы, о которых мне только мечтать. И эти волосы... такие естественные локоны. Они что, свои?

- Прошу прощения. Можете позвать тогда официантку? Алтай разрешил, брать в холодильнике все, что я хочу, но... - она понижает голос, - на кухне лежит эта ужасная собака. Я боюсь, она меня съест.

***

- Алтай разрешил брать все, что я хочу! - бормочу себе под нос, возвращаясь в «Залив свободы».

- Все, что хочу, все здесь мое, потому что я с ним сплю! Разве не очевидно?

Она славная. Я научила ее пользоваться кофемашиной и показала, где бокалы. Эх. Лучше бы она оказалась стервой.

- Я славная и Алтай от меня в восторге! Бла-бла-бла!

- Ты с кем там разговариваешь? - окликает Светлана.

- Сама с собой, - быстро осекаюсь, понимая, что меня застали врасплох. Настроение стремительно портится, и поддерживать нейтральный тон становится сложно.

Если он выбрал ее, значит, не будет больше намекать на секс мне. Все прекрасно. Чудесно.

Лучше всех! Наверное, у него будет хорошее настроение.

- Ага, приятно поговорить с приятным человеком, - саркастично усмехается Светлана, словно я какая-то дурочка.

- Нет ничего дороже роскошного человеческого общения, - тут же выдаю я резко-дерзко, и мгновенно прикусываю язык. Вот к чему эта дешевая провокация?

- Посмотрите на нее! Роскошного общения ей не хватает! Толя, ты слышал?

Анатолий подстригает пышный куст роз.

- Чего? - кричит он, поправляя зеленую бейсболку с логотипом «Локомотив-Кубань».

- Общения нашей Раде не хватает! Ты убралась на участке босса, роскошная моя?

- Убралась, - говорю я. - Пойду спрошу у Нади, нужна ли ей помощь.

Немедленно отправляюсь на поиски подруги.

- Алтай ночью приехал с девкой, - говорит Анатолий в полголоса.

- А-а-а, - тянет Светлана. - Приревновала наша Радка, что ли? Так она старовата для него. Да и больно серая какая-то, невзрачная. Пусть привыкает, он таких картинок привозит для себя, хоть кастинг в модельное устраивай. А летом так их вообще поток!

Волоски дыбом поднимаются от возмущения. Я закатываю глаза и, сжав кулаки, шагаю быстрее. Сплетники!

Счастливый смех Светланы царапает спину — управляющая явно в восторге от ситуации. Как будто это у нее был ночь напролет секс с молоденькой блондинкой, и это она предвкушает продолжение!

Всю ночь. Секс. В горле неприятно пересыхает.

Они ночевали в этом красивом доме с видом на море.

Да! Дело в доме, разумеется. Я корыстная и меркантильная, мне обидно, что эта девица явно меня младше, а ночевала в таких шикарных условиях, тогда как мне достался номер горничной и работа. Вот это меня и бесит. Я ведь амбициозная и надменная. В конце концов я дочь продажного негодяя Филата, яблоко от яблони. Сам Алтай тут ни при чем, его я уж точно не ревную. Это было бы максимально странно. Мы никто друг другу.

Это даже смешно!

Наверное, он, как и любой здоровый мужчина, захотел заняться сексом, предложил мне, чтобы не искать долго, я отказала, он нашел ту, что согласилась. Зато меня никто не трогал, и я прекрасно выспалась.

- Алтай разрешил мне брать все, что я хочу. Бла-бла-бла!

- Что ты там бормочешь? - спрашивает Надя.

- Ничего!

- Что-то случилось? Давай рассказывай.

- Почему вы все спрашиваете, что у меня случилось? Разве не видно, что я в порядке!

Надя замирает. Потом пожимает плечами и начинает рассказывать про нового парня, с которым недавно познакомилась на сайте знакомств. Какой-то волейболист, который собирается приехать отдохнуть в наших краях.

- ...И вот он спрашивает, может ли переночевать у меня. Представляешь? Але, мужик, мы два дня переписываемся! Я ему объясняю, что живу при отеле, это не моя комната. А он настаивает, дескать, никто не заметит. Ну как же не заметит, если тут всюду камеры. Да и куда я его уложу? И вот он пишет — лягу на пол. Но нет, говорю, так не получится. Он меня заблокировал. Представляешь?

- Заблокировал? Не ты его, а он тебя?

- Да. Напоследок написал: «Я все про тебя понял». Так а что понял? Не объяснил. Я же не могу его провести тайком! Это моя работа! - она действительно чуть не плачет от несправедливости.

- Надя, ты его не знаешь. Нельзя приводить незнакомого мужика в отель, даже если бы Светлана разрешила. А она точно не разрешит.

- Я тоже так думаю. А сейчас он меня разблокировал и пишет: «Привет, что делаешь?» И что мне ответить?

- Слушай, он какой-то... не знаю, странный. Заблокировал-разблокировал. Это несерьезно.

- Но такой симпатичный! Просто лапочка. Смотри, - показывает фото. - Такое тело у него. Я бы сходила с ним на свидание, но ночевать у меня... Это же слишком? Я права?

- Максимально слишком.

- С другой стороны, номера в сезон на море стоят так дорого. Может, мне найти ему комнату? Я могла бы оплатить, кстати, половину.

- Меня он немного пугает напором. И почему мужики думают, что девушки должны соглашаться и бежать по первому зову? Где ухаживания? Где настойчивость?! Показала характер? Следующая!

- И я о том же!

- Да потому что на свете есть уйма девчонок красивее и интереснее вас, - стреляет пробегающая мимо Светлана.

Мы с Надей замолкаем, провожаем ее мрачным взглядом и произносим хором полушепотом:

- Гадина.

***

Гадина весь день как на крыльях летает. Я допустила ошибку, ярко отреагировав на ее подкол. Таким, как Светлана нельзя показывать, где болит. Надавит.

За обедом она взахлеб рассказывает, какую красивую девочку в этот раз с побережья привез Алтай. И что губы у нее как у Джоли, а глаза голубые как небо. Самый красивый цвет глаз — это голубой, оказывается, и никакие карие с ним не сравнятся. И что фигура — сказка, наверное, она много спортом занимается. Они с Анатолием и Надей начинают обсуждать бывших Алтая — какая кому больше понравилась.

Сплетники.

Это же надо так увлекаться чужой личной жизнью, особенно жизнью босса. Лучше бы своей занялись. Хотя, признаться, я даже немного завидую: если бы у меня не было столько собственных проблем, возможно, я тоже мечтала бы обсуждать чужое белье. Но у меня ни времени на это, ни сил. Единственная моя мечта — оказаться в безопасности. В идеале — вернуться в университет.

Мужчины только добавляют проблем. Вот взять хотя бы моего отца. Лиза с дочерьми в безопасности в Испании, но, наверное, ей нелегко осознавать, что столько людей доверили свои сбережения ее мужу и остались ни с чем. Причем это были их близкие, друзья. Ей пришлось оставить дом, привычную жизнь.

Отчего-то так серо на душе, что словами не описать. И снова хочется плакать.

***

- Рада, заинька моя! — сладко окликает Светлана, и я напрягаюсь. — Сходи к боссу, там кто-то стакан разбил. Прости, это срочно.

Светлана, сияя, пролетает мимо, словно у нее жизнь — сплошной праздник. Какая же она иногда неприятная.

- К боссу? О нет, я занята, пусть Надя сходит.

- Нотариус — это твоя ответственность, сама разместила ее, сама и отрабатывай!

- Бла-бла-бла, - бурчу я, и, прихватив пылесос, отправляюсь.

Кира встречает у калитки.

- Тоже соскучилась? - усмехаюсь я, прикладывая магнитный ключ к замку.

Славная девочка виляет хвостом от нетерпения, а едва я захожу на ее территорию, льнет ко мне и встает на задние лапы. Приходится сделать усилие, чтобы потрепать ее как следует и не упасть.

- Ты чудесная, самая чудесная собака на свете! Настоящая леди! Как я буду по тебе скучать, когда мне придется уехать. Всем сердцем!

Кира носится вокруг меня, пока иду по тропинке к беседке.

Я уже готова морально. Честное слово. Это просто зависть. Ведь роскошь, дом мечты, богатства, холодное шампанское... Кто бы не позавидовал? Да, черная зависть. Но я с этим справлюсь.

Ладно.

Полдня я слушала дифирамбы гостье от Светланы, но видеть фигуристую красотку на лежаке всё равно оказалось больно. Особенно сейчас... О нет. Она загорает топлес.

Черт. Черт. Черт.

И это не шутка.

Сперва подумала, что показалось, но нет. Удобно лежит под зонтиком, читает что-то в телефоне. Это же было мое место.

Исса прогуливается на другом конце участка, с кем-то эмоционально говорит по телефону. Моя любимая Вероника загорает напротив, при моем появлении бросает в сторону блондинки взгляд и приподнимает брови. Бедный Виталик изо всех сил делает вид, что занят чтением книги.

Алтай плавает в бассейне, и это, честно говоря, удивляет даже больше, чем обнаженная гостья. Обычно он всё время работает, а в его бассейне отдыхают кто угодно, но только не он сам.

Я вежливо, но не слишком громко здороваюсь, а добравшись до беседки, включаю пылесос и принимаюсь за работу. Через пару минут ко мне подходит Вероника.

— Прости, милая, я такая неуклюжая! Это моя вина, — виновато говорит она, показывая на осколки.

— Да ничего, мне несложно убрать, — отвечаю я с легкой улыбкой.

Вероника склоняется ближе и тихо, только для меня, добавляет: — Я утром познакомилась с самым главным здесь, — она кивает в сторону Алтая. — Фактурный мужчина. Запоминающийся.

Я киваю.

— Поблагодарила его за домик — он намного удобнее, чем наш вип-номер в соседнем отеле. Мы даже уже забронировали на август.

— Это прекрасно, — отвечаю, стараясь звучать нейтрально.

— И я ему говорю: какой у вас замечательный персонал. Особенно Рада — хрупкая девочка с глазами цвета шоколада и безупречными манерами. Какая славная и эффектная. Я-то это сказала, чтобы он тебе премию выписал.

Мои щеки начинают гореть.

- Спасибо, вы добры.

— А он, знаешь, что сказал? «Нестерпимо красивая девочка».

— Да-а? — тяну я, чувствуя, как огонь охватывает всё тело. Почему она так делает? Зачем смущает меня до невозможности? — Он так сказал?

— Сказал, — уверенно кивает она, заговорщически прищуриваясь. — А потом эта мадам с лежака поднимает голову и спрашивает: «Ничего, если я позагораю топлес?» Ты поняла? А мой Виталик, посмотри на него, сидит с самым серьезным видом: «Все в полном порядке».

Она поднимает брови и закатывает глаза, а я не сдерживаюсь и хихикаю.

— Виталик попал, — шепчу я.

— Виталик попал, — соглашается она и, немного вздохнув, добавляет: — Но, надо признать, смотреть, конечно, есть на что.

- Это да.

Мы синхронно смотрим на девушку пару секунд, после чего я возвращаюсь к работе, а Вероника достает из холодильника минералку.

Алтай выныривает из бассейна. Он в одних купальных шортах, и, прежде чем успеваю себя остановить, поднимаю глаза. Просто чтобы убедиться, что у него нигде нет татуировок.

Он небрежно, почти нарочито, как в кино, откидывает мокрые волосы назад и промокает полотенцем лицо.

Капец какой у него пресс. Как из рекламы трусов Calvin Klein или дорогого парфюма. Это ненормально. Приличные люди, которые пашут с утра до ночи, не могут так выглядеть. Просто не могут.

В памяти всплывают обрывки: как я зарывалась пальцами в его волосы, как губы касались его уха, как его ладони обхватывали меня — твердо, сдержанно, но не больно. Достаточно сильно, чтобы я точно знала: он ничего не стесняется.

Мое дыхание становится быстрее.

Краем глаза замечаю, что Вероника тоже засмотрелась. Прячется за стаканом минералки, делает вид, что пьет через соломинку, но я вижу, как она изучает его тело.

Мы встречаемся взглядами. Она чуть поднимает бровь. Я быстро отворачиваюсь.

Достаточно. На его спине, руках, боках, груди — татуировок нет, но всюду шрамы. Не такие грубые, как на лице. Тонкие, белые, почти невидимые. Их можно разглядеть только под ярким полуденным солнцем, как сейчас. Интересно, Вероника тоже заметила? Мне хочется его укрыть от нее.

Становится не по себе. Я хочу убраться отсюда как можно скорее. Хорошо, что он с гостьей. Хорошо, что оставил меня в покое. Жуткий-жуткий-жуткий! У него точно что-то не в порядке с психикой. С таким прошлым невозможно остаться нормальным.

Алтай тем временем бросает полотенце на лежак, присаживается рядом и кладет руку на живот блондинки.

Она визжит и начинает звонко смеяться:

— Ты холодный! Алтай, малыш, предупреждать надо! Я вся горячая!

Малыш? Буэ.

Он что-то говорит ей в полголоса, а она обнимает его за шею и притягивает к себе.

Я быстро отворачиваюсь, но точно знаю, что они целуются. Отчего внутри поднимает целая волна жгучего раздражения.

— За нами приехали! — Виталик вскакивает с лежака. — Ника, солнце, пошли, а то опоздаем.

— Мы забронировали дегустацию вина, — весело добавляет Вероника, собирая свои вещи. — До вечера, зайчик!

Они уходят в свой домик переодеваться. Исса продолжает с кем-то ругаться по телефону. А блондинка тем временем заканчивает липнуть к Алтаю, достает спф и предлагает намазать ему плечи.

На этом моменте я не выдерживаю. Возвращаясь в «Залив свободы».

Меня потряхивает. Натуральным образом трясет от возмущения. Прежде чем перейти через калитку, я опускаюсь на корточки и обнимаю Киру. Просто потому, что мне нужно кого-то обнять. Кого-то, кто не заставит себя ненавидеть.

Пальцы покалывает от странного, необъяснимого ужаса. Я подобное испытывала, когда нашла наркотики в своей сумке, тогда пальцы на руках и ногах онемели и не слушались, я зубами застегнула молнию. Но тогда природа паники была очевидна, и я на адреналине взяла себя в руки.

Сейчас я словно не могу найти опору под ногами. Лицо горит. Мое бедное лицо словно иглами истыкали. Перед глазами картинка, как он кладет ладонь на ее живот — не выше, не ниже, но у нее, блин, грудь на виду прямо у него под носом! И очевидно, что ночью он не сдерживался. Трогал ее. Везде.

И это правильно. Нормально и правильно. Она не выглядит несчастной, не кажется грустной. Рядом с её лежаком стоит пуфик, на котором покоятся два пустых бокала. В мусорке — пара свежих бутылок шампанского, явно не из дешевых. У нее все прекрасно. У них это добровольно.

За них нужно порадоваться.

А у меня всё тело ноет, будто меня прокрутили через мясорубку. И я вдруг осознаю: я больше не вернусь на его участок. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. Пусть Светлана утонет в своей пассивной-агрессии.

Следующий час проходит как в тумане: я что-то делаю, занимаюсь рутиной без остановки, но даже не помню, чем именно.

Что за место такое у этого бассейна, что всем непременно хочется снять лифчик! Смотрю на свою грудь под футболкой, пожимаю плечами. Не одна, так другая. Поток туристок, охочих до бесплатного отдыха и подарков. Ну или защиты, как в моем случае.

Что ж так обидно-то.

- Ну что там? - подскакивает взволнованная Надя. - Правда такая красивая девочка?

Ар-р-р.

— Очень, — отвечаю резко, коротко. Очевидно, что я не в духе. Очевидно всем, кроме Нади.

— Тоже хочу посмотреть! Интересно, они надолго? Если она останется на неделю, я точно её увижу, — мечтательно тянет , чуть ли не с придыханием. — Светлана говорит, она как прекрасная фея.

И меня взрывает. Настолько, что перед глазами все плывет, а мурашки больно жалят руки. Страх, боль, одиночество — сжимается в тугой комок в животе, тяжелый и колючий. Я никогда никому не завидовала из-за внешности, но в этот момент... похвала из уст Нади режет меня по-живому.

Перед глазами снова встает картинка: как он касается её, а она позволяет. Охотно, с удовольствием. Как он наклоняется, чтобы её поцеловать. У меня болит в груди.

- Фея без принципов, - выпаливаю. - Не представляю, как она может с ним целоваться. Ну, с этими шрамами. Разве бутылка шампанского того стоит?

- Ну... да. Ему с этим, конечно, не повезло. Ты понимаешь, с чем.

— На них даже смотреть больно, — продолжаю я, чувствуя, как голос слегка дрожит. — Я бы точно не смогла прикоснуться.

- Она, наверное, глаза закрывает. Или смотрит на красоту вокруг.

— Наверное, — киваю, а внутри всё продолжает кипеть.

Мимо проходит Светлана и крутит у виска. Потом кивает себе на спину. Я делаю несколько шагов в сторону, заглядываю за угол и вижу Алтая. В нескольких метрах от нас. Он продолжает восстанавливать переломанный ураганом забор.

Стыд может быть ослепительным, и мои глаза начинают болеть. Он может быть астмой, и я хватаюсь за горло, неспособная сделать вдох.

Чертов закон Мерфи. Если что-то плохое могло бы случиться, оно обязательно произойдет.

Впиваюсь в Алтая глазами. Пожалуйста, пусть в его ушах будут наушники.

Он на меня не смотрит, ловко орудует кусачками. На лице нет ни единой эмоции. Ничто не выдает, что он расстроился или разозлился. Но он бы и не признался. Это я тоже понимаю внезапно и удивительно отчетливо, потому что любой дальнейший разговор был бы унизительным и конфликтным. А он, наверное, уже не хочет со мной ничего общего. Наш странный флирт золой осыпался.

Кира лежит у его ног. Увидев меня, она поднимает уши, смотрит вопросительно.

Сердце вбивается в ребра.

Я отскакиваю назад и бегу за Светланой. Догоняю у ворот.

- Он же не слышал?! Скажите, что он не слышал. Мы говорили достаточно тихо.

Светлана, которая после той ночи, что я ночевала у Алтая, постоянно недомогала, сейчас - буквально светится! Ни дать ни взять: елка новогодняя!

- Ну... я слышала каждое слово, хотя стояла дальше. А как он — понятия не имею.

Пожимает плечами и с улыбкой летит встречать новых гостей. На ее суховатой фигуре синий костюм с логотипом отеля сидит как влитой.

Я застываю. Осознание обрушивается тропическим ливнем. Я смотрю управляющей вслед и думаю о том, что эта женщина, с непростым прошлым, чувствует себя хозяйкой «Залива свободы» чуть ли не наравне с Алтаем.

И других хозяек ей здесь не надо.

Мурашки густо бегут по коже. Я опускаю глаза, обдумывая новую идею.

Ей плевать на сексапильную блондинку. Плевать на ее волосы и цвет глаз. Они приходят и уходят. Все сегодняшние показательные «выступления» были исключительно для меня, и я купилась, как полная идиотка.

Алтай сказал Веронике, что я нестерпимо красивая девочка. Он так сказал про меня.

Разворачиваюсь на пятках и несусь в свой номер, закрываюсь на защелку. Единственное зеркало в комнате находится в ванной. Небольшое, круглое. Тушь немного осыпалась, и я быстро умываюсь.

Смотрю на свое отражение. Я никогда не считала себя особенной красавицей. После того эпизода в четырнадцать лет я скорее боялась нравиться мужчинам, чем стремилась к этому.

Боже. Облокачиваюсь на раковину и закрываю глаза. Я никогда и ни с кем не чувствовала себя в безопасности, всегда понимала, что сама за себя. У меня был супер-папа, но, наверное, в глубине души я знала, что одинока.

Сжимаю прохладную раковину и вспоминаю ряд других.

Удар сердца. Второй, третий.

Алтай обходит вокруг, разглядывая меня навязчиво медленно. Я делаю усилие, чтобы не прикрыться.

- В душу лезть не будешь? - продолжает издеваться.

Момент, скажу прямо, сложный. Подбородок вскидываю и мы друг другу в глаза пялимся. Телок у него всяких разных сколько угодно было, это мы уже поняли. То, что я все еще в этом доме после своего хамства, говорит о том, что они ему наскучили.

Поэтому я иду ва-банк и ставлю его перед фактом:

- Буду.

- Пошла вон тогда.

Шаг, второй. Третий... Я подбегаю к нему на цыпочках и кладу ладони на грудь. И прежде, чем успевает отпихнуть, закрываю глаза и пулей тянусь к его губам. Он как током ужаленный отворачивается и звонко шлепает меня по заднице.

Сердце рвется! Он обжигает всей пятерней! Накрывает волна адреналина.

