Joyce Maynard

THE BIRD HOTEL

Copyright © 2023 by Joyce Maynard

Мне было двадцать семь, когда я решила прыгнуть с моста Золотые Ворота[2]. Еще в полдень жизнь моя была прекрасна. Но уже через полчаса мне хотелось умереть.

Я поймала такси и приехала туда перед самым закатом. Мост висел в тумане, окрасившись в багряные тона, которые я так любила во времена, когда для меня еще имели значение цвета предметов и мостов, как и сама возможность постигать суть вещей. Многое, что когда-то было мне интересно, теперь потеряло всяческий смысл.

Покидая квартиру, я сунула в карман стодолларовую купюру. Ее-то я и вручила водителю такси. К чему мне сдача?

На мосту, конечно, было много туристов. Машины возвращались в город или, наоборот, покидали его. Родители катили перед собой прогулочные коляски с детьми. Как и я когда-то.

Под мостом проплывал кораблик. Прежде чем прыгнуть, я немного понаблюдала, как он лавирует между свай и как матросы подметают палубу. Но все это было уже неважно.

Спиной я почувствовала на себе взгляд старика, проходившего мимо. Он мог попытаться помешать мне, поэтому пришлось подождать несколько минут, пока он не уйдет подальше.

Только после этого я уже не посмела перелезть через перила.

«У неприятностей, что забавно, есть своя оборотная сторона, – сказал мне как-то Ленни, когда в один день на нас свалились все напасти: сначала нам пришлось забрать из садика Арло, потому что у него обнаружили вшей, затем сама я свалилась с мононуклеозом, а в квартире прорвало трубу, залив все мои рисунки, над которыми я работала последние полгода. – Ты достигаешь дна, а потом отталкиваешься и всплываешь».

Стоя на мосту и глядя на темную бурлящую воду, я, пожалуй, кое-что поняла про саму себя. Несмотря на ужасную ситуацию, в которой я оказалась, мое подсознание все равно цеплялось за жизнь. Даже сам факт оплакивания умерших напоминал о ценности жизни. Пусть хотя бы только моей.

И я отошла от перил.

Я не смогла прыгнуть. Но и домой не вернулась. У меня его больше не было.

Вот так в итоге я и оказалась в «Птичьем отеле».

Мы узнали все из теленовостей за две недели до того, как мне должно было исполниться семь лет. Моя мама погибла. На следующее утро бабушка сказала, что мы должны сменить свои личности.

Помню, как сижу за кухонным столом с ярко-желтым пластиковым покрытием: передо мной – извечные бабушкины сигареты «Мальборо лайт» и жестяная коробка с цветными карандашами. Звонит телефон, но бабушка и не думает снимать трубку.

«Пусть идут к черту», – говорит бабушка. Она очень злится, но не на меня, конечно.

Странно, в каких подробностях запоминаются некоторые события. Как сжимаю в руке карандаш. Синий, только что заточенный. Звонит телефон. Я хочу снять трубу, но бабушка говорит – не надо.

«Сейчас они начнут строить всякие предположения, связывать одно с другим и явятся к нам. Этого нельзя допустить», – говорит бабушка, закуривая сигарету.

Кто такие «они»? Какие предположения?

«Не хочу, чтобы нас нашли, – говорит бабушка. – Ты не можешь больше носить имя Джоан».

По правде говоря, я всегда хотела поменять имя. Мама назвала меня в честь своей обожаемой певицы Джоан Баэс[3] (а не Джонни Митчелл[4], которую она тоже любила). Так что пожалуйста – я могу быть хоть Джоан, хоть Лизл, как одна из дочерей Георга фон Траппа[5]. Могу стать Скиппер, как младшая сестра Барби, или Табитой, как в «Колдунье»[6].

– А как тебе имя Памела? – спросила я бабушку.

Памела была моей одноклассницей. У нее были самые красивые на свете волосы, которые она завязывала в такой пышный хвостик, что обзавидуешься.

Но бабушка сказала, что она уже все решила. И что я стану Ирен.

В клубе любителей бриджа у бабушки имелась подруга Алиса, и ее внучка Ирен была примерно моей ровесницей. Только она совсем недавно умерла (думаю, от рака, просто в те времена этого слова очень боялись), и Алиса перестала ходить в клуб.

Бабушка как-то непонятно выразилась – что для меня нужно будет выправить новый документ, будто со мной ничего не случилось.

«А что со мной случилось?»

«Слишком долго объяснять», – отмахнулась бабушка. И объявила, что нам придется переехать в другое место. Где я, конечно же, буду ходить в школу. А без документов меня не примут. У бабушки имелся план, как выправить эти самые новые документы – она подсмотрела идею в одной из серий «Коломбо».

В тот же день мы на автобусе поехали в какое-то учреждение, где бабушка заполняла кучу разных бумаг, а я сидела на полу и рисовала. Перед уходом бабушка показала мое новое свидетельство о рождении. «Видишь? Теперь официально ты – Ирен. И комар носа не подточит».

Теперь мой день рождения стал как у той девочки Ирен, которая умерла. И получалось, что семь лет мне должно было исполниться не через две недели, а через два месяца. И это была только малая толика из всего, что меня так обескураживало. «Хватит мучить меня расспросами», – говорила бабушка.

Бабушка и себе имя поменяла – вместо Эстер стала Ренатой. Но я-то все равно звала ее бабушкой, так что ничего страшного. Но вот на запоминание того, что теперь я не Джоан, а Ирен, мне пришлось потратить некоторое время – путем многократного повторения нового имени в прописях. Я только отточила до совершенства заглавную букву «Д», а тут пришлось переучиваться на «И».

Потом принесли посылку, внутри которой были виниловые пластинки. Я их, конечно же, сразу узнала. Мамины. И надпись на коробке тоже была сделана маминой рукой.

Через несколько дней приехали грузчики. Бабушка все заранее упаковала – правда, вещей у нас было немного. И когда наконец вынесли самую последнюю коробку (в которой находились кукла Рева[7], несколько моих книжек, коллекция фарфоровых зверушек, мамин подарок – укулеле, на котором я не умела играть, и мои цветные карандаши), я встала у окна и стала смотреть, как грузчики складывают в машину наши пожитки. Никто не объяснял, куда мы едем.

– Видишь вон того мужчину с камерой? – сказала бабушка, указывая куда-то в сторону. – Вот почему нам больше нельзя тут оставаться. Они не оставят нас в покое.

Кто такие «они»?

– Папарацци, – объяснила бабушка. – Они так достали Жаклин Кеннеди, что ей пришлось выйти замуж за того старого уродца с яхтой.

Я не поняла ничего из сказанного.

К концу недели мы уже более или менее расположились на новом месте. Это была двухкомнатная квартира в Покипси, штат Нью-Йорк, где проживал бабушкин брат дядя Мэк. Ее он по старинке звал Эстер, а поскольку меня видел до этого всего пару раз, то легко перешел на Ирен. В день нашего приезда он заказал нам еду из китайского ресторанчика, и я в знак приятия отдала ему записку из своего печенья с предсказанием.

«Полезность чашки состоит в ее пустоте», – прочел он.

Я взяла со стола крошечный бумажный зонтик. Он даже открывался и закрывался как настоящий.

Бабушка делала в духовке сэндвичи с сыром, включив фоном телевизор, и тут в новостях заговорили о взрыве. Замелькали кадры репортажа, закадровый голос диктора начал рассказывать о доме под названием «Подземная погода», расположенном на Восемьдесят четвертой улице. «Тут все разрушено», – сказал диктор. Во время взрыва внутри дома погибли два человека, а на улице – полицейский, отец троих дочерей и десятилетнего сына. В момент трагедии он не был при исполнении.

От дома ничего не осталось, но показали старую фотографию, и я узнала и ступеньки с геранями, и красную входную дверь. «Данных, что кто-то выжил, на настоящий момент нет», – сообщил диктор.

Репортер с места трагедии интервьюировал женщину. «Мерзкий сброд, убийцы, – говорила она. – Туда им и дорога».

Выключив телевизор, бабушка уложила меня спать, и я слышала через стенку, как она плачет в своей комнате. Никогда прежде я не слышала, чтобы она плакала.

Имена погибших во время изготовления бомбы назвали только на следующий день, но и я, и бабушка уже были в курсе. Конечно, она мне ничего не говорила – я сама услышала по радио. От всего этого у меня разыгралось воображение. Я представила себе фонтан шоколадных хлопьев, обложку от альбома The Beatles, где они сидят с разломанными и окровавленными куклами на коленях. Вспомнила я и другую обложку – от альбома King Crimson[24], из-за которой мне и до взрыва снились кошмары. Там было изображено человеческое лицо, снятое таким крупным планом, что видны волоски в ноздрях, а глаза широко открыты, словно человек кричит от ужаса. Я представила себе ошметки черного винила, разбросанные возле дома, и ботинки Дианы с выдавленными розочками на бортах – она всегда возила их с собой. (А как же моя коллекция фарфоровых зверушек? Ведь они так и остались в том доме. Я представила себе, как из окон на улицу вылетают мои лошадка, обезьянка, единорог. Такое богатство пропало!)

На самом деле от мамы не осталось ничего, чтобы можно было ее опознать. Когда репортер уточнил, что полиция нашла лишь один только мизинец, бабушка быстро выключила телевизор.

«Разве у человека может отлететь мизинец? – спросила я у бабушки. – И что теперь с ним делать?»

Происшествие продолжали освещать еще несколько дней, и в одной из программ показали школьную фотографию моей мамы. Нет, в жизни она была гораздо красивей, чем по ихнему телевизору. Вот репортер сует микрофон под нос женщине, которая оказывается вдовой погибшего полицейского, и та говорит: «Надеюсь, она и все остальные будут гореть в аду».

На то, чтобы освободить съемную квартиру от немногочисленных бабушкиных вещей, потребовалось совсем немного времени. По ее просьбе она была кремирована, а ее пепел был развеян у подножия Унисферы, построенной ко всемирной выставке 1964 года – она меня туда водила, когда я была еще совсем маленькой. После выплаты по текущим счетам от ее сбережений у меня осталось тысяча восемьсот долларов. Вот и все мое наследство. На эти деньги я сняла студию и купила проигрыватель.

Приходится жить не так, как все, когда у тебя есть тайна, особенно касаемая смерти твоей матери и когда ты носишь совсем другое имя, а не данное тебе при рождении.

В таких случаях лучше не сходиться с людьми особенно близко, что я и делала. Ни в школе, ни в художественном колледже у меня не было ни сердечных подруг, ни парней. Все знали только, что я учусь на художника и подрабатываю официанткой в Миссии[26].

Сколько себя помню, рисовала я всегда. В своей студии я повесила на стену постер с Тимом Бакли[27] – во-первых, потому, что он был красавчик, а во-вторых, он ушел молодым, причем трагически, как и моя мама. Я столько раз крутила его песню «Однажды я был»[28], что пришлось покупать новую пластинку. О да, если я хотела погрустить, было достаточно поставить именно эту песню.

А потом я встретила Ленни, человека, в котором не было абсолютно ничего трагического. Его нрав я бы описала так: он всегда выбирал солнечную сторону улицы[29]. То есть трудно было представить, чтобы я влюбилась в такого, как он, и чтобы он влюбился в такую, как я. Тем не менее это случилось.

Мои работы отобрали для выставки в небольшой галерее, едва я окончила художественный колледж. Все участники по очереди там дежурили: раскладывали по тарелкам соленое печенье, сдабривая его плавленым сыром – чтобы угостить гостей, если кто-то решит к нам заглянуть. Желающих посетить выставку было немного.

Большинство работ были абстрактными или концептуальными. Так, один молодой художник выставил в центре зала кусок сырого мяса. На второй день вокруг куска уже вились мухи, а на четвертый – провоняла вся галерея. Когда сам автор заглянул, чтобы помочь с закусками, я сказала ему: «Может, уберешь это?» Он сказал: «Нет проблем», потому что он уже принес свежий кусок мяса, на этот раз немного дешевле.

Лично мои работы висели в самом углу. В отличие от остальных, я выставила совершенно реалистичные карандашные рисунки, посвященные живой природе. Я увлекалась этой темой с детства, задолго до того, как оказалась у бабушки. Но, пожалуй, после маминой гибели это увлечение превратилось в настоящую одержимость. Чтобы весь мир со всеми его реалиями исчез, достаточно было достать карандаши и начать рисовать.

На протяжении нескольких лет я могла целый день пропадать в лесу, а если время поджимало – отправлялась в парк, где делала зарисовки грибов или наростов на деревьях. Или могла перевернуть валежник, чтобы запечатлеть на бумаге копошившихся под ним насекомых. После смерти бабушки, весной следующего года две недели я провела в Сьерре[30]. Я много гуляла, ночевала в старой палатке, и мой альбом постепенно заполнялся рисунками диких цветов, которые я находила там в великом множестве и разнообразии. Именно этот альбом и помог мне получить стипендию на обучение в художественном колледже.

В тот период, когда проходила упоминаемая мною выставка, я в основном рисовала птиц и выставила картинки с попугаями аратинга, неожиданно поселившимися у нас в Сан-Франциско.

История такая: якобы в середине восьмидесятых из магазина с экзотическими птицами в Южной Калифорнии улетели две особи. В итоге они оказались в Сан-Франциско, где и начали стремительно размножаться. Довольно скоро деревья на холме Телеграф-Хилл были буквально усеяны этими пернатыми ярчайшей расцветки.

В городе, где популяция птиц в основном была представлена голубями, ласточками и сойками, невозможно было пройти мимо этих новых обитателей Телеграф-Хилл с их красно-сине-желтым оперением. Налив себе кофе и подойдя к окну своей маленькой студии на Валлехо-стрит, я могла подолгу любоваться, как стайка попугаев кружится над ступенями Филберт Степс, а потом, взметнувшись вверх, улетает в сторону башни Коилт Тауэр. Я много их фотографировала и некоторые снимки прикрепляла возле рабочего стола. Среди туманного марева залива Сан-Франциско эти яркие птицы казались мне настоящим подарком судьбы. И вот именно к этим картинам, навеянным всей этой красотой, и подошел Ленни, заглянувший на огонек в нашу галерею.

Он был примерно моего возраста, среднего роста и обычного телосложения. В нем не было ничего примечательного, кроме его добрых глаз – глаз человека, который определенно находится в ладах с самим собой. Мне это показалось необычным, ведь про себя я не могла сказать ничего подобного. На Ленни была куртка бейсбольного клуба «Сан-Франциско Джайентс» – такая потрепанная, что я бы посоветовала ее выбросить. Но этот парень либо был беден, либо крайне сентиментален по отношению к своей любимой команде. Оба умозаключения оказались верными, и Ленни любил «Джайентс» столь же самозабвенно, как в итоге полюбил меня.

Появившись в зале, Ленни полностью проигнорировал остальные экспонаты – скульптуру огромного глазного яблока с надписью «Большой брат» на зрачке и портрет молодого человека, приставившего к голове пистолет. Молодой человек здорово походил на самого автора картины, с которым в художественном колледже мы пересекались на занятиях по рисованию с натуры и который страдал депрессией. Теперь, когда подошла его очередь встречать гостей в галерее и раскладывать закуску, он сказал, что даже не может подняться с кровати.

Ленни сразу же произвел на меня впечатление очень позитивного человека. Он проигнорировал кусок гниющего мяса на полу, сразу же направившись к моим рисункам с аратингами на Телеграф-Хилл.

– Классные, – сказал он, остановившись возле картинки с двумя попугаями на ветке. Он жевал соленое печенье, прихватив про запас еще парочку, и улыбался. Позднее я узнала, что он заглянул к нам в надежде бесплатно подкрепиться. Ну а все, что случилось потом, оказалось приятным бонусом.

– Это мои рисунки, – сказала я.

– Когда я был маленьким, у нас в доме жил попугай, – сказал Ленни. – Джейком звали. Я научил его говорить «Вы в библиотеке? Нет, мы в пустыне с арктическими характеристиками»[31] и «Сделай мой день».

В этом был весь Ленни. Человек, который влюблялся в песню, картину или место, ассоциируя их с собственной счастливой жизнью, каковой она оставалась до сих пор. У него не только был когда-то попугай, но и две сестры, его обожающие, а еще собака, дядюшки, тетушки, друзья из летнего лагеря, с которыми он до сих пор общался, и два родителя, до сих пор в браке и любящие друг друга. А еще у него в жизни была бар-мицва, когда близкие носили его по комнате вместе со стулом и пели положенные для этого песни. Он был членом команды по боулингу, и у него имелись соответствующие кроссовки и рубашка с именной вышивкой на кармашке. Он немного преподавал в районе, который считался неблагополучным, а по выходным учил детишек бейсболу. Для таких, как я, он был все равно что инопланетянином.

– Очень люблю художников, – признался мне Ленни. – А вот сам даже прямую линию не могу провести.

– Зато у вас наверняка есть масса других талантов, – ответила я. – Что-то такое, что не по плечу мне. – Получилось совсем не остроумно, но для меня было подвигом выдавить из себя хоть что-то в адрес мужчины, пусть не суперкрасавчика, но все же. Произнеся эту тираду, я сразу же забеспокоилась, что в мои слова мог закрасться сексуальный подтекст. Позднее Ленни сказал, что так оно и было.

– Вы умеете играть в бейсбол? – поинтересовался он.

– Догадайтесь сами.

– Ладно, отведу вас на игру, – вот так запросто заявил он.

– И куда же?

– Вы хотите сказать, что никогда не были в Кэндлстик-парк?[32]

– Лучше промолчу.

После этого мы не расставались. Когда я первый раз в жизни пришла на стадион, Ленни терпеливо объяснял мне, как устроена статистика матча, что такое засчитанный пробег или вынужденная ошибка. Где-то в конце игры, когда один из игроков «Джайентс» послал мяч высоко над головой питчера, я повернулась к Ленни и сказала что-то вроде «Круто!».

– Мы называем это «жертвенным бантом»[33], и ничего хорошего в этом нет, – сказал Ленни и поцеловал меня в губы. Поцелуй был классный. Вечером мы в первый раз занялись любовью в моей студии (Ленни жил с соседом). В моем случае это было буквально в первый раз.

Мне было двадцать два, всего лишь полгода назад я получила диплом и начала подрабатывать медицинским иллюстратором. А это значит, что на кухонном столе моей студии на Валлехо-стрит всегда были разложены по порядку цветные карандаши и стены были увешаны картинками внутренних органов человека, а также репродуктивной, кровеносной, лимфатической и костной систем. Еще раньше, во время учебы, я прикнопила над столом открытку с репродукцией моей любимой картины Шагала. На ней изображены мужчина и женщина в домике где-то в далекой России. На столе – пирог и миска с ягодами, рядом – стул с вышитой подушечкой-думкой и табуретка. За окном виднеется ряд одинаковых ладных домиков.

Картина – о влюбленных. Она – в скромном черном платье с кружевным воротником, ее невозможно тонкие ножки обуты в черные туфли на каблуках, в руках – букетик цветов. Влюбленные целуются, оторвавшись от пола, соприкасаясь одними лишь губами. И ради этого поцелуя мужчина совершает чудо эквилибристики, вывернув голову на сто восемьдесят градусов, что совершенно невозможно, если свериться с моими медицинскими рисунками. Не говоря уж о взаимном полете. Только любовь способна на подобные чудеса.

Есть в этих двоих что-то необыкновенно нежное, чистое и одновременно чувственное. Чтобы их губы коснулись друг друга, нужно всего-то приподняться от земли.

На следующий день после посещения стадиона Ленни просунул мне под дверь точно такую же открытку, подписав ее: Кажется, я влюблен.

Когда вечером он пришел ко мне с розами, чтобы позвать на ужин, у него был такой вид, словно он сорвал джекпот в викторине Jeopardy! (любимое шоу моей бабушки).

Наверное, я была счастлива первый раз в жизни, но при этом не могла отделаться от опасений, что в один прекрасный день тайна, унаследованная мной от бабушки вкупе с фарфоровыми фигурками «Хаммель» и поваренной книгой Бети Крокер, раскроется – и тогда все узнают, чьей дочерью я являюсь, и дело закончится арестом.

Зимним вечером, уложив Арло в кроватку, я свернулась возле него калачиком и уставилась в телевизор, по которому показывали новости криминальной науки. Благодаря последним открытиям полиции стало легче раскрывать тяжкие преступления. Недавно в одном из городков Англии была изнасилована и убита девушка-подросток. Подозревали ее знакомого мальчика, но тест ДНК позволил снять подозрения. Тогда полиция объявила добровольную сдачу тестов по всей округе, и один человек совершил подлог, попросив своего друга сдать за него кровь. Махинация была раскрыта, и ДНК крови совершившего подлог указала на преступника. Результат – пожизненное заключение.

Ленни любил такие детективные истории, связанные с наукой, и очень тогда вдохновился. Ведь генетическая экспертиза поможет отыскать и других моих родственников, кроме отца, не пожелавшего меня знать.

– Да, порой они бывают несносными, – признался мне Ленни, – но разве плохо иметь столько родственников? Я люблю родителей, всех своих братьев и сестер, тетушек и даже дядюшку Милти. Мне хочется, чтобы и ты почувствовала себя частью огромной семьи.

– С меня хватит тебя и Арло, – отмахнулась я.

Но мой муж не сдавался.

– Нет, тест ДНК – это просто чудо что такое. Представляешь – по крошечной улике, по единственному волоску можно и через тридцать лет раскрыть преступление.

Не по волоску, так по единственному пальцу, мысленно закончила я, уверенная, что вряд ли узнаю что-то новое про маму и ту историю двадцатилетней давности. В любом случае эта тема была для меня закрыта. Даже думать об этом не хотела.

Но разве мне дадут забыть? Как бы не так. Вдруг позвонила Марси, мой преподаватель из художественного колледжа.

– Представляешь, просто дичь какая-то, – сказала Марси. – Мне позвонил некий детектив и давай про тебя расспрашивать. Мол, в связи с делом о нью-йоркских террористах, из-за которых погиб полицейский. Он даже назвал дату, но ведь ты на тот момент была совсем ребенком. Вот я и сказала ему, что он что-то перепутал. Он точно перепутал, – прибавила Марси. – Потому что называл тебя Джоан.

Моя ладонь, сжимающая трубку, моментально вспотела. На протяжении восемнадцати лет я ни разу ни нарушила данное бабушке слово и ни с кем не обсуждала тот взрыв. О нашем местонахождении знали только два человека: мой биологический отец и Даниэль.

Даниэль ни за что бы не проговорился, а вот Рэй…

– А этот детектив не объяснил, откуда у него взялась подобная информация? – спросила я Марси. Ну да, наверняка от ФБР. Значит, они меня по-прежнему ищут…

– Нет, правда, это же глупость какая-то, – не унималась Марси. – Представляешь, он зачем-то летал в Британскую Колумбию, встречался с каким-то там уклонистом от Вьетнамской войны.

– Значит, они точно меня с кем-то спутали.

После этого я несколько дней ждала, что вот-вот на пороге моего дома объявится федеральный агент. Но обошлось. Я пришла к мысли, что пора рассказать Ленни всю правду.

Я уже почти собралась с духом. Но был октябрь, когда «Джайентсы» прошли на чемпионат США по бейсболу и должны были играть против «Оклэнд Эй». Ленни был на седьмом небе от счастья, а мне не хотелось его расстраивать. Расскажу ему все после чемпионата.

Итак, «Джайентс» против «Оклэнд Эй». К третьему дню рождения Арло сестры Ленни купили нам в складчину билеты на третью игру. Эд и Роуз посидят с Арло, а мы отправимся на стадион.

Оклэнд лидировал, и накануне игры Ленни принял решение.

– Знаешь, отец дольше меня болеет за «Джайентс» и здорово обрадуется, если попадет на Кэндлстик-парк[46]. Давай отдадим билеты родителям. Да я и не хочу идти на игру без Арло.

Я была рада, что мы останемся дома. Ну и ничего, посмотрим матч по телевизору. Не нужна мне компания из пятидесяти тысяч болельщиков, с меня хватит и двух, особенно таких любимых.

За полчаса до игры Ленни сказал: а как же без арахиса? Все должно быть как на стадионе. И мы втроем побежали в магазинчик, купили арахис и шесть банок пива. Вручая Ленни сдачу, продавщица Мари сказала: «Джайентсы рулят!» В окру́ге все знали, за кого болеет Ленни.

И тут Арло углядел черно-оранжевый воздушный шарик «Джайентсов»[47], и Мария, конечно же, отдала его.

Позднее я тысячу раз прокручивала в голове этот хронометраж в восемь минут – для меня это было как кадры про взрыв дирижабля «Гинденбург»[48], как ядерное облако над Хиросимой или как убийство Кеннеди.

Арло хотел держать шарик за ниточку, но Ленни сказал: «Так он может улететь. Давай привяжем ниточку к твоему запястью».

Потом Арло стал клянчить арахис.

«Потерпи до дома», – попросила я. Потом Арло подобрал фольгу от сигаретной пачки. Погладил собачку, которую выгуливала какая-то женщина.

Ленни, разумеется, только и говорил, что о предстоящем матче. «Оклэнд Эй» уже выиграли первые две игры, но в тот день их питчером был Дон Робинсон, и муж надеялся, что наша команда отыграется.

– Вспомни 1986 год. – Я, конечно, ничего такого не помнила. – «Метсы» тогда продули две игры, а чемпионат выиграли.

Мы уже прошли половину пути, Лени мягко поторапливал Арло, боясь опоздать к началу игры. Я хотела взять его на руки, но Арло желал сам идти ножками.

Он весело подпрыгивал, пока мы оба держали его за руки, и, словно облачко из комиксов, между нами плыл по воздуху воздушный шарик. Арло распевал песенку Берла Айвза, которой я его научила. Про белого утенка. Пел высоким тоненьким голоском, он уже тогда умел выводить мелодию. Я еще подумала, что хоть в этом он точно пошел в мою маму.

– Интересно, как там родители, – сказал Ленни. – Отец наверняка напялил эти ужасные рыжие штаны, которые мама подарила ему на день рождения.

– Ты просто молодчина, что отдал им билеты, – похвалила я мужа.

– Знала б ты, с каким трудом сестры их доставали.

Вот что значит семья, семья Ленни.

Они были и моей семьей, по крайней мере в его представлении. Помню, я еще тогда подумала, как же все у нас хорошо. Какой у меня замечательный муж, и вот он, наш сынишка, идет вприпрыжку между нами. Мы спешили домой, чтобы усесться перед телевизором, и над нами словно солнышко плыл рыжий шарик.

И тут ниточка на запястье сына развязалась, мы не успели отреагировать, и шарик начал улетать. Для нас это был всего лишь шарик, но для Арло – целый мир.

– Вернись! – в отчаянии закричал наш трехлетний сынишка, уверенный, что шарик может и передумать.

На какое-то мгновение порыв ветра подтолкнул шарик ниже к мостовой, но он продолжал стремительно удаляться. В отчаянии Арло вырвал свои ручонки из наших рук, желая вернуть сокровище.

На дороге загорелся зеленый свет. Из-за угла показался фургончик с флажками «Джайентсов» на кабине. Водитель явно ехал с превышением скорости – возможно, спешил к телевизору, чтобы посмотреть игру. Но мой сынишка думал только про свой шарик и выбежал на дорогу.

Ленни прыгнул следом, пытаясь подмять под себя Арло.

Помню истошный женский вопль, мой. И как муж пытается заслонить собой нашего ребенка. Визг тормозов.

И оба они лежат и не двигаются.

Послышались крики отовсюду, и только наш сын не издавал ни звука. Лежащий рядом Ленни истекал кровью.

– Прости, – сказал он. – Я не… – И умолк.

Я до сих пор помню лежащего там Ленни и выражение его лица. Как на фотографии из музея. Житель Помпеи застыл во времени, застигнутый в момент смерти с выражением величайшего ужаса на лице. Открытый в крике рот, глаза широко распахнуты, а сверху падает вулканическая пыль, словно случился конец света.

Позднее я узнала, что примерно в это же самое время возле Сан-Франциско случилось землетрясение, которое назвали «Лома-Приета»[49]. Шесть и девять десятых балла по шкале Рихтера. Обвалилась часть моста над заливом, также был разрушен участок дороги, известной как Сайпресс Фривэй. Погибло шестьдесят три человека. Третья игра чемпионата по бейсболу была перенесена на десять дней.

После этого я больше не могла смотреть бейсбол, но слышала, что в том году на чемпионате победил «Оклэнд Эй». Если б Ленни был жив, то ужасно бы расстроился. Но ничего из этого больше не имело значения. В одно мгновение я лишилась всего, что любила на этой земле, потеряв двух дорогих мне людей.

Как и заведено в семьях, я могла бы найти утешение, поехав в Эль-Серрито к родителям Ленни. Мы собрались бы в гостиной – я, Эд, Роза, сестры Ленни… Они много раз меня звали, ко мне даже приезжала его сестра Мириам, но нам нечего было сказать друг другу. Конечно, семья отсидела шиву[50] по Ленни и нашему сыну. Приходили знакомые, приносили еду. Если б я там была, Роза обняла бы меня и мы вместе поплакали бы на диванчике. Но я хоть и была членом их семьи, ничего не понимала в их традициях. До этого две своих больших потери – мамы, а потом бабушки – я перенесла в одиночку, без слов сочувствия и объятий. Я знала только одно: смерть нужно держать в тайне, и вообще нужно быть стойким оловянным солдатиком.

Не приехав к родственникам Ленни в те тяжелые для всех дни, я, конечно же, обидела этих милых людей – и Эд с Розой, и Ракель с Мириам. Транспортная система залива еще не оправилась от землетрясения, но дело было даже не в том, как добраться до Эль-Серрито. Перед лицом такой огромной потери разве было важно, если рядом с ними не окажется такой второстепенный персонаж, как я? В тот трагический день земля разверзлась под ногами, проглотив все, что имело для меня значение. Ах, если б я исчезла тоже. Но весь ужас состоял в том, что я осталась.

Весной, через полгода после аварии, я приняла решение. Оно пришло ко мне в нашей крохотной квартирке на Валлехо-стрит, где жить одной стало невмоготу. Как часто бывало и прежде, я любовалась на аратингов, примостившихся на ветке неподалеку. Мне показалось, что один из них смотрит прямо на меня, словно пытаясь что-то сказать. Беги. Улетай отсюда.

Можно стоять так у окна до скончания дней. Или можно стать экзотической птичкой, вспорхнуть крылышками и… Как та женщина с шагаловской открытки, я могла бы оторвать ноги от земли и улететь отсюда. Обещанного поцелуя больше не будет, есть только шанс освободиться от невыносимого горя.

Я собрала все свои карандаши. В один мусорный мешок высыпала содержимое письменного стола, а в другой – все мое нижнее белье. Нельзя, чтобы кто-то посторонний здесь рылся. На свалку отправилась вся моя подноготная.

Старые грампластинки слишком много для меня значили, поэтому я сложила их в коробку и оставила на мостовой. Вернувшись в квартиру, увидела из окна, как какой-то пацан уже перебирает пластинки. Интересно, как он отнесется к альбому Боба Дилана The Freewheeling, к оригинальной обложке the Beatles к Yesterday and Today – той самой, с покалеченными пупсами. Достаточно ли он осведомлен, чтобы понять, какое это сокровище – песни Вуди Гатри? Что-то я сомневаюсь.

Я содрала со стен рисунки, смяла их и бросила в следующий мешок, вместе с открытками от Ленни. Холодильник был пуст, не считая нескольких морковин и наполовину початой банки с тунцом. Бросив в мешок и это, я почувствовала на душе необыкновенное спокойствие.

Труднее всего было выбрасывать вещи Арло – его одеялко, коллекцию игрушечных машинок. Потом еще бейсбольные карточки Ленни. Спортивную перчатку. Мяч с автографом Уилли Мейса[51]. Все это я тоже вынесла на тротуар.

Поднявшись домой в последний раз, я выключила свет. Засунула в карман паспорт, полагая, что он пригодится для опознания моего тела. Кинула ключи на стол. И захлопнула дверь.

Через два часа после того, как попугай аратинга заглянул мне в самую душу, я уже стояла на тротуаре и ловила такси. На мост Золотые Ворота я попала, когда солнце садилось. Я взглянула вниз. Если прямо сейчас перелезть через поручни, всему наступит конец.

Я попыталась представить, кого из прессы может ужаснуть эта новость. Возможно, появится краткая заметка в «Кроникл», но вот если кто-то из журналистов проявит достаточную сообразительность, тогда он свяжет это событие с трагической гибелью молодого отца и его трехлетнего сына в результате аварии на Валлехо-стрит в день, когда случилось землетрясение «Лома-Приета».

Трудно было представить хоть кого-то, кто взгрустнет по поводу моей смерти, не считая родных Ленни, которым хватило и собственного горя. Самоубийства случаются, а уж мое не разобьет ни одного сердца. Мне еще не было и тридцати, но я считала свою жизнь законченной.

До сих пор помню тот вечер, когда Ленни взял меня на стадион. Мы ехали туда на автобусе: на горизонте отсвечивала закатным светом башня Коилт Тауэр, залив был усеян лодками, воздух был кристально чист.

За спиной кто-то слушал нашу с ним любимую песню – I Will Always Love You в исполнении Долли Партон. Если б не публика вокруг, Ленни точно бы запел в полный голос.

– Наша песня, – сказал он мне тогда.

– Ну а как тебе слова про щемящие воспоминания? Или вот это: «Я знаю, что тебе нужна другая»?

– Ну, на свадьбе эти слова можно и пропустить, – ответил он. – Или заменю их на другие.

Таков был Ленни – настолько настроен на счастье, что даже пропускал мимо ушей грустные слова.

– Но смысл песни как раз в этом и состоит, – настаивала я. – Ведь речь идет о женщине, любящей мужчину так сильно, что больше не может оставаться с ним.

– Да это ж глупость какая-то, – возразил Ленни. – Где ж такое видано, чтобы влюбленные не смогли договориться? Такие вещи всегда можно урегулировать.

Да, Ленни был неисправимым оптимистом. Даже когда «Джайентсы» в восьмом иннинге проигрывали со счетом шесть-ноль, он продолжал твердить, что они обязательно отыграются. У него что в жизни, что в бейсболе имелось твердое убеждение, что все обернется к лучшему. Хотя, надо сказать, с таким «разгромным счетом», как я теперь, он не сталкивался. И хотя во мне не было такой сильной веры в лучшее, мне вдруг показалось неправильным и даже предательским по отношению к Ленни и нашему горячо любимому сыну вдруг лишить себя жизни – даже потому, что они лишились своей.

И я отошла от ограждения.

В салоне полностью отсутствовали кресла. На пол брошены матрасы, а превращенные в спальные места багажные полки уже были заняты. К несчастью, единственное свободное место оказалось рядом с беременной женщиной. Та уже разложила одеяло для себя с дочкой, которую звали Эверест. Девочка свернулась калачиком, прижав к себе плюшевого поросенка и бутылку с соской, в которой был сок. С одного боку от нас мужчина наигрывал на гитаре песню Боба Марли, а с другого – тип с длинной рыжей бородой читал при свете фонарика «Сиддхартху»[54]. Автобус трясло на ухабах – видно, рессоры были ни к черту, – и я не представляла, как можно читать в таких условиях – меня бы стошнило. И я оказалась права: мы еще даже из Сан-Франциско не выехали, как мужчина вытащил из рюкзака целлофановый пакет.

– Мой верный и надежный тошнопакет, – сказал он. – Никогда не отправляюсь без него в подобные путешествия.

Сколько же в детстве я наездилась, сидя на заднем сиденье в каком-нибудь старом автомобильчике. Я часами таращилась на дымку за окном, слушая бесконечный треск радиоприемника, настроенного на музыкальную волну. Сколько лет я провела в пути с Дианой и Даниэлем (Индиго, Оушн, Чарли…), привыкла к этой бесконечной отупляющей езде. Поэтому через пару месяцев после маминой смерти я легко восстановила умение отключаться, позволяя времени течь сквозь себя. Поэтому мне нетрудно было приспособиться к нахождению в этом старом зеленом автобусе. За окном – хотя спящие фигуры загораживали обзор – можно было видеть, пусть и частично, проносящиеся по дороге машины и указатели населенных пунктов. Мелькали огоньки домов, но чем дальше на юг мы продвигались, тем пустынней становился пейзаж.

Во время длительных поездок всегда думаешь, как доберешься до места назначения, но я не знала, куда еду. Отправляясь в никуда, ты перестаешь спешить.

Миновала ночь, но мои попутчики не обращали внимания на время суток, на восход или закат. Кто-то играл на гитаре или губной гармошке, кто-то спал, кто-то курил, вел разговоры про астрологию, выращивание травы на гидропонике, рассуждал о скрытом послании песни Pink Floyd из альбома The Wall[55].

Туалета в автобусе не было. Да и какой от него толк, если невозможно пробраться через груду лежащих на матрасах тел. Поэтому Гарри или Роман, в зависимости от того, чья смена, делали остановку каждые несколько часов. Иногда возле заправок, но по возможности – в местах покрасивее. И тогда желающие могли выйти и размяться, поприветствовать солнце, сделать пару снимков, купить еды, сходить в туалет, чтобы потом вернуться в автобус. Мои попутчики сразу поняли, что я не очень-то разговорчива. Они прозвали меня Мыслителем и ошиблись. Мне ни о чем не хотелось думать.

Отсутствие денег не оказалось такой уж большой проблемой. Со мной всегда могли поделиться чипсами, половинкой банана или горсткой орешков. Так что я не голодала.

Однажды ночью, задремав на своей половине матраса, я почувствовала на ноге чье-то теплое прикосновение. Другая рука легла мне на живот. В ухо задышали, и кто-то его лизнул.

Обернувшись, я увидели Арти, одного из обладателей гитары.

– Привет, крошка, – сказал он. – Настроение романтическое или как?

В других обстоятельствах я бы популярно объяснила, насколько неромантично лапать женщину ночью в переполненном автобусе без кондиционера, да еще посреди аризонской пустыни. И я могла бы пожаловаться Гарри, если б в это же самое время Роман не развлекался с другой женщиной.

Тогда я просто молча уставилась на Арти. Представила, будто я аратинга и сверлю его бусинами своих глаз. Помогло.

Мы проехали Тусон[56]. Вокруг шоссе – одно лишь пустое пространство с торчащими тут и там кактусами. Один раз промелькнула сгоревшая машина да вывеска «Свежая Вяленая Гавядина». Мне захотелось с кем-то над этим поиронизировать, но, сонные или обкуренные, они вряд ли уловили бы юмор.

Основной моей собеседницей оказалась пятилетняя Эверест, чего мне как раз меньше всего хотелось. Ее мать Шарлейн объяснила, откуда у девочки взялось такое имя: «Я же залетела, когда улетела. Ну, юмор для посвященных». Шарлейн в основном пребывала в постоянной спячке, чего нельзя было сказать про ее дочь. Эверест буквально фонтанировала вопросами, и, кроме меня, больше некому было на них ответить.

Девочка упорно хотела знать, кто из двоих водителей – босс. «Тут нет боссов», – говорила я. Это уж точно – тут вообще никто ни за что не отвечал.

Еще Эверест интересовалась, живут ли в Мексике, в которую мы едем, ее любимые котята или крольчата, будут ли там дети и какой мой любимый цвет.

– Большинство девочек любят розовый, – объяснила она. – Но мой любимый цвет – желтый.

– Мама скоро родит мне сестренку, – не унималась девочка. – Мамин парень не очень-то обрадовался этому, только он больше не с нами.

Она хотела знать, есть ли у меня дети. Я отрицательно помотала головой.

– Ты что, не любишь детей?

– Ну почему. Вот ты, например, мне очень нравишься.

– Если бы у тебя был ребенок, он бы тебе очень-преочень понравился.

– Наверное, ты права.

– Тогда почему у тебя нет детей?

Молчу.

– Может, ты боишься потому, что рожать больно? – спросила Эверест. – Это ничего, что больно, ты подумай хорошенько.

Да, это было больно. Но каждый – про свое.

Эверест замучила меня темой детей, и я отползла бы куда подальше, но свободных мест не было.

– Ты точно передумаешь, – не отставала девочка. – Тебе понравится быть мамой. Ты же не знаешь, как все будет в жизни.

Но я знала, знала со дня аварии. Что больше никогда не захочу стать хоть чьей-то еще мамой.

Мы все еще ехали по Аризоне, когда внутри автобуса что-то заскрежетало – сначала чуть-чуть, потом все громче и громче. Находившийся за рулем Роман был вынужден съехать на обочину.

– Ладно, народ, – объявил он. – Похоже, нам придется немного передохнуть. – Спрыгнув на землю, он занялся двигателем, а Гарри непонятно зачем затопал куда-то по шоссе.

Роман возился с двигателем несколько часов, и эта картинка навеяла мои собственные злоключения, когда мы с мамой и Даниэлем ехали через Аризону на Вудстокский фестиваль. Как и в те времена, когда заглохла наша машина, всем пришлось ждать на самом пекле, хотя несколько человек попытались укрыться в скудной тени кактусов. Другие же просто улеглись на землю. Стащив платьице, Эверест запрыгала через скакалку. У меня екнуло сердце, и я старалась не смотреть на нее. Потому что мой Арло тоже хотел научиться прыгать через скакалку, но у него не выходило. Я тогда пыталась его успокоить, говоря: «Вот исполнится тебе четыре годика, и все получится».

Роману удалось раскочегарить мотор где-то к вечеру. В это же самое время вернулся Гарри. Оказывается, в деревне неподалеку он отыскал казино и не мог оторваться от игральных автоматов.

И снял джекпот. Пять тысяч долларов четвертаками, которые пришлось обменять на банкноты. Мы уже рассаживались по местам, когда Гарри двинулся вдоль салона, раздавая всем понемногу денег.

Наклонившись ко мне, он тихо сказал на ушко:

– Только чур молчок. Мне хочется подкинуть вам деньжат побольше. Сдается мне, они вам не помешают.

Я и рта открыть не успела, как он засунул мне в карман джинсов пачку купюр. Только через несколько часов, когда мы подъезжали к мексиканской границе (за рулем снова был Роман, народ в основном спал, спала и Эверест, откинув мне на грудь маленькую теплую ручку), я осмелилась вытащить деньги и пересчитать их. Гарри осчастливил меня пятнадцатью стодолларовыми бумажками.

Паспорт был при мне лишь потому, что я рассчитывала на опознание собственного мертвого тела после падения с моста. Так что я порадовалась его наличию, поскольку мы уже въехали в Мексику. Пассажир по имени Чак не взял документов, и его пришлось высадить в Нуэво-Ларедо[57].

Потом мы проехали Каса-Гранде, Чиуауа, Хименес, Торреон, Керегаро, Тласкала – замучилась запоминать.

Мы все вышли в Тапачула, пробыв в пути около недели.

Шарлейн намеревалась отправиться в близлежащую коммуну, где местные повитухи помогали женщинам избавиться от бремени. Мамочек селили в соломенные домики, плату брали работой на огороде. Гитарист Арти сразу намылился ловить попутку. Ночной водитель Роман, очумев от автобуса, отправился в город, чтобы покататься на мотоцикле.

А я стояла одна, не представляя, куда идти, да мне было все равно куда.

Через дорогу от того места, где нас высадила зеленая черепаха, находились такерия и бодега[58], в середине улицы была еще одна такерия и условный отель «Калифорния» с почасовой сдачей комнат. Имелись лавка женской одежды и киоск, где продавались пиньяты и платья кинсианьера[59]. Туда я точно не стала заходить.

Пройдя еще около мили, я оказалась в аэропорту размером с автобусную станцию. На небольшом здании из шлакобетона висела табличка «Аэропурто», а возле единственной взлетной полосы отдыхали два видавших виды поршневых самолета. Я зашла внутрь здания, чтобы справиться насчет билетов. Ближайший рейс планировался через десять минут. Место назначения, учитывая мой плохой испанский, оставалось непонятным, но меня это не беспокоило. Я выложила на стойку одну из купюр, подаренных мне Гарри.

Лаго Ла Пас простиралось вдаль и вширь на многие и многие мили, и возле этой водной бирюзовой громады расположилось с десяток деревушек и небольших городков. На глади озера темнели пятнышки рыбацких лодочек, зеленела береговая линия.

Иной путешественник, попав в столь незнакомое место, немного растерялся бы. Куда идти? Где тут что находится? Но мне вдруг стало спокойно на душе. Неподалеку носилась ватага мальчишек, влюбленные парочки прогуливались рука в руке, но в остальном ничто не напоминало мне о тех местах, откуда я приехала.

И была одна деталь ландшафта, явно принадлежащая совсем другому миру.

Куда бы ты ни пошел, отовсюду можно было видеть вулкан. Он доминировал надо всем – темный, молчаливый, – не устрашая, но и не привечая. Он нависал своей громадой над озером: края кратера, подвергнутые тысячелетней эрозии, закаменели, а верхушка горы пряталась за четко очерченным облаком.

В этом мире что-то постоянно менялось: погода, времена года; вырастали дети, а старики умирали, или происходили какие-то личные трагедии, как со мной, – и только вулкан оставался постоянной величиной. У таких, как я, никогда не проживавших в тени вулканов, от этого зрелища перехватывало дыхание, но для людей, проживающих вокруг Лаго Ла Пас, он был своим. Являлся такой же частью вселенной, как дождь, деревья, кукурузные поля и все остальное.

– El Fuego[64], – сказал какой-то мужчина. – Нуэстро волкан.

Наш вулкан. Он так это произнес, будто у каждого местного тут было по персональному вулкану.

Будь это в Соединенных Штатах или в любой другой развитой стране, такое озеро давно бы окружили многоэтажными отелями и аттракционами. Появились бы пляжи с зонтами, яхточки, водные лыжи. Но здесь ничего из этого не было. Только небо, вода и вулкан.

Вместе с десятком других путешественников, представляющих собой несколько сторонников контркультуры, тройку стареющих хиппи и очумелую средневозрастную парочку, на которую словно сошло озарение, я двинулась к пришвартованной у пристани лодке. Хозяин лодки жестом пригласил меня забраться на борт.

Опять же не задавая никаких вопросов, я протянула ему доллары, уже разменянные на мелкие купюры, и назвала место, подсказанное мне женщиной в фартуке.

День клонился к вечеру, солнце зависло над вулканом. Над нами пролетела стайка птиц. Хозяин лодки стоя греб веслом в сторону дальнего берега. Рядом со мной зачмокал завернутый в шаль младенец, сосущий грудь матери.

Мы причалили к какой-то деревушке, и к нам на берег вышла семья со свежим уловом, а другая семья принесла на продажу яйца. После этого мы сделали еще три остановки: на одной, где имелась прибрежная гостиница, вышли трое немцев, затем возле шаткого помоста со старой лачугой сошел пожилой американец: когда он перебирался через сиденья мимо меня, в нос ударил запах пивного перегара и недельного пота.

Ланчеро[65] жестом дал понять, что скоро мне выходить. К тому времени я осталась единственным пассажиром в лодке. Эсперанса оказалась конечной остановкой.

Когда я сошла на берег, небо за вулканом уже окрасилось в розовые тона. Меня сразу же окружила стайка босоногих мальчишек, и каждый претендовал на роль моего проводника. Один из них стоял в сторонке и не толкался, и я выбрала его.

– Мне нужно где-то остановиться, – сказала я. После пары лет изучения испанского в школе я не могла похвастаться богатым словарным запасом, но мальчишка все равно меня понял.

Он поискал глазами мой чемодан. Я молча покачала головой.

Звали его Уолтер. Он сказал, что ему семь лет, но я бы дала ему не больше пяти. Он говорил не умолкая, изображая из себя взрослого и давая понять, кто тут хозяин. Когда мы двинулись в путь, Уолтер взял меня за руку – но не так, как это сделал бы мой сын, а как человек, который не даст мне заблудиться и всегда приободрит. Этот мальчик сразу же взял надо мной опеку. Что-то у меня пока не получалось обходиться без детей.

Как оказалось, Уолтер даже знал некоторые английские фразы – очевидно, почерпанные из общения с туристами. Так что мальчик этот говорил одновременно на двух языках – на испанском с небольшой примесью английского, ну а пробелы он заполнял красноречивой жестикуляцией.

Указав на спящего возле дома-развалюхи мужчину, Уолтер заметил:

– Держись от него подальше. Он предложит экскурсию на вулкан и там обчистит тебя. Он – боррачо. – Судя по виду того дядьки, я поняла, что боррачо означает «пьяница».

– Очень вкусные тамалес, – сказал Уолтер, вперившись голодным взглядом в продуктовый ларек. И я купила ему одну кукурузную лепешку.

Мы оказались на мощеной дорожке, где могли разминуться лишь два очень худых пешехода. Пришлось посторониться, пропуская свору собак, таких же худосочных, как мой проводник, причем, судя по оттянутым соскам, две собаки недавно ощенились. Мы прошли мимо сидящей на обочине девочки трех-четырех лет от роду. (Но с таким успехом ей могло быть и шесть, тут все дети мелкие.) Никаких родителей рядом не наблюдалось. Девочка продавала обручи для волос и протянула мне один. Наклонившись, я подарила ей банан.

Мы оказались, как я догадывалась, в центре городка – с бейсбольной площадкой, церквушкой и продуктовой повозкой, из которой пахло курицей, жаренной на прогорклом масле. Пара тук-туков маялась в ожидании пассажиров, но Уолтер сразу же отмахнулся от них. Возможно, он боялся, что, если мы возьмем транспорт, ему меньше заплатят. Я шла за своим юным проводником, слушая его безостановочную болтовню. Худо-бедно, но большинство из сказанного мне было понятно.

Солнце клонилось к земле, уже скрывшись за вулканом. Не зная, сколько нам еще идти (ведь становилось все темнее), я сделала минутную передышку. Дорога была грязной и каменистой. Еще несколько дней назад я собиралась умирать, а теперь беспокоилась, как бы не вывернуть лодыжку.

– Я веду вас в самое красивое место в нашем городке, – объяснил Уолтер.

Через пять минут мы уже стояли у массивных деревянных ворот с резной вывеской «Йорона»[66]. К деревянному столбу был привинчен старинный звонок.

Ворота распахнулись, и передо мной возникла женщина. Несмотря на серьезное выражение лица, она не показалась мне недружелюбной. Обменявшись парой фраз с Уолтером, она сунула ему в руку несколько монет, давая понять, что на этом его миссия закончена.

Я подумала, что надо бы спросить, есть ли тут свободные комнаты и дорогие ли, но почему-то воздержалась. Женщина поискала глазами чемодан и, не обнаружив оного, не выказала удивления.

– Надо бы спуститься, пока совсем не стемнело, – сказала она.

Ступеньки были каменными, и их было не меньше сотни.

– Меня зовут Лейла, – сказала женщина. Определенно, она была американкой.

– Ирен, – представилась я, едва не выпалив свое прежнее имя Джоан.

Трудно было угадать возраст Лейлы. Где-то около шестидесяти. Но с таким же успехом ей могло быть и все семьдесят пять. Она была очень худа. Совершенно белые волосы. Натруженные руки, какие бывают только у тех, кто десятками лет занимается физическим трудом. Но лицо ее, хоть и изборожденное морщинами, было овеяно каким-то волшебным сиянием. Сразу подумалось: уж не растет ли в ее саду какое-нибудь магическое растение, которое она добавляет в мазь, обращающую вспять процесс старения.

Лейла легко спускалась, а я совсем измаялась. По обе стороны от ступенек тянулись густые заросли растений, которые я могла видеть разве что на страницах специальных книг или в ботаническом саду.

Покидая свою квартирку в Сан-Франциско безо всякой надежды на будущее, я не прихватила с собой карандаши, и теперь с удивлением подумала, что мне их очень не хватает. Я бы с радостью нарисовала этот дикий волшебный сад.

Растения ниспадали друг на друга каскадом: над головой, пробивая шатер из плюща, свисали бананы, орхидеи томно льнули к деревьям. В одном месте мне попалcя на глаза островок бамбуковых зарослей, чуть дальше стояла в полный рост каменная обезьянка. Еще дальше я увидела массивное каменное яйцо. Что за странный выбор для камнереза?

– У нас тут живет человек по имени Отто, занимается каменными скульптурами, – объяснила Лейла. – За долгие годы я много чего у него купила. И вот однажды он заявился с этим яйцом. Оно весит фунтов двести[67], не меньше, и тем не менее он умудрился обойтись без посторонней помощи, притащив его сюда.

– Он хотел, чтобы вы купили его? – поинтересовалась я.

– Нет, он хотел занять денег, чтобы доехать на автобусе до Сан-Фелипе[68] и найти покупателя для своего творения, – сказала Лейла. – Билет туда и обратно стоил тридцать гарса[69]. Восемь часов в пути. И тогда я поинтересовалась, сколько он хочет выручить за это яйцо. И он сказал, сотню гарса. Это примерно около десяти долларов.

– И вы его купили.

Лейла излагала свою историю сухо, без малейшей доли сентиментальности.

– Мне просто не хотелось, чтобы он мотался в такую даль, – сказала она.

Когда мы закончили длинный спуск, я увидела дом, вернее, в основном его тростниковую крышу и свет в окнах. А чуть дальше в прощальных лучах закатного солнца сияло озеро.

– Сейчас Мария покормит вас ужином, – сказала Лейла, должно быть, имея в виду кухарку. – Надеюсь, вы любите дорадо.

Она пояснила, что рыбу поймал местный рыбак Паблито. Он гарпунист.

– За ужином будут другие постояльцы? – спросила я.

– Нет, только вы, – ответила Лейла.

Мы подошли ко входу.

Лейла открыла передо мной дверь – синюю, с резными птицами и деревянной ручкой в виде рыбы.

Через час мы встретились на патио. Горели свечи. В центре стола, застеленного скатертью и усыпанного розовыми лепестками, красовалось синее керамическое блюдо.

– Ужин приготовлен из утреннего улова нашего друга Паблито, – объявила Лейла. – Рыба, пойманная гарпуном, имеет совершенно другой вкус по сравнению с рыбой, собранной сетью. Ведь находясь в сети, рыба умирает медленно, и от этого мясо становится жестче. А гарпун сразу попадает в сердце. Такая рыба буквально тает во рту.

На протяжении недель, а потом и месяцев после аварии мне снились кошмары, в которых опять и опять из-за угла вылетал фургончик и в это же самое время сын вырывал свою руку из моей. Иногда снилось то, чего не было, но оно казалось совершенно реальным. Однажды ко мне во сне пришел Ленни.

– Я ухожу, – сказал он. – Больше не могу тут с тобой находиться.

Вспомнились слова песни, которую пела мне мама, когда мы сидели вечерами у костра: «Я уплываю далеко. Прощай, любовь моя. Когда обратно возвернусь – пока не знаю я».

Или мне снилось, как Арло плывет по океану в маленькой лодочке и зовет, просит забрать его оттуда, но подводное течение не позволяет мне приблизиться к нему, отбрасывая обратно к берегу. В голове звучал голос сына: «Мамочка, ты мне очень нужна».

«Я спасу тебя!» – кричала я в ответ, но спасти его не могла.

В ту ночь в «Йороне» первый раз за полгода я спала сном младенца. И проснулась на рассвете, когда солнечный свет залил комнату и запели птицы. Стоило первому лучу пробиться из-за вулкана, как средь обвитых плющом деревьев, меж пальмовых ветвей и спускающихся каскадом цветов с неизвестными названиями, средь зарослей стрелиции королевской и имбиря зазвучало птичье многоголосье. Лежа в кровати и глядя на небо в рамке окна, с вулканом в центре композиции, я смогла различить голоса от силы шести видов птиц. Они пели на все лады, выводя одиночные трели и перекликаясь друг с другом с дальних веток.

Я слышала плеск воды и скрип лодки ланча[72], пересекающей озерную гладь: это ланчерос развозили местных по их рабочим местам или помогали туристам переправляться с одного берега на другой.

Из кухни доносились голоса, но слов было не разобрать. Кромка неба сначала порозовела, потом стала красной, потом оранжевой.

В день, когда погибла моя семья, я перестала видеть небо в красках – оно стало для меня черно-белым. Я как будто умерла. Я даже перестала чувствовать запах еды, потеряла к ней вкус. Но тут, в совершенно чужом для меня месте, я жадно вдыхала аромат цветов, которые стояли в вазе возле моей кровати. С террасы донесся запах свежемолотого кофе, и я его тоже почувствовала. Зазвенел колокольчик, приглашая к завтраку.

Я удивилась чувству голода: желание что-нибудь съесть было сродни отголоску чего-то давно знакомого, но забытого. А ведь со времени моего личного катаклизма прошло всего несколько месяцев. Ах да. Еда. Вспомнила.

Лейла оставила для меня на вешалке халат, но я надела второе из принесенных ей платьев, на этот раз зеленое, и отправилась на патио. Рядом с керамическим кофейником, в котором нас ждал хороший крепкий кофе, на вязаной салфетке стояло блюдо с ломтиками фруктов. Какие-то мне были знакомы, но по большей части – нет, в том числе и те, что в разрезе формой напоминали звезду.

Завернутые в салфетку, в плетеной корзинке лежали теплые тортильи из синей кукурузы, а под корзинку была предусмотрительно подложена керамическая подставка с ручной росписью. А еще к завтраку подали местный сыр, черные бобы, жареные бананы и стакан свежего сока ручной выжимки. Мария ждала моего прихода, чтобы приготовить яичницу, – я слышала, как на кухне шкворчит сковородка.

Устроившись за столом, я поискала глазами Лейлу, но ее нигде не было. В саду кто-то поливал из шланга растения, так как сезон выдался засушливым. На озере замерли лодочки с неподвижно сидящими в них рыбаками: лишь иногда они наклонялись над водой, вытаскивая улов – рыбу или краба.

Мирабель объяснила мне, что Лейла всегда завтракает у себя в комнате и выходит лишь часам к десяти.

Маленькая колибри зависла над конусообразным цветком, который я видела впервые. Соцветия его, в два раза больше человеческой ладони и словно сошедшие с полотен Джорджии О’Киф[73], по краям были красными, а в глубине – розовыми, и каждый лепесток словно вырастал из другого.

Я ела, как сильно изголодавшийся человек, и мне даже было стыдно за такой волчий аппетит. Казалось, в жизни не ела такой вкусной яичницы с золотистыми желтками, не пила такого сладкого апельсинового сока и ароматного кофе. Я намазывала лепешки маслом и сливовым джемом, едва удерживаясь от того, чтобы не облизать пальцы. Как может женщина, потерявшая мужа и сына, завтракать с таким упоением?

Потом я отправилась бродить по саду Лейлы, понимая, что потрачу не один день, а то и не одну неделю, прежде чем изучу все его потаенные уголки. Крошечные алтари и зеркальные прудики, всевозможная мозаика, керамические и каменные фигурки животных, зеленые сердечки и полумесяцы, созданные в результате искусной стрижки, и чудные волнистые кактусы, похожие на новый вид человечков, что притаились за ступенчатыми стенками.

Я стояла в одном из таких закутков, любуясь на всю эту красоту, когда меня окликнула Лейла.

– Тут росли одни сорняки да мелкий кустарник, когда я купила эту землю, – сказала она, подойдя ближе. – Все эти растения мы переносили из других мест, постепенно высаживая сад.

Давным-давно когда-то мы с Ленни любили ходить в японский садик в парке Золотые Ворота. А однажды, на мой день рождения, он повел меня на ярмарку цветов. Но ничто не могло сравниться со здешним буйством красок, где растения переплетались, стремясь все дальше и дальше в своей неудержимости.

– Ваш сад – настоящее произведение искусства.

– Я очень долго не расставалась с ножницами, постоянно носила их в сумке, – призналась Лейла. – Когда мне попадалось новое растение, я отрезала отросток и несла его домой. Тут все очень легко приживается. Достаточно просто воткнуть ветку или прутик в правильно подготовленную землю и регулярно их поливать. Кроме орхидей. Орхидеи нужно выкапывать. И идти за ними в горы.

У меня тогда был любовник, – продолжила Лейла. – Паскаль, ботаник из Бельгии. Так вот: мы по несколько дней пропадали в горах и возвращались с полным мешком экземпляров, которые тут прежде и в глаза не видели.

Я спросила, продолжает ли она ходить в горы и искать новые растения. Лейла покачала головой:

– Да нет, у меня тут другая проблема нарисовалась. По моим венам и артериям гуляет кровяной сгусток, и его никак не могут отследить. Он ведет себя прямо как крокодил: прячется где-то там, и не знаешь, в какой момент он выскочит и сцапает тебя. Ну и, соответственно, большая физическая нагрузка мне противопоказана.

Как бывший медицинский иллюстратор, я слышала о синдроме, описываемом Лейлой. Скорее всего, речь шла об артериовенозной мальформации. Помнится, мне довелось делать пару иллюстраций на эту тему для какого-то учебника, и я даже помнила их: на одной – норма, на другой – спутанный клубок артерий, затрудняющий кровоток или делающий его невозможным. Последствиями были судороги, приступы эпилепсии, инсульт. Или даже смерть.

– Но ничего страшного, – сказала Лейла. – Я взяла у гор все, что только возможно.

Я сладко потянулась в гамаке. Планов никаких – не надо идти на экскурсию или покупать безделушки, чтобы увезти их домой. Ведь у меня не было ни дома, ни желаний, разве что вернуть то, что вернуть невозможно. И вот я просто лежала, глядя на небо, пока меня не сморил сон.

Проснулась я через пару часов от голоса Лейлы. Она стояла надо мной – в одной руке кельма, в другой – подливочный раствор. Как оказалось, все утро она укладывала плитку перед сауной. Лейла показала мне одну: круг из рыбок на синей глазури.

– Если хотите, можем вместе отправиться на рынок, – сказала она. – У нас заканчиваются авокадо, и сегодня один из моих самых любимых рыбаков принесет на продажу камаронес[74].

– Сейчас, только обуюсь, – ответила я.

Поднявшись по грунтовой дороге, за десять минут мы почти добрались до рынка, куда местные приносили свою продукцию: баклажаны, перец, полные корзины помидоров, листовую свеклу, молодой картофель, букетики специй.

Я молча следовала за Лейлой. У меня сразу возникло много вопросов, но я пока воздержалась их задавать.

Подошел мужчина, предлагая купить у него одеяло. Я зачем-то остановилась и начала его рассматривать.

– Недорого продам, – сказала мужчина и все шел за нами, звал, скидывая цену все ниже и ниже.

Другой мужчина, помоложе, удивительно красивый, но вызывающий какую-то подспудную тревогу, заговорил на английском, рассказывая про астрологию майя. Про натальные карты. Про будущее и мою душу.

– Не останавливайтесь, – тихо сказала Лейла. – С этим человеком не стоит связываться.

И конечно же, кругом бегало много собак и детворы. Странно, но при виде маленьких детей, особенно мальчиков, которых дома я старалась избегать, у меня больше не щемило сердце. Здесь был совершенно другой мир, где прежние правила теряли свою силу и горестный календарь отменялся. Словно горя и вовсе не существовало.

Эсперанса почти не годилась для денежных американцев, у которых имелось всего две недели, чтобы насладиться коктейлями с текилой и песнями Джимми Баффета[75]. Здесь же из окон мексиканской забегаловки, облюбованной путешествующими хиппи, слышалось пение Боба Марли[76]. Еще иностранцы предпочитали синкопическую трансовую музыку с собственными ударными и гитарами. Часто встречалась такая сценка: эти ребята с пирсингом в носу, а девушки в сережках с цветными перышками идут вниз по тропинке в обнимку, приплясывая и делясь ломтиками арбуза. Обычно они всюду таскали с собой подобранных щенков, но, как объяснила мне Лейла, уезжая через три недели из этих мест, они бросали приемышей.

Мы нашли торговца камароне. Никогда не видела таких больших креветок. Размером с ладонь. Рыбак привез свой утренний улов на пикапе с такими лысыми шинами, что, наверное, в мокрой грязи они и следов-то не оставляли.

Вечером мы ели креветок при свете обетных свечей Деве Марии Гваделупской[77], отбрасывающих блики на замечательные хрустальные бокалы. Лейла, как всегда, сидела во главе стола. К ужину она надела домотканую рубаху с искусно вышитыми птичками. Ее длинные белые волосы были убраны в пучок и заколоты перламутровым гребнем. И она глядела на меня ну прямо как тот попугай-аратинга с Телеграф-Хилл.

– Так что произошло? – спросила она, наполняя мой бокал вином. – Что вас привело сюда?

Я всмотрелась в ее морщинистое, когда-то прекрасное лицо. У нее были глаза человека, повидавшего сверх меры горя, но и радости тоже. Ее грациозную шею обвивало ожерелье из мелких драгоценных камней, причудливо сверкающих в лунном свете. Серебряные браслеты на ее поразительно тонких запястьях позвякивали при малейшем движении подобно музыке ветра.

– Любой приходящий сюда имеет за плечами какую-то историю, порой очень непростую, – прибавила Лейла.

– У меня нет сил рассказывать, – честно призналась я.

– А вы и не обязаны ничего рассказывать, – мягко и по-доброму отреагировала она. – Неважно, что случилось прежде. Важно, что вы делаете здесь и сейчас.

Но все же прошлое было важным – ведь это единственное, что у меня осталось.

– Некоторые тревоги остаются с нами навсегда, – тихо сказала я.

Например, история про бомбу в подвале. Как моя мать разлетелась на сотни кусочков, от нее остался лишь кончик пальца. Как во все стороны по Восточной Восемьдесят четвертой улице разлетаются гвозди, осколки стекла и метала, а один из осколков попадает в мозг полицейского, который в это время даже не был на дежурстве.

Рыжий воздушный шарик вырывается из рук ребенка. Из-за поворота показывается фургончик с флажком «Сан-Франциско Джайентс» на зеркале заднего вида. Из упавшего пакетика высыпается арахис.

– Вы, наверное, тоже гадаете, как я сама очутилась здесь, – сказала Лейла. Перенос внимания на свою персону был жестом сочувствия с ее стороны. Выбросив в озеро голову креветки, она стала высасывать сдобренную чесноком и маслом мякоть.

– Конечно, и у меня есть своя собственная история, – начала Лейла.

Родилась Лейла в Небраске.

– В наших краях – сплошные равнины. Едешь, едешь, и на сотни миль ни одной горки.

Мы сидим на патио в глубоких мягких креслах и разговариваем. Скоро спрячется за вулканом солнце, и небо окрасится в ярко-оранжевые цвета.

Лейла выросла в городке под названием Эззампшен[78]. Отец ее выращивал посевное зерно. Работа эта сезонная. Если зерно уродится, на вырученный заработок можно прожить до следующего года. Но, если не уродится, приходится брать заем в банке. Мать Лейлы работала на почте. У них был небольшой домик: у родителей была отдельная спальня, Лейла делила комнату со своей старшей сестрой, а бабушка спала в гостиной за ширмой.

– У бабушки была красивая соломенная шляпа в цветах, вышитых шелком, – подарок от ее незамужней тетушки, когда после окончания школы она отправилась в Линкольн, чтобы посмотреть на тамошний Капитолий, – рассказывала мне Лейла. – Шляпа эта лежала на бюро в углу гостиной, а над бюро висела репродукция Дега, изображающая балерину. И вот эта шляпа и эта балерина олицетворяли для меня совсем другую жизнь, не такую, как у нас на ферме. Я мечтала попасть в места, где можно было бы заниматься балетом и носить такую шляпу.

Пусть потом в жизни Лейлы не было ни шляпы, ни балета – главное, что она хотела уехать из Небраски.

Был у Лейлы дядюшка Тимми. Вторая мировая война была разгаре, и дядя служил на военной базе во Франции. Лейла любила своего долговязого дядюшку: до отъезда он учил ее азбуке Морзе, показывал разные фокусы, а теперь вырезал из газет комиксы и присылал Лейле вместо раскрасок.

Отправившись в увольнительную, он повстречал в Париже девушку по имени Ноэми. И не страшно, что единственные слова, которые Тимми знал по-французски, были Comment allez-vous[79]. Английский Ноэми был примерно на таком же уровне. Молодые люди влюбились друг в друга, по крайней мере им так казалось, и под конец восьмидневной увольнительной они поженились. Ему был двадцать один год, а ей восемнадцать.

Дядюшка Тимми прислал фотографию – он и его молодая жена у моста возле реки. Он – в полной военной выправке, Ноэми стоит кокетливо в позе кинозвезды: на ней платье в горошек, тоненькая талия перехвачена красным кожаным ремешком. Тимми смотрит прямо в глазок фотоаппарата, и выражение лица у него такое, будто он и сам не верит собственному счастью. Такую богиню в жены отхватил!

– Я как взглянула на это фото и обзавидовалась, – рассказывала мне Лейла. – Мне так хотелось быть похожей на Ноэми. Тоже носить платье в горошек и жить в Париже.

Потом дядюшку Тимми отправили в Англию на сверхсекретные учения, связанные с высадкой в Нормандии. Взвод, в котором служил Тимми, должен был участвовать в недельных учениях «Тигр» в городке Слэптон-Сэндс в Девоне. Место это было выбрано по причине сходства местного ландшафта с побережьем Нормандии. Сама высадка десанта должна была произойти парой месяцев позже.

И хотя союзнические войска прибыли на место учений под покровом темноты, немецкие подлодки все равно их засекли. А другая подлодка, королевского флота, заметила врага и предупредила командующего союзническими войсками шифрограммой. Но из-за опечатки шифрограмму невозможно было прочитать. Поэтому солдаты, участвующие в учениях «Тигр», не знали, что враг их раскрыл. Союзнические войска оказались не готовы к нападению. В итоге погибло семьсот сорок девять солдат, в том числе и дядюшка Тимми.

После того как в маленьком доме в Небраске зазвонил телефон и сообщили печальные новости, сестра Тимми, мать Лейлы, слегла на два месяца. И бабушка Лейлы тянула на себе весь дом, готовила на всех и помогала отцу Лейлы доить коров, а их было восемь. Сестра Лейлы, Роксана, продолжала исправно учиться, а сама Лейла целыми днями просиживала в библиотеке, читая всевозможную литературу про Париж. Бежать.

И вот однажды на пороге дома появляется молодая женщина. Добиралась она в Эззампшен на автобусе из Чикаго, совершив перед этим перелет из Парижа. Это была Ноэми, юная вдова Тимми. Из вещей у нее был небольшой чемоданчик, и одета она была в то самое свадебное платье в горошек. Ноэми сообщила, что находится на четвертом месяце беременности.

Ноэми выросла в небольшой французской деревне, но приютить ее там было некому, денег тоже не было, а всю выплату за смерть мужа она потратила, чтобы добраться до Америки.

Командование переслало Ноэми вещи Тимми, в том числе письма от его матери, сестры и Лейлы. В обратном адресе значилась неизвестная ей Небраска. Садясь на самолет в аэропорту Париж-Орли, Ноэми полагала, что Небраска находится в великом американском городе Нью-Йорк или в Голливуде. И уж никак она не думала оказаться в городке под названием Эззампшен с населением в девятьсот двадцать четыре человека. Где никто не говорил по-французски.

Семья приняла Ноэми как родную. Это самое меньшее, что они могли сделать в память о Тимми. Лейла с Роксаной и так ютились в одной комнате, а теперь еще нужно было поставить койку для Ноэми. Отец Лейлы раздобыл англо-французский разговорник, а Лейла, порывшись к библиотеке, нарисовала для юной вдовы Эйфелеву башню с Триумфальной аркой и повесила их рядом с вырезанной из журнала репродукцией Дега. Мать Лейлы все еще хандрила, не вылезала из постели, но все же напомнила, что беременным нужно хорошо питаться. Пришлось затовариться мясными консервами «Спэм».

Роксана совсем не обрадовалась тому факту, что в семье появился еще один член в виде французской тетушки, к тому же собиравшейся родить. Мать Лейлы была способна только посоветовать Ноэми лучше питаться, а вся работа упала на плечи отца с бабушкой. Вот так и вышло, что Лейла с Ноэми подружились.

Каждый день они устраивались за кухонным столом и начинали свои занятия. Лейла перечисляла все штаты и президентов, немного углубляясь в историю Небраски. Например, часть земли этого штата когда-то, вплоть до Луизианской покупки[80], принадлежала Франции. Мало того, именно в Небраске, в городе Гастингс, в 1927 году изобрели «Кул-Эйд»[81].

– Qu’est ce que c’est, «Кул-Эйд»?[82] – спрашивала Ноэми.

Напиток.

– Comme du vin?[83]

Нет.

– Ноэми была девушкой пытливой, – сообщила мне Лейла. – В старших классах она ходила на всевозможные кружки. Как красиво складывать салфетки. Как сшить чехол «Южная красавица» для рулонов с туалетной бумагой, чтобы вышло нечто похожее на юбку с фижмами.

Поскольку Ноэми еще плохо говорила по-английски, но и по другим причинам тоже, Лейла была ее единственной подругой, и они много времени проводили вместе. Конечно же, Ноэми печалилась из-за смерти Тимми, но не так сильно, как этого хотела бы мать Лейлы. Лейла обожала своего дядюшку, и хотя Ноэми никак не походила на убитую горем вдову, в этом не было ничего предосудительного. Ведь она знала Тимми всего каких-то восемь дней. Когда Ноэми вырезала из журнала портрет Джимми Стюарта[84] и повесила его в туалете, Лейла сказала, что это, пожалуй, плохая идея. И хотя ее французский еще был на уровне базового, Ноэми все поняла и убрала картинку.

Конечно же Ноэми любила Тимми, но ей было всего девятнадцать и она была жизнелюбивой девушкой. Ноэми не только помогала Лейле выучить слова песен Эдит Пиаф, но и украсила декупажем пару комодов. Еще она шила для церковной распродажи чехлы «Южная красавица», а на вырученные деньги покупала в «Эй энд Пи»[85] единственный сорт сыра, хотя бы отдаленно напоминавший ей французский камамбер. По вечерам она скручивала ковер в гостиной и, пока не раздалась, надевала свое платье в горошек и учила Лейлу танцевать, как девушки из «Фоли-Бержер»[86].

Когда Ноэми приехала в Небраску, то была на шестнадцатой неделе беременности (вычислить несложно, зная, сколько дней длился ее с Тимми роман).

Шли недели, животик у Ноэми рос, и потребовалась более просторная одежда. Отец был готов отдать ей один из рабочих комбинезонов, но как-никак Ноэми была парижанкой, пусть даже и бедной. Так что она не могла себе позволить выйти на люди в комбинезоне.

Тогда Лейла купила ткань, лекало, и вдвоем девушки сшили три платья свободного покроя. (Как уточнила Лейла, в гардеробе каждой уважающей себя женщины должно быть не менее трех платьев. Именно столько платьев она и принесла мне, когда я объявилась в «Йороне».)

Через два месяца отец Лейлы собрал семейный совет, чтобы обсудить денежный вопрос. Сезон выдался одним из самых неудачных, а количество ртов увеличилось, да еще ребенок скоро родится.

– Я не могу требовать, чтобы ты впряглась в работу на целый день, – объяснял отец Ноэми через Лейлу, которая худо-бедно, но смогла перевести его слова. – Но мы с Эвелин (так звали мать Лейлы) подумали, что неплохо все же внести хоть какую-то лепту. Пусть это будет несколько долларов в месяц, но и они пригодятся.

– Ля лепту? – переспросила Ноэми и вопросительно посмотрела на Лейлу. Та растерялась, не зная, как это перевести.

– Может, у тебя имеется особенный талант, – спросил отец, – и ты с его помощью сможешь заработать немного деньжонок?

И такой талант у Ноэми имелся. Прежде она не рассказывала о нем, но теперь самое время. Она умела готовить макаруны.

– В смысле? – не поняла Эмили. – Ты про макароны или макрель?

– Макаруны. Je pourrais les vendre[87], – сказала Ноэми.

В тот же день Лейла с Ноэми отправились в бакалейную лавку. Для осуществления проекта нужно было купить не такие уж дешевые ингредиенты, но девушки уверили отца, что макаруны будут скупать как горячие пирожки и деньги потекут рекой.

На следующий день была суббота, в школе выходной. Ноэми, которая обычно поздно вставала (одна из многих ее черт, раздражавшая взрослых), проснулась ни свет ни заря и взялась за дело. Для начала она разложила на столе все ингредиенты: масло, муку, сливки, пищевые красители, сахарную пудру и яйца.

Оказывается, мать Ноэми славилась своими макарунами. Она умерла, когда девочке было девять, но успела научить ее, как взбивать сливки и яйца до необыкновенной воздушности. Народ даже из Парижа приезжал, чтобы купить эти макаруны у мамы Ноэми. А теперь, дай бог, потянутся покупатели со всей Небраски.

К половине третьего девушки напекли около сотни кругляшек – розовых, голубых, зеленых, сиреневых и желтых. Ноэми собрала пирожное и взялась его пробовать. Закрыв глаза, она откусила кусочек – снаружи хрусткий, а внутри кремовый. Когда она начала жевать, в каждом глазу ее собралось по слезинке. Слезинки стекли по щекам Ноэми.

Конечно же, печенье получилось вкусное, но плакала она по другой причине. Для Ноэми это был вкус Парижа ее безмятежной юности, Парижа с его прекрасным сыром, Парижа, когда она еще влезала в платье в горошек. Это было как возвращение на родину, к себе домой.

Она бы и еще поплакала – по своему Тимми и всему остальному, – но нужно было действовать. Такое пирожное лучше есть свежим.

За неимением другой упаковки девушки сложили макаруны в коробки, где бабушка хранила скидочные купоны. Купоны перекочевали в буфет. Подхватив товар, девушки отправились торговать.

Ноэми предложила цену по три доллара за десяток макарун: ведь это не просто очень вкусное пирожное – такого не найти на всем Среднем Западе. Лейла предложила понизить цену. Для сравнения: пачка «Орео» или «Инжир Ньютонс» стоила меньше пятидесяти центов.

«Орео»? «Инжир Ньютонс»? Нет, Лейла просто ничего не понимает! Это же макаруны! Разве может стоить пятьдесят центов выпечка, вкус которой уносит тебя через океан, к берегам Сены? Ну, если, конечно, человек действительно хочет унестись через океан. Жители городка Эззампшен (все, кроме Лейлы) не хотели никуда уноситься.

И вот эта странная парочка – девочка девяти лет и ее французская девятнадцатилетняя тетушка на сносях – сложила коробки в большую корзину и занялась подомовым обходом, предлагая купить свое необыкновенное пирожное. Пять штук купила женщина, чей медовый месяц с ныне покойным мужем давным-давно прошел не где-нибудь, а в Париже. И еще пара человек попросили по паре пирожных на пробу.

Домой Лейла с Ноэми вернулись с выручкой в один доллар пятьдесят центов и девяносто пятью вкуснейшими, пастельной расцветки макарунами.

На этом их бизнес закончился. Что не отвратило Ноэми с Лейлой от самих макарун. Если отец пребывал в хорошем расположении духа, а бабушка не запекала в духовке что-то путное вроде жаркого с тунцом или риса с консервированным мясом, Лейла с Ноэми могли испечь порцию макарун – для собственного удовольствия.

В один из зимних дней, когда живот Ноэми уже еле помещался в самом широком из сшитых для нее платьев, она сказала Лейле:

– Когда-нибудь мы съездим с тобой в Париж и я отведу тебя в свою самую любимую pâtisserie[88]. Мы закажем себе эспрессо и целую тарелку макарун. – В ее мечтах почему-то совершенно отсутствовал ребенок.

Да, а потом они отправятся к Эйфелевой башне, а потом в Лувр, где обязательно посмотрят на любимые картины бабушки Лейлы – те самые, про балерин. Лейла к тому времени будет бегло говорить по-французски – вон как у нее уже хорошо получается. И еще они сядут на велосипеды и покатаются вдоль канала Сен-Мартен.

Ребенок родился в январе: стояли такие морозы, что Эмили засунула под пальто Ноэми пару горячих вареных картофелин, чтобы более или менее комфортно доехать до больницы. Все думали, что Ноэми назовет сына Тимми, но она назвала его Джеймсом – в честь Джимми Стюарта.

В конце следующего лета, на курсах по фотографии (неважно, что никакого фотоаппарата у Ноэми не было, зато туда ходило много мужчин) Ноэми познакомилась с очень приличным человеком, торговцем библиями Марвином. Через пару месяцев они обручились, а еще через пару месяцев поженились. Марвин усыновил Джеймса, и втроем они переехали в Учиту. Ноэми подарила Лейле красный кожаный пояс и записала на французском рецепт макарун – чтобы Лейла не забыла, но она и так бы не забыла.

Следующей весной 4-H[89] организовали конкурс на лучшую выпечку, и макаруны Лейлы получили первый приз. Потом местная группа «Молодежное служение» занялась сбором средств по борьбе с полиомиелитом. Тематикой кампании был «Веселый Париж», и Лейлу подрядили печь макаруны.

Когда Лейле исполнилось восемнадцать (она едва окончила школу), Эмили увидела в газете объявление, что зерновая компания «Пилсбери» устраивает конкурс на лучшую выпечку. Финалисты полетят в Нью-Йорк, где их разместят в гостинице «Уолдорф Астория». В Нью-Йорке пройдут национальные соревнования, а главный приз составит пять тысяч долларов.

Так, благодаря своим макарунам, Лейла очутилась в Нью-Йорке, поднялась на самый верх Эмпайр-стейт-билдинг и покаталась на метро. Не Париж, конечно, но тоже неплохо.

Первый приз Лейла не получила – наверное потому (хотя устроителям конкурса она не могла такого сказать), что мука «Пилсбери» оказалась более низкого качества, чем миндальная мука – необходимое условие в рецепте Ноэми. Лейла заняла второе место, которое давало право на получение многолетних запасов муки «Пилсбери», плюс семьсот пятьдесят долларов призовых денег. На муку Лейле было плевать, чего не скажешь про бабушку с мамой, но вот деньги позволили ей попасть в Париж.

На третий день пребывания в «Йороне» я проснулась с мыслями о Розе, Эде и двух сестрах Ленни – Ракели и Мириам. Как бы я ни противилась, но они считали меня членом своей семьи. И, возможно, даже полюбили меня.

Как и я, Роза с Эдом потеряли сына. Да еще и внука. Может, на фоне такой огромной потери мое исчезновение было для них совсем небольшим огорчением, но меня мучила мысль, что я ушла не попрощавшись.

И вот, усевшись за стол из авокадо и поглядывая через окно на вулкан, я села писать письмо родителям Ленни.

Оно заняло не больше страницы. Мне хотелось сказать им спасибо за их доброту и за то, что у меня в жизни был Арло. Мне хотелось сказать им, что они замечательные родители и что Ленни очень любил их.

«Простите, что я даже не попрощалась с вами, – писала я. – Я просто не знала, что сказать. Мне нужно было убежать от всего, что напоминало бы мне о Ленни и Арло. Но обидеть вас я никак не хотела».

Я и сама знала, каково это, когда любимый человек уходит, не сказав последнее прости. И считала неправильным так поступать с другими.

Больше я ничего им не написала. Ни про автобус, ни про самолет, ни про лодку или что теперь я живу на берегу лазурного озера с видом на вулкан, а за окном над кустами тунбергии летают колибри, а в душе зияет дыра, которую ничем невозможно заполнить.

Роза поймет по штемпелю, что я нахожусь в другой стране, тем не менее я не оставила им обратного адреса.

Я не стала писать «до встречи», потому что это было бы неправдой. Я просто поблагодарила их за Ленни и за нашего с ним ребенка, которого мы собирались вместе растить. «Надеюсь, вы сможете простить меня». И ни слова больше.

Мария с Луисом нанялись в «Йорону» почти сразу после того, как Лейла купила эту землю. На тот момент они были молоды. А теперь постарели.

Луис по-прежнему целыми днями выполнял тяжелую физическую работу: латал подпорные стенки, мешал раствор, забирался по шаткой стремянке, чтобы постричь ветки у мексиканской сливы, ухаживал за садом. Работал он медленно и с натугой – видно, спина болела. Мария по-прежнему хлопотала на кухне, и хотя приготовленные ей блюда неизменно обладали превосходным вкусом, она уже не была так расторопна – например, долго возилась, чтобы почистить манго или измельчить чеснок.

Сын их, Элмер, был на подхвате, но, будучи подростком, постоянно на что-то отвлекался, особенно на Мирабель, помощницу Марии. Мирабель убиралась в комнатах, стирала, а вечером взбивала для меня свой фирменный напиток из кокосового молока и свежих фруктов с добавлением приправ (возможно, кардамона и имбиря). Уж сколько постояльцев умоляли ее раскрыть рецепт, но Мирабель лишь с улыбкой качала головой. «Никакого рецепта и нет вовсе. Каждый раз я все делаю по настроению».

Так же как и Элмер, Мирабель работала на Лейлу с самого детства – лет, кажется, с десяти: именно тогда умерла ее мать, и она попросилась к Лейле на работу. Сейчас ей было пятнадцать, и она обладала неземной красотой. Медовая кожа, огромные карие глаза, в которых светился незаурядный ум.

Мирабель носила длинную косу с лентой, цвет которой зависел от ее настроения, и традиционную для этих мест юбку из домотканого полотна, перехваченную поясом. Большинство девушек довольствовались однотонными поясами с незамысловатой вышивкой, но Мирабель, используя бисер, вышила цветы белокрыльника, орхидеи и птичек колибри. И вся эта красота играла на солнце при каждом ее движении. Когда я выразила восхищение поясом, девушка призналась, что трудилась над ним больше года.

Глядя, как она работает – быстро, расторопно, при этом без излишней суеты и с огромным старанием, я понимала, почему эта девушка вызывает такое восхищение. Но кто был буквально сражен ее красотой, так это Элмер. Всякий раз, когда Мирабель оказывалась в его поле зрения – меняла ли белье в комнатах, развешивала ли стирку или выбивала ковры, – Элмер сразу же замирал и глядел только на нее. Он по большей части молчал, но порой, когда Мирабель проходила мимо него на кухне или в саду, я слышала, как из груди его вырывается протяжный вздох, после чего он снова возвращался к своей работе.

Мне казалось чистым безумием, что, не имея в доме никаких других постояльцев, кроме меня, Лейла продолжала держать возле себя четырех помощников, которые, как и прежде, убирались в незаселенных комнатах и готовили замечательную еду только для нас двоих. Впрочем, я с самого начала понимала, что Лейла не из тех, кто станет заморачиваться сведением дебета с кредитом. Просто меньше всего на свете ей хотелось подводить людей, настолько ей преданных.

Наши вечерние разговоры с Лейлой не прекращались ни на день. Сидя во главе стола, она все рассказывала и рассказывала о своей жизни в «Йороне». И делала она это не просто ради развлечения. Чувствовалась какая-то настоятельная необходимость поделиться историями. Словно ей было важно, чтобы кто-то запомнил ее историю жизни целиком. И этим «кем-то» оказалась я.

– Хочу поведать тебе о Фреде, – сказала она однажды. – Он был родом со Среднего Запада, торговал страховками. Не считая единственного путешествия в Канаду, он безвылазно жил в Соединенных Штатах. И вот однажды прочел о меняющих сознание свойствах какао и захотел поэкспериментировать.

Как пояснила мне Лейла, майя на протяжении веков проводили обряды, используя зерна бобов какао. А Фред просто увидел в этом возможность заработать.

– Я категорически отказалась иметь к этому хоть какое-то отношение, – сказала Лейла. – И когда узнала о замыслах Фреда, то выгнала его из «Йороны». Позднее кто-то из местных помог ему купить несколько сотен фунтов зерен какао, и он развернул тут свою деятельность. Начал производить по рецепту майя напиток, якобы расширяющий сознание. Из Фреда он превратился в шамана Фредерико, проводившего обряды за кругленькую сумму. Ну, и сюда потянулись американцы, желающие расширить свое сознание с помощью напитка.

– То есть не гринго, а просто туристы? – поинтересовалась я.

– Ну, разумеется. У нас тут вечно ошиваются всякие ищущие. Люди, пытающиеся убежать от самих себя. Им подавай быстрое решение проблемы, а над вопросами к самим себе они не желают задумываться. Просто сделай глоток – и познай тайны Вселенной.

Шаман Фредерико стал популярным среди путешествующих хиппи, и каждую зиму они обязательно наведывались к нему. Фредерико даже воздвиг Храм Какао, где и проводил обряды с распитием напитка, рецепт которого хранил в строгой тайне.

– Местные должны бы обидеться, что какой-то там северный американец использует их древние традиции на потребу гринго, – сказала Лейла. – Но ничего, кроме смеха, он у них не вызывает.

Подцепив вилкой кусочек рыбы, она отправила его в рот.

– Фредерико уйдет, а люди, рожденные и живущие в этой культуре, останутся, – прибавила Лейла. – Слышала, что он прикупил катер и начал брать уроки летного пилотажа.

Но не все истории Лейлы похожи на казус. Взять хотя бы судьбу канадского лесоруба Артура. Сорок лет, не женат, все время переезжал от одной делянки к другой, но мечтал встретить суженую там, где есть вулкан. И вот в один прекрасный день он приезжает в «Йорону».

– В это же самое время на рынок пришла молодая вдова из Эсперансы, принесла на продажу банановый хлеб, – рассказывала Лейла. – Было ей тридцать лет, и жила она в родительском доме с тремя сыновьями и матерью. Лесоруб и вдова влюбились с первого же взгляда. И теперь у них на том берегу лавка здоровой пищи. Родили еще четверых детей и счастливы.

Лейла задумчиво обратила взор на озеро. Стоял поздний вечер. Никогда в жизни я не видела на небе столько звезд.

– Да, я повидала тут много людских историй, – сказала Лейла. – За одних можно было порадоваться, а за других болело сердце. Но каждый приезжающий сюда искал что-то свое, особенное. Кто-то терпел неудачу, но счастливчиков оказывалось больше.

Название для отеля Лейла придумала сама, памятуя о древней легенде про женщину, которая, увидев мужа в объятиях разлучницы, так разъярилась, что утопила в реке собственных детей. Раскаявшись в содеянном, она бросилась вслед за ними, чтобы спасти, но не успела. И вот с тех пор она так и осталась в чистилище и все бродит по земле в поисках своих детей и громко оплакивает их по ночам. Йорона – это и есть «женщина-плакальщица».

– Кому-то это название покажется странным, – сказала Лейла. – Но ведь я и сама странная.

Над озером пронесся пронзительный крик, и я вздрогнула.

– Это цапля, – пояснила Лейла. – Такая красивая птица, а голос – ужасный.

– Когда я переплывала озеро, то наблюдала невиданное множество птиц, – поделилась я. – Птицы на деревьях, птицы, парящие над водой или ныряющие за рыбой. Кругом птицы.

(Странно, но краснохвостых попугаев я тут не видела. Зато были сотни других видов такой же буйной расцветки, как и те, что жили на деревьях за окном моего дома. Теперь уже бывшего.)

– А вы встаньте завтра пораньше, – посоветовала Лейла. – Такое многоголосье услышите. Иногда жалею, что не назвала это место Птичьим Отелем.

Была и другая причина моего бегства – прыгнуть ли с моста или сесть в автобус и оказаться там, где меня никто не найдет.

Иногда перед сном я вспоминала, как в прошлой жизни мне позвонила моя учительница по рисованию и сказала, что меня ищут и задают ей странные вопросы. Скорее всего, это был кто-то из полиции или ФБР. Когда я представила, что меня вызывают на беседу и начинают допытываться про маму, у меня перехватило дыхание. Потом все это появилось бы в новостях, и… Был бы рядом Ленни, он обнял бы меня и успокоил. Был бы он жив, я бы рассказала ему всю правду. Но я опоздала.

Теперь меня невозможно было найти. Садясь в автобус, похожий на зеленую черепаху, я никому не говорила, кто я такая и куда направляюсь. Впрочем, я и сама не знала, куда именно.

В первый же вечер в «Йороне» Лейла сказала мне:

– Тут у нас можно все начать сначала. Для человека, который хочет скрыться от всего, нет места лучше, чем наш отель.

С шести лет я научилась держать рот на замке. Именно поэтому я ни с кем не дружила, пока не повстречалась с Ленни. С ним я жила только настоящим. Мы не говорили друг другу ни слова неправды, делились самым сокровенным. Я полностью отсекла прошлое, вот и все. Поначалу Ленни пытался расспросить меня о прошлом, но быстро понял, что эта тема выводит меня из равновесия, поэтому оставил подобные попытки.

Странно, но в «Йороне», где никто меня не знал и ничто меня не связывало с прошлым, мне вдруг захотелось поделиться своей историей. Сидя с Лейлой на патио и слушая ее рассказы, я представляла, а каково будет, если я расскажу ей про себя – не только про Ленни с Арло, но и про тот день, когда услышала по телевизору о гибели мамы. Если бы я росла с ней, а не с бабушкой, велевшей мне хранить тайну, то научилась бы откровенности.

«Я хочу признаться кое в чем, – сказала бы я Лейле. – У меня был муж Ленни и сын Арло. Самые дорогие для меня люди. И вот они погибли».

«Разве у тебя больше не осталось близких? – спросила бы Лейла. – А как же твоя мама?»

Даже Лейла, которой были чужды сантименты и выставление чувств напоказ, пожалела бы меня. Поначалу мне казалось, что я не выдержу ее сочувствия и, хуже того, жалости. Но вдруг во мне что-то щелкнуло. Впервые за долгие годы молчания мне захотелось сказать правду хоть кому-то.

В одних из дней к нам заявился Уолтер – тот самый мальчик, который привел меня в «Йорону». Знаю ли я про водопад в горах? Сама я никогда не найду туда дороги, а вот он за несколько гарса и пару кукурузных лепешек может поработать моим проводником.

Прогулка вышла замечательная. Уолтер, несмотря на юный возраст, оказался прекрасным гидом, показывая по дороге многочисленные растения и насекомых. В какой-то момент он кивнул в сторону парочки юношей лет двадцати, стоящих на тропинке и размахивающих мачете.

– Очень опасно, – заметил по-испански Уолтер, пытаясь басить, как взрослый. – Но при мне они вас не тронут.

Мы добрались до водопада, исследовали пещеру с летучими мышами. После чего Уолтер сводил меня к женщине, которая плела из лозы красивые корзинки, потом к одному слепому умельцу, вырезавшему рогатки в форме игуан и обезьянок, а потом еще к одному человеку, гнавшему самогон, который я пробовать не захотела. Когда мы проходили мимо тиенды, я купила для Уолтера бутылочку апельсиновой газировки. А он заприметил красивый камешек и подарил его мне с такими церемониями, словно это был алмаз.

Уолтер знал не так много английских фраз, но очень успешно ими пользовался. Например, умудрился донести до меня, что собирается разбогатеть и жениться на красавице. У них будет дом с холодильником, а в туалете можно будет спускать воду. А еще у него будет машина, как в сериале «Полиция Майами», – он видел его по телику в баре у гринго.

Вообще у нас с Уолтером сложилась такая традиция: он обращался ко мне по-испански, а я к нему – по-английски. Я понимала процентов десять из того, что он говорил, просто позволяя словам литься на меня водопадом. Что до Уолтера, то он понимал еще меньше. Странное дело, но это имело для меня терапевтический эффект, позволяя выговориться на собственные темы.

– Вы когда-нибудь ели наборы из «Полло Камперо»? – спросил меня Уолтер. По-испански, разумеется.

Я помнила коробочку с логотипом «Полло Камперо» у кого-то из пассажиров автобуса, на котором доехала до озера. Оказывается, для большинства местных этот фастфуд был лакомством.

Я ответила по-английски, что предпочитаю рыбу. Пассаж про пескадо[92] Уолтер понял.

– Столица Массачусетса – Огаста, верно? – спросил мой юный проводник.

Я ответила, что это столица штата Мэн. А столица Массачусетса – Бостон.

– А кто ваш любимый футболист? – спросил Уолтер во время нашей очередной прогулки.

Я попыталась вспомнить хоть кого-то. Имена бейсболистов, благодаря Ленни, я знала. А вот футболистов – нет.

– Пеле? – Больше я никого не помнила.

– А вы не встречали Человека-паука, когда жили в Америке?

Я призналась, что нет.

Какое-то время мы шли молча. По лицу Уолтера было ясно, что он судорожно пытается придумать еще какую-нибудь тему для разговора.

– Could you be loved? – спросил он, на этот раз – по-английски. Сначала я растерялась, а потом вспомнила, что это слова из песни Боба Марли. – Don’t let them change you or even rearrange you[93], – продолжал Уолтер, объединяя слова, поскольку не знал их смысла, и делая ошибки в произношении.

Could you be loved? Would you be loved? Этот мальчик не понимал, о чем говорит. Ему просто нравилась сама песня.

– А какие вулканы в тех местах, где вы проживали? – поинтересовался Уолтер.

И как было объяснить ему, что нет у нас никаких вулканов. Для него это было все равно что отказать в существовании и воздуху, которым мы дышим, и небу.

Рядом с Уолтером не нужно было заполнять паузы ненужными словами. Но однажды, когда мы шли по дороге в сторону деревни (я взяла с собой корзинку, так как пообещала Марии купить на рынке овощей), мне вдруг захотелось сказать что-то очень искреннее, ведь Уолтер все равно не поймет, а я вроде как исповедуюсь перед ним.

– Мне было так грустно, когда я приехала сюда, – сказала я. – Мне даже хотелось умереть.

Было жарко, дорога пылила. Напившись цветочного нектара, вокруг нас кружились пчелы. Уолтер не сводил глаз с дороги – на тот случай, если вдруг появятся бандитос и надо будет меня спасать.

– Я собиралась спрыгнуть с моста, – сказала я почти шепотом, как будто меня мог услышать кто-то еще, кроме Уолтера. Но ведь и в этом случае они не поняли бы. – И я рада, что не сделала этого.

Уолтер ничего не ответил. Кто-то уронил на землю блестящий фантик. Уолтер поднял его и засунул в карман больших штанов, которые постоянно с него сползали. Минуту-другую ни один из нас не произнес ни слова.

– А вы слышали про умножение? – наконец спросил Уолтер. Конечно, при такой занятости он редко ходит в школу, что не могло не отразиться на его знании арифметики. – Я не умею умножать.

– Могу объяснить, если хочешь. Давай-ка присядем, – предложила я.

Мы набрали мелких камешков, и я распределила их на три кучки, по три камешка в каждой.

– Трижды три, – сказала я и сгребла все камешки в одну кучку. – Посчитай.

Уно… Дос… Трес… Кватро…

– Это и есть умножение, – объяснила я. – Мой сын Арло как раз только учился считать.

– Арло, – повторил Уолтер. Вдали от дома и от той последней минуты, когда сын еще держал меня за руку, было вовсе не страшно произносить его имя.

– Dónde está Arlo?[94] – спросил Уолтер.

– Muerte[95], – ответила я.

По лицу Уолтера пробежала тень.

И он взял меня за руку.

Потом мы двинулись дальше – Уолтер впереди, я сзади. Тощий мальчонка в перевязанных веревкой штанах и драной футболке обламывал ветки, чтобы они не ударили меня по лицу. И он по-прежнему ходил босиком. Хотя я купила ему кроссовки, он признался, что бережет их. Не хочет пачкать.

Я бы смогла полюбить этого ребенка. Но помнила про внутренний запрет.

Когда, захватив остатки призовых денег, Лейла прилетела в Эсперансу в компании звездного любовника, в деревне было две тиенды, католическая церквушка, несколько кофейных полей, маленькие нарезы земли под кукурузу и гостиница с единственным номером, в котором стояла кровать с продавленным матрасом, а удобства располагались дальше по коридору. Каждое утро, часов с пяти, под окном надрывался петух. И вот в таком месте Лейла и поселилась с Марлоном Брандо.

Она даже не расстроилась, когда через три дня актер улетел на остров в южной части Тихого океана. К тому времени Лейла уже утвердилась в желании купить в Эсперансе землю и остаться тут до конца дней.

Цена, предложенная за кольцо с бриллиантом в ломбарде Сан-Фелипе, была ниже реальной, но этих денег вполне хватило, чтобы докупить еще один гектар земли с видом на озеро и вулкан, возвести простой саманный дом, где были предусмотрены комнаты для Марии с Луисом и еще две комнаты под аренду. Через год доход позволил расширить дом и докупить еще немного земли.

А через пять лет Луис сколотил бригаду и построил дом с улучшенной архитектурой, в котором и разместился теперешний отель. Также Луис постоянно занимался возведением опорных стенок, укладкой мощеных дорожек и лестниц для прогулок по саду. Лейла, в свою очередь, высаживала в саду добытые в горах кусты и саженцы. Немногим позднее появились шпалеры для роз, прудик с лилиями, сауна и водопад.

Когда Лейла прилетела в Эсперансу, возле озера проживало не так много иностранцев. Коренное население представляли несколько сотен семей, которые гордились своим древним происхождением и поддерживали традиции майя. Говорили они не на испанском, а на особом языке, возделывали землю и немного рыбачили. Семейные связи были столь крепки, что родители до конца дней проживали вместе с детьми и внуками, теснились в саманных двухкомнатных домиках без электричества и водопровода.

Жители Эсперансы довольствовались малым. Мерой счастья были не успех и богатство, а благополучие близких, особенно старых и малых. Впрочем, вряд ли они рассуждали о счастье как таковом, задаваясь совсем другими вопросами. Уродится ли урожай? Обойдет ли их стороной ураган? Смогут ли они прокормить свою семью? Дарует ли им Господь еще один год жизни, а потом еще немного?

Эти места и стали второй родиной Лейлы. Шли годы, и наплыв иностранцев с их деньгами и амбициями, строительными проектами и бизнесами, нацеленными на привлечение все большего количества иностранцев (смузи-бары, пицца на мангале, лечебные центры и йога-ретриты) увеличивался, внося изменения в местную жизнь.

Следом за Лейлой через несколько лет к озеру потянулся народ из США, Франции, Германии, Швейцарии, Южной Америки, Нидерландов, Англии и Канады. Публика была пестрая – молодые, люди среднего возраста, а также семейные пары (каковых было немного). Публика была в основном безденежная – во всяком случае, все их богатство осталось в прошлом. Каждый приезжал сам по себе, у каждого была своя собственная история, но общим было желание начать жизнь заново. Приезжие влюблялись в здешнюю природу и, немного обустроившись, брались за преобразование пространства.

Создавались бизнесы – рестораны и хостелы, рассчитанные на туристические потоки, в основном хиппи. Количество прибывающих сюда путешественников возросло многократно.

Если ты открыл бизнес, то появляется надежда, что будут и завсегдатаи. Так оно и происходило. Информация передавалась из уст в уста, и многие тысячи хиппи протоптали сюда дорожку. Дешевизна, хорошая погода, музыка и наркотики – вот чем славилась Эсперанса. Следом за хиппи сюда потянулась и остальная молодежь, а также искатели новой мудрости.

Городок разрастался. Понаехали гринго всех мастей. И коренное население, по крайней мере молодежь, столкнувшись с отличными от своих привычками и притязаниями по части условий проживания, гастрономических вкусов и шопинга, когда их древние традиции разбирались на сувениры, стали подлаживаться под чужаков, становясь их обслугой.

Между тем «старая гвардия» гринго, в том числе и Лейла, оставалась в стороне от всего этого, с горечью наблюдая, как их маленький рай превращается в бедлам. Они уже не были молоды – кому-то сорок, пятьдесят а то и больше лет, как Лейле. Новые переселенцы были подобны дыму, что принес ветер с чужих пожарищ. Они налетали, как саранча, не чувствуя ни земли, ни людей, потративших долгие века на ее преобразование. Большинство чужаков выветривалось, как все тот же дым. Иные оставались и открывали собственные лавки, заделываясь врачевателями, ювелирами, изготовителями флейт, барабанов и одежды «тай-дай». Спадала одна волна переселенцев, а следом за ней накатывала другая. И мало кто утруждал себя изучением испанского.

Все истории этих разномастных и уже немолодых персонажей, осевших в Эсперансе на заре так называемого «нашествия» гринго (из Франции, Германии, Чешской Республики и, конечно же, США) имели одно сходство. За редким исключением, люди бежали от своего прошлого, стремясь начать жизнь заново, и не очень-то распространялись о причинах. Неважно, кем они были прежде и из какой страны приехали. С прошлым они уже распрощались.

Самым мощным представителем старой гвардии была Андромеда, основатель центра медитации с месячными курсами Sanacion Espiritual[96]. За многие годы эти курсы посетили несколько тысяч путешественников. Центр располагался на большом участке земли, который тянулся вверх от озера вплоть до центральной части Эсперансы.

Дом самой Андромеды стоял внизу у озера и был окружен двадцатью пирамидальными постройками, куда можно было втиснуть разве что матрац и, воскурив свечу, помедитировать в одиночестве. В этих пирамидках и жили слушатели курсов. Общие встречи проходили на территории центра, включавшего, помимо прочего, ботанический сад и храм для медитаций. Проблема питания снималась сама собой, поскольку большинство участников программы постились, довольствуясь орехами и ломтиками папайи.

Катерина тоже была из числа ранних переселенцев. В Калифорнии она звалась Кэти, но потом, как и многие другие переехавшие в Эсперансу, выбрала для себя имя, более подходящее для новой жизни.

Кэти переехала в деревню в начале семидесятых, и сейчас ей было далеко за пятьдесят. С длинными седыми косами, в сандалиях на босу ногу, она так и осталась верна своим юношеским идеалам.

Катерина открыла здесь небольшой магазинчик, где торговала ткаными сумками и даже экспортировала их в США. Особенно хорошо они продавались на концертах Grateful Dead, когда группа еще находилась в зените славы.

Деньги от экспорта Катерина отдавала на бесплатные обеды для нуждающихся. А еще она сочиняла песни и исполняла их под гитару на английском или примитивном испанском. В ее текстах было много про издевательство над окружающей средой, про благородство и страдания народа майя, про любовь к ближнему и про то, что война – это всегда зло. Неизменными в ее репертуаре оставались две старые песни: одна была посвящена Поправке о равных правах[97], а вторая – Леонарду Пелтиеру[98].

Еще был Вейд. Поговаривали, что в прежней жизни он был высокооплачиваемым юристом из Чикаго, но потом у него самого случились какие-то проблемы с законом.

Если пойти вверх по крутой тропинке, то в полумиле от города вы увидите здание, похожее на храм. Это и есть ресторан Вейда «Эль Буффо». У входа стоят фонтан и женская обнаженная скульптура, определенно перемещенная из развалин какой-то древней церкви или собора примерно шестнадцатого века.

Жареный кролик, фирменное блюдо «Эль Буффо», был не только частью меню, но и украшением зала. По периметру стояли деревянные клетки, и в каждой сидело по кролику. Большие и толстые уже приближались к тому, чтобы стать блюдом, но и участь маленьких крольчат тоже была определена.

Даже для людей, которые не придерживались вегетарианства, как, например, Катерина, зрелище было удручающее.

Увы, ужин в «Эль Буффо» всегда наводил на мысль о прямом соотношении между едой и декором.

Имелось в Эсперансе еще одно заведение – под названием «Иль Пьячере»[99]. Его владелица Розелла проявила недюжинный талант, создав очень стильную, можно сказать, волшебную атмосферу. Ну а хозяин «Эль Буффо» явно был лишен чувства меры.

Должно быть, в прошлом Розелла была самой красивой из местных женщин гринго, а попала она сюда из Италии в результате неудачного брака.

Без всех декоративных элементов «Иль Пьячере» превратился бы в самое заурядное заведение, но Розелла сделала из него конфетку. Сад она украсила религиозными скульптурами из церквей, разрушенных в результате землетрясения 1978 года, установила газовые фонари, а в тени огромных папоротников примостила деревянные столы ручной работы. С веток деревьев свисали белые огоньки и крошечные колокольчики, а в центре сада в старинной печи из литого чугуна всегда пылали дрова.

Будучи поклонницей итальянской оперы, Розелла включала в своем ресторане исключительно записи Франко Корелли, Энрико Карузо, Леонтины Прайс и своей любимой Марии Каллас. Возможно, именно музыкальные пристрастия хозяйки отвадили хиппи от «Иль Пьячере», но в том и состоял расчет.

Лейла многим со мной делилась во время наших вечерних посиделок, но оставалось непонятным, откуда она брала деньги на содержание отеля. Каждый раз, когда я спрашивала, сколько должна за свое пребывание, она лишь отмахивалась, позвякивая серебряными браслетами.

– Сейчас не время об этом говорить. Потом.

Как я поняла, бывали времена, когда «Йорона» действительно процветала. Автор путеводителя по Центральной Америке посвятила отелю целую страницу, заключив: «Незабываемые впечатления. Пять звезд!»

В течение нескольких лет, как заработал отель, все комнаты были забронированы на несколько месяцев вперед. Лейла в основном фокусировалась на благоустройстве сада и приобретении красивых вещиц и текстильных материалов: старинные реликвии из старых церквей на тему святых и Мадонны, каменные и деревянные резные предметы, всевозможные художественные произведения, подсвечники из тыквы бутылочной, маримбы[100] или какое-нибудь необычное плетеное кресло-качалка. Мария, в свою очередь, занималась кухней, составляла меню, и ее блюда были таким же шедевром, как и расписанные Лейлой керамические тарелки, на которых эти блюда подавались.

Вечерами мы сидели вдвоем на патио, а днем выбирались в деревню, и по дороге Лейла рассказывала о «Йороне» былых дней. Я зримо представляла себе, как в мерцающем свете свечей сидят и беседуют гости, как звенят под звездами их бокалы, а за озером запускают фейерверки в честь рождения очередного ребенка. Как гостившая в «Йороне» пара профессиональных танцоров исполняет на причале танго. В другой раз в качестве платы за проживание скрипач с женой-флейтисткой каждый вечер играли для гостей. Музыка плыла над водой, а потом со всей округи слышались аплодисменты и восхищенные возгласы.

– Если и существует на земле рай, – сказала мне Лейла, – то он здесь, и построили его мы.

– Но что же изменилось? – поинтересовалась я.

– Ну… Даже рассказывать не хочется. Жил в деревне один иностранец, который много чего для меня делал. И я ему доверяла. Я, конечно, глупо поступила, это верно. Не особо следила за финансами, а этот человек нагло меня обкрадывал. Я даже Марии с Луисом ничего не рассказала, иначе Луис схватился бы за мачете. Одним словом, из-за своей недальновидности я погрязла в долгах, и отель начал приходить в упадок. Но, с другой стороны, это всего лишь деньги.

Возможно, как призналась мне Лейла, все произошло оттого, что она все время стыдилась своего положения – ведь у нее был самый красивый в деревне дом и самый большой участок земли. Она прекрасно понимала двойственность своего положения и как тонка грань, по которой ходит. Кто она – эксплуататор или благодетель? Для местных, сводивших концы с концами, Лейла была просто богачкой. Она, конечно, старалась давать подработку как можно большему количеству людей, но понимала, что образ жизни, поддерживаемый ею в «Йороне», сильно контрастировал с тем, как живут местные.

Осевшие тут гринго, сделав Эсперансу более привлекательной для туристов, одновременно подрывали внутренние устои. Американцы скупали участки за казалось бы баснословные суммы, но потом деньги кончались, и местные прозревали. Ведь они лишались земли, которой владели на протяжении многих поколений, и теперь их потомкам негде были селиться и выращивать урожай.

– Я, конечно, стараюсь, чтобы добро перевешивало зло, – поведала мне Лейла. – Но при этом прекрасно понимаю, что для них было бы лучше, если б мы вообще сюда не приезжали.

Появилась Мирабель и поставила перед нами напиток в кувшине кустарной выдувки. Сегодня это была папайя, настоянная на имбире, мяте и лимонной траве. Неподалеку Элмер поливал розы и, как всегда, при виде этой прекрасной девушки впал в ступор. Его руки, державшие шланг, безвольно опустились, и под ногами образовалась огромная лужа. А он все стоял, преисполненный пречистого благоговения.

Перехватив мой взгляд, Лейла кивнула:

– Мальчишка влюблен в Мирабель с самого первого дня, как пришел к нам. И сразу же заявил родителям, что однажды женится на ней.

Казалось бессмысленным держать в доме Мирабель при наличии всего одной гостьи, если рассуждать с финансовой точки зрения.

– Нет, я не могу ее уволить. – Лейла словно отгадала мои мысли. Допив напиток, она отставила бокал. – У нее много младших братьев и сестер, кто-то же должен их кормить. Ну и, в конце концов, эта девушка – просто услада для глаз.

Как бы то ни было, я была уверена лишь в одном – что Элмер полностью попал под чары Мирабель. Стоило ей пройти мимо, чтобы сорвать зелень или собрать букет, он сразу же забывал обо всем на свете.

К концу второй недели своего проживания в «Йороне» я уже прониклась ее необычайной, щемящей красотой. Спрóсите, почему именно так, откуда эта нотка грусти? Да потому, что тут все приходило в упадок. Куда ни погляди, повсюду царило волшебство, но вместе с тем что-нибудь сломано. Именно из-за этого слова – надлом – я чувствовала себя на своем месте. Потому что здесь тоже происходили печальные события и были трудности.

О собственных печалях я молчала, но, беседуя с Лейлой или с Марией (насколько позволял мой испанский), знала, что в деревне нет семьи, где не умер бы ребенок, муж, жена. Все эти люди горевали не меньше моего, только совсем по-другому. Для них смерть оставалась частью жизни. Прощаясь с Марией или Луисом, гости говорили: «До следующего раза», а те каждый раз отвечали одно и то же: Si Dios me concede un otro ano de vida. «Если Господь дарует мне еще один год жизни». Ведь что угодно могло случиться. Сегодня твой ребенок здоров, а через неделю он умрет от какой-нибудь инфекции. Или в горах на тебя свалится камень. На озере рыбак может утонуть, если порыв ветра перевернет его каюко[101]. Даже самые молодые не принимали жизнь как данность.

И я поняла еще кое-что, отчего мне стало особенно грустно. Это касалось Лейлы. Несмотря на ее неуемную энергию, стремительность, с которой она преодолевала лестничный пролет из ста ступенек, живость, с какой она выбирала рыбу на рынке, составляла букеты или складывала каменные горки, развешивала музыку ветра или расставляла свечи, Лейла все равно выглядела уставшей. Такое большое хозяйство требовало не только денег (которых Лейле не хватало), но и много физических сил, а также самоотверженности. Самоотверженности у нее хватало, а вот силы уже были не те.

– Луис с Марией тоже стареют, – призналась Лейла, – а Мирабель с Элмером еще совсем юные. Вот мы и не поспеваем.

Однажды, заглянув на кухню, я увидела, как Лейла стоит, опустив голову и опершись о разделочный стол. Словно у нее больше не было сил выходить к гостям. Словно ее могли добить какие-нибудь совершенно банальные вопросы про вулкан, про вредность или полезность местных помидоров. Порою, случайно бросив взгляд, я видела, как она сидит с закрытыми глазами, откинувшись на спинку персонального стула из дерева авокадо. В этот момент она выглядела глубокой старухой.

И конечно, ее одолевало безденежье. Что в первую, что во вторую неделю я была единственным гостем в «Йороне», и, похоже, такая ситуация была стандартной. Мирабель постоянно перестирывала постельное белье, хотя никто, кроме меня, им не пользовался. Луис каждодневно топил камин на галерее, Мария готовила обильные обеды, а Мирабель подавала. Мы ужинали непременно при свечах за прекрасно сервированным столом, но ведь нас было только двое.

Однажды, находясь на патио, я услышала разговор Марии с Луисом. «Сегодня опять приходил этот человек из банка, – говорила Мария. – Уже третий раз за неделю. Я сказала, что сеньоры нет дома».

«Но он же все равно вернется», – заметил Луис.

«Коли вернется, мы снова его спровадим», – ответила Мария.

Уже не раз я замечала, как Лейла останавливается, чтобы перевести дыхание – на кухне, в саду или во время подъема к воротам. Тогда на лице Марии появлялось озабоченное выражение.

– Что-то я волнуюсь за Лейлу, – призналась я.

– Мы с Луисом уж сколько раз уговаривали сеньору показаться врачу, – ответила Мария, – да только она все время отказывается.

После полудня мы с Лейлой обычно отправлялись в деревню, чтобы купить овощей к ужину. И вот в один из таких дней возле площади я заприметила старика. Он сидел на камне под гигантским хлопковым деревом и вязал крючком сумки. И я купила у него одну за несколько сотен гарса. Даже плетеный коврик или юбка у других торговцев стоили дешевле, но этот старик с его сумками показался мне особенным.

– Вы поступили мудро, – сказала мне Лейла, перебирая вязаное полотно сумки.

Хочу сказать, что во время каждой прогулки Лейла считала своим долгом донести до меня что-нибудь поучительное.

Например, что такие вот хозяйственные сумки называются моралес – их вяжут из волокна мексиканской агавы, но этот вид ремесла считается умирающим.

– Так много из того, что я люблю, уходит здесь в небытие, – заметила Лейла, грустно покачав головой.

Лишь самые пожилые мужчины в деревне помнили, как правильно вязать морале. Это долгий, кропотливый процесс, и, как и многие другие, он был преисполнен большого смысла.

По словам Лейлы, Бартоломео, мужчина, продавший мне сумку, был одним из последних таких умельцев. Каждое утро он собирал агаву возле скал на берегу озера. Сначала он срезал длинные и острые, как сабля, листья, раскладывал их на камне, а вторым камнем начинал неспешно расплющивать листья, отделяя от мякоти волокно, представляющее из себя длинные, крепкие нити – крепче любой магазинной лески.

Но на этом процедура не заканчивается. Далее нужно вымачивать волокна в озерной воде не меньше недели, а затем высушить их. Затем нити скручиваются, переплетаются. И лишь после этого Израэль вяжет сумку, снабдив ее толстой кожаной ручкой. Теперь я носила в этой сумке каждодневные покупки – в основном овощи, время от времени присовокупив туда бутылку чилийского вина (хотя Лейла не очень-то уважала магазинное вино). Впрочем, сумка не порвалась бы, даже если положить в нее камни.

– Пройдет пятьдесят лет, а ты все еще будешь таскать в ней картошку с рынка, – сказала мне Лейла.

Еще Лейла объяснила мне эмоции людей, впервые оказавшихся в «Йороне»:

– Это как на заре влюбленности, когда все вокруг кажется прекрасным – любая птица, цветок или насекомое.

Как верно. Ведь и со мной происходило то же самое. Казалось, и этот дом, и эта земля поцелованы волшебством, пьянящим, как аромат ночного цветка. Скажу, пожалуй, что именно так же я относилась и к самой Эсперансе. Вот по тропинке идут дети и радостно смеются. Вот маленькие девочки собирают хворост, чтобы родители могли растопить кухонную печь. Вот чумазые мальчишки, словно сошедшие со страниц старых книжек, катят перед собой хула-хупы. Я вглядываюсь в морщинистые лица старух, продающих банановый хлеб, вижу юных девушек в ярких расшитых нарядах трахе и пластиковых шлепанцах (в которых они даже умудряются играть в баскетбол): их сплетенные из бисера пояса обвивают тонкие талии, а волосы блестят, словно лакированные. Ну и конечно младенцы, куда ж без них. Сначала замечаешь, что юбка на девушке становится тесной, а через год она снова на ней болтается. И появляется новая деталь в виде шали (повязанной спереди, если мамочка кормит ребенка, или сзади). И оттуда торчит темный хохолок. Мамочки тут совсем молодые, а их детки – красивее всех деток на свете.

И только мой ребенок не идет в сравнение ни с кем.

– Поначалу все кажется таким безупречным, – говорит мне Лейла. – Но это только первое впечатление. Позднее начинаешь замечать все «узелки на изнанке». Человек влюбился в этот край не во сне, а наяву, но постепенно и в нем проявляются огрехи. И тогда, как и в любви, приходит отрезвление, но ты уже слишком глубоко увяз.

Садясь в Сан-Франциско на зеленый автобус, я ни к чему не стремилась и ничего не хотела, просто старалась заполнить пустоту в душе хоть чем-то. Но, прожив в Эсперансе всего несколько дней, я, как и другие до меня, не могла не влюбиться в эти места.

Тут было прекрасно все. Многоголосье птиц за окном на рассвете (вечером они скользили над озерной гладью, улетая куда-то на ночевку). Рассветы и закаты, звездное небо, вкус надкушенного манго, которое ты только что сорвала с дерева. Голоса переговаривающихся на заре рыбаков, сталкивающих в воду каюко. Завернутые в камышовую траву крабы – это чтобы они не уползли и не укусили. Для этого особенного времени дня, когда солнце только показалось из-за вулкана, но еще не осветило землю, существовало отдельное слово. Мадругада. Где еще на земле возьмутся описывать угол падения солнечного света, длящийся лишь один краткий миг?

– Я и подумать не могла, что на земле есть такие места, как «Йорона», – призналась я Лейле. – Как же тут спокойно.

Впервые после пережитой трагедии я стала нормально спать. И меня больше не преследовали кошмары, как Арло все зовет и зовет меня.

– Да, жизнь тут безыскусна, но тем она и хороша. – Лейла подняла голову к ночному небу, словно обдумывая, как именно она хочет закончить мысль.

– Я рада, что вы получили хоть какую-то передышку от своих горестей, – сказала наконец она. – Но в Эсперансе не все так просто, как кажется. И вам лучше узнать об этом как можно раньше.

Помните историю про Эдемский сад? – продолжила она. – Так вот: в каждом раю водятся свои змеи.

В тот вечер, за цыпленком в соусе моле[102] и жареными овощами, Лейла поведала мне о недавнем постояльце – некоем Карле Эдгаре из Далласа.

– Мне стоило сразу догадаться, что это не мой человек, – вспоминала Лейла. – Комнату для него бронировала секретарша, и он желал подрулить к воротам на собственной машине.

У Лейлы имелись устоявшиеся представления, каким образом людям следует добираться до «Йороны». Исключительно на лодке. Во времена былой славы возле отеля была своя пристань – вот туда и прибывали лодки с гостями. Но с годами опорные столбы прогнили, Луис был вынужден все разобрать, и теперь гости приплывали в Эсперансу, и уже оттуда местные мальчишки (вроде моего предприимчивого Уолтера) сопровождали гостей до отеля, таща их чемоданы. Таким образом Лейла давала мальчишкам возможность подработать.

И один только Карл Эдгар подкатил на черном «Лендровере». Лейла поднялась по лестнице, чтобы встретить его. При госте были чемодан и портфель. Он сразу же расчехлил фотоаппарат и начал снимать не птиц и растения, а линии электросети. И заодно поинтересовался, ловит ли тут сигнал телевизионная антенна.

Они еще и до дверей не добрались, а Лейла уже жалела, что согласилась принять этого человека. Хотя все комнаты пустовали, а последняя бронь была сделана пять недель назад, Лейла не хотела, чтобы этот Карл Эдгар ел еду, приготовленную Марией, спал в «Комнате ягуара» или в какой-либо другой комнате. Ей претило дышать с ним одним воздухом.

– Какое тихое местечко, – сказал гость. – Должно быть, вам трудно справляться тут одной.

Она проводила гостя в его комнату, надеясь, что на этом их общение закончится, но Карл Эдгар сказал, что ему нужно кое-что обсудить.

– Я приехал с одним предложением. Думаю, оно покажется вам интересным.

Лейла не находила в Карле Эдгаре ничего интересного, и вряд ли этот разговор мог что-то поменять. Тем не менее она пригласила его присесть на террасе – именно там, где мы сейчас с ней беседовали. Прежде чем продолжить свой рассказ, Лейла подлила мне в бокал вина. Прилетели голуби и устроились возле нас полукругом, словно желая тоже послушать эту историю.

Карл Эдгар хотел выкупить у Лейлы ее собственность. Нюх стервятника подсказывал ему, что дела тут идут неважно, ну а разбитый Лейлой прекрасный сад не имел для него никакой ценности. Карл Эдгар видел один лишь упадок, понимая, что балансы тут не сходятся и что скоро дело дойдет до банкротства. Этим он и хотел воспользоваться.

Лейла сразу все поняла и не собиралась подпускать этого человека к «Йороне». Он просто бы разрушил все, на что она потратила долгие сорок лет.

Солнце садилось за вулкан, и это было самое любимое время суток для Лейлы: скользя по золотой водной глади, рыбацкие лодки возвращались на берег с уловом. Карл вытащил фотоаппарат, но вовсе не потому, что оценил красоту пейзажа. Нет, он начал снимать соломенную крышу с множественными проплешинами, из-за которых в сезон дождей под эти места в доме приходилось подставлять ведра.

– Я представляю крупного оператора отелей в Техасе, – сказал Карл. (Он назвал имя компании, но Лейла сразу же забыла его. Пусть это будет Корпорация ПД. Корпорация «Пузатые дядьки».)

В течение последних полутора лет, пояснил Карл Эдгар, он плотно изучал потенциал прибрежной зоны Лаго Ла Пас и прежде всего – деревни Ла Эсперанса.

Проще говоря, Корпорация ПД желает расширить премиальный сегмент туристического рынка, имея в виду тех богатеньких, кто еще не вышел на пенсию, но уже подумывает об этом. Такие люди обязательно захотят прикупить престижную собственность – поэтому корпорация и подыскивает землю, где можно было бы построить кондоминиумы класса люкс.

– Есть, конечно, Канкун, Акапулько и Коста-Рика, – начал перечислять Карл. – Опять же, Карибы. Но рынок там перенасыщен, земля вся выкуплена, даже для люксовых клиентов ничего не подобрать, разве что на второй или третьей линии от воды.

– Самое ужасное там – это бюрократические препоны, – прибавил он. – Местные власти буквально держат девелоперов за кохонес[103], простите мой французский. Взять хотя бы Коста-Рику. Пять лет назад мы захотели возвести там простенький дом на пятьдесят квартир, и что вы думаете? На нас вкалывали пять юристов, но их буквально измотали разрешительными бумагами и всякими природными ограничениями. Местные власти все сосут из нас деньги и никак не насытятся.

Но здесь-то какое раздолье, – продолжил разглагольствовать Карл. – Прекрасные виды, девелоперы сюда еще не зашли. Население не сорганизовано на протесты, государственных ограничений – минимум, а если таковые имеются, подмаслим нужных людей небольшим количеством шекелей.

Жаль, конечно, что поле для гольфа так просто тут не разобьешь, больно холмистый рельеф. Но и это не страшно – приедут бульдозеры и разровняют все, что надо.

– Простите, что вы сказали? – встрепенулась Лейла.

– Мы готовы предложить вам хорошие деньги за вашу землю, – сказал Карл. – Все бумаги подготовлены. – И он погладил портфель с видом человека, не привыкшего гладить по головке детей или ласково трепать щенков.

– Мой отель не продается, – сказала Лейла.

Улыбка сошла с лица Карла Эдгара, и он сразу стал похож на игуану.

– Но вы же не справляетесь, – попытался урезонить он Лейлу. – Вы взяли кредит, и у вас уже имеется задолженность.

Мне казалось странным, что Лейла делилась со мной, почти незнакомым человеком, своими финансовыми проблемами. Возможно, возымело действие вино. Или ей просто требовался собеседник, а кроме меня больше никого не было под рукой. Во всяком случае, с самого начала мне становилось очевидным, что Лейла выбрала меня своим конфидентом, хранителем всей возможной информации про «Йорону».

Лейла призналась, что за несколько лет до появления Карла ее финансовое положение настолько ухудшилось, что она была вынуждена взять большой кредит, заложив отель. Тогда она была в таком отчаянии, что не вчитывалась в пункты договора, а ведь проценты оказались просто астрономическими. Оказывается, банк имел право отказать в праве выкупа заложенного имущества, что и начал делать, прибегнув к угрозам. И что же вы думаете? Корпорация «Пузатые дядьки» оказалась собственником того самого банка.

– Я бы не хотел разрушать ничью жизнь, – сказал тем вечером Карл. – Поэтому подумайте хорошенько: уже завтра утром вы сможете освободиться от долга, да еще на руках останется достаточно денег, чтобы прикупить небольшую квартирку в каком-нибудь кондоминиуме.

Карл продолжал убеждать, но Лейла уже почти не слушала его, хотя успела понять, что у корпорации ПД имелись грандиозные планы. Сначала они построят частный аэропорт с одной взлетной полосой, но потом расширят его. На территории «Йороны» появятся теннисный корт и клиника косметической хирургии с ценами гораздо ниже, чем в Северной Америке. Компания присматривается и к соседним участкам, чтобы не пересекаться с местными, но эта вот земля (Карл обвел рукой окрестности, даже шире положенного) – главный ключ ко всему.

Конечно, у Лейлы уже был готов ответ, но ей все же хотелось узнать поподробней. Что будет с самим отелем и террасированной землей? Что станется с ее садами, ее орхидеями и цитрусовой рощей? И наконец, какова судьба персонала?

Едва заметно поморщившись, Карл все же взял себя в руки.

– Послушайте, – сказал он. – Я понимаю, что вы построили тут маленький рай. Но ради увеличения доходов придется все перепланировать. Тут развернется большая стройка.

– То есть вы хотите снести мой отель? – спросила Лейла.

– Определенно нам придется пойти по пути усовершенствования, – ответил Карл.

– Ну а как же все эти люди, что работают на меня? Мария, Луис. Их сын Элмер. Да еще Мирабель. Ведь им нужны деньги.

– Мне очень жаль, но мы будем нанимать англоговорящих, чтобы они могли общаться с клиентами. Впрочем, мы постараемся сохранить изначальную концепцию. Это будет эдакий оазис. Настоящий Эдем.

Эдем. Собственно, это и было одним из предложенных названий.

Тут Карл Эдгар достал из портфеля длинную и толстую сигару «Монтекристо».

– Вы не обижайтесь, – сказал он. – Но у вас восьмимесячная задержка по выплате кредита, а отель требует серьезного ремонта.

Поднявшись из-за стола, Лейла вышла на минуту и вернулась с сигарой гораздо лучшего качества, чем у гостя, к тому же ручной скрутки. Вытащив из кожаного мешочка мундштук и вставив сигару, она неспешно зажгла ее, столь же неспешно выдыхая дым в сторону от гостя. Она курила медленно и задумчиво, никуда не спешила.

– Возможно, прежде чем вы станете покупать мой отель, вам стоит переночевать тут, – предложила Лейла. – Не хочется, чтобы столь важное решение принималось поспешно.

Но Эдгар сказал, что в этом нет никакой необходимости. Все, что надо, он уже осмотрел. Его команда тщательно просчитала все минусы и потенциальные плюсы.

– С учетом состояния вашего дома, – сказал Карл сочувственно, словно доктор, сообщающий пациенту о раке, – мы исходили исключительно из стоимости самой земли.

Лейла снова поднесла сигару к губам и затянулась. В воздухе над столом появилось идеальное колечко дыма.

– Должна вас предупредить, что у нас имеются небольшие проблемы с насекомыми, – сказала она.

– На этот случай у нас есть свои специалисты, они все выведут, – ответил Карл Эдгар. – Вы даже не представляете, в каком состоянии приходится порой получать купленную собственность. Кишащую клопами и чем только не. А после обработки даже плодовые мушки исчезали.

– Но, возможно, вы еще не имели дело со скорпионами, – настаивала Лейла. – У нас тут водятся всякие их разновидности, которые не возьмет ни одна химия. Можно возвести хоть десятиэтажный дом, а скорпионы все равно вернутся. Да еще змеи.

– Не думаю, что парочка-другая скорпионов заставит нас передумать, – уверил хозяйку Карл Эдгар.

– Парочка-другая, а то и третья, кто их знает, – рассмеялась Лейла.

Гость заявил, что ужин можно не подавать, так как в Сан-Фелипе он купил навынос еды из «Полло Камперо», до утра хватит. Он, пожалуй, удалится к себе в комнату – надо еще проглядеть документы и созвониться с офисом.

– Какая жалость, – сказала Лейла. – Ночь-то будет звездная, такая красота.

– Ну, на звезды я еще насмотрюсь, – ответил Карл Эдгар.

Прошло три недели, а я до сих пор не представляла, во сколько обходится мое проживание в «Йороне». Я пыталась заговорить об этом с Лейлой, но всякий раз она отвечала, что разберемся потом. Ясно, что в таких местах не вывешивают расценок, и я решила прикинуть сама. По моим расчетам, сумма приближалась к той, что отстегнул мне от своего выигрыша Роман. Нет, все же нужно поговорить с Лейлой. Во сколько обходится моя комната, вся эта прекрасная еда и вино по вечерам? Но Лейла продолжала отмахиваться от моих расспросов.

– Все это неважно, – говорила она. – Пусть жизнь идет своим чередом.

В тот день, гуляя в саду и заприметив очень красивую колибри с переливчатым фиолетовым оперением и желтой грудкой, я посокрушалась вслух, что не имею под рукой хотя бы цветных карандашей.

– Минуточку, – сказала Лейла и, встав из-за со стола, куда-то ушла. Вернулась она с плоской жестяной коробкой и набором кистей – кстати, очень хороших. Проживая в Сан-Франциско, я любовалась такими в магазине художественных принадлежностей, но не могла их себе позволить.

В коробке же находились краски. Судя по торговой марке, английские, но их срок годности истек больше двадцати лет назад.

– Это я для дочери покупала, – сказала Лейла.

В мозгу промелькнуло: так у нее дочь умерла… Я не стала ни о чем спрашивать, Лейла сама рассказала:

– Ее зовут Шарлотта. Отец – один из моих постояльцев. Мы тогда даже не отстроились до конца, была всего одна комната. Он был орнитологом из Испании, приехал изучать птиц. Всего лишь короткий роман, который ни во что не вылился.

Я молчала. Ждала продолжения.

– Я была тогда совсем молодой, – сказала Лейла. – Когда забеременела, то совсем растерялась, не знала, что делать. Потом родила, но к тому моменту наши отношения уже закончились. Мне тогда казалось, что я не справлюсь с Шарлоттой, а Хавьер сказал, что заберет ее с собой в Испанию и ею займется его мать.

Уже через несколько месяцев Лейла осознала ошибку и написала Хавьеру, что ей не следовало отказываться от ребенка. И нельзя ли, чтобы она виделась с дочерью хотя бы время от времени. Ради этого Лейла была готова переехать в Барселону, чтобы разделить родительские обязанности.

– К тому времени Хавьер уже влюбился в какую-то другую женщину, и они поженились, когда Шарлотте исполнился год. Никакой другой матери, кроме Софии, она и не знала.

Хавьер написал, что с Шарлоттой все хорошо и что она счастлива. У нее есть любимые бабушка, дяди и кот. Она обласкана любовью, и у нее скоро родится братик. «Если ты желаешь Шарлотте счастья, то лучше забудь о ней», – заключил он.

И что могла поделать Лейла в таких обстоятельствах?

На протяжении нескольких лет она умоляла, чтобы Хавьер с Софией привезли к ней дочь, которую считали своей. Хотя бы повидаться. Наконец, когда девочке исполнилось восемь, они согласились.

– Я пообещала не говорить, кто я такая, – сказала Лейла. – Для нее я буду оставаться просто хозяйкой отеля. Но София привязалась ко мне, искала со мной общения, а София с ума сходила от ревности.

Девочка была очень похожа на Лейлу. Однажды вечером, когда на небе высыпали звезды, Лейла, памятуя свою дружбу с Ноэми в Небраске, научила Софию танцевать, как девушки из «Фоли-Бержер». Увидев это, София заявила, что они уезжают. На следующее утро они сели в лодку и уплыли.

После этого Лейла отправила много писем – сначала Хавьеру, а потом и самой Шарлотте. Но кто знает, удалось ли девочке прочитать те письма?

– То, что я отказалась от собственной дочери, – самая большая печаль в моей жизни, – призналась Лейла. – Я до сих пор думаю о ней. Иногда даже мечтаю, как она вдруг возьмет и приедет ко мне. Ведь ей скоро исполнится сорок.

Да, эти краски я покупала для своей Шарлотты, – прибавила она, вручая мне коробку. – Но мне так и не довелось подарить их ей.

И тогда я спросила: не пыталась ли Лейла найти свою дочь, не летала ли в Испанию?

– Эта тема давно закрыта, – сказала Лейла. – А что до красок, то пользуйтесь на здоровье.

К концу четвертой недели моего пребывания в «Йороне» у меня уже выработались привычки. Вставала я рано вместе с птицами и отправлялась завтракать на патио. Каждый день Мария стелила свежую скатерть, а еду подавала на керамических тарелках, расписанных еще более причудливыми птицами, чем те, что летали в саду.

Обычно Лейла не нарушала моего утреннего уединения, оставляя какое-нибудь чтение под кофе – книгу о ритуалах майя или древних инструментах, пожелтевшую от старости газетную вырезку о впечатлениях от Эсперансы знаменитого испанского гитариста. Он даже написал песню про Лаго Ла Пас.

Если говорить о более серьезном чтении, то Лейла одолжила мне книгу 1960-х годов с цветными фотографиями птиц, обитающих в этом ареале. Если верить другому изданию, которое Лейла держала на кофейном столике в гостиной, в этом уголке мира проживало шестьсот семьдесят две разновидности птиц. А когда я прочитала на обороте суперобложки со слегка покоробившимся глянцем, что автор, Мерле Джи Финстер, дописывал книгу, уже страдая от редкой тропической болезни, и что он не дожил до ее публикации, то испытала легкую эмоциональную дрожь.

Знакомство с произведением Мерле Джи Финстера заставило меня пересмотреть распорядок дня. Я не отменила прогулок с Уолтером, по-прежнему каждый день отправлялась с Лейлой на рынок за овощами, но по возвращении непременно спешила к раскладному столику в саду, где меня ждала коробка с красками, стакан с водой и прекрасные соболиные кисти. Я могла рисовать цветы, насекомых, но чаще всего обращалась к теме птиц, чьи названия выкопала из книги Мерле Джи Финстера. Пятнистолобый чешуйчатый древолаз. Аспиднохвостый трогон. Лиловошалочный расписной малюр. Смеющийся сокол.

Шел второй месяц моего пребывания в «Йороне». Мы с Лейлой по-прежнему совершали прогулки в деревню, но однажды, поднимаясь по ступеньками, она присела на полпути, чтобы перевести дух.

– Ничего страшного, – сказала она. – Иногда из-за полуденного солнца у меня кружится голова. Знаете что, идите без меня.

Позднее, вернувшись из своего одиночного похода на рынок и принеся корзинку продуктов, из которых Мария приготовит очередной потрясающий ужин, я разложила краски, намереваясь нарисовать особенно прекрасный закат. Должно быть, Лейла тоже им залюбовалась и подошла ко мне в своих длинных шелковых одеждах. Мы стояли у воды, устремив взгляды к горизонту. Закат полыхал прощальным заревом – никогда прежде я не видела ничего подобного.

– Знайте, что ваша любовь не иссякла, – сказала вдруг Лейла. – Вы еще сами этого не понимаете, но здешние птицы излечат ваше раненное сердце.

Я ничего не ответила, да и не должна была.

– В книге вашей жизни обязательно будут написаны новые главы, – продолжила Лейла. – Потерянного ничем не заменишь, но вы обретете что-то другое. Что-то очень прекрасное, наиболее приближенное к любви.

В то время слово «любовь» полностью отсутствовало в моей вселенной, ведь не проходило и часа, чтобы я не думала про сына и мужа. А мысль о том, чтобы снова открыть сердце навстречу новой любви, создав вероятность очередных потерь, казалась мне невообразимой. Та любовь, которую я познала, – к мужчине, к ребенку, – была блюдом, к которому я не могла больше притронуться, словно у меня была на него аллергия. Впрочем, позднее я все-таки признала, что открываюсь навстречу другим людям. Так было с Уолтером, с Марией. С Лейлой.

В тот день мы стояли с ней вдвоем и глядели, как солнце прячется за вулкан. И на какую-то секунду я позволила себе представить лицо Ленни, представить запах его одежды и как я кладу голову ему на плечо.

– Нужно набраться смелости и попробовать снова, – сказала Лейла. – Не забывайте об этом. – И она посмотрела мне в глаза.

– Пойду, пожалуй, в дом, – прибавила она. – Что-то голова разболелась.

Вдруг вспомнился попугай – из тех, что размножились от парочки аратингов, сбежавших из зоомагазина в Южной Калифорнии. Я прекрасно помнила, как он сидел на ветке и смотрел на меня через оконное стекло. Словно понимал про меня все-все. Именно таким взглядом минуту назад посмотрела на меня Лейла.

Она шла через сад к дому, и вдруг у нее подкосились ноги.

– Ой, – только и сказала она скорее удивленно, чем испуганно.

Лейла опала на землю, словно надувная фигурка, из которой вышел весь воздух.

Когда это случилось, я сразу поняла, что это не просто обморок. Аккуратная фигурка Лейлы распласталась на земле, седые локоны обрамляли ее лицо подобно ореолу, и не было сомнений, что жизнь покинула ее.

Я замерла с кистью в руке: по вечернему небу пролетела белая цапля и исчезла из вида.

В дверях кухни появилась Мария: прижав к лицу ладони, она стала звать Луиса с Элмером. Побросав в таз белье с прищепками, на крик прибежала испуганная Мирабель. Мы все поняли еще до того, как приблизились к Лейле.

Она умерла.

Луис с Элмером занесли Лейлу в дом. Я всегда считала ее крепкой и сильной и только сейчас заметила, какая она худенькая и легкая как перышко.

Лейлу уложили на кровать. Я никогда прежде не была в ее комнате. Мария зажгла свечи.

Потом впятером – Мария, Луис, Элмер, Мирабель и я – мы собрались в гостиной. Мария начала молиться. Даже некому было позвонить и сообщить грустную весть. Я такое проходила.

Стемнело, и Луис вынес тело Лейлы на улицу. В дальнем конце сада при свете луны Элмер уже выкопал могилу. Там, откуда я приехала, потребовалось бы заполнять множество бумаг, вызывать медиков. А здесь, в Эсперансе, люди сами занимались своими мертвыми.

Глядя, как кладут в землю тело женщины, которую я знала чуть больше месяца, я вдруг вспомнила, что у меня даже не было возможности оплакать свою маму. Она погибла больше двадцати лет назад, и от нее не осталось ничего. Потом долгие годы моя бабушка ни слова о ней не проронила. И тут наконец я расплакалась.

Из своего краткого опыта общения с матерью я знала, что она не могла прожить без партнера и двух дней. Эта неизлечимая тяга прислониться хоть к кому-то и привела ее в подвал дома на Восемьдесят четвертой восточной улице.

Что до меня, я сама разбиралась с собственной жизнью, пока не повстречала Ленни. А когда он погиб, не знала, как жить дальше. Встреча с Лейлой стала неожиданным подарком, преподнесенным в самые трудные для меня времена. Эта женщина из Небраски сумела построить собственную жизнь в незнакомой далекой стране, где люди говорили совсем на другом языке. Познав счастье общения с Лейлой во время прогулок и долгих бесед на террасе под звездным небом, я уже допускала такую мысль, что и сама способна совершить этот мужественный поступок – просто жить.

На следующее утро, как обычно, Мария приготовила завтрак. Только ничего уже не могло быть как прежде.

– Что же теперь будет? – спросила я. Проведя в этом доме сорок дней и ночей, я могла бы собрать вещи, расплатиться, доехать до аэропорта и покинуть эти места навсегда.

– Завтра придет адвокат, – вдруг сказала Мария. – Он хочет с вами поговорить.

Весь день я пробыла в саду. Даже в случае самых грустных событий, когда кто-то умирает, птицы не перестают петь.

Я только-только начала узнавать Лейлу ближе, как вдруг она покинула нас. Словно вы читали интересную книгу – длинный, замечательный роман, не дающий вам уснуть до утра, – и вдруг книга потерялась, а вы так и не узнали развязки. И если через много лет после расставания мамы с Даниэлем мне удалось раздобыть «Сеть Шарлотты» и дочитать ее, то в случае с Лейлой существовал всего один экземпляр, и он остался у нее. Так что конец мне придется додумывать и доживать самой.

Где-то ближе к полудню я достала краски, разложила стол под мексиканской сливой и принесла замечательную плотную бумагу, взятую со стола Лейлы.

В саду распускался прекраснейший цветок нефритовой тунбергии. Вернее, не один цветок, а целый каскад, объединенный общим стеблем. Сотни лазурных цветков волнами ниспадали к земле, а рядом Лейла устроила купальню для птиц. Прямо сейчас на ее край примостилась маленькая серая птичка. Не экзотическая, а самая что ни на есть обыкновенная.

Смочив в воде кисть, я смешала на палитре синюю и желтую краски. И на меня нахлынуло знакомое состояние, когда пишешь с натуры. Когда вся ты – лишь глаза и кисть. Когда, едва дыша, ты наносишь тонкие линии – прямые или замысловатые, но требующие большой твердости руки.

Я боялась, что птичка улетит, но она осталась. Должно быть, я работала не менее трех часов, пока Мария не позвала меня к ужину. Но аппетита совсем не было, и я отправилась к себе в комнату. Забралась в постель и уснула на несколько часов.

Где-то среди ночи, а может, ближе к утру я поднялась и в полутьме стала бродить по комнатам, вглядываясь в предметы, словно пытаясь продолжить диалог с Лейлой. Перебирая книги на полках, я читала их названия. Были среди них поэзия Руми, Элизабет Бишоп и Йейтса, а также Пабло Неруды, и еще записные книжки Леонардо да Винчи. Встретилось мне и замечательное издание «Дон Кихота» на испанском в кожаном переплете, и «Любовник» Маргариты Дюрас на французском.

Я провела рукой по деревянным поверхностям библиотеки, спустилась затем в длинный коридор и замерла перед резными дверями, за которыми была комната Лейлы. Я засомневалась, имею ли право туда войти. Но кого я могла там застать, кроме Марии?

Постель Лейлы была заправлена, на прикроватном столике осталась ваза с цветами, открытая книга и очки в черепаховой оправе. Я никогда не видела, чтобы Лейла носила очки.

Я подошла к шкафу, где висели ее замечательные платья, льняные брюки палаццо, и вторые – шелковые. Я дотронулась до блузки, в которой она была в наш последний совместный вечер, и поднесла ее к лицу, вдыхая запах Лейлы.

Книга, которая лежала на прикроватном столике, была открыта уже на последних страницах. Это был томик Карен Бликсен «Из Африки», я давно хотела прочитать эту книгу. Перелистнув к началу, я пробежала глазами по первым строкам:

«Ферма моя располагалась у подножия Холмов Нгонг».

Утром, когда я пила кофе, подошла Мария.

– Приехал адвокат из города, – сказала она, кивнув в сторону верхней дороги, по которой я и сама пришла сюда сорок дней назад.

На адвокате был добротный серый льняной костюм и ботинки, которые явно не годились для наших мест. В руках – портфель из хорошо выделанной кожи, волосы уложены, как у латиноса из высших слоев общества, и щедро напомажены. Запах дорогого парфюма.

– Меня зовут Хуан ла Вега, – представился адвокат. – Лейла была моим клиентом. Я столкнулся с довольно неординарным случаем, – продолжил он на идеальном английском с изрядной примесью испанского акцента, – когда приходится оглашать подробности завещания столь быстро после его составления. Но моя клиентка однозначно выразила свою последнюю волю.

Оказывается, Лейла побывала у адвоката буквально несколькими днями ранее. Приехала в офис и заявила, что желает переделать завещание.

Я спросила у Хуана де ла Вега, знал ли он о ее болезни и осознавала ли Лейла степень ее тяжести.

– Вы, очевидно, имеете в виду аневризму, – сказал адвокат. – Да, она знала, что ее ждет. Что однажды кровяной сгусток оторвется и попадет в мозг.

– Понимаете, мы были знакомы немногим более месяца, – сообщила я.

Если это обстоятельство и удивило адвоката, виду он не подал.

Мы расположились на патио. Мария принесла кофейник, горячее молоко, сахарницу, маленькие серебряные ложки и тарелку с макарунами – Лейла давно поделилась с ней рецептом.

– Вы, наверное, пытаетесь понять, зачем я приехал, – сказал Хуан де ла Вега. – Признáюсь, и для меня самого это крайне необычная ситуация.

Но я ничего не пыталась понять. Ничего из происходящего в «Йороне» более не удивляло меня, ибо я знала, что жизнь протекает тут по собственным правилам.

– Моя клиентка владела лишь этой землей и домом на ней, – сказал адвокат. – Но в связи с этим возникает еще одно обстоятельство. Много лет назад Лейла купила страховку, и вместе с набежавшими процентами она выливается в крупную сумму.

У нее нет родственников, – прибавил он. – Во всяком случае, о таковых она мне не говорила. Как вы уже знаете, она очень любила Марию с Луисом. И оставила распоряжение о выплате им пожизненного содержания из суммы страховки.

Ее очень беспокоило будущее «Йороны», – продолжал рассказывать адвокат. – Да, ей были очень дороги ее работники, но ведь они стары и не в состоянии взять на себя управление таким большим хозяйством. А страховых денег как раз и должно хватить, чтобы поддерживать отель и после ее кончины.

Какая ирония судьбы. При жизни у Лейлы не было средств на ремонт, а после ее смерти они появились.

– Что ж, рада это слышать, – сказала я и подвинула к гостю тарелку с макарунами. Я все еще не понимала, какое все это имеет отношение ко мне.

Хуан де ла Вега выложил на стол небольшую стопку документов на веленевой бумаге. Отпечатанный на них текст был на испанском.

– Во время нашей последней беседы Лейла изъявила желание оставить «Йорону» вам, – сказал адвокат. – И поскольку на то у меня имеются все нотариальные права, я обладаю полномочиями осуществить ее волю.

Взяв верхний документ из стопки, он протянул его мне, и я успела заметить его идеальный маникюр.

Внизу страницы стояло мое имя, моя же роспись темно-синими чернилами и дата. Две недели назад я действительно что-то подписывала, какой-то документ для гостиницы, но… Я попыталась вчитаться в текст, совсем не понимая, что пытается мне объяснить этот адвокат. Глупость какая-то.

– Понимаю ваше изумление, – сказал Хуан де ла Вега. – Новость о свалившемся на голову наследстве хоть и приятна, но вызывает бурю противоречивых эмоций.

Тут он, конечно, был прав. Снова вспомнился наш последний разговор в саду. Я не раз высказывала восхищение «Йороной», но обе мы были всегда сдержанны в выражении эмоций, не позволяя себе никакой чрезмерности. Да, как-то однажды в знак приятия Лейла коснулась моей руки, но лично я даже не посмела обнять ее в знак благодарности. Это было через неделю после моего приезда, когда я призналась, что первый раз за долгое время мне не снились кошмары.

– Должно быть, вы очень устали, – сказала тогда Лейла. – И дело тут не в долгом путешествии. – Именно тогда она и накрыла мою руку своей, вот и все.

– Но я не понимаю, – повторила я. – Ведь она меня почти не знала. И я представления не имею, как управлять отелем.

– Я знал свою клиентку на протяжении долгих дет, – ответил Хуан де ла Вега, – и смог убедиться в ее безошибочных оценках людей. – Мол, Лейла умела отличить плохих людей от хороших и редко ошибалась.

Мне пришлось подписывать совсем немного бумаг. Налоговые документы, свидетельство о собственности на землю в размере пяти гектаров (спросите меня, много это или мало, и я не смогу ответить) и что-то еще. Адвокат услужливо перелистывал страницы, указывая, в какой строчке надо расписаться, и я, не веря своим глазам, расписывалась.

– Ну вот, пожалуй, на этом все, – сказал наконец адвокат. – Если что, обращайтесь. – Он протянул мне визитку на такой же дорогой плотной бумаге, что и все остальные документы.

Добираясь сюда, он потратил три с половиной часа, лодки переставали курсировать на закате, а ему еще надо было добраться до берега, где он оставил машину. Так что пора. Мы пожали друг другу руки, моя все еще дрожала от столь неожиданных новостей.

– Вам тут будет хорошо, – сказал мне на прощание Хуан де ла Вега.

– Es tu casa ahora, – сказал Уолтер. Теперь это ваш дом.

Немного подумав, я ответила:

– Я ничего не понимаю в гостиничном бизнесе и садоводстве, не являюсь гражданином вашей страны и не говорю по-испански.

Как обычно, я сказала все это по-английски. Отсутствие единого языка общения оборачивалось для меня преимуществом, и я могла быть искренней только с этим мальчишкой – впрочем, порой мне казалось, что он понимает гораздо больше положенного.

– Все, кто был мне дорог, умерли, – сказала я.

Должно быть, он все-таки понял.

– Но у вас есть я.

Перед тем как побеседовать со мной, Хуан де ла Вега успел заглянуть к Марии с Луисом и кратко обрисовал им ситуацию. Я бы солгала, если бы сказала, что, проработав у Лейлы более двадцати лет, Луис с Марией выказали недовольство моим новым положением. Мария всегда душевно ко мне относилась, при этом в ее отношении ко мне я заметила некоторые перемены: теперь она воспринимала меня не как гостя, а как партнера.

Днем Паблито принес замечательную тилапию, загарпуненную им возле отеля.

– Такая большая потеря, – сокрушался он. – Теперь вам потребуется много сил, поэтому нужно хорошо кушать.

Да, дел было много. До сезона дождей оставалась еще пара месяцев, но если не заняться крышей прямо сейчас, комнаты опять зальет. Мостки на берегу разваливались, на патио растрескалась плитка, а сад хоть и буйствовал всей палитрой красок, изрядно зарос. Для человека несведущего все это не особо бросалось в глаза, но теперь, наделенная грузом ответственности, я начала замечать проблемы на каждом шагу.

Помышлять о поиске приличного покупателя, пока не будут исправлены самые большие недочеты, не приходилось. Даже человек, влюбленный в это место и уважительно относящийся к его традициям (именно такой, которому Лейла и передоверила бы «Йорону»), не осмелился бы купить отель в таком запущенном состоянии. Я пониятия не имела, с чего начать.

И пригласила Луиса с Марией на разговор.

– Мы хотим помочь, чем только можем, – сказала Мария. – Мой муж будет ухаживать за садом, вкладывая в него всю душу. А для меня будет большой честью готовить для вас. Да и Элмер готов трудиться не покладая рук. Не говоря уж о Мирабель.

Я взглянула на молодых людей – на стеснительного, неуклюжего Элмера, на прекрасную Мирабель. Оба еще совсем подростки. При всей их старательности я не могла положиться на них в таком серьезном деле – скорее они рассчитывали на меня.

Гас не был высок или широк в плечах, но определенно привык к тяжелому физическому труду. Приехал он из английского города Блэкберн, где выше всего ценится футбол. По виду он был старше меня на несколько лет, но точно сказать было трудно – ведь жилось ему тяжелей, чем мне. По крайней мере в смысле физической нагрузки.

– Ох я и покуролесил в прошлом, – признался мне Гас. – Но с этим покончено. Четыре года назад нашел себе красивую кралю и успокоился. У меня тут домик в долине, ребенок. Я души в нем не чаю, но он может заработать и подзатыльник. Кстати, у нас на подходе и второй.

Конечно, уже пошел слух, что Лейла оставила отель мне, с чем Гас меня и поздравил.

– Обалдеть можно, – сказал он. – Но Лейла, она была такая… все делала по-своему. Я не шибко сентиментальный. Но как узнал, что старушка померла, аж вот тут кольнуло. – И он указал на сердце. – И тогда я сказал своей женушке: «Может, новая хозяйка захочет вдохнуть жизнь в старую развалюху». И уж коли так, то я вам точно пригожусь.

Гас принес с собой тетрадь и с ходу начал составлять список дел, которые нужно сделать в первую, во вторую и третью очередь.

Помимо необходимости перестелить крышу он вписал пункт про укрепление фундамента дома со стороны озера, в необходимости чего он убедился, не раз проплывая мимо на лодке. Далее следует отстроить новую пристань и переложить как минимум половину ступенек, ведущих вниз от дороги.

– Насос тоже держится на добром слове, – сообщил Гас. Он знал об этом, поскольку в прошлый раз для починки насоса вызывали именно его. – Я сделал все что мог, но муфты там сгнили, и кессон совсем убитый. Вы же не хотите остаться без воды посреди жары? Все растения погибнут за пару дней.

Да, Гас был говорлив, но это даже бодрило. Потом он стал обсуждать проводку в «Йороне» («Ваши четыре автомата берут на себя работу восьми», – заявил он, как будто я в этом что-то понимала) и плесень во всех четырех ванных комнатах. Ну, и подпорные стенки. Он еще не вглядывался как надо, но если вглядится, то ничего хорошего там не увидит.

– Но самая большая проблема, – прибавил он («только не упадите в обморок»), – это септики. Дора, моя вторая половина, подобрала бы более правильные слова. Но я вам так скажу: вам просто повезло, что все не прорвалось наружу. Вонь бы стояла до самого вулкана. – И он указал в сторону Эль Фуэго. На тот случай, если я забыла, где он находится.

Пока мне не исполнилось шесть, мы с мамой и Даниэлем мотались от мотеля к мотелю и спали в палатке, но остальное время я все-таки жила в городской квартире и ничего не знала про септики.

– Скажу примерно так, – пояснил Гас. – Вот у вас туалет, от него идет труба, и она подведена к емкости, закопанной под землей на глубине трех-четырех футов. Когда емкость переполняется, вся фигня должна уходить в грунт, и это работает, если вокруг у вас десять футов песка, в крайней случае – пять. Вообще-то плохо вкапывать септик рядом с озером. Там же люди купаются, ну, вы меня понимаете.

Список работ по приведению «Йороны» в порядок был таким длинным и необходимым, что у меня голова пошла кругом.

– Главное – спокойствие, – сказал мне Гас. – Мы сделаем из этого места конфетку.

Далее расписывая в красках сухую гниль и такую же гнилую проводку, Гас все равно действовал на меня успокаивающе. Какая бы проблема ни возникла, он был готов ее решить.

И было большим счастьем, что у меня имелись страховые деньги от Лейлы. Они мне понадобятся.

Прошло десять дней, отель пустовал, и Мария не слышала, что кто-то должен был приехать. Утром я решила полюбопытствовать и заглянуть в гроссбух Лейлы – интересно, сколько людей побывало тут за предыдущие месяцы и были ли они вообще.

И что же я узнала? Сегодня должна была приехать супружеская пара.

Запись, разумеется, была сделана рукой Лейлы. Почерк ее мне был знаком: иногда утром на патио меня ждала записка, в которой Лейла высказывала надежду, что я хорошо выспалась, либо же предлагала идеи, чем можно себя занять. (Возле водопада распустился особенный цветок. А вот стихотворение Неруды, мне оно должно понравиться. Оказался ли вкусен сегодняшний флан[104]?)

Читая запись о Гарриет и Сэме Холлоуэй, я словно слышала голос умершей Лейлы: пара эта проживает в Нью-Гэмпшире, прилетает рейсом из Бостона и должна заселиться такого-то числа, то есть сегодня.

Лейла довольно подробно написала про эту пару, даже сделав пометку: Luna de miel. Медовый месяц. И чуть ниже: «Хотят сходить к вулкану».

После завтрака Холлоуэй отправились в деревню разведать, что да как. Накануне Гарриет присмотрела себе пончо, а еще хотела попасть на массаж шеи и купить для бабушки какую-нибудь красивую этническую сумку.

Скоро явился Гас с рулеткой, блокнотом и калькулятором.

– Я понимаю, что деньги – вопрос щепетильный, – сказал он, – так что я не стану заламывать высокую цену. Буду честен: я даже немного поцапался с Дорой – она считает, что я мало беру. Мол, ты и сам прекрасно знаешь, что любой другой из местных запросил бы в два раза больше, да еще десять процентов вперед.

– Вы только не подумайте, – продолжил Гас, – Дора, она хорошая. Уверен: вы станете такими задушевными подружками, что никакой Гас вам не будет нужен.

Я было открыла рот, чтобы ответить, но Гас не дал мне вставить и слова:

– Ох, чует мое сердце, что мы с вами сработаемся.

– Что ж, неплохой план, – сказала я, вопросительно кивнув в сторону кофейника. Гас кивнул утвердительно. Я предложила к кофе молока. Он попросил сливки.

– Для фундаментных работ, – объяснил Гас, – потребуется бригада из шестерых человек и три недели времени. Новый септик нужно будет заложить подальше от озера, сроки и количество работников примерно те же. – Гас расписал в тетради, сколько нужно мешков цемента, арматуры, песка, но я в этом ничего не понимала.

Закладываемая проектная сумма, выраженная в понятных для меня цифрах, сводилась примерно к десяти тысячам долларов. Это пока самые насущные работы, остальное договорились обсудить позже.

– Плюс в том, что если все делать одним рывком, то получится большая экономия времени. Чем скорее вы запустите бизнес, тем больше прибыли получите.

Не слишком ли оптимистично? Из гроссбуха Лейлы я знала, что Сэм с Гарриет приехали на неделю, в следующие два месяца никаких гостей не предвиделось, после чего ожидался всего один гость из Австралии. Как гласили пометки Лейлы, «он беден как церковная мышь, но обещал привезти диджериду[106]».

И все же мне нравился оптимизм Гаса. Этот человек не боялся никакой работы и уже назвал мне имя продавца лучшей в деревне курятины и подсказал, где достать редкий зеленый камень для облицовки фронтальной стены, до которой мы все равно когда-нибудь доберемся. На следующей неделе он отправлял в город грузовик за стройматериалами.

– Только скажите, и я закину для вас все, что нужно, – сказал он.

– А знаете что, – прибавил он, сделав еще несколько замеров и требуя моего немедленного внимания. – Приходите к нам завтра домой. Дора приготовит ужин, угостимся как положено. Я, кажется, еще не говорил, что она преподает йогу. Лучшая в деревне по этой части. Йога тантрическая, знаете ли, я расскажу поподробней в другой раз.

Между тем я дала добро на все виды работ, которые он для меня расписал. Ну что я могла знать про фундамент, септики, разводные коробки и проводку? Для этого у меня был Гас. И я выписала ему чек на кругленькую сумму.

Сэм с Гарриет вернулись из деревни после полудня. На этот раз был повод радоваться у Гарриет. Она была в купленном пончо и держала вязаную сумку. Я не стала спрашивать, во сколько все это обошлось, но она сама сказала:

– Тут так все дешево, что меня даже совесть мучает. Когда женщина назвала цену сумки, я дала сверху еще несколько долларов.

– Не долларов, а гарса, – поправил ее Сэм (я уже заметила за ним эту менторскую привычку). – Гарса. Что по-испански означает «цапля». В этой стране птицы пользуются большим уважением.

Молодые пообедали в скромной деревенской тиенде, хозяйка которой показала им коллекцию артефактов майя, откопанных в свое время ее дедушкой. По крайней мере, так поняла Гарриет, не говорившая по-испански. Узнав, что Сэм с Гарриет только поженились, женщина подарила им один из артефактов, а Гарриет прикупила еще три за смехотворную цену.

– А вы не знаете, что это за человек в небольшой лавке?

Таким человеком мог быть кто угодно.

– Ну, у него еще на фасаде табличка про астрологию майя.

Это она про Андреса. Помнится, Лейла советовала мне держаться от него подальше.

– Он сидел на улице, рисовал все эти красивые символы майя, и еще на нем была рубашка с бахромой из ленточек с бусинами. Я ему говорю: но хабла эспаньол[107], а он затряс головой – мол, это ерунда – и приложил руку к сердцу. Мне так захотелось войти к нему в лавку, чтобы он погадал мне по руке, но Сэм сказал, но что нам пора возвращаться, чтобы отдохнуть перед восхождением на вулкан. Ой, правда, нам же вставать в четыре утра.

Я шла домой и думала про Гаса с Дорой, про их житье-бытье в домике из шлакобетона, с небольшим огородом и с аккуратным двориком, по которому разгуливают курицы. У них прелестный ребенок, скоро родится второй… Во время общения с ними меня не покидало чувство, что этих двоих объединяет нечто большее, чем любовь или секс. У них была общая цель – все для семьи, все в дом. И ради этого Гас ни перед чем не остановится.

На первый взгляд они не очень-то подходили друг другу. Гас – весь такой громкий, заводной, тогда как Дора глядела на мир с прохладной отстраненностью. Но я сразу обратила внимание, как зорко она оберегает мужа, как насторожилась, когда Гас начал излагать свои планы относительно ремонтных работ в «Йороне». Дора знала его добрую, щедрую натуру. Ее же обязанностью было не допустить, чтобы я злоупотребила этими его качествами.

Что вовсе не подорвало моей симпатии к Доре. Ее тяга к порядку и дисциплине, неизбывная преданность интересам семьи и Гасу вызывали уважение.

Хотя при нашем знакомстве Гас с ходу заявил, что в случае чего я могу обращаться к нему в любое время дня и ночи, Дора мягко намекнула, что после пяти вечера у него только семья.

Дора привыкла соблюдать деловую дистанцию, тогда как Гас за ужином изъявил готовность стать мне как брат. Случись голод, он поделился бы последним куском хлеба. Урони гостья «Йороны» в туалет кольцо с бриллиантом, он полез бы его доставать, а Дора настояла бы выставить за помощь счет.

На небе уже высыпали звезды. Уличного освещения в «Йороне» не было, свет в комнатах не горел, и я воспользовалась этой редкой возможностью получше разглядеть все созвездия.

И тут я подумала: ведь можно остаться в Эсперансе и на год. Скорее всего, именно столько понадобится, чтобы привести отель в порядок. Я подумала о Гасе – как он жил раньше и нашел в себе силы стать другим человеком.

Отперев калитку, я спустилась в потемках по лестнице. В саду Гарриет сидела на каменной скамейке и плакала. Я не знала, стоит ли уйти или остаться, но тут она увидела меня и сказала:

– Ради бога, простите.

Да что ж она все время извиняется? Тут не за что извиняться.

– Восхождение на вулкан – дело непростое, – сказала я. – Я, например, так и не отважилась.

– На полпути туда я подвернула лодыжку, – посетовала Гарриет. – Сэм, конечно, посочувствовал, но я знаю, что ему это не понравилось. Поэтому я предложила идти без меня. Я даже не думала, что он так поступит, но он бросил меня там одну.

К вулкану нельзя подходить в одиночку, а значит, Элмер не мог остаться с Гарриет.

– Я сказала, что со мной все будет хорошо. Что посижу тут и подожду, когда они вернутся, – прибавила девушка.

Через полчаса ее укусило какое-то насекомое.

– Я испугалась, что оно ядовитое, но, наверное, нет, потому что не так сильно и болело.

Чтобы скоротать время, она стала считать по-испански до трехсот.

На той высоте, где оказалась Гарриет, уже не росли деревья. С утра еще было ничего, но к полудню стало припекать, а девушка не захватила головной убор. Ее бледной коже не помешал бы солнцезащитный крем, но он остался в рюкзаке у Сэма. В том числе и вода – у Гарриет было полбутылки, но она ее уже выпила.

Над головой закружили птицы, не дай бог ястребы. Чтобы не думать ни о чем плохом, Гарриет прилегла вздремнуть. Проснулась же она оттого, что над ней стояли два человека с мачете.

Наверное, они хотели денег, а узнав, что никаких денег у нее нет (они тоже остались в рюкзаке у Сэма), возможно, замыслят кое-что похуже. От страха у Гарриет сердце выскакивало из груди, и она уже представляла, что сейчас начнется.

Она пыталась вспомнить боевые приемы, каким учил ее брат, и как надо отбиваться, если твой враг сильнее тебя, хоть и меньше ростом.

И тут Гарриет осенило. Возможно, другого шанса не будет. А она ка-а-ак встанет во весь полный рост. Который равнялся ста восьмидесяти сантиметрам.

Мама Гарриет часто ругала ее – мол, не горбись, но уж в этот раз девушка вовсю расправила плечи и отважно посмотрела в глаза незнакомцам. Сверху вниз. Ведь она была на голову выше.

Увидев такое, те сразу убежали.

Миновало два сезона дождей. На деньги из страховки Лейлы установили новые ворота и провели освещение вдоль ступенек. На кухне переложили плитку, смонтировали новый разделочный стол и заменили старый гудящий холодильник на новый. Мы освободили от сорняков сад, вычистили рыбный пруд, подрезали розы. Сад стал таким, каким он был в лучшие времена. Появилось много заказов на комнаты, а туристы, не жившие в отеле, но наслышанные о стряпне Марии, записывались к нам на ужин. Нельзя сказать, чтобы мы купались в деньгах, но я исправно платила по счетам, мои работники получали хорошее жалованье, и каждый месяц оставалась прибыль.

Я могла бы уже и уехать, но всякий раз оставались какие-то дела, а у Гаса возникали все новые идеи. Странно, но меня это вполне устраивало. Хоть я по-прежнему считала себя тут человеком временным, планы по реновации позволяли мне откладывать начало новой жизни. Только наступала пора уезжать, как я находила себе очередную проблему, ибо представления не имела, куда же мне податься дальше.

Где-то на задворках моей памяти постоянно маячил незнакомец, навестивший мою преподавательницу из художественного колледжа. Судя по всему, он все-таки был из ФБР. И хотя мне нечего было ему сказать, встреча с таким человеком была нежелательна.

Как-то я отправилась в деревню, чтобы купить для Гаса запчасть от шлифовальной машинки, и увидела в торговых рядах Сэма. Он сидел за складным столиком, выставив табличку «Экскурсии на вулкан для англоговорящих». Рядом с ним была молоденькая девушка в красивейшей тунике уипиль – должно быть, его ассистентка. Суда по количеству столпившихся вокруг столика туристов, дела у Сэма шли хорошо.

Возвращаясь в отель, я пыталась понять, как этому юноше удалось сделать то, чего не получилось у меня. Он начал свою жизнь заново, в трех тысячах миль от дома, в совершенно чужой стране. Впрочем, Сэм вряд ли согласился бы с такой формулировкой. Он уже считал Эсперансу своим домом.

Всего один день в этих краях мог перевернуть всю твою жизнь. Для этого, например, достаточно было совершить восхождение к вулкану.

Но у меня так не получалось. Где бы я ни оказалась, чем бы ни занималась, я не могла расстаться с историей своей жизни и всего, что случилось со мной прежде. Можно стоять на берегу этого нереально голубого озера, впитывая всю окружающую красоту, любуясь птицами и цветами, слизывая с губ сок манго, – и все равно чувствовать себя тут временным человеком.

И я продолжала уговаривать себя, что при том темпе, в котором ведутся в «Йороне» восстановительные работы, можно будет выставить отель на продажу максимум через полгода.

Как-то вечером Мария собрала тарелки после ужина, поменяла скатерти на столах, унесла серебряные столовые приборы и попросила присесть для разговора.

– Надеюсь, вы тут счастливы, – сказала она. Я уже без труда понимала испанский, но на такой вопрос трудно было ответить однозначно.

– Мне очень повезло с вами, Луисом и Элмером, – сказала я. – Вы просто замечательные.

– Должно быть, вам одиноко, – заметила Мария. – В таком-то огромном доме.

– Да ведь я не одна. У меня ведь есть вы, Луис и Элмер. А еще Мирабель с Уолтером. Не говоря о постояльцах. – Комнаты действительно хорошо сдавались. Пусть с перерывами, но дела явно шли лучше.

– Постояльцы вам не семья, – сказала Мария.

Я не настолько хорошо говорила по-испански, чтобы распространяться на эту тему.

– Это хорошо, что вы заняли себя работой, – сказала Мария. – Но не забывайте и про любовь.

В столе Лейлы имелся один ящик, который я все никак не могла разобрать. Открыла его однажды и обнаружила там полный беспорядок из бумаг: вскрытые письма вперемешку с невскрытыми, как будто Лейле не было до них дела. Наконец я все-таки решила взглянуть поближе.

В одной из папок оказались любовные письма со штемпелями Венесуэлы, Австралии, Италии. Их писал Лейле на протяжении более десяти лет некий Джаспер. Вспоминал о времени, проведенном ими в Панаме, на острове Роатан[112] и в Оахаке[113], как они плавали в море вместе с дельфинами, как однажды ночевали в лесу и повстречали там ягуара.

«Ты снишься мне каждую ночь», – признавался Джаспер в письме, которое Лейла даже не вскрыла.

За более чем двадцать лет у Лейлы накопилось множество писем от потенциальных клиентов, интересующихся отдыхом в дикой местности, а также от турагентств, которые слышали о «Йороне» и хотели протоптать туда дорожку. Как я поняла, вся эта корреспонденция так и осталась непрочитанной.

В восьмидесятые к Лейле обращалась женщина, пожелавшая снять отель для ежегодной конференции на тему ткацкого искусства майя. Какой-то ученый-археолог хотел привезти в Эсперансу группу студентов для изучения недавно обнаруженных там древних развалин. Лейла не ответила ни на одно из этих писем.

Разбирая этот злополучный ящик, я стала понимать, почему дела в отеле не налаживались так долго. Лейла была артистичной натурой, создавала красивые пространства, блюда, сады, водопады, мозаику, витражи. Но у нее совершенно не было деловой хватки.

Еще на дне ящика лежала совсем старая папка с письмами, конверты были вскрыты. Было очевидно, что на протяжении многих лет Лейла неоднократно доставала их и перечитывала. Письма касались утерянной ею дочери Шарлотты.

Первые два письма были немногословны и касались того, как Шарлотта развивается. «Она уже ходит и начала говорить. Любит собак. У нее явный талант к танцам».

Поначалу Хавьер писал Лейле по нескольку раз в год. Затем с перерывом в пару лет, после чего переписка прекратилась. В последнем письме лежало черно-белое фото с симпатичной супружеской парой лет тридцати, у которых было двое детей: мальчик лет десяти и девочка лет двенадцати. К фото прилагалась записка: «Мы с Софией не намерены показывать нашей дочери твои письма. Прошу тебя не терять напрасно время и больше не писать ей».

Может, Лейла и отсылала еще письма, но ответа из Испании так и не получила.

Последнее письмо датировалось февралем 1979 года.

Природа Эсперансы отличалась особой красотой, но при этом в городе существовала большая проблема с уборкой мусора. Пока не приехали иностранцы, никто в глаза не видел ни пластика, ни целлофана. А потом появились магазинчики, продающие содовую с апельсиновой отдушкой, пакетики с чипсами и конфетами. Для местных товары были в диковинку, вот они и покупали их для своих детей.

Я не раз была свидетелем, как добропорядочные путешественники, завидев мусор на обочинах дорог, старались принять хоть какие-то меры. Так в центре деревни могли появиться симпатичный контейнер и табличка с просьбой не разбрасывать где попало пластиковые бутылки, консервные банки и использованную упаковку. Под это доброе начинание сразу появлялся мэр и обращался к народу с торжественной речью. Народ кивал и улыбался, а путешественник уезжал довольный, что хоть чем-то помог деревне, да и планете в целом.

Проходила пара дней, потом неделя. Мусор накапливался, пересыпаясь через борта контейнера, и рядом вырастала гора отходов, за которой уже и таблички-то не было видно. Еще через месяц после торжественного открытия помойки она становилась бесполезной, и народ снова бросал мусор где попало.

Всем этим добрым людям, пытавшимся помочь Эсперансе, было невдомек, что для освобождения контейнера требовался мусоровоз. Но даже если б он и был, все это нужно куда-то увозить. Не сваливать же мусор возле дороги.

И тут в деревню приезжает Амалия. Фигурой она была весьма колоритной: высокая, с буйной гривой кудрявых волос, в развевающихся платьях, украшенных рюшами, бусинами и кусочками шелка. Создавалось впечатление, будто она нахватала всего подряд, порезала на лоскуты, а потом сшила заново по своей особой задумке. Такими же были и ее жакеты, скроенные из такого количества разноцветных лоскутов, что сама Долли Партон[114] обзавидовалась бы.

В деревне Амалию прозвали La Reina de Basura, Королева мусора.

Родилась она в небольшой деревне коммунистической части Германии. «Семья у нас была бедная, – рассказывала она мне. – Детьми мы подолгу играли в лесу, строили домики на деревьях. Еще мы с братом любили ставить пьесы и даже оперы. Обшивала меня мама, у нее же я и научилась этому ремеслу. Из остатков тканей я могу создать настоящий шедевр. Дай мне наволочку с лоскутами, и я сотворю королевский наряд».

В подростковом возрасте Амалия стала активистом по защите прав человека и свободе слова, а когда ей исполнилось двадцать, она угодила под арест.

В тюрьме Восточного Берлина целый год ее подвергали одиночному заключению и пыткам. В чем выражались пытки: каждый час за стеной выла сирена. Отсидев два года, она не смогла жить в деревне среди людей и двенадцать месяцев пробыла в лесу, где царили тишина и целебный сумрак.

Когда наконец Амалия смогла отказаться от уединения, она уехала в город. Устроилась помощником модельера, занималась кроем, но скоро начала придумывать лекала гораздо более оригинальные. Клиентам нравились ее модели, хоть они и не знали имя автора.

Но тюремная травма давала о себе знать: Амалия плохо переносила шум. Город оказался не для нее – слишком много людей и транспорта. Как-то она прочитала в одном журнале статью про озеро Ла Пас и вулкан Эль Фуэго. Люди там плавали на лодках, рыбачили и обходились без телевизора. Судя по фотографиям, в Эсперансе обитало огромное множество птиц. И тогда, скопив достаточно денег, Амалия перелетела океан и приехала сюда. И, странное дело: все тут было как в немецкой деревушке, где она росла со своими братьями. Такие же глинобитные дома, на террасированных холмах колосился урожай, по пыльной дороге бегали босоногие ребятишки. Собаки, куры. Все было таким же, кроме вулкана.

Амалия была из той породы людей, которых называют «сильной личностью». Да, она яростно отстаивала свои убеждения и ничего не боялась. Ей было все равно, кто как к ней относится, и многие действительно ее не любили.

Благосклонность Амалии в деревне снискали только местные, особенно дети, хотя своих детей у нее не было. Возле нее вечно ошивалась малышня не старше шести. Любой ребенок в деревне знал Амалию и обожал ее.

Наблюдая, как и все остальные, проблему мусора, Амалия разработала метод строительства из экоблоков, когда в пластиковые бутылки засовывали пакеты от чипсов, обертки от жвачки, фантики, а сверху завинчивали крышку.

Рабочей силой выступали маленькие дети, иногда не старше трех лет. За помощь Амалия дарила каждому по карандашу или ластику. За десять готовых экоблоков она вручала тетрадку, за пятьдесят – набор маркеров.

Экоблоки складировались на земле Амалии, недалеко от центра деревни. Накопив достаточное их количество, Амалия нанимала плотника для изготовления каркасных конструкций, обшитых фанерой. В проемы складывались экоблоки, придававшие конструкции устойчивость и также служившие утеплителем, ветро– и влагозащитой. И вот из таких стеновых панелей Амалия строила дома и тиенды, в том числе школу и оздоровительный центр для беременных.

Свою организацию Амалия назвала «Пура Натура»[115]. Думаю, поначалу никто, кроме детей, особо не воспринимал ее безумные идеи. Но к тому времени, когда я поселилась в деревне, проект по переработке мусора «одна женщина и много детей» существовал уже довольно долго, и из экоблоков было возведено более десятка зданий. Школы стали приглашать ее на лекции, посвященные не только сбору мусора и охране озера, но и здоровому питанию. Ведь содовая и чипсы считались «мусорной» едой[116], из-за чего местные жители недополучали полезные элементы. На простом испанском Амалия написала не одну песню о пользе овощей и фруктов. Ведь до появления суррогатной еды коренное население веками употребляло в пищу рис, бобы, кукурузу.

Я приехала в Эсперансу в ноябре, как раз когда Амалия со своими маленькими помощниками накопила достаточно экоблоков, чтобы построить первый в деревне детский сад. Во время походов на рынок я не раз наблюдала, как стайка детей во главе с Амалией собирают на обочинах мусор и пустые пластиковые бутылки. Проект «Пура Натура» заработал десять лет назад, полностью освободив улицы Эсперансы от мусора.

До самой смерти Лейла каждый день ходила в деревню и покупала продукты для ужина, который должна была приготовить Мария. Пусть недолго, но мне довелось сопровождать Лейлу в этих прогулках, а теперь я ходила на рынок в одиночестве.

Каждый раз, когда я спускалась по тропинке в деревню, мой путь пролегал мимо уличного кафе Гарольда. За одним из столиков всегда сидели три постоянных клиента – три стареющих гринго.

Когда-то бывшие Чаком, Винни и Джоном, они стали Карлосом, Винсенте и Хуаном. Познакомились они в Эсперансе и стали родственными душами. Правда, я с первого взгляда заподозрила, что как с раз с душой у них не все в порядке.

Они отстроились почти рядом друг с другом. Постройки получились большие, дешевые, но вычурные, стилизованные под итальянские виллы. Скорее уж это были псевдовиллы – из тех, что можно увидеть в закрытых комьюнити на побережье Флориды. Ну а в Эсперансе цены, по их понятиям, вообще бросовые. Фасады домов подпирались портиками, и каждый из дворов с пошлыми скульптурами уровня зайчиков из «Плейбоя» был окружен плотной стеной из кедров, подвергнутых фигурной стрижке. Старые гринго старались отгородиться от посторонних глаз.

Можно сказать, что Карлос, Винсенте и Хуан почти не общались с местными, разве что пользовались услугами садовника или горничной. У каждого в гостиной стояли огромный кожаный диван, огромный телевизор, а в спальне – широченная кровать. Эти трое ничем не занимались – целыми днями сидели у Гарольда, где до полудня пили кофе, затем переходили к пиву. На столе перед ними всегда стояла вонючая пепельница с горой из бычков от самокруток.

Должно быть, когда они сюда заселились, им было лет под сорок. От нещадного солнца в Эсперансе не спасет никакая панама, так что с годами кожа гринго огрубела, сделав их похожими на старых рептилий. Целыми днями, с сигаретой в зубах, эта троица сидела неподвижно на своем обычном месте, а после закрытия спешила по домам, чтобы зажарить бифштекс и посмотреть новости по Си-эн-эн.

Все эти подробности я узнала от Марии, чья племянница совсем недолго поработала у Карлоса. Когда однажды вечером тот ухватил ее за грудь, девушка уволилась.

Карлос (в своей прошлой жизни – Чак), бывший пилот в TWA[117], ушел на пенсию рано. Как-то перебрав виски у Гарольда, он признался, что его просто попросили «на выход» после того, как он позволил себе напиться во время перелета из Сиэтла в Даллас. Что ж, его пенсии вполне хватало, чтобы построить себе итальянистый особняк с бетонным фонтаном, в котором вода хлестала из груди обнаженной женской скульптуры.

Винсенте (в прошлом – Винни) работал парикмахером в Рино[118], ну а Джон (теперь – Хуан) жил во Флориде и служил инспектором по надзору за условно осужденными.

Про всех троих ходил слух, что они скупердяйничали, расплачиваясь с местными за их работу. Однажды я зашла к Гарольду, чтобы выпить смузи, и услышала, как Карлос сказал: «Если хотите, чтобы девушка бесплатно вам готовила и мыла посуду, просто женитесь на ней».

«Уж лучше я буду пользоваться одноразовой посудой», – ответил Хуан.

И каждый день эти люди-ящерицы глазели на девочек, которые шли в школу и обратно, пялились на девушек, спешащих на работу, на официанток в кафе и продавщиц тортилий. Всякий раз, когда на горизонте появлялся предмет их вожделения, люди-ящерицы провожали его взглядом, при этом оставаясь неподвижными. Десяти– или одиннадцатилеткам было невдомек, а вот тринадцатилетние смущались, стараясь поскорее проскочить этот источник скверны. Стараясь побыстрей миновать это логово рептилий, мамаши крепко хватали дочерей за руку и тащили их прочь.

Рептилий не интересовали ровесницы или даже такие как я, хотя я была моложе их лет на сорок. Нет, рептилий тянуло на молодняк.

Как-то однажды Амалия, закаленная пытками в восточногерманской тюрьме, увидела, как Винсенте пытается лапать официантку, и сразу же сказала ему пару ласковых. Тот лишь усмехнулся. Ящериц можно спугнуть на время, чтобы они юркнули под камень на денек-другой. Но все знали, что они снова вылезут на свет.

Курьерской службой мне доставили из города толстый конверт с документами на землю. Текст, разумеется, был составлен на испанском. Общая суть была понятна, но отдельные пункты требовали более тщательного разбора.

К документам прилагалось свидетельство на собственность, эскритура[119], в котором я должна была расписаться. В прилагаемом письме упоминался один момент, о котором я прежде не задумывалась, а именно: мои полномочия как иностранки на вхождение в права собственника.

Такое было возможно, но, как я поняла из письма (содержание которого могла разобрать лишь наполовину), для регистрации права на собственность «Йороны» мне потребуется представитель, репрезентате, являющийся гражданином страны, которому я могла бы передать нотариальные права. Конечно же, Лейла, приехавшая сюда как коренная американка, просто сдала свой старый паспорт и получила новое гражданство.

Я могла бы поступить так же, но на настоящий момент процедура была гораздо сложней, чем в прежние времена. Смысл письма я понимала лишь примерно: в нем было много канцеляризмов и юридических терминов, а я и на родном-то языке с трудом продиралась сквозь формулировки контрактов и налоговых деклараций. И вот теперь я сидела, тупо уставившись в текст.

Пришлось позвонить в контору, где работал поверенный Лейлы – Хуан де ла Вега, но он ушел в отпуск, вернуться должен был через три недели. Тогда я взяла документы и отправилась к Гасу и Доре. У Доры был хороший испанский, и, если мне не изменяет память, до увлечения йогой она изучала введение в право и общественные отношения в университете Сантьяго.

В саду Доры несколько беременных женщин-гринго лежали на траве в позе шавасана[120]. Шел урок. Увидев меня, Дора знаком попросила подождать на кухне.

Когда женщины ушли, Дора заварила чайник с йерба мате, а я вытащила из конверта бумаги. На несколько минут Дора погрузилась в чтение.

– Правительство так все усложняет, – сказала она наконец, покачав головой. – Их хлебом не корми – дай запутать человека своим крючкотворством. Вот вам типичный пример. – Она указала на параграф, который я как раз и не поняла.

– Знаете, что будет, если вы подпишетесь под этим пунктом? Каждый год вам придется платить по пять тысяч гарса в пользу не-резидентского фонда по сохранению озера.

Нахмурившись, Дора отпила немного травяного чая.

– Просто не забывайте, что местные чиновники злоупотребляют властью на каждом шагу. Думают, что не-резиденты ни в чем не разберутся. Потому что, завидев документ на испанском, да еще на гербовой бумаге, американцы сразу же вытаскивают свои чековые книжки. Нельзя такое допускать.

– И как быть?

– Сами вы не справитесь, – сказала Дора. – Обязательно найдутся плохие дяденьки, которые захотят отнять вашу собственность. Вы же американка, плохо понимаете испанский, и они этим воспользуются.

Я уронила голову на стол.

– Знаете что, давайте я съезжу в город вместо вас. Только сначала оформим меня вашим законным представителем.

Я сразу же пообещала, что найму для нее машину.

– Вы с Гасом – самые настоящие друзья. – (Мы как одна семья, могла бы добавить я, если бы только знала, что это такое.) – Просто не знаю, что бы я без вас делала.

В те времена еще не было никакого интернета. Мы не занимались рекламой, не попадали в путеводители. Возможно, поэтому количество гостей в «Йороне» было невелико. Могли быть заняты две комнаты, но никогда – четыре, а в дождливый сезон, за редким исключением, отель пустовал.

Благодаря страховому счету Лейлы Мария, Луис, а также Мирабель с Элмером сохранили работу. Но ремонтные хлопоты значительно подточили наш денежный ресурс, оставалось много недоделок. Стоило Гасу с его бригадой закрыть один приоритетный список, как возникали новые проблемы. Например, у лестницы сгнили бамбуковые поручни, расшатались каменные ступени.

– Не дай бог какой-нибудь доходяга сковырнется вниз и засудит тебя. Ты так без штанов останешься, подружка, – пугал меня Гас, продавливая тему ночного освещения для лестницы. И если теперь есть новая разводка, почему бы не провести свет в саду? Заодно можно повесить светильник на мексиканской сливе. Гас во всех красках расписал, как будут сиять под фонарями мои прекрасные цветы. А на заднем дворике он вообще готов устроить настоящий Ковент-Гарден[121]. Кстати, на мексиканской сливе хорошо будет смотреться красный светильник. Ну, и заодно стоит вывести на улицу динамики.

Зачем мне свет в саду? Зачем мне красный светильник? Это уже слишком. Когда заканчивался день, я любила одиночество, сумрак и звезды. Но Гас так увлекся своей идеей, что пришлось уступить. Правда, красный светильник я стала включать, лишь когда они с Дорой приходили ко мне на ужин. Как правило, они наведывались раз в неделю, прихватив с собой Луку и малышку Джейд. Эти двое стали мне как семья, хотя Мария с Луисом по-прежнему относились к ним с прохладцей.

Всякий раз, отправляясь в деревню, я заглядывала в их Каса Колибри[122], приносила свежий кокос для Луки с Джейд или спрашивала у Доры какую-нибудь фразу на испанском, чтобы грамотно ответить банку и налоговикам. Дора общалась со мной без шуточек и запанибратства, но мне даже нравилось, что она не подражает своему экспансивному мужу. Гаса было невозможно не любить. Доре было невозможно не верить.

Шел третий год ремонтных работ. По пятницам мы с Гасом садились и подсчитывали, сколько заработала его бригада и во сколько обошлись стройматериалы. Гас постоянно повторял, что пусть сам он заработал гроши, главное, чтобы рабочие остались довольны. Уж им-то деньги понужнее будут. Не говоря о том (но он напоминал об этом постоянно), что для него «Йорона» – как дом родной. На тот момент мои расходы превышали доходы, но я заражалась энтузиазмом Гаса, восхищалась его богатым воображением, трудолюбием и заботой о рабочих, которые так радовались возможности принести деньги в семью.

– Эх, подруга, да у тебя тут настоящий кусочек рая, – повторял Гас. – И будет еще лучше.

Мы были отличной командой – сильный Гас, умная Дора, всегда готовая помочь с испанским, если надо было позвонить в город, обратиться в банк или заказать большую партию материалов. Моя же роль была самая простая: я просто платила по счетам.

Однажды мне написала китаянка, желающая снять комнату на месяц. С какой целью – она не уточняла. Я сразу же ответила, что мы с радостью примем ее.

Цзюнь Лан появилась в «Йороне» через две недели, Уолтер тащил за ней два больших чемодана.

– Возможно, я тут задержусь, – предупредила гостья.

Она добиралась сюда тридцать два часа и при этом вовсе не выглядела уставшей. Как бы описать мое впечатление об этой женщине? Первое, что бросилось в глаза, это ее горящий взгляд, взгляд человека, нацеленного на какое-то большое дело, о котором мне еще предстояло узнать.

– Значит, вы приехали одна, без мужа. – Эти мои слова были не вопросом, а констатацией факта.

– Он все время работает, – ответила Цзюнь Лан. – Да и вообще, мою поездку сюда он считает глупой идеей.

По длинному коридору я повела гостью в ее комнату. Недавно я развесила на стенах часть своих рисунков в рамочках, в основном посвященных птицам и растениям, обитающим в моем саду, и Цзюнь Лан спросила, остановившись:

– Чьи это картины?

Никто прежде не интересовался моим творчеством. Гас с Дорой побывали тут уже сотню раз, но даже голов не повернули.

– Раньше я работала медицинским иллюстратором, – объяснила я, – но люблю рисовать и для себя.

– Значит, вы разбираетесь в растениях, – сказала гостья. – Это хорошо.

На тот момент она была единственной гостьей в «Йороне» и попросила составить ей компанию за ужином.

– Хочу рассказать вам, зачем я приехала сюда. Возможно, мне понадобится ваша помощь.

И вот, почти на идеальном английском Цзюнь Лан поведала мне историю своей жизни.

– Только так вы сможете понять, почему я здесь.

Цзюнь Лан (что означает «прекрасная орхидея») родилась в небольшой деревушке Хенг Шуй на заре культурной революции.

Родители ее были хорошо образованны, имели приличную работу, но попали в число семей, у которых власти Мао Цзэдуна отняли и собственность, и деньги. Пришлось кормиться с маленького клочка земли. Он действительно был совсем крошечным: достаточно были сделать десять шагов, как начинался соседский участок. Семья Цзюнь Лан ютилась в убогой однокомнатной лачуге.

Когда ей исполнилось пять лет, ее мать родила сына, которого назвали Цзюнь Вэй («вэй» значит «великий»). Появление мальчика стало огромным событием в семье, и родители направили всю любовь и внимание на него. Только сыну они решили дать хорошее образование, для чего и переехали в город Шицзячжуан. Чтобы оплачивать учебу сына, родители устроились на завод.

Сама же Цзюнь Лан осталась в деревне на попечении бабушки Лао Лао. Каждый день они поднимались на холм и возделывали свой крошечный участок. Лао Лао научила внучку распознавать лечебные травы и растения. Эти знания она получила от своей бабушки, а та – от своей, и так в глубь веков. Мудрость эта черпалась из великой книги, считавшейся у китайцев чем-то вроде библейского лечебника. Назывался тот лечебник Бэньцао ганму – «Трактат о корнях и травах»[123] и был составлен китайским ученым пятнадцатого века Ли Шичжэнем.

У Лао Лао не было денег, чтобы купить все пятьдесят томов лечебника, и вот однажды она привела внучку в дом к женщине, у которой имелось несколько томов. Они просидели много часов, изучая рисунки растений, которые Ли Шичжэнь определил как обладающие самой большой целебной силой.

Вооружившись новыми знаниями, бабушка с внучкой отправились бродить по холмам, разыскивая эти ценные травы. Вернувшись домой, Лао Лао готовила горькую настойку для Цзюнь Лан, чтобы девочка росла храброй, сильной и умной.

Как-то навестив родителей и брата, Цзюнь Лан поняла, что пора ей перебираться в город.

Вернувшись домой, она по-прежнему собирала с бабушкой травы и понемногу зарабатывала, помогая местному крестьянину освободить его участок от камней. На вырученные деньги Цзюнь Лан купила старый велосипед с ржавой цепью; она еле доставала до педалей. Но невелика беда – ведь теперь можно было добраться до места, где у нее начнется другая жизнь. На тот момент Цзюнь Лан было всего четырнадцать лет.

Расстояние от деревни Хенг Шуй до города Шицзячжуан составляло целых сто двадцать километров. Путь был размыт дождями и ухабист, а когда дорога шла в гору, приходилось слезать с велосипеда и катить его по дороге. Прошел день, а Цзюнь Лан преодолела лишь половину пути. Устроившись под деревьями, девушка развернула салфетку, в которой было припасено несколько пирожков, и поела, а потом легла спать, прикрывшись хлопковой кофтой. Чтобы отогнать страх, Цзюнь Лан запела колыбельную бабушки, под которую засыпала в раннем детстве.

Через сутки она добралась до города, но не стала заходить к родителям, зная, что те не одобрят ее поступка. Вместо этого девушка отправилась в самую большую гостиницу под названием «Шицзячжуан Палас», подошла к консьержу и предложила себя в качестве бесплатного экскурсовода для иностранцев, умолчав, что была в этом городе лишь один раз и что ей самой не помешает ознакомительная экскурсия.

– Приходи завтра, – сказал ей консьерж. – Может, завтра кто-то и обратится.

Потом девушка сняла угол в комнате. Соседка Си Лиу оказалась студенткой университета, в котором мечтала учиться и сама Цзюнь Лан. На следующий день Си Лиу поводила Цзюнь Лан по городу, и этого было достаточно, чтобы организовывать самые простые экскурсии.

Вот как жила Цзюнь Лан на протяжении последующих семи месяцев: каждое утро она приходила к гостинице «Шицзячжуан Палас» и ждала на ступеньках (иногда безрезультатно), когда кому-нибудь из гостей понадобится гид. Она не отказывала никому, но больше всего рассчитывала на общение с американцами или хотя бы англичанами. Ее целью было изучение английского языка.

По вечерам она занималась по учебникам Си Лиу, а иногда даже прокрадывалась на лекции, слушала профессоров. Наконец, достаточно подготовившись, она сдала вступительные экзамены и была зачислена в университет. Окончив его с блестящими оценками, через четыре года Цзюнь Лан поступила в медицинский колледж. Там она и познакомилась с второкурсником Лей Кан Вэном. Лей Кай Вэн (переводится как Гром. Триумф. Образование) был из маститой профессорской семьи, которой во времена культурной революции удалось сохранить такой высокий уровень жизни, о котором Цзюнь Лан и мечтать не смела. К учебе Лей Кай Вэн относился очень серьезно, а среди студентов выделял Цзюнь Лан – девушка любила медицину столь же страстно, как и он сам. Молодые люди стали встречаться, а через год поженились. Перед брачной ночью мать Лей Кай Вэна по традиции положила под подушку молодоженам финики, арахис и семена лонгана[124]. Этот дар называется зао шенг и символизирует плодовитость.

Прошло два года, а Цзюнь Лан все не беременела. Устыдившись, молодая женщина призадумалась. Ведь все это время, как и до замужества, Цзюнь Лан не знала месячных. С ней явно что-то было не так. Втайне от Лей Кай Вэна она проконсультировалась с врачом из той же клиники, где работала.

До сих пор Цзюнь Лан излагала факты своей жизни спокойно, рассудительно и даже, можно сказать, с методичностью, свойственной любому клиницисту. Но сейчас на глаза ее навернулись слезы.

«У вас никогда не будет ребенка, вы бесплодны», – сказал ей врач.

– Мой муж с головой ушел в работу, – продолжила Цзюнь Лан. – Засиживался там за полночь, а дома почти со мной не разговаривал.

Мысль о том, что не осталось никакой надежды родить ребенка, была невыносима. Восемь долгих лет жизни Цзюнь Лан посвятила изучению западной медицины, став одним из лучших специалистов в своей области. Но все чаще и чаще она стала вспоминать о мудрости предков, к которой приобщила ее бабушка на холмах Хенг Шуй, когда вдвоем они собирали целебные травы.

И вот Цзюнь Лан заявляет мужу, что собирается повидать свою старую бабушку. В деревню она поехала не на велосипеде, а на автобусе.

Цзюнь Лан никому не говорила о посещении врача, лишь одной Лао Лао призналась.

– Мне так стыдно, – говорила она. – Мой муж зовет меня Ши ну. Каменная девушка.

– Тут нечего стыдиться, – ответила Лао Лао. – Когда-то и меня настигла эта напасть. И я вылечилась травами. А потом родила твою маму.

И вот вдвоем они отправились в горы за целебной травой, но не нашли ее. Многие из ценных растений, росших здесь во времена Лао Лао, просто исчезли. И тогда старушка заплакала.

– Все дело в пестицидах, – объяснила она внучке. – Они уничтожили все наши лечебные травы, одни сорняки остались.

Лао Лао уже была стара, и Цзюнь Лан знала, что они видятся в последний раз. Прежде чем вернуться в город, она спросила у бабушки:

– За все эти годы я так и не узнала твоего настоящего имени. Ты же не всегда была Лао Лао[125].

– Не беда, – ответила старушка. – Какая разница? В моем имени нет ничего особенного.

В давние времена рождению девочки придавали так мало значения, что некоторые родители даже не давали им никаких имен.

– Меня назвали Я Тоу, – сказала наконец Лао Лао. – В нашей деревне это имя давали тогда всем новорожденным девочкам. Девочка.

Через пять дней до Цзюнь Лан дошла горестная весть. Лао Лао нашли мертвой на циновке в маленькой бамбуковой хижине, где и прошло детство Цзюнь Лан. В этот же день женщина отправилась в университетскую библиотеку и нашла там многотомник Бэньцао ганму. Ее интересовала трава, которую они так и не отыскали с бабушкой в горах близ деревни Хенг Шуй. А ведь она могла бы излечить ее от бесплодия.

Вооружившись лупой, Цзюнь Лан внимательно прочитала всю информацию об этой траве. Китайское название вряд ли могло помочь – молодую женщину интересовали климат, в котором произрастало растение, вид почвы и необходимый угол наклона солнечного света.

Теперь нужно было отыскать на земном шаре подходящее место. И Цзюнь Лан, так мечтавшая родить ребенка, выделила для себя одну-единственную точку на карте.

– Трава, которую я ищу, растет высоко в горах, над озером – там, куда еще не добрались люди со своими пестицидами, – объяснила мне Цзюнь Лан. – А в почве должно быть высокое содержание вулканического пепла.

Этим место была Ла Эсперанса и горы вокруг озера.

Цзюнь Лан купила билет на самолет, и вот она здесь, в восьми тысячах миль от дома, готовая приступить к поискам чудодейственной травы, что поможет ей стать матерью.

На закате я заглянула на патио, где Цзюнь Лан пила вечерний чай.

– Может, вам стоит отдохнуть денек, прежде чем Элмер отведет вас в горы? – предложила я.

Цзюнь Лан покачала головой. Стоял сезон дождей, но погода была для нее не важна.

Утром я вручила ей высокие резиновые сапоги, длинный желтый дождевик и палку, чтобы не поскользнуться в горах. В воздухе стояли густой туман и знобкая прохлада.

Они долго не возвращались. Уже пришел Гас с образцами плитки для кухонного пола. Старая, двадцатилетней давности, потрескалась во многих местах, но была натуральной – синего цвета и вручную расписанная Лейлой. Гас же предлагал керамогранит. Первый раз за все время я захотела оставить все как есть.

– Нет, ты только глянь, какая красота. – Гас любовно погладил плитку. – Такой материал не придется перекладывать еще лет сорок.

– То-то и оно, – сказала я. – А что, если я захочу переложить ее раньше?

Мы уже настолько сдружились, что могли позволить себе беззлобное подтрунивание друг над другом.

– Ладно, отправляйся рисовать, радость моя, – не сдавался Гас. – Если эта плитка тебе не по вкусу, подберу другую.

– А вот и нет, – парировала я. Мне хотелось оставить плитку Лейлы, и вовсе не потому, что заканчивались деньги.

В прихожей Гас увидел босоножки Цзюнь Лан.

– У тебя что, новые постояльцы? – поинтересовался он.

– Да. Молодая врач из Китая, – объяснила я. – Хочет поискать у нас одну лечебную траву.

– Должно быть, какая-то чертовски особенная трава. Никто не станет лететь на другой конец света ради букета одуванчиков.

– Это редкая трава, и в Китае она не растет, – сказала я.

– Да на что ж она ей понадобилась?

Но я не имела права выдавать чужих секретов.

– Чисто научный интерес, – отмахнулась я. – Она очень интересуется ботаникой.

– Ты же сказала, что она врач.

– Это у нее хобби такое.

Даже не припомню, чтобы Гас был таким настырным.

Скоро в «Йорону» приехали Клавдия с Риком, супружеская пара из Орегона, работающая в компании «Найк». Годом ранее они уже побывали в Эсперансе и были расстроены тем фактом, что местных девочек не подпускают к футболу. В то же самое время Клавдия и Рик поразились, с каким азартом эти юные создания играют в баскетбол. Проблема состояла в том, что их никто не тренировал.

В студенческие времена Клавдия с Риком серьезно занимались баскетболом, а Рик, пусть недолго, но играл в профессиональной европейской команде. На этот раз пара привезла четыре объемных чемодана с кроссовками и шортами с логотипом «Просто сделай это» и огромную сумку с баскетбольными мячами. Очень оперативно они расклеили по деревне флаеры с объявлением об открытии баскетбольной школы для девочек и сразу же стали знаменитостями. Неважно, что Клавдия с Риком знали по-испански всего несколько слов, зато прекрасно владели языком баскетбола.

Целую неделю они пропадали на спортивной площадке в центре городка, обучая девочек баскетбольным заходам. Обступив площадку, парни наблюдали, как эти двое демонстрируют дриблинг с перехватом, подкат и другие приемчики, о которых не знали даже самые лучшие местные игроки. Видя азарт мальчишек, Клавдия с Риком позвали их на площадку, но те даже с места не сдвинулись. Так что всю неделю баскетбол безраздельно принадлежал только девчонкам.

Они играли самозабвенно, и если раньше приходилось бегать в пластиковых шлепанцах с местного рынка, то на этот раз юные спортсменки красовались в розовых ультрафлайтах. Правда, шорты осмелилась надеть одна Клавдия, тогда как девушки остались в привычных длинных юбках с плетеными поясами и вышитых туниках.

Никогда прежде эти скромные девушки не проявляли такого напора. На улице или на рынке, стоило парням заговорить с девушками, они стыдливо отворачивались. Или освобождали баскетбольную площадку, если там намеревались поиграть ребята. На этот же раз мальчики сидели на зрительских местах, наблюдая, как девочки ураганом носятся по полю.

Во время финальной игры я увидела Мирабель. В своей домотканой юбке и туго обтягивающем талию поясе, который она расшивала бисером целый год, девушка сильно выделялась среди остальных. Я видела, как она бегает по полю, пытаясь перехватить мяч, как мечется и пляшет в воздухе ее длинная коса. Один раз, забросив трехочковый, она упала на колени и истово перекрестилась.

Казалось, на финальную игру собралась вся деревня: пришли старухи, которые прежде никогда не интересовались баскетболом; устроившись на земле, мальчишки и мужчины следили за игрой восхищенно и с некоторой долей зависти. Ведь привычней было наблюдать, как девушка печет лепешки, а не делает обманные пассы.

Пройдет пара лет, и половина из них уже будет ходить с младенцами на руках, но сегодня самой их большой любовью был баскетбол. И главной звездой среди всех была Мирабель, возлюбленная Элмера.

Погрузившись на несколько лет в бесконечные строительные проекты для «Йороны», тем не менее я неизменно придерживалась одного важного для меня ритуала. После полудня я обязательно брала краски и отправлялась в сад писать картины. Я рисовала цветы, деревья, иногда – птиц. Изучая образы, чтобы потом запечатлеть их на бумаге, я забывала о собственном горе. Большего счастья, чем искусство, для меня не существовало.

В какой-то момент, когда количество работ достигло нескольких сотен, я устроила выставку-распродажу в ресторанчике у Розеллы. Цены были умеренные – по двадцать пять – тридцать долларов за одну картинку. Я ведь не собиралась наживаться на своем творчестве.

И тут ко мне в отель заявился незнакомец.

– Знаете, я видел ваши работы, – сказал он. – И пришел, чтобы сделать вам предложение. Наверное, это звучит странно, – продолжил он, – но наша встреча – это судьба. В ваших картинах столько нежности, они просто необычайны, даже когда вы изображаете простой листик или завязь цветка. Я хочу, чтобы мы сделали вместе одну книгу. О птицах.

Никто из однажды встретивших Джерома Шапирштайна не назвал бы его красивым. Узкие плечи, бледное лицо человека, редко бывающего на улице. Сейчас на нем были защитного цвета шорты ниже колен, белые гольфы, сандалии и сафари-панама с ремешком под подбородком. Поля у панамы были столь широки, что закрывали половину его лица. Но с первой же минуты я ощутила в нем некое обаяние. И энтузиазм.

– Вы даже не представляете, как я рад нашему знакомству, – сказал он. Лично я и представить не могла, с чего бы это. Да, а на шее у него висел на ремешке очень дорогой бинокль.

Джером Шапирштайн был владельцем одного нью-йоркского издательства и орнитологом-любителем, причем очень страстным. Он приехал сюда, узнав, что возле Лаго Ла Пас обитает такое огромное количество всевозможных видов птиц, какого больше нигде на планете не найти.

Он поселился в «Йороне». Мечтал понаблюдать за пернатыми и пополнить свои познания рекордным количеством их видов. Предыдущие десять дней он исходил с провожатым множество троп, сделав крюк в сторону джунглей и тихоокеанского побережья. И хотя до сегодняшнего дня ему не довелось столкнуться с редким и неуловимым кетцалем – пределом мечтаний любого орнитолога, – количество экзотических птиц, обнаруженных им возле озера, с лихвой перекрывало результаты его коротких экспедиций в США на протяжении двадцати лет.

И вот, когда Джером Шапирштайн увидел накануне мои акварели на выставке у Розеллы, ему в голову пришла идея: издать книгу с удивительными историями о птицах со всего мира. С моими иллюстрациями, разумеется.

– Собственно, я уже готов взять для книги ваши великолепные рисунки местных птиц, – сказал он. – Но еще нам потребуется отправиться и в другие уголки мира. Например, в Боливию с ее фламинго. В Антарктику, с ее пингвинами.

На этом список не заканчивался. Ласточки Капистрано[126] … вороны лондонского Тауэра…

– Можно ли себе представить что-то более прекрасное, чем парочка пушистоспинных синицевых бабблеров[127] в естественной среде Индонезии? – сказал Джером.

Я много чего могла себе представить, но воздержалась от комментариев.

Джером Шапирштайн воображал себе будущее издание как «книгу для кофейного столика» – большой подарочный альбом с цветными иллюстрациями, на бумаге высшего качества. Деньги – не вопрос.

– Я уверен, что мы создадим настоящий шедевр, – заявил мне Джером. По бюджету ограничений нет.

Не будет преувеличением сказать, что эта идея свалилась мне как снег на голову. Еще десять минут назад мы с Гасом и Луисом обсуждали установку септика. Я планировала сходить в питомник за розами, купить средство от блох для нашей собаки Кузми, заглянуть к местной ткачихе Жозефине на предмет чехлов для подушек и отвечать на телефонные звонки потенциальных клиентов, неизменно интересующихся: можно ли пользоваться нашей питьевой водой? И стоит ли волноваться из-за бандитос и похитителей? (Вода у нас фильтрованная. Никаких бандитос или похитителей в Эсперансе нет.)

И вдруг мне предлагают отправиться в Лондон и Антарктику. Более того: передо мной неожиданно замаячила карьера художника, о которой я подумывала пять лет назад, еще будучи в Сан-Франциско. Потом, казалось бы, эта тема была закрыта. И вдруг появляется Джером Шапирштайн с биноклем и сафари-панамой и настежь открывает дверь в прошлое.

Мы сидим на патио, попивая фирменный напиток Мирабель, и мой гость делится своими планами.

– Мне столько всего нужно вам рассказать… – Он просит называть его по имени, просто Джером. – И знаете, мы ведь только в начале этого удивительного приключения.

Его желание привлечь меня к оформлению книги всколыхнуло воспоминания, которые все реже посещали меня. Не просто о моей работе иллюстратором, но и о тех временах, когда у меня были Ленни с Арло. Помнится, мы тогда исходили весь Пойнт Рейес[128]: Ленни нес Арло в заплечном рюкзаке, сочиняя на ходу смешные песенки и останавливаясь, чтобы разглядеть мох на земле, наросты на деревьях или панцирь мечехвоста[129] на берегу. Вернувшись домой на Валлехо-стрит, я любовалась из окна на аратингов и рисовала их.

Вспоминать прошлое – словно смотреть кино про совершенно другого человека. А что до рисунков птиц, то, не считая выставки у Розеллы, их видели только постояльцы моего отеля. Этот человек, этот Джером Шапирштайн, напомнил про меня былую, про которую я уже почти забыла.

Я была уверена, что с прошлым покончено. Миновал не один год с тех пор, когда я собиралась продать отель и уехать. Но потом я погрузилась в бесконечные проекты по реновации, голова моя была забита цифрами – сколько кому заплатить, сколько закупить материалов… Мы постоянно что-то обсуждали с Гасом. Например, только сегодня утром он предложил построить у воды массажный павильон. Конструкция самая простая – четыре бамбуковых столба, а между ними белые хлопковые занавески (Дора сошьет их как нечего делать). Можно добавить алтарь со свечами и живыми цветами и, пока мы не провели громкую связь (Гас все не отставал от меня с этой идеей), – магнитофон с небольшими колонками. Любой другой содрал бы с меня за такую работу кучу денег, но его цены просто смешные. Таков был его коронный спич.

– Только не говорите моей благоверной, – просил Гас. – Она же с меня шкуру сдерет за то, что я так мало запрашиваю.

Это был его второй коронный спич, когда он пытался заполучить новый заказ. Я же предпочитала видеть в Гасе только бездну обаяния.

Прямо сейчас рядом со мной сидел человек совсем иного склада. Он говорил об искусстве, о птицах и восторгался каждым моим словом.

Мы проговорили несколько часов, а ближе к вечеру Джером предложил поужинать в деревне.

– Понимаю, что звучит странно. Но, возможно, вы согласитесь для разнообразия.

В Эсперансе было только одно место, где можно было попробовать блюда, более или менее сравнимые с кулинарным искусством Марии. Я имею в виду ресторан «Иль Пьячере», принадлежавший Розелле.

Можно было вызвать тук-тук, но Джером предложил прогуляться пешком. Это было мое самое любимое время дня, когда солнце клонится к вулкану и небо меняет цвет каждые несколько секунд – из розового становится персиковым, потом фиолетовым. Склоны горы отсвечивали золотом, птицы летали низко над водой.

Из-за постоянной занятости я не заглядывала к Розелле около двух лет. Мы часто встречались на рынке (каждая – со своей сумкой из агавы, забитой овощами): обнявшись и поприветствовав друг друга, мы спешили дальше по своим делам.

Недавно я увидела Розеллу в компании Вейда (того самого бывшего адвоката из Чикаго, а ныне – владельца кроличьего ресторанчика): они шли держась за руки, и ее было не узнать.

– И думать не думала, что забеременею в таком возрасте, – сказала она мне при следующей встрече. – Жду близнецов.

– От Вейда? – спросила я.

– Да, представляете?

Именно об этом я и думала, когда мы с Джеромом устраивались за столиком в «Иль Пьячере». По саду разносился голос Марии Каллас: «О мио баббино каро»[130]. Джером заказал бутылку вина, лучшего в «Иль Пьячере», хотя это вряд ли о чем-то говорило.

– За наше сотрудничество, – сказал Джером.

Мы общались несколько часов, и, как ни странно, темы для разговора не кончались: искусство, книги, путешествия. Я никогда не обсуждала это с Дорой и Гасом. Было здорово разговаривать о чем-то другом кроме отеля. Время близилось к десяти, ресторан закрывался, а мы продолжали беседовать.

– Должен признаться, что у меня есть к вам и чисто личный интерес, – сказал Джером. – Все, что я говорил о вашем таланте художника, конечно, правда, но мне показалось, что вы женщина одинокая. И если это так, могу ли я рассчитывать на роль вашего мужчины?

Я всмотрелась в него. Серые добрые глаза, волосы торчат во все стороны. По случаю он надел другую рубашку, не менее дурацкую.

– Я бы мог стать для вас прекрасным партнером, – прибавил Джером.

О чем это он? Мы только познакомились, и я ничего не знала об этом человеке. А он знал обо мне еще меньше. О чем я и не преминула сказать.

– Послушайте, – заметил он. – Я не хожу по барам, а если б и ходил, я не из тех, кто легко заговаривает с женщинами. С определенного возраста начинаешь задаваться вопросом: что самое главное в жизни? Возможно, безоглядная, страстная любовь – всего лишь сказка для молодых. В моем же понимании брак сродни надежному сотрудничеству. Поэтому я хотел бы связать жизнь с женщиной, которую я бы уважал и с которой у нас были бы общие интересы. Чтобы с ней было интересно поговорить, вот прямо как с вами.

Я не нашлась с ответом. По правде сказать, мне больше была по душе безоглядная, страстная любовь. То, что происходило между мной и Ленни, вряд ли можно было назвать надежным сотрудничеством. У нас была самая что ни на есть любовь.

– Вы никогда не хотели иметь детей? – спросил он.

Я и себе-то не позволяла касаться этой темы и уж тем более не могла обсуждать ее с Джеромом. Хотя, если честно, немного призадумалась, узнав о беременности Розеллы, в ее-то сорок пять.

– А вот я очень хочу детей. Просто нужно найти подходящую женщину. Возможно, я ее уже нашел.

Мы договорились, что на следующий день обговорим идею книги, но утром у него появилось новое предложение.

– Я много читал о вашем вулкане, – сказал он. – Вы никогда туда не поднимались?

Сколько тут живу, так и не побывала возле Эль Фуэго.

– Проведите со мной хотя бы один день, – предложил он. – Узнаем друг друга поближе. Если после этого вы не возненавидите меня, то, возможно, согласитесь стать моей женой.

Идея была настолько нелепой, что я ответила утвердительно.

Я взяла бы в проводники Элмера, но он был нужен Луису по строительным делам, поэтому мы с Джеромом решили подняться к вулкану вдвоем. Мария наготовила нам бутербродов и, зная, что путь неблизкий, добавила для восстановления сил пакетик орехов макадамия и плитку шоколада.

Джером Шапирштайн не относился к числу спортсменов. Не то чтобы он страдал лишним весом – просто сразу было видно, что человек он кабинетный. Поэтому я решила, что он сдастся уже через пару часов, но прошло четыре часа, а Джером не выказывал ни малейших признаков усталости.

Оказалось, что весной и осенью по выходным он делал вылазки в Харриман Стейт Парк[131], а летом отправлялся в поход в Адирондак[132]. Прошлым летом вместе со своим братом Эллиотом он провел шесть дней в Белых Горах[133], что в Нью-Гэмпшире.

– Самый ужас была гора Адамс[134], – признался он. – Ни единой тропки – просто огромная, высоченная груда камней, по которой мы взбирались шесть часов.

– В случае трудных ситуаций у нас даже такая поговорка появилась: «Спасибо, что не гора Адамс».

В тот день я и сама удивлялась, что решилась на подобное предприятие. Столько лет прожила на озере, но занималась одним только отелем. Можно сказать, что делала я это в терапевтических целях. Мне не хотелось задумываться над собственной жизнью. Не считая редких поездок в город, когда надо было что-то купить, я не видела ни самой страны, ни даже ландшафта вокруг озера – разве что со своего дворика-патио, где я пила кофе. И все это время я считала, что в моей жизни не может быть места для отношений. Мне это было неинтересно. И вот, в первый раз я допустила вероятность, что у меня может что-то сложиться с конкретным мужчиной.

Пришлось заночевать у вулкана. У нас еще оставались испеченные Марией тортильи, несколько кусочков сыра и пакетик с кешью. Планируя вернуться к вечеру, мы предусмотрительно положили в рюкзаки толстовки с капюшонами, хотя ночью в горах они мало чем помогут.

Мы выбрали более или менее ровную площадку за выступом, где можно было спрятаться от ветра.

Джером расстелил на земле скатерть, переданную Марией для пикника. Он был из тех людей, кто даже на природе перед сном снимет и шляпу и обувь, аккуратно положив их рядом. Носки, правда, он оставил для тепла.

– Я все думаю про нашу книгу, – сказал он. Не самая романтичная тема для разговора под звездами. Но, по крайней мере, он не лицемерил.

– Знаешь, несколько лет назад из зоомагазина в Калифорнии улетели аратинги, быстро расплодились, и теперь на Телеграф Хилл в Сан-Франциско их живет целая стая, – сказал он. – Мы можем съездить туда, и ты их нарисуешь.

На секунду я представила, как возвращаюсь в Сан-Франциско с Джеромом. Каково будет оказаться с ним в моем родном районе?

– Я видела этих аратингов, – ответила я. – Правда, это было давно.

Мы лежали на спине и смотрели на звезды.

– Можно я тебя обниму? – спросил Джером.

И он прочитал мне стихотворение, свое любимое – «Озерный остров Иннисфри»[135]. Должно быть, я проходила его в школе, но на тот момент не поняла посыла Йейтса – а ведь он писал о своей тяге к одиночеству. Мечтал поселиться в маленьком домике возле озера и обрести покой. Для меня таким местом стала «Йорона».

Мы не собирались ночевать тут, поэтому оказались без зубных щеток – зато у Джерома были припасены ментоловые леденцы.

– Можно тебя поцеловать? – спросил он.

Мне позвонили, чтобы забронировать комнату. Ожидалось трое гостей: Хелена и Джефф Боггсы из Миннеаполиса с дочерью Сандрой. «Йорона» – довольно необычный выбор для семьи. Сама я не стала задавать вопросов, но Хелен мне все объяснила.

Пять с половиной лет назад Боггсы удочерили в этой стране полуторагодовалую Сандру. С тех пор они больше сюда не возвращались.

– Теперь мы хотим показать дочери ее родину, – сказала мне Хелен. – Чтобы она почувствовала свои корни.

Здесь нередко брали сирот на усыновление, но, как я полагала, немногие приемные родители решались вернуться, чтобы показать ребенку страну, где он родился. Я выразила Хелене Боггс свое восхищение, пообещав сделать все возможное, чтобы эта поездка стала незабываемой.

– Наверное, стоит вас предупредить, – заметила Хелен. – Год назад мы наняли человека по имени Сантос, чтобы он отыскал биологическую мать Сандры. Исходной информации было не так много, но мы все же рискнули.

И вот три недели назад они получили весточку от Сантоса: он отыскал женщину, отказавшуюся от ребенка, теперь проходящего под именем Сандра Боггс. Семь лет назад эта женщина подкинула младенца на ступеньки больницы в небольшом городке, расположенном в пятнадцати километрах от «Йороны». Сантос уточнил, что биологическая мать Сандры до сих пор проживает в этом городке. Конечно же, Боггсы были готовы приехать.

Звонок состоялся во время моего утреннего кофе. Закончив разговор, я выбрала для Боггсов «Мартышкину комнату» с большим двуспальным ложем и детской кроваткой, украшенной резьбой, изображающей обезьянок. Из французских окон был выход на небольшую веранду с качелями. Думаю, девочке понравится.

Через три недели они приехали.

Хелен Боггс, миловидная женщина примерно моего возраста. Ее муж – настоящий рыжий, она – рыжеватая блондинка.

Но дочь совершенно не походила на родителей. Маленькая, крепенькая, она скорее годилась в родственники Уолтеру. Такая же кофейная кожа и чернильно-темные волосы. И тот же древний женский профиль – как у торговок на местном овощном рынке или как на каменных плитах среди руин, недавно обнаруженных в джунглях чуть севернее.

Первый раз ко мне приехал ребенок, и я растерялась. Девочка держала смуглую, как и она сама, куклу American Girl[136]. Но больше всего меня зацепил воздушный шарик. Должно быть, родители купили его в деревне, обвязав нитку вокруг запястья девочки, чтобы он не улетел.

– Стало быть, ты Сандра, – сказала я.

Ей очень понравились и «Мартышкина комната», и полотенце на кровати в форме лебедя. Сандре было жалко его разворачивать, и я пообещала принести другое.

В тот вечер Боггсы были единственными моими постояльцами, и они позвали меня поужинать вместе с ними. Иногда я так и делала, если была свободна, но на этот раз засомневалась. Все думала о шарике.

– Пожалуй, мне нужно сделать распоряжения на завтра, – ответила я Боггсам. – Попрошу Марию приготовить вам еды в дорогу.

Боггсы намеревались следующим утром доплыть до Санта-Клары, встретиться там с Сантосом, а дальше отправиться в горы, где вдали от людских глаз их будет ждать мать Сандры. Ведь она отказалась от ребенка, а это считалось позором.

Не только ее родители, но и сама Сандра хотела, чтобы я поужинала с ними.

– А вы знаете, что я приемная? – спросила девочка, помешивая соломинкой манговый напиток от Мирабель.

– Да, мне твоя мама все объяснила, – ответила я. – Наверное, эта поездка очень важна для тебя.

– Да, потому что у меня две мамы, – сказала Сандра. – Я родилась из животика другой мамы, но моя настоящий мама – она. – И девочка указала на Хелен.

– А у вас, наверное, только одна мама, – предположила Сандра.

– Моя мама давно умерла, – сказала я. – И я жила с бабушкой.

– Та мама, у которой я была в животике, не могла обо мне заботиться, – рассуждала Сандра. – У нее не было денежек на еду.

Я встретилась глазами с Хелен. При общении с малознакомыми людьми мне было неудобно переступать границы. Боггсы наверняка долго готовились к этой поездке, советовались с психологом. И кто я такая, чтобы иметь тут собственное мнение? Но Хелен с Джеффом очень спокойно восприняли речи Сандры.

– Я уверена, что она не хотела с тобой расставаться, – сказала я. – И она наверняка очень сильно тебя любила.

– Именно это мы и попытались объяснить Сандре, – вставил Джефф.

– А у вас есть дети? – спросила Сандра.

– Детей у меня нет, – ответила я.

– Ну, это пока нет, – рассудительно заметила Сандра. – Вы же не знаете, что будет дальше.

– Вы уж простите ее, – вмешалась Хелен. – Санди не знает, как общаться с посторонними.

Утром лодка довезла нас до материка, где была назначена встреча с Сантосом. Сандра скакала впереди по узкой мощеной улочке, указывая на предметы, которые хотела бы купить на обратном пути: детскую юбку с вышитыми птичками кетцаль, ожерелье из керамических девичьих фигурок с лицами, похожими на Сандру, и мешочек с куклами-утешительницами.

– Если ты из-за чего-то расстраиваешься, – объясняла я, – кладешь такую куклу перед сном под подушку, и утром все заботы уйдут.

Встреча с Сантосом была назначена в кафе возле рынка. Когда мы вошли, нас окликнул молодой человек, но в моем понимании он был сущим мальчишкой.

Он сказал, что ему шестнадцать. Ну да, в таком случае мне – двадцать. Он явно еще не пользовался бритвой, и голосок у него был совсем детский. То есть мальчик еще не достиг пубертатного возраста.

Сантос успел заказать себе плато типико[140] (уэвос ранчерс[141] с фрихолес[142], кесо[143], платанос[144] со сметаной, апельсиновый суп и отдельным заказом – тарелку блинов) и как раз заканчивал есть, собирая тортильей остатки фасоли. На его футболке, очевидно купленной на развалах с поношенными вещами, красовалась надпись: «Поцелуй меня, я ирландец».

Я, разумеется, была ошарашена. Как умудрился этот мальчишка заполучить себе клиентов из Миннеаполиса? И каким образом среди десятков тысяч местных женщин, разбросанных по деревням, он отыскал для Хелен и Джеффа Боггсов именно ту, что родила их драгоценную Сандру? Возможно, поисками занимался не он, а кто-то из его взрослых родственников (если не родители, то дяди или тети), а Сантоса они послали к клиентам исключительно как переводчика. Но и тут стало ясно, что такое задание ему не по плечу. Испанский он, конечно знал, но его английский по большей части состоял из слов-паразитов вроде «клево», «понял» и особенно «зашибись». Зато Сантос хорошо разбирался в местных ценах.

– Билет на автобус – пятнадцать гарса, – с ходу заявил он Джеффу, протягивая руку для приветствия. – Есть машина с кондиционер. Двести гарса в день.

Хелен с Джеффом, как и Сандра, горели желанием поскорее доехать до места.

– Как думаете, моя биологическая мама будет красивая? Я везу ей рисунок с единорогом.

– Наверное, у нее совсем маленький домик, – сказала Хелен. – И вряд ли у нее есть кухня или телевизор, как у нас. Не исключено, что у нее нет еды.

– Тогда возьмем ей тостов. – Сандра потянулась к корзинке с тостами, щедро намазала их джемом, завернула в салфетку и убрала в рюкзачок. Она не преминула рассказать мне, что взяла с собой табель с годовыми отметками за первый класс и рисунок с Селин Дион, который она считала самым удачным.

– Я подарю ей целых две картинки. Пусть повесит их себе на стену, – сказала девочка.

– Давайте не будем строить больших ожиданий, – мягко напомнил Джефф. – Мария, конечно, знает, что мы едем. Но для нее это очень волнующее событие.

– Для меня тоже, – вставила Сандра. – Это как Рождество, и даже важнее.

– Я тут совсем никого не знаю, – сказал Джефф. – Но я готов.

Он оплатил счет, и мы вышли на улицу, где нас уже ждала машина, организованная Сантосом. За те деньги, что выложили Боггсы, можно было рассчитывать минимум на «Шевроле», но нам подогнали старенький пикап.

В кабине осталось только одно свободное место, потому что задние сиденья были завалены мешками с луком и капустой. Поэтому Хелен села с водителем, а мы забрались в кузов. На протяжении часа, пока машина взбиралась в гору, нам пришлось все время держаться за раму. Иногда водитель шел на обгон по встречной полосе, где машины ехали с горы и развивали большую скорость. В такие моменты Джефф отчаянно долбил в окно водителю, жестом веля ему вернуться на нужную полосу, но тот даже не реагировал.

Дело близилось к полудню, солнце палило нещадно, чем доставляло рыжеволосым проблемы. По обеим сторонам дороги примостились деревушки. Везде на крышах домов сушились кофейные зерна, и от них воняло кислятиной. Совсем не похоже на аромат жареного кофе.

Вдруг машина резко остановилась. Выпрыгнув из кузова, Сантос протянул мне руку, помогая выбраться. Затем спустился Джефф и бережно поставил на землю Сандру.

– Куда теперь? – спросила она. – Где тут домик моей мамы?

Вся деревня состояла из церкви, небольшой тиенды и трех домиков с односкатными крышами, возле которых бродили взъерошенные куры, выклевывая из пыльной земли букашек. Сантос привел нас к самому маленькому домику, дверь в который была открыта. Джефф двинулся следом, а за ним – Хелен, не выпускающая руку Сандры. Девочка перестала подпрыгивать и притихла. Ну а процессию замыкала я.

В комнате на кушетке сидела женщина. Вернее, это была скорее не кушетка, а топчан, застеленный старой простыней с выцветшим цветастым рисунком. На стене висела картинка с Девой Марией и портрет Папы – насколько я помнила, не теперешнего, а его предшественника. Мебели не было, если не считать деревянного ящика, на котором стоял телевизор, подключенный к единственной розетке, свисающей на проводе с потолка. По телевизору показывали какую-то мексиканскую мыльную оперу.

– Это Мария, – сказал Сантос, указывая на женщину на кушетке. Я уже привыкла к праздничным нарядам жительниц Эсперансы, а на этой босоногой женщине было какое-то в бесформенное мешковатое платье. Волосы убраны под бандану. Спроси меня, какого она возраста, я дала бы ей лет шестьдесят пять. Как такая могла родить семь лет назад эту прекрасную девочку, что замерла сейчас перед ней как громом пораженная?

Я ждала, что скажет Сантос, но, кажется, он посчитал свою миссию выполненной. Выйдя на крыльцо (если тут вообще кто-то знает, как выглядит нормальное крыльцо), Сантос закурил.

– Это Хелен Боггс, – сказала я женщине. – Это ее муж Джефф. А это Сандра.

Мария посмотрела на Джеффа, потом на Хелен, потом на Сандру и снова повернулась к телевизору.

– Они прилетели из Соединенных Штатов, чтобы повидаться с вами, – продолжила я и вопросительно посмотрела на Хелен.

Вместе с мужем она столько раз представляла себе эту встречу, мечтала, как они расскажут Марии об их ребенке. Они привезли с собой фотографии: вот Сандра делает первые шаги, вот она пошла в детский сад, а вот в свой прошлый день рождения катается на коньках. Чтобы не упасть, Сандра сначала держится за пластмассового пингвина, а потом храбро отталкивает его и катится по льду самостоятельно на крошечных коричневых коньках.

Четырех минут пребывания рядом с Марией было достаточно, чтобы понять: вся поездка оказалась бессмысленной. Сандра спешила сюда вприпрыжку, считая этот мир добрым и приветливым, уверенная, что ей будут тут рады. И вот она стоит, уцепившись за юбку своей матери, и задумчиво сосет три пальца.

– Возможно, Сантос что-то перепутал, – сказал Джефф, обращаясь ко мне. – Вы уточните у нее, пожалуйста. Может, она бабушка Сандры? Или друг семьи?

– Мы пришли, чтобы повидаться с женщиной, родившей вот эту девочку. – Я в упор смотрю на Марию, краем глаза выискивая вторую комнату в доме. Возможно, именно там прячется другая женщина, моложе этой лет на тридцать. Женщина с добрыми глазами, готовая протянуть руку Сандре и ее родителям.

«Я так долго мечтала об этом дне, – скажет она. – У нее на правой ноге должна быть родинка в виде сердечка. Доченька, а ты знаешь, что сразу же, как ты родилась, ты открыла глазки и улыбнулась мне?»

Но никакой второй комнаты не было и другой женщины тоже. А эта протянула руку не к Сандре, а к Джеффу и сказала:

– Мне нужны деньги.

Эти слова даже не требовали перевода. Джефф достал из бумажника банкноту в сто гарса и положил ее на ладонь женщины.

– Пойдемте отсюда, – сказала Хелен.

По дороге к машине, ожидавшей нас в ста ярдах от дома, Хелен подала Сандре руку, но та даже не отреагировала. Она шла, крепко вцепившись в лямки рюкзачка, в котором лежал ее табель с отметками и рисунки Селин Дион и единорога. Эта девочка больше не спешила к своей маме.

Перед тем как сесть в лодку, Хелен предложила прогуляться по городскому рынку. Себе она купила шаль, а мужу – панаму, так как лицо его уже сильно обгорело.

– Что толку запирать конюшню, когда лошади давно убежали, – констатировал он, надевая панаму: сквозь его редеющие рыжие волосы проглядывала покрасневшая кожа. Родители предлагали Сандре купить и то, и это, но для себя она выбрала лишь небольшой тряпичный мешочек с куклами-утешительницами, а для подружек – настоящие подарки (вырезанную из раковины черепаху с качающимися головой и хвостом и расписанную красками глиняную птичку).

На следующие утро Боггсы сели в лодку и уплыли на материк. Пора было возвращаться в Миннесоту. А мне припомнились давние слова Лейлы: «Возможно, здесь, у озера, вы не найдете того, что хотите. Зато обретете то, что вам действительно нужно».

Где-то через три года после смерти Лейлы в доме начали пропадать ценные вещицы. Сначала со стола Лейлы исчез необычайной красоты калейдоскоп, затем – серебряная фляга для виски, позднее – домино из слоновой кости в деревянной коробке с перламутровой инкрустацией, бутылка портвейна очень большой выдержки и маленький кассетный плеер, которым я пользовалась во время редких визитов в город.

Поначалу я подумала, что просто по рассеянности переложила вещицы в другое место, ну а портвейн мог взять кто-то из гостей для романтического вечера у себя в комнате.

Пришел Гас, и я рассказала ему о пропажах.

– Не смотри на меня так, – ответил он. – С тех пор как я повстречал в Индии свою зазнобу, не украду даже картофелины. Я давно исправился.

– Да я на тебя и не думаю, – рассмеялась я. – Я давно доверила тебе всю свою жизнь и все свои деньги.

– И всегда можешь рассчитывать на меня, прелесть моя, – сказал Гас. – Ты стала мне как сестра, которой у меня никогда не было.

Днем Элмер принес бутыль отфильтрованной воды для гостей, чтобы перелить ее в керамический кулер, установленный на полу в кухне. Когда он наклонился, из кармана его что-то выпало. Это был мой кассетный плеер.

– Но ведь это не твое, – сказала я. – Давай-ка поговорим.

Элмер ужасно перепугался.

– Я знаю, что вы меня никогда не простите, – сказал он наконец. – Моему поступку нет оправдания. Я носил все эти вещицы скупщику в Санта-Кларе, а он давал мне деньги.

– Ты не оправдал моего доверия, – сказала я.

– Понимаете, я совсем голову потерял, – ответил Элмер. – Все время думаю о Мирабель.

Я не поняла при чем тут Мирабель.

В тот день, сидя рядом со мной на патио, хриплым от волнения голосом Элмер объяснил мне, почему осмелился на подобный проступок. Он снова и снова повторял, что ему нет прощения, но всему виной любовь. Любовь к Мирабель, разумеется.

Он мечтал купить участок земли: редко какой мальчишка ставит себе подобную цель. Элмер начал копить деньги с двенадцатилетнего возраста. Пока другие мальчишки тратили карманные деньги на такос и содовую, он складывал свои гарса в коробку под кроватью. Даже родители не были в курсе. Элмер лелеял мечту, что в один прекрасный день купит небольшой участок земли, на котором можно будет построить домик и развести сад. Он собирался прийти к Мирабель с этим свидетельством на собственность, в котором было бы проставлено и его, и ее имя. И тогда он предложил бы ей выйти за него замуж.

Через три года после того, как Элмер начал копить деньги, он все еще был далек от заветной цели, но знал, что добьется своего. И вдруг случилось ужасное. Коробка под кроватью оказалась пустой, и неизвестно, кто выгреб из нее все деньги. По всей вероятности, это был какой-то мелкий воришка.

– И тут на меня как затмение нашло, – сказал мне Элмер. – Я только и думал, что о потерянных деньгах. Испугался, что, пока я работаю и коплю на землю, Мирабель выберет кого-то другого.

И вот тогда он украл нож для писем и отвез его скупщику в Санта-Кларе. «Привози мне побольше таких вещиц, – сказал скупщик Элмеру, – и я дам тебе много денег». С тех пор Элмер стал регулярно наведываться в Санта-Клару, привозя то домино, то нитку жемчуга, принадлежавшую Лейле, и так далее.

На тот момент Элмеру уже исполнилось девятнадцать, хотя он выглядел сущим ребенком. И вот он стоит передо мной словно висельник, готовый взойти на эшафот.

– Для меня было большой честью работать у вас, – сказал он. – Я и не надеюсь, что вы оставите меня в «Йороне». Свершился самый большой позор моей жизни, и если моя мать узнает, то это убьет ее.

Я сидела, обдумывая случившееся. Как бы я ни была расстроена таким поступком, Элмер оставался мне дорог и я по-прежнему хорошо к нему относилась.

– Пусть это будет нашей тайной, – сказала я. – Знаю, что больше ты не станешь красть. Работай как работал.

Но Элмер считал, что должен понести наказание за совершенное. Это далось ему трудно, но он счел своим долгом признаться во всем Мирабель. Втайне он надеялся, что она поймет его мотивы и оценит его преданность. Но, услышав о случившемся, вопреки ожиданиям юноши Мирабель прекратила с ним всяческое общение. Его это сокрушило. Элмер все равно что умер для этой девушки.

С этого самого момента он стремился вернуть ее расположение. У меня самой более не было оснований сомневаться в его честности по отношению ко мне. Но Мирабель не считала возможным простить его. Случись Элмеру оказаться на кухне, она глядела на него как на пустое место. А в его глазах была одна лишь неизбывная любовь.

С того самого дня, как вскрылись все эти кражи, Элмер кардинально поменял свою жизнь. Никаких жареных курочек с рынка, никаких новых кроссовок, рюкзака или футболки с названием любимой команды. Если друзья звали его на ежегодную ферию[145], Элмер лишь молча качал головой. После долгого рабочего дня в «Йороне» он шел по темноте несколько километров и заступал на смену ночного охранника в «Эль Буффо», ресторанчике Вейда. А с восходом солнца снова возвращался в «Йорону». Элмер старался накопить достаточно денег, чтобы купить землю, – для него это был единственный способ, чтобы завоевать расположение любимой девушки.

Через год после признания, отвратившего от него Мирабель, произошло то, чего он больше всего боялся. На баскетбольную площадку, где частенько играла Мирабель, стал наведываться местный парень Герман, и однажды Элмер увидел, как он провожает девушку домой. Потом однажды на утренней мессе они оказались рядом на одной скамейке, и Герман так смотрел на нее… Элмер понимал, что это значит, но никто не мог любить Мирабель так сильно, как любил он сам. Впрочем, знаки внимания оказывала и сама Мирабель. Тогда в церкви она улыбнулась сопернику, и Элмеру словно вонзили нож в сердце. Ведь он знал: даже если Мирабель выберет другого, сам он никогда не сможет разлюбить ее.

Однажды вечером, войдя на кухню, Элмер поделился со мной своей горестью. Сказал, что не может молиться о какой-либо напасти для Германа, потому что Господу это будет неугодно. И все же он надеется, что этот парень совершит какой-нибудь недостойный поступок. Например, купит бутылку кетцальтеки[146] и напьется. Или влюбится в другую девушку. Хотя разве может хоть кто-то сравниться с Мирабель?

И вдруг произошло неожиданное событие. Мать Германа слегла с непонятной лихорадкой, которую не мог вылечить никакой доктор. Отчаявшись, поздно вечером Герман отправился в церковь, чтобы обратиться к Богу. «Если ты поможешь моей матери, – сказал Герман, – то всю оставшуюся жизнь я посвящу, чтобы служить Тебе».

Утром лихорадку как рукой сняло. Мать Германа села в постели и заявила: «Пойду-ка испеку тортильи». Помня о данном Богу обещании, Герман сказал матери, что собирается стать священником.

Но все это – дела давно минувших дней. Сейчас Элмеру уже исполнилось двадцать два, а Мирабель – двадцать один. Герман давно принял сан священника, а Мирабель так и не простила Элмера, до сих пор отказываясь общаться с ним, не считая мелких просьб – принести на кухню полный газовый баллон, купить для Кузми сухой корм и прочее. Кражи, совершенные ради того, чтобы жениться на Мирабель, превратили ее сердце в камень, и ничто на свете не могло разубедить ее.

Но Элмер не сдавался, продолжал копить деньги. И вот наконец у него появилась достаточная сумма, чтобы купить небольшой участок у своего дяди. Поскольку Герман больше не соперничал с ним за сердце Мирабель, Элмер решил, что настало время закрепить свою любовь делом. Первый человек, с кем он поделился, была именно я, а не его родители.

Итак, дядя Элмера был готов переписать на него землю. И сразу же, как свидетельство о собственности окажется у него на руках, Элмер пойдет к Мирабель и сделает ей предложение.

Он все хорошенько обдумал. Можно сказать, на это ушло много лет. И наконец появилось нечто обстоятельное, что можно было бросить к ногам любимой: обещание дома, надежного будущего для нее и детей, которых, если Бог даст, у них будет двое.

– Мама хлопочет у вас на кухне, это не такая тяжелая работа, – сказал он. – А вот отец уже стар, ему пора на отдых. Моя мечта такая: чтобы мы с Мирабель смогли позаботиться и о моих родителях, и о ее отце.

– Думаю, ты станешь прекрасным мужем для Мирабель, – подбодрила я. – Но последнее слово за ней.

– Я поговорю с ней прямо сегодня, – сказал Элмер. – И мы обязательно будем вместе.

Она отказала ему. Мне об этом никто не говорил, но все было ясно по лицу Элмера, когда на следующее утро он пришел на работу. День его всегда начинался с обычной рутины: нужно было спустить вниз тяжеленную бутыль с питьевой водой. Обычно для Элмера это не составляло труда, но в тот день он словно взгромоздил на спину огромный камень. Или крест.

Через час пришла Мирабель: сначала занялась стиркой, потом перестелила постельное белье в «Комнате кетцаля», сложила на кровати полотенце в форме лебедя, оставила в ванной два куска мыла с запахом кардамона, пополнила запас свечей. Она была прекрасна, как всегда, и, глядя на нее, никто не мог бы предположить, что еще совсем недавно она разбила сердце несчастного юноши.

Если Мария и знала об этом, то виду не подавала – к обеду приготовила жаркое из свежевыловленной тилапии и крабов, а к ужину на десерт – апельсиновое суфле, разложенное на выскобленных апельсиновых же кожурках.

Пока Мирабель подавала гостям суфле, Элмер в саду подметал мощеную дорожку. Из недавно установленных Гасом динамиков лилась песня «Си ту но эста аки»[147] моей любимой певицы Розанны. Я не могу дышать, если тебя нет рядом.

Элмер стоял на одном месте и тупо махал метлой. Мне было знакомо это чувство потери. Когда-то и я побывала в его шкуре.

Гас принес печальные новости. Накануне вечером у Розеллы начались схватки, и Вейд отвез ее в больницу.

У Розеллы развилось плохо диагностируемое состояние, называемое преэклампсией, когда высокое кровяное давление начинает менять состав крови, и, если вовремя это не обнаружить, происходит необратимое поражение внутренних органов. Во время родов у нее случился обширный инсульт, и она умерла. Близнецы, мальчик с девочкой, выжили.

– Возраст не тот, вот в чем беда. – Гас грустно покачал головой и сделал еще один глоток пива. – Рожать нужно вовремя. Нужно было сразу отказываться от этой затеи.

Я представила себе Вейда, оказавшегося с двумя сиротками на руках. Теперь ему придется разрываться между своими детьми и кроличьим рестораном. Разве справится бывший адвокат из Чикаго, а ныне ресторатор с такой непомерной нагрузкой?

Погруженная в грустные мысли о Розелле и ее сиротках, я отправилась в деревню к Амалии. Та находилась в саду – занималась шитьем в обществе своей любимицы Кларинды, младшей из семерых детей Вероники. Вероника частенько досыпала по утрам в канаве в обнимку с пустой бутылкой кетцальтеки. Странное дело: на этикетке кетцальтеки была изображена миловидная женщина в традиционных одеждах: волосы подвязаны лентой, вышитый пояс на тонкой талии, а в руках – бутылка. Никто из пьющих это вино (каковых было много благодаря его дешевизне), и уж тем более Вероника, и близко не напоминал эту пышущую здоровьем женщину. Неудивительно, что большую часть времени Кларинда проводила не в убогой саманной лачуге со своими братьями и сестрами, а в домике Амалии или у нее в саду. Что до отца Кларинды – он умер несколько лет назад от алкогольного отравления.

Сегодня Амалия с Клариндой торопились сшить чепчики для новорожденных близнецов, чтобы отнести их в долину, где проживал Вейд.

– И что ж теперь будет с малышами? – спросила я.

– Наймет себе помощницу, – ответила Амалия. – А то и двух. И если они будут дорого ему обходиться, на одной женится.

– А я люблю малышей, – сказала Кларинда. В свои десять лет она уже помогала старшим сестрам, что родили в шестнадцать и уже снова ходили на сносях. Мы с Амалией часто обсуждали Кларинду, и я знала, что Амалия хотела обязательно доучить ее в школе и как можно дольше держать подальше от противоположного пола.

– Мы все любим малышей, – сказала Амалия. – Но это не значит, что тебе пора их заводить. Вот закончишь университет, тогда посмотрим.

Я не имела представления, как Амалия такое осилит, но как-нибудь да вывернется. Сама она обходилась малым, но здорово наловчилась в сборе денег на разнообразные проекты. Ну, и я помогу, конечно. Я поинтересовалась у Кларинды, кем она хочет стать.

Собираясь сюда, я думала, что придется обсуждать ужасную, нелепую смерть Розеллы, а также судьбу близнецов. Но вместо этого я сижу и общаюсь с этой смышленой, бойкой девочкой, которая, несмотря на тяжелую жизнь, сохранила в себе и детскость, и жизнелюбие.

– Я хочу стать врачом, – сказала мне Кларинда.

– Тогда тебе придется серьезно изучать медицину. И я уверена, что ты справишься.

Когда Кларинда была совсем маленькой, ее брат тяжело заболел. И она целыми днями сидела возле него, заботилась о нем. Вся его кожа была воспалена от какой-то болезни, и Кларинда клала ему на лоб холодные компрессы, а если находилась денежка, покупала мороженое и давала по капельке.

– Мне так хотелось помочь ему, сделать что-то такое, чтобы он выздоровел, – призналась девочка. Да, чтобы найти какое-то более действенное средство, чем просто покупать мороженое.

Ей было шесть, когда Байрон умер. В последние несколько дней он вообще не мог есть. И Кларинда кормила его, как птичку – поила водой по капельке, но брат уже не открывал глаза. Она сторожила его, спала рядом на полу.

Проснувшись ночью, она приложила ухо к его груди, надеясь услышать биение его сердца, но оно остановилось.

Пришли люди и забрали тело брата. Он так исхудал, что Кларинда могла бы поднять его в одиночку.

– Вот я и хочу понять, как устроен человеческий организм, – сказала она.

– Ты можешь стать, кем только захочешь, – откликнулась Амалия. – Возьми хотя бы меня. Я решила, что перелечу через океан и построю дом в красивом месте возле вулкана, и сделала это. Я пообещала научиться строить дома из ничего, из мусора, и у нас получилось. Мы задумали превращать старую одежду в платья для принцесс – и вот, пожалуйста.

– Знаете, некоторые считают ее чокнутой, – сказала Кларинда, махнув в сторону Амалии рукой, в которой была зажата вышивальная игла. Амалия рассмеялась.

– Да зовите меня хоть сумасшедшей, хоть кем угодно, – сказала она. – Но прежде ответьте на следующий вопрос: сколько пустых бутылок из-под содовой вы видели по дороге сюда?

Ни одной.

Приехала к нам одна молодая пара. Не молодожены, но судя по тем красноречивым взглядам, которые они бросали друг на друга, могли ими быть. Поэтому я попросила Марию к ужину осыпать скатерть розовыми лепестками и включить музыку Андреа Бочелли. Ну и, конечно, не забыть про свечи и шампанское.

В тот вечер я не стала нарушать уединения Бада с Викторией, но утром, когда я поставила перед ними горячий кофейник, Виктория сама попросила меня присесть.

– Мы хотим купить тут дом с участком, – сказал Бад, по-прежнему не отрывая глаз от жены. – Может, вы нам что-то посоветуете?

Естественно, я поинтересовалась, почему они пришли к такому необычному решению, учитывая тот факт, что Бад работал в Арканзасе дилером, а Виктория преподавала музыку. Но оба хором заявили, что хотят кардинально поменять свою жизнь.

– После свадьбы мы купили небольшой домик в пригороде Литл-Рок[148], – поведал мне Бад. – У меня хорошая работа в салоне «Субару», а к Вик выстроилась очередь из родителей, желающий отдать ей на обучение своих чад. И мои родители, и ее живут совсем близко от нас. У нас отличные друзья, мы вместе проводим выходные. Каждое воскресенье ходим в церковь. Мы были счастливы.

И вот однажды вечером, перещелкивая телеканалы, они наткнулись на передачу National Geographic, посвященную вулканам. Так они узнали о существовании Эль Фуэго и Лаго Ла Пас.

– Проснувшись на следующее утро, – подхватила разговор Виктория, – мы посмотрели друг на друга и сказали одновременно: «Почему мы здесь, а не там?» Ведь как мы жили до этого? Самыми большими приключениями были школьная поездка в Вашингтон и медовый месяц в Диснейленде. Мы жили слишком спокойно и скучно.

– Мы готовы упростить свою жизнь, – сказал Бад. – Вернуться к истокам. Почувствовать разницу. На тот момент мы поняли, чего хотим. Продать все и переехать сюда. Выучить испанский, и Вик сможет преподавать музыку, а я буду заниматься волонтерством. Мы продали дом, и теперь у нас достаточно денег. Поэтому будем искать участок не торопясь.

– Для начала просто поживите тут какое-то время, – предложила я. – Снимите жилье на месяц, прислушайтесь к себе.

– Я понимаю, о чем вы, – ответил Бад. – И пастор, и наши родители говорят то же, что и вы. Но иногда стоит сразу нырнуть на глубину, а не входить в воду постепенно. Мы знаем, что придется пройти через некоторую ломку, но именно это нам и нужно. Мы не ищем простых решений, иначе можно было просто остаться дома.

– Да, тут действительно очень красиво, – сказала я. – Иначе бы я тут не жила. Но на самом деле все гораздо сложнее, чем вы думаете. – Тут я вспомнила слова Лейлы, когда я только приехала сюда. «Помните историю про Эдем? – сказала она тогда. – Так вот: в каждом раю водятся свои змеи».

– Мы знаем, что будет трудно, – сказала Виктория, поглаживая руку мужа. – Но у нас есть мы. Наша любовь крепка, так что мы справимся.

Я посоветовала обратиться к Гасу и Доре. Гас здесь всех знает и наверняка в курсе, есть ли дома на продажу.

После завтрака они отправились пообщаться с Гасом, и уже к полудню он показал им дом с участком, сразу же предложив построить миленькую каситу[149] за такие смешные деньги, что его жена сдерет с него шкуру, если узнает.

Но земля, которую показал Гас Албертсонам, им не подошла. Место, конечно, красивое, но прямо по центру проходила глубокая расщелина, и Виктория с Бадом заробели.

– Я все время буду бояться, что кто-нибудь упадет туда и больше не выберется, – признался Бад Гасу. – Оступился человек, и все, погиб.

Вернувшись ненадолго в «Йорону», Виктория с Бадом отправились в деревню пообедать и заглянуть на рынок. Восхитившись мачете Луиса, которым он подрезал кусты, Бад намеревался купить такое же для себя. Ну а Виктория хотела выбрать тканую сумку.

О том, что произошло, я узнала немного позднее. По дороге на рынок Викторию привлекла табличка «Астрология майя». Лавку держал молодой мужчина по имени Андрес. Желая расширить свои познания об этом мире, ранее не выходящие за рамки Библии и посещаемой Викторией пресвитерианской церкви, она заговорила с Андресом. От него исходили необыкновенные обаяние и сила.

Андрес какое-то время жил в Соединенных Штатах, поэтому говорил по-английски довольно гладко и почти без акцента. Он оказался необычайно красив – с копной черных волос, падавших на глаза, от которых было не оторваться. И когда вы смотрели в эти глаза, то вдруг замечали нечто совсем необычайное. В отличие от остальных местных, бывших кареглазыми и даже черноглазыми, у Андреса глаза были голубыми, совсем светлыми – как у аляскинского маламута. Памятуя давние слова Лейлы об этом человеке, я предпочитала никогда не упоминать его при своих гостях.

За исключением того времени, когда он проводил свои сеансы, – как правило с женщиной, – Андрес сидел возле лавки на стульчике. Из-под расстегнутой на несколько пуговиц рубашки, оголяющей его смуглую грудь, выглядывал резной амулет из кокосовой скорлупы, определенно наделенный большим смыслом, мне неведомым, ибо я не разбиралась в символике майя.

Если возле лавки останавливались туристы, Андрес всегда был рад пообщаться с ними. Туристы заговаривали с ним на ужасно корявом испанском, иногда даже двух слов связать не могли, и он поддерживал разговор на испанском, никак не выдавая своего прекрасного знания английского.

Я помнила, что некоторые из моих гостий попадали к нему на сеанс и возвращались в «Йорону» какие-то пришибленные, напрочь отказываясь объяснять, что с ними произошло. Среди них была очень красивая девушка, воспитатель детского сада из Сиэтла: пообщавшись с Андресом, она буквально сорвалась с места и уехала в тот же день. При этом ни словом не намекнула, что ее отъезд как-то связан с астрологом майя. Как бы то ни было, если меня просили порекомендовать кого-то из местных массажистов, остеопатов или знахарей, я никогда не направляла их к Андресу.

И вот Бад с Викторией вернулись из деревни, и я сразу почувствовала неладное. Я видела, как они спускались к дому: Бад вел жену, поддерживая ее обеими руками, а Виктория буквально висела на нем, словно вот-вот упадет. Они молча вошли в дом, проигнорировав и меня, и Марию, и сразу же закрылись в своей комнате.

Буквально через несколько минут появился Гас, рассказав, что столкнулся в деревне с молодой парой, то есть теперь его клиентами по покупке недвижимости. Эти двое явно направлялись в «Йорону», но по какой-то причине решили посидеть у дороги. Гас поздоровался с ними, сказав, что подобрал для них еще один объект, но, кажется, Виктория даже не узнала его.

– Я всегда вижу, когда у женщины критические дни, – сказал мне Гас. – Но с этой было явно что-то покруче. У нее был такой вид, словно она повстречала призрак Маргарет Тэтчер или мою покойную бабушку.

На следующее утро Бад выглядел немного лучше, хотя, полагаю, он провел бессонную ночь. Он сказал, что Виктория не спустится к завтраку. Я ответила, что ничего страшного, Мария отнесет завтрак в комнату.

Не вдаваясь в подробности, Бад сказал, что хочет повидаться с Гасом, и я еще раз объяснила ему дорогу. Вернулся он через несколько часов. Еще четыре дня назад он строил планы, как останется в Эсперансе и заживет новой жизнью вместе с обожаемой женой, но сейчас передо мной стоял совсем другой человек. Да, он поменялся, и все же после похода в деревню словно исчезла тяжесть, давившая ему на плечи. Бад даже попросил поесть, и мы приготовили для него бутерброд и подали тарелку супа. Когда он снова ушел, прихватив новое мачете, то перестал горбиться и легко взбирался по ступенькам, словно гонимый только ему ведомой целью.

На следующий день Албертсоны отправились в аэропорт. Они возвращались в Литл-Рок. Все разговоры о покупке земли, о курсах испанского и поисках пианино для Виктории были окончены. Расплачиваясь со мной, Бад спросил, что я думаю о книге «Радость секса»[151]. Он собирался купить ее для себя.

– Хочу, чтобы моя жена была счастлива, – сказал он.

– Обязательно купите, – ответила я.

Когда мы прощались, Виктория крепко держалась за руку мужа.

Через какое-то время Мария сказала мне:

– Американец забыл мачете.

Странно, конечно: Бад так радовался этой покупке. Я велела отдать мачете Луису, пусть работает с ним в саду. У него, конечно, как и у всех местных, было свое, но у этого лезвие было гораздо острее.

Необходимость отправиться в деревню возникла у меня лишь через четыре дня, и я в удивлении остановилась перед лавкой астролога.

Табличка над дверью исчезла, а сама дверь оказалась заперта. Стульчик, на котором обычно сидел Андрес, почитывая «Алхимика» Коэльо или рисуя символы майя, пустовала.

Я заглянула к Гарольду, чтобы заказать смузи. Три рептилии – Винсенте, Хуан и Карлос – оживленно что-то обсуждали. Оказывается, только что тут побывал полицейский, расспрашивал всех, не видел ли кто в течение последних двух дней Андреса. Его мать подала заявление, что он исчез.

– Ну, я им и сказал, что не знаю ничего, – сообщил мне Гарольд, снимая кожуру с манго для моего смузи. – Но тут каждый знает, что от этого парня – сплошные беды.

Выпив смузи, я заглянула к Доре и Гасу. Дора находилась в саду с детишками, а Гас замешивал цемент, занимаясь пристройкой к дому.

– Ты, наверное, в курсе, что Виктория с Бадом резко поменяли планы, – сказала я ему. – У них произошла стычка с Андресом, а теперь он пропал.

– Ты веришь в карму? – спросил меня Гас.

– Карма – это когда все возвращается к тебе, совершив круг, – ответила я.

– Знаешь, по кармическому счету у этого астролога накопился большой долг перед Вселенной. – Голос Гаса звучал как-то зловеще.

– Думаешь, с ним случилось что-то плохое? Бог ударил в него молнией или что-то вроде этого?

– Иногда Богу требуется небольшая помощь со стороны простых смертных, – сказал Гас. – Не то чтобы я знаю больше, чем остальные, но… – Гас зачерпнул лопатой раствор и вылил его в опалубку.

– Помнишь, я показывал этой паре участок? – спросил он.

Ну да, тот, по которому пролегала глубокая расщелина.

– Они сказали, что там глубина чуть ли не в полмили, – продолжил Гас. – Виктория только глянула вниз и сказала, что ни за что не согласится там жить. Если туда кто-нибудь свалится – ребенок например, – то он погибнет. Даже не докричишься.

Хотя на улице стояла жара, меня прошиб холодный пот.

– Но туда же никто не ходит, – сказала я. – Ни один человек, находящийся в здравом уме, не подойдет к этой расщелине по собственной воле.

– Только если не приставить к его ребрам мачете. – Гас зачерпнул следующую лопату раствора.

– Бедняга астролог, – сказал он.

Вы скажете, если женщина живет возле одного из самых прекрасных водоемов на планете, то она регулярно, если не ежедневно, будет заниматься плаванием. Но только не я. С тех пор как Индиго, бойфренд моей мамы, бросил меня трехлетнюю в бассейн, у меня развилась водобоязнь, я так и не научилась плавать.

Узнав об этом, на протяжении многих лет кто-нибудь обязательно брался восстановить этот пробел. Первым был Даниэль. Он делал много попыток тем долгим летом, когда из Калифорнии через Нью-Йорк мы направлялись в сторону Вудстока, и для меня, шестилетнего ребенка, это путешествие стало одним из самых интересных. Наша одиссея продолжалась около трех месяцев, и где бы мы ни делали остановку, Даниэль обязательно пытался научить меня плаванию. Иногда это был совсем небольшой водоем возле мотеля или палаточного лагеря, но иногда – настоящее полноценное озеро. Они-то и запомнились мне больше всего. Помню Новый Орлеан, а еще Верхнее озеро[152], Скалистые горы[153] и Великие Дымчатые горы[154], Техас, Внешние отмели Мэриленда и – тут мы сделали непонятный крюк – Геттисберг[155], где когда-то происходила знаменитая битва.

Больше всего мне запомнились не уроки по истории и географии от Даниэля, не коктейльные зонтики во время остановки в день маминого рождения, – нет, больше всего мне запомнились уроки плавания. Каждый раз, когда мы въезжали в новый штат, мама вытаскивала альманах и зачитывала вслух почитаемые тут цветок, птицу и какое у штата прозвище (Оклахома – штат землезахватчиков, Юта – штат-улей, Пенсильвания – штат-самоцвет, Нью Гэмпшир – Гранитный штат). А потом Даниэль объяснял, где тут находится ближайший водоем.

Диана плавать умела, но редко заходила в воду, делая исключения лишь для теплых источников, где можно было раздеться догола. Даниэлю же вода была нужна как воздух, и он твердо вознамерился привить мне любовь к плаванию. Но так и не преуспел в этом.

Помню, как я стояла на берегу озера или реки в красном на вырост купальнике в горошек из секонд-хенда и дрожала от страха. Даниэль всегда был рядом: забравшись в воду, он уговаривал меня прыгнуть и не бояться, потому что он меня поймает. Помню, как от страха у меня сводило живот, помню этот неизбывный ужас, даже когда Даниэль уже крепко держал меня в воде, или даже когда на мне был спасательный жилет, или даже когда оказывалась в воде по пояс.

– Не бойся, – повторял Даниэль. – Я никуда не денусь.

Но только он все равно делся, пусть даже не по своей воле. Сегодня он был рядом, а уже завтра – нет.

А ведь я уже почти поборола страх, научилась плавать по-лягушачьи, но в тот же самый день он уехал. После этого мною занималась бабушка. Летом по субботам она водила меня в бассейн во Флашинге[156]. Помню надувные нарукавники и бабушку со вздутыми венами на ногах и в дурацкой розовой резиновой шапочке, обклеенной цветами.

В средних и старших классах все думали, что я умею плавать. Но я не умела, и уже было поздно учиться. В художественной школе одна девочка из семинара по гравюре позвала нас на выходные в свой загородный дом, пока ее родители уехали. Мы тогда все обкурились, без конца крутили альбом Jefferson Airplane[157], а потом все, кроме меня, разделись догола и прыгнули в бассейн. Народ решил, что я просто постеснялась.

– Глядишь, так наша подруга скоро доплывет до Ла-Манша, – сказал Гас, когда я объявила, что Паблито учит меня плавать.

Как обычно, по пятницам я ужинала в компании Гаса, Доры и их детей, Луки и Джейд. Еда была здоровая, веганская, ну а потом мы смотрели в записи по большому телевизору сегодняшний футбольный матч. Он уже давно закончился, но Гас никогда не проверял счет.

– Иначе все удовольствие насмарку, – объяснял он. – Вот когда Дора ходила беременная, я тоже не хотел знать, будет мальчик или девочка. – Саспенс, знаете ли. Иначе жить станет неинтересной.

Мы с Дорой никогда не обсуждали свое отношение к футболу, но в этом у нас точно было полное взаимопонимание. Ведь это увлечение Гаса, а не мое, или Доры, или даже девятилетнего Луки, хоть он и надевал перед просмотром футболку «Блэкберн Роверс». Что до шестилетней Джейд, та предпочитала играть в куклы.

У Доры не было выхода, кроме как смотреть игру: она же замужем за фанатом «Блэкберн Роверс». Ладно она, но зачем я прихожу сюда каждую пятницу и участвую в этом дурацком ритуале? Футбол я не любила. Но любила Гаса с Дорой. Эти двое, как и Мария с Луисом, практически были моей семьей.

– Ты мне как сестра, которой у меня никогда не было, – в который раз сказал Гас, повторяя это рефреном. В ответ и я могла бы сказать, что и он мне как брат.

И, как любая сестра (по крайней мере в моем представлении), я не могла не видеть все недостатки Гаса – как он пытается облегчить жизнь во время работ в «Йороне», как любит преувеличивать свои таланты плотника и электрика, как он привирает, рассказывая о своей жизни в Лондоне и о своих индийских приключениях. И как, преследуя собственные интересы, обманывал в прошлом полицию и других представителей власти.

– С волками жить – по-волчьи выть, – говаривал Гас, подкручивая электросчетчик у себя и у меня, чтобы много не набежало. Гас был настоящим манипулятором, я знала это с самого начала. Но от этого не переставала его любить, а даже наоборот.

Я прекрасно видела, что его болтовня иногда действовала Доре на нервы. А если он рассказывал байку, которую мы уже слышали много раз, она молча закатывала глаза.

Меня же не раздражало в нем ничего. Гас напоминал мне моего одноклассника, вечно любившего приврать: то его папа играл за «Нью-Йорк Янкис», то он живет в шикарном особняке, то он спас тонущего или прошел кастинг на главную роль в кино, но мама его отговорила. Таким же был и Гас – как неуклюжий щенок, который вечно все опрокидывает, творит беспорядок, но при этом всегда остается веселым и, что самое главное, – неизменно рад вас видеть.

Встречая меня на пороге своего дома, Гас всегда хватал меня в охапку. Я видела через его плечо лицо Доры и понимала: да, она любила его, но больше не обманывалась, если обманывалась вообще хоть когда-то. Может, потому-то он так обожал жену. Возможно, она была единственной женщиной, которая не покупалась на его штучки.

А что же я? Я догадывалась, что он морочит мне голову, но все равно покупалась и прощала, как простила бы сестра своего любимого нерадивого брата. Бахвальство Гаса воспринималось мною с истинно сестринской любовью. Да, он был хитрюгой, но родным хитрюгой. Огромное преимущество иметь в друзьях манипулятора (неважно, брат он или нет) состояло в следующем: пока вы на одной стороне, он всегда будет мухлевать в твою пользу.

На следующий день после смерти Розеллы, оставившей сиротами близнецов Алишу и Матео, в Эсперансу приехала туристка из северной Калифорнии. Она представлялась всем как Райя Саншайн[160]. В прежней жизни ее звали Сьюзан, но новое имя было даже проставлено в паспорте и очень ей подходило. После Ленни я не встречала более неисправимого жизнелюба.

У Райи почти не осталось зубов, а передних и вовсе не было, и, когда она улыбалась, во рту у нее зияла пустота. С деньгами у Райи было не лучше, чем с зубами.

В отличие от других путешественников, Райя была немолода. Количество морщин на лице усугублялось худобой, отчего она смахивала на ведьму, хоть и добрую. Я застала ее момент прибытия в Эсперансу – с легким рюкзаком за спиной и наплечной сумкой, в которой уместилась вся ее пряжа. Позднее Райя рассказала мне, что вяжет из пряжи укороченные топы, которые хорошо продаются и помогают ей путешествовать. Райя показала мне клубки и объяснила, что покупает трикотажную одежду по дешевке и распускает ее на нитки.

«Йорона» была Райе не по средствам. Встретив меня на тропинке, она поинтересовалась, где можно снять комнату подешевле. И я показала ей дорогу до «Игуана Пердида»[161], которая располагалась наверху в долине.

Всего лишь старый рюкзак, и больше ничего. Райя путешествовала налегке.

В тот день вся деревня обсуждала смерть Розеллы и судьбу новорожденных близнецов. Обычно в таких случаях заботу о сиротках берут на себя близкие родственники, но у Матео с Алишей не было рядом бабушек с дедушками, оставался один лишь только Вейд. Старшие дети Розеллы давно выросли и покинули Эсперансу.

Недавно родившая Патрисия, повариха из «Эль Буффо», вызвалась помочь с кормлением. Но поскольку у нее уже был собственный младенец, она могла взять только одного. Выбрала она Матео. Оставалось решить, куда девать Алишу.

Хостел, где Райя сняла комнатку за кухней (были еще четыре комнаты и общие ванна с туалетом), стоял на холме чуть выше «Эль Буффо». Туда и заглянула на следующий день Райя, чтобы узнать, не найдется ли для нее подработки в обмен за возможность столоваться.

– Кроликов умеете освежевывать? – поинтересовался Вейд. Райя, веган с двадцатилетним стажем, отрицательно замотала головой.

И тем не менее, возвращаясь из деревни в хостел, она каждый день заглядывала к кроликам, которых очень жалела, а потому старалась как-то скрасить их недолгое существование на земле.

И вот в один из своих визитов она узнала про близнецов. В это время Матео сосал грудь Патрисии, а Алиша лежала в ящике, подозрительно похожем на перевернутую кроличью клетку. Работники ресторана, да и сами посетители иногда брали ее на руки, чтобы покормить из бутылочки искусственным молоком. Однажды, когда девочка сильно плакала, кто-то, в надежде успокоить ее, добавил в молоко немного крем-де-менте[162]. Через три минуты девочка крепко уснула.

Инцидент с крем-де-менте произошел на глазах у Райи, пока она гладила кролика. Естественно, она сразу же переключилась на младенца, которому было всего пять дней от роду.

Перед закрытием ресторана Райя спросила, кто забирает на ночь Алишу. Патрисия объяснила, что ящик с ребенком просто переносят на кухню, чтобы ночью ей не было холодно.

– Я могла бы забирать ее в хостел, – предложила Райя.

Вейд как раз стоял за стойкой, смешивая для себя фирменный коктейль. Услышав эти слова, он сказал:

– Да ладно, я не возражаю.

И тогда Патрисия вручила Райе пачку сухого молока и бутылку с соской.

Взяв ребенка, женщина поинтересовалась насчет пеленок, и Вейд передал ей стопку чистой ветоши и две английских булавки.

Утром Райя принесла Алишу в «Эль Буффо», но никому не было до нее дела. Персонал носился туда-сюда, шинковал овощи для салата, заворачивал серебряные столовые приборы в фирменные салфетки, а Райя так и сидела с ребенком на руках. Она знала, что прямо сейчас на заднем дворике местный мальчик перерезает кроликам глотки и освежевывает их. Ей и самой-то страшно было глядеть на такое, а тут – маленький ребенок.

– Можно, я отнесу ее обратно к себе? – поинтересовалась Райя у Патрисии, которая к одной груди приложила десятимесячную Сильвию, а к другой – Матео. Вейда поблизости не наблюдалось, так что Патрисия, по мнению Райи, оставалась тут за начальника. Испанского она не знала, поэтому разговаривала на английском, но Патрисия прекрасно ее поняла и, пожав плечами, вручила ей еще стопку чистой ветоши.

Так продолжалось две недели. Поначалу Райя оставалась с Алишей в комнате, но потом решила, что ребенку будет полезно послушать пение птиц, впитать местную природу. И еще они подолгу смотрели на вулкан – впрочем, Райя по большей части любовалась Алишей, лицо которой уже никогда не сможет забыть. Ах, эти бусинки карих глаз, черный вихор на голове и ямочка на подбородке – единственно, чем девочка отдаленно была похожа на своего отца, и этого достаточно.

Кто-то сказал Райе, что мать Алишы была итальянкой. Поэтому Райя стала петь для нее единственную известную ей песню с нотками итальянского, That’s Amore[163], – под нее когда-то, будучи старшеклассницей, она танцевала со своим парнем в Ломпоке[164]. Песня в основном была на английском, но в самой мелодии действительно было что-то итальянское. Особенно был хорош куплет про amore. Распевая «Динь-динь-динь, есть для радости много причин – вита белла[165]», Райя щекотала пяточки Алиши, и, хотя голос ее никак не напоминал голос Дина Мартина, Алиша все равно улыбалась. Говорят, младенцы не способны улыбаться, но видели бы вы Алишу.

Самым трудным для Райи было совместить уход за малышкой с зарабатыванием денег. Даже когда Алиша не сосала соску и не пила молоко из бутылочки, она привыкла оставаться на руках у Райи. Стоило той положить ребенка рядом, чтобы заняться вязанием, как Алиша сразу же начинала плакать.

У Райи уже почти закончились деньги, и нужно было что-то придумывать. И тут, на счастье, подвернулась Кларинда. Увидев малышку, она сразу же попросила разрешения подержать ее. Вот так все и уладилось: теперь Райя могла спокойно вязать крючком топы, которые шли на ура у девушек-хиппи, любящих оголять животы. В лучшие из дней Райе удавалось продать по пять, а то и по восемь топов.

Еще две недели назад, оказавшись в Эсперансе, Райя и представить не могла, что на ее попечении окажется младенец. Но чего только в жизни не бывает. Поскольку денег, чтобы расплачиваться с Клариндой, у Райи не было, она связала ей школьную сумку, а потом юбку, а потом еще и шляпку. Кларинда не знала английского, Райя – испанского, но их объединяла любовь к малышам.

Райя больше не нуждалась в ветоши, купив на рынке у молодой мамочки пеленки и шаль для переноски Алиши. Девочка находилась на ее попечении вот уже больше месяца, пора было серьезно поговорить с Вейдом. Поэтому, придя днем в ресторан, она села и стала ждать. Пока ребенок тихо сопел в слинге, уткнувшись носом в Райю, та молча наблюдала, как вокруг бегает и суетится персонал, подметая полы, расстилая свежие скатерти и расставляя вдоль стен клетки с кроликами. Где-то на кухне плакал Матео. С Алишей такого вообще не случалось, да и с чего бы? Райя почти никогда не спускала ее с рук, а теперь еще подоспели в помощь слинг и Кларинда. Ребенок просто переходил из одних любящих рук в другие. Не удивительно, что она все время улыбалась.

Наконец появился Вейд.

– Как посмотрю, вы поладили друг с другом, – обратился он к Райе, устроившейся спиной к клеткам с кроликами. Матео продолжал реветь.

– Мальчишка не затихает ни на минуту, – пожаловался он. – А вы-то что делаете, что она у вас молчит?

Райя могла бы объяснить этому отцу, что всегда держит Алишу под сердцем, чтобы та слышала его биение. Но это была слишком личная информация, слишком сокровенная, чтобы делиться ею с этим человеком. Интуиция подсказывала, что не стоит показывать, насколько сильно она хочет получить Алишу, на что требовалось согласие Вейда.

– Она легкий ребенок, – просто ответила Райя. – С ней вообще никаких хлопот.

– У вас есть дети? – поинтересовался Вейд. До сих пор никого не интересовала жизнь Райи, что вполне ее устраивало.

– Нет. У меня никогда не было детей.

– Наверное, сейчас уже поздновато озаботиться этим, – бесцеремонно заметил Вейд, отхлебывая пиво из кружки.

– Если хотите, я могу и дальше присматривать за вашей девочкой, – осторожно вставила Райя. – Мне нравится в Эсперансе, так что думаю остаться тут надолго.

Из Штатов Райе должны были переслать кое-какие деньги, и тогда она смогла бы снять небольшой домик, о чем и сказала Вейду.

– Заберу туда Алишу и буду за ней ухаживать, – прибавила она. – Для меня это не составит большого труда.

– Вы это серьезно? – хмыкнул Вейд. – Вам нравится менять грязные пеленки и терпеть детский плач?

– Мне это не в тягость, – ответила Райя и затаила дыхание в ожидании ответа.

– Что ж, я не возражаю, – сказал Вейд. – Если честно, прямо гора с плеч. Мне и с одним-то ребенком не управиться, что уж говорить о двух.

Он открыл бумажник и положил на стол деньги.

– Вот, в порядке материальной помощи.

Она посмотрела на деньги – там было не менее десяти купюр по сто гарса. А она-то всю неделю перебивалась арахисовом маслом и галетами. На завтрак, обед и ужин.

– Спасибо за заботу, – сказала Райя. – Но у нас все хорошо. Я хорошо зарабатываю на вязании. Лучше приберегите эти деньги для мальчика, – прибавила она, – прекрасно понимаю, что Матео не от голода плачет. Ребенку просто не хватало внимания. Но с Алишей такого не произойдет.

И Райя сняла домик, совсем крошечный, но ведь Алиша тоже была крошкой, и для сна им вполне хватало одной постели на двоих.

– Я постоянно думаю о том, как много месяцев она провела в мамином животике, – поделилась со мной Райя. – А рядом с ней, свернувшись клубочком, лежал Матео. Должно быть, ей теперь одиноко без него.

Но Алиша вовсе не грустила и была лучезарным ребенком. Я частенько видела их на рынке: натянув на заборе леску, Райя развешивала на ней свой товар, а Алиша сидела у нее в слинге, а позднее – в импровизированном манеже (циновка, огороженная идеально гладкими досками, чтобы ребенок не занозил пальчики). И почти всегда дитя улыбалось.

В Эсперансе всегда много маленьких детей, и на них можно вдоволь насмотреться, следуя по единственной дороге (она же торговый ряд), что ведет от пристани до двух основных достопримечательностей, а именно – католической церкви и баскетбольной площадки (футбольное поле находилось немного в стороне). Так что Райя была не единственной, кто брал с собой ребенка. Торговка пончо, например, приходила с тремя детьми, старшему из которых было не больше пяти лет. Торговка банановым хлебом – с двумя. В каждой тиенде вы обнаружите под прилавком коробку с малышом, который либо спит, либо мусолит во рту тортилью, либо пытается встать, хватаясь ручонками за ящик с морковью или луком.

Единственное, что отличало Райю от остальных мамочек, был ее возраст. Ведь остальным – не считая тех, кто родил уже по шестому или седьмому ребенку – было не больше двадцати. Если ваш малыш устал или проголодался, вы даете ему грудь и продолжаете заниматься своим делом. Райя же могла воспользоваться лишь бутылкой с соской.

Все дети были черноволосы и смуглы, как и их родители – коренные жители. Но Алиша, хоть и жила как остальные, все же оставалась гринго. Ее покойная мать была любительницей итальянской оперы, ее старшая сестра жила в городе и училась в университете. А отец был коренным калифорнийцем и имел адвокатский диплом.

Так что Алиша и остальные дети в Эсперансе принадлежали к разным мирам. Райя разговаривала с ней на английском, но подбиралась и к испанскому, купив англо-испанский разговорник. Алише еще не было и года, а Райя уже использовала в общении с ней испанские фразы, пока что в виде вводных слов пор фавор[166] или грасиас[167]. Кто-то из постояльцев «Игуана Пердида», оставил детскую книжку Buenos Noches, Luna[168] на испанском, и хозяин гостиницы Израэль отдал ее Райе. Райя читала ее вслух для Алиши по несколько раз в день.

«En la gran sala verde, habia un telefono y un globo rojo y una pintura de una vaca saltando sobre la luna…»[169]

Произношение у Райи было ужасное, но Алиша обожала слушать ее. Порою я останавливалась рядом с Райей, дивясь на эту женщину и этого ребенка. Прямо сейчас они жили настоящей счастливой жизнью – гораздо более счастливой, чем в других семьях с их домами и машинами, качелями, непомерно большим количеством игрушек, с их компьютерами и внушительными банковскими счетами.

Прямо сейчас Алише нужна была Райя, а той – Алиша. И больше они ни в чем не нуждались.

Иногда, стараясь помочь семье (отец давно умер, мать вечно пьяная), Кларинда торговала сумками, которые шила на пару с Амалией. И это был не какой-то там ширпотреб, продающийся в торговых рядах. Под руководством Амалии Кларинда украшала лямки разноцветными камешками, а из распоротой одежды с блошиных рынков делала роскошную шелковую подкладку с потайными кармашками, куда вкладывались какой-нибудь замысловатый камешек, ракушка или пуговица (чего только не было в закромах Амалии).

– Не вздумай продешевить, – предупреждала Кларинду Амалия, когда, подхватив с полдесятка таких изделий, девочка в первый раз отправилась с ними на рынок.

Еще у Амалии была любимая поговорка, вычитанная ею в журнале Глории Стайнем[170] (одна из забытых вещей в кафе у Гарольда). «Женщина без мужчины – как рыбка без зонтика». По какой-то причине вторая часть напрочь выпала из ее головы.

– Una mujer sin hombre es como un pez, – повторяла девочке Кларинда, и та кивала со всей серьезностью. Женщина без мужчины – как рыбка.

Рыбок Кларинда любила, так что почему бы и не побыть ею? Главное – не оказаться пронзенной гарпуном Паблито.

Стояли восхитительные ноябрьские дни, когда сезон дождей уже закончился и все вокруг цветет, а воздух прозрачен, как хрусталь. Я отправилась в деревню за манго, из которого Мария намеревалась приготовить соус сальса к рыбе.

Я зашла к Гарольду, чтобы выпить смузи: люди-ящерицы, как всегда, расположились за своим столиком. Пепельница была полна окурков, Карлос и Винсенте потягивали пиво, а Хуан уже перешел на ром с колой.

Увидев стоящую возле их стола девочку, я крайне обеспокоилась. Это была Кларинда: она бойко пыталась разрекламировать свои чудо-сумочки, чтобы рептилии купили хотя бы одну. Было в этой рядовой на первой взгляд сценке что-то порочное – словно ты надкусила фрукт, а он на поверку оказался гнилым.

Я любила Кларинду не меньше, чем Амалия, за ее живой ум и легкость в общении. Будь она взрослой женщиной, такую манеру разговора можно было бы принять за кокетство. Но ведь она, девочка, имела дело с рептилиями.

– Veinte garza[171], – приговаривала Кларинда, демонстрируя сумочку. – Muy bonito. Muy linda[172]. — Девочка старалась упрощать свою речь, зная, что эти трое, хоть и прожили в деревне дольше, чем она живет на свете, так и не сочли за труд выучить испанский. Двадцать гарса — вот сколько она просила за сумочку ручной работы. Всего лишь пару долларов.

– Пять гарса, – ответил Карлос. – И это моя последняя цена.

– Я готов выложить пять с половиной, – предложил Винсенте. То есть накинул около трех центов.

Подбоченившись, Кларинда захихикала.

– Est arte fino[173], – сказала она, как учила ее Амалия. А еще предупреждала: смотри, не продешеви. Ты же мастерица, а не какая-то там попрошайка.

– Ладно, пусть будет пять, – сказал уже захмелевший Карлос. Но Кларинда не сдавалась.

– Двадцать, – повторила она, тряхнув хвостиком. Руки на бедрах, в глазах вызов. Вылитая Амалия. Именно так она разговаривала с мэром, требуя прекратить бесплатную раздачу сухого молока со вкусом клубники от фирмы «Нестле», рассчитанную на то, чтобы мамочки перестали кормить детей грудью.

– А ты ничего, – заметил Винсенте. – Тебе сколько лет?

Уже не смешно. Амалии было всего девять.

– Ее мать – шлюха, – заметил Карлос на английском, обращаясь к друзьям, но Кларинда все поняла, так как знала чужой язык гораздо лучше, чем они – ее родной.

– Даю пять, – сказал Карлос, шлепнув на стол банкноту.

– А я – десять, – объявил Хуан.

Винсенте уже потянулся к сумочке с застежкой из кокосовой скорлупы, и я знала, что в кармашке был припрятан необычный аметист, привезенный Амалией из Мексики.

– Ладно, пусть будет сто. – Винсенте выложил на стол еще банкноты и горсть мелочи, несколько монет скатились на пол. Кларинда удивленно уставилась на них.

Облокотившись о стойку, я стояла в ожидании смузи. Обычно я старалась держаться подальше от этой троицы, но сейчас не могла не вмешаться.

– Оставьте ее в покое, – возмутилась я и сказала Кларинде, что куплю у нее сумочку.

– Буэнос диас[174], Мэри Поппинс, – хмыкнул Карлос.

Смузи еще готовился, но мне было противно тут оставаться.

– Этой мужик точно не светит, даже если б она оказалась последней телкой на свете, – изрек Карлос.

– Una mujer sin hombre es como un pez, – пробормотала Кларинда, когда я потащила ее на выход.

Две рыбки сорвались с крючка и уплыли прочь.

Я потратила на это семь лет, а не год, как планировала, забрала все деньги из страховки Лейлы, да еще добавила сверху, и отель принял достойный вид. Да нет, что там говорить – прекрасный получился отель.

Вместо старой соломенной крыши, где с таким удовольствием плодились скорпионы, появилась керамическая черепица. Мы провели новую канализацию, построили каменную лестницу, ведущую от верхней дороги к «Йороне». Мы заменили всю электропроводку, вывели на улицу светильники. Кроме этого Гас со своими рабочими переложил пол на кухне, соорудил новые столешницы. У озера появилась красивая пристань, а в доме – огромные двойные стеклопакеты и новые двери. Чтобы вместить большее количество постояльцев, на которых я очень рассчитывала, мы расширили патио.

Я платила по счетам и Гасу, как генеральному подрядчику, и его бригаде, собственно, и выполняющей всю работу (к которой Гас проявлял все меньше рвения). Из денег, оставленных мне Лейлой, я выскребла все до последней гарса. Под конец стало так туго с финансами, что стены в доме я уже красила сама, благо гостей было немного. На протяжении всех этих лет заполняемость отеля не превышала пятидесяти процентов.

И это вызывало у меня немало беспокойства. Ведь в первую очередь потенциальный покупатель поинтересуется перспективой доходности. Попросит у меня бухгалтерские книги, а цифры там не очень-то впечатляющие.

И тут на меня свалилась удача. В январе, когда закончились дожди, в «Йорону» приехала журналистка, освещающая тему отдыха в отдаленных уголках Латинской Америки. Интернет только зарождался, и такого понятия, как «блогер», еще не существовало, но журналистка публиковала в сети еженедельные материалы, рассчитанные на любителей путешествовать. И вот ей захотелось написать про «Йорону». Разумеется, если я скину ей цену за пребывание в «Йороне».

Постояльцев и так было немного, так что я приняла предложение Каролины Тиммонс, попросив Марию с Луисом оказывать ей особое внимание, хотя они и без того были предельно старательны. Мы поселили гостью в «Комнате ягуара», а Мирабель, проштудировав журнал Martha Stewart Living[175] пятилетней давности, сложила для Каролины полотенце в форме пингвина. В честь новой гостьи Мария подала к ужину поджаренные в кляре крабы с начинкой из цветков тыквы и овощами, приправив их соусом мохо[176]. На десерт – открытый пирог с вареньем из лепестков гибискуса под гранатовым соусом.

Каролина пробыла у нас всего пару дней и лишь упомянула, что в душе слабый напор горячей воды, что на зеркале в ванной обнаружила паука, а в раковине – игуану. Вот я и расстроилась, полагая, что она оставит о нас плохой отзыв, а если повезет, вовсе не напишет никакой статьи.

Через две недели после ее отъезда наш телефон буквально разрывался от звонков. В первый день мы сделали пять бронирований, а на следующий день – еще семь. Когда я задавала стандартный вопрос «Как вы узнали про нас?», все отвечали одно и то же: «Мы просто не удержались, прочитав потрясающую статью «Гоняя по миру» Каролины Тиммонс». Особо она отметила вкус макарун, рецепт которых я унаследовала от Лейлы. «В сто раз вкуснее, чем в парижских кондитерских», – писала Каролина.

Она присвоила нам высший рейтинг в пять звезд.

Через сутки после появления ее материала у меня уже было около пятнадцати бронирований, а через неделю все было расписано на два месяца вперед.

Я наняла на кухню вторую помощницу, а потом и третью, а ужин пришлось разбить на две смены – в шесть и восемь часов вечера.

– Ну, что я тебе говорил? – радовался Гас, наведывавшийся ко мне почти каждодневно. – Еще когда мы ставили септик, Дора пророчила, что после окончания всех работ ты будешь купаться в деньгах.

И, кстати, у него возникла идея японского павильончика для медитации. Он построит его для меня как нечего делать. Ох, Дора ему шею намылит за такие низкие расценки. Но мы же семья.

Должно быть, о нас уже разнеслась молва, потому что заказы на комнаты не иссякали, а тут еще позвонил некий Гэрри Харвич, владелец сети «по организации отдыха на уровне люкс-бутик». Этот человек поинтересовался, не хочу ли я продать «Йорону». Он и его партнеры с удовольствием приобрели бы мой отель. Наконец-то настал момент, которого я ждала столько лет. Я продам «Йорону» и смогу двигаться дальше. Только куда и в каком направлении?

– Мы проанализировали тренды, смежные с туристическими, – продолжал вещать Гэрри. – Власти планируют добавить еще один авиарейс до Сан-Фелипе, а одна компания готова запустить до Эсперансы рейсовые автобусы.

– Так что, если вы готовы, можем быстро оформить сделку, – заключил он.

Через три дня Гэрри Харвич самолично приехал в «Йорону», прихватив с собой бухгалтера, маркетолога и специалиста по интерьерам. Спустившись по лестнице, они сразу же впали в буйный восторг. (Боже, какие лазоревые цветочки! Надо же, рукотворный водопад! Гляди, дерево, увитое орхидеями! Каменное яйцо! Настоящий снос башки!)

Впятером мы поужинали на террасе тилапией в панировке из фисташек. Под конец ужина на дерево за нашей спиной прилетела стая ошейниковых белокрылых манакинов[177]. А потом Мария принесла блюда с апельсиновым суфле и макаруны. Вечер удался.

Я все время держала в голове рассказ Лейлы о том, как однажды в «Йорону» приехал Карл Эдгар, желавший возвести на этом месте кондоминиумы класса люкс, и была рада услышать, что, хотя Гэрри Харвич и намеревается расширить отель сверх имеющихся четырех комнат, при этом он проявил уважение к концепции Лейлы и не планировал менять облик «Йороны».

На следующее утро за завтраком мне было сделано деловое предложение. За продажу отеля была названа сумма сверх всяких ожиданий. Я же со своей стороны озвучила основное условие – что Луис, Мария, а также Элмер с Мирабель останутся здесь работать столько, сколько захотят. Гэрри сразу же согласился.

– Еще бы, – сказал он. – Учитывая, как Мария готовит рыбу и какие прекрасные печет макаруны.

До полудня все бумаги были мною подписаны. Как только на мой счет придут деньги, я перестану являться владелицей отеля.

Вечером пошел дождь. Сначала он просто накрапывал, а к полуночи загрохотал по черепичной крыше. Наутро за окном была сплошная стена воды, загораживающая и озеро, и вулкан. Все рыбаки уже давно были на берегу.

По сравнению с семью виданными мною тут сезонами дождей сейчас была настоящая буря. Вода неслась с холмов, пробивая себе путь через сад и смывая керамические фигурки животных. Гул стоял такой, что мне приходилось кричать, дозываясь Марию. Луис уже заносил в дом уличную мебель. Сняв на патио шелковые занавески, сшитые Амалией, Элмер отпросился в деревню, и я отпустила его без лишних расспросов. Я видела, как он поднимается по лестнице, сражаясь с напором воды, видела прилипшую к спине мокрую рубашку. Элмер спешил к своей Мирабель.

Затем поднялся ветер такой силы, что у моей любимой мексиканской сливы обломилась ветка и обрушилась на беседку. По саду вихрем кружили розовые лепестки.

Потом в доме погас свет. Сидя в темноте, я вглядывалась вдаль за озеро, где располагался город Санта-Клара. В домах не светилось ни единого огонька. Над озером сгустилась тьма.

Мы всегда хранили запас свечей, и я зажгла все до единой. Мария вытащила продукты из морозилки, которая уже начала оттаивать, и приготовила нам суп на газовой плите. Вдруг небо за Эль Фуэго пронзила яркая молния.

Борясь с ветром, Луис открыл дверь и выбрался наружу. Мария не хотела, чтобы он уходил, говорила, что в доме все же спокойней находиться, но Луис схватил лопату и начал копать канал, чтобы хоть немного отвести от дома льющиеся с холма потоки воды.

Вечером все так же неистовствовал дождь, ветер завывал как безумный. Мы втроем растопили камин, после чего Мария сварила кастрюльку риса. Кузми не отходил от нас ни на шаг. После полуночи я окончательно потеряла счет времени. Потом вернулся Элмер, не знаю, чего ему это стоило. Он хотел повидаться с Мирабель, но ее отец прогнал его прочь.

На следующий день мы все еще оставались без света, а буря вошла в новую фазу неистовства, хотя, казалось бы, куда хуже. Ветер поменял направление, и теперь дождь колотил в окна косыми струями. Небо сгустилось до оттенков черного. Вода хлестала с такой силой, что я начала бояться за нашу черепицу, но выйти на улицу и проверить не было никакой возможности – ветер просто сбил бы меня с ног.

Наконец я заснула под непрекращающийся грохот воды по крыше: ветер колотился в окна и стены, гудела несущаяся с холма вода. Проснулась я от звука невероятной силы, никогда такого не слышала.

Впрочем, нет, слышала. Так ревет на взлете самолет. Да, этот звук был похож на рев, и если б рядом со мной в комнате находился человек, он бы меня не услышал, даже если б я кричала.

Я поспешила на кухню. Мария с Луисом уже были там, она – в ночнушке, он – в пижаме. В одной руке Луис держал свечу, а в другой – мачете. За их спиной маячил Элмер.

И тут с холма понеслось море воды. Даже не ручей, не река, а именно море. Еще вчера, и даже секунду назад его тут не было, и вдруг оно появилось словно ниоткуда. И устремилось в сторону нашего дома, неся в бурлящих водах ветки и даже вырванные с корнем деревья. Перескакивая по ступенькам, вниз катился газовый баллон из нашей подсобки, а следом за ним волочился вырванный шланг, многочисленные инструменты Луиса и Элмера (гвозди, дрель, ручная пила) и даже мешок с цементом.

В подсобке наверху хранились пластиковые десятигаллоновые[178] бутыли с очищенной водой, и раз в неделю, взгромоздив такую бутыль на спину, Луис или Элмер заносили ее в дом. И вот сейчас десять таких прозрачных бутылей катились вниз с холма, вертясь и крутясь под потоками новообразованного Ниагарского водопада.

– Валун! – вдруг крикнул сквозь рев воды Луис. И я увидела, как, кроша широкое окно, в комнату влетел огромный камень. Окажись он на шесть дюймов правее[179], и Мария была бы мертва.

Луис с Элмером рванули к озеру, чтобы проверить подпорные стенки. Если они не выдержат, то вода затопит отель.

– Прямо как в Библии, – сказала Мария, прервав молитву. – Должно быть, Господь за что-то разгневался на нас.

В окно мы видели, как Луис с Элмером подкладывают строительные блоки под заднюю опорную стену, чтобы хоть как-то защитить ее от напора стихии. Сверху сорвался камень размером с холодильник и приземлился в паре метров от Луиса.

Раньше, когда возникали проблемы в отеле, я звала Гаса. Мне даже не приходилось звонить – он приходил сам. Но в ту ночь было очевидно: ему с Дорой приходилось бороться за собственное выживание. Так что помощи нам было ждать неоткуда.

Наши мужчины проработали на улице всю ночь, мы же с Марией примостились на полуразрушенной кухне, не в силах шевельнуться. А утром взошло солнце, и небо стало синее, как никогда. Наконец мы смогли выдохнуть и оглянуться. Все выглядело так, словно на «Йорону» упала бомба.

Повсюду валялись обломки, в которых можно было узнать бывшие инструменты, уличный туалет, кофеварку, куски арматуры. Разбушевавшаяся буря принесла из деревни рулон сетки-рабицы, футбольный мяч, три разных кроссовка, расколотую ванную и прочее.

Но больше всего было грязи, перемешанной с камнями и ветками. Попадались даже вырванные с корнем деревья. Часть крыши дома и террасы разрушилась, восточные ковры Лейлы скрылись под толстым слоем грязи. Книжные полки обвалились, а сами книги утонули в темной жиже. Моя любимая картина с изображением стихийных бедствий чудом уцелела, чего не скажешь об антикварном столике Лейлы и прекрасных старинных гобеленах. Стена на первом этаже была проломлена камнем, откатившимся на середину патио. Кругом – осколки стекла. Побились волшебные синие блюда Лейлы, и апельсины раскатились по комнате.

Но самый страшный урон был нанесен саду, который я по-прежнему ассоциировала с образом Лейлы. Кругом – выдранные с корнем растения, облысевшие кусты. Фруктовые деревья, бугенвиллея, розовые шпалеры и подпорки из черного бамбука завалились и были расплющены.

Чтобы вернуть саду его прежний облик, требовалось заново посадить не менее десятка фруктовых деревьев и около сотни кустов. Конечно, можно было брать побеги от своих растений, но тогда «Йорона» преобразится не раньше чем через полгода, а деревьям так вообще придется расти несколько лет. Поэтому я приняла решение, довольно странное в моем положении – потратить остатки денег на цветы и деревья. Ведь «Йорона» была не только отелем или рестораном – ее нельзя было представить без сада. Поэтому именно в него и следовало вкладываться.

Когда дороги открыли для проезда, я наняла водителя грузовичка, Мигеля, и мы отправились в город. Потратив почти все мои деньги, мы загрузили покупки и поехали обратно.

Путь был неблизким, и по пути домой я думала об урагане и о том, что он сотворил с садом. Мое решение отправиться за сотню километров от «Йороны» частично имело под собой и деловые соображения. Если отель гордится садом, усладой для глаз постояльцев, то надо держать марку. Но была и вторая причина.

Она касалась Лейлы. Вот уже семь лет, как она умерла, но я повсюду ощущала ее присутствие. За короткий период нашего знакомства я прониклась ее пылкой любовью к саду и считала своим долгом поддерживать то, что она создала. Сад был живым существом, требующим каждодневного ухода.

– Ничто не длится вечно, – сказала мне как-то Лейла, когда мы гуляли по тропинкам «Йороны», время от времени останавливаясь, чтобы полюбоваться на то или иное растение. – Отцветают сады, гаснет любовь. Проходят и радость, и печаль. Животные умирают. Дети становятся взрослыми. Главное – научиться принимать перемены с благодарностью. Полюбить жизнь такой, какой она не была прежде.

Трудно было приветствовать то, что натворил оползень. Но, расхаживая по питомнику и ставя в тележку горшки с рассадой, я испытала восторг, сродни тому, когда я, гораздо более юная, перебирала цветные карандаши в магазине художественных принадлежностей или просматривала на распродаже старые виниловые пластинки.

Покупки я оплатила где-то часа в три, и мы с Мигелем взяли курс на Эсперансу. А тряска при езде по горной дороге – это вам не болтанка на озере, это гораздо хуже.

Когда до дома оставалось всего полчаса езды, а на землю начал опускаться вечер, прямо посреди дороги мы увидели женщину, торгующую тортильями, и никак ее было не объехать.

Выйдя из кабины, Мигель попросил ее сойти на обочину, но та только замотала головой.

– Придется обождать, – сказал мне Мигель. – Она с места не сдвинется, пока не распродаст все свои тортильи.

– Скажи ей, что я готова их купить, – попросила я, вручив ему несколько банкнот и горсть мелочи. Через минуту Мигель вернулся расстроенный.

– Она отказывается, – сказал он.

В девять часов вечера была продана последняя тортилья, и только тогда женщина убрала с дороги складной столик, чтобы мы могли проехать дальше. Когда мы добрались до отеля, в нем не горел свет: Луис, Мария и Элмер спали. Они так наработались после бури, что я не посмела разбудить их.

Мигелю предстояло вернуть арендованный грузовичок, но он был забит под завязку. Как перенести вниз двести горшков с рассадой?

Я окинула взглядом Мигеля. Он был молод и силен, но вдвоем мы точно не справимся.

Мимо по дороге проходила женщина с маленьким ребенком и своей, кажется, мамой.

– Вы не хотите подработать? – предложила я. – Позовите подруг и знакомых, помогите мне вытащить все из машины.

Лишних объяснений не требовалось. Местным женщинам редко выпадала возможность заработать – разве что иногда гринго нанимали их в качестве уборщиц.

Через десять минут Джозефа привела десять подруг.

Они все поняли без слов, распределившись по ступенькам, а две самых крепких женщины забрались в кузов. И закипела работа: женщины передавали по цепочке горшки с рассадой, а последняя, стоявшая внизу, составляла их на землю. Вот и прекрасно. Теперь можно будет заняться посадками, но это уже завтра. Вот такая у нас получилась «ведерная бригада».

Работали женщины бойко, весело переговариваясь и обмениваясь шуточками. Все они пересекались на рынке, в церкви, но никогда не оказывались в ситуации, подобной этой. Ведь сейчас они делали то, чем обычно занимались их мужья. Оттого-то они так веселились и радовались. В кои-то веки им хорошо заплатят за их труд.

К одиннадцати разгрузка была окончена, и Мигель уехал, чтобы вернуть грузовичок хозяину. Вытащив из джинсов последние деньги, я вручила каждой из работниц по пятьдесят гарса, и мы попрощались. Они шли по дороге, и еще долго до меня доносились эхом их веселые голоса.

Прошло не менее полугода, прежде чем деревня зажила прежней жизнью – впрочем, это было не совсем так. Теперь Эсперанса оказалась разделенной надвое рекой с трехметровым руслом, а значит, требовался мост. Кроме того, нужно было вырыть и отводной канал. И тогда, вооружившись кирками и лопатами, все работоспособные мужчины взялись за дело. К Рождеству канал был готов.

Трудно было не заметить, что Эсперанса всегда жила крайностями. Это касалось и природных явлений, и топографии, и самих людей, которые проявляли все самые ужасные и прекрасные качества.

В первые же дни после бури по деревне прошел слух, что местные гринго быстренько подсуетились, скупив все самые ходовые продукты – рис, бобы, муку и арахисовое масло. А самый богатый из пришлых отправился на «Лендровере» в город, затоварился жареной курицей, чипсами и стал продавать их местным с пятидесятипроцентной наценкой. Вдобавок он втюхивал кому можно растворимый протеиновый напиток, в котором якобы находились все необходимые для младенцев витамины. Мол, это даже лучше материнского молока.

Какие-то мамочки никак не отреагировали, но многие отдавали за этот «волшебный» порошок свои последние гарса.

Ураганный ветер нагнал на улицы много мусора. Но, когда выглянуло солнышко, Амалия созвала свою армию детишек. И они откликнулись на ее зов. Они знали наизусть все ее песни, с коими и пошли в бой на горы мусора. Весело распевая, они начали распихивать весь этот мусор по пластиковым бутылкам. Под Новый год можно было приступать к восстановлению начальной школы. Пока экоблоков хватало только на три класса, но запас их увеличивался ежедневно, и наконец его стало достаточно, чтобы отстроить заново школу. Вот так обстояли дела в Эсперансе. Налетали беда и ужас, сродни тем, что были изображены на картине в моей «Йороне». А потом беда отступала, и люди продолжали жить. Они не боялись никакой работы.

Так что, не считая новоявленной реки, что протекала теперь через деревню и благодаря трудам местным мужчин получила отводной канал, к наступлению ежегодной ферии ничто не напоминало о пронесшемся тут урагане.

Наконец объявился Гас. Прежде чем спуститься и завалить меня новыми строительными идеями, он захватил мою почту. Я получила от него конверт, обклеенный китайскими марками. Адрес был написан знакомым почерком.

К письму была приложена фотография счастливой азиатки с младенцем на руках: с одного боку к ней прижимался двухгодовалый ребенок, а с другого, положив руку жене на плечо, стоял мужчина с очень серьезным выражением лица.

Я даже проявила несвойственные мне эмоции, слегка всплакнув.

– Э, подруга, да у тебя глаза на мокром месте, – сказал Гас. – В последний раз я видел такое выражение лица в 1996-м, когда Роверсы продули турнир.

– На самом деле я получила хорошие новости, – сказала я. – Помнишь китаянку Цзюнь Лан, которая приезжала три года назад?

– А, любительница растений. Как же, как же. Она еще ползала по горам в самый сезон дождей и вроде бы нашла какую-то там траву.

Гас отпил большой глоток пива и продолжил рассуждать о поисках Цзюнь Лан.

– Знаешь, я тоже любил травку. Но никакая травка не заставит меня ползать в грязи под дождем. Это с какой радости? Ради жалкого кустика? Ради горстки семян?

– Вообще-то, наркотики тут ни при чем, – сказала я. Пока Цзюнь Лан пыталась забеременеть, я не могла выдавать ее тайн, но теперь, судя по фотографии, у нее двое детей, и не было повода больше скрывать что-то от Гаса.

– Об этом растении она узнала от своей бабушки, – пояснила я. – Врачи сказали, что она бесплодна, и она решила действовать, приехала сюда на поиски этой детородной травы. И вот результат: недавно у нее родился второй ребенок.

– Да-а, забористая травка, прямо чудеса какие-то, – сказал Гас. – И как же она называется?

Названия я не знала.

– Ну хоть покажи, где она растет, – не отставал Гас, хотя никогда прежде не проявлял интереса к ботанике.

– Но я сделала с нее зарисовку, – сказала я. – Хочешь, покажу?

Отлучившись наверх, я принесла один из многочисленных альбомов, заполненных моими зарисовками на тему растительного мира «Йороны» и ее окрестностей. Перелистав страницы, я показала Гасу растение Цзюнь Лан с необычными пушистыми листьями.

– Вот, видишь ягодки? – сказала я. – Мария толкла их и делала из них отвары для Цзюнь Лан. А через десять месяцев у нее родился сынок.

– Ничего себе. – Гас вгляделся в рисунок с таким интересом, словно перед ним была таблица футбольного турнира, в котором участвовала его любимая команда. – Неужели ты не знаешь, как отыскать эту травку?

Я покачала головой. Уж сколько раз Цзюнь Лан с Элмером отправлялись в горы, но я ни разу не сподобилась присоединиться к ним.

– Но, помнится, Цзюнь Лан говорила, что у нас она произрастает только в одном-единственном месте. Она же лечит бесплодие.

– Да уж, травка для потерявших надежду залететь, – задумчиво проговорил Гас. – Это ж идея на миллион долларов.

Уроки по плаванию, которые давал мне Паблито, возымели свое действие. Он, как правило, всегда был занят подводной ловлей, но, возвращаясь с охоты в дальних уголках озера, о которых, кроме него, не знал никто, пару раз в неделю обязательно заглядывал ко мне. В первые дни занятий я надевала спасательный жилет, но к концу второй недели уже легко плавала по-лягушачьи и больше не боялась опускать лицо под воду.

Чтобы волосы не налипали на лицо, я скрепляла их заколкой, но однажды она слетела и пошла ко дну. Подпрыгнув в воде с ловкостью дельфина, Паблито стрелой нырнул на глубину. Он вернулся очень быстро, держа в поднятой руке мою оброненную заколку. Довольный собой, он расплылся в улыбке, зубы у него были идеально белыми. Эль трезор! – воскликнул он. Что значит – сокровище.

У меня уже получалось плавать кролем, правда я держалась поближе к берегу, хотя Паблито всегда находился рядом. В один из наших заплывов я увидела на берегу Дору. Даже не помню, чтобы когда-нибудь она приходила в «Йорону» без Гаса. Он-то навещал меня почти ежедневно, а вместе они заглядывали на ужин, когда не было большого наплыва гостей.

Я заметила ее не сразу, так как была увлечена плаванием, а потом, когда вынырнула, чтобы глотнуть воздуха, она уже стояла на пристани в льняных широких штанах и коротком топе, оголявшем накачанный пресс.

– Еще пять минут, и мы попьем с вами чайку, – сказала я.

Опустившись на помост, Дора, как обычно, скрутилась в замысловатую позу. Йогу она практиковала постоянно и в самые неожиданные моменты, и мне всегда казалось странным, что какой бы красивой и созерцательной ни была сама поза, как бы Дора ни погружалась в себя, на лице ее все равно играла напряженная ухмылка. Гасу так и не удалось заразить ее своим беспечным отношением к жизни.

Выйдя из воды и попрощавшись с Паблито (он поплыл домой в каюко), я завернулась в полотенце и направилась на кухню. Там меня ждала Дора.

– Я тут подумала про азиатку, которая гостила у вас, – сказала она. О да, эта женщина никогда не ведет праздных разговоров, и уж если ей что-то нужно, она сразу выкладывает все напрямик.

– Она, кажется, нашла траву, которая помогла ей забеременеть? Гас говорил, что у вас сохранился рисунок.

Я оторвалась от заваривания чая с гибискусом и посмотрела на Дору.

– Вы что, подумываете о третьем ребенке?

– О, да что вы, – ответила она. – Я просто интересуюсь ради одной подруги.

Никогда прежде ни Дора, ни Гас не интересовались моим творчеством. А тут… Она внимательно вглядывалась в рисунок.

– А вы очень талантливы, – сказала она наконец. – Не подарите мне на память?

Я вырвала страницу и протянула ее Доре. И произошло нечто редкостное. Дора улыбнулась.

Как-то мне позвонила Дора. Из больницы в Сан-Фелипе. Она сказала, что случилась беда, и поинтересовалась, не могу ли я забрать детей из школы.

Конечно же я согласилась. И после этого она мне все рассказала.

Недавно ночью Гаса разбудил какой-то шорох в саду и беспокойное кудахтанье кур. Он вышел проверить, в чем дело. Оказывается, один из местных, Самуэль, сдирал с веревки белье, которое сушилось на улице. Два полотенца, простыня и лифчик Доры.

Будучи выходцем из Блэкберна, Гас драться умел и навалял Самуэлю. Преимущество оказалось не в пользу последнего – не только потому, что Гас был сильнее, но и потому, что, в отличие от воришки, он был трезв. Он пригвоздил того к земле, и жалкий пьянчуга ответил единственно доступным ему способом – вонзил зубы в правую руку Гаса.

От неожиданности и от боли Гас отпрянул, а Самуэль пустился наутек. Какое-то время Гас просто лежал на земле среди груды белья, а затем вернулся в дом, чтобы налить себе стаканчик стаута и заняться раной.

Рана была глубокой, но это еще не все: в середине ладони, на пересечении линий жизни, торчал зуб, еще совсем недавно принадлежавший Самуэлю.

Когда Гас выдернул зуб, то взвыл от боли и, должно быть, разбудил Дору. Та прибежала на кухню и стала заваривать травяной настой, чтобы обработать укус.

Наутро кисть у Гуса стала размером с бейсбольную перчатку, а к полуночи – с футбольный мяч. Вся рука пульсировала, начался жар.

– Нужно показаться врачу, – сказала Дора.

– Да ничего страшного, – ответил Гас. – К утру я буду как новенький.

Как бы не так. Уже в девять утра они поплыли в больницу Сан-Луис. А после двенадцати мне позвонила Дора. У Гаса развилась обширная инфекция.

– Врач сказал, что, если бы мы протянули еще несколько часов, он вообще остался бы без руки, – пояснила мне Дора. – Но кисть все равно придется ампутировать.

Врачи надеялись остановить инфекцию уколами антибиотиков, но это не помогло. И еще неизвестно, с какой скоростью будет распространяться инфекция. Несколько лет назад у них был похожий случай, когда больной отказался от ампутации ноги, а наутро умер.

Спросить у Гаса никакой возможности не было, так как он находился в бреду: говорил про маму, футбол, про какую-то Памелу и учительницу из второго класса, ругавшую его за кражу ластиков.

– Я не знаю, как мне поступить, – сказала Дора.

Она на минуту вышла из палаты, чтобы позвонить мне. Дора всегда была такой сильной и во всем уверенной, а сейчас в голосе ее слышалась паника. Врачи срочно требовали ответа – делать ампутацию или нет.

– Не мне решать, – сказала я.

– Это же правая рука, – сказала Дора. – Он же мне этого не простит.

Тут я вспомнила про свою мать. А что, если в тот день она не погибла бы в доме на Восточной Восемьдесят четвертой улице, а просто лишилась бы руки? Ведь тогда бы я не росла сиротой. И что, если бы в результате аварии Ленни не погиб бы, а только остался одноруким?

– Если б я оказалась в такой ситуации, – сказала наконец я, – то уж лучше однорукий муж, чем вообще никакого.

Гаса выписали через три дня. По его забинтованной руке нельзя было понять, есть там кисть или нет. Из-за сильных обезболивающих он стал какой-то тихий, потухший, совсем на себя не похожий.

В тот же вечер я принесла им жаркое, шоколадные пирожные и бутылку вина. Гас сидел, растянувшись в кресле, в котором обычно смотрел по телевизору футбол. Телевизор действительно был включен, но показывали другую передачу. В левой руке Гас держал сигарету и выглядел постаревшим на десять лет.

– Вот же невезуха, а, – сказал он, когда я поставила кастрюльку с жарким на разделочный стол. – Ведь тот чувак всего лишь остался без зуба.

– Не буду пытаться развеселить тебя всякими примерами из жизни, – ответила я. – Не тот момент, понимаю.

– Врачи говорят, что можно будет поставить умный протез, – заметила Дора. – Вот заживет рука, поедем в город, поставим протез, и Гас потихоньку привыкнет.

Гас сделал долгую затяжку.

– Кто, как не ты, способен справиться с такой неприятностью, – подбодрила я друга. – Вспомни ураган. Ты же практически заново отстроил дом, и он получился лучше прежнего.

– Маленькая поправочка, – уточнил Гас. – Тогда у меня было две руки.

– Прости, – сказала я и больше не пыталась умничать.

– Но есть и плюсы, – сказал он. – Футбол играют ногами.

После этого разговора мы не виделись с Гасом и Дорой недели две, разве что пару раз я передавала им еду через Уолтера. Не надо было их сейчас трогать. В их семье наступили тяжелые времена.

Между тем жизнь в отеле била ключом. После выхода в интернете статьи Каролины Тимминс (на заре моего владения «Йороной» я и помыслить не могла о подобной рекламе) все комнаты в отеле были забронированы на месяц вперед, и я благодарила судьбу, что именно сейчас голова моя забита разными делами.

Грустила не только я. Каждое утро Элмер заявлялся без опозданий и приступал к своим обязанностям. Поскольку Гас совершенно выпал из процесса, работы у него прибавилось. Элмер работал исправно, как и всегда, но в душе его навеки поселились смирение и мука. Я помнила, при каких обстоятельствах стал священником Герман, и сейчас, наблюдая страдания Элмера после того, как его отвергла Мирабель, я вдруг подумала, что, возможно, и этот парень вступит в какой-нибудь религиозный орден. Ведь он только и занимался, что самобичеванием.

Поскольку сейчас я воздерживалась от визитов к Доре и Гасу, единственным человеком, с кем я поддерживала общение, оставалась Амалия. Я даже перестала заглядывать к Гарольду, а он – ко мне. Все произошло после того инцидента, когда три рептилии поторговались с Клариндой за ее чудо-сумочку с шелковой подкладкой. Конечно же, я передала эту историю Амалии, и та не удивилась поведению рептилоидной троицы.

– Свиньи они и есть свиньи, – сказала она, протягивая мне ломтики карамболы на треснутом, но изящном блюде.

– Я велела Кларинде держаться от них подальше. Думаю, теперь она будет обходить их стороной.

– Да, и перевести бы ее в школу поприличней, – сказала Амалия.

Достаточно было краем уха услышать, как проходят уроки в местной начальной школе, чтобы понять одну вещь: такой смышленой девочке как Кларинда делать там нечего. Я знала, например, как проходят уроки английского. Учительница произносит фразы, а дети хором повторяют заранее предоставленные ответы.

– Good morning, – говорит учительница с густым испанским акцентом. – How are you today?

– Good morning, – хором отвечают дети. – I am fine, thank you.

– А во сколько обойдется обучение в Сан-Луисе? – поинтересовалась я у Амалии.

Чтобы посещать хорошую школу, придется каждый день добираться до города на лодке. Хотя некоторые дети так и делают. Дети гринго.

И я проинформировала Амалию, что обязательно поучаствую деньгами в обучении Кларинды.

В течение следующего месяца в «Йороне» был большой наплыв гостей, и я сказала Паблито, что времени на уроки плавания у меня нет. И вот в один прекрасный день он принес мне роскошного черного окуня.

– Я за ним три года гонялся, – сказал Паблито. – Умен чертяга. Только нацелюсь гарпуном ему в пузо, как он сразу же ускользает.

– И как же вы его перехитрили? – спросила я.

– На самом дне озера есть место, которое мне показывал отец еще много лет назад, когда только учил меня нырять. В этом месте есть пещера. В ней я и прятался, поджидая этого окуня. И вот однажды он таки приплыл.

Из наших бесед я знала, что Паблито способен находиться под водой дольше, чем какой-либо другой гарпунщик Эсперансы. Он годами разрабатывал легкие, чтобы задерживать дыхание на возможно максимальное время, которое на сегодня составляло девять с половиной минут, но из них двадцать секунд нужны, чтобы вынырнуть на поверхность.

– Отец мой тридцать лет искал эту пещеру, – сообщил мне Паблито. – Ходила в наших краях такая легенда, будто на дне озера есть древнее поселение майя. Его искали многие дайверы, но повезло только моему отцу Пабло. Мне было десять лет, когда он показал мне это место. Я помню все, как будто это случилось вчера, – продолжал рассказывать Паблито. – Помню, как мы плыли вдвоем – впереди мой отец в ластах, а я следом. И вокруг нас возвышались огромные камни с резными орнаментами и письменами на языке майя. Некоторые из них я даже сумел прочитать.

Во времена, когда Паблито плавал с отцом по тому древнему поселению, оба они могли оставаться под водой не более семи минут. Паблито до сих пор помнит увиденные им картинки: храм с длинной лестницей, по бокам на ступенях – глиняные сосуды. Круглые пúлы[181] из камня, очень похожие на те, которыми и по сей день пользуются деревенские женщины, стирая белье. На многих предметах, увиденных тогда Паблито, были изображены головы воинов и богов.

Побывав в той деревне, отец Паблито связался с ученым из университета в Сан-Фелипе, и в Эсперансу приехала команда антропологов, владеющих дайвингом. Только Пабло с Паблито были фридайверами, а эти ныряли с аквалангами.

– Нам сказали, что возраст этих развалин – более трех тысяч лет, – рассказывал мне Паблито. Было непонятно, почему они оказались под водой, но, по мнению антропологов, произошло извержение вулкана, отчего уровень воды в озере кардинально изменился.

Потом приехали другие специалисты, на этот раз из Соединенных Штатов и Европы, а скоро в каком-то журнале вышла статья, рассказывающая об этой находке. Паблито плохо знал английский, но сумел понять, что имя его отца там не упоминалось, речь шла только об изысканиях ученых. А ведь основная заслуга принадлежала не им, а Пабло. «Это одна из самых крупных находок по цивилизации майя за последние сто лет», – говорилось в статье. По крайней мере это предложение Паблито точно смог прочитать от начала и до конца.

Чтобы защитить руины от разграбления, их местонахождение держалось в секрете. А вскоре после обнаружения пещеры и самого древнего поселения отец Паблито погиб.

– Он нырнул в воду с высокой скалы, – объяснил мне Паблито. – Отец полагал, что знает в озере каждый камень. Кроме того, о который он разбился.

И вот многие годы Паблито искал эти развалины. Он знал примерное место, но озеро было огромное, площадью в сто квадратных километров, и такой глубины, что найти древнее поселение было практически невозможно. Но сегодня это свершилось.

– Я подогнал лодку в тому месту, где никогда не нырял прежде, – сказал Паблито.

Он нырнул и сразу же натолкнулся на поселение майя. Среди развалин он обнаружил еще кое-что – гигантского окуня, которого пытался отыскать с юных лет его отец Пабло, а до него – его дед и прадед.

И вот этот момент настал, но только для Паблито. Он прятался в пещере уже около четырех минут. Время шло на исход, и тут мимо проплыл черный окунь. Бросок – и рыба была повержена.

Паблито хотел подарить свою добычу мне. Потому что я хороший покупатель, даже самый лучший из всех. Была и другая причина, по которой он отказывался брать деньги.

– Я принес вам эту рыбу, чтобы отдать дань вашей настойчивости. Другие бы сдались, так и не научившись плавать, а вы добились своего.

Он распотрошил для меня черного окуня и почистил, а потом я проводила его к лодке.

– В жизни не видела такого большого окуня, – сказала я.

– Но там был еще один, еще больше этого. Они плыли вместе, – сказал Паблито. – В того я не попал, но теперь знаю, где его искать, и обязательно вернусь туда. И уж тогда устрою пир для своей семьи.

Вечером Мария приготовила королевского окуня, второго по величине окуня в озере Ла Пас. А первый, еще не пойманный, звался императорским. Мария сделала надрезы с двух боков рыбины и нашпиговала его смесью из петрушки, эстрагона, чеснока, лука порея, кинзы и чипилина. Открыв бутылку пива, Мария залила его в рот окуню и поставила томиться на пару. К рыбе она приготовила соус чимичурри и кокосовый рис. За ужином гости сказали, что не пробовали в жизни ничего вкуснее. Лучшая еда и, пожалуй, лучшая пора в их жизни.

Тремя днями позднее, разыскивая Марию, я заглянула на кухню. Она стояла возле раковины, разглядывая на стене скелет огромной рыбины – это Луис специально его повесил, чтобы мы подивились.

– Паблито пропал, – сказала Мария.

К ней заходила жена рыбака и все рассказала. Паблито снова отправился к тому месту, где поймал королевского окуня, как раз возле развалин древнего поселения на глубине ста метров. С гарпуном в руках он нырнул на дно, желая отыскать императорского окуня, которого ему не удалось поймать в прошлый раз.

Паблито снова спрятался в пещере. Каждому известно, как долго он может находиться под водой. И вот он стал ждать, что мимо проплывет императорский окунь.

То ли что-то случилось с ремнем, к которому он крепил грузики, чтобы отстегнуть его при всплытии. Например, могла заесть застежка. То ли пальцы его так окоченели, что перестали слушаться. А может быть, воздух в легких был на исходе, и Паблито потерял сознание.

Как бы то ни было, он не смог вынырнуть. Гарпунщики из Эсперансы и Санта-Клары отправились его искать, ориентируясь по оставленной на воде лодке.

Они много раз ныряли, пока наконец не обнаружили тело Паблито, зажатое между накренившимися стелами. В ногах его лежал императорский окунь, насквозь пронзенный гарпуном. Должно быть, охотник и рыба умерли одновременно.

Гарпун рыбаки отдали жене Паблито.

– Буду хранить гарпун, пока Пабло не будет готов, – сказала женщина.

К чему?

– Чтобы стать гарпунщиком.

Прошло почти два месяца, а от Гаса с Дорой не было никаких вестей. Несколько раз местные пересекались с Дорой на рынке, но вот Гаса не видел никто.

– Бедняга, переживает, должно быть, – сказал Гарольд. – Он же не какой-то там профессор философии или банкир – он же работает руками.

То есть работал.

Разумеется, я обратилась к своему личному адвокату Майре. С ней меня свела Амалия. Собственно, сама она терпеть не могла адвокатов и вообще всяких чиновников, но Майру она встретила в городе на демонстрации против раздачи искусственного молока кормящим мамочкам озерного края. Офис Майры Асансьон находился в Санта-Кларе, и я не мешкая отправилась туда, на этот раз безо всяких законных представителей.

Майра долго изучала бумаги, а я пыталась понять по ее лицу, что она обо всем этом думает. Дочитав, она подняла на меня глаза и покачала головой.

– Человек, составивший этот документ, хорошо поднаторел в юридической тематике. Во всяком случае, он прекрасно знает, как обстряпываются подобные дела в нашей стране, – сказала Майра. – Казуистика, знаете ли. Крепко они вас прижали.

– Можно было бы сказать, что вы не понимали, что подписываете, – продолжила она. – И что испанский не является вашим родным языком. Но, увы, вы поставили подпись еще под одним документом. – Она протянула мне нотариальную доверенность. – Здесь вы подтверждаете, что внимательно изучили все бумаги и делаете Дору своим законным представителем осознанно и по доброй воле. Так что лазеек почти не остается.

– И что вы посоветуете? – спросила я.

– На вашем месте я бы пошла на компромисс и заключила с ними сделку.

– Заключить сделку с людьми, укравшими у меня собственность?

– На вашей стороне то обстоятельство, что вы проживаете на этой собственности, а они нет, – ответила Майра. – И не так-то просто выжить вас с территории, на которой вы занимаетесь бизнесом. Да еще там же проживаете.

– Значит, спасение в этом? Значит, они не смогут отнять у меня «Йорону»?

Адвокат снова покачала головой:

– Эти двое не отступятся. Но можно сделать один ход.

Это не решило бы мою проблему полностью, но все же. В документе о передаче права на собственность, составленном Лейлой, имелся параграф, касавшийся Луиса, Марии и Элмера Навичок. Луис с Марией проработали в «Йороне» много лет, и Лейла хотела защитить их, оговорив условие о пожизненном содержании для них и Элмера. Кто бы ни был собственником «Йороны», он был обязан выплачивать этим людям фиксированную сумму дважды в месяц.

Когда дела в отеле шли хорошо, деньги для меня не составляли проблемы. Но если гостей не оказывалось, особенно в сезон дождей или, например, после урагана (да и мало ли, что может случиться в будущем), Дора с Гасом должны будут выплачивать жалованье Луису, Марии, Элмеру, а также Мирабель независимо от того, приносит отель доход или нет. Уж кто-кто, а я-то знала, как порой бывает трудно придерживаться этого обязательства.

– Параграф про семью Навичок дает вам пространство для маневра, – уточнила Майра. – Собственность вы не вернете, но сможете пожизненно арендовать отель.

Арендатор своей же собственности. Облокотившись о стол, я уронила голову на руки.

– Предложите им сдать вам в аренду половину участка вместе с отелем, – сказала Майра. – И возьмите на себя обязательства по выплате жалованья работникам. Вы, как и прежде, сможете проживать в «Йороне» и заниматься отелем. Пусть вы перестаете быть хозяйкой, но никто вас оттуда не выкинет, и ваши работники окажутся под защитой.

Значит, вот как. Единственное, на что я могла надеяться, так это на раздел земли. Мне придется отдать им часть сада, который посадила Лейла и который она пестовала на протяжении долгих лет. Я перебирала в голове мои самые любимые цветы и растения. О, моя нефритовая тунбергия. Мой пеликановый плющ, мексиканская слива…

А этот наш рукотворный водопад, эта роща с дынными деревьями и жасминовыми кустами, где я так любила заниматься рисованием. И мой огородик. Что станется с ковром из орхидей, который расстелился поверх валежника? Ведь скольких трудов стоило Элмеру притащить это упавшее дерево с гор.

– Можете рассчитывать только на половину земли, – сказала Майра и вытащила приложенный к пакету документов план участка. – Что ж, даже если ополовинить участок, у вас остается достаточно пространства, чтобы порадовать гостей.

Вспомнился Гас, каким я его видела в последний раз – с забинтованной культей. То, что они проделали со мной, тоже было сродни ампутации.

– То есть единственное, на что я могу надеяться, это на раздел земли, которую я буду арендовать у людей, меня обокравших?

– Хорошего, конечно, мало, – согласилась Майра. – Но это лучше, чем ничего.

Я почувствовала, как сдавило грудь, как кровь отхлынула от лица. Единственное успокоение: Луис, Мария и Элмер находятся под моей защитой.

– Очень вам советую выйти со своим предложением как можно скорее, пока эти двое не поднимут ставки, – сказала Майра. – Найду вам геодезиста. На следующей неделе он разметит землю, выделив участок, который вам придется арендовать у этих негодяев.

Линия разграничения прошла таким образом, что часть мощеных дорожек отошла Гасу с Дорой, зато мне достался вырытый Элмером зеркальный прудик с мелкими озерными рыбками и водяными лилиями, а также арка из вьющейся бугенвиллеи. Очень жаль было терять бамбуковые заросли, высаженные мною после обретения «Йороны», а также мощеную дорожку из редкого зеленого камня, окаймленную бордюром с птичками, расписанными вручную. Кроме этого мы лишись мозаики с картиной вулкана – в ней использовались осколки мексиканской талаверы[182]. Каждый раз, когда разбивалась такая тарелка, Лейла припасала ее для задуманной мозаики. И мы столкнулись еще с одной невосполнимой потерей: моя мексиканская слива оказывалась на территории Доры и Гаса. Узнав об этом, мой верный друг Элмер порывался срубить ее, лишь бы она не досталась этим людям, но я ему запретила.

После того как геодезист обозначил оранжевой люминесцентной краской периметр участка, который мне предстояло арендовать, мы начали пересаживать цветы, выкапывая их с вражеской территории. Рук не хватало, и я позвала Уолтера. Поскольку дело было в воскресенье, к нам присоединилась и Кларинда. Элмеру предстояло оформить клумбу с белыми розами, но он слишком отвлекался на Мирабель.

В тот же день на помощь пришли Амалия с Райей. И уж куда Райя без Алиши.

– Никогда не доверяла этой парочке, – заметила Амалия. – Его жена сильно смахивает на надзирательницу из тюрьмы, куда я попала за участие в протестах. Так вот: она постоянно будила меня средь ночи, стучала ложкой по решетке, доводила меня до умопомрачения.

Райа смотрела на ситуацию спокойней:

– Знаете, в этом мире никто ничем не владеет. Мы всего лишь гости на этой планете. Вот Гас с Дорой решили, будто какой-то там клочок бумаги дает им над вами власть. Но ведь в конце пути мы все окажемся сами знаете где.

Райя перетерла в руке горсть земли – черной, благодатной, удобренной многолетними стараниями Луиса.

– Если говорить о карме, они здорово ее себе подпортили, – сказала она. – Зато с вами все будет хорошо.

– Давайте я приду к ним ночью и побью их, – предложил Уолтер.

– От мести никакого проку, – сказала Райя. – Взять хотя бы меня. Я и мечтать не смела о ребенке, и тут в моей жизни появляется Алиша. Ладно. Пусть юридически я не являюсь ей матерью. Но, так или иначе, невозможно владеть ребенком. Это так же нелепо, как владеть землей или рассветом.

Сидящая на одеяле Алиша подняла глаза на Райю и улыбнулась.

– Вейд может отобрать у меня эту драгоценную девочку, когда ему заблагорассудится, – прибавила Райя. – И пока этого не произошло, я просто радуюсь тому, что мы вместе. Никто не знает, когда мы лишимся самого дорогого в жизни. Поэтому надо быть благодарным каждому прожитому дню.

Воткнув в землю лопату, я призадумалась. Вот этот прекрасный ребенок трех лет от роду называл эту пятидесятисемилетнюю женщину мамой. Интересно, что бы сказала на это Розелла? Вот сидит передо мной кареглазая дочь поклонницы итальянской оперы и бывшего адвоката, ныне разводящего кроликов для своего ресторанчика. Ведь если б Розелла не умерла, все сложилось бы совсем по-другому. И сейчас Райя торчала бы в своей Калифорнии. А Алишу отправляли бы в конце лета к родителям Розеллы, живущим среди тосканских виноградников. Но вместо этого она ютится в крошечном домике с престарелой женщиной, зарабатывающей гроши от продажи своих вязаных топов. Какие же странные повороты делает судьба.

Или, например, я. Я хотела убить себя, а потом села на зеленый автобус и попала в Центральную Америку, став владелицей красивейшего отеля на берегу волшебного озера с видом на величественный вулкан. А потом мне ополовинивают мой сад, а сам отель, оказывается, принадлежит совсем другим людям. Можно было бы назвать это страшной трагедией. А на самом деле это просто жизнь.

Райя была права. Ведь никто же не умер. Жизнь продолжается. По крайней мере, до поры до времени. Но и это тоже в порядке вещей.

Мы решили сделать перерыв и собрались на патио: Мария приготовила для нас кувшин охлажденного чая, настоянного на ямайской розе, и блюдо с макарунами. Алиша выбрала розовое. Я принесла цветные карандаши, и вместе с ней мы стали рисовать глиняные фигурки животных, пересмешника, пьющего нектар из цветка тунбергии, облака над вулканом.

Итак, благодаря друзьям в моем половинчатом саду появились десятки новых растений. Розы. Гардении. Жасмин. Эвкалипт. Хельсиния. Стрелиция. Было у меня особое растение, для которого в свое время я выделила отдельный уголок, который теперь оказался на участке Доры и Гаса. Орхидея Доче апостолес, Двенадцать апостолов. Луковица этой орхидеи столь нежная, что пришлось извлекать ее вручную, а потом присыпать ямку, чтобы замаскировать следы кражи. Позаимствовав лопатку у Алиши, мы с Райей высадили орхидею возле водопада.

Под конец дня Мария вышла на улицу полюбоваться проделанной работой и сказала:

– Только красота, приложенная к красоте, красоту умножает. Это как в приготовлении кальдо[183]. Налей в кастрюлю хоть литр, хоть три воды, но вкус всему блюду придает краб.

Через несколько дней на участке Гаса и Доры появилась бригада рабочих и начала выгружать мешки с цементом. Я-то надеялась, что достаточно будет высадить по границе бамбук, но мои бывшие друзья предпочли возвести между нами стену из ужасных шлакобетонных блоков – точно таких, из каких они построили себе дом.

Глядя, как рабочие выкладывают блоки, шлепая между ними лепешки раствора, я подумала, что стена эта похожа на тюремную: высотой в три метра, она тянулась от дороги до самой воды, причем поверх блоков раствором уложили бутылочные осколки. Этот сигнал прекрасно считывали те из местных, кому пришлось проделать долгий путь до границы Мексики со штатом Техас и потерпеть неудачу. Так и здесь: перелезть через такую стену было просто нереально.

Через несколько дней ко мне заглянула Амалия. Увидев эту ужасную стену, она и бровью не повела, так как сама долгое время проживала на «неправильной» стороне Берлинской стены, которая, кстати, потом пала. Так что для Амалии ничего на свете не было безнадежным.

– Сначала мы все это отштукатурим, – сказала она, – а потом распишем.

Вечером, когда Мария собрала посуду после ужина (у нас гостили всего два человека), я сказала, что нам надо поговорить.

Мария, разумеется, знала о разделе земли, но я не стала делиться подробностями – что именно сотворили Гас и Дора Гульдены. Для Марии все обстояло следующим образом: эти двое захватили часть моей земли, а я по какой-то неведомой причине не стала этому противиться.

Когда гости разошлись по комнатам, мы с Марией заварили себе чаю и устроились на террасе.

– Я хотела бы знать, как Лейла относилась к Гасу, которого я потом наняла, и к Доре, – сказала я. – Как ты думаешь, они дружили?

Мария долго молчала, явно подбирая слова. Она не любила наговаривать на людей, не считая одного-единственного постояльца, который раскуривал у себя в комнате сигары, а потом еще пролил на покрывало красное вино.

– Гас сюда частенько наведывался, иногда вместе с женой, – ответила наконец Мария. – А потом они словно испарились.

– Но почему?

– Сеньора никогда мне с Луисом не рассказывала, но мы же не слепые. Сеньоре стало известно, что они ее обкрадывали.

Оказывается, Гас раскрутил Лейлу на покупку очень красивого мрамора, из которого соорудил для нее столешницу. Но однажды, не предупреждая, она занесла подарок ко дню рождения их сына и увидела такой же стол из такого же мрамора. А на нем – антикварный чайный набор из серебра, привезенный ею из Франции. И хрустальный графин под вино, пропавший больше года тому назад.

– Она тогда очень расстроилась, – поведала Мария. – Она ведь хорошо относилась к этой паре, считала их своими друзьями. Ведь если б Дора с Гасом попросили у нее этот мрамор, она бы им сама его подарила.

– А потом оказалось, что они украли не только эти вещи, – продолжила рассказ Мария. – Оказывается, брус и шлакобетон, из которого они построили свой дом, он выписывал за деньги сеньоры. Уж не знаю, что она сказала этому англичанину и его жене, но после этого они перестали приходить в «Йорону». До тех самых пор, пока вы его не наняли.

Теперь мне было ясно, почему Мария с Луисом, по природе будучи очень дружелюбными людьми, все эти годы сторонились Гаса.

– Сеньора очень любила «Йорону», – сказала Мария, – и беспокоилась за ее судьбу после своей смерти. Она обсуждала это и со мной, и с моим мужем, но мы слишком стары для этого. Нужно много сил, чтобы заниматься всем хозяйством одновременно. Да вы и сами это знаете.

Я осмелилась спросить:

– Вам не показалось странным, что Лейла оставила мне «Йорону»?

Мария сказала, что вовсе не была удивлена.

– Когда вы только приехали, она сама говорила мне: «Мне нравится эта женщина».

С Гасом и Дорой Лейла промахнулась, но не перестала доверять собственной интуиции. И за месяц до смерти рассказала Луису и Марии о своих намерениях.

– Мы знали, что она сделает вас хозяйкой, – сообщила мне Мария.

И что же из этого вышло? Я допустила огромную оплошность, позволила, чтобы любимое детище Лейлы оказалось в руках тех самых людей, которые обманули ее когда-то.

– Но, когда я нанимала Гаса для строительных работ, разве вам не хотелось рассказать мне всю правду?

– Это уже не нашего ума дело, – ответила Мария. – Вы тут главная, и вам было решать.

Шли месяцы, и я уже не так сильно переживала, пусть даже сад мой уменьшился в два раза. Оштукатурив стену, Амалия расписала ее узорами с помощью Кларинды (явно обладавшей художественным талантом) и детишек из мусорного проекта «Пура натура». Вдоль стены Элмер высадил бугенвиллею необычного пурпурного оттенка. Кусты вошли в силу, разрослись и на следующий год заслонили собой всю стену.

Как оказалось, ужаснее всего была даже не эта эпопея с ограблением и предательством, а то, что Дора с Гасом сотворили с садом, за которым так любовно ухаживала сначала Лейла, а потом и я. Когда мы пересаживали растения с их участка, я боялась, что они выкатят нам очередной иск. Да только мои псевдодрузья не очень-то страдали из-за цветов. Скорее всего, они даже не заметили их исчезновения.

С верхней дороги можно было прекрасно разглядеть, что же они там себе построили. Это была почти точная копия их собственного дома. Те же неоштукатуренные шлакобетонные блоки с торчащими наружу лепешками затвердевшего раствора. Крыша – из композитного шифера, а маленькие окна, из которых хоть и открывался волшебный вид на озеро, не пропускали достаточно света.

Спускаясь по лестнице, я видела, что сад был полностью выкорчеван: сейчас рабочие террасировали землю под какую-то сельскохозяйственную культуру, вероятно кофе.

И самое ужасное. Гас с Дорой повесили на мексиканскую сливу фонарь такой яркости, которой хватило бы для освещения целого футбольного поля. Фонарь этот горел всю ночь напролет, и я больше не могла любоваться созвездиями.

И они ввинтили красную лампочку.

В моей жизни случались такие периоды, когда время словно останавливалось и день, казалось, тянулся бесконечно. Именно такими я вспоминала свои летние месяцы в Покипси, где мы жили с бабушкой. Телевизор не выключался никогда. Сначала шло игровое шоу «Давай заключим сделку», потом – «Голливудские крестики-нолики», «Опасность!», а следом за ними начинались мыльные оперы. Если другие дети отправлялись с родителями на отдых или в лагеря в Нью-Гэмпшире, желая, чтобы лето никогда не кончалось, я считала дни до начала учебного года. Самое тяжелое время для меня было, когда погибли Арло с Ленни: я месяцами валялась в постели в нашей квартирке на Валлехо-стрит, желая заснуть лет на десять и ничего не чувствовать.

С переездом в Эсперансу время начало вести себя совершенно по-другому. Я перестала смотреть на часы и следить за календарем, разве что за днями, когда приедут гости, забронировавшие комнату. В первые месяцы проживания у озера я мало-мальски следила за мировыми новостями, хоть они и доходили до нас с большим опозданием. Но потом я потеряла к ним всякий интерес. Я, конечно, знала имя действующего президента Америки, но за годы дружбы с Гасом больше разбиралась не в политике, а в рейтинге футбольных команд. В остальном же мой мир сузился до границ одной-единственной деревни с ее прекрасным озером, ну а новости я узнавала, встречая знакомых на одной-единственной дороге от пристани к церкви.

С другой стороны, мир вокруг меня расширился до огромных размеров.

Каждый день я слышала речь на многих языках мира, наслаждалась пением птиц, разновидность которых исчислялась десятками. А еще тут рождались дети. Умирали старики. Местные крестьяне собирали урожай. Хозяйки шлепали ладошками, гоняя тесто для тортилий, на домашних ткацких станках сновали челноки. Туники уипиль расшивались разноцветными птичками. Гарольд чистил манго и включал блендер. Райя вязала веселенькие топы. Элмер подметал мощеные дорожки в саду и обрезал кокосовые деревья. Совершались тысячи и тысячи движений для поддержания жизни.

Лодки увозили и привозили пассажиров. По деревенским тропинкам расхаживали хиппи, подбирая щенков и бросая их через три недели, потому что пора было отправляться на очередной фестиваль. Открывался новый туристический сезон, и на деревьях трепетали разноцветные флажки флаеров, возвещающих об открытии какой-нибудь новой школы по борьбе со старением или мастерской по изучению различий воздействия на воду классической музыки против хеви-метал. Академия лишайников приглашала всех на семинар грибной магии, а объявленный Месяц тишины был строго приурочен к лунным циклам. Фредерико, шаман какао, все еще проводил магические ритуалы, но в дополнение к этому у него появился собственный сайт, через который он продавал по всему миру «преображающее какао».

А одна пара целую зиму бродила по джунглям Мексики, собирая кожные выделения с лягушек уникальной разновидности. После принятия их внутрь человек якобы мог пройти деперсонализацию и снять все эмоциональные блоки, чтобы слиться со Вселенной.

В это самое время коренное население было занято повседневными заботами. Мужчины сеяли кукурузу. Дети из тех семей, которые могли себе это позволить, ходили в школу и по ее окончании начинали трудиться так же, как их родители. Пабло, сыну Паблито, исполнилось всего четырнадцать, но он уже начал погружаться в озеро, чтобы поохотиться с гарпуном на черного окуня и тилапию.

В каком-то смысле и здесь в Эсперансе происходили перемены, но одновременно все оставалось таким же неизменным, как силуэт горы с вулканом на фоне неба. Пусть я больше не владела «Йороной», но грех было жаловаться на жизнь. Одни гости приезжали, другие уезжали. Влюбленные парочки сидели за столом, усыпанном розами, и держались за руки, решив пожениться. Иные же пары расставались. А те, что когда-то обручились тут, возвращались на юбилей свадьбы и привозили своих детей. Одна вдова навестила «Йорону», чтобы вспомнить, как она проводила с мужем медовый месяц в «Комнате ягуара».

Как всегда, пели птицы. И даже в самый солнечный день, когда небо казалось невыразимо синим, Эль Фуэго красовался в нахлобученной шапке из облака.

Каждое утро Мария раскладывала на блюде вареные яйца, бананы, бобы и сыр, это было наш el plato tipico de desayuno[184]. Каждое утро она собирала апельсины и выжимала сок. Элмер спускал garafon[185] отфильтрованной воды и заполнял ею автомат для питья. После того как Мирабель отказалась выйти за него, в глазах юноши навеки поселилась печаль. Кузми совсем состарился и целыми днями спал на солнышке. Напившись с ночи, в деревенской канаве спала Вероника, прижав к себе пустую бутылку из-под кетцальтеки. А ее дочь Кларинда садилась в лодку, отправляясь в школу. Через пару месяцев ее ждали выпускные экзамены.

Уолтер, тот самый ребенок, встретивший меня по прибытии в Эсперансу, стал подростком и больше не слонялся на пристани, чтобы оттащить в гостиницу чемодан очередного туриста. Когда мы не справлялись с наплывом гостей, я нанимала его в наш ресторанчик. Три рептилоидных человека все так же сидели за своим столиком в кафе у Гарольда. У пристани Райя торговала яркими топами, а в октябре на полтора месяца уезжала в Северную Калифорнию. И тогда Алиша временно оставалась с Патрисией, у которой проживал ее брат-близнец Матео.

Стараясь быть матерью для Алиши на протяжении всех этих лет, Райя успела состариться. Это было видно и по тому, с каким трудом она шла к своему торговому месту, где раскладывала разноцветные топы, и по тому, как тяжело справлялись с вязанием ее артритные пальцы. Райя казалась измученной, и я волновалась за ее здоровье.

– Скоро Алиша уйдет от меня, – сказала она, собираясь в Калифорнию. – Не представляю себе жизнь без нее, но девочке надо выбирать свой путь.

Мирабель уже исполнилось двадцать шесть, и по местным меркам, будучи незамужней и бездетной, она считалась засидевшейся в девках. Она была все так же красива, но в последнее время с ней явно что-то происходило. Обычно по утрам она светилась радостью, а тут вдруг приуныла, ходила с поджатыми губами, словно держала во рту и не смела выплюнуть кислый фрукт. Мирабель перестала играть в баскетбол и расплылась в талии, прежде считавшейся самой тонкой в деревне.

Амалия по-прежнему носила титул Королевы мусора, но ее команда маленьких сборщиков переформировывалась каждые несколько лет. И уже многие из тех детей, что прежде ходили за ней хвостиком, обзавелись наследниками.

Иногда, то на баскетбольной площадке, то во дворе школы, я видела Луку и Джейд, детей Гаса и Доры, но всякий раз они поворачивались ко мне спиной. Что до самих родителей – складывалось ощущение, будто они вообще не выходят на улицу.

Как-то зимой в «Йорону» заселились археологи, а вместе с ними аквалангисты и операторы. Планировались съемки документального фильма о развалинах подводного поселения майя. Как объяснили мне археологи, когда-то уровень воды в озере был на пятьдесят метров ниже, а потом произошло какое-то природное явление. Один из этих ученых утверждал, что именно он обнаружил город майя. И ни слова о том, что предшествовало этому: сначала это место обнаружил рыбак с гарпуном, нырнувший на стометровую глубину в лазурные воды Лаго Ла Пас без акваланга.

Уровень воды мог подниматься или опускаться, но само озеро оставалось на месте. Как и сам вулкан пребудет вовеки. И это единственное, что оставалось непреложным в этом мире.

Как-то не успела оглянуться, а мне уже тридцать девять, скоро будет сорок. Десять лет жизни в Эсперансе пролетели незаметно.

Вдруг пришло письмо от Джерома Шапирштайна. «Я долго не решался отослать тебе это письмо, – писал он, – но все же хочу, чтобы ты знала. Я недавно женился. Мою жену зовут Дженни, и она работает редактором в одном издательстве. Недавно у нас родилась дочка. Я совершенно счастлив, разве что мечтаю иногда хорошенько выспаться».

Недавно у них был юбилей свадьбы, и Дженни решила сделать ему подарок. Зная его увлечение птицами, она погуглила, где в Центральной Америке можно найти самое большое разнообразие пернатых. Она не знала, что много лет назад он побывал в Эсперансе и собирался связать свою жизнь со мной, не знала, что целую ночь, лежа бок о бок, мы провели на вулкане. И вот Дженни забронировала комнату в «Йороне» на шесть дней.

«Возможно, не стоит говорить тебе то, что я сейчас скажу, – писал Джером, – но я очень долго не мог забыть тебя.

Помнишь ли ты, как я читал тебе стихотворение? Помнишь эту строчку: «И обрету я мир в душе размеренный – так капает за каплей капля»? Надеюсь, ты обрела этот мир в душе».

Далее несколько строчек было зачеркнуто, а в конце Джером вставил целиком все стихотворение «Озерный край Иннисфри». Я плохо запоминала поэзию, но не забыла, как тогда ночью на вулкане он читал мне Йейтса, а я ему сказала, что не выйду за него.

Я до сих пор помнила про «вечерний трепет крыльев коноплянки» и еще вот эту строчку: «жужжит поляна, пчелы кружат хоровод и собирают златой мед».

И – какая поразительная концовка!

Даже не зная о существовании моего собственного озера, я искала его всю жизнь.

С тех пор как Гас и Дора отняли у меня мою землю (теперь уже и не мою вовсе), я ни разу не столкнулась с ними ни в деревне, ни на рынке, нигде. Съездив в банк Сан-Фелипе, я распорядилась, чтобы определенная сумма с моего счета ежемесячно перечислялась строго на их счет. Таким образом я была избавлена от личного общения с теми, кто меня обманул.

Лишившись «Йороны», поначалу я часто просыпалась средь ночи оттого, что мне в лицо попадал свет красного фонаря. Но гнев мой постепенно утих, осталась лишь застарелая боль: так ноет в непогоду давний перелом. В конце концов, были у меня потери и пострашнее.

Я частенько проигрывала в голове, как бы повела себя, столкнувшись с Гасом и Дорой. Как я понимала, они засели в своем бункере из шлакобетона и не вылезали на белый свет, даже когда в деревне проходила ярмарка или баскетбольный турнир, какой-нибудь концерт или даже футбольный матч. Дора с Гасом определенно избегали массовых мероприятий.

И вдруг вот они голубчики – идут по дороге от пристани – должно быть, ездили в Санта-Клару или Сан-Фелипе. Дора, все такая же подтянутая, хоть немного и постаревшая, тащила набитую покупками сумку. Гас шагал с рюкзаком за спиной, обхватив руками коробку с новой микроволновкой. А ведь раньше Дора на дух не переносила все эти лишние сущности. Должно быть, Гас уговорил – ведь, лишившись кисти, не так просто заниматься готовкой на плите.

Мой взгляд упал на его культю.

Сначала я решила проигнорировать их и пройти мимо, как будто они пустое место для меня, но вот они идут мне навстречу, и я уставилась на Гаса – прямо как тот аратинга с Валлехо-стрит. Дора напряглась и крепко взяла мужа за руку, прильнув к нему, словно желая сказать что-то очень личное. Она даже попыталась улыбнуться, что было ей совсем несвойственно, так что игра не удалась. Набрав в легкие воздуха, я остановилась, перегородив им путь.

– Давненько не виделись, – сказала я. Оба они слегка смутились, не зная, как меня обойти.

– Как жизнь, дорогуша? – изрек Гас как ни в чем не бывало. – Вся в делах, как я посмотрю. Отлично выглядишь.

Лежа долгими ночами и пялясь на красный фонарь, сколько всего я им наговорила, сколько всего спросила. Например, что они чувствуют, обманув человека, который считал их своими друзьями? Стоила ли эта бумажка того, что они сотворили со мной и с собой?

Но ничего из этого я не сказала. При этом меня мучил один-единственный вопрос – с самого того момента, когда на моем пороге возник адвокат с новостью, что «Йорона» больше не является моей собственностью.

– Что-то я не понимаю… – сказала я. – Ведь Дора подсунула мне эти бумаги давным-давно, а я их подписала. Все это время, притворяясь моими друзьями, вы прекрасно знали, кто чем владеет. Что же вы так долго тянули? Зная, что все это ваше, почему не отняли все сразу?

– Да кто вообще подписывает бумаги, не прочитав их? – сказала Дора. Она больше не улыбалась и даже решила повозмущаться.

– А что делать, если человек не знает испанского? – ответила я. – Или если он доверяет своим друзьям?

– Вечно ты носилась со своими фантазиями, – фыркнул Гас. – Сад, цветочки, туда-сюда. То картинки рисовала – птичек там, букетики всякие. Хочу построить это, хочу построить то. И кто все это тянул на своем горбу? Старый добрый Гас.

И тут до меня дошло, почему они так долго откладывали момент отнятия «Йороны». Я-то полагала, что поводом послужила ампутация, когда они стали остро нуждаться в деньгах. Но нет, дело было не в этом. Они точно все рассчитали, причем еще задолго до того, как Гас потерял руку.

Отними они все у меня раньше, им пришлось бы все оплачивать самим. Новую крышу, лестницу, пристань, подпорные стенки, кухню, дощатый настил для занятий йогой. И у Гаса не было бы такого клиента, как я, который так щедро на все раскошеливался.

– То есть вам была нужна отремонтированная «Йорона», – сказала я. – И когда я оплатила все работы, вы ее у меня отняли.

– С волками жить – по-волчьи выть, – ответил Гас, никогда не бывший мне братом.

– Вообще-то ты ничем не заслужила, чтобы стать там хозяйкой, – заявила Дора. – Ты хоть знаешь, кто пахал на Лейлу, пока не заявилась ты и не умыкнула все?

– Лейла никогда не оставила бы вам «Йорону», – сказала я. Да, Лейла была мудрым и очень проницательным человеком. В отличие от меня, она все-таки раскусила эту парочку.

На лице моего бывшего друга заиграла зловещая ухмылка.

– Старая леди не имела права отписывать «Йорону» тебе, – сказал он. – Если б не ты, у нас с ней все было бы тип-топ. – Гас вскинул два пальца единственной руки.

– А мне кажется, что Лейла не очень-то вас жаловала, – напомнила я. – Как насчет того мраморного столика? Не говоря уж об остальном.

– Подумаешь, – сказал Гас. – Ну была у нас небольшая размолвка, делов-то. Я просто запутался в расчетах. Так что рано или поздно старушка все равно переписала бы на нас и землю, и отель. Но тут заявляешься ты и начинаешь ее подмасливать. Мы с Дорой когда узнали, что она оставила все тебе, то просто обалдели. Это место должно было изначально принадлежать нам.

– Мы просто забрали то, что было почти что наше, – вставила Дора.

– Нам надо думать о собственной семье, – сказал Гас. – Дети и все такое. Но тебе этого не понять. И вообще – нам пора домой.

Застелив постель для новых постояльцев и перестирав все белье, Мирабель подошла ко мне и спросила, не могу ли я уделить ей немного времени.

Я заварила чай с гибискусом, принесла тарелку с мексиканским печеньем, испеченным Марией, и мы устроились на террасе. Никогда прежде Мирабель не обращалась ко мне с подобными просьбами.

– Мне так стыдно, – сказала она. – Но я должна признаться, что согрешила. Я совершила ужасный поступок, искалечив жизнь себе и своим близким.

Я не стала допытываться, полагая, что Мирабель сама соберется с духом и объяснит, в чем дело.

– Я ношу под сердцем ребенка, – сказала Мирабель, приложив ладонь к животу. – Он должен появиться на свет весной.

– Господи, Мирабель. – Я накрыла ее ладонь своей. – Ты можешь сказать, кто отец?

Она грустно опустила голову.

– Кто бы это ни был, нужно сообщить ему, – настаивала я. – Даже если ты не собираешься связывать с ним свою жизнь, он обязан помочь тебе.

Мирабель закачала головой.

– Он плохой человек, – сказала она. – Мне не стоило приходить к нему в дом, но он обещал хорошо заплатить. Мой отец тяжело болен, ему требовалось дорогое лекарство. Ах, что же я натворила.

– Ты ни в чем не виновата, – возразила я. – Ты могла бы обратиться за помощью ко мне, я бы ни за что тебе не отказала.

– Я думала сама справиться, – вздохнула девушка. – Этот человек хотел, чтобы я приготовила ужин для него и его друзей. Я подумала, если он будет не один, то ничего не сделает со мной. При посторонних-то.

Ясно. Три рептилоидных друга.

– Тот, который самый высокий и в шляпе, велел купить курицу и свежие овощи, чтобы приготовить ужин на месте. Я пришла, а они сидят и выпивают. «Опрокинь с нами бокальчик», – со смехом предложили они. Но я отказалась.

Тогда они попросили станцевать для них, но я снова отказалась, – продолжила Мирабель. – «Ладно, – говорят, – тогда покажи нам, как ты умеешь кидать мяч в кольцо. Мы же видели тебя на баскетбольной площадке, ты лучше всех играешь. А я им говорю: «Вы же хотели, чтобы я приготовила для вас курицу. Дайте мне нож, сковородку и доску, чтобы я могла нашинковать овощи».

«Мы хотим не курицу, а кое-что другое», – сказали они.

«Вы только посмотрите, – сказал один из них. – Эта девчонка шпарит на английском, как на родном».

«Небось у тебя был американский дружок, – сказал высокий. – Небось он научил тебя и другим штучкам».

«Нет у меня никакого дружка, – ответила Мирабель. – Пожалуйста, только не прикасайтесь ко мне».

По словам Мирабель, в доме имелся большой телевизор, по которому показывали женщин без одежды. Длинный надел шляпу, закурил сигару и протянул ее Мирабель.

«Я не курю», – отказалась та.

Стоит сказать, что во дворе у хозяина была самая что ни на есть настоящая обезьяна, привезенная с океанского побережья. На обезьяну надели ошейник и посадили на цепь, обмотав ее вокруг дерева. При этом цепь была столь короткой, что бедное животное даже не могло сесть.

«Ну, покажи нам, как ты бросаешь мяч в кольцо», – подзуживал Мирабель второй из друзей.

«Но у меня нет мяча».

«Будет тебе мяч», – сказал первый и кинул девушке яйцо. Это было так неожиданно, что Мирабель не успела поймать его, и яйцо шмякнулось на выложенный плиткой пол.

«Ну вот, что же ты? – сказал тот, что в шляпе. – Вытирай теперь». – И кинул ей полотенце.

Мирабель взяла полотенце и вытерла пол.

Но они продолжали кидать яйца. Пару штук Мирабель поймала, но они треснули у нее в руках. Уже весь пол был завален разбитыми яйцами. Мирабель опустилась на колени, пытаясь все убрать, а поскольку полотенце уже было мокрым, она воспользовалась подолом юбки. А мужчины все продолжали кидать яйца.

«Вы посмотрите, – сказал тот, что с сигарой. – У нее вся юбка грязная».

«Кстати, мне всегда было интересно, на чем держатся такие юбки, – сказал тот, что в шляпе. – То ли они наматывают их на себя, как туалетную бумагу на картонку, то ли как?»

«Думаю, вся фишка в поясе, – изрек самый толстый. – Если снять пояс, то юбка упадет».

И толстяк ухватился за пояс девушки, который она расшивала бисером, расшивала узором из птиц и цветов белокрыльника на протяжении целого года. Другие девушки выбирали узор попроще, но Мирабель очень хотела изготовить самый красивый пояс в деревне, в чем и преуспела.

Толстяк так сильно рванул на себя этот пояс, что бусины посыпались на пол, а второй мужчина уже ухватился за край юбки.

«А ну покрутись, – велел он. – Представь, будто ты балерина».

Более полные девушки оборачивали вокруг себя ткань два раза, а беременные – и вовсе один. Мирабель же делала целых три оборота, используя сотканный бабушкой отрез ткани. Не выпуская изо рта сигару, человек в шляпе тянул за ткань, вынуждая Мирабель сделать эти самые три оборота, пока она не осталась в одних трусиках.

– А про остальное мне даже стыдно рассказывать, – призналась Мирабель.

– Так, мы отправляемся в полицию, – твердо сказала я.

Этот случай сильно отличался от произошедшего с Бадом и Викторией из Литл-Рок, когда им пришлось столкнуться с астрологом майя Андресом. Ведь на этот раз оскорбили – нет, изнасиловали – местную девушку, которую все знали с детства. Эти трое поганцев видели ее на церковных службах. Глазели на нее во время баскетбольных игр. Они даже помнили, как Мирабель в семь лет стала La Princessa de La Esperanza, танцуя в парке под аккомпанемент местных исполнителей на маримбах и гитарах. Так что Мирабель, конечно же, умела танцевать, просто не желала исполнять прихоть трех старых американцев.

– Мне так стыдно, – еле слышно прошептала сейчас девушка.

– Ты ни в чем не виновата, – уверила я ее. Можно было повторять ей это бесчисленное количество раз, но Мирабель все равно не разуверилась бы в том, что согрешила.

Как было бы хорошо, если б сейчас у нее была мать, которой можно было бы выговориться. Но мать ее умерла.

И Мирабель попросила, чтобы я сходила с ней в полицию.

Весной пришли и хорошие, и плохие новости. Плохие были из округа Гумбольдт, штат Калифорния, основного рынка торговли травой, откуда перепадало и нашим местным гринго. Каждый год в конце сентября старые хиппи отправлялись в Северную Америку на плантации. Возвращались они в начале ноября, после сезона дождей, с достаточной суммой, чтобы прожить до следующего урожая.

Той осенью, как обычно, Райя отправилась в Калифорнию. Поездки эти она начала предпринимать с того момента, когда Алише исполнилось два годика. Через пару недель после прибытия на плантацию, где рабочий день составлял восемнадцать часов (причем триммеры доставлялись туда с мешками на головах, чтобы не запомнить дороги), у Райи так сильно заболел живот, что ее оттащили в общежитие и уложили на кровать.

На следующий день ее обследовали в больнице и обнаружили в животе опухоль размером с грейпфрут и метастазы по всему организму. Шансов, чтобы вернуться на озеро и в последний раз повидаться с Алишей, не было никаких. Райя звонила ей, но связь была ужасная, и девочка только поняла, что Райя где-то там лежит. Смысла было не разобрать, кроме постоянно повторяющегося слова «любовь. И еще Райя сказала: «Ты – самое лучшее, что случилось в моей жизни».

Через два дня после этого разговора Райя умерла. Узнав об этом, Патрисия сказала, что оставит Алишу у себя, а Вейд будет помогать ей деньгами. Но истинное положение вещей состояло в том, что половину времени девочка проводила теперь в домике за «Эль Буффо», а другую половину – в домике Райи, среди незаконченных топов и клубков шерсти.

В свои шесть лет Алиша уже успела потерять двух мам: первая родила ее, а вторая так не хотела с ней расставаться, что с утра до ночи таскала ее в слинге из шали. Теперь девочке предстояло жить с Патрисией, которая, как и Райя, не являлась ее родной матерью, но зато Алиша воссоединялась со своим братом-близнецом.

Узнав про смерть Райи, я заглянула к Амалии. Та, как всегда, шила платье из распоротых вещей с блошиного рынка. По сравнению с прежними эксцентричными нарядами этот выглядело вполне себе консервативно.

– У Кларинды скоро выпускной бал, – пояснила Амалия. – Кроме аттестата она получит грамоту как лучшая ученица по естественным предметам и математике.

Я узнала, что Кларинда получила полную стипендию на обучение в городском университете. Занятия там начинались осенью.

– Как же ты теперь без нее? – спросила я Амалию. Впрочем, тот же самый вопрос я могла задать и себе. Ведь каждое буднее утро на протяжении девяти лет я или Мария поднимались по лестнице к дороге и передавали Кларинде коричневый пакет с едой. Иногда я могла добавить туда шоколадку или стихотворение Лорки, Неруды или – поскольку мне хотелось продемонстрировать девочке пример состоявшейся женщины – опус Люсии Санчес Саорниль[186] либо же Росалии де Кастро[187].

Считается, будто растения не умеют разговаривать. Будто бессловесны и ручьи, и птицы, и набегающие на берег со своими слухами волны, и мигающие звезды. Но это неправда. Потому что, видя проходящую мимо меня, все они говорят, бормочут или восклицают: вы только посмотрите на эту чокнутую…

В день окончания школы мы с Клариндой отправились на лодке в Сан-Луис. Вероника тоже была приглашена и даже согласилась присоединиться к нам, но утром снова валялась пьяная в канаве. Можно было бы предположить, что за столько лет Кларинда потеряла надежду увидеть свою мать такой, какой она никогда не была. Но девочка верила, что однажды Вероника поднимется из грязи, выбросит проклятую бутылку кетцальтеки и скажет, как она гордится своей Клариндой. Кларинда жила с этой надеждой, и я прекрасно ее понимала.

Та зима ознаменовалась возвращением гостьи из прошлого, одной из моих наилюбимейших. Она объявилась на пороге безо всякого предупреждения, даже не забронировав комнату (просто, когда она гостила в «Йороне», остальные комнаты пустовали). Рядом с женщиной стоял ее сын шести лет и еще второй сын, на пару лет младше. Я почти сразу узнала ее. Цзюнь Лан.

Она по-прежнему проживала в Шицзячжуане с мужем, но забросила медицинскую практику, занявшись традиционной китайской медициной. Вечером мы ужинали вместе – я, Цзюнь Лан и ее двое сыновей. Цзюнь Лан рассказала мне, что именно поездка на озеро (когда целыми днями она ползала по горам в поисках редкой травы, способной вылечить ее от бесплодия) послужила отправной точкой, чтобы отказаться от западной медицины и переключиться на целебные растения – продолжить то, чему учила ее в детстве бабушка. Цзюнь Лан специализировалась на помощи женщинам, страдающим бесплодием. Отыскать нужные растения в среде их естественного обитания было непросто – поэтому она выращивала их из семян, но по большей части заказывала в интернете наборы сухих трав и делала из них настойки. Настойки обходились дорого, но люди, отчаявшиеся иметь детей, были готовы на любые траты.

– Я так рада, что та трава помогла вам, – сказала я. – И что теперь вы помогаете остальным, которых немало.

Потом мы пили чай и слушали плеск волн. Той ночью на озеро слетелись светлячки на свой ежегодный праздник, и сыновья Цзюнь Лан носились по берегу, пытаясь поймать хоть сколько-нибудь и посадить в банку.

Мы же лакомились апельсиновым суфле, приготовленным Марией, а потом Цзюнь Лан сказала:

– Вы довели сад до совершенства. Но, помнится, он был гораздо больше. Где-то чуть дальше у вас еще росло необыкновенное дерево.

– Вы совершенно правы, – ответила я. – У меня возникла проблема с… соседями. Но это уже не важно.

На следующий день Цзюнь Лан повела сыновей на прогулку, а когда вернулась, сообщила мне удивительные новости.

– У вас за стеной растет… – Сначала она произнесла название на мандаринском диалекте, а потом уж на английском языке. Детородная трава – так она назвала растение, которое ей посчастливилось найти в наших горах после многодневных поисков. Помню, как Мария готовила для Цзюнь Лан отвар, который возымел свое благотворное действие.

– Ваши соседи выращивают эту же самую траву – грядки тянутся от верха и до самого низа. Там сотни кустов.

И мне все стало ясно. Что ж, Дора всегда была хорошим садоводом. А уж в деловой хватке ей тем более не откажешь.

Но времени поразмыслить над услышанной новостью у меня не было. Элмер сообщил о прибытии гостя. На протяжении многих лет гостей ко мне приводил Уолтер, но этот отыскал меня самостоятельно.

За время моего управления «Йороной» мы привечали самых разных людей, и их всегда можно было определить в ту или иную категорию. Это были влюбленные пары, люди, занимающиеся духовным поиском, исследователи культуры майя. Иные бежали от прошлого, мечтая начать тут новую жизнь. Но Том Мартинес не поддавался никакой классификации.

Он был, пожалуй, чуть старше меня – где-то за сорок. Смуглолицый, черноволосый. В свободных льняных штанах, футболке с логотипом «Янки» и кроссовках, тем не менее он не производил впечатление человека, привыкшего к такого рода одежде. Невысок, но атлетически сложен – широкие плечи и грудь. Скорее не грузный, а плотного телосложения.

– Я прибыл только вчера из Нью-Йорка, – сказал он. – В надежде, что у вас все-таки найдется свободная комната.

Когда он заселился, мы устроились на патио. На тот момент в «Йороне» проживала одна супружеская пара, но они отправились с ночевкой в город на другой стороне озера, так что ужин накрыли только на двоих.

– Вы, наверное, удивлены, что я приехал один, – сказал Том, беря кружку пива, принесенного Марией. – Полагаю, к вам обычно приезжают пары.

– Десять лет назад я и сама приехала сюда одна, – сказала я. – Так что прекрасно вас понимаю.

– Моя работа сопряжена с большим стрессом, – сообщил мне Том. – У меня накопилось много дней отпуска, и вот я сорвался и приехал сюда.

Будучи человеком, мало что рассказывающим о собственной жизни, я ничего не допытывалась у других, поэтому не стала спрашивать, какой такой стрессовой работой занимается Том. Но сам он позволил себе задать мне пару вопросов:

– Так вы живете тут одна? И что же привело вас сюда?

Я не любила делиться своей историей с гостями, но мне вдруг захотелось довериться этому человеку. Возможно, я просто устала носить в себе столько тайн.

– Я пережила… потерю близких мне людей. Сразу двоих.

– Родители?

Я покачала головой. И просто сказала, что все это случилось давно, давая понять, что больше не хочу об этом распространяться.

– Отца своего я никогда не видела, – прибавила я. – А мама умерла, когда мне было шесть лет.

По крайней мере, я так считала все эти годы.

Том Мартинес ничего не ответил, лишь посмотрел на меня с сочувствием.

– Я тоже рано лишился отца, – сказал он. – Тридцать лет прошло, а все кажется, будто это случилось вчера.

Я могла бы сказать, что прекрасно его понимаю, но промолчала.

Каждую зиму местные гринго устраивали в деревне Фестиваль духовной осознанности, на который съезжались туристы из приозерных деревень и городов, а также из других областей. За все эти годы я так и не побывала на этом фестивале – слишком много там танцевального экстаза и барабанных дробей. Амалия разделяла мое отношение к этому празднеству, но в тот год она поставила музыкальную сценку о здоровом питании, которую должны были исполнять местные детишки в костюмах разных фруктов и овощей. Гарольда уговорили сыграть жирного городского кота, пытающегося заменить все фрукты и овощи сухими и консервированными продуктами. Роль последних доверили детишкам постарше – тем, кто помогал Амалии с ее строительными проектами. Кульминацией сценки был выход на сцену доброй феи, которая спасала фрукты и овощи от истребления, а потом, что довольно нелепо, читала лекцию о чудесных свойствах семян чиа. Фею, разумеется, должна была сыграть Амалия.

Ей не удалось уговорить меня на роль феи чиа, но все же я решила прийти на фестиваль хотя бы ради этой сценки. Я лично знала некоторых задействованных в ней детей: так, Матео с Алишей были Фантой и Сникерсом, старший брат Кларинды – папайей, а Пабло, сын гарпунщика Паблито, – брюссельской капустой. Мне было интересно посмотреть, какие костюмы придумала Амалия, наверняка что-то с огоньком. Да и вообще мне давно было пора развеяться: я так увлеклась Томом, что перестала наведываться в деревню.

– Я бы с радостью присоединился, – сказал мне Том. Но он ждал звонка из дома.

– Ничего страшного, я все равно ненадолго, – ответила я.

Фестиваль должны были проводить в центре Андромеды. Когда я пришла, концерт уже был в самом разгаре. Каких тут только не было музыкантов, и почти все они были англоговорящими, хотя прямо сейчас на сцене звучала песня на примитивном испанском про изменение климата и охрану окружающей среды.

Был во всем этом действе, организованном гринго, один трогательный момент, интрига: местные охотно посещали фестиваль, поскольку это не стоило им ни единой гарса. Наблюдая с тихим изумлением, как какой-нибудь американец ходит по деревне с завязанными глазами, поводя тросточкой (это чтобы достичь просветления), зная про шоколадные церемонии рыжего калифорнийца и экскурсии на вулкан от уроженца Нью-Гемпшира, они оставались снисходительны и благодушны.

Они долго терпели присутствие в деревне трех людей-ящериц, хоть и старались держаться от них подальше. Для них главным было одно – чтобы наша деятельность не представляла никакой угрозы для их женщин и детей. А поскольку все эти концерты, уроки йоги и игры на барабанах не несли в себе никакой опасности, они оставались доброжелательны, хотя, возможно, втайне посмеивались над нами. Опять же, не стоит забывать, что гринго неплохо вкладывались в экономику Эсперансы.

Так что толпа на фестивале собралась пестрая: высокие, загорелые американцы с европейцами и, особняком, несколько любопытствующих местных.

Итак, сейчас Катерина, лучшая в Эсперансе исполнительница протестных песен, выступала с собственной композицией о вреде химических удобрений. Из потрескивающих динамиков доносилось что-то про «химию в земле, слезы на глазах». Стайка местных женщин в ярких нарядах трахе одобрительно кивала.

Следом за Катериной на сцену вышла женщина, чью внешность можно было бы описать словами Вейда, однажды сказанными о Райе: «притомилася лошадка».

Звали ее Доон[190], приехала она сюда буквально на днях. На такую глянешь и пройдешь мимо, но, как рассказала мне Амалия, накануне эта женщина «порвала всех», выступая у открытого микрофона.

На лужайке сидели человек тридцать пять гринго, пуская по кругу косячок и перебирая кристаллы для продажи.

Нетвердой походкой, словно не понимая, как сюда попала, Доон подошла к микрофону.

Она была без гитары, эта женщина в старом зеленом платье, с длинными, ниже плеч, седыми волосами, с повисшими, как плети, руками. Яркие желтые кеды, наверняка из секонд-хенда. Очень худая. Взяв микрофон, она склонила голову набок, словно прислушиваясь к голосу, который никто другой не слышал и который, скорее всего, существовал только в ее собственной голове.

С этой женщиной явно было что-то не так, но стоило ей запеть, как она буквально преобразилась на глазах и смотрелась на сцене очень гармонично.

Я сразу же узнала эту песню, хоть и слышала ее в последний раз больше тридцати лет назад.

Только на этот раз ее пели не Джоан Баэс, не Боб Дилан или Пит Сигер. Нечто совсем непохожее на гимны, которые мы распевали хором на демонстрациях и сидячих протестах, когда Даниэль сажал меня маленькую на плечи, чтобы я могла получше все увидеть. Я знала много песен, но эта была особенной – не про политику. Этой тощей седой женщине было плевать на всю эту обкуренную праздную публику. Она просто любила петь, и голос у нее был волшебный.

Среди присутствующих на лужайке и даже, возможно, среди всех гринго приозерного края только я знала, что песня эта была написана в тридцатых годах группой Carter Family[191]. Давным-давно, сидя в палатке и перебирая струны автоарфы[192], ее пела для меня моя мама. И теперь эта женщина пела о том же самом – о расставании и обещании вернуться – обещании, которое так и не было выполнено.

Сидя на траве и вдыхая запах воскуренных палочек шалфея и жареной курицы, я вспоминала, как вечерами где-нибудь в штате Нью-Йорк или Вермонт Диана разучивала со мной слова и аккорды этой баллады.

Голос ее был все так же прекрасен. И через столько лет все так же узнаваем.

Закончив петь, она сошла со сцены. Я не стала подниматься сразу, следя глазами, как она возвращается на лужайку и садится на одеяло рядом с Катериной. Та протянула ей бутерброд. Судя по тому, как жадно ела Доон, жизнь ее было не очень-то сытой.

Между тем на сцене какой-то мужчина прочел небольшой доклад о необходимости стерилизации домашних животных. Затем его сменила женщина, пожелавшая рассказать о намечающемся фестивале Грибной академии и о том, как проходят занятия по аэройоге. Следующая выступающая расписывала все прелести заживления ран при помощи камбо, кожных выделений гигантской листовой лягушки из мексиканских джунглей: камбо можно прикладывать к ожогам, а также делать этим веществом уколы.

Наступила очередь Амалии. Сначала она рассказала о пользе натурального питания по сравнению с полуфабрикатами. Потом в пляс пустились овощи и фрукты. В других обстоятельствах я бы передвинулась ближе к сцене, но не могла даже пошевелиться.

Я видела, как седая исполнительница поднялась с одеяла; сделала она это не без усилий, словно ее мучил артрит. Или просто сказывался возраст. Исполнительница двинулась на выход, перекинув через плечо потрепанный рюкзак.

Я представления не имела, что скажу ей, но побежала следом. А вдруг я снова ее потеряю?

Она остановилась на дороге, чтобы закурить самокрутку. Какие худые руки, но до того родные.

– Вы ведь моя мать, верно? – спросила я.

Она повернулась ко мне. Когда она заговорила, ее глаза и дрожь в пальцах (так трепещут крыльями птички, залетевшие сквозь открытое кухонное окно в «Йороне» и потерявшие выход) выдавали абсолютный, пробирающий до костей ужас.

– Я так долго ждала этого дня, – сказала она.

– Теперь меня зовут Доон, – сказала она. – Но мое настоящее имя – Диана.

С Чарли, который позднее изготовит бомбу, она познакомилась во время остановки на платной дороге в сторону Нью-Йорка, на следующий день после расставания с Даниэлем. Она тогда заправляла старенький «Фольксваген»-жук (иногда это приходилось делать каждый божий день – может, потому тот парень на концерте Greatful Dead и сжалился над ней, предложив свою машину).

Чарли тоже заправлялся, и они разговорились. А потом он записал на руке Дианы адрес, где остановился со своими друзьями (дом в районе Ист-Сайда) – и пригласил в гости.

– И ребенка с собой тоже бери, – прибавил он, имея в виду меня.

Дом принадлежал родителям девушки по имени Крис. Отец ее заработал кучу денег на производстве, кажется, особого картона, который он же и изобрел.

Крис в свою очередь познакомилась с Чарли на каком-то фестивале, и тот сказал, что ищет местечко, где бы приткнуться с друзьями, чтобы все подготовить к антивоенной акции.

– Мои родители сейчас в Европе, так что дом пустой, – сообщила ему Крис.

К ним присоединился Джамал из Окленда, разругавшийся с «Черными пантерами» по идеологическим вопросам – стоит ли выбрать насилие или гражданское неповиновение. Джамал склонялся к гражданскому неповиновению, но в первый же день, когда он прибыл в Нью-Йорк, его остановил полицейский и оттащил в участок для опознания. Некто с африканской прической ограбил винный магазинчик на Четырнадцатой улице, а у Джамала как раз была такая прическа. Этого оказалось достаточно, чтобы хватать за шкирку молодого афроамериканца и в чем-то его подозревать. Позднее вечером Джамал повстречал в Вашингтон-Сквер-Парк Крис с Кэрол, и те рассказали, что готовят акцию против полицейского насилия в отношении антивоенных активистов. Джамал вызвался поучаствовать.

Что до Дианы, она никогда не интересовалась политикой. С детства предпочитала разучивать гитарные аккорды песен Джоан Баэс и больше всего любила баллады. Ее одноклассника забрали в армию после Тетского наступления[193] во Вьетнаме, и тот вернулся с войны без ноги и со сломанной психикой – а это гораздо хуже, чем просто потерянная нога.

И вот под вечер мы с мамой приехали на Восточную Восемьдесят четвертую улицу. Дом был хорошо меблирован, только весь пол был завален коробками из-под пиццы и сигаретными бычками. У мамы в чемодане лежали пластинки, с ними она и пришла. Но никому там не были интересны Джоан Баэс и Джуди Коллинз[194] – народ крутил записи Jefferson Airplane и альбом Джимми Хендрикса[195] Are You Experienced?[196]. Альбом, кстати, принадлежал Даниэлю: то ли он забыл его, то ли специально оставил Диане на память. Правда больше всего помнила о нем одна я – помнила и скучала.

На второй или третий день нашего проживания в этом доме Чарли притащил кучу гвоздей. Диана подумала, что они нужны для каких-то столярных задумок. И тут Чарли рассказал про подвал и про бомбы.

На следующий же день Диана отвезла меня к бабушке, пообещав: «Я скоро вернусь».

Я уплываю далеко. Прощай, любовь моя. Когда обратно возвернусь – пока не знаю я.

«Не уходи», – просила я. До этого я видела бабушку всего пару раз, и каждый раз она слишком коротко стригла мне волосы. А еще она сильно пахла дезодорантом и без конца смотрела телевизор.

«Я вернусь», – пообещала мама.

Пускай придется мне проплыть хоть десять тысяч миль.

В тот день в подвале на Восточной Восемьдесят четвертой улице находилось пять человек: Чарли, Крис, Джамал, Кэрол и Диана. Предполагалось, что Чарли знает, как изготовить бомбу. Кэрол вложилась в покупку гвоздей и взрывчатки, а Крис предоставляла помещение, то есть родительский дом.

Эту часть истории я как раз помнила, помнила уход мамы и прокручивала в голове это воспоминание тысячу раз. Как уезжает по улице, что в районе Флашинг[197], наш рыжий «Фольксваген», как бабушка готовит мне макароны «Шеф Боярди»[198], а я все время спрашиваю: «Когда вернется мама?»

И вот мы сидим с Дианой в кафе «У Гарольда», я слишком потрясена, чтобы заказать свой обычный смузи (я спросила, не хочет ли она чего-нибудь, но она отказалась), и слушаю продолжение истории.

– Чарли строил из себя всезнайку, – сказала Диана. – Кто-то передал ему схему с инструкциями, как соединять провод, как вставлять взрывчатку и прочее. Но меня потрясли гвозди. Я спросила – не потому ли они нужны, что проводят электричество. Или, например, их добавляют для веса. Но Чарли только посмеялся надо мной.

Бомбу планировали подложить на сборный пункт в Бруклине. («Можешь себе представить? Они собирались везти ее на обычной электричке».)

Чарли должен был зайти на сборный пункт, как будто хочет записаться в армию. Кэрол заметила, что неплохо бы для этого постричься – Чарли со своей прической совсем не был похож на человека, собирающегося на войну. Но Чарли напрочь отказался: он четыре года отращивал волосы.

Он зайдет в зал и подложит бомбу, но так, чтобы не пострадали эти дураки новобранцы. Диана не могла взять в толк, как бомба отличит штатных военных от новобранцев, но Чарли был уверен в себе на все сто процентов.

Бомба будет в коричневом пакете, он спрячет ее под стол, а потом, разумеется, даст деру. А находящийся на улице Джамал активирует ее.

– И когда она взорвется, – объяснял он Диане, – гвозди разлетятся по всему залу, неся смерть. Так что на следующий день молодняк по всей Америке сто раз подумает, прежде чем идти на войну.

– Ну а как же те, кто уже прошел набор? – спросила Диана. – Ведь все дело в мобилизации. Правительство забирает на войну черных и бедных, а богатенькие откупаются.

– Ты не понимаешь, – продолжал спорить Чарли, хотя Джамал был на стороне Дианы. – Поверь, мы с Крис несколько часов оттачивали действия на призывном пункте. Я даже немного поизображал майора.

Именно тогда моя мама решила покинуть дом на Восточной Восемьдесят четвертой улице. Она ужасно расстроилась и долго думала, сообщать ли кому надо о подготовке теракта или нет. Но у нее создалось впечатление, что Чарли и остальные (возможно, за исключением Джамала) слишком неопытны для таких дел. Возможно, это был всего лишь повод пожить в хорошем доме, поесть пиццы за чужой счет и покайфовать.

На следующий день Диана побросала вещи в сумку, чтобы забрать меня у бабушки и переехать, например, в Мэн. Устроиться там официанткой, и все будет хорошо.

Проехав полквартала, она вдруг вспомнила, что забыла свои драгоценные пластинки. Пришлось разворачиваться. Ее «жук» был маленьким и юрким, так что маневр был вполне выполним.

Она вошла в дом и направилась через кухню в гостиную, где играл проигрыватель, как вдруг прогремел взрыв. Пол ушел из-под ног, начал обваливаться потолок. Из кухни она увидела окровавленную Кэрол: ее грудь и рука были проткнуты гвоздями. Сила взрыва была такова, что гвозди оказались страшнее пули. Диана подбежала к девушке и увидела, что гвозди вонзились и в ее голову, и в лицо.

Не было никакого смысла спускаться в подвал и проверять Чарли. Исчезли и подвал, и Чарли.

Мимо пронесся Джамал, весь крови, но, кажется, обошлось без гвоздей. С Крис все было гораздо хуже. Она бежала, прижав к животу бархатную подушку, которая уже насквозь пропиталась кровью.

Учитывая такие раны, Диана не представляла, как эти двое умудрились выбраться. Сама она осталась невредима, разве что поцарапалась рукой об осколок вылетевшего оконного стекла.

– И дальше я повела себя совсем уж нелогично, – продолжила рассказывать Диана. – Наверное, из-за шока. Кэрол была мертва, скорее всего и Чарли тоже, а остальные двое вряд ли далеко убегут, – думала я.

Она подошла к проигрывателю, на котором продолжала крутиться пластинка с Нилом Янгом[199].

Диана сняла пластинку и убрала ее в конверт. Затем подняла коробку со своими пластинками и засунула их в сумку-мешок.

Чтобы они влезли, пришлось выбросить все вещи, но она и на это пошла. Можно было бы сказать, что таким образом она хотела сбить полицию и ФБР с толку – ведь и те и другие окажутся тут через считаные минуты. (На улице уже выли сирены.)

Но дело было даже не в полиции. На тот момент Диана даже не думала о том, что до конца жизни не сможет пользоваться своим паспортом или водительским удостоверением. Нет, она просто хотела забрать пластинки – единственное, что осталось от ее прежней жизни.

Кроме пластинок была еще и я, оставленная Дианой во Флашинге с ее матерью, с которой она никогда не ладила.

Никто не заметил Диану, когда она вышла через заднюю дверь, миновав небольшой садик с розовыми кустами, так любовно выращенными матерью Крис. Дом был погублен, остался только этот садик.

С сумкой через плечо она зашагала по улице. В двух кварталах дальше находилось почтовое отделение, где несколькими месяцами позднее будут расклеены фото ее случайных знакомых Джамала и Крис, которые долгие годы будут входить в десятку самых разыскиваемых ФБР преступников. Имя самой Дианы будет отсутствовать по одной лишь простой причине: поскольку в доме были обнаружены ее одежда, паспорт, водительское удостоверение, а рыжий «Фольксваген» так и останется припаркованным на Восточной Восемьдесят четвертой улице, все будут считать ее погибшей.

Тело Кэрол опознали быстро. Что до Чарли, от него ничего не осталось. Он превратился в пыль. Позднее среди развалин на улице будет обнаружен женский мизинец, и все решат, что он принадлежал Диане.

На почте Диана купила коробку и уложила туда свои любимые пластинки. На коробке, рядом с адресом, она напишет мое имя и имя своей матери.

Рассказывая мне всю эту историю, моя мать (Диана? Доон?) таким образом продемонстрировала до удивительного ясный ум и твердую память. Но дело было в том, что она много лет ждала этой встречи и держала все подробности в голове.

– Я хотела представить все так, будто я отослала тебе пластинки до того, как решилась на этот безумный поступок, меня убивший. Попадись более сообразительный детектив, он обязательно обратил бы внимание на штемпель и понял бы, что посылка была отправлена через сорок пять минут после взрыва. Но никто так и не догадался. Все считали меня мертвой, поэтому и не стали разбираться.

Я помню, что было дальше. Как пришла эта посылка. У бабушки не было проигрывателя, и прошли годы, прежде чем я смогла прослушать пластинки – единственное наследство, доставшееся мне от матери. Помню, там был первый альбом Джони Митчелл[200] с ее собственным рисунком на обложке: профиль женщины с разметавшимися волосами, а на заднем плане – заходящее над озером солнце (а может, это был океан), вспархивающие с воды птицы и одинокая лодка. Помню и другие обложки – Джемса Тейлора[201] в простой голубой рубашке, Донована[202], Steeleye Span[203] и, конечно же, все альбомы Джоан Баэс и особенно мамин любимый Volume 2 c балладой «Барбара Аллен».

Я получила от мамы множество альбомов, в том числе Yesterday and Today с оригинальной обложкой, на которой изображен окровавленный пупс. Когда мне было лет пять, Диана показала мне этот альбом и объяснила, что когда-нибудь он будет стоить кучу денег из-за того, как изощрилась звукозаписывающая компания, наклеив поверх оригинальной картинки менее шокирующую. Чтобы свести ее, мама подержала альбом над паром, но по неосторожности не вытащила пластинку, и та покоробилась. Но она не стала ее выбрасывать, сохранила на память.

Очень хорошо помню этот ее рассказ. Когда за несколько лет жизни у тебя набирается горстка воспоминаний, они становятся драгоценными.

Как оказалось, на этом наша общая с ней история не закончилась. И вот, много-много лет спустя мы сидим с ней за столиком у Гарольда, и она признается, что всегда помнила обо мне.

Правда, она ничего не делала, чтобы отыскать меня.

– Сначала я была в полном ужасе, – призналась она. – И еще мне было стыдно. Я прекрасно понимала, что если меня арестуют, то я все равно тебя потеряю. А я не хотела, чтобы ты всю жизнь ездила на свидания к матери-преступнице.

Да, но, по крайней мере, она бы у меня была. И я не считала бы ее погибшей.

– Время шло, и вернуться становилось все сложнее.

Она придумала себе другое имя. Никакой социальной карты, никакой биографии. Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, приходилось брать работу, не требующую документов. Она убиралась в чужих домах, два года перебивалась с хлеба на воду в штате Орегон, потом занималась сборкой яблок и клубники для одной фермерской семьи.

У этой семьи был сын-инвалид, и моя мать хорошо с ним ладила, потому-то ее и наняли ухаживать за ним. Она прожила в доме этих фермеров около пятнадцати лет, пока сердце Рики – так звали инвалида – не остановилось. Умер он пять лет назад, и моя мать снова оказалась без крыши над головой.

Пару лет назад судьба закинула ее в округ Гумбольдт, на плантацию конопли. Людей там не жалели, и им приходилось работать по шестнадцать-восемнадцать часов, горбясь над столом и перебирая стебли с листьями и отделяя их от семян. Но по меркам моей матери, никогда не работавшей «в белую», деньги платили очень даже неплохие.

– Нас везли туда с мешками на головах, чтобы мы не запомнили дорогу и никому не разболтали, – объясняла мне Диана. – Погрузили как скот и тронулись в путь. Таких людей зовут триммерами. Жили мы в металлических сборных модулях «хижины Квонсет»[204], внутри дышать нечем, и мы набились туда как сельди в бочку.

В основном триммерами работала молодежь, но были и возрастные вроде нее, которые старались держаться вместе.

– Когда по много часов перебираешь листья конопли, начинаешь ловить легкий кайф, – рассказывала мне Диана. – Не так, как при курении, но все же. Словно ты не тут, а где-то там. Впрочем, это мое обычное состояние.

Находясь в бегах все эти долгие годы, Диана научилась не заводить друзей, по крайней мере близких друзей. (Тут я могла бы сказать: О да, как мне это знакомо.) Потому что, если прикипаешь к человеку, хочется с ним пооткровенничать, а Доон не могла себе такого позволить. Зато, ухаживая столько лет за Рики, ей не приходилось врать ему, потому что сам он не мог общаться.

Примерно такая же ситуация была у меня с Уолтером.

На плантации Доон познакомилась с ровесницей, которая приезжала туда каждый год из какой-то деревни в Центральной Америке. Заработанных ею денег хватало на год. Женщина та призналась Доон, что удочерила девочку, которая на период ее отсутствия находится у своих родственников.

Доон не задавала лишних вопросов, зная лишь, что Райя обожала этого ребенка. С первых же дней она только и говорила, что скоро вернется домой к своей доченьке Алише. Конечно же, в связи с этим Доон не могла не вспомнить про меня.

Они с Райей проработали бок о бок три сезона подряд. Сортируя коноплю, Райя о многом рассказывала, а моя мать молча слушала. И вот однажды Райя рассказала Доон об американке, содержащей в их деревне отель.

– Забавно, но эта Ирен – вылитая ты, только лет на двадцать моложе, – сказала Райя.

– Она сказала «Ирен», но я сразу поняла, что это ты, – поделилась со мной Доон. – Знаешь, мне часто снился такой сон, будто ты живешь где-то возле озера. А когда Райя упомянула, что ты много рисуешь цветными карандашами, я даже не удивилась. Ведь ты с самого детства этим увлекалась.

В октябре, в самый разгар работы, у Райи случился приступ, и ее отвезли в больницу. Доон была рядом, когда врач сказал Райе, что у нее рак. Она же не отходила от нее до самой ее смерти.

После ухода Райи Доон знала, как ей поступить дальше. Долгие годы она боялась искать меня, но теперь она потеряла Райю – а ведь именно история об Алише и открыла шлюзы в ее душе, изменив все.

Доон с Райей были почти ровесницы. Обеим за шестьдесят, обе худые, почти без зубов. Поэтому, когда она предъявила на границе паспорт Райи (а ведь если бы ФБР знало, что она осталась жива, ее портреты висели бы на каждом углу), никто особо и не всматривался.

Через шесть дней (да-да, я знала: сначала долго едешь на одном автобусе, потом пересаживаешься на другой, а потом плывешь на лодке) она ступила на берег Эсперансы.

Прежде всего Доон намеревалась увидеться с Алишей и передать ей предсмертное письмо Райи, деньги за одиннадцать дней работы на плантации, которые она успела выручить до госпитализации (никаких других накоплений у нее не было) и серебряную цепочку с брелоком «За мир». Это была единственная ценная вещь, которую Доон обнаружила в ее дорожной сумке, если не считать крючка для вязания.

Найти Алишу было нетрудно, гораздо сложней оказалось объяснить семилетнему ребенку причину своего визита. При этом Доон не могла не думать о том, что ее собственная дочь тоже оказалась сиротой. Вкладывая в руку Алиши цепочку с кулоном, Доон мучилась мыслью, что так и не доехала до меня, шестилетней.

«Твоя мама умерла».

Ну а второй причиной ее приезда в Эсперансу была я, и это самая трудная часть. Доон быстро разыскала меня, но не могла собраться с духом, чтобы подойти и заговорить. Услышав выступление Доон у открытого микрофона, Катерина позвала ее на Фестиваль осознанности. Она совсем не нервничала, когда выступала, – петь для нее было все равно, что дышать. Труднее было совсем другое.

– Самое смешное, – сказала она, – что мы с Кэти учились в Беркли на параллельных курсах.

Она надолго замолчала, а потом робко дотронулась до моей руки. Ее рука была грубой и шершавой – рука человека, прожившего трудную жизнь.

– У тебя есть дети? – спросила наконец она. – Так было бы здорово оказаться бабушкой.

Я сказала, что, увы, – нет. От подробностей воздержалась.

Итак, после стольких лет, когда я считала свою мать погибшей, она вдруг объявилась. Я ее вовсе не искала. И вот она сидит передо мной. Надо бы радоваться, но не все так просто.

Я думала про Арло. (А когда я о нем не думала?) Пыталась представить, что вот я исчезла из его жизни, как исчезла из моей жизни моя мать. Какие бы объяснения она ни давала, правда состояла в том, что она меня действительно бросила. А теперь заявилась тридцать два года спустя и хочет участвовать в моей жизни.

Но где она была все это время? Она так и не познакомилась с моими мужем и сыном, не попрощалась с бабушкой, растившей меня на протяжении десяти лет, молча оплакивая свою дочь.

– Я хочу узнать тебя поближе, понять, как ты живешь, – говорила Доон. – Надеюсь, еще не все потеряно.

На плантации в Гумбольдте Райя рассказала ей про «Йорону».

– Я хотела бы взглянуть на твой отель.

Но больше всего ей хотелось общаться со мной.

Я пообещала пригласить ее к себе, удивившись, как холодно и жестко прозвучал мой ответ.

– Мне просто потребуется немного времени, – попыталась объяснить я. – Я пребываю в некотором шоке.

Она погрустнела. Черты ее сохранили остатки былой красоты, но трудная жизнь не могла не сказаться на внешности. Она сидела, нервно теребя салфетку. Руки ее дрожали, ногти были обгрызены до мяса.

– Я понимаю, – сказала она.

Доон устроилась к Гарольду официанткой.

– Ты знаешь, где найти меня, – сказала она.

Я пообещала скоро появиться.

Вот уже много лет после обеда я неизменно занималась живописью, подолгу рассматривая цветок или другое растение. Писала я и птиц, но это сложнее, потому что они постоянно находятся в движении. Это занятие было для меня сродни медитации, к которой я прибегала, когда меня накрывала волна печали в связи с потерей мужа и сына или когда случались другие беды – как, например, история с Гасом и Дорой. Потому-то я брала краски и начинала писать акварели, постепенно обретая спокойствие. Ну а в последнее время живопись помогала мне справиться с чувствами, нахлынувшими с возвращением матери.

Мама. Трудно было поверить, что женщина, которую я увидела на Фестивале осознанности несколько дней назад, и есть та самая юная красавица с волосами до пояса – моя мама, певшая мне баллады в палатке. Вместо нее я видела перед собой костлявую и седую незнакомку в желтых кедах, курившую самокрутки. Проще было смириться с ее смертью, чем с рассказом, как она пыталась выжить.

Одно дело, когда твоя мать умирает при трагических обстоятельствах. (Да, она была молодой и глупой, ее ввели в заблуждение.) Но невозможно понять, как можно жить с таким грузом. Собирать пивные банки по два цента за штуку, ухаживать за чужим ребенком, когда твой собственный остался без материнской ласки. Ведь она ни разу не попыталась отыскать меня.

Кем была для меня эта женщина, называющая себя Доон? Жалким отголоском того, что когда-то было моей матерью, которой я оказалась лишена. От Амалии я узнала, что Доон так и не уехала из Эсперансы – сняла койку в хостеле (да, именно койку, а не комнату), заплатив за месяц вперед. Я так понимаю, она боялась вскоре остаться без денег.

Надо бы радоваться, что моя мать жива. Но вот она возникла в моей жизни, и я вдруг испытываю по отношению к ней совсем другие, незнакомые прежде чувства. Гнев. На протяжении многих дней я ловила себя на том, что постоянно вспоминаю ее рассказ, продолжая вести с ней мысленный диалог:

«Ты отослала мне посылку, а потом куда делась? Как ты ходила по улицам без меня, что чувствовала, когда мимо проходил чей-то чужой ребенок, какая-нибудь девочка семи, десяти, шестнадцати лет? Ты обо мне хоть вспоминала?»

Я бы сказала ей: «А я вспоминала о тебе каждый день. Целыми днями думала. А потом это случалось все реже и реже, и я обращалась к тебе, лишь когда происходило что-то ужасное, когда обязательно хочется позвать маму. Вот, пожалуйста: хотя бы тогда в Сан-Франциско, когда «скорая» увезла моих мужа и сына.

Я ведь и тогда звала тебя».

«Я думаю о тебе, когда гляжу на звезды, – сказала бы я ей. – Помнишь, как мы ставили палатку и смотрели на звезды?

Я думаю о тебе, когда слушаю определенную музыку. Что правда, то правда: у тебя всегда был самый прекрасный на свете голос».

Прошло две недели. Я так и не добралась до Дианы, не пригласила ее в отель. В основном это было связано с моими противоречивыми эмоциями по отношению к ней. Но кроме этого мне просто было не до нее. Том по-прежнему гостил в «Йороне», и я вдруг поняла, что влюбилась.

В какой-то момент я начала рассказывать ему о себе, чего не делала долгие годы. Прежде я делилась сокровенным только с Уолтером, но он мало что понимал.

Том понимал все.

– Я осталась одна с бабушкой. А про мамину смерть мы узнали по телевизору. Я была замужем, – продолжала я. – Мой муж и сын погибли в дорожной аварии.

Он не обнял меня, а просто дотронулся до моей руки.

– У меня просто нет слов, – сказал он.

– В какой-то момент я даже хотела покончить с собой, – призналась я.

Тут лицо его стало грустным-прегрустным, но он не пытался меня осудить. Я не стала вдаваться ни в какие подробности, а он и не расспрашивал.

Когда мы поужинали, я убрала со стола грязную посуду, задула свечи. И вдруг над водой замерцали огоньки – это вернулись светлячки. Том уже поднимался к себе, в «Мартышкину комнату».

Хотя мне давно было что ему сказать, как правило, я просто желала ему спокойной ночи, но в этот раз окликнула его.

– Посмотри, какая красота. Это одна из самых моих любимых ночей, что случаются лишь раз в году.

– Так, минуточку, это надо отпраздновать, – сказал он. – У меня в комнате есть ром.

Он вернулся с бутылкой и двумя бокалами. Все замерло в ночи, и лишь над озером мерцали светлячки, окружая нас своим сиянием.

– Знаешь, как описал бы сегодняшний вечер великий романист? – спросил Том. – Он рассказал бы, как герой обнимает героиню и они стоят глаза в глаза, и звезды светят над ними. Герой так бы и сделал, окажись ты чуточку ближе.

– Что ж, пожалуй.

И он дотронулся до моих волос. Готовясь к ужину, я собрала их в пучок, но часть шпилек уже вылетела.

– Позвольте вас обнять, – сказал он и обнял меня. – Ты что, не читала Маркеса? – спросил он. – Он касается ладонью ее щеки и произносит что-то вроде «я так давно ждал этого момента». А потом целует.

Он больше ничего не говорил. Наверное, светили и светлячки, и звезды, но наше внимание уже переключилось друг на друга.

Я никогда прежде не ночевала в «Мартышкиной комнате». Не лежала там голая на домотканых простынях, ощущая их кожей.

Мы вошли. Я присела на кровать. Том зажег свечи и посмотрел на меня. Светила луна. Он был так бережен. А потом стал молча расстегивать свою рубашку.

У него было красивое тело, тело обычного мужчины, а не качка. Тело человека, который много читает. Крепкий, живой человек.

– У меня давно этого не было, – сказала я. – Кажется, я перестала верить в любовь.

– Мы обязательно это обсудим, но позже, – сказал он. – А сейчас давай вместе помолчим.

Он касался меня так, смотрел на меня с такой серьезностью, с какой читал «Любовь во время чумы», или любовался вечерами с пристани на озеро и вулкан, или рассматривал птицу или цветок. Потом, гораздо позже, мы уснули (я потеряла счет времени, но уже запели птицы, приветствуя рассвет). В голове мелькнуло: что подумает Мария, когда войдет на кухню и увидит на пороге мои босоножки и брошенную на стуле шаль… Сколько лет она твердила, как истово молится о том, чтобы я встретила свою любовь. Кажется, молитвы ее были услышаны.

Ко мне заглянула Амалия.

– Я была у Гарольда, – сказала она. – Вот, Доон просила передать.

И она вручила мне сложенный лист бумаги.

«Тебе кажется, что я предала тебя, я понимаю, – писала мне Доон неразбрчивыми каракулями. – Но так хочется еще поговорить, хотя бы разок».

Через Амалию я передала для Доон записку: «Приходи завтра днем».

На следующий день за завтраком Том выглядел озабоченным.

– Не хочу тебя расстраивать, – сказал он, – но куда-то подевался мой бумажник.

Много лет назад у меня начали пропадать вещи, и воришкой оказался Элмер. И сейчас я попросила его зайти в мой кабинет. С тех пор как Мирабель отказала ему, а потом, несколько месяцев тому назад, отправилась к бабушке, чтобы вынашивать ребенка, Элмер ходил сам не свой.

– У нашего постояльца Тома пропал бумажник, – сообщила я. – Я не верю, что это ты его украл, но, может, у тебя есть хоть какие-то догадки?

Элмер был просто в ужасе.

– Клянусь здоровьем своей матери – это не я. – Но я найду виновника.

Через пару часов он привел Уолтера. Этому мальчишке, которому я всегда симпатизировала, уже было шестнадцать, совсем большой. Сейчас он смотрел на меня, как Элмер когда-то, готовый провалиться сквозь землю.

– Это я взял бумажник американца, – признался он. – Принес кокосы с бобами для Марии с рынка. Дверь в «Мартышкину комнату» была открыта. Я увидел на комоде бумажник и не удержался. Простите меня.

– Я же всегда доверяла тебе, – сказала я. – Не первый раз с этим сталкиваюсь, но знаю, что плохой поступок может совершить и хороший человек.

Уолтер уже выложил на стол бумажник, его била нервная дрожь.

– Вы были мне вместо матери, – сказал он, еле сдерживая слезы.

– А ты мне был как сын, – ответила я, прибавив, что очень расстроена, но, знаю, что он больше никогда не совершит ничего подобного.

– Ты должен извиниться перед Томом, – сказала я.

Я взяла бумажник и открыла. Деньги были на месте. Но там было кое-что еще.

Полицейский значок Нью-Йоркского департамента.

Заглянул Уолтер и сказал:

– Я уезжаю. Вот, хочу попрощаться.

Он собрался в Америку. В Северную, разумеется. Завтра его тут уже не будет.

У меня сжалось сердце. Какой бы ни была неприятной история с бумажником, но я любила этого мальчугана, теперь уже юношу. Окажись мой сын жив, сейчас они были бы ровесниками. Уолтер стал для меня как член семьи. Да, он подвел меня, но близкие часто нас подводят. (Взять хотя бы мою маму. Или бабушку. И даже в каком-то смысле Ленни. Умерев, он покинул меня.)

– Ты из-за этого брал бумажник? – спросила я. – Я смогла бы простить тебя. Да я уже простила.

Он покачал головой:

– Но я-то никогда не прощу себя. Я должен стать лучше. А здесь я ничего не добьюсь.

Уолтер не достал себе никаких документов. И даже если он перейдет границу, на другой стороне его никто не ждал. С десяти лет он копил деньги, но в последнее время работы было мало, и у него оставалось лишь несколько сотен граса — хватит разве чтобы поесть в дороге.

Было очевидно, что позорная история с бумажником ускорила отъезд Уолтера. Хотя он был не первым деревенским парнем, который отправлялся испытать удачу в Соединенных Штатах. Сколько их на моей памяти лелеяли подобные иллюзии. Денег, чтобы сразу заплатить переправщикам, так называемым койотам, ни у кого не было – ведь те запрашивали ни много ни мало восемь тысяч долларов. Давалась расписка под большие проценты, чтобы выплачивать долг из заработка, который, как ребята надеялись, сразу упадет им в руки после пересечения границы.

Кому-то удавалось выплатить долг, но для большинства все заканчивалось печально. Мне было известно о нескольких местных парнях, запертых в автофургонах с двадцатью такими же бедолагами и умерших медленной смертью от нехватки воздуха. Кого-то топили в реке Рио-Гранде. Кто-то так и не смог пересечь границу – умирал в пустыне. Половина была депортирована. И все они оставались должны койотам, не имея никаких гарантий, что у них найдутся деньги.

Но все эти опасности никак не умаляли их решимости уехать. Как и тот факт, что никто из них не знал английского и не имел родственников в Аризоне, Техасе или Калифорнии, где они надеялись найти работу, чтобы сначала выплатить долг, а потом начать помогать семье, чтобы в отдаленном будущем вернуться, купить тут клочок земли, построить дом и быть в состоянии прокормить своих детей.

Не стоило удивляться, что и Уолтера тянуло на север. И не счесть, сколько американцев довелось ему провожать до «Йороны». Он наблюдал их вблизи, понимая, насколько лучше и богаче они живут. Помню, как в семилетнем возрасте этот мальчик интересовался, не встречала ли я, путешествуя по Америке, Человека-паука.

Я попыталась дать Уолтеру денег, но он отказался. Он хотел всего лишь моего благословения. А это для меня было как раз трудней всего, зная, сколько превратностей его ждет впереди. Я пыталась отговорить Уолтера, обрисовав реальную картину: ведь мои соотечественники стараются платить таким, как он, мизерные деньги, гораздо меньше, чем обычному американцу с документами. Трудно найти работу, не имея ни инструментов, ни машины, а также не зная языка.

И было еще кое-что, самое трудное, что было почти невозможно объяснить человеку, никогда не выезжавшему из своей маленькой деревни.

– Ты привык, когда рядом друзья и близкие. Ты живешь в своей культурной среде, говоришь на родном языке, вокруг тебя вся эта замечательная природа.

Эти слова я говорила всем ребятам, бредившим Калифорнией.

– Как же ты будешь жить без озера, без вулкана, без птичьего пения по утрам? Здесь в Эсперансе – кругом знакомые. – Если кто-то заболевал, соседки приносили им еду. Если ураган разрушал твой дом, все собирались и отстраивали тебе новый. – А теперь представь, что ты далеко от своей семьи и сможешь общаться с ней только по телефону, да и то не каждый день.

Я видела, как ребята вроде тебя толпятся возле строительных супермаркетов по воскресеньям, – продолжала уговаривать я. – Они выстраивались в длинные очереди, чтобы получить работу. Удача приходилась на одного из пятидесяти.

– Я не боюсь никакой трудной работы, – сказал мне Уолтер. – А здесь ее нет вообще.

У меня даже не было знакомых, чей телефон можно было бы дать Уолтеру, чтобы он к ним обратился. Я и сама так давно не бывала на родине, что растеряла все связи. Вся ирония состояла в том, что Уолтер рвался в Соединенные Штаты, а я оттуда сбежала.

– Однажды я обязательно вернусь, – сказал мне Уолтер. – Приплыву, как иностранец, в лодке и с собственным чемоданом.

Он ушел, а я еще долго сидела на ступеньках. Давным-давно во время наших совместных прогулок, когда Уолтер взял на себя миссию моего проводника и защитника (даже пусть тогда ему было семь лет), я убеждала себя, что больше никогда не привяжусь ни к одному ребенку, даже к этому мальчишке. Но я полюбила его всем сердцем.

Тем же днем в «Йорону» заселились Хэнк и Марта Перселл из Коннектикута. Учитывая, что они приехали всего на три дня, их багаж мне показался чрезмерным. Я даже удивилась, что они выбрали «Йорону», ведь они производили впечатление людей, привыкших к четырехзвездочным отелям, и своим представлением о комфорте напоминали мне Карла Эдгара, собиравшегося выкупить у Лейлы землю много лет назад. На середине лестницы Марта поинтересовалась, нет ли у нас тут фуникулера или хотя бы эскалатора.

– А как у вас с пауками? – также спросила она.

– Пауки есть, но они безвредные.

Как оказалось, они приехали сюда по делу. Хэнк был исполнительным директором крупной фармацевтической компании в Коннектикуте и занимался разработкой и тестированием лекарств для дальнейшего их одобрения агентством ФДА[205]. Странно, но в Эсперансе кто-то вел небольшой бизнес по его профилю, и Хэнк собирался его выкупить.

Тут вмешалась Марта:

– Дорогой, может, не стоит опережать события? А то ведь поползут всякие слухи.

– Меня это не пугает, – ответил Хэнк. – У нас уже есть предварительная договоренность, чтобы выкупить этот бизнес целиком и полностью. За очень кругленькую сумму, кстати. Осталось только утрясти некоторые детали с нынешними держателями бизнеса.

Держатели бизнеса. Трудно было представить, кто из местных мог подходить под такую категорию.

– В интернете нам попался на глаза растительный продукт от бесплодия, – объяснил мне Хэнк. – Партии небольшие, но, если правильно подготовить заключение для ФДА, можно будет перейти на промышленные масштабы.

– Этим бизнесом занимается местная супружеская пара, завтра у нас встреча, – продолжил он. – Если договоримся, то в пятницу мы с Мартой сможем вернуться в Дариен[206] с контрактом на руках. Ну, и развернем выпуск натурального продукта для многих и многих миллионов женщин, страдающих бесплодием. Торговая марка будет называться «ТыМама».

Нетрудно было догадаться, о какой супружеской паре шла речь. Ничего себе держатели бизнеса. И я объяснила Перселлам, что добираться до них будет совсем недалеко.

– Они мои соседи. – Я указала в сторону горевшего круглые сутки красного фонаря. – Их дом расположен прямо за этой стеной.

Я и по сей день задаюсь вопросом, не привиделось ли мне все и нет ли преувеличения в моем описании последовавших за этим событий. Может, мне просто захотелось оттенить, как все было прежде? До того, как все это случилось.

Утро выдалось чудесным. Впрочем, как и обычно. Птицы. Озеро. Запах свежесваренного кофе на патио, ваза с розами. Кстати, розы, которые я покупала в Сан-Франциско, практически не пахли. В то время как в «Йороне» они благоухали. И я выращивала их сама. Сидя за столом и попивая кофе, я вспоминала, как возвращался с озера Том после своего утреннего заплыва. Как он подходил сзади и обнимал меня.

«Я такой мокрый. Пойду вытрусь полотенцем».

«Вовсе не обязательно».

Пара из Коннектикута еще не проснулась, и я была рада возможности посидеть в одиночестве, чтобы не слышать ворчания Марты.

Поднялся ветер, забеспокоились птицы. Помню, как громко курлыкали голуби, как взметнулась в небо невероятно многочисленная стая ласточек. Они даже не стали опускаться на дерево, а закружились над озером, словно не зная, куда им податься. Громко жужжали насекомые, а крик черноклювой кукушки казался непривычно пронзительным.

Но, как всегда, рыбаки в каюко неподвижно замерли в ожидании, когда дернется сеть, в которую угодила парочка-другая крабов. В арендованном неподалеку доме кто-то играл на аккордеоне, чуть дальше слышалась дробь барабана.

И вдруг в воздухе над деревней раздался треск. Вообще-то мужчины Эсперансы любили запускать фейерверки, но сегодня получилось невероятно громко.

Потом послышался небольшой взрыв и – глухой нарастающий рокот. Еще были свежи воспоминания об урагане и оползне, как на нас с горы летели огромные булыжники, грохоча, словно идущий на посадку самолет, но никакого самолета, конечно, тогда не было. Так вот: то, что я слышала сейчас, звучало еще оглушительнее.

Я видела, как рыбаки стали подтаскивать сети. Из кухни прибежала Мария с Библией в руках, затем появились Луис и Элмер: как бывает в минуты опасности, они уже схватились за мачете.

Наши мужчины смотрели в сторону вулкана. Поначалу казалось, что склон горы остается таким же, каким и был на протяжении нескольких веков – лысой землей, без растительности и деревьев на крутых склонах, изборожденных дождями и эрозией. Именно там когда-то Сэм Холлоуэй и оставил молодую жену без панамы и солнцезащитного крема, чтобы самому подобраться поближе к кратеру, – ведь это было его мечтой. Именно там, на склоне, и закончился их медовый месяц, разбилась молодая семья. И именно там когда-то мы заночевали с Джеромом Шапирштайном.

За годы в Эсперансе я кидала на Эль Фуэго тысячи взглядов, и кратер всегда был подобен пустой чаше с глубоким, теряющимся в темноте дном. Десять лет, прожитых на озере, я наблюдала, как садится за вулкан солнце, подсвечивая сзади гору, как во время грозы пульсирует небесный стробоскоп или как Эль Фуэго полностью заволакивает густым туманом.

Но сейчас я отчетливо видела случившееся преображение: верхушка горы раскалилась, став ярко-оранжевой, и из нее вырывался дым.

Лодки на озере собрались в кружок: рыбаки громко переговаривались, стараясь перекричать неимоверный гул.

– Está en erupción! – прокричала Мария. Вулкан извергается. И она упала на колени.

Помню, как во время урагана Луис выбежал на улицу, рвался сделать хоть что-то, а Элмер помчался к своей Мирабель. Сейчас же Луис стоял как пригвожденный и крестился.

Ну а Элмер уже натягивал на плечи рюкзак.

– Мне пора, – сказал он и рванул к дверям.

С губ его сорвалось лишь одно слово: Мирабель.

Мы не видели Мирабель уже пять месяцев, но знали, что она вынашивает ребенка и живет со своей бабушкой. Сбежала от позора, поселившись у самого подножия вулкана.

Элмер уже бежал вверх по лестнице, а мы втроем стояли на патио и глядели на вулкан, не в силах оторвать глаз от лавы, извергающейся из огромной вершины. Гул все нарастал и нарастал, закладывая уши, и, казалось, вся земля трещит по швам. Даже сквозь густой дым были видны всполохи оранжевого пламени, вырывающегося из кратера. Напряжение, копившееся в глубинах на протяжении тысячелетий, выплеснулось наружу.

За многие годы у меня, как и у всех остальных жителей, в голове сформировалась одинаковая картинка про вулкан. Попроси любого ребенка, и он нарисует одно и то же: высокий зеленый конус с лысой макушкой над синей громадой озера. Это был неизменно благостный, убаюкивающий образ – как фотография папы римского на стене в рамочке или блаженная улыбка Девы Марии.

Но то, что прежде было таким родным и знакомым, вдруг превратилось в чудище, которое, казалось, вынырнуло из вод морских, чтобы пожрать все живое.

Сама гора, разумеется, оставалась на месте. В движение пришла лишь вырвавшаяся наружу лава. Изумленные, мы наблюдали, как кратер изрыгает сначала небольшие ее ручейки, а затем нескончаемые пылающие потоки.

Мне почему-то казалось, что при извержении вулкана лава должна вытекать медленно, наподобие ядовитых выделений у редкого вида лягушек, которые проживают в джунглях. Но это огненное скопище жидких минералов и газов неслось с горы быстрее человека и, пожалуй, даже машины, приближаясь к подножию, где жили люди, росли посевы, где находились церковь и школа.

И прямо по курсу этой адской лавины стоял дом бабушки Мирабель.

Наконец на патио вышли мои гости из Коннектикута, которые не могли не услышать череду взрывов.

– И как люди живут в таком шумном месте, – проворчала Марта.

Увидев выражение наших лиц, она запнулась и лишь сказала:

– О боже, я так и знала. И зачем мы только сюда приехали.

Никогда я не взбиралась по сотне ступенек так стремительно – без паспорта, без ключей и без телефона.

По пыльной дороге из деревни убегал народ. Бежали женщины с младенцами в слингах из шалей – их детишки постарше не отставали, вцепившись в материнские юбки. «Скорее, скоро всех накроет!» – перекликались мужчины.

Почти ни у кого в деревне не было легковой машины, но имелось несколько грузовиков. Вот они проехали мимо, битком набитые людьми. Потом проехало штук двадцать пикапов. Мелькали знакомые лица – безногого мужчины, местного сумасшедшего. Много стариков. И мэр.

Туристы покидали деревню на своих двоих – девушки в развевающихся юбках и ярких вязаных топах, юноши в йога-шароварах. Многие босиком, а некоторые еще даже навеселе. Кто-то нес барабан, а кто-то – собаку с тремя новорожденными щенками. Одна местная женщина тащила на веревке свинью, но та упиралась, дети верещали, и свинью пришлось бросить.

Некоторые были на тук-туках, парочка местных – на велосипедах, трое гринго (Алехандро, Роберто, Вейд) – на мотоциклах, а одна пожилая француженка – на розовой «Веспе»[207]. Спешила прочь Андромеда в белых одеждах. Следом бежала Амалия в длинном цыганском платье, с разметавшейся по ветру буйной гривой волос: к ней примостилась стайка двух-трехлеток, потерявшая родителей. Над головой пролетел одномоторный самолет какао-шамана Фредерико: самолет набирал высоту, должно быть, только что выехав из ангара и оторвавшись от земли на краю футбольного поля.

От дыма щипало в глазах, но невозможно было не видеть, как на нас несется стремительный поток лавы. На какие-то краткие мгновения он своевольно сдвигался вбок, погребая под собой чье-то кукурузное поле или тиенду. Люди бежали не оглядываясь, а те, кто кидал прощальный взгляд на деревню, видели, как огненная лавина сокрушает все подряд дома. Кто-то крикнул в толпе, что баскетбольного поля уже нет, школы тоже – но учителя успели вывести детей.

И только я никуда не бежала, оставаясь стоять наверху лестницы. Возможно, я не могла поддаться общему безумию хотя бы потому, что рядом со мной неподвижно замерли Мария с Луисом. Мне казалось, земля ходит под ногами, но скорее дело было в массовом бегстве, когда в воздух летели грязь и мелкие камешки.

– Где Элмер? – крикнула в толпу Мария. – Вы не видели моего сына?

Мой взгляд упал на Алишу, которую на протяжении шести лет растила чужая ей женщина по имения Райя. Рядом с Алишей бежал ее брат-близнец Матео. Я увидела пьяную Веронику с початой бутылкой кетцальтеки: женщина шла спотыкаясь, ведомая своими детьми. Какое счастье, что ее старшая дочь Кларинда сейчас в городе на учебе. А вот и Гарольд – спешит в обнимку со своей драгоценной машинкой для эспрессо.

Я видела, как все они бегут мимо с криком и плачем. Стоявшая рядом Мария все выискивала глазами своего Элмера.

И наконец он появился – весь осыпанный пеплом, словно призрак. Он шел гораздо медленней остальных, и было понятно почему. Он нес кого-то на руках. Мирабель. Одна ее рука безжизненно свисала, длинная черная коса раскачивалась в такт шагам ее спасителя.

– Нужно отнести ее в дом, – сказал он, подойдя к нам.

Что было у меня в голове, когда я молча начала спускаться, тогда как все вокруг убегали? Почему я осталась?

Но, разумеется, я знала, почему так поступила. Просто на тот момент мне было все равно, как умереть: от потока ли лавы, от цунами на озере, от дымных паров, от камнепада или от грузовичка, мчавшегося на опасной скорости, чтобы успеть на трансляцию баскетбольного матча.

Я просто хотела остаться в «Йороне» с дорогими мне людьми, и если мир готов обрушиться – так тому и быть.

Странно, но в эти минуты я думала о Томе. Я представляла его доброе лицо, вспоминала, как мне было спокойно в его объятьях. Несмотря ни на что мне хотелось, чтобы сейчас он оказался рядом.

Вулкан продолжал извергаться, а между тем я, Мария, Луис и Элмер с Марией на руках спустились к отелю. Только что мы наблюдали массовый исход практически всего населения Эсперансы, и при этом в «Йороне» царили мир и спокойствие. Мы уложили Мирабель на кровать, и тут я вспомнила:

– А где же ребенок?

– Когда я добрался туда, дом уже был разрушен. Тело бабушки лежало в саду. Сошла лава, и на женщину упало дерево.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: бабушку уже не спасти. Поначалу Элмер решил, что Мирабель тоже погибла.

Он нашел ее под пилой: девушка была в полубессознательном состоянии, но дышала. Она успела заползти под пилу, спасаясь от летящих обломков дома, от лавы и пепла. Когда Элмер увидел ее, девушка была в крови и покрыта пеплом.

В момент извержения вулкана Мирабель рожала.

Когда Элмер склонился над ней, она что-то прошептала – возможно, просто бредила. Накануне у нее отошли воды, рядом с ней постоянно находилась бабушка, но потом на нее упало дерево.

Подняв девушку на руки, Элмер понес ее вверх к дороге. Он прошел до деревни целых две мили, а оттуда еще полмили – до отеля. Есть только одно объяснение тому, как он все это осилил. Любовь.

Вчетвером мы столпились возле постели Мирабель в «Комнате кетцаля».

– Я думала, что погибну, – еле слышно прошептала она. – Но не хотела, чтобы мой ребенок оказался погребенным вместе со мной под пилой.

На кромке воды качался бабушкин каюко.

– Озеро казалось таким безмятежным, когда все вокруг охвачено огнем, – прошептала девушка.

Обхватив одной рукой сына, что родился меньше часа назад, Мирабель кое-как доползла до берега. Поцеловав ребенка на прощанье, она положила его в лодку и отвязала цепь. Мирабель надеялась, что ребенка обязательно обнаружат рыбаки и заберут. Оставшись одна и зная, что умрет, она глядела, как лодка медленно дрейфует от берега, качаясь на воде, – и это было единственное место, где можно было спастись от огня.

И все-таки Элмер успел. Мирабель осталась жива. Но без ребенка, я точно знала, ей хотелось умереть.

Мария сказала, что сам Господь спас ребенка. Господь направил Элмера к истекающей кровью Мирабель и помог ему донести девушку до «Йороны». Мария была уверена, что Господь был рядом, помогая мне благополучно доплыть до лодки с Моисеем, который отныне ее nieto, внук. Неважно, кто отец. Ведь растить мальчика будут Элмер и Мирабель.

Столько домов и тиенд были разрушены в результате извержения вулкана, а вот нашу «Йорону» Господь уберег.

Потоки лавы и пепла обошли нас стороной. Мой сад, вернее уж теперь его половина, остался цел и невредим, что вообще удивительно, учитывая, что случилось с другой половиной участка, превращенного Дорой и Гасом в питомник, а также с их домом из шлакобетона. Лава уничтожила и то и другое, а «Йорону» спасла стена, о возведении которой я так сокрушалась.

На следующий день после бедствия Перселлы, забившиеся к себе в комнату и горстями поедавшие успокоительное из аптечки Марты, были извещены фармацевтической компанией, на которую работал Хэнк, что они более не расположены приобретать права на чудодейственную траву моих соседей. Еще накануне бизнес Доры с Гасом оценивался в пять миллионов долларов, а сегодня он свелся к нулю. Когда дороги расчистили, Перселлы поспешили обратно в свой Коннектикут, и больше я о них не слышала.

Вскоре Гас с Дорой вместе с детьми переехали в Уругвай, где, по словам Гарольда, запустили пирамиду по пейнтбольной франшизе. А когда истек срок давности по совершенным Гасом преступлениям, они поселились в Блэкберне, где Дора стала давать уроки йоги, а Гас прикупил небольшой бар.

Жители Эсперансы не имеют большого достатка, но тем жизнь тут и хороша, что ты научаешься довольствоваться малым. Местный народ умеет приспосабливаться к обстоятельствам и не боится работы. Они не ропщут, вопрошая «почему я?», и не считают жизнь несправедливой. У них на все Божья воля. Главное, что в конце жизни ты попадешь в рай.

После извержения Эль Фуэго наступили трудные месяцы, связанные с выживанием, но все понемногу отстраивались, помогая друг другу. Андромеда открыла фонд помощи Эсперансе. Ей пришел чек от нью-йоркского дизайнера, который благодаря новой линии одежды, вдохновленной местными туниками уипиль, пробился на страницы журнала Vogue. Помогли и Рик с Клавдией – та самая пара, что создала в Эсперансе первую женскую команду по баскетболу. Услышав из китайских новостей про нашу беду, очень щедрую помощь оказали Цзюнь Лан с мужем.

К годовщине трагедии Амалия, двигатель строительной инициативы, возвела в Эсперансе десятки новых построек. Для этого всего-то нужно было собрать детей, поднакопить достаточно пластиковых бутылок и набить их мусором, чтобы в результате получилось ни много ни мало пятьдесят тысяч экоблоков. Туристам оставалось только удивляться, что на улицах Эсперансы не валяется ни одного пакетика из-под чипсов, ни одной бутылки из-под газировки, ни даже самого маленького фантика. И еще к нам приезжал президент, чтобы наградить медалью Амалию и ее юную команду за исключительные заслуги перед согражданами и всей планетой. Во время торжественной церемонии ребята нарядились в костюмы морковок, цветной капусты, баклажанов и вместе с Амалией исполнили песню о важности здорового питания.

В тот же год пришло письмо от Кларинды с хорошей весточкой: она поступила в медицинский колледж. Мать ее умерла от алкоголизма, сестер и братьев разметало по свету, и приезжать в деревню смысла не было. Но Кларинда обещала, что однажды вернется в Эсперансу и откроет больницу.

Продолжали приходить письма из Нью-Йорка, а я все так же складывала их в нижний ящик стола, не вскрывая. Должно быть, знала, что дам слабину, если начну их читать. Нет, я не могла себе такого позволить. Цена была слишком высока. Я не собиралась пускать в свою душу никого.

Потом письма стали приходить лишь раз в год, ближе к празднику возвращения светлячков. Где-то лет через пять после расставания с Томом я вдруг поймала себя на мысли, что последнее письмо получила полгода назад.

Было ясно, что Том Мартинес, так долго пытавшийся рассказать мне о своей вечной любви, наконец сдался и решил все оставить как есть. А я ничего не могла с собой поделать, продолжая думать о нем.

Временами я вспоминала маму. После того как услышала ее пение и узнала ее, наше общение ненадолго возобновилось, но во мне проснулись гнев и старые обиды. Но и они прошли. Остался лишь образ худой, уставшей женщины, чьи пальцы дрожали, когда она скручивала себе сигареты. И осталось в памяти ее чистое, мелодичное пение.

Мне исполнилось сорок шесть. Прошло почти двадцать лет с тех пор, как я приехала в «Йорону». Будь мой сын жив, он бы уже окончил университет или колледж и ушел бы во взрослую жизнь.

Мы активно пользовались интернетом, и любой мог прочитать на каком-нибудь сайте, что «Йорона» – уникальное и очень романтичное место для отдыха. Наш рейтинг составлял уже пять звезд. «Самый волшебный уголок на всей земле», – написала одна из моих клиенток, которая оказалась трэвел-блогером с десятком тысяч подписчиков. Все наши комнаты были забронированы на месяцы вперед. Мне предлагали расшириться, но я не соглашалась. Хотелось оставить что-то и для себя: чашка кофе по утрам, прогулка в деревню. После полудня я, как и прежде, сижу в саду, рисуя цветы и птиц.

Теперь каждое утро я проплываю не меньше мили и больше не боюсь воды.

На холме, где прежде росла мексиканская слива, сначала Лейлы, потом моя, а потом – Гаса и Доры, все покрыл вулканический пепел. Плантация с чудодейственной травой исчезла, а когда все перемешалось, получилась очень плодородная почва.

Учитывая здешнюю репутацию Доры и Гаса, они вряд ли вернутся в Эсперансу. Время от времени возобновлялись слухи про майя-астролога Андреса и про что, что же с ним могло случиться. Поговаривали, будто перед исчезновением его видели в компании Гаса – оба мужчины направлялись к участку с коварной глубокой расщелиной.

Как-то утром, пока я купалась, в голову мне пришла идея, с которой я и отправилась к местному адвокату, представлявшему интересы Гаса и Доры еще с тех времен, когда они отняли у меня мою собственность. Я выложила адвокату свое предложение, попросив списаться с ними.

Я предлагала им выкупить землю за такую сумму, что они сразу же согласились. Половину участка я немедля отписала нескольким молодым семьям из Эсперансы, чьи родители или бабушки с дедушками по глупости продали свои участки гринго. На то время они получили, казалось бы, баснословные деньги, но прошли годы, и их детям и внукам негде было выращивать урожай, чтобы прокормиться. На склоне они посадили кукурузу, бобы, брокколи, построили систему полива, а ниже разбили сад, где выращивали цветы на продажу. А где цветы – там и птицы.

Моисею, сыну Мирабель и Элмера, исполнилось семь лет, и он делал успехи в футболе. Вместе с младшей сестренкой и родителями он проживал в касите Марии и Луиса. Чтобы всем хватало места, мы пристроили еще две комнаты. Мирабель по-прежнему взбивала свои волшебные напитки из фруктов и трав с добавлением кокосового молока. Гости говорили ей: «Откройте свою линию этих напитков, и вы озолотитесь», но Мирабель лишь тихо улыбалась.

Как оплакивать мать, которую вы едва помните? Тем вечером я зажгла свечи и поставила на проигрыватель старый альбом Джоан Баэс. Я бы даже позвонила Даниэлю, но у меня не было его номера телефона. Как это грустно – терять след дорогих тебе людей, ведь в моей жизни их было так мало. И все же кто-то из них наверняка вспоминал обо мне. Прежде всего – родители Ленни.

Столько же лет прошло… Можно сказать, что я наконец обрела счастье. (Гарсия Маркес описывал нечто подобное: «Можно быть счастливым не только без любви, но даже вопреки ей». Это точно про меня.)

Кто-то позвонил в калитку. Из кухни доносился дробный стук ножа – это Мария шинковала овощи. Отложив письмо Тома, я поднялась по лестнице и открыла калитку. Передо мной стояла незнакомая женщина.

– Простите, что без предупреждения, – сказала она. Женщина была без багажа. Синий бархатный жакет идеально подчеркивал голубизну ее глаз. Ей было где-то под пятьдесят, но она была красива той красотой, которая не зависит от возраста. Я знала похожую женщину. Такой была Лейла. И незнакомка имела с ней разительное сходство.

– Вы ведь Ирен? – спросила она. Женщина бегло говорила по-английски, но с отчетливым испанским акцентом. – Я спросила в деревне, и мне сказали, кто хозяйка отеля. Я не останусь на ночь, но, если позволите, хотела бы еще раз побывать тут.

Ее звали Шарлотта. Она была дочерью Лейлы.

Садилось солнце. Мы устроились на патио, и Мирабель принесла нам свой волшебный напиток.

Шарлотта рассказала мне, что всю жизнь считала своей матерью Софию, бывшую замужем за ее отцом Хавьером. Проживали они в Барселоне, а потом Шарлотта переехала в Париж, чтобы заниматься балетом. Она много лет танцевала на французской сцене.

– Ваша мама была бы рада, – сказала я. – Прежде чем влюбиться в этот край, она мечтала поселиться в Париже.

Всего месяц назад, когда скончался ее отец (София ушла из жизни несколькими годами ранее), Шарлотта обнаружила папку с письмами Лейлы, в которых она умоляла Хавьера подпустить ее к дочери, чтобы и она могла заниматься ее воспитанием.

– Они были хорошими родителями, нет смысла на них обижаться, – сказала Шарлотта. – Просто жаль, что я многое упустила в своей жизни.

Я показала ей отель и выращенный ее матерью сад. Показала каменные фигурки, увитые зеленью беседки и резной стул из авокадо, на котором восседала во главе стола Лейла, принимая гостей на патио.

– А вы помните, как вас привозили сюда в восьмилетнем возрасте? – спросила я.

– Да, вот как раз и пытаюсь вспомнить. Кажется, мы танцевали на лужайке. Лейла подарила мне коробку с красками, но я даже не успела порисовать, потому что родители забрали меня и уехали.

Мы свернули на тропинку, вдоль которой Лейла любила прятать в траве глиняных зверушек. Тут Шарлотта тихо вскрикнула:

– Я помню это место! Моя мама, родная мама, играла тут со мной, предлагая найти в траве зверушек и пересчитать их. Там был кролик, верблюд, лягушка и забавное яйцо из камня.

Яйцо и сейчас оставалось на месте.

В шкатулке на комоде я долго хранила серебряные браслеты Лейлы, не смея надевать их. На прощание я отдала их Шарлотте.

Тем вечером прилетели светлячки. Это было неурочное время для их возвращения, но, как доказано жизнью, не всему можно найти объяснение. На следующее утро, еще до восхода солнца, я собрала в дорогу небольшую сумку. Как учила меня Лейла, трех платьев будет достаточно. Ведь я скоро вернусь.

На лодке я добралась до Сан-Фелипе, где села на небольшой самолет. Потом купила билеты на суперджет, приземлившись в аэропорту Джона Кеннеди[212]. Не мешкая взяла такси и до наступления вечера уже была в нужной мне части Квинса.

Мужчина, открывший мне дверь, стал значительно старше, как и я, но его невозможно было не узнать.

– Не станем же мы ждать пятьдесят лет, как персонажи известного нам романа, – сказала я ему.

Действительно: ведь мне уже исполнилось сорок шесть, а Тому скоро будет пятьдесят. Он уже начал седеть.

Да, забыла сказать. В свое время, навещая меня в «Йороне» (теперь это был уже «Птичий отель»), Цзюнь Лан оставила мне пакетик с засушенной травой волшебного свойства.

– Мне уже поздно рожать, – сказала я ей тогда.

– Как знать, – ответила Цзюнь Лан.

Чудодейственная трава сработала.

Еще десять, а то и пять лет назад было невозможно представить, чтобы писательница белой расы вроде меня взялась за написание романа с местом действия в Центральной Америке. Но времена изменились. Осенью 2021 года, пытаясь пристроить рукопись этой книги, я только и слышала, что не могу судить о жизни коренных латиноамериканцев. И это при том, что центральная героиня моего романа – переселенка из Северной Америки и повествование ведется от ее имени. Но нет, говорили мне: я там не родилась и ничего не понимаю в их жизни.

Стоит ли распространяться, почему считаю подобную «культурную корректность» узколобой и глупой? К тому же сколько десятков, а то и сотен книг не вышли бы в свет, если б их авторы следовали подобным предрассудкам. Разве, например, не может мужчина писать от имени женщины? Или что, чернокожий писатель не смеет населить свою книгу белыми героями?

Подобные подходы не просто загоняют творца в узкую колею, заставляя его вариться в собственном соку. Что еще хуже – у нас отнимают инструментарий, являющийся основой любого хорошего произведения, а именно – желание пофантазировать, проявить любознательность, заглянуть за рамки собственного мира. Поэтому я очень благодарна Марку Компернцу, а также всему редакторскому составу издательства Skyhorse, что они не стали заниматься подобным псевдоохранительством.

Глубоко ценю и не устаю говорить спасибо своему литагенту Лори Фокс, продвигавшей эту книгу столь же истово, как и другие наши проекты. Хочу выразить глубочайшее уважение своему французскому издателю Филлипу Рею: он первый согласился с моим доводом, что писатель вправе выбирать местом действия своей книги любую страну и любую культуру. Конечно, я преклоняюсь перед красочными этническими повествованиями – они уникальны и занимают особое место в литературе. Но разве не скучно описывать только то, что происходит у тебя на родине? Давайте не будем забывать, что писатель всегда сочиняет что-то особенное, небывалое. Ведь главное мерило – это художественное правдоподобие и уважение к чужим культурам.

В мире книгоиздания очень важно достучаться до своего читателя, поэтому любой писатель должен обозначать свое присутствие в социальных сетях. Но как это сделать, если ты постоянно занят творчеством? Потому-то я так и ценю Джудит Сванковски: она ведет за меня социальные сети столь талантливо, что, когда я читаю свою страничку в Инстаграм[213], мне кажется, будто я это сама написала.

Дорогой мой друг и бесценный помощник Дженни Рейн, не прими это за славословие или какое-то преувеличение, потому что я хочу сказать как есть: ты даешь мне возможность заниматься творчеством, взваливая на себя задачи, на которые, если б не ты, мне пришлось бы все время отвлекаться. Сколько проблем улаживала за меня Дженни – и не перечесть. Она все время подстраховывает меня, оставляя за мной только занятие любимым делом. Я желаю каждому писателю иметь такого человека, как она, впрочем, таких мало.

Ну и, наконец, есть на свете люди, которым я больше всего обязана тем, что эта книга состоялась. Речь идет о мужчинах и женщинах из небольшого комьюнити майя в Сан-Маркос Ла Лагуна, что в Гватемале, где у меня есть небольшой домик и где я проживаю набегами вот уже более двадцати лет. Я для них иностранка и всегда такой останусь. Но я получила от них столько тепла и доброты и так привязалась к ним, что не могу не испытывать огромное чувство благодарности. И любви.

El amor en los tiempos del cólera – роман Габриэля Гарсиа Маркеса, 1985 г.

Висячий мост в одноименном заливе в г. Сан-Франциско (здесь и далее – прим. переводчика).

Джоан Баэс (р. 1941) – американская певица и автор песен, исполняющая музыку преимущественно в стилях фолк и кантри.

Джони Митчелл (урожденная Роберта Джоан Андерсон, р. 1943) – канадская певица и автор песен в стиле рок.

Георг фон Трапп – герой американского фильма-мюзикла «Звуки музыки» (1965 г.)

Американский ситком 1964 г.

Tiny Tears Dolls – виниловая кукла, которую начали выпускать в 1965 г.

Клара Бартон (1821–1912) – основательница Американского Красного Креста.

Hootenanny («Фестиваль народной музыки») – американское музыкальное шоу начала 1960-х.

Шоу Джонни Кэша – американская музыкальная передача, запущенная в эфир в 1969 г.

«Деревенщина из Беверли-Хиллз» – американская кинокомедия 1993 г.

Из народной баллады «Барбара Аллен» шотландского происхождения.

Из старинной баллады Storms are on the Ocean («Бури в океане»).

Баллада «Черная вуаль» (Long Black Veil) была написана в 1959 г. американским автором песен Мэриджон Уилкин (1920–2006) и американским исполнителем и автором песен Денни Делем (1924–2008).

Питер Сигер – американский фолк-певец и общественный деятель (1919–2014).

Берл Айвз (1909–1995) – американский актер и певец в стиле фолк.

Вудро Гатри (1912–1967) – американский исполнитель песен.

Кумбайя – афроамериканская народная песня.

Вудстокский музыкальный фестиваль – один из самых знаменитых рок-фестивалей, прошедший в августе 1969 года в сельской местности Бетел, штат Нью-Йорк, США. Изначально местом проведения фестиваля планировался городок Вудсток, штат Нью-Йорк.

«Тай-дай» (англ. tie-dye) – окрашивание скручиванием.

«Серебряный кинжал» (Silver Dagger) – американская народная баллада, популяризированная Джоан Баэс.

«Дикий лесной цветок» (Wildwood Flower) – песня, написанная в конце XIX века композитором Джозефом Вебстером предположительно на стихи поэтессы Мод Ирвинг.

Баффи Сент-Мари (р. 1941) – канадская фолк-певица индейского происхождения.

King Crimson – британская группа начала 1970-х.

Сарасота – город во Флориде.

Миссия – район в Сан-Франциско.

Тим Бакли (1947–1975) – американский исполнитель и автор песен.

Once I Was – песня из альбома Goodbye And Hello.

Слова из песни Фрэнка Синатры.

Сьерре – округ в штате Нью-Мексико.

Фраза из сериала «Звездный путь» (1966).

Кэндлстик-парк – стадион в Сан-Франциско.

Жертвенный бант (от англ. bunt) – удар, который необходимо применять, чтобы продвинуть игрока на вторую базу. «Жертвенность» состоит в том, что практически всегда вслед за этим бантом бэттера удаляют.

Сесар Чавес (1927–1993) – американский правозащитник.

«Мне кажется, я влюблен» (I Think I Love You, 1970) – песня американского композитора и исполнителя Тони Ромео.

«Чувства» (Feelings, 1974) – песня бразильского автора и исполнителя Морриса Алберта.

«Ты озарила мою жизнь» (You Light Up My Life, 1977) – песня-баллада, написанная к одноименному фильму режиссером Джозефом Бруксом.

Kinks – британская рок-группа.

Уотерлу – район в Лондоне.

Калистога – город в Калифорнии.

Речь идет о профессиональном бейсбольном клубе «Нью-Йорк Янкис».

Йом-кипур (День искупления) – самый важный из отмечаемых дней в иудаизме.

Седер Песах – ритуальная семейная трапеза, проводимая в начале праздника Песах (еврейской Пасхи).

«Метсы» – бейсбольный клуб «Нью-Йорк Метс».

Тамалпаис – самая высокая вершина в холмах Марин, которые являются частью хребтов побережья Северной Калифорнии.

Кэндлстик-парк – стадион в Сан-Франциско.

Цвета логотипа «Джайентсов».

Дирижабль «Гинденбург» – дирижабль нацистской Германии. Потерпел катастрофу при завершении очередного трансатлантического рейса.

Землетрясение «Лома-Приета» произошло 17 октября 1989 года в 17:04:15.

Шива – семидневный траур в еврейской традиции.

Уилли Мейс (р. 1931) – американский профессиональный бейсболист, выступавший в Главной лиге бейсбола на позиции центрфилда.

I wandered lonely as a cloud – первая строка стихотворения Вордсворта.

Теодор Сьюз Гайсел (Доктор Сьюз, 1904–1991) – американский детский писатель и мультипликатор.

«Сиддхартха» – роман-притча Германа Гессе.

Речь идет о песне Empty Spaces («Пустые пространства»). Перед началом песни вставлено негромкое сообщение, наговоренное голосом Роджера Уотерса. Разобрать его возможно, лишь включив в обратную сторону.

Тусон – крупный город в штате Аризона.

Нуэво-Ларедо – город в Мексике.

Такерия – мексиканская забегаловка, где среди прочего продают лепешки тако; бодега – винный погребок, магазинчик.

Кинсеаньера – праздник совершеннолетия в Латинской Америке, справляется по достижении девочкой пятнадцати лет.

Сан-Фелипе – город в Гватемале.

Маримба – ударный инструмент, напоминающий ксилофон.

«Иисус – наш Господь» (исп.).

Corazón – любовь мужчины (исп.).

Огонь (исп.).

Проводник (исп.).

Плакальщица (от исп. La Llorona).

Примерно около ста килограммов.

Сан-Фелипе – город в Чили.

От исп. garza («цапля»). Здесь – мифическая денежная единица.

От исп. Bella-de-noche – цветы «ночная красавица», типовой вид рода мирабилис семейства никтагиновых.

Приятного аппетита (исп.).

Ланча – длинная рыболовная лодка обычно с одним подвесным мотором.

Джорджия О’Кифф (1887–1986) – первый американский художник-модернист.

От исп. сamarones – креветки.

Джимми Баффет (1946–2023) – американский исполнитель песен в стиле кантри-рок.

Боб Марли (1945–1981) – ямайский музыкант, гитарист, вокалист и композитор.

Дева Мария Гваделупская – образ Богородицы, наиболее почитаемая святыня Латинской Америки, исповедующей католичество.

Эззампшен – небольшой городок в штате Иллинойс.

Как поживаете? (фр.)

Луизианская покупка – сделка по приобретению Соединенными Штатами французских владений в Северной Америке в 1803 году. Размер приобретенной территории по приблизительным оценкам равен 2 100 000 км².

«Кул-Эйд» (англ. Cool-Aid) – безалкогольный растворимый напиток.

Что такое «Кул-Эйд»? (фр.)

Это вино? (фр.)

Джеймс Мэйтленд Стюарт, известный под именем Джимми Стюарт (1908–1997) – американский киноактер, лауреат премии «Оскар» за лучшую мужскую роль в картине «Филадельфийская история».

«Эй энд Пи» (A&P) – сеть продуктовых магазинов в Америке, существовавшая на протяжении 1859–2015 гг.

«Фоли-Бержер» – знаменитое кабаре в Париже.

Я смогу их продавать (фр.).

Кондитерская (фр.)

4-H – молодежная организация в США с девизом «Head, heart, hands, health».

Тамале – завернутая в кукурузные листья начинка в слоеном тесте.

Тушеное мясо, приправленное семенами тыквы.

Pescado – рыба (исп.).

Не позволяй им менять себя или даже перекраивать на свой манер.

А где Арло? (исп.)

Он умер (исп.).

Духовное исцеление (исп.).

Поправка о равных правах – так и не принятая поправка конституции, которая прямо запрещала бы гендерную дискриминацию. Она была написана Элис Пол и Кристал Истман и внесена в Конгресс в декабре 1923 года.

Леонард Пелтиер (р. 1944) – активист движения американских индейцев, приговоренный к двум пожизненным срокам за убийство в 1975 году двух агентов ФБР.

Il piacere – удовольствие (исп.).

Маримба – старинный ударный инструмент, родственник ксилофона.

Каюко – долбленый челнок (исп.).

Моле – острый мексиканский соус.

Яйца (исп.).

Флан – открытый пирог с ягодами.

Примерно две с половиной тысячи метров.

Диджериду – музыкальный духовой инструмент, представляющий собой длинную, около 2 м, деревянную или бамбуковую трубу.

Я не говорю по-испански (исп.).

Yerba maté (исп.) – «травяной напиток». Готовится из листьев и молодых веточек вечнозеленого дерева падуба парагвайского.

Бернли – город в графстве Ланкашир.

«Блэкберн Роверс» – английский профессиональный футбольный клуб из города Блэкберн, графство Ланкашир.

Las fuentes (исп.) – источник.

Роатан – остров в Карибском море.

Оахака – штат в Мексике.

Речь идет о песне «Разноцветное пальто» (Coat of many colors) американской кантри-певицы Долли Ребекки Партон (р. 1946).

Pura Natura (исп.) – чистая природа.

Англ. аналог «мусорной» еды – junk food.

Trans World Airlines – авиакомпания США.

Рино – город в штате Невада, США.

Escritura (исп.) – нотариальный акт.

Шавасана – поза полного расслабления.

Ковент-Гарден – район в центре Лондона, название связано с находящимся тут ранее фруктовым и овощным рынком.

Casa Colibri (исп.) – домик колибри, маленький домик.

Бэньцао ганму – «Компендиум лекарственных веществ», 1578 – классический лечебник, написанный китайским ученым Ли Шичжэнем. Содержит описания 1074 растительных, 443 животных, 217 минеральных средств и около 12 тысяч рецептов, применявшихся в традиционной китайской медицине.

Лонган – вечнозеленое дерево со съедобными плодами.

Лао – обращение к пожилому человеку.

Имеется в виду Сан-Хуан-Капистрано – город в Калифорнии.

Синицевые бабблеры – род воробьиных птиц из семейства тимелиевых.

Пойнт Рейес – мыс в Северной Калифорнии на тихоокеанском побережье. Расположен примерно в 30 милях от Сан-Франциско.

Мечехвост – водное членистоногое с подковообразной головой.

O mio babbino caro (исп.) – ария сопранового репертуара из оперы «Джанни Скикки» композитора Джакомо Пуччини.

Второй по величине государственный парк в американском штате Нью-Йорк.

Адирондак – горный хребет на северо-востоке штата Нью-Йорк.

Белые горы – горы, расположенные в США и занимающие четверть площади штата Нью-Гэмпшир.

Гора Адамс – часть Президентского хребта в Белых горах, названа в честь второго президента США с 1797 по 1801 год Джона Адамса.

Остров Иннисфри расположен в Ирландии.

American Girl – куклы, изображающие девочек разных национальностей.

Hola (исп.) – здравствуйте.

Buenos dias (исп.) – добрый день.

Кукла-утешительница – маленькие тряпичные куклы в традиции майя. Оберегают от тревог и бессонницы.

Plato tipico (исп.) – стандартное блюдо.

Huevos rancheros (исп.) – мексиканское блюдо из жареных яиц на тортилье со свежим соусом из томатов и острого перца.

Frijoles (исп.) – фасоль.

Queso (исп.) – сыр.

Platanos (исп.) – сорт бананов.

Feria (исп.) – праздник с ярмарками, боями быков и пр.

Кетцальтека – гватемальский алкогольный напиток.

Si Tu No Estas Aqui (исп.) – Если тебя нет рядом.

Литл-Рок – административный центр штата Арканзас, США.

Casita (исп.) – беседка.

Applebee's (англ.) – американская сеть ресторанов.

«Радость секса» – легендарный бестселлер, написанный Алексом Комфортом.

Верхнее озеро – озеро в Северной Америке, самое крупное и глубокое в системе Великих озер. Является самым большим по площади пресным озером мира.

Скалистые горы – основной горный хребет в системе Кордильер Северной Америки, на западе США.

Великие Дымчатые горы (Грейт-Смоки-Маунтинс) – национальный парк в американских штатах Северная Каролина и Теннесси, расположен в центральной части одноименного хребта горной системы Аппалачи.

Геттисберг – город в округе Адамс штата Пенсильвания. Битва при Геттисберге (1–3 июля 1863 года) – самое кровопролитное сражение в ходе Гражданской войны в США.

Район в Квинсе, Нью-Йорк.

Jefferson Airplane – американская рок-группа из Сан-Франциско, основанная в 1964 году, пионеры психоделического рока.

Калистога – город в Калистоге, в районе залива Сан-Франциско.

Los ancianos (исп.) – старики.

Саншайн – от англ. sunshine, солнечный свет.

Iguana Perdida (исп.) – заблудившаяся игуана.

Крем-де-менте (сrème de menthe) – сладкий алкогольный напиток со вкусом мяты.

That’s Amore – «Это любовь», хит 1953 г. в исполнении Дина Мартина.

Ломпок – город в Калифорнии.

Vita bella (итал.) – жизнь прекрасна.

Por favor (исп.) – Прошу вас.

Gracias (исп.) – Спасибо.

Buenos Noches, Luna (исп.) – Спокойной ночи, луна.

В одной большой зеленой комнате был телефон, красный воздушный шар и картина с изображением коровы, прыгающей через луну (исп.).

Глория Мари Стайнем (р. 1934) – американская феминистка, журналистка, социальная и политическая активистка.

Veinte garza (исп.) – двадцать гарса.

Muy bonito. Muy linda (исп.) – Очень милые. Симпатичные.

Est arte fino (исп.) – Это очень искусная вещица.

Buenos dias (исп.) – Доброе утро.

Martha Stewart Living – журнал по стилю жизни.

Мохо – кубинский соус из зелени с чесноком и чили.

Ошейниковые белокрылые манакины – род птиц отряда воробьинообразных.

Примерно около 45 литров.

Примерно 15 сантиметров.

Il tormento (исп.) – испытание, мука.

Пи́ла (от исп. pila) – раковина (круглая или квадратная), чаще двойная, цельная со стойкой.

Талавера – мексиканская и испанская гончарная традиция из Талавера-де-ла-Рейна, Испания. В 2019 году она была включена ЮНЕСКО в Репрезентативный список нематериального культурного наследия человечества.

От исп. сaldo, что значит «горячий». Рыбное блюдо.

Стандартный завтрак (исп.).

Графин, бутыль (исп.).

Люсия Санчес Саорниль (1895–1970) – испанская поэтесса, активная анархистка и феминистка.

Росалия де Кастро (1837–1885) – испанская писательница, писала на галисийском и испанском языках.

Селия Крус (1925–2003) – популярная латиноамериканская исполнительница сальсы.

Леонард Норман Коэн (1934–2016) – канадский поэт, писатель, певец и автор песен.

Доон – от англ. dawn (рассвет).

Carter Family – американская фолк-группа, существовавшая в течение 1927–1956 годов.

Автоарфа – струнный щипковый музыкальный инструмент, разновидность цитры. В отличие от цитры оснащен клавиатурой с готовыми аккордами – при нажатии на «аккордовую» клавишу брусок с демпферами глушит все струны, не входящие в избранный аккорд

Тетское наступление – первое широкомасштабное наступление коммунистических сил во время войны во Вьетнаме в 1968 году, после которого США утратили возможность победы во Вьетнаме.

Джуди Коллинз (р. 1939) – американская фолк– и поп-певица.

Джимми Хендрикс (1942–1970) – американский гитарист-виртуоз, певец и композитор.

Are You Experienced – дебютный альбом группы The Jimi Hendrix Experience.

Флашинг – один из кварталов в Квинсе, г. Нью-Йорк.

Chef Boyardee – американский бренд консервированных макаронных изделий.

Нил Янг (р. 1945) – канадский певец и автор песен, гитарист, режиссер нескольких фильмов.

Song to a Seagull (р. 1968).

Джеймс Тейлор (р. 1948) – американский музыкант и автор песен.

Донован (р. 1946) – шотландский музыкант, певец, автор песен и гитарист.

Steeleye Span – британская фолк-рок-группа, образованная в 1970 году.

«Хижины Квонсет» – металлические конструкции полуцилиндрической формы из гофрированного железа, используемые в качестве временной армейской казармы. Названы в честь места изготовления – полуострова Квонсет-Пойнт, штат Род-Айленд, США.

ФДА (FDA – Food and Drug Administration) – Управление по контролю качества пищевых продуктов и лекарственных средств при Министерстве здравоохранения США.

Дариент – город в штате Коннектикут.

Vespa – мотороллер.

Рита Морено (урожденная Роса Долорес Альверио Маркано (р. 1931) – пуэрто-риканская и американская актриса, певица и танцовщица.

Сериал Коломбо снимался с 1968 по 2003 г.

Sancocho (исп.) – густой суп, распространенный в некоторых латиноамериканских странах. Готовится из мяса, клубней и овощей с приправами.

Guantanamera (исп.) – «Девушка из Гуантанамо» – известная кубинская песня.

Международный аэропорт имени Джона Кеннеди расположен в районе Квинс в юго-восточной части Нью-Йорка.

Instagram – проект Meta Platforms Inc., деятельность которой в России признана экстремистской и запрещена.