«Знаменитая на весь мир сфера с шипами» – под таким названием вышла статья в американской газете The New York Times. В конце января дизайнеры Алисса Экерт и Дэн Хиггинс из Центра по контролю и профилактике заболеваний впервые получили задание по созданию изображения нового коронавируса. Впоследствии Экерт объяснила в интервью для Times: «Мы искали нечто особенное: что-то, что привлекло бы внимание общественности». В конечном итоге поиски увенчались успехом: на свет появилось изображение серебристой сферы с ярко-малиновыми шипами. А немного погодя это будоражащее умы изображение уже мелькало повсюду: от газет и журналов до телевизионных новостей. Вполне вероятно, что даже сейчас, думая о коронавирусе, вы представляете себе ту самую модель. В несколько мрачном мире профессиональных медицинских художников подобная техника известна как «парадный снимок» – крупный план одной вирусной частицы, благодаря которому она выглядит не только грозной, но и большой. Стоит заметить, что на самом деле размер коронавируса составляет примерно 1/10000 часть от размера точки, которой заканчивается это предложение.

Довольно часто нас призывают к масштабному мышлению. Но что, если настало время присмотреться к деталям? Каждый из нас способен представить крупные, серьёзные, ранее знакомые человечеству угрозы, какими бы маловероятными они ни казались. Возьмём, к примеру, военные вторжения. В ответ на подобные риски планируются столь же масштабные меры: правительства тратят триллионы долларов на формирование вооружённых сил, отслеживание передвижения армий и проведение военных игр против потенциальных противников. Одни только Соединённые Штаты ежегодно выделяют на оборонный бюджет почти три четверти триллиона долларов. Но как бы парадоксально это ни звучало, мы оказались совершенно не готовы к защите от крошечной вирусной частицы. Не исключено, что она нанесёт человечеству самый большой экономический, политический и социальный урон со времён Второй мировой войны.

Книга, которую вы держите в руках, рассказывает не о пандемии как таковой, а, скорее, о мире, формирующемся на её фоне, и – что ещё более важно – о реакции общества на новые реалии. Любое серьёзное потрясение неизбежно приводит к последствиям. Те, в свою очередь, зависят от самых разнообразных факторов, начиная с состояния мира на момент кризиса и заканчивая реакцией людей (страх, отрицание, адаптация). Что касается нового коронавируса, то глобальность его воздействия обусловлена глубокой взаимосвязью между странами, неготовностью большинства государств к пандемии и беспрецедентной остановкой функционирования обществ и экономик, в том числе в богатейших странах мира.

Книга посвящена «постпандемийному миру» отнюдь не потому, что коронавирус остался позади, а по той причине, что человечество преодолело некий рубеж. В последнее время всё живое на планете оставалось в стороне от опасных эпидемий – так было до тех пор, пока наш мир не столкнулся с угрозой. Теперь же мы на собственном опыте выяснили, что такое пандемия и как сложно и затратно ей противодействовать. Возможно, пандемия COVID‑19 и затянется, но, даже если её искоренят, в будущем почти наверняка появятся новые вспышки других заболеваний. Получив знания и опыт, мы теперь живём в совершенно новой эпохе – постпандемийной.

В чём же выражаются последствия пандемии коронавируса? Одни предполагают, что COVID‑19 станет поворотным событием современной истории, моментом, который навсегда изменит её ход. Другие считают, что после вакцинации мы быстро вернёмся к привычному образу жизни. Кто-то полагает, что эпидемия не столько изменит ход истории, сколько его ускорит. Последний сценарий представляется наиболее вероятным. Однажды В. И. Ленин сказал: «Бывают десятилетия, когда ничего не происходит, а бывают недели, когда происходят десятилетия». Во многом существование в постпандемийном мире будет похоже на ускоренную версию привычного образа жизни. Однако здесь кроется подвох: когда вы переходите на ускоренный режим, события перестают развиваться естественным образом, что чревато разрушительными и даже роковыми последствиями. Рассмотрим пример. В 1930-х годах многие развивающиеся страны модернизировались умеренными темпами, переводя людей из сельского хозяйства в промышленность. В то же время Советский Союз решил значительно ускорить процесс. Это решение – коллективизация сельского хозяйства – привело к голоду, «ликвидации» миллионов крестьян, ужесточению диктатуры и деформации советского общества. Отсюда напрашивается вывод: находясь под действием «стероидов», мир подвергается риску столкновения с непредсказуемыми побочными эффектами.

Постпандемийная жизнь стран, компаний и людей – особенно людей – сложится по-разному. Даже если экономические и политические составляющие сумеют вернуться к привычному функционированию, люди уже никогда не станут прежними. Пройдя через необычные и достаточно сложные испытания, человечество осознало, каким непомерным трудом достаются новые возможности. Пережив «испанку», герой романа Уильяма Максвелла «Возвращение ласточек», написанного в 1937 году, испытывает глубокое ошеломление, ведь ни он, ни кто-либо другой даже не думал, что жизнь настолько перевернётся. Когда невзгоды наконец минуют, мы сталкиваемся с «мертвенно-холодным светом завтрашнего дня», как выразилась писательница Кэтрин Энн Портер в своей полуавтобиографической повести 1939 года «Белый конь, бледный всадник», посвящённой выживанию в той же пандемии. Последняя строка гласит: «Теперь для всего найдётся время».

Вспышку эпидемии стоило предвидеть. Пусть коронавирусная инфекция и стала для мира новинкой, но пандемия – точно нет. Даже западная литература начинается с одной из них. В первых стихах «Илиады» Гомера греческие войска подвергаются мору – то была божественная кара, ниспосланная на их предводителя, тщеславного, скупого и вздорного царя Агамемнона. Первое и одно из значимых сочинений исторической прозы тоже связано с эпидемией. В «Истории Пелопоннесской войны» Фукидида описывается длительный конфликт между двумя сверхдержавами эпохи – Афинами и Спартой. В начале войны, пишет Фукидид, по Афинам пронеслась страшная чума, повлёкшая за собой смерть огромного количества трудоспособных граждан и – что особенно важно – несравненного лидера города-государства Перикла. Обе стороны придерживались разных политических систем: Афины являлись демократическим государством, в то время как Спартой управляло суровое сообщество воинов. В конечном счёте Спарта одержала победу, чему, собственно, и поспособствовала чума. В противном случае Афины могли победить, и история Запада пошла бы иным путём: демократия стала бы успешным примером для подражания, а не пламенем, которое ярко вспыхнуло, но быстро угасло.

Любая пандемия влечёт за собой последствия. Ярчайшим примером является эпидемия бубонной чумы, вспыхнувшая в Центральной Азии в 1330-х годах и распространившаяся на Европу в следующем десятилетии. Один средневековый летописец обвинил монголов в том, что те занесли болезнь на континент, запустив заражённые трупы в генуэзскую крепость при помощи катапульты – первого биооружия. Впрочем, существует и более правдоподобная версия: распространению поспособствовала международная торговля и задействованные в ней караваны и корабли, которые везли товар с Востока в такие крупные порты, как Мессина на Сицилии и Марсель во Франции. Чума, также называемая Чёрной смертью, переносилась блохами на спинах крыс и поражала лимфатическую систему жертв, вызывая страдания и смерть в невиданных масштабах. В результате той страшной эпидемии погибло до половины населения Европы. Более того, бубонная чума, как и многие другие заболевания, так до конца и не исчезла: Всемирная организация здравоохранения по-прежнему сообщает о нескольких сотнях случаев заболеваний в год. Единственный положительный момент заключается в том, что в наши дни болезнь лечится антибиотиками.

Бубонная чума имела катастрофические последствия. Учёные считают, что при столь огромном количестве смертей экономика того времени перевернулась с ног на голову. Как объясняет австрийский историк Уолтер Шайдель, вследствие эпидемии изменилась относительная стоимость земли и труда. Рабочие получили больше возможностей для заключения сделок, в то время как доходы наиболее богатых граждан упали. В результате мощного удара по «экономическому неравенству» в большей части Западной Европы исчезло крепостное право. Важно отметить, что в разных странах последствия эпидемии довольно разнились и зависели от экономической и политической системы конкретного государства. В некоторых странах, принявших репрессивные меры, неравенство только усугубилось. Представители знатных сословий в Восточной Европе использовали бедствия и беспорядки с целью укрепления своих позиций и внедрения рабства.

Помимо материальных последствий чума привела к интеллектуальной революции. Многие европейцы XIV века ставили под сомнение укоренившиеся иерархии, искренне не понимая, почему Господь допустил существование ада на земле. Эти настроения в значительной степени повлияли на выход Европы из средневековой депрессии и положили начало эпохе Возрождения, Реформации и Просвещения. Так из смерти и ужаса возникли научные достижения, развитие и прогресс. К счастью для нас, СОVID‑19 не вызвал настолько масштабную смертность. Тем не менее здесь назревает вопрос: а способна ли пандемия нашей эпохи пробудить дух социальной интроспекции и развеять излишнюю самоуверенность?

Американский историк Уильям Макнил, автор исторического исследования «Эпидемии и народы», обратился к эпидемиологии в попытке объяснить одну из загадок: почему небольшому количеству европейских солдат удалось так быстро завоевать и обратить в свою веру миллионы людей в Латинской Америке? (Испанский завоеватель Эрнан Кортес, как известно, имея в своём отряде всего 600 бойцов, противостоял миллионной империи ацтеков.) Ответ на вопрос, по мнению Макнила, крылся именно в эпидемии. Испанцы принесли с собой не только современное оружие, но и такие болезни, как оспа, к которой у них выработался иммунитет, а у ацтеков – нет. Оценка числа погибших в результате последующих вспышек эпидемии просто поразительна: от 30 % населения в начале до 60–90 % в течение шестнадцатого века – в общей сложности десятки миллионов человек! Стоит принять во внимание и психологические последствия болезни, которая убивала индейцев, но не наносила вреда испанцам. Подобную избирательность, по предположению Макнила, ацтеки объясняли сверхъестественными причинами и поклонением иностранцев могущественным богам. Что ж, данная версия вполне объясняет, почему многие из них подчинились испанской власти и приняли христианство.

Мы до сих пор храним память об испанском гриппе, который разразился в разгар Первой мировой войны и унёс жизни почти 50 миллионов человек – что более чем в два раза превышает число погибших в ходе боевых действий! (Болезнь назвали «испанкой» не потому, что она вспыхнула в Испании, а потому, что эта страна не вводила цензуру на новости, так как не принимая участия в войне. В результате активного информирования населения зародилось мнение, что беда пришла именно из Испании.) Совершенно очевидно, что с начала XX века наука сделала огромный шаг вперёд. Но на момент эпидемии 1918–1919 годов вирусов ещё никто не видел воочию и тем более не знал, как лечить новую инфекцию: ни электронные микроскопы, ни противовирусные препараты ещё не изобрели. И тем не менее три наиболее важных рекомендации органов здравоохранения того периода – социальное дистанцирование, маски и мытьё рук – остались и в наше время тремя из четырёх наиболее важных механизмов, которые замедляли распространение коронавируса, пока вакцина находилась в разработке. Четвёртый – регулярное тестирование – стал единственным современным дополнением.

В последние десятилетия вспышки атипичной пневмонии, MERS, птичьего гриппа, свиного гриппа и Эболы распространялись быстро и повсеместно, в связи с чем многие эксперты высказали опасения по поводу назревающей крупномасштабной пандемии. Впрочем, и общественность в стороне не осталась. Так в 1994 году в бестселлере Ричарда Престона «Горячая зона» появилось подробное изложение происхождения вируса Эбола, а в фильме «Заражение» 2011 года, вдохновлённом эпидемией SARS2002–2003 и пандемией свиного гриппа 2009 года, описан вирус, унёсший 26 миллионов жизней по всему миру. В 2015 году Билл Гейтс выступил на TED Talk с предупреждением: «Если что-то и убьёт более 10 млн. человек в течение следующих нескольких десятилетий, то это, скорее всего, будет высокоинфекционный вирус». В 2017 году он ещё громче забил тревогу, предсказав в своей речи на Мюнхенской конференции по безопасности вероятность возникновения такой пандемии в ближайшие десять-пятнадцать лет.

Уже тогда люди понимали, что эпидемии имеют свойство возвращаться, поэтому настаивали на необходимости инвестирования времени, ресурсов и энергии в их предотвращение. В июне 2017 года, когда президент Дональд Трамп предложил сократить бюджет в ключевых агентствах, занятых вопросами общественного здравоохранения и распространения заболеваний, я посвятил этой теме сегмент своего шоу на CNN, сказав:

«Одна из самых больших угроз, стоящих перед Соединёнными Штатами, совсем не велика по размерам. Я бы сказал, что она крошечная, даже микроскопическая, в тысячи раз меньше булавочной головки. Смертоносные патогены, как антропогенные, так и природные, способны вызвать глобальный кризис здравоохранения, к чему Соединённые Штаты совершенно не готовы. Чтобы это понять, достаточно вернуться на 100 лет назад в 1918 год, когда пандемия испанского гриппа унесла жизни примерно 50 миллионов человек. А в настоящее время мы ещё более уязвимы. Плотная застройка городов, войны, стихийные бедствия и международные авиаперелёты – всё это означает, что смертельный вирус, появившийся в небольшой африканской деревне, в течение 24 часов может распространиться практически в любую точку мира, включая США! Государственные границы и системы безопасности – не преграда для пандемии. Патогены, вирусы и болезни – равноправные убийцы. Когда наступит период кризиса, мы очень пожалеем о нехватке финансирования и пробелах в международном сотрудничестве. Но тогда будет уже слишком поздно».

Хотя пандемия COVID‑19 – явление новое, изменившее многие из существующих шаблонов и представлений, ей удалось вытащить на поверхность одну из старейших истин международных отношений: каждая страна сама за себя. С приходом пандемии государства, издавна поддерживающие партнёрские отношения – например, в Европе, – закрыли границы и сосредоточились на собственном выживании. Такой подход ничуть не удивил специалистов в области международных отношений. По их мнению, самое важное различие между внутренней и международной политикой заключается в том, что в последней отсутствует верховная власть, мировое правительство, некий Левиафан, поддерживающий общий порядок. Многие мыслители описывали это состояние как процесс вечной международной конкуренции и конфликта. Томас Гоббс, например, охарактеризовал государства следующим образом: «Хотя никогда и не было такого времени, когда бы частные лица находились в состоянии войны между собой, короли и лица, облечённые верховной властью, в следствие своей независимости всегда находятся в процессе непрерывной зависти. Они напоминают гладиаторов, направляющих оружие друг на друга и зорко друг за другом следящих».

История насыщена не только военными периодами, но и мирными. Более того, на протяжении последнего столетия страны находились в состоянии мира гораздо более продолжительное время. В результате благоприятного сотрудничества международная торговля, туризм и инвестиции начали стремительно развиваться. Страны создали механизмы и институты с целью построения взаимовыгодных отношений и