Я вздрагиваю, ахаю, но усилием воли не отшатываюсь. Его губы мажут по моей щеке и касаются уха, он словно удержаться не может от прикосновений, а я замерла и позволяю. Ну же, вот я. Почти голая. Прости.

Ну прости же.

Задница горит пламенем, и этот жар, из-за близости его тела, пульсацией отдается в низ живота. Я выдыхаю Алтаю в ухо «пожалуйста». Напряжение мгновенно взлетает, я чувствую больше его запаха. Пожалуйста-пожалуйста. Окончательно смутившись и растерявшись, я быстро и так нежно, как только могу, обнимаю его за шею. Не лезу больше к лицу, но глажу, ласкаю, как получается.

И он меня, наконец, обнимает за талию.

Боже. Едва оказываюсь в замке его рук, облегчение окатывает колоссальное. Колени слабеют. Выпросила, да? Пощады.

Сердце выскакивает. Я срываюсь на дрожь и льну к нему, а он наклоняется.

Его сухие губы едва касаются моего виска. Скользят вниз по щеке, линии скул. Подбородку. Задерживаются на шее, я чувствую, как он втягивает в себя мою кожу и громко вдыхаю. За этим следует влажный, глубокий поцелуй. Кровь пульсирует быстрее, словно оттуда, где он прикасается, расходится жар. Его влажный язык проходит по чувствительной линии.

Эмоции смывают остатки разума. Алтай целует мою шею жадно, с явным удовольствием.

И я сгораю! Как и в первый раз рассыпаюсь под его напором. При этом робею, понятия не имея, что делать дальше, чтобы ему нравилось. Прикидываться роковухой или, напротив, скромницей? Начинаю нервничать.

А он не суетится совсем. Напротив, Алтай неспешно ведет рукой вдоль позвоночника - уверенно и ощутимо. Косточки прощупывает. Вверх, потом вниз до поясницы, снова вверх. То и дело сжимает меня, мягко мнет. И это действует потрясающие. Я думала, он будет хватать везде и всюду, а я терпеть, но в действительности же... Если в мире и есть что-то более приятное и расслабляющее, чем то, что он делает сейчас, то я этого ощущения не знаю.

Едва я осваиваюсь и начинаю отвечать, он обхватывает и сжимает шею. И тут же прижимается губами к щеке. Накрывает новой волной возбуждения.

Он резко вжимает меня в себя, одновременно нежит губами и языком. Задает быстрый темп, но едва я привыкаю, рвет его. Душу растравливая. Сбивая с толку.

Он не хватает за грудь и ягодицы. Только шея, спина и... подбородок. Боже, когда он в третий раз касается пальцами подбородка я буквально умираю от этого ощущения.

Разум отключается. Я откликаюсь на каждую ласку. На все, что он делает.

Робко глажу в ответ, дышу шумно, постанываю. Наша игра друг с другом становится центром мира. Алтай весь здесь, со мной, в этом мгновении. Он волнами темп ласк наращивается. Границы его нежности и грубости смазываются.

Он быстро стягивает майку, бросает на пол. И подхватывает меня под ягодицы.

Два шага, и впечатывает в стену. Наваливается всем своим, мать его, горячим телом. Я вспоминаю его у бассейна и взрываюсь жгучей ревностью! Вцепляюсь в его волосы. Притягиваю к себе, и он снова набрасывается на шею. Все, что я чувствую теперь — он один. Его запах, его голод. Мои губы начинают сохнуть и гореть, я нуждаюсь в поцелуе. Время останавливается. И начинается экстаз.

Его эрегированный, блин, каменный член между моих ног. Я когда осознаю это, вспыхиваю и вновь робею. Мы так сильно друг к другу прижаты, что твердый ствол отлично чувствуется даже через штаны.

Швыряет в такой жар, что дрожу. Горячо. Горячо. Горячо. Черт, я так его чувствую. Между ног пульсирует. Я начинаю задыхаться. Гореть под поцелуями этого человека. Алтай толкается бедрами и ведет языком по шее.

Облизывает меня словно я мороженое. Это слишком, и у меня перед глазами белеет. Я вцепляюсь в него намертво.

Током простреливает. Еще. Еще.

Только теперь он обхватывает грудь. И меня размазывает окончательно. Я отпускаю себя и запрокидываю голову, он бережно сжимает полушарие, и когда я рассыпаюсь в новом удовольствии, он наклонятся и через кружево по очереди облизывает соски. Прикусывает, смачивает слюной.

Другой рукой больно сжимает задницу. Снова контраст, какое-то безумие.

Он опускает меня на ноги, вероятно, чтобы раздеться и продолжить. Как под гипнозом хватаюсь за ремень его штанов, но Алтай тут же руки мои убирает и снова к себе на шею закидывает.

Целует ложбинку груди, безостановочно мнет ягодицы. Одна его ладонь остается на заднице, вторую он кладет на стринги, бесцеремонно массирует меня между ног, продолжая целовать шею. Его рука проникает под белье. Он гладит на живую.

Я без остановки ласкаю его, а когда он выпрямляется, нежно целую в плечо, шею, куда дотягиваюсь. Встаю на цыпочки, веду губами по щетине на горле. Он отворачивается, но мне необходим поцелуй. Я обхватываю его лицо и пытаюсь дотянуться до рта... Алтай тут же обхватывает мои запястья, сжимает и дергает вниз.

Замираю, чувствуя, что вот-вот расплачусь. Мстительный сукин сын. Даже... сейчас? В висках стучит, в груди ноет. Нельзя забывать, кто он. Ни на секунду нельзя.

Руки повисают как плети, я смотрю в пол. Он размышляет секунду. Потом снова их обхватывает, теперь бережно, и возвращает себе на шею. Целует меня в висок примирительно, а я много-много-много раз целую его, куда дотягиваюсь. Поссорились и миримся.

- Пойдем в спальню, - приглашает, погладив пальцем мою щеку.

Я киваю и шепчу ему:

- Это будет мой первый раз.

Алтай на целый миг застывает. Не верит? Сомневается? Передумал?

- Уверена, что хочешь продолжить?

Его хриплый голос прокатывается по всем нервным окончаниям.

- Хочу, чтобы это был ты.

Я явно не в себе — растравлена, растеряна, уязвлена и одновременно возбуждена до предела. Я не помню себя такой, это была невероятная прелюдия, и если бы я не полезла с поцелуями, мы бы уже продвинулись дальше, как само собой.

И тем не менее, я могу поклясться, что при моих последних словах у него волоски на теле встали дыбом. Я прижималась вплотную, и поэтому почувствовала мурашки.

Обнимаю его и послушно зацеловываю, куда разрешается.

Мы перемещаемся на кровать. Алтай приглушает свет, раздевается. Открывает ящик тумбочки. Мое сердце колотится в горле.

Он больше ничего не спрашивает. Я тоже молча стягиваю стринги, поражаясь тому, какие они мокрые.

Когда он оказывается сверху, я обнимаю его руками и ногами, вдыхаю его запах и закрываю глаза. Стараюсь расслабиться. Я прижимаюсь к нему всем телом, будто стараясь раствориться и исчезнуть.

- Может, будет немного больно, - говорит он. Не нервничая и не суетясь. Он просто сообщает. Его уверенность заразительна, и я также спокойно киваю.

Хочу, чтобы он кончил. Со мной.

Он направляет член, я закрываю глаза. Все еще не верю, что это происходит. Со мной. С ним. Сказал бы кто две недели назад? Неделю?

Стараюсь разобрать этот момент на атомы, запомнить. Мой первый раз. Задыхаюсь. Вот сейчас... Толчок.

Удовольствие сливается с режущей больно. Я громко всхлипываю, хватаясь за него. Чувствуя, как плавно, но уверенно он протискивается в меня. Шумно выдыхает сам, от чего моя разорванная в клочья душа воспламеняется.

Я чувствую, что как прежде уже не будет. Я становлюсь другой, прямо сейчас. Вступаю в новый этап жизни. Обнимаю своего проводника нежно-нежно. Он снова выдыхает и делает еще толчок. Сердце тарабанит о ребра. Между моих лопаток катятся капельки пота. Он чуть замедляется, трется носом о мой висок, и это то, что мне сейчас нужно.

Помимо поцелуя.

В полумраке я ощущаю его дыхание на своих губах. Тянусь, но он снова отворачивается. И начинает двигаться. Толчок, еще один, еще. Каждый новый будто глубже и сильнее предыдущего. Я сначала выгибаюсь, но боль нарастает в прогрессии и постепенно вытесняет все приятные ощущения, становясь самым главным. Единственным. К его члену будто приклеено лезвие, которое с каждой секундой становится острее. Слезы выступают, я впиваюсь ногтями в его плечи и задерживаю дыхание. Сжимаюсь. Терплю. Терплю.

Алтай резко выходит и, облокотившись на локоть, сжимает член рукой. Несколько быстрых движений руки по внушительному стволу. Я задерживаю дыхание, и завороженно разглядываю его в полумраке. Наблюдаю, как кончает в презервативе.

Закончив, он утыкается в мою шею. Кожу покалывает. Боль пропала, едва он покинул мое тело, и я дрожу от неясного не удовлетворения, страха и почему-то восторга.

Делаю глубокий вдох-выдох. Он тоже. Сжимает мою грудь, будто напоследок, и присаживается. Стягивает презерватив, завязывает узлом. Потом поднимается и идет к ванне, которая, как я уже приметила ранее, расположена в гостиной.

Я медленно присаживаюсь. Делаю ночник ярче.

Вот и все.

Снова срываюсь на дрожь. Сжимаю колени.

Ладно.

Так.

Полдела сделано.

От нервного напряжения и шока руки практически не чувствую. Осторожно встаю с постели, сдергиваю испачканную простынь, и, прикрывшись ею, выхожу из спальни.

Алтай наливает воду в стакан. В полумраке он почти не жуткий. Обнаженный высокий мужчина, с которым я переспала. Если не думать, конечно, о том, чем он зарабатывает на жизнь. Но выпендриваться поздно.

На какой-то миг мне становится нестерпимо одиноко, но я не могу себе позволить расклеиться. Я сама за себя. Никто мне не поможет.

Я подхожу ближе, провожу кончиками пальцев по его спине. Он не отшатывается, и я машинально исследую пальцем рельеф одного из шрамов. Видимо, любопытство становлюсь навязчивым, и он дергает плечом, смахивая мою руку.

- Терпимо было? - спрашивает.

- Да. В конце немного... больновато.

- Я так и понял.

Губы сохнут адово. Какие нервы.

- Я... спросить хотела кое-что.

Он открывает холодильник.

- У меня есть вино, виски. Хм, чача и самогон. Выпьешь?

Я беру стакан из его рук, осушаю и вытираю губы.

- Ты хочешь меня еще?

Знал бы он, чего мне стоит сделать так, чтобы голос не дрожал.

Он бросает в мою сторону быстрый взгляд. И отвечает как есть:

- Да. Какие есть варианты?

Вдох-выдох. Сейчас или никогда.

- Я не хочу лететь к отцу. Хочу остаться здесь с тобой.

Он наливает мне минералку.

- Землю я не отдам.

Дескать я того не стою? Да знаю я, мог бы не уточнять. Закатываю глаза.

- Это и не требуется! - выпаливаю со злостью.

- И сюсюкаться с тобой я не буду, - говорит с усмешкой, но я уже понимаю, что это «да».

Это - да. Стопроцентное. Я опираюсь рукой о столешницу и на миг закрываю глаза.

Спасибо Веронике за то, что сдала его с потрохами! Огромное человеческое ей спасибо. Он меня желал, и я это раскусила.

Подхожу вплотную, обнимаю его за руку.

- Я сюда пришла не сюсюкаться.

Я выдала Алтаю все, как на духу.

Павел — преподаватель в университете, красивый, успешный мужчина, от которого у многих девчонок просто крышу сносит. Чтобы понимать масштаб бедствия: его фотография стоит на аватарке нашего чата с одногруппницами. Лиана как-то её туда поставила, и все пищали.

В моей группе Паша вел лекции на первом курсе, я сдала тот экзамен блестяще, чем вызвала сильнейшую симпатию с его стороны. Он меня запомнил, а я, конечно, не могла не запомнить его. После чего закрутилось.

Три года я почти каждый день видела его в университете. Мы улыбались друг другу, здоровались. Обычно перекидывались парой фраз — о погоде, учёбе. Иногда обсуждали что-то более серьёзное: новости, громкие события. Я и не заметила, как начала ему доверять. Мне казалось, я знаю его. Знаю по-настоящему.

Знаки внимания преподавателя льстили, и со временем... даже такая одинокая волчица, как я, согласилась вместе поужинать.

Про то, что наше первое свидание было волшебным, я Алтаю сообщать не стала. Не чета всем встречам, которые у нас были с ним. Как и о том, что влюбилась по уши и с того вечера перестала спать. Я буквально летала в облаках! Павел тогда был в процессе развода — об этом знал весь университет. Подруги наперебой строили планы, как его соблазнить, а я, которая была с ним рядом каждый день, молчала.

Упорно молчала. Ни словом, ни взглядом не выдала, что у нас что-то есть. Боже, какая же я дура! Я так за него переживала, что не рассказала даже близким подругам. Боялась навредить. Что если его уволят? Развод — и так тяжёлое время, зачем ещё больше масла в огонь? Близилась сессия, он предложил помочь с экзаменами и улететь в отпуск.

Отказалась я из-за все той же паранойи, но согласилась перейти на следующий уровень.

Павел снял номер в роскошной гостинице, на кровати лежали розы. Боже... Мы сели ужинать. От нервного напряжения у меня кусок в горло не лез. Павел был прекрасен. Об этом я Алтаю тоже не сообщила. Упомянула только, что выпила вина для храбрости. Потом еще бокал и еще.

Я так разнервничалась, что влила в себя полбутылки, через час мне стало нехорошо.

Первую ночь в отеле с любимым мужчиной я провела в ванной, проклиная собственное тело и умирая от стыда. Закон Мерфи: всё рушится в тот момент, когда ты так отчаянно хочешь, чтобы всё было идеально.

Мне казалось, что хуже уже быть не может.

В пять утра в дверь постучали, Паша спал, а я, только-только оправившись от своих мучений, открыла. На пороге стояла красивая статная женщина с ледяным взглядом.

- Так вот ты какая. А я жена Паши.

Я замерла, но всё же нашла в себе силы ответить:

— Паша разводится.

— Правда? - переспросила она. - Паша! Паш, ты со мной разводишься?

Красивый, статный Паша за моей спиной вдруг начал судорожно мямлить: — Катен... Чёрт… Пиздец!! Это недоразумение, дурацкая ошибка, я всё объясню.

***

Так глупо.

Так просто.

Так до ужаса банально развалилась моя жизнь

Я подробно рассказала обо всем, что случилось позже: изрисованный лифт, крики под окнами, угрозы, нападения. И финалочка — таблетки в сумке.

- Женатый мудак? Серьезно? - бровь Алтая изогнулась. - Вот так тупо попасть?

Я пожала плечами, он закатил глаза.

- Ну и дура.

Это было невероятно обидно, он резанул по живому, но и возразить оказалось нечего. Я опустила голову и кивнула. Он психанул и пошел к бару.

По лицу побежали горячие слезы. Я никогда больше никого не полюблю. Никогда и никого. Ни за что на свете. Любовь застилает глаза, она превращает людей в идиотов. Когда Паша сказал, что я сама к нему клеилась, я буквально услышала, как тонна лапши рухнула с моих ушей на пол.

- Фио мне напиши. Универ какой. Даты.

Я снова кивнула. На мне была только футболка Алтая, горячие соленые капли падали на колени.

Настроение у моего любовника явно испортилось. Он поставил стакан на столешницу. Достал лед из морозилки. Кира меланхолично наблюдала за нами.

- Я бедовая, - проговорила надрывно. - Думала... мне папа поможет. Приехала вот.

Алтай задумчиво побарабанил пальцами по столу за моей спиной. И я начала кричать:

- Да, дура! Ну что теперь? Плохо тебе только что было?!

До этого я честно старалась говорить ровно, исключительно сухие факты, без драмы и всего того ужаса, в котором варюсь, но он все равно взбесился.

- У него жена, оказывается, дочь какого-то политика! Я не хочу в тюрьму. Только не за такое преступление. Если нет, то я уеду.

Он поставил перед моим лицом стакан с водой. Я быстро выпила до дна, почувствовала, как прохладная жидкость обжигает пересохшее горло, и тут же закашлялась.

- Думаю, тебе плохо от алкоголя из-за того случая. Когда тебя опоили. Я слышал, что после зелья такие побочки могут годами сохраняться.

Я ошарашенно подняла на него глаза. Как будто самое главное в данный момент — моя неспособность как следует нафигачиться.

- От настойки Иссы было нормально.

- У Иссы всегда исключительный алкоголь. Святоша тот еще алкаш.

- Но ты мне поможешь? - снова перевела тему.

Он уселся на диван со стаканом виски. Облокотился на спинку и вздохнул.

- Я постараюсь, Рада. Если будешь слушаться.

- Во всем, - буквально перебила.

- Иди спать.

Помешкав, я подошла на цыпочках, забралась к нему на колени и крепко обняла за шею. Алтай раздраженно вздохнул, но его член подо мной дернулся, я его так явно почувствовала, что в груди загорелось. Я прижалась сильнее. Я по-прежнему была одета лишь в его длинную футболку, которая изрядно задралась, на Алтае были свободные штаны.

В этот момент я отчетливо ощутила себя жалкой и никчемной, жить расхотелось. Проблемная с первого дня жизни. Ненужная неудачница. Стало стыдно за себя саму, и это чувство оказалось столь необъятным, что я снова едва не расплакалась. Я всегда стремилась к тому, чтобы что-то из себя представлять. И ничерта у меня не вышло.

- Я подумаю, что можно сделать. Трахать тебя сегодня больше не стоит, вали под одеяло.

Я поежилась от слова «трахать» и «вали», будто против шерсти погладили. Он, конечно, тот еще мужчина мечты. Но проглотила. Вместо этого ухватилась за главное:

- Правда? Если ты поможешь... я все сделаю. Все для тебя.

Он снова коснулся моего подбородка, собственнически потер его пальцами, я странно и легко откликнулась всем телом на эту скупую ласку. Сидя на нем выпрямилась, и посмотрела в глаза.

Мы были так близко друг к другу. Я почти спокойно рассмотрела его изъяны.

- Рада, хочешь секрет?

Я кивнула.

- Мне надоели шлюхи, - спокойно произнес он. Потом добавил: - Я хочу тепла.

Я сильно вспыхнула, он это заметил и усмехнулся здоровым уголком рта.

- Конечно. Все мое тепло — твое.

- Предашь - не пожалею.

Быстро покачала головой.

- Предам? Нет. Ни за что. Беду вот могу накликать.

- Вряд ли есть какая-то беда, которая может меня поразить, - устало произнес он. - Я так и понял, что ты кому-то не тому отсосала, и пошли проблемы.

- Я никому еще не сосала. Это во-первых.

Он слегка прищурился. И я продолжила:

- Во-вторых, давай проясним один момент. Только ты. Хорошо? Я хочу, чтобы со мной в постели был только ты.

Он нахмурился, не понимая.

- Папа говорил... про девчонок, которые... эм, связывались с бандитами. Что их потом. Ну. Группой. Все. По очереди, - снова сжалась.

Он покачал головой и притянул меня к себе.

Щеки горели дико. Я ощущала сильнейшую слабость в руках и ногах. Головокружение. Впервые решилась говорить вслух о Павле, а потом озвучила главные страхи Алтаю. Папа много таких баек рассказывал, и почему я мужиков после этого всю жизнь шугалась? В итоге почувствовала себя раздавленной морально и физически, казалось, у меня болела каждая клетка.

- Не выдумывай. Так никто давно не делает.

Я покачала головой, зная, что делают. А еще наркоту подбрасывают. И много чего еще.

Его рука по-хозяйски скользнула вдоль позвоночника, надавила на поясницу, я и прижалась к его паху сильнее. Перегретые эмоции продолжали кипеть. Усталость и стресс,. волнение перед всем происходящим. Он неспешно, будто машинально погладил мои ягодицы так, будто они — бусины на четках, и ему нужно подумать

Эрекция становилась крепче, я ощущала ее внутренней стороной бедер. Поцеловала его в шею, в плечо.

Трель его мобильника разрезала тишину.

- Ну наконец-то, - сказал Алтай и взял трубку. - Привет, спасибо, что перезвонил. Приедешь утром? Да, случилось. Я тебе сейчас фамилии скину, нужно найти информацию. Максимально развернутую, да. - Усмехнулся, глянул на меня. - У меня тут девочка в беде. Нужно выручить. Щас, погоди.

Спихнул меня, поднялся, поправил штаны и со стаканом виски и телефоном вышел из дома. Я некоторое время подождала, а потом отправилась в постель.

Застелила свежую простынь. Кивнула Кире, свернулась калачиком под одеялом, подтянула колени к груди и вырубилась намертво. И никто на свете в доме чудовища не потревожил мой сон.

***

Просыпаюсь от ощущения, что не одна в кровати. Такое со мной впервые, поэтому я определяю его очень точно. Прокручиваю в голове вчерашний вечер, наш разговор с Алтаем, последствия.

Вот же я дикая. А могла бы выезжать в аэропорт.

Он спит рядом, отвернувшись. Большой такой, никак не привыкну к габаритам. Некоторое время разглядываю затылок, волосы, плечи. Смогу или нет погладить?

Чуть отодвигаю жалюзи и щурюсь на до боли знакомую картину в окне — ослепительное небо, море, почти не различимая линия горизонта. Пара белых будто игрушечных кораблей вдали. И смотрю на это все, и такая дикая радость охватывает, что поделать ничего не могу. Теплое счастье от того, что я все еще здесь. А еще благодарность.

На цыпочках спешу в ванную, по пути чмокнув акиту в лоб.

В шкафчике аккуратно сложены несколько сменных насадок на электрическую зубную щетку, вскрываю одну из них и привожу себя в порядок. На телефоне пара стандартных сообщений от Павла, настроение норовит испортиться, и я пулей возвращаюсь на свое место.

Подползаю к Алтаю, мгновение мешкаю, рассматривая бледные узоры на спине. Снова смотрю на море, на его спину. На море, на спину. Закрываю глаза и... ладно, надо это сделать - нежно целую. Он напрягается, и я обнимаю.

Алтай нехотя поворачивается, и, не открывая глаз, сонно выдает:

- У меня будильник на пять, он еще не звенел.

Сгребает меня в охапку и я зажмуриваюсь. Довольно кстати бережно это делает для его габаритов. А вот членом в мои ягодицы упирается вполне агрессивно. Сердце немедленно ускоряется, поза неудобная, но вырваться не рискую. Вот и утренние обнимашки.

Так. Он хотел... кажется, тепла?

Это так мало, если вдуматься. Но одновременно с этим — вообще всё, что есть.

Вздыхаю. Я его, конечно, не люблю, и вряд ли полюблю когда-нибудь. Но и не предам. Разве этого недостаточно?

Его эрекция становится тверже. Мужской утренний голод очевиден, он невольно будит воспоминания, разливается по телу истомой.

А еще я, кажется, разбудила самого Алтая. Потому что его горячие руки начинают гладить везде и всюду. Как и вчера, он не кидается сразу к груди, но при этом клонит вполне понятно в какую сторону. Исследует плечи, очерчивает пальцем пупок. От мысли о вторжении, внизу живота неприятно сжимается — вчерашняя боль свежа в памяти.

Ствол уже как камень. Алтай заставляем меня прогнуться, и я сглатываю скопившуюся слюну. В этот момент Алтай накрывает ладонями полушария, сжимает пальцами соски, выкручивает. У меня глаза закатываются от удовольствия, я делаю шумный вдох.

- Тебя уже можно любить?

Прямо надо ухом.

Боже.

И да, он использует слово «любить». В данном контексте оно вообще никак не относится к чувствам, наверное, он решил не говорить «трахать», и я с одной стороны благодарна ему за это. А с другой… он как будто обесценивает святое.

- Я не знаю.

Его рука опускается на живот, потом ниже и еще ниже. Алтай бесцеремонно расправляет мои складочки. Затаив дыхание, я чуть раздвигаю ноги, он входит сразу двумя пальцами, я громко выдыхаю, застонав. Яркие ощущение от вторжения вкупе с осознанием того, как легко он это делает, рвут нервы. Мелькает в голове: я теперь женщина. Вот чем я занимаюсь. Воздуха становится меньше, и я хватаю его ртом. Алтай вынимает руку. Мы оба видим кровь. Я смущаюсь, прячу глаза и быстро его целую в плечо.

Алтай откидывает одеяло, сжимает мою шею. И тянет меня вниз.

- Исса, твою мать, - доносятся до ушей слова Алтая, и я вжимаю голову в плечи. Не слышала, чтобы он ругался при мне. Да еще и с такими интонациями. - Я думал, ты пошутил.

Тот разводит руками. Алтай берет трубку и говорит натянуто:

- Да, Григорий... Я же сказал, что перезвоню. Я знаю, что времени нет. Вот и реши вопрос, он по твоей части. - Убирает мобильник в карман. - Где этот гребаный граф? Я его из-под земли достану.

- Помер, - отвечает Исса.

- Как помер? - Алтай застывает и слегка отшатывается. От него волнами негатив исходит, и мне снова становится не по себе.

Кроме того, я слишком хорошо помню наше утро. Его вкус все еще у меня во рту, и я до сих пор не решила, что думать по этому поводу. Моя утренняя бравада и лучезарное счастье после столь... пикантного пробуждения несколько стихли. Я не ожидала, что он так сделает. Была неготова морально. Почувствовала себя униженной. Теперь я уже ожидаю все, что угодно.

Спускаюсь с крыльца и подхожу к Алтаю.

- Доброе утро, - здороваюсь с Иссой. Тот поднимает глаза, его лицо вытягивается.

Спустя мгновение святоша берет себя в руки, но могу поклясться, что едва он увидел меня рядом с другом и сопоставил факты, его настроение испортилось. Мое — делает то же самое. Мы с ним так здорово время провели недавно... Боже, он мне даже не отвечает. На долю секунды я жалею о своем выборе.

Нежно-нервно сжимаю пальцы Алтая. Он продолжает хмуриться и отнимает руку.

- Погоди, Рада. Исса, что с нашим графом?

- Доброе утро, товарищи!

Мы все трое оборачиваемся и видим Анатолия. Садовник заходит на участок одетый с иголочки.

- Анатолий, отлично выглядите! Вы женитесь? - склоняет голову набок Исса.

- А тебе что нужно? - ошарашенно интересуется Алтай.

Его мобильник снова вибрирует.

- Так это. Раду везти в аэропорт. Я готов, машина помыта и заведена.

- Черт. Я забыл про тебя. Все отменяется, Рада остается.

- Воскресенье семь утра! - растеряно вопрошает Анатолий. - Я уже час как на ногах в свой выходной.

Алтай делает взмах рукой, и отвечает на вызов. При этом бросает на меня долгий взгляд, и я почти уверена, что звонят по мою душу. Изрядно нервничаю. Что ему там говорят? Он ведь не раздумывает, стоит ли неуклюжий минет всех этих проблем? Напросилась в любовницы — веди себя соответствующе.

Я снова беру его за руку.

- Анатолий Васильевич, рейс перенесли, я сам отвезу Раду, когда будет нужно, - говорит с примирительной улыбкой Исса. Хлопает садовника по плечу. - Идите, досмотрите свой сон. А лучше, езжайте на море. Оно в это время суток удивительное.

- Дебильные кайтеры уже проснулись.

- Дебильные кайтеры на лимане, а вы прямо на море езжайте, раз машина заведена. Дальше, по косе. Там нудистский пляж, кстати. Когда еще получится?

Исса выпроваживает Анатолия и возвращается к нам. Алтай заканчивает разговор и пялится на меня так, будто видит впервые. Черт. Он в бешенстве. Переводит глаза на друга.

- Исса, так что с графом?

- Говорю же, помер Олсуфьев, - Исса быстро крестится и возводит глаза к небу. - Отмучилось его графское высочество. Возраст.

- Черт, Савелий. Он отмучился, а на кого мы землю оформлять будем, через два часа торги? Ты говорил, что он бодрый.

- Он был бодрым. Наркоши позорные, что с них возьмешь? - в голосе святоши прорезается сталь. - Вчера бодрый, сегодня дохлый. - Щелкает пальцами в воздухе.

Алтай трет лоб и выдает сквозь зубы:

- Я рад, что ты так спокоен.

- Мне сегодня уже устроила истерику его бедная жена, которая, уж поверь, откачивала его как никто и никого, уж больно сумма ей обещана была симпатичная. Всю душу этот граф ей вымотал, и под конец кинул. Я уже проорался в машине, пока ехал сюда.

- Сука. Как не вовремя. У тебя есть запасные варианты?

- Если б были, я бы уж не скрывал.

- Вам подсадной кто-то нужен? - вклиниваюсь. - Чтобы деньги вывести, не засветившись?

Они синхронно смотрит на меня. Потом, не сговариваясь, качают головами.

- Сваришь кофе? - просит Алтай.

- Конечно.

В летней кухне кофемашина все еще не работает, поэтому я захожу в дом. А когда возвращаюсь, слышу обрывок фразы Алтая:

- … поэтому провокацию устраивать не будем.

Они оба в беседке. Исса закинул ногу на ногу и поглядывает исподлобья. Я то и дело чувствую на себе его взгляд. Ставлю поднос на стол.

- На юге у нас есть преимущество, - проговаривает Исса. - Я бы рискнул.

- Ты, я вижу, в этом месяце особенно любишь риск.

Исса резко хмурится, но сдерживается. Достает четки, накручивает на руку.

Я расставляю на столе три чашечки американо и присаживаюсь рядом с Алтаем. Провожу пальцами по его предплечью. Минет был ужасен. Вернее, я постаралась, и в общем-то все получилось, но я сама поняла, что он привык к другому. И как-то так все. Не слишком радостно. Мы больше не разговаривали.

- Жаль мы не можем проверить финансовую активность этого товарища, - быстро говорит Исса.

- Что ты там хочешь найти?

Исса делает рукой жест, дескать, разные варианты могут быть.

- Расходы, связанные с наймом неких третьих лиц.

- Услуги криминальных элементов оплачивают не банковской картой.

- Частных детективов. Почему нет? Это уже мотив.

- Раду никто не видел с этим додиком пролактиновым. Переписки удалялись. Фоток тоже нет. Он ей накидывает всякую дичь, я прочитал эти сообщения, при желании их можно притянуть за уши к легенде, что препод заботится о лучшей студентке. В отеле она не регистрировалась. Записи с камер я попробую добыть, но пока под вопросом. Это гребаная Москва.

- А усопший папаша у нашей Екатерины точно тот самый Козлов? Может, ошибка?

- Девяносто восемь процентов. Метиков утром звонил. Батя хоть и отправился на тот свет, но друзья у него все еще на этом. Почему бы не помочь дочке старого друга поквитаться с соперницей. Не знаю, я так это вижу. Надо поднять информацию, есть ли погибшие или отъехвашие по 228 статье студентки в этом вузе.

- Считаешь, там поток?

- Может не поток, но чуваку явно скучно в браке. Я уже попросил найти информацию о том, где он работал и блядствовал с тех пор, как женился. Чтобы понимать, возможности.

Скорость их разговора близка к скорости света.

Исса цокает языком, поднимает глаза на меня:

- Людные мероприятия одна не посещаешь. С незнакомыми не знакомишься. Ходить исключительно под камерами, - он поднимает палец вверх, показывая на те, что в отеле. - Мобильник — выключить.

- Уже выключили, - говорит Алтай.

- Рада не употребляет наркотики, училась в университете, вела законопослушную жизнь. У неё нет мотива совершать подобные преступления.

- Я тебя умоляю. Кто-то смотрит на мотивы? - поднимается Алтай. - Им план нужно закрывать. Блядь. - Берет чашку, осушает в два глотка и переключается: - На меня оформим землю.

- Нормально все будет, - тут же соглашается Исса.

- Надеюсь. Давно по мне сделки не проходили.

- Вот именно. Поэтому нормально. Торги просрать не вариант, сам понимаешь. Адам, я подумал и решил, что откажусь от своей доли в твою пользу.

- Не говори ерунды.

- Накосячил, понимаю. Здоровый граф был, в лечебницу я его лично устроил. Клялся, что жить хочет. Первый раз такой косяк. - Он поднимает глаза к небу. - Жизнь непредсказуема, а иногда опасно скоротечна.

Алтай закатывает глаза. Размышляет пару мгновений, потом смотрит на меня.

- Останешься здесь. По охране отеля я решу, главное, за пределы не выходи. Без дури, окей?

- Когда ты вернешься?

Мобильник снова вибрирует.

- Подожди. - И в трубку: - Да. Григорий, на меня документы готовь. На себя буду брать. Все. И тебе отличного дня. - Сбрасывает вызов. - Щегол.

- В штанишки наложил от радости?

- Ага. Я собираюсь тогда. Черт, как не вовремя это все.

Я смотрю на него вопросительно. Хочу окликнуть, но язык не поворачивается произнести «Алтай» после того, что было между нами. Исса обращается к нему Адам, а мне он вообще не представлялся. Начинаю:

- Знаешь...

- Я подумаю по твоей ситуации в дороге. Баба твоего Павла - единственная дочь бывшего вора в законе. С такой женушкой гулять мог только полный псих.

- Или романтик, - вкидывает Исса.

Алтай переводит на него взгляд. Выглядит так, будто впервые в жизни слышит слово «романтик», и понятия не имеет, что оно означает.

- Ты... не передумаешь? - спрашиваю я. - Уверен?

На его лице проскальзывает раздражение, и я затыкаюсь. Закрываю рот рукой и опускаю глаза. Алтай уходит в дом собираться, и мы остаемся с Иссой наедине. Тот тоже отвечает на вызов.

- Нет, Алтай не пошутил. Накладка вышла. Эй, спокойнее, без эмоций, малец. Все рассчитывают на деньги. Давай, до связи.

- Это тот самый Гриша, который сын мэра? - спрашиваю я.

Святоша медленно кивает. Вот что их связывает. Они мутят что-то с землей через местный банк. Теперь понятно. Я думала Григорий способен лишь тратить папкины деньги.

- Это не опасно?

- Я вообще не знаю, как ты с таким бэкграундом в своем уме находишься. Чуть на десять лет строгача не отъехала, без права УДО, - произносит мягко. Разглядывает меня странно-навязчиво.

- Нет. Для Алтая. Оформлять право собственности на него. У меня странное предчувствие.

Он пожимает плечами.

- То, чем занимается Адам, и мы с Григорием, не безопасно.

- Я понимаю, но есть риски обоснованные, а есть лишние.

- Моя чуйка спит. Обычно она сигналит, если что-то идет не так.

- Может еще карту таро вытянем? - выпаливаю я, потом осекаюсь. Глаза опускаю и делюсь: - Я... беспокоюсь за него.

- Я бы на твоем месте тоже беспокоился.

Его фраза звучит странно, она повисает в воздухе неприятной вибрацией, жалит кожу.

- Я не такая как мой отец, - говорю быстро. - Я умею ценить помощь и быть благодарной.

Алтай выходит из дома с легкой сумкой в руке. Он одет в костюм, волосы распущены. Если не брать в расчет лицо, он выглядит великолепно.

Я прошу оставить Киру со мной, и он соглашается, дает несколько указаний по питанию и режиму акиты. Исса при этом продолжает меня странно рассматривать.

Так быстро все происходит. В спешке. Скомкано. Без разговора. Напоследок Алтай меня не целует. Как и не целовал до этого ни разу.

Машина отъезжает. Я остаюсь в доме одна.

Исса

Рада

Я послушно обвиваю руками его шею. При этом моя грудь касается его груди и я улыбаюсь, ощущая тот самый трепет.

Опираюсь на его плечи и приподнимаюсь. Алтай усмехается. Шлепает меня по заднице.

- Симпатичная попка.

Эффектно стягивает с меня шорты и стринги разом. Рассмеявшись, я вновь усаживаюсь на барную стойку. Дрожу от смеси восторга, нетерпения и робости. Сквозь ресницы вижу, как он разводит мои ноги и рассматривает меня там. Боже. Щеки вспыхивают от стыдливого удовольствия, его член прилично выпирает, и у меня нет мысли прикрыться. А дальше начинается магия: мир спиралью закручивается, я с ним в вихрь удовольствия устремляюсь. Здесь нет прошлого и будущего, здесь только мы с Алтаем.

Сердце на разрыв от его близости, запаха, касаний.

От зашкаливающей интимности происходящего. Его рука снова у меня между ног. Движения быстрые, ритмичные, жадные, но не грубые. Алтай рывком притягивает меня к себе, сам тянется к шее. Его рот оставляет влажные поцелуи, и я рассыпаюсь с стонах. Удовольствие накрывает гигантскими волнами. Мы ерзаем, тремся, горячие, как бане.

Задыхаюсь под напором. Он входит в меня пальцами, я выгибаюсь, и он ускоряется. Остановиться немыслимо. Очередная волна накрывает с головой.

Он быстро трахает меня рукой, при этом целуя, облизывая. Большой, горячий. Предельно контрастный, и это лишает рассудка. Внизу живота так сильно печет, что я впервые осознаю, что значит — хотеть мужчину. Хотеть по-настоящему, физически, господи боже. Обнимаю его дико. Тогда Алтай резко меняет темп, как в прошлый раз, свободной рукой касается подбородка, вызывая у меня дрожь. А затем ускоряется, и меня накрывает. Я кончаю прямо на его руке, забывая обо всем и забываясь сама. Спазмы скручивают тело и душу, я застывая, проживая этот безумный момент.

Он снова поглаживает мой подбородок. Я тянусь и нежно целую его в висок.

Еще раз и еще. Срываюсь и веду языком по его виску. Он слегка отшатывается, как всегда делает, когда ошеломлен. Но улыбается. Я нежно-нежно обнимаю.

Алтай приспускает брюки. Надрывает квадратный пакетик. Натягивает резинку на стоящий на двенадцать часов член. Быстро, технично, как делал это, видимо, миллион раз до этого, и я взрываюсь неадекватной ревностью. Борюсь с желанием его укусить.

А он резко тянет меня на самый край барной стойки, туда, где сам стоит. К своему паху. Я едва теперь сижу на ней, по большей части на весу болтаюсь. Его член прижимается ко мне. Алтай больше не улыбается. Шумно втягивает воздух.

Уже знаю, что сейчас будет. Запрокидываю голову, прогибаюсь в пояснице.

- Пиздец, - ругается он и начинает суетится. Терпения не осталось.

Закрываю глаза и прикусываю губу, принимая. Толчок-толчок-толчок. Его хриплый вдох у моего уха. Безумное, ни с чем несравнимое ощущение наполненности и растяжения. Я хмурюсь и вскрикиваю. Он толкается еще раз и еще. В горле пересыхает, я жадно хватаю воздух, постанывая.

Алтай выходит из меня, вторгается вновь, во мне так мокро, что звук стыковки слышим оба. И если я смущаюсь, он буквально дичает и набрасывается на меня.

Тело горит — грудь, живот, промежность.

Он хватает мои ягодицы и двигается. Быстрее-быстрее-быстрее. Он любит меня яростными толчками. Сначала хоть какую-то возможность сопротивляться выбивая, а потом душу. Она не ни к чему мне во время бешенства с чудовищем.

Он трахает меня неудержимо. Я застываю, неспособная пошевелиться и вдохнуть. Новый оргазм прошибает током от низа живота ко всем клеткам. Он короткий, как вспышка, но настолько мощный, что я кричу. Чтобы показать, что живая. Настоящая! Член внутри ощущается огромным, и кайф от этого безумный. Я снова кричу. Боже, я кричу как шлюха на члене Алтая. Потому что не могу сдержаться, потому что трясет всю. Он выходит резко, притягивает меня к себе, проживая свое удовольствие. Горячий, вспотевший.

А я... я жмусь к нему.

Тело не слушается. Катком размазали. Я внезапно вспоминаю о словах отца об Алтае — они словно красной ниткой на моей жизни вышиты. Я понимаю, что если он так со мной сделает, я умру.

- Тише-тише, - говорит Алтай, снова потирая мою щеку. Мягко щиплет за подбородок, и почему это, блин, так приятно.

Он целует меня в шею, потом в плечо, в ложбинку груди. Быстро прикусывает левый сосок, отчего у меня между ног все поджимается, и я ощущаю отголосок того, что только что испытала.

Стягивает презерватив, показывает мне. Мешочек с его спермой, вау. Спасибо, что поделился. Потом приглядываюсь - на латексе есть немного крови. Вот что он мне показывает.

- Больно было? - он смотрит в упор.

У меня снова мурашки. Откуда в этом жестоком человеке столько деликатности и беспокойства? Сдвигаю ноги.

- Нет, - признаюсь честно, глаза прячу. - Сейчас чувствую, что немного режет. Было не больно, не волнуйся.

- Если будет — надо сказать.

- Конечно.

- Рано, видимо. - Потом он усмехается: - Надо было мне завтра приехать.

Натягивает штаны и идет к мусорному ведру.

Сердце глухо обивает удары. Уходит. Как и вчера утром. Но сейчас я точно знаю, что ему понравилось. Не может быть, чтобы на троечку.

Сверлю глазами его излишне широкую, на мой вкус, спину, хищно прищуриваюсь. Надо было завтра приехать? Это все, что он мне скажет после близости?

Ладно. Он грубый боксер. Что с него взять.

Но он дал мне ключик — попросил тепла.

Поэтому я спрыгиваю с барной стойки и, как есть, снизу голенькая подбегаю к нему, обнимаю. Он слегка мешкает, потом не грубо отстраняет, но я снова прижимаюсь.

Опять волнение.

- Адам, - произношу я буквально полушепотом, но он слышит. Его настоящее имя слетает с губ само собой, отец всегда говорил только «Алтай», и у меня язык не поворачивается назвать его сейчас также. - Я шлюха?

Он не понимает. Он вообще меня часто не понимает, мелькает мысль, что возможно дело не в нем.

В свете фонарей я вижу легкий румянец на его щеках, да и вообще черты лица расслаблены. Нет возрастных складок у рта и между бровей, из-за которых я никак не могла осознать, что ему только тридцать один.

- Позавчера ты была девственницей, - отшучивается он, и я ошарашенно таю от его игривого тона. - Так быстро невозможно переобуться.

Я указываю на барную стойку.

- Не бросай меня сейчас. Пожалуйста, поговори со мной о том, что сейчас случилось.

- Эм. Хорошо. Давай поговорим. Мы занимались любовью. Кончили. Надо помыться и поесть.

Я думаю, мы занимались чем угодно, но не любовью в моем представлении, но я это не комментирую.

- Я эмоционально разбита. Ты все время уходишь после близости.

Быстро вытираю глаза.

- Все же больно?

- Нет, - злюсь. - Я все еще возбуждена. И я запуталась окончательно.

- А. Давай продолжим, только с дороги помоюсь. Я тоже хочу тебя еще, - охотно.

Цепляюсь за плечо.

- Я тебе нравлюсь?

- Конечно.

Изо всех стараюсь игнорировать поврежденную кожу. Концентрируюсь только на его глазах. Сейчас — не злых. Спокойных.

- Спасибо тебе за цветы, они прекрасны. Мне было очень приятно, что ты обо мне подумал.

Коротко кивает, будто смутившись.

- Послушай. Я не очень по части разговоров и догадок, если тебе что-то нужно, скажи прямо. Я сделаю, если это в моих возможностях.

- То есть, мы продолжаем? Все в силе? Отношения.

- Вполне. Что тебя беспокоит?

- У нас долгая дурацкая история. Мой отец, он... я себе уже такого придумала.

Он громко вдыхает и кивает сам себе.

- Понял. Ну да, два дня просидела в одиночестве, представляю, что у тебя в голове. - Он снова касается моей щеки. - Я был занят, как освободился, приехал, чтобы побыть с тобой. С моей стороны все в силе.

Помолчав, добавляет:

- Долгие дурацкие истории не мешают любви. Мы ведь обо всем договорились в субботу? Я не передумал. Но хочется уже перейти к полноценному сексу.

- Ладно. К полноценному. Окей. А это что было тогда? Ничего себе, я чуть души не лишилась.

Он улыбается.

- Мне нравится, что ты со мной кончила. Эй. Ты, испугалась? Точно. Девственница же, я забываю. Рада, я старался, чтобы тебе было приятно.

- Старался? Серье-езно?

Он моргает, потом смеется.

- Блядь. За кого ты меня принимаешь? - Качает головой. - Страшно представить, что в этой красивой головушке, - ерошит мои волосы и идет к дому.

Бе-сит-ся.

А у меня у груди снова месиво, и так постоянно рядом с ним. Я... черт, за кого я его принимаю? Он выселяет людей на улицу и берет в залог невинных дев. Меня одну. Хлопаю ртом беззвучно. Потом закутываюсь в плед, прихватываю брошенные вещи и бегу за ним.

А догнав, беру за руку.

- Прости. Все время тебя обижаю.

- Я не обиделся. Тебе нужно немного расслабиться. Ты на взводе. Скажу Иссе, чтобы привез твою любимую настойку.

- Я все боюсь, что ты решишь, будто у меня нет характера.

- Характер есть у тех, кто живет, как хочет. Спать с тем, кого хочется, не грешно, симпатичная попка, - он снова едва заметно улыбается.

И эта его улыбка зачаровывает. Алтай добавляет:

- Со мной можешь быть собой.

После чего открывает дверь и пропускает меня в дом.

Две недели спустя

Исса

Рада

- Это было давно, - отмахивается Адам. - По дурости. Нечего особенно рассказывать.

- У тебя были отношения? - распахиваю удивленно глаза, и он смеривает меня осуждающим взглядом.

- Вообще-то мы долго встречались.

- Я слушаю внимательно! - придвигаюсь ближе.

Смеется.

- Еще со школы.

- Вау. А почему расстались?

- Поехали, а то наш столик отдадут другим, - Адам посмеивается надо мной. Одевается и пересаживается за руль.

Я натягиваю белье, платье. Перебираюсь на переднее сиденье. Мерс трогается.

- Ну брось, - продолжаю я. - Должна же быть причина. Так не бывает, чтобы пара рассталась и нечего рассказать.

- Ее родители были не восторге. Хм. Мягко говоря. Я тогда занимался боями, ну и «дозанимался» до СИЗО. Как вишенка на торте.

- Боями? Нелегальными, что ли?.. Серьезно? Какой, мать твою, ужас, Адам. Ты же умный человек! У тебя в конце концов свой отель!

Мое возмущение его явно забавляет.

- Денег хотелось, малыш. И правда такая тупая идея, - он начинает веселиться, постукивая пальцами по рулю. - Мне бы твои мозги в то время.

- А сколько тебе было?

Моргаю, не дыша.

- Первый раз меня пригласили... так... да, где-то лет в пятнадцать. Через год донесли тренеру, после чего меня с позором и скандалом вышвырнули из Федерации (*кикбоксинга). А там, кстати, могло бы сложиться. По секрету - я об этом слегка жалею.

Он мог бы стать профессиональным спортсменом. Ух ты. Или тренером. Его крепкое мускулистое тело перестает быть устрашающим в этом контексте. Я представляю, как Адам в маске тренирует детишек И на мгновение улыбаюсь.

Так интересно. Машу в воздухе кулаками.

- Буцк-буцк. Много платили?

- Можно подумать. Копейки. Но тогда я был уверен что, наконец, разбогател. Купил себе и подружке новые мобильники. Вау событие.

- Не представляю тебя таким.

Он криво улыбается.

- Как ты вообще умудрился туда попасть?

- Через знакомых, - уклончиво.

- Отличные знакомые. Никому бы таких.

- Когда меня выставили из зала, я стал участвовать регулярно. Пока не случилось это, - он касается рта.

- Прямо на ринге, что ли?

- Да.

- Жесть. Сколько тебе было?

- Получается, девятнадцать. Это все для развлечения толпы, малыш. А ты думала, я таким родился?

- Я ничего не думала. Я тебя другим не видела.

Дурной морозец сковывает от одной мысли. Передергивает. Я забираюсь с ногами на сиденье и смотрю в окно в темноту.

Ему просто вспороли рот чем-то тупым.

Он тогда был младше меня на два года.

- Было больно? - дурацкий вопрос, но придумайте что-то умнее.

- Терпимо. Могло бы быть хуже. - И замечая мой вопросительный взгляд: - Могли убить. Потом появились копы и меня забрали на пятнадцать суток до выяснения причин.

- А потом?

- Когда я вышел и очухался, ее родители уже решили проблему. И я ушел в армию.

- Боже. Вы даже не поговорили?

- Хм. Ее сложно винить, я ж себя в зеркале видел. Она была из хорошей семьи, ее батя впал в истерику, бедняга, - усмехается. - Я бы также поступил на его месте. Послушай. Это был годный жизненный урок — кулаками и здоровьем много денег не заработаешь, нужны другие методы. Иногда, чтобы переоценить жизнь, стоит взять паузу. Зато когда я вернулся, Исса запихал меня в универ на заочку. И сейчас мы с тобой едем отдыхать в лучший клуб этой части побережья. Разве плохо?

И я не отбываю срок на строгом режиме.

- Очень хорошо. Еще скажи, что ты прочел все те книги.

В квартире, в которой я ждала сегодня весь день, просто огромная библиотека. Полки до потолка. Честно говоря, я подумала, что это дизайнерская фишка.

Он небрежно пожимает плечами.

- Тогда вопрос на засыпку. Если ты прочел «Преступление и наказание», то на чьей стороне был – Раскольникова или Порфирия?

Уголок его рта дергается в легкой улыбке. - Ну простите, а о чем студентка юрфака еще могла спросить бандита? - развлекаю его я. -Бывшая студентка юрфака. -Просите, - кокетничаю я, отмечая, что часть с «бандитом» его устроила.

- А что если я скажу, что у каждого из них была своя правда?

- Отвечу: это очень по-адвокатски. – Я закатываю глаза. – Тоесть ответ ни о чем. Ты уж определись: либо оправдываешь убийцу, либо стоишь за закон.

Он усмехается:

- Убийцу оправдывать не стану, но и у закона свои изъяны. Иногда приходится действовать по своим правилам.

Я качаю головой:

- То есть ты выбрал бы Раскольникова.

Он цокает языком.

- Я бы сделал на его месте все по-другому.

- Вот в чем точно не сомневаюсь. Но например?

- Например, - он задумывается. - На берегу моря куча археологически важных объектов. - И добавляет, понизив голос. - На раскопки у государства денег нет, поэтому еще долго никто не заглянет в эти курганы.

- Господи-боже-мой! Адам! - Я закрываю уши и визжу!

Он хохочет и сообщает, что шутит.

Я беру бутылку шампанского, делаю еще глоток. Она просто неисчерпаемая!

- А твои родители? Как они отреагировали на такой вид заработка?

- Моей матери было семнадцать, она забеременела в первый год учебы, кстати, опять же в Питере, от какого-то мажора, испугалась и сбежала. Родила в деревне Алтайской Алтайского края. Это мне рассказали в том роддоме. Года три назад возникла странная потребность найти истоки. Там мне придумали имя и отправили в детский дом. Потом было несколько патронатных семей, пока я не попал на Кубань. Здесь мне понравилось.

- Черт. Я была уверена, что ты местный.

- Считай местный, остальные города я помню плохо. Я не был каким-то идиотом, от меня не отказывались, но всегда что-то случалось и приходилось начинать заново. Это нормально, но утомительно.

Я прикусываю губу. Что я ему там несла про свой закон Мерфи? Он так внимательно слушал. Чувствую себя полной идиоткой.

- А здесь у тебя была хорошая патронажная семья?

- Да, вполне.

Я уже поняла, что этот серьезный мужчина не ябедничает. Нормально и терпимо из его рта — это полная жопа.

- Понятно.

- Я любил свою первую по списку мать. Я ее не помню, только свои ощущения. Она была хорошей женщиной, - внезапно делится.

И прежде, чем я соображаю, как же его поощрить, Адам хмурится, делает движение головой, показывая, что не хочет рассказывать. И вообще, тема ему надоела. Достает мобильник, проверяет сообщения.

- Не знаю что там по боям, - быстро говорю я, - но в постели ты лучший.

- Ты ж никого больше не пробовала.

- И не хотела.

- Ой лиса, - усмехается. - Волшебная девочка.

Наша глаза встречаются, и я серьезнею.

- Это твоя жизнь, Адам, не нужно ее стесняться.

- Я не стесняюсь, - говорит он очень легко, будто и правда так думает. - Адекватно оценивать свои поступки и не искать им оправдания во что бы то ни стало - это нормально. Есть вещи, которые, вернуть время, я бы сделал иначе. Поэтому не хочу повторения.

- Ты бы ее не отпустил? Только честно.

- Я бы ее вообще не трогал.

Адам припарковывается на вип-стоянке у элитного клуба. Мы покидаем машину, заходим внутрь, где он здоровается за руку с главным администратором. После чего нас провожают за лучший стол.

Вежливые официанты приносят сет из фруктовых настоек и обалденный ужин. Всегда гадала, кто те бесстыже богатые люди, что приезжают в подобные заведения поесть? Я ощущаю жуткий голод и буквально набрасываюсь на еду.

Боже, в какой-то момент я ловлю себя на том, что Адам ест аккуратнее. И начинаю смеяться. Вот вам и чудовище детдомовское.

Закончив с ужином, Адам отправляет меня на танцпол. Где я расслабляюсь, двигаюсь под хиты модного диджея. Адам разговаривает с администратором и еще парой незнакомых мужчин, но за мной наблюдает.

Впрочем, если начистоту, мое веселье выходит отчаянным, каким-то надломленным. Прыжки на месте, махи руками. Я так рада, что здесь темно, и я могу перестать, наконец, улыбаться. Пятнадцатилетний парень! Подпольные бои! Боже. Пятнадцатилетний пацан!! В девятнадцать я сессию сдавала, а он уже карьеру завершил.

Но ужаснее всего то, что папа такие посещал регулярно. Это я знаю по обрывкам фраз, правда, я была уверена, что бойцы все как минимум совершеннолетние. Что это шоу, на подобии реслинга.

Меня начинает потряхивать. Я раньше об этом не задумывалась. Папа взял Адама на работу вышибалой после возвращения того из армии. Получается, они были каким-то образом знакомы до этого.

Черт. Черт. Что за человек мой отец? Что он, мать его, за монстр? Моя мамочка, моя любимая идеальная мамочка, за кого ты вышла замуж? Одно дело проиграть бабки в казино и свалить — это подло, трусливо, гадко, в конце концов! Не заслуживает ни сочувствия ни уважения. Но платить деньги за то, чтобы на твоих глазах избивали ребенка?

Всю свою жизнь я боготворила отца и мечтала заслужить его внимание.

На теле Адама нет здорового места. При этом он ни разу не сделал мне больно.

Я отлучаюсь в дамскую комнату и плачу в кабинке. Это просто слишком для меня. Все это — чудовищно.

Чудовищно. Чудовищно. Чудовищно.

Как будто бы у светлого красивого мира есть изнанка, где подростки дерутся насмерть, а взрослые жгут шиномонтажки и хоронят в курганах.

Я пытаюсь быть сильной, веселой и саркастичной рядом с ним. Но сейчас я не могу с этим справиться.

Эмоций раздирают на части. Он не чужой мне человек. Мне так… почему-то за него обидно!

Выплакавшись, привожу себя в порядок.

Промокаю бумажным полотенцем лицо, кожу тут же неприятно стягивает, и я жалею, что не захватила крем. Дверь распахивается, и в тамбур заходит Адам. Девчонки начинают возмущаться, он ловит мой взгляд, кивает поспешить.

Выглядит обеспокоенным, и я мгновенно слушаюсь.

Уже выходя слышу шепот одной из посетительниц: «Видела? ну и лицо».

Адам ждет у двери.

- Что-то случилось? - догадываюсь. - Эй. Ты же не подумал, что я сбежала?

- Когда уходишь, хорошо бы предупреждать, - он вроде бы шутит. Правда, опять прищуривается нижними веками в этой своей жуткой манере психопата.

И я ведусь снова, опять пробирает эта его проницательность.

- Прости, - неловко взмахиваю руками, ощущаю отголоски стыда. - Я только в дамскую комнату. На пару минут. Надо было тебе сказать.

- Прогуляемся?

На крыльце клуба Адам оглядывается по сторонам и ведет меня к морю.

Шпильки тонут в песке, приходится разуться, но я только рада: прохладный песок приятно массажирует ступни. Мы идем вдоль берега, народу с каждым десятков шагов становится меньше. Музыка тоже остается позади, и звуки прибоя заполняют уши. Я сжимаю ладонь Адама.

У кромки воды песок совсем мокрый, это блаженство. Свежий соленый бриз ударяет в лицо. Я ежусь, и Адам обнимает со спины.

Он опять устраивает для меня романтику, поэтому я просто беру и отпускаю наше с ним прошлое. Смотрю на черную воду, улыбаюсь.

- Сейчас побежишь вперед и будешь ждать меня в пяти метрах.

- Что?

Его слова не очень-то вяжутся с моментом, поэтому смысл доходит не сразу.

- Давай!

В следующую секунду Адам толкает меня вперед, и я, спотыкаясь, делаю несколько больший быстрых шагов. Не удержав равновесие, падаю на колени, оборачиваюсь.

Позади потасовка. Я застываю, неспособная отвести глаз от того, как Адам двигается. Как вообще человек такого роста может двигаться настолько легко? Их двое. Внезапный удар ногой. Пара резких движения... Адам технично вырубает первого нападающего, а потом сцепляется со вторым. У меня не получается уследить, как, но через секунду он уже обхватывает того за горло. Они вместе опускаются на песок. Глухой удар.

Первый начинает подниматься.

Я шарю по песку: ни камня, ни ветки... блин, давай же. Пальцы касаются чего-то гладкого. Удача! Я хватаю пустую бутылку из-под пива.

Прости, пляж. Разбиваю ее дно об единственный твердый предмет в наличии - мобильник, и вскакиваю на ноги с импровизированным оружием.

Первый тем временем уже поднимается на четвереньки.

- Адам... - зову я. - Адам...

Тот оборачивается, но нападающий, все еще согнутый пополам быстро много раз извиняется. Дескать, прости, брат, попутали. Устремляется бежать!

Адам допрашивает второго. А потом, ради удовольствия,не иначе, использует электрошокер, который, очевидно, вытащил у одного из нападавших. Когда мы заходили в клуб, ничего подобного у него в руках не было, кроме начатой бутылки виски.

- Можно подойти? - спрашиваю я, кода Адам включает фонарик на телефоне. Разглядывает свою жертву. Фотографирует. Нападавшим оказывается мужчина лет тридцати, высокой, смуглый. Говорит с акцентом.

Дождавшись кивка, я приближаюсь.

- Знаешь его? - спрашивает Адам. - А что у тебя в руке?

Показываю импровизированное оружие, и он смеется.

- Применить не испугаешься?

- Если доведется — проверим, - отвечаю сквозь зубы. Мое тело напряжено. Кажется, я больше не способна бояться. - Впервые вижу.

Адам открывает бутылку виски, присаживается на корточки.

- Чувак, что хотел? Давай, рассказывай, оно того не стоит. - Зажимает и хладнокровно вливает ему в рот алкоголь. Болтает так по-доброму: - Твой приятель удрал, а тебя в море утром найдут, пьяным. Пополнишь регулярную статистику. Зачем? Во им чего?

Тот захлебывается, но вынужденно глотает, пока не поднимает руку и не показывает на меня.

Адам дает ему передохнуть.

- Виски кстати хороший, таким не грех налакаться напоследок.

- Телку эту! Ищут! Блядь. Отпусти, мы только передать хотели. Ничего больше.

- С электрошокером, я так и понял. Передавай.

Я крепче сжимаю горлышко бутылки.

- Что жизни ей не будет. Механизм запущен.

Сжимаю зубы.

- Хорошо. Ты тоже, будь другом и дай мне повод тебя отпустить, - говорит Адам спокойно, почти ласково. - Передай Павлу Цечоеву, что на юге живет некой Адам Алтайский, и что у него долгая история работы с «Калеками». Ему позвонят скоро. Пусть собирает чемодан. - Поворачивается ко мне. - Идем, Рада.

Проходя мимо я топаю ногой так, чтобы осыпать песком лицо гада, хватаю Адама за руку.

- Не трясись, - говорит он.

- Черт. Черт. Какой еще механизм.

- Мы сейчас пойдем в машину, спокойно в нее сядем и вернемся в город. Хорошо?

Адам говорит почти весело, но при этом напряжен предельно. Сканирует местность, периодически оглядывается.

Машину он бегло осматривает, потом галантно открывает передо мной дверь. Я только-только уговорила себя расстаться с осколком у мусорки, и сейчас нервно сцепляю пальцы.

Адам выруливает с парковки, в этот момент вибрирует его мобильник.

- Марат, ты на громкой.

- Здравствуйте, - говорю я.

- Здравствуйте. Адам, звоню тебе уже полчаса, ты че трубку не берешь.

- Если ты насчет пожаров...

- Та нахрен мне твои пожары. Ты просил предупредить — предупреждаю — Рада Филатова в розыске. Еще раз добрый вечер.

- Ясно. Кто ищет?

- Универ. Отличница она круглая, на учебу не ходит. Педагогический состав волнуется. Надо обозначить, что жива-здорова и находится у нас на юге по собственному желанию.

- Какой заботливый педсостав. Малыш, волнуются за тебя.

Я бросаю в него убийственный, полный испепеляющей ярости взгляд.

- Так что? Я ее нахожу или продолжаю искать? - с энтузиазмом интересуется Марат.

- Пока «поищи». Я подумаю, где ее лучше найти.

- Понял. Хорошего вам вечера.

- До связи.

Едва Адам сбрасывает этот вызов, набирает в телефоне другого приятеля и сообщает новости. Тот перезванивает через полчаса, мы уже к дому подъезжаем.

- Метиков, слушаю, - говорит Адам.

- Твоя девушка на «Мамбе» светится, сама адрес отеля слила еще три дня назад.

Адам поворачивается ко мне так резко, что я чуть не сгораю на месте от стыда. Между прочим незаслуженного!

Всплескиваю руками и захлебываюсь возмущениям.

- Я что... Я... Да с чего... - Пытаюсь подобрать слова, благо, годы учебы помогают не потонуть в междометиях окончательно, и я-так выпаливаю: - На идиотку похожа? Региться на мамбе СЕЙЧАС? Ты, блин, подумал, что я с кем-то пытаюсь познакомиться?!

Адам чуть изгибает бровь и криво улыбается.

- Ну фотка ее. С парнями общается, с одним дообщались до обмена адресами в соцсетях.

- А зовут? Как зовут?

- Представилась Надей.

Я закрываю глаза, чувствуя как сковывает озноб.

- Дурочка наивная, - бормочу. - Я просила никуда меня не выкладывать, она вечно все фоткает, я всегда прошу, чтобы удалила. Какая глупышка.

Смотрю на Адама жалобна.

- Кстати, судя по аккаунту, Рада имеет успех на сайте знакомств.

- Адам, я клянусь! - пищу, сжимая ладони. - Я здоровьем своим клянусь!

- Спасибо, Стас. - Он сбрасывает вызов. - Успокойся, я же попросил. Если ты будешь истерить, мы поссоримся.

- Ты меня им не отдашь? Адам?

- Успокойся! - рявкает он.

Я прикусываю язык и замираю.

- Это был вопрос времени, - говорит он ровно. - Сегодня переночуем в городе, я решу к утру, где тебе будет безопаснее переждать.

Леди я так себе. Сижу-ерзаю в машине, жду, пока Адам озирается на парковке. Он неспешно подходит к двери, открывает, мой вынужденный джентльмен. Подает руку. Я быстро вкладываю свою ладонь в его, он подносит к губам и целует. Извиняется так.

Я быстро улыбаюсь, чувствуя его тепло.

В подъезде тихо и светло, но я все равно умудряюсь трижды испугаться тени. Едва заходим в квартиру и здороваемся с малышкой Кирой, Адам показывает мне фотку с мамбы.

Мы там с Надей крупным планом. В обнимку сидим у бассейна. Я в белой майке и шляпе с полями улыбаюсь во весь рот. Сердце болит. Боже, как болит. Мы с Адамом тогда уже начали жить вместе, Надя как-то пришла в гости, мы пили лимонад и болтали. Я ее фотографировала для сайта знакомств. Эта фотка получилась случайно. Бедная моя дурочка.

- Ты на фото счастливая, - сообщает Адам. - Это их и взбесило. Чужое счастье пережить сложнее всего.

Идиотские соцсети. Пятьдесят лет назад никто бы меня не нашел. Иголка в стоге сена. Плата за технологии.

Он моет руки в ванной, когда я не выдерживаю, врываюсь и обнимаю его за шею. Крепко-крепко.

- Тише. Тише, малыш, - его руки, наконец, стискивают меня, даря спокойствие. - Ну ты чего? Ты же знала, что так будет?

- Надеялась, что они отвалят. Ты как, кстати? Не поранился?

- Не. Эти типы, кстати, были не местными, - рассказывает буднично. Начинает раздеваться. - Видимо проследили от этой квартиры. Причем кто я, понятия не имели. Пасли именно тебя. Хорошо, что ты не выходила, пока меня ждала.

Я торопливо киваю, представляя себе, что бы могло случиться, выйди я за хлебушком. Адам продолжает:

- В клубе спросили у охраны про меня. Лохи, мне, разумеется, сразу передали. Из оружия один шокер на двоих. - Задумывается. - Слушай, Святоша спит, наверное?

- После операции на живую? Думаю, да. Наглотался таблеток своих.

- Тогда утром. Сейчас надо тоже лечь. Долгий день.

Адам принимает душ первым, я жду у двери как преданная акита. Ополоснувшись, он пускает меня в горячую ванную и снова принимается кому-то звонить. Оставшись одной, я делаю душ погорячее и истерично тру кожу, переступаю с ноги ногу.

Одной находится слишком сложно, даже зная, что Адам буквально за стенкой.

Я наскоро смываю пену, беру полотенце и вытираюсь. В тот момент когда я думаю, что хуже уже быть не может, и что я в полной заднице... дурацкая улыбка на фотографии!.. в тот момент, когда я пытаюсь как-то успокоиться, дверь распахивается.

Адам почему-то в штанах. Быстро натягивает черную футболку.

- Ты же меня не бросаешь? - шепчу я в полном ужасе.

- Малыш, - говорит он серьезно, но очень быстро. И это его «малыш-малыш». Мы ведь не занимаемся сексом, откуда нежности? - Сейчас сюда ворвется ОБЭП. Не паникуй, это на за тобой. Поняла? Кивни.

- Блядь, кто? - ахаю я.

В дверь грубо стучатся.

- По-новому УЭБ. Управление службы экономической безопасности и...

- Я знаю, что такое ОБЭП. Но почему?..

- Потому что потому. Одевайся. Из квартиры одна не выходи, закройся. Звони Святоше, пока не ответит.

Стук усиливается, уши закладывает от рева пилы.

- Да иду я! - рявкает Адам, явно разозлившись. - Стоп! Е-мае, дверь не снимайте! Ну что за люди, им по приколу, раз за разом?

- Адам! - окликаю я. Хочу сказать ему что-то важное. Что-то особенное. Но не понимаю, что именно.

Он ждет секунду, потом кивает и спешит открывать гостям.

- Кира, шухер! Менты, прячься!

Кира пулей влетает в ванную, падает на коврик и закрывает морду лапами. Я дрожащими руками поспешно натягиваю пижаму. Мужские резкие голоса заполняют квартиру и мои бедные уши. В дверях ванной появляется вооруженный до зубов мужик в бронежилете, шлеме и с автоматом наперевес. Грозный такой. Будто мы не по экономическим преступлениям проходим, а притон развели.

На груди надпись: МВД. Раньше с этими парнями я была на одной стороне.

- Здрасте, - приветственно поднимаю руки. - Паспорт нести?

Сердце отбивает один из своих самых быстрых ритмов. Я вскидываю подбородок и смотрю максимально невинно.

- Тут женщина, двадцати-двадцати пяти лет на вид! - кричит полицейский. - Здоровается вежливо.

Адаму грубо заламывают руки, хотя он не сопротивляется. И зачитывают обвинение.

- Ты видела, кто это был? ОБЭП, ФСБ?.. Так, ладно. Какого цвета форма, запомнила?

Голос Святоши звучит слабее, чем обычно, но включается юрист мгновенно. И не скажешь, что спросонья.

Честно говоря, его уверенный тон пускает в меня корни спокойствия. Пусть даже Савелий, судя по вопросам, и считает меня дурочкой. Я отвечаю быстро и четко:

- УЭБиПК. В синей в форме с нашивками «МВД» и эмблемой. Один из них показал удостоверение.

- Может, ты и фамилию запомнила? - не без восхищения.

- В удостоверении было написано Горлов Андрей Павлович. Толстый такой, лысый тип. Неприятный.

- Ясно. Постановление на обыск показывали?

- Да. Он санкционирован районным судом. По подозрению в незаконной банковской деятельности и вымогательстве. - Голова кругом. Я забыла номера статей. Черт, как я могла забыть? От напряжения тошнит. - Понятые тоже присутствовали, сотрудники зафиксировали, что изъяли.

Через полчаса я вижу Святошу в глазок и взвизгиваю от радости.

Хочется бросится ему на шею. Но вместо этого:

- Ты что так долго!

Он выглядит отвратительно. Кожа — серо-зеленая. Пиджак накинут на голые плечи. Это... странно. Я впервые вижу Савелия полураздетым, хотя тот же Гриша периодически гоняет по участку в своих розовых шортах.

Черный пиджак смотрится неуклюже со спортивными штанами и туфлями. На плече сумка.

Исса оценивает меня мрачным взглядом. Убедившись в безопасности, заходит в квартиру. Я снова замыкаю дверь, и он кладет пистолет на комод. Святоша не похож на человека, способного на убийство, при этом по исходящему от него напряжению я отчетливо понимаю, что сегодня, при необходимости, он всадит в башку недруга всю обойму.

Исса кивает собаке, молча проходит в кухню и тяжело опускается на стул. Не спеша достает сигарету, зажимает ее двумя длинными пальцами и прикуривает. Глубокая затяжка — щеки еще больше впадают, подчеркивая болезненную резкость черт.

- Как они себя вели? Забрали что-то ещё?

- Такое ощущение, что бардак устроили по приколу. Взяли ноутбук, телефон Адама. Документы не нашли. Вели себя как свиньи, курили прямо в квартире, наследили, хотя на улице сухо. Что еще? Ругались.

- Адам?

- Как обычно спокойный удав. Показывал мне знаки молчать. Не сопротивлялся, но они его так скрутили... особенно один. Мелкий такой… боже, если бы я не держала Киру в ванной, я бы ему высказала.

Исса хмыкает.

- От полиции мы защитимся по-другому. - Он медленно выдыхает дым носом, зависает на одной точке.

Я продолжаю метаться по кухне, локти заламываю:

- Надо что-то делать. Кому-то, может, позвонить? У вас есть какие-то связи? Куда его повезли?

- Раз Горлов приехал, думаю, в Главное управление МВД по краю. Блядь, это мне тащиться в Краснодар сейчас. Гадство. Как неудобно-то.

Барабанит пальцами по столу.

- Неудобно? Серьезно, тебе неудобно? - вспыхиваю я. - Адама хотят посадить!

- Если ты выбрала себе этого человека, то будь готова к таким ситуациям. Будь готова к ситуациям хуже.

- Его не первый раз?

- Ты шутишь? ОБЭП у нас бывает чаще, чем дождь летом. На Адама постоянно катают заявы, интересно кто в этот раз. Уж не родственники ли твои? Я как раз право собственности на землю получил на днях.

- Давай я позвоню им! Давай я...

- Сядь. И помолчи.

Слушаюсь. Проследив мой взгляд, Исса протягивает мне тлеющую сигарету, и я беру, затягиваюсь.

- Дурацкая привычка, - говорит он. - Но с такой работой бросить немыслимо.

Дым обжигает легкие так, что слезы на глазах, я прокашливаюсь и затягиваюсь еще. Становится немного легче.

- Мой преподаватель, практикующий юрист, в универе говорит точно также.

Савелий тем временем достает новую сигарету и зажимает между губ. Чиркает зажигалкой.

Кира ложится у наших ног и тоненько скулит, плачет. Я быстро ее жалею и рассуждаю вслух:

- Из-за этой земли будет грызня.

Савелий отмирает, осматривает кухню, замечает творящийся бардак.

- Ну, за этот неправомерный обыск они у меня ответят. Начальство Горлова, как обычно, отымеет красиво и возбуждающе. И встречный иск за клевету сделаем. Про грызню подумаем позже.

- Боже, - я устало тру лицо. - Как страшно.

- Я смогу его вытащить не раньше, чем после допроса. Отдохни пока от него, воспользуйся моментом.

Я каменею от этих слов. Исса бросает взгляд на часы и продолжает:

- Чтобы быть в Краснодаре к утру, мне пора собираться.

Кожаная черная сумка стоит у двери, она не тяжелая. Я быстро ставлю ее на стул, расстегиваю молнию. Пара рубашек, брюки, свежее белье. Отпариватель в комнате, и я берусь привести мятые вещи в порядок. Как он вообще собирался в таком состоянии? Сила духа поражает.

Святоша появляется в дверях, когда я уже заканчиваю приводить его одежду в порядок. Руки сами делали работу, мыслями я была далеко.

- Еще теплая, - нервно улыбаясь я, оборачиваясь с рубашкой в руках.

Он выглядит значительно лучше — чашка кофе и бутерброд сыграли свою роль. Поменял спортивные треники на брюки. Разглядывает меня все с тем же, чуть настойчивым до неприятного покалывания интересом.

Я сначала подаю ему рубашку, но он так сильно морщится при попытке расправить ее одной рукой, что я тут же включаюсь:

- Давай помогу.

Присаживается на бортик дивана.

Громко вздыхает.

- Насчет три, - усмехается.

Медленно и очень аккуратно просовывает поломанную руку в рукав. Не лезет!

- Ножницы в верхнем ящике, - говорит, снова вздохнув.

Не ошибается. Я быстро разрезаю рукав, после чего мы пробуем еще раз. Из-за боли, таблеток и всего прочего пульс святоши бахает на максимум, кожа покрасневшая и немного влажная.

- Аккуратно...

- Никому не говори, что я при тебе расплакался.

- Перестань. Ты шикарный мужчина.

Я мгновенно жалею об этих словах, потому что становится неловко.

- Да Адама мне далеко, - говорит с юмором, имея в виду свою мускулатуру. Вернее ее отсутствие.

- Ты выглядишь как типичный юрист.

- Да? - усмехается.

- Я бы на твоем месте не комплексовала.

- Спасибо.

- Как же там Адам, - шепчу, застегивая пуговицы на рубашке. - Вот же был рядом, мы планы строили. Так внезапно все изменилось. Я не могу осознать.

- Ты так сильно за него переживаешь. Вся эта забота, голос дрожащий, эти глаза на мокром месте. Реально?

Пару секунд мы просто смотрим друг на друга. Становится очень сильно не по себе, потому что Адам не появится. Его нет в этом городе, его нет сейчас на свободе.

Его просто как будто нет.

Я быстро отворачиваюсь и ругаю себя за то, что не подобрала достойного ответа.

Мама Савелия живет в шикарной двухэтажной квартире. Чтобы попасть на территорию ее дома, нужно пройти через пост сонной охраны, а сам приподъездный дворик похож на цветущий сад. Была бы я менее измотанной, обязательно бы восхитилась. Сейчас мне перманентно плохо.

Савелий не дает никак рекомендаций, поэтому я благоразумно молчу, когда он, технично навешав матери лапши на уши, что якобы растянул руку в спортзале, оставляет меня здесь в пять утра и уматывает в Краснодар.

Мария Васильевна оказывается невысокой, симпатичной, радушной женщиной с седой косой до пояса и отсутствием следов макияжа на лице. Ее платье и образ в целом выглядят непривычно старомодно, особенно на контрасте с дизайнерском ремонтом, новейшей техникой в квартире и... сыном, который, по моей версии, носит звание самого стильного человека этого города.

Киру она не боится, даже находит для акиты немного угощения. Приглашает меня к столу, легко болтает о погоде и каком-то церковном празднике, что к рассвету следующего после страшных событий дня кажется сюрреалистическим и слегка блаженным.

Лишь выпив две чашки успокаивающего чая с местными травами, мне удается немного расслабиться. Вопросов Мария Васильевна не задает, вместо этого с воодушевлением болтает о себе и своей жизни.

Очень много и предельно подробно рассказывает о венчании, будто оно случилось не сорок лет назад, а в прошлом месяце. Поначалу я вообще не понимаю, о ком речь, пока она не приносит альбом с фотографиями.

Речь оказывается о ней.

И о самом лучшем дне в ее жизни. Ошарашенно моргаю. Моего парня увез ОБЭП в наручниках, в шесть утра я сижу на кухне матери его адвоката и слушаю о ее свадьбе.

Блин. Что?

В момент, когда она промокает глаза салфеткой, я начинаю сомневаться, не сошла ли одна из нас с ума.

Фотографии, стоит признаться, красивые. Марии Васильевне здесь едва исполнилось двадцать, как и ее уже супругу. Совсем она была другим человеком. И почему девчонки так отчаянно стремятся замуж? Папина Елизавета тоже когда-то была веселой и доброй, выскочила замуж за вдовца с ребенком. Наверное, она как-то иначе представляла себе будущую жизнь. Вряд ли планировала стать той изможденной истеричной, которая на глаза Адама дралась с мужем и писала мне злые сообщения.

Мы обсуждаем свадьбу, верность и судьбу. Мысли мои, правда, то и дело возвращаются к Адаму. В некоторые моменты слезы начинают так больно жечь глаза, что я едва успеваю проглатывать свое отчаяние с чаем.

Убедившись, что свадьба Марии и Андрея Исхаковых была восхитительной, я закрываю фотоальбом и уже собираюсь отнести его на полку, как вдруг из него падает несколько фотографий.

- Ой, простите, я сегодня такая неуклюжая! - извиняюсь я, быстро наклонившись. Взгляд равнодушно мажет по изображению, а потом приклеивается к нему намертво. - Да это же Адам! - восклицаю я. Ну... точно не Савелий, сто процентов. - Сколько ему здесь? Года два?

Жадно разглядываю изображение. Круглощекий мальчик стоит под жидкой елочкой, украшенной дождем и редкими игрушками, прижимает к себе плюшевого зайца и улыбается до ушей.

Боже. Боже. Холодок пробегает по спине, я вцепляюсь в эту фотографию намертво.

- Адам, верно, - улыбается Мария Васильевна. - Я все жду, когда он женится, чтобы передать кому-то его карточки. Сам-то он решил все это выбросить, представляешь?

- Как? Зачем? - Захлебнувшись жадность, я быстро достаю из тяжелого альбома все фотографии Адама. Быстро листаю, торопясь разглядеть.

Именно детских фотографий немного, вернее, всего три. И на всех Адаму меньше трех, и везде он радостный и сам собой довольный. Я никогда в жизни не видела его таким счастливым. Становится тепло от мысли, что такой беззаботный период в его жизни все-таки был. Он упоминал, что любил свою первую приемную семью. Наверное, эти фотографии делала та женщина.

- Зачем передавать или зачем хотел выбросить? - посмеивается Мария Васильевна.

- Выбрасывать зачем. Тут такие щечки внушительные, ее нужно в рамку поставить!

Ответ на мой вопрос идет четвертой фотографией — на ней Адаму уже двенадцать. Он стоит на ринге с медалью в руке. От приятной пухлости не осталось и следа. Он тощий, высокий и пялится исподлобья. Да, здесь его взгляд вполне узнаваем.

Все следующие фотографии с соревнований. Но последней ему лет примерно шестнадцать. Подбитый глаз, кровоподтек на виске. Стрижка под машинку. Он предельно довольный, держит кубок и смеется. Позади Савелий — еще более худой, чем сейчас. Выглядит таким радостным и польщенным, словно это его победа.

Я засматриваюсь. Медленно провожу пальцем по лицу Адама. Надо же.

- Такой красавчик, - шепчу, под бешеное биение собственного сердца. - Ни разу не видела его без шрама.

- Симпатичный, да? - продолжает улыбаться Мария Васильевна. - Все девчонки в школе были от него без ума. - Цокает она языком. - Я ему говорила, что это дело нехорошее, что красота от дьявола. Да какое там! - отмахивается.

Я быстро киваю. И тело, и лицо... Вау. Я не знаю, кем были его родители, но создали они кое-кого прекрасного.

- Я бы в такого тоже влюбилась. В школе. Мгновенно.

Причем в любом возрасте. Мария Васильевна смеется.

- Жаль, успех рано вскружил мальчику голову. Мы с Савелием пытались его образумить и отговорить от этих боев. Но когда толпа ревет твое имя, а тебе всего шестнадцать, кто будет слушать советы? Бог посылает сильным людям самые тяжелые испытания. Я так просила тренера оставить его, умоляла на коленях. Ну дайте парню шанс, если Бог дает по заслугам, разве Федерация хуже? Но нет, ты что! Ни в какую! Едва Адама выдворили, он собрал все кубки, медали и фотографии в коробку и выбросил. Я едва успела утаить несколько. Вот храню теперь, вдруг пригодится.

Она открывает шкаф, и я зависаю на кубках.

- Красивые. Это все Адама?

- Савелий, слава богу, не боец. Его медали за олимпиады в другом шкафу, показать?

- Вы разрешали им дружить? Извините за внезапный вопрос. Мне папа всегда говорил держаться от Адама подальше.

Она мягко улыбается.

- До появления Адама Савелий учился на двойки и ненавидел школу. А потом стал отличником.

- Адам его подтянул?

- Легко отлично учиться, когда здоровью и безопасности никто не угрожает. Когда Адам появился, я сначала напряглась, но потом поняла, что их тандем — хорошая проверка для обоих. А еще для моей веры. И нервной системы, разумеется.

Мы разговариваем еще час, и я узнаю, что на подпольные бои Адама затащил тогда уже бывший директор школы. Благодаря спорту, Адам выглядел старше своих лет, но до определенного возраста не решался попробовать — слишком рискованно. Уже криминал серьезнее хулиганки, а он пока сомневался. Потом начал встречаться с девочкой, понадобились деньги, и он пошел на это. Мария Васильевна даже знает про тот самый бой. Адам поначалу не хотел участвовать, его отговаривали. Но деньги... он хотел заработать денег, чтобы купить квартиру. Его соперник был, больным на голову психопатом. У него оказалось с собой стекло. Бой не остановили. Савелий был там, но ничего не мог сделать.

- Бог сохранил ему жизнь, - пожимает плечами Мария Васильевна. - Второй шанс — это большая милость.

- На нем нет живого места, - говорю я. - Очень сложный второй шанс.

- Когда он был красавчиком, его любили все. А он выбрал бить людей за деньги.

Она продолжает:

- Однажды какая-нибудь девушка его полюбит и таким. Кстати, что насчет тебя?

- Меня? - от удивления теряюсь. Эти мурашки так и бегают, как их угомонить? - Нет, - быстро мотаю головой, проглатывая вспыхнувшее смущение. - В смысле, я не умею любить. - Прижимаю руку к груди. - Любилка не работает. Я к нему пришла не за этим. Вы, наверное, в курсе, кто я. Вы же ходите в церковь, там, наверное, обсуждают папу. - Она на меня смотрит, и я продолжаю: - На мне никто не хочет жениться. Все только используют. А я использую их.

- Жаль, - вздыхает она, поспешно забирая у меня фотографии и убирая на полку. - Интересно, знаешь что? Та девушка недавно вернулась, я вижу ее в церкви. Спрашивала про Адама.

- Зачем? Его шрам никуда не делся, - отвечаю резко.

- Пути Господни неисповедимы. А за ней грех лежит. Может, их спасение в прощении и принятии друг друга?

Можно подумать. Прото у Адама появился свой отель. Когда у человека есть отель, он, видно, сразу становится симпатичнее.

***

Григорий приезжает к восьми и отвозит нас с Кирой в отель. По пути он много и часто зевает, продолжает дурачиться в привычной манере, но намеков на нас с ним и развлечения при этом доступные — не делает. Заикнись он об этом, пока Адам за решеткой, я бы вцепилась ему в глаза, и видимо, мэрский сын чувствует угрозу.

К концу пути я понимаю, что мне нравится Григорий. В первую очередь тем, что ему глубоко плевать и на моего отца, и на ту землю. Григорий отмывает деньги, и это единственное, что его волнует. Бабло, травка, алкоголь и доступные девушки. Он понятен. Я понимаю, почему Адам ведет с ним дела.

Зайдя в дом, я некоторое время борюсь с желанием оставить Савелию очередное сообщение, на которое он не ответит. Не хочется быть навязчивой, но тревога так больно гложет изнутри.

Мечусь по комнатам.

Одиноко здесь без моего бандита. Уныло, бессмысленно. И небезопасно. Ни вид на море не радует, ни бурно цветущие у крыльца кустовые розы. Кто бы мог подумать, что сердцем Рая является чудовище?

Я варю черный крепкий кофе, выхожу с чашечкой на крыльцо и оглядываю райский дворик, созданный его руками.

Вот только насладиться тишиной, увы, не получается — до меня доносятся шум и крики. Я выглядываю за угол и вижу охранника Илью, он стоит у забора и машет мне подойти.

Оставив чашку на столике, я направляюсь к воротам. Соседи повыходили из домов. В соседнем отеле через дорогу гости забили балконы.

А все потому, что на широкой улице у отеля собралось человек тридцать. С детьми, колясками...

К своему глубочайшему удивлению, я узнаю многих из них.

- Доброе утро. Илья, что происходит?

- У вас тут пикет, Рада Владиславовна. Они требуют видеть Алтая. А ни у него, ни у Иссы телефон не отвечает. Вы можете с ними связаться?

Я округляю глаза, читая надписи на плакатах: «Вор!», «Алтай, верни землю нашим детям!», «Правосудие!!»

Вперед выходят мои шумные тетушки и начинают активно махать, подзывая меня.

- Полицию вызвали? - спрашиваю.

- Они вызывали и полицию, и репортеров с федерального канала. Марат вряд ли что-то сможет сделать. Нужен щелчок по лбу сверху.

- Гадство, - психую я. Какая тварь слила, что его арестовали? Да так быстро. - Черт! Черт!

Илья пожимает плечами. Младенцы ревут. Микроавтобус с репортерами паркуется неподалеку. Июльский воздух стремительно нагревается, в полдень здесь будет ад.

- Рада! Доченька, Рада! - кричат тетушки. - Иди сюда скорее!

- Не пускайте никого на территорию, - выпаливаю я. - У нас гости отдыхают, не стоит им мешать.

Репортеры настраивают камеры. Толпа начинает скандировать слово: «Вор».

- Сейчас что-то придумаю.

Придумываю я следующее: вернуться в дом и вымыть голову.

Леплю патчи под глаза. Давайте, влажные кусочки пластика из супермаркета, у вас есть пять минут, чтобы стереть с моего лица ужас и усталость.

Я всегда боялась толпы, особенно такой. Шаг навстречу этим людям — словно прыжок в кипящую воду.

Достаю приличную одежду. Руки слегка дрожат от перенапряжения. Душа болит, не переставая. Я, может, с ума сошла, что так много на себя беру.

Понятия не имею, какое значение детдомовский пацан, закончивший «университет насилия», вкладывает в понятие «любовница», коей я для него являюсь. Не было времени подробно обсудить тактику во время пикетов. Поэтому придется сделать так, как чувствую.

Быстро сушу волосы, наношу легкий макияж. Облачаюсь в блузку и брюки — мой обычный университетский стиль. Бросаю взгляд в зеркало — сойдет. Усилие воли — и уголки губ послушно дергаются, придавая лицу приветливую гримасу. Спасибо папе, улыбаться я умею в самых болезненных ситуациях.

Я выхожу из дома.

И шагаю к воротам.

Дыхание сбивается, словно я уже пробежала марафон, хотя в действительности сделала десяток шагов.

Впереди не просто толпа — это коллективная ярость, питаемая страхом и незнанием. И я должна, черт возьми, выглядеть как человек, у которого все под контролем.

Вспоминаю, как приезжала к папе на праздники в прекрасный дом, в котором жила его жена и его другие дочери. Я шла с улыбкой, когда внутри все выкручивалось от боли. Я прекрасно знала, что мне придется завтра вернутся к бабушке, а они останутся. Я знала, что мне надо быть милой, иначе не позовут больше.

Улыбаюсь той самой улыбкой. Киваю напуганной Светлане и подхожу к репортеру.

- О, здравствуйте! Спасибо, что приехали. Вижу камеры, отлично. Тогда я с удовольствием расскажу, что происходит. Ваши репортажи должны быть объективными, не так ли? У вас есть доказательства слов этих людей? Или мы просто создаем дешевую сенсацию?

Представляюсь, глядя в камеру. Вопросы от репортеров сыплются, как град.

- Вы правда думаете, что громкие заявления без фактов могут решить проблему? Не лучше ли поговорить конструктивно и обратиться к документам? - чешу языком так, будто эти документы у меня под рукой.

- Да, я уверена, что дело закроется на этапе предварительного расследования, - говорю так, будто Исса ответил хотя бы на одно мое сообщение. - Адам кристально чист перед законом. Он платит налоги, занимается благотворительностью. Вы в курсе, что дороги и детские площадки в станице сделаны на его средства, с разрешения мэра, разумеется...

Господи, пожалуйста, пусть они хотя бы выслушают.

- Рада Владиславовна, удерживали ли вас когда-нибудь силой в этом доме?

Репортер с камерой... его взгляд колючий, как будто он уже решил, кто здесь злодей.

Я весело смеюсь.

- Ну, как видите, я прекрасно себя чувствую и спокойно физически покинула отель только что. Разве нет?

- Вы находитесь в розыске.

- Правда? Мне жаль, если я заставила кого-то переживать.

Светлана, Анатолий и Илья стоят за моей спиной, они здесь не для моральной поддержки.

Не подпускают ко мне взбесившихся людей. По лицу Светланы заметно, что в случае чего от нее проблем будет больше, чем от профессионального охранника. Мы не подруги и никогда ими не станем, но сейчас я могу поклясться — Светлана пойдет на все, чтобы защитить меня.

Мои бедные тетушки кричат, что я сошла с ума, что у меня не все дома. Что Алтай — страшное зло. Что он оставил их без денег.

Мои пальцы все еще дрожат, когда я возвращаюсь в отель. Я люблю своих тетушек, я знаю их с рождения. Когда в мою сторону летит первый камень, я не замедляю шага, хотя вижу его почти как в замедленной съемке. Лишь зажмуриваюсь.

Простите, мои хорошие, мне жаль. Но никто из вас не будет драться за меня как вчера на пляже. А он — будет.

Следующий час я трачу на то, чтобы успокоить туристов. Объяснить, что им ничего не угрожает, и это недоразумение вскоре разрешится.

Спустя пару часов Марат пригоняет каких-то недорепортеров-блогеров, понятия не имею, где он их нашел так быстро в глуши, но подписчиков на их каналах достаточно. Я снова выхожу поговорить с толпой. Публично прошу успокоиться, призываю решать вопросы через суд. Беречь себя и детей от солнечного удара. Предлагаю желающим воды.

На контрасте с изможденной истеричной публикой я должна смотреться более-менее адекватно. Долго общаюсь с тетушками, прошу одуматься. Заверяю, что земля отошла Алтаю по закону, что они зря тратят время. Я никак не реагирую на их просьбы встать к ним плечом к плечу.

Днем отключаюсь на несколько часов от усталости, просыпаюсь от того, что кто-то долбится в дверь.

Светлана выглядит непривычно взволнованной. Выпаливает на эмоциях:

- Их становится больше. Темнеет, Рада.

- Илья пригнал еще охрану?

- Да.

- Пусть стоят в оцеплении. Просто стоят. Нельзя применять силу, которая может быть расценена как чрезмерная или опасная. Нельзя грубить и повышать голос. Ты поняла? Ты меня поняла?

- Да. Я не знаю, что делать. Рада, может, людей эвакуировать? Алтая нет. Скоро стемнеет, а их все больше. У нас дети в отеле.

Кира лает за дверью, и мне не по себе становится. Медведица знает, как угрожающе выглядит, она никогда не позволяет себе подать голос, чтобы не пугать окружающих. Только по команде или на прогулке.

- Куда эвакуировать? На чем? - тру предплечья.

- Я не знаю.

- Так. Подожди. Мне нужен Марат.

Я быстро возвращаюсь в дом за телефоном, а тот, оказывается, звонит! Кира, бедная, пыталась меня дозваться! Треплю собаку за холку, чмокаю в морду и несусь к оставленной на диване трубке.

Пропущенный с незнакомого номера. Моментально перезваниваю.

- Малыш, ты как?

Господи боже мой! Адам.

Фейерверк. Эйфория. Радуга, мать ее, до неба.

Голова кружится, я обессиленно опускаюсь на диван и тихонечко скулю сама себе.

- Рада-Рада. Так. Ты где?

Судя по тону он решил, что я в опасности. Соберись. Ну!

- Со мной все в порядке. Я в отеле. Тут пикет... обманутых дольщиков. Под окнами.

- Блядь.

- Мы держимся. Все под контролем. Ты как?

- Только вышел. Телефон разбили, суки, я тут одолжил трубу. Выезжаю к тебе немедленно. Ничего не предпринимай.

- Жду.

Получив впрыск надежды, я набираю Марата.

- Привет еще раз. Мне нужны пожарные машины. Чем больше, тем лучше. Хотя бы две.

- Рада...

- Они спалят отель, а у нас тут дети. Ты хочешь увидеть нашу станицу во всех новостях?

Закончив перепалку с Маратом, я открываю навигатор — трасса от Краснодара до нас сплошь красная. Если вне сезона можно, не напрягаясь, долететь за три часа, в июле путь может занять все семь, если не десять.

Господи, дай мне поводов ничего не предпринимать.

Я быстро варю кофе, наливаю в термос и выхожу на улицу.

Сердце колотится, больно о ребра бьется. Светлана права — их много. Боже, как много народу.

Жара начинает спадать, и у протестующих открывается второе дыхание.

Следующие пять часов в отель и по охране прилетает несколько камней. Обстановка накаляется. Толпа начинает шуметь, она для себя самой становится опасной: кто-то пьет алкоголь, у кого-то кулаки чешутся. Там точно есть купленные заводилы. Высокомотивированные активисты не находятся сами собой.

В десять вечера порог отеля переступают впервые. Отдать должное Светлане, она выходит к мужчинам и еще раз громко-вежливо просит всех покинуть территорию. Пустая бутылка летит ей в голову. Светлана приседает, сжимается. И я даю команду:

- Сейчас!

Ледяная вода сразу из нескольких брандспойтов ударяет по нарушителям. Я звоню в полицию и сообщаю о незаконном вторжении. Это пригодится в суде.

Провокация за провокацией. Они ждут, что мы будет вести себя агрессивно, что мы кого-то покалечим. Как страшно накосячить. Исса, ты бы сейчас не помешал.

Вода в шлангах — ледяная. Наслаждайтесь.

- Топи их всех!

Крики, угрозы, броски камней. Мощные струи воды, сбивающие дольщиков с ног. Сирены приближающихся полицейских машин становятся громче. Нападающих все больше.

Я впадаю в отчаяние, потому что не представляю, что еще можно сделать, если у полиции не получится остановить этот бардак. Господи, в этом селе такой участок крошечный, Марат да еще несколько человек.

Именно в этот момент нас всех привлекает новый звук. Мы задираем головы и пялимся на приближающийся вертолет. Что это? Мчс?

Вертолет садится на пустое поле поблизости. Темная фигура покидает кабину и поспешно приближается к нам. Я до боли сжимаю кулаки, не представляя, кто бы это еще мог быть.

А потом, в свете фар пожарных машин различаю... его. Его фигуру. Походку.

Господи!

Дальше как в тумане, я срываюсь с места и бегу к Адаму. А добежав, прыгаю на шею. Обнимаю его крепко-крепко. Адам подхватывает под ягодицы, и я обвиваю ногами его талию. Срываюсь на дрожь.

- Вертолет? Серьезно? - мой голос звучит громче, чем я хотела: вертолет затихает, а толпа... Да она растерянно молчит. Я буквально кричу.

- Пробки. Что у тебя здесь?

- Отбиваемся.

Он качает головой.

- Батя твой неудержимый.

Я улыбаюсь и обнимаю его крепче. Адам небрежно поглаживает меня по заднице.

- Устал, малышка, пиздец. Приготовишь мне ванну с какой-нибудь гребаной солью? А я пока разгоню этот шалман.

Я быстро киваю. Он плавно опускает меня на ноги.

- Тебе помощь нужна?

- С ванной — нужна. - Он присвистывает, оценивая пожарные машины, и меня окутывает теплом. Как будто наконец-то все под контролем.

- Я поняла. А с ними?

- Беги. Я скоро подойду. И поесть что-нибудь. Если можно. Сутки ни крошки...

- Конечно.

Все еще под действием адреналина, я бегом возвращаюсь на территорию отеля. Оказавшись в безопасности, оглядываюсь — Адам подходит к толпе, и она, как по волшебству, отступает. Ни один бунтарь не осмеливается кинуть камнем или бутылкой в Алтая.

Я слышу, как он произносит громко, обращаясь к Илье:

- Мне нужен список фамилий и адресов прописки всех участников мероприятия.

И толпа начинает редеть.

Убедившись, что Светлана хоть и со льдом в руке, но в порядке, я иду в дом.

Напоследок, уже поднимаясь на крыльцо, встаю на цыпочки и вытягиваю шею. Адам в окружении охраны разговаривает с полицейскими. Протестующие продолжают рассасываться.

А еще по улице медленно едет мерседес. С московскими номерами.

Я не могу рассмотреть, кто за рулем и на пассажирском сиденье, но пытаюсь. Потому что точно знаю: сегодня мы не ждем новых постояльцев. Машина проезжает до конца улицы, разворачивается, и медленно едет обратно.

Екатерина Цечоева (жена Павла)

Рада

Мы с Надей заходим в церковь и тут же становимся центром внимания.

Причем никому нет дела до Иссы, который скромно стоит у входа и перебирает четки. Именно Исса занимается оформлением сделок Алтая, но к нему почему-то ни у кого нет претензий.

На меня же откровенно тычут пальцами. Из чего делаю вывод — все здесь в курсе моего выступления у отеля. А еще того, что теперь я любовница Адама. Это тяготит. Я не привыкла быть в центре внимания, тем более такого. Хуже быть не может, а на лучшее надеяться не приходится, поэтому я прохожу вперед, выбирая место получше.

Служба в самом разгаре.

Жизнь на юге, после пережитого кризиса, быстро вернулась в свою колею. Как волна ломает песочные домики, делая берег ровным, то же самое случилось и с нами.

Иссе потребовалась пара дней, чтобы отоспаться и вернуться к делам. Из Краснодара он привез одну из своих любовниц, которая теперь о нем прилежно заботится, и погряз в работе. Адам тоже работает с утра до ночи, а я... теперь моя жизнь выглядит следующим образом — быт, редкие вылазки за пределы отеля и, конечно, ожидание Адама. Я учусь ни о чем не жалеть и заново складывать своё будущее из обломков прошлой жизни. А еще я веду занятия по йоге.

Как это вышло? Как-то раз Адам тренировался на турниках, я постелила коврик рядом и включила урок. Он некоторое время наблюдал за мной, а потом спросил:

- У тебя случайно нет сертификата инструктора?

- Случайно есть, - ответила я. - Хотела подрабатывать в университете, но потом учеба стала занимать все время, и я забила.

Теперь в «Заливе Свободы» можно записаться на утреннюю и вечернюю йогу. Мы закупились ковриками, но желающих оказалось так много, что инвентаря на всех не хватило на втором же занятии. Я решила лично съездить до магазина.

После службы Надя отправляется в отель, а мы с Иссой - в город.

Он прекрасно водит одной рукой, пока я донимаю вопросами о его девушке. Ну пожалуйста, ну познакомь. Вы уже живете вместе? Покажи хотя бы фотографию. Святоше столь сильное внимание к личной жизни не нравится, но он по привычке терпит, потому что Адам велел обо мне заботиться. А еще Адам намекнул, что у Иссы в каждом городе есть подружка, а где-то и не одна. Вот такой плейбой наш Святоша.

Исса высаживает меня у торгового центра, где должен будет встретить Адам часом позже. Я прохожу по спортивному отделу, подбираю для себя одежду и радуюсь редкой вылазке в цивилизацию.

Выбрав все необходимое, расплачиваюсь на кассе картой Адама. В воскресенье много народу, очередь движется медленно. Мой взгляд блуждает по окружающим, а потом внезапно цепляется за за знакомую фигуру. Да ладно! Этого не может быть!

Я приглядываюсь и различаю Нину! Мою единокровную сестренку.

Шок такой силы, что я поначалу предпочитаю поверить тому, что сошла с ума.

Рядом с Ниной шагает младшая сестренка Пава. Но я все еще не верю, пока...

- Рада! — окликает меня Нина, и её голос возвращает в реальность. Через пару минут мы крепко обнимаемся, будто не случилось так много с последней встречи. — Не могу поверить, что вы здесь! — улыбаюсь я, но внутри щемит. Мы занимаем столик в ближайшем кафе. Народу полно, сумки мешают, но я ловлю их веселые взгляды и тоже улыбаюсь. Мы в очередной раз обнимаемся.

- Ну и духота! - говорю я нейтрально.

Снаружи, через стеклянные стены, видно, как жара размазывает горизонт. Люди снуют туда-сюда с пакетами, дети капризничают, а в кондиционированном кафе кажется чуть прохладнее, чем в аду.

- Нас мама отправила погулять, пока сама в салоне, - рассказывает Пава. - В Испании ее окрашивание стоит ужасно дорого, да и хорошего мастера найти сложно. Там, кстати, тоже ужасно жарко.

- Я все еще не верю своим глазам! - разглядываю сестричек.

Те хихикают.

- Мы только вчера прилетели, но мама уже везде записалась. Я тоже завтра пойду на маникюр. Кстати, а ты не хочешь сделать? - она бросает взгляд на мои ногти, и я тут же пожимаю пальцы.

Какой там маникюр! Я еще в первую неделю заключения спилила свой отросший гель-лак. Адаму все равно какого цвета у меня ногти, и мне было просто не до этого.

- Да, как-нибудь — с удовольствием. Вы вчетвером прилетели?

- Папа остался в Испании. Он после ринопластики все никак не отойдет, а его возрасте такие операции опасны. Давление скачет, - запросто делится Пава, отпивая свой молочный коктейль. - А у меня репетиторы. Я в этом году в девятый класс иду, нужно заниматься.

- Да и надоело нам в Испании, - поддакивает Нина. - Это - дорого, туда — нельзя. Никто не говорит ни на русском, ни на английском.

- Ты сама не говоришь на английском! - звонко хохочет Пава, и Нина делает строгое лицо.

Мы неплохо ладим, но видимо из-за небольшой, в два года, разницы в возрасте постоянно соревнуемся в достижениях.

- Я тоже плохо понимаю английский, - быстро смягчаю. - Но погоди. Папа сделал рино? Серьезно?!

- Да. Исправил горбинку на носу, - болтает Пава. - Ты не знала? Блин, - она зажимает рот. - Папа же сказал никому не говорить. Я подумала, - она смотрит на сестру, - что Рада в курсе. Гадство!

- Я знаю, что он лежал в больнице. Просто... сейчас немного в шоке. Вы в курсе, что он должен денег людям?

Они переглядываются и пожимают плечами.

- Без понятия. А ты как поживаешь?

- Я? - вздыхаю и... улыбаюсь. В их глазах столько детской беззаботности, что и не нахожу в себе сил ее развеять. - Нормально. Оставила учебу, теперь буду работать инструктором по йоге, - киваю на пакет с инвентарем.

- Ничего себе!

Мой мобильный вибрирует, я принимаю вызов и быстро объясняю Адаму, где нахожусь. Спустя минуту он заходит в кафе, и атмосфера при этом резко меняется.

Мы находимся в крупном городе-курорте, и я не могу сказать, что здесь его знает каждая собака. Отнюдь. Но тем не менее все, абсолютно все поворачивают головы. Потому что выглядит он крайне запоминающееся.

Высокий, идеально сложенный и безукоризненно одетый мужчина. Волосы стильно собраны на затылке. И... разумеется, его безобразный дефект. Мне кажется, или в кафе становится тише? А потом намного громче?

Я опускаю глаза и думаю, что всем этим людям будет, что рассказать друзьям вечером.

Адам выглядит приветливо, здоровается с администратором и идет в мою сторону.

- Алтай, какой ужас, - шепчут сестры, испуганно вжимают головы в плечи. Девчонки краснеют до кончиков ушей и хватаются за телефоны.

Пялятся. Боже. Все на него тут пялятся. Официантка, засмотревшись, запинается и чуть не падает. Он ловко ее ловит и помогает не уронить поднос. Мой пульс частит. Она ретируется, не поблагодарив.

Да пофигу.

Быстро поднимаюсь и иду навстречу. Я привыкла к нему в отеле. Теперь нужно привыкнуть к реакции на него в обществе.

Хочу обнять за шею, но он не особенно настроен на публичные обнимашки, и я просто кладу ладони на его грудь, заглядываю в глаза.

- Привет. Представляешь сестры и Лизавета вернулись.

- Да, я слышал.

Он кивает им, и девчонки тут же отворачиваются. Черт.

- Думаю, ты слышал не все. Про папу есть новости, ты будешь в шоке.

- Что-то сомневаюсь, что Филат все еще в состоянии меня шокировать, - подкалывает он.

- А вот и зря. Я заплачу и можем ехать, - говорю поспешно.

- Давай я заплачу, ты пока прощайся.

- Все те пакеты — наши. Заберешь?

- Хорошо.

Адам подходит к стойке, достает карту. Нина и Пава пялятся так, будто у меня мгновенно выпали все волосы.

- Он оказался классным парнем, - сообщаю я с улыбкой. - Может быть, вас довести до салона мамы? Там жара под сорок градусов. Или вы здесь подождете?

Они нерешительно переглядываются.

Мы высаживаем сестер через два квартала, после чего я не выдерживаю, и обнимаю Адама за шею и целую в щеку.

- Соскучилась. Как твои дела?

- Гребаная архитектура. Почему не может быть такой ситуации, что я сообщаю, в чем проблема, и они исправляют. Почему мы должны пройти между первым и вторым пунктом стадии — моего раздражения, созвона с начальством, ругани. Ладно, проехали. Ты голодная? Здесь есть хороший ресторан по пути.

- Да, давай пообедаем, я с удовольствием. Ты же дома сегодня ночуешь? Или опять куда-то надо ехать.

- Дома.

- Ура! Ура!

Он смеется.

- Как у тебя дела? Исса раскололся насчет подружки?

- Нет! Молчит, как партизан. Я уже их обоих в гости пригласила, дескать, выпьем вина, покурим кальян... Он: я приеду один. И без вариантов!

Мы болтаем, пока едем до ресторана.

Внутри и правда очень красиво — современно, уютно. Время обеденное, посадка почти полная. Стол нам находят, причем один из лучших, но пока мы к нему идем, все снова провожают Адама глазами. Перешептываются. Кивают друг другу. Я замечаю это и думаю, что привыкнуть к такому внимания невозможно. Нам приносят салаты, воду, горячий кофе. Адам делает глоток, берет вилку. Я замечаю, как на нас смотрит маленький ребенок, и его мама поспешно отворачивает коляску. Качаю головой и нейтрально произношу:

- Слушай. Ты не думал сделать пластику?

Он, уже было взяв вилку, застывает на целое мгновение. И я понимаю — зря. Черт, не тот момент. Не та ситуация. И куча людей вокруг.

— Сейчас же столько возможностей. Любые шрамы убирают. Это просто вопрос времени и денег, которых в избытке.

Адам слегка приподнимает брови и втыкает эту вилку в салат. Со стороны незаметно, но я успела неплохо изучить его и прекрасно понимаю — он ошеломлен этим вопросом.

- Я просто так спросила, - быстро поправляюсь. - Черт. Прости.

Я прикусываю губу, чувствуя, как внутри всё сжимается от неловкости.

- Папа сделал пластику. Девчонки рассказали, что в Испании он не сердце оказывается лечил, а нос выправлял, - тру виски. - Погоди, ты не в шоке?

- Почему я должен быть в шоке? Вообще, я знаю, что он планировал. Эм... Ты расстроилась, что ли?

- Серьезно?! Ты знал?! Вы настолько близко общались? - вспыхиваю.

- Он у меня цех снимал в последние годы. Филат любит поболтать обо всем на свете. Секреты — это не про него. Ну ты чего? Еще расплачься.

Какой еще поддержки можно ожидать от боксера?

- Да просто я не понимаю! Ну как? Ну почему он так себя ведет? Я думала, он там с ума из-за меня сходит. Почему меня никто не любит? Что со мной не так?!

- Я думаю, он просто устал.

- От чего?

- От себя самого. Человеку недостаточно просто жить, ему нужно делать это для чего-то. Для кого-то, - Адам облокачивается на локоть и смотрит на меня. - Даже такому, как Филат. Почему ты постоянно думаешь, что дело именно в тебе?

Пожимаю плечами.

Нам приносят горячее, давая тем самым короткую передышку. Официант расставляет тарелки, приборы.

- Он всегда был образцом для подражания, - проговариваю я, когда мы с Адамом остаемся снова наедине, - а его любовь — главной целью.

- Звучит довольно агрессивно.

- О да. И теперь моя агрессивная любовь перекинулась на тебя, - я хищно щелкаю зубами, и он смеется. - Наверное, у меня какие-то проблемы с привязанностью?

- Я не против твоих агрессивных чувств, - щедро успокаивает Адам. - Но перестань считать своего отца Богом, и страдать из-за то, что он таким не является. Я знаю Филата тысячу лет, он болтун, жулик, предатель и тунеядец. Он — грязная крыса. Но тебя он всегда любил. Пусть странно, по-своему, по-крысиному. Но любил.

- Крыса.

- Это не оскорбление, я сам такой. И деньги мы с ним добывали самыми разными методами. И любовь что у него, что у меня — именно такая, как я сказал. Ты же взрослая девочка. Мне что, тебе лапшу на уши вешать?

- Но все же она - любовь?

- Все же — да. - Помолчав, он добавляет: - У мира есть две стороны, малыш. Темная и светлая. Ты — находишься на светлой, для тебя реальность прекрасна, добра и правильна. Любая несправедливость вгоняет в шок и слезы. Мы с Филатом с детства живем на другой стороне.

- И с Иссой.

- И с Иссой, и с Матвеем, пусть земля ему пухом, и с Маратом. Я не собираюсь лезть на твою, светлую сторону жизни. И я постараюсь сделать так, чтобы ты на ней осталась. Когда мы решим твои проблемы.

- Мне кажется, поздно. Я успела в тебя влюбиться.

- Да перестань.

- Женщины, по крайней мере со светлой стороны, - нервно улыбаюсь я. - Не разделяют секс и любовь. Я не смогла бы спать с мужчиной без чувств. Спать так, как делаю это с тобой. Неужели ты этого не понимаешь?

Он слегка пожимает плечами, показывая, что не воспринимает сказанное всерьез. Мы продолжаем обедать, пока он снова не нарушает молчание.

- Я узнавал насчет пластики, разумеется. Когда мы отжали цех, и появились первые нормальные деньги.

Я поднимаю глаза и затаиваю дыхание.

- У меня лицевой нерв проходит близко, - он ведет пальцем по пострадавшей коже. - Прямо под шрамом. Когда Зима, это боксер, с которым у меня тогда был бой, вырезал мне улыбку Джокера, у меня онемела половина лица почти на полгода. Повезло, что потом восстановилось. Хирурги дают пятьдесят на пятьдесят, что лицо онемеет полностью. Это значит, что я не смогу нормально разговаривать и питаться. Это полная инвалидность, и я не могу пойти на это.

- Капец. Прости. - Холод сковывает плечи. - Пожалуйста, прости, я... думала, не знаю, что это часть твоего имиджа.

Он усмехается.

- Ага. Я в курсе, что меня разглядывают. Я делал несколько шлифовок, но особенно толку нет. Это не изменится, малышка. Мне жаль, что тебе приходится на меня каждый день смотреть. Я живу на юге, здесь ко мне в основном все привыкли. Это похоже на компромисс.

Я беру его за руку, но Адам освобождает ладонь, дружелюбно подмигивает и возвращается к еде. Я следую его примеру, опустив плечи.

Иногда ответы не сложные вопросы простые и логичные, сидишь, и поражаешься, как сама не додумалась. Почему не пришла к выводам самостоятельно? Мне ведь хочется быть мудрой рядом с ним. Понимающей, особенной. Не очередной малолеткой, решившей подарить себе опасное приключение на юге, и чудищу заодно - несколько горячих недель.

В красивых сказках чудище превращает в прекрасного принца искренний поцелуй принцессы. Мы целуемся всю неделю как сумасшедшие, я, словно губка, впитываю его щедрую ласку, его бешеную энергетику и мощь. Каким он был на ринге, таким остался и в жизни, в бизнесе и, буду честна... в постели. Неутомимый, находчивый, целеустремленный. Я обмираю каждый раз когда он обнимает.

Губы обезображенного чудища жесткие, но при этом жаждущие и чувственные. Это губы молодого мужчины, который крайне увлечен своей любовницей. А если, будучи с ним наедине, закрыть глаза, то можно с ума сойти от удовольствия.

Наверное, это урок мне очередной, раз в других отношениях я с ним не справилась. Стремления к совершенству, к идеалу — обречены на провал. Высокие требования к окружающим и, как следствие, к себе самой.

Да, мой отец — негодяй. Это данность и это надо принять.

Мой любовник — притягивает взгляды.

А я сама... предала семью ради безопасности. А еще ради того, чтобы быть с ним. Потому что я солгу, если скажу, что сейчас, спустя несколько недель отношений, я с ним исключительно ради безопасности. Я его одновременно побаиваюсь и обожаю.

Пикет продолжается ежедневно, но, к счастью, не круглосуточно.

Каждое утро ровно в девять к отелю подъезжает машина, из которой выходят люди с плакатами. Обычно мы выносим протестующим воду с лимоном и льдом, а иногда даже фирменные кепки. Это забавно — в кепках с логотипом отеля протестующие смотрятся почти как персонал, нанятый для рекламы. Остаётся надеяться, что гости отеля не читают плакаты слишком внимательно.

Однажды Адам устанавливает на улице качели с навесом, и мы начинаем делать ставки, сколько времени пройдёт, прежде чем пикетирующие присядут на них отдохнуть.

Светлана не разделяет наши с Адамом шуточки, каждый раз предлагает насыпать в воду слабительного, но мы — непреклонны. Репутация — превыше всего.

Вот и сегодня машина подъезжает к воротам, правда, чуть раньше, чем обычно. Натянув фитнес-комбинезон и прихватив коврик, я шагаю по цветущей аллее к калитке.

Адам с Иссой пьют кофе в беседке. Проходя мимо, я не удерживаюсь, делаю крюк и обнимаю Адама со спины.

- Доброе утро, ребят, - говорю весело, целуя его в щеку.

Адам, не отрываясь от чтения документа, машинально кладет ладонь на мою руку. Жест простой, но в его исполнении — трогательный.

- Доброе, - улыбается Исса, поднимая глаза. - На йогу собралась?

- Да, а ты снова без коврика? - поднимаю бровь. - Савелий, да что ж такое!

- Он даже без лосин, - вставляет хмурящийся Адам, заставляя меня рассмеяться.

Шутит. И хотя лицо у него вроде бы серьёзное, настроение явно отличное. Мы все утро занимались любовью. Обычное наше утро. Я особенно люблю дни, когда он работает прямо в отеле.

Исса кивает на свою загипсованную руку, давая понять, что это оправдание, почему не до сих пор не в асане.

- Какое упущение, - деланно вздыхаю я. - Ни один мужчина так и не записался ко мне на урок.

- Все мужчины в отеле липнут к окнам с биноклями, - говорит Адам, не отрываясь от текста, - когда ты ведёшь уроки их жёнам.

- Да конечно, можно подумать, - закатываю глаза и снова пристаю с поцелуями.

Я касаюсь здорового уголка его губ, он так лучше чувствует. И мне самой легче.

- Ты ревнуешь, что ли? - приподнимает брови Исса. - Вот это новость.

- Я не ревную, а констатирую факт, - обнимает меня одной рукой. - Девочка слишком красивая.

- В отеле столько красивых девушек, которые занимаются в куда более откровенных костюмах. Но смотрят, естественно, все только на меня-одну.

Адам отрывается от договора и поднимает на меня серьёзный, сосредоточенный взгляд. Раньше бы я задрожала, но теперь — легко выдерживаю.

- Естественно, - коротко бросает он.

- А ты будешь смотреть? - кокетливо провожу пальцем по его плечу, замечая, как в глазах вспыхивают искры.

- Мне прогуляться? - вздыхает Исса.

- Нет, мне правда пора. Не буду отвлекать.

Адам обжигает шлепком по заднице, и я, рассмеявшись, спешу на свой урок.

Идей для отеля у меня масса. Я уже запланировала пилатес на сапах прямо в бассейне — это безопасно и модно. И, конечно, аква-аэробику. Если будет спрос, в следующем году можно будет запустить рекламу на сайте и... Я обрываю себя: в следующем году? Я планирую провести здесь весь год?

Оглядываюсь на мужчин. Боже, они всегда работают. Такие, если не женятся в двадцать, потом просто не находят времени. Но как долго продлится наш с Адамом роман? Иногда меня пугает мысль, что мне настолько хорошо с ним. Каждый день. Здесь. Это ведь совсем другая жизнь, не та, о которой я мечтала в детстве. При этом мы понимаем друг друга с полувзгляда, и я не уверена, что к этому стоит относиться легкомысленно.

Туристы уже разложили коврики у бассейна. Поздоровавшись, я включаю негромкую музыку и начинаю урок.

Первые пятнадцать минут, как обычно, мы занимаемся дыханием. Расслабляется, успокаиваем мысли, подчиняем тело. А когда встаем в первый асан, я слышу вдалеке голоса.

Светлана в полголоса рассказывает об отеле новоприбывшим. Странно, потому что сегодня мы не ждали новых гостей. Может, планы изменились?

Я поворачиваю голову и замираю. Женщину, с которой разговаривает Светлана, я видела всего однажды, но запомнила, кажется, навсегда. Так хорошо запомнила, что могу узнать, стоя в позе собаки мордой вниз, в пол-оборота, с пары десятков метров.

Сердце сбивается с ритма. Только пятнадцать человек на моём уроке удерживают меня от того, чтобы сорваться и побежать к калитке.

Я прошу группу занять следующий асан, а сама украдкой набираю сообщение Адаму.

«Она здесь. Катерина. Прямо в отеле!»

- А здесь у нас утренняя йога, - Светлана проводит стандартную экскурсию. - Между прочим, с лицензионным инструктором.

- Как жаль, что у вас нет мест! - театрально вздыхает Катерина.

Смотрит на меня с милой улыбкой. Невысокая, такая славная и доброжелательная. Краем глаза я отмечаю, как появившийся Павел берет ее за руку и словно послушная собачонка целует в щеку.

Боже.

Закатываю глаза и продолжаю урок.

Давайте, останавливайтесь у нас, у Алтая на участках еще много забытых богом курганов. Мрачные шутки, правда, настроения не поднимают.

Где были мои глаза? В тот месяц я как будто принимала седативные, тупела и не видела очевидного. Качаю головой. После Адама на такого чмошника я бы даже не взглянула.

Из-за волнения гул в ушах такой сильный, что я не слышу шум шагов, и Адам возникает будто из воздуха.

Морозец трогает область между лопаток. Минуты не прошло, как я ему написала.

Затаиваю дыхание. Адам приветливо, как и положено хозяину отеля, приветствует гостей.

Павел неплохо держится, на его лице застывает стандартная, чуть обескураженная улыбка, Катерина же бледнеет, краснеет и идет пятнами. Пялится на Адама снизу вверх, словно перед ней дикое животное. О да, милая, мой мужчина умеет произвести впечатление.

Краем глаза отмечаю, что Исса незаметно занимает один из столиков на летней кухне, играет четками и мрачно следит за происходящим.

Адам же, в отличие от друга, доброжелательно протягивает руку и Павел отвечает на рукопожатие. Рассказывает про отель. Катерина ничего с собой сделать не может, лишь глазами лупает. Понимаю, рыба моя, тоже долго не могла смотреть на него спокойно. Красоту души за неприглядной оболочкой увидеть непросто, а кому-то вообще не дано.

Адам отпускает обескураженную инициативностью босса Светлану и ведет гостей к гаражу, где стоят прокатные багги и эндуро.

Едва дождавшись завершения урока, я стартую к ним.

Под навесом стоят три бага, за рулем одного из них сидит счастливый как ребенок Павел, Катерина говорит:

- Ну давай, если тебе понравится, тоже такой купим.

Мешкаю на пороге, пока Адам не протягивает в мою сторону руку.

Я сильная, я справлюсь. Нацепляю стандартную улыбку и подбегаю. Наши с Адамом пальцы переплетаются, он притягивает меня к себе, и мы бегло целуемся в губы.

Обнимаю его, прижимаюсь к груди.

- Это Рада, наш инструктор по йоге, - знакомит нас Адам. - Рада, Екатерина и Павел, планирует приехать к нам в конце сезона на целый месяц.

- Очень приятно, - сверкаю улыбкой я. - Но с Павлом мы уже знакомы. Он преподает в моем университете.

- Точно, - словно нехотя проговаривает Павел. - А я думаю, откуда лицо знакомое. Вы были моей студенткой?

- Как тесен мир, - подмечает Адам.

- Да, у нас был один большой общий проект, - говорю я. - Долгий. Вы не помните? Потом я встретила Алтая и оставила учебу. - Смотрю в глаза Катерине. Наконец-то на ее лице мелькает раздражение.

Пока Адам провожает гостей до ворот, я присаживаюсь в багги. Стискиваю руль так сильно, что костяшки пальцев белеют. Сволочи. Какие они сволочи. Приехали прямо сюда! Разведать обстановку!

В этот раз я прекрасно различаю мягкие шаги Адама. Его присутствие выравнивает состояние и эмоциональный фон.

- Что скажешь? - спрашиваю я, не оборачиваясь. - Наглые, да?

- Я разберусь. Какие планы на вечер? - неожиданно переводит он тему.

Когда его рука касается моей головы, плечи сами собой расслабляются.

- Хочу быть твоей. А что?

- Как насчет немного покататься? - кивает он на руль. Оказывается, я с усилием пытаюсь его прокрутить. Посмеивается: - Я заведу, будет легче.

- На багги? Конечно! Но Катерина и Павел?...

- Всему свое время. Я скажу, чтобы одну машину не сдавали в прокат вечером.

Весь день Адам занимается делами — бесконечные созвоны, переписки, личные встречи. Документы-документы-документы. Я пытаюсь справиться с нервным напряжением и не мешать, но одна мысль о том, что эти сволочи так близко, не дает сосредоточиться. Они дела ведут через третьих лиц, я не представляю, как тут что-то сделать можно. Проблема будто вообще не имеет решения, и я просто наслаждаюсь красотой вокруг, пока есть возможность.

В восемь вечера мы спускаемся в гараж и забираемся в багги.

- Если ты устал, можем остаться дома и поваляться в ванне, - предлагаю весело.

- Мы все успеем, не нервничай.

Он заводит движок и мы выезжаем на дорогу.

Несколько минут, и мы уже несемся вдоль берега по безлюдным песчаным барханам. Теплый ветер щекочет лицо, треплет волосы. Скорость дарит прохладу и ощущение свободы. Адреналин жжет изнутри, и меня... неизбежно охватывает восторг!

- Не боишься? - подкалывает Адам.

Я громко смеюсь, поднимаю вверх руки и кричу:

- Юху!! Быстрее!

Боже. Какие мы, люди, все же невероятные существа. Вот же было так плохо, впору повеситься, двух минут не прошло, и я абсолютно счастлива! Наши души способны на невероятную регенерацию. Наши сердца питаются добротой.

- Я люблю тебя, - шепчу я, косясь Адама. На то, как треплется на ветру воротник его белой льняной рубашки и выбившиеся из пучка волосы. Как уверенно он держит руль, кажется, умея все на свете.

- Что?

Шумно вокруг. Плещется море, гудит двигатель. Над бирюзовой водной гладью порхают паруса кайтов.

- Быстрее! - кричу я.

И он снова ускоряется!

Мы несемся вперед навстречу ветру, проезжаем по воде, выруливаем на косу. Проносимся вдоль диких пляжей, минуем нудистский, который вызывает у меня не мало веселья. Мы останавливаемся на краю мира, узкой полоске песка, врезавшейся глубоко в море. Выходим из машины.

- Ну как? - спрашивает Адам. - Стоило сюда ехать или лучше было бы остаться в ванне?

Я смотрю на то, как солнце ползет к горизонту, окрашивая небо в красные и бардовые оттенки.

- Такие закаты бывают только на юге, - выпаливаю с жаром. - Неописуемая красота.

Адам достает бутылку шампанского и газовую горелку. Я стелю скатерть, раскладываю по тарелкам сэндвичи и ягоду, он греет угли.

Спустя пятнадцать минут начинает темнеть, мы сидим на пляже, любуемся закатом, курим фруктовый, как сказал Адам, девчачий кальян, пьем шампанское и живем.

Как-то неожиданно полноценно.

- Один мой знакомый бизнесмен, - делится Адам, - каждые полгода приезжает сюда и три дня живет на косе без телефона и прочей связи с миром. Один на один с природой.

- Почему? Перезагружается?

- Слушает свои мысли. Запомни, это очень важно — слушать свои мысли. Оставаться наедине с собой.

Время бежит вперед, закат дарит магию. Мы валяемся на песке, Адам лениво перебирает мои пальцы и говорит, что я очень хорошая девочка, он это понял еще тогда, шесть лет назад. Как будто «нефилатовская».

Я робко поднимаю на него глаза.

Дальше он делится, что ему было интересно посмотреть, какой я стану, когда выросту. Что в моих глазах всегда было что-то чистое, наивное и дерзкое. Он доволен, что это «что-то» сохранилось. А в передряги все попадают. Что это ерунда и нельзя отчаиваться. Сдаваться нельзя. Никогда, ни при каких обстоятельствах. Что я гордая казачка до кончиков ногтей.

Он дает слово, что не прощается, просто поболтать тянет.

Жизнь ведь непредсказуема. Один нескончаемый бой, от рождения до смерти. И что я должна держать удар.

Самое главное, это держать удар. Он целует мою руку и говорит, что ни о чем нельзя жалеть. И что люди меняются постоянно и неизбежно, поэтому никому нельзя верить на сто процентов.

Я лживо киваю, зная точно, что ему можно. Верю, верю я ему. Больше даже, чем себе.

И шесть лет назад верила, и сейчас верю, и буду в будущем. И что никогда не пожалею о том, что попросила его быть первым, и что лучше него с этой ролью никто бы не справился.

У него такая жизнь тяжелая. Но при этом столько благоразумия в голове и свободы во взглядах, что душа сжимается. Я глажу его, ерошу волосы. Мы ведь на самом настоящем свидании: прекрасном, как это багряное небо, вкусном, как голубика и виноград на тарелке, и терпком, как местный сыр и шампанское брют.

Он рассказывает, какое впечатление я произвожу на мужчин, как цепляют мои дерзкие глаза, прямая осанка и тонкие лодыжки. Как его лично заводят мои смелость и доброта. Он говорит, что я слишком мала пока еще, что между нами пропасть жизненного опыта. Он говорит, что я пиздец как хороша, и что его долг, как первого мужчины, — рассказать мне об этом. Я заставляю его снова заверить, что он не прощается.

А еще я признаюсь вслух, что влюбилась в него по уши, он смеется, дескать, это именно та смелость, о которой и речь. Я прошу прощения, что так часто обижала его словами. Он утверждает, что не бывает людей лучше или хуже, поэтому я никогда ни перед кем не должна пасовать или стесняться. И что у меня нутро доброе, не способное на подлость. Это фундамент, на котором все и строится.

Он говорит, что тоже любит меня, но это ничего не значит, потому что люди, когда проводят много времени вместе, неизбежно влюбляются. Я поражаюсь, какой он одновременно умный в махинациях и дремучий, когда дело касается чувств. Не было у него семьи, неоткуда брать пример. Уж точно не с полубезумной матери Иссы.

***

Вечером, пока он гуляет с Кирой, я прибираюсь дома. В какой-то момент присаживаюсь у камина и думаю о том, как наверное в этом доме уютно зимой.

Ночью штормит. Мы занимаемся любовью, слушая, как ветер мучительно стонет и бьется о крышу. В какой-то момент, когда я сжимаюсь в предвкушении пика, а Адам активно двигается сзади, он тянет меня на волосы, заставляя прогнуться в спине и встать на колени. Задыхаюсь. Молю продолжить. Кровь стучит в висках, его член глубоко во мне.

Адам касается моего подбородка — излюбленная ласка, от которой бабочки в животе с ума сходят — и поворачивает голову к зеркалу.

Сердце так сильно колотится. Я смотрю на наши сцепленные страстью тела и дрожу, пока он целует мое плечо, перекинув через другое волосы. Как накрывает полушария груди ладонями и сжимает. Как толкается позади. Плавно двигает бедрами — так красиво, чувственно и ритмично, с каждым толчком выбивая из меня стоны. На то, как его тело контрастирует с моим, тонким и светлым, на его фоне как будто все еще невинном.

***

Когда следующим утром приходит Григорий, Адам уже два часа как говорит по телефону, расхаживая по участку.

Я отвела занятие и полностью свободна, поэтому охотно кидаюсь готовить второй завтрак. А когда выхожу из домика с подносом, уставленным чашечками кофе, повидлом, печеньем и ягодой, медлю. Потому что мужчины ругаются.

Григорий, обычно позитивный и, как бы так помягче выразиться, бездумный, вытянулся струной и агрессивно высказывает Адаму. У Киры настороженный вид. Адам, как обычно, спокойно слушает. Лишь руки на груди скрестил, в его случае это синоним непреклонности.

Увидев меня, он просит Григория заткнуться. Тот дергается, но берет себя в руки.

- Малыш, не парься. Накрывай на стол, а Григорий сейчас соберет остатки мужества и успокоится.

- Что-то случилось с деньгами? - вкидываю догадку.

- Ага, хуев нам как дров, - дергается Гриша.

Адам укоризненно склоняет голову набок. На ватных ногах я иду дольше, чем обычно. Сервирую столик. Все это время Адам, прислонился к стойке, излучает невозмутимость, а Григорий мечется по беседке. Делает пару глотков кофе, чмокает меня в щеку, заявляет Адаму, что у него нервный срыв, и направляется к выходу.

Следующие несколько минут я молча сижу за столом. Адам провожает Григория взглядом, и когда тот скрывается за кустами пираканты, присоединяется ко мне.

- Что-то случилось?

- Он по другому вопросу, не по твоему.

- Я понимаю. Он не поел вкусняшек, это странно. Беда у нас?

- Неприятности, - находит более уместное для юной барышни слово. - Неприятности — это норма, без них бизнес не делается. А Григорий слишком впечатлительный. Хорошо, что ты не такая. Не так ли?

Не после вчерашнего вечера, самого красивого в моей жизни.

Я качаю головой, и он кивает.

- Разрулим. Как обычно, все разом и не вовремя.

- Я тебя люблю, - говорю я просто так, чтобы не забыл.

- Посмотрим. - Мы делаем по глотку кофе. - Нужно будет воды пикетирующим вынести. Отправишь Надю лично? Светлане я все еще не доверяю, этот ее шальной блеск глаз. Ну ты понимаешь, - добавляет с легкой усмешкой.

Улыбаюсь.

- Думаешь, подсыпет что-то?

- Ее так и подмывает. Потом вози им в инфекционку подарки и ищи нового управляющего, - трет лоб. - Бестолковый квест. Не хочу.

- Черт. Когда уже они угомонятся?

- Десять исков в суде, Рад. Я поеду сегодня в город, с мэром и судьей встречусь. Все эти земельные дела жуткая тягомотина. Такая была надежда, что Филат ради тебя извернется и найдет деньги. По молодости он нажил годные связи, жаль, из-за тупости и жадности со всеми перессорился.

- Можно с тобой?

Пару мгновение размышляет.

- Не сегодня. Твоя задача — держать под контролем отель. И не выходи за пределы.

Исса

Рада

Все происходит быстро.

Гонг. Раунд. Гонг... Без передышки, без какой-то рекламной, мать ее, паузы.

Это не те соревнования, которые показывали по телевизору и которые мне всегда казались бессмысленной жестокостью. Здесь никто бои не останавливает. Удары. Запах пота, крови и ярости. Нескончаемые удары.

Гонг.

Боже, как много жестокости.

Гонг. Гонг. С каждым разом будто все громче.

В какой-то момент Алтай опускает голову и тяжело дышит, запыхавшись. Но едва противник делает шаг в его сторону, выпрямляется и бросается вперед.

Я хочу закрыть глаза, я пытаюсь отдать себе эту команду. Чтобы не видеть, не запоминать, чтобы эти жуткие картинки не впечатались на подкорку памяти.

Удар. Резкий, низкий. Противник подскакивает, хватает воздух ртом. Ещё удар, ещё. Противник не сопротивляется, но никто не останавливает происходящее. Адам снова резко сокращая дистанцию.

Толпа взрывается ревом, и мне кажется, что я больше никогда не услышу ничего кроме этого. Противник падает. Адам оглядывается. На мгновение мешкает.

И тут он делает то, от чего у меня перехватывает дыхание: добивает.

***

Когда я захожу в комнату отдыха, Адам заканчивает разматывать руки. Поднимает на меня глаза.

Я свои тут же опускаю, потому что... господи.

Атмосфера тяжелеет, кислород словно перестает усваиваться.

- Ты какого черта ее сюда привел? - Адам ругается. Я никогда прежде не слышала, чтобы он так ругался. Делает пару шагов в нашу сторону.

Исса, стоящий чуть позади, достает пистолет, и время останавливается.

- Выйди, - говорит Адам медсестре. - Пожалуйста.

Та с радостью выполняет.

Мы застываем в этом молчаливом, совершенно жутком треугольнике. Святоша продолжает сжимать пистолет, направленный на Адама, тот, видимо, взглядом пытается уложить друга на лопатки.

Я ощущаю себя мертвой, вместе со всеми своими бабочками в животе. Свободной, наверное. Способной двигаться и разговаривать, дышать. И слышать что-то помимо рева толпы.

- Все хорошо, Адам. Я хотела поддержать тебя. Все нормально. Не злись, пожалуйста.

- Она хотела поддержать тебя, - запросто говорит Савелий. - Рада, поддержи его. Я пока пойду получу свои деньги.

А дальше происходит все и сразу. Дверь позади хлопает.

Мой мир сужается до телесных ощущений. Единственное, что имеет значение, это то, как Адам подходит и бесцеремонно притягивает меня к себе. Прижимает, вдавливает, и я, мерзнувшая все это время, как будто обжигаюсь об его горячее тело.

Вцепляюсь в него, путаясь в ощущения, в любви своей дурной путаясь. Картинка перед глазами черно-красная, я судорожно обнимаю Адама, наверное, впервые по-настоящему понимая, на что он способен, и что он этими своими руками делает, помимо ласк и объятий. Я обнимаю его, потому что все происходящее — из-за меня, и он тут на ринге выполняет мою просьбу, а моя задача — греть. Но как же я могу, когда сама словно ледышка? Чертовы бабочки, что порхали все это время, не шевелятся.

Я обнимаю его крепко крепко, он впивается в мою шею разбитыми губами. Я стараюсь не вдыхать его запах, потому что его так много сейчас, он пропитан болью, чужим страхом, алчностью, и потому что обычно мы всегда занимались любовью чистые и красивые.

Испуганным зайцем замираю, но ровно до того момента, пока он не целует меня в губы, и это действует как рычаг. Я начинаю рыдать, биться в истерике. Я впиваюсь в него ногтями, не позволяя отстраниться, и шепчу:

- Я думала, ты меня бросил. Я думала, ты бросил меня. Бросил в тюрьме. Я думала, что...

- Ты с ума сошла?

И меня снова пробирает до косточек.

Дальше все происходит как в черно-белом старом кино: звуки исчезают, даже гул толпы отходит на второй план. Адам двигается быстро, умело, как всегда, впрочем. Здоровый, крепкий, тренированный убийца, идеально владеющий своим телом. Я тоже стараюсь, грею, грею его, но при этом ощущаю себя словно кукла сломанная. Штаны широкие, избавиться от них получается просто.

В следующую секунду Адам впечатывает меня в стену и насаживает на себя. Я задыхаюсь от ощущения предельной заполненности и легкой боли. Его частое дыхание жжет кожу, мои уши заполняет его низкий стон Я запрокидываю голову и, после первого же толчка реву сильнее. Не от боли, не от того, что боюсь его сама. Я просто не могу остановиться. Плачу навзрыд от того, что его кожа снова под моими пальцами, что жар его тела подпитывает мое, что я свободна.

И он знает это. Потому что в любой другой ситуации мои слезы привели бы его в ужас, но сейчас он лишь двигается. Он двигается во мне быстро и нетерпеливо. Хватая меня за талию. И целуя. Целуя так, словно нет у него этот ужасного шрама, словно он сам собой больше не брезгует. Вот он такой, как есть, не скрываясь.

Я успеваю кричать и плакать, занимаясь с ним любовью в этом ужасном месте. Грея его взбесившуюся душу так, как только это возможно, пока не иссякаю полностью и на замираю, растворяясь в звуках толчков и его стонах.

Быстрая пульсация внутри повергает в шок. От эмоций немеют руки и ноги. И сама я задыхаюсь, глаза закрываю, пока он целует мой подбородок, шею, щеки.

Пока осыпает грубыми поцелуями.

Полгода спустя

Исса

Адам

Рада

- Нет. Не может быть. Я не верю.

Разум отказывается принимать то, что Святоша сообщил с порога.

- Присядь.

Напротив, начинаю метаться по комнате.

- Сядь, - повторяет Савелий.

- Ты мне не указывай! - рявкаю в ответ. - Мне только он мог указывать! И только его одного я слушалась и буду слушаться дальше! Когда он вернется!

В ответ Савелий агрессивно хлопает дверцами кухонного шкафчика, достает стакан. Наливает воду. Трясет над ней бутыльком, пытаясь вытряхнуть капли какого-то лекарства. Не получается. Он снова трясет. Снова. Его нервные движения отдаются внутри болью. Святоша швыряет все это в мойку и бормочет:

- В пизду.

И тянется за водкой. Меня сковывает такой сильный ужас, что я слова не могу сказать.

- Ты молитвы свои знаешь. Давай, читай их, если правда веришь. Иначе зачем они нужны?

Исса опускается в кресло и трет лоб. Достает четки свои дурацкие, устало роняет их. Тянется, а потом, словно забив, так и оставляет их лежать на полу. Закуривает.

- Бред. Это не может быть он. Он не убиваемый.

Савелий смотрит в одну точку и проговаривает:

- Его одежда и его документы.

- Это не может быть он. Ты его точно видел? - Я не могу произнести слово «тело».

Святоша кивает.

- Ждем экспертизу. - Он достает мобильник из кармана и кладет на столик перед собой. - Без нее там... сложно понять.

- По отпечаткам пальцев?

- По снимку челюсти. Мы уже запросили карточку в стоматологии.

Я сажусь на пол и вцепляюсь в волосы. Бред-бред-бред.

- Как это случилось? Почему?

- Сделка была на полтора лярда, - повторяет он ту же самую фразу, с которой начал разговор, будто она все объясняет. - Администрация с банкиром мутили, Адам участвовал как гарант.

- Зачем им гарант? Я не понимаю.

- Все друг дружке немножко не доверяют, что ожидаемо, учитывая масштабы сделки. Деньги, рыба моя. Бешеные бабки. Все сомнительные события в этом мире, так или иначе, сводятся к бабкам. Нашу структуру раскрыли, Адаму предложили компромисс, нельзя было отказаться. По условиям соглашения, они закрывают глаза на наши операции, если он интегрируется в их систему. Вчера вечером Адам должен был передать оошку новому владельцу через нотариуса, приложив к этому две сумки наличных. И выйти из схемы. Вопрос на полчаса. Но что-то пошло не так. Версия полиции - налет.

- Ограбление? Серьезно? Просто тупой налет?!

- За налом. Ворвались типы в масках. Нотариуса ранили. Сумки забрали. И Адама. Утром его нашли. - Он отводит глаза.

- Бред. Я хочу его увидеть. - Хватаю сумку, готовая ехать. - Я не верю. Ты понимаешь, я бы почувствовала. - Меня начинает потряхивать из-за того, что Святоша не двигается. - Если бы ему было плохо, я уверена, что почувствовала бы. Это не он! Поехали! Поехали же! - я тяну его за руку.

Исса перехватывает мою руку и сильно сжимает.

- Успокойся. Ты его не узнаешь.

- Да пошел ты! - кричу я. - Пошел ты на хрен! Он же приезжал вчера, ты понимаешь? Он собирался отель второй доделывать, чтобы сеть была! Я его вчера этими руками трогала!

- Рада.

Я качаю головой и вырываюсь.

- Ты сам в это веришь? Веришь, что его нет?! Ты, блин, сам это осознаешь?

Его мобильник вибрирует.

Мы оба застываем, я хочу только одного — исчезнуть из этой реальности. Исса же спустя вдох берет себя в руки и отвечает на вызов.

Его лицо не выдает эмоций.

- Да, я понял, спасибо.

Я смотрю вопросительно. Маска на его лице неподвижная, мертвая. Мимики нет совсем. Это очень страшно. Исса бледнеет, глаза же, напротив, наливаются кровью. Я качаю головой.

- Иди на хрен.

Слезы брызгают из глаз.

- Смерть наступила быстро от пулевого ранения.

Меня начинает трясти.

- Это не он.

- Снимки совпали. Мне жаль.

- Это не может быть он. Это бредятина, на хрен эту экспертизу, они ошибаются.

Я кричу:

- Да пошел ты!

Исса закрывает лицо руками, я впервые вижу, чтобы его плечи опустились.

И меня скручивает сильнейший спазм. Я закрываю рот ладонями. Начинаю задыхаться. Сердце бахает, я хочу закричать, сказать что-то, но не могу издать ни звука.

Тысячи сделок, схем, боев, стычек.

На нем не было живого места, но он был бессмертным.

Как его нет? Как его может не быть? Он в каждом предмете здесь, в каждом кирпичике, в море, в воздухе. Он всюду!

Силы резко покидают, и я плюхаюсь на пол. Кира подбегает, тычется мне в ногу.

Савелий говорит хрипло:

- Я не понимаю, как теперь жить. Все держалось на Адаме.

И правда кажется, что этот отель вот-во начнет рушиться, что мы останемся здесь под завалами навеки-вечные, при этом мы оба и шага не делаем. Так и сидим. Остаемся по собственному выбору.

- Я его люблю. Я так сильно его люблю, - шепчу я. - Он не имеет права.

Шок такой силы, что мы пошевелиться не можем. Кажется, что еще немного, он зайдет, посмотрим на нас вопросительно.

Я смотрю на дверь, жду, что он войдет, но ничего не происходит.

- Все, блядь, держалось на Адаме.

Кира подползает и тихонечко воет, глядя на меня. Картинка перед глазами расплывается. Я начинаю задыхаться. Мне не хватает воздуха. И я не хочу дышать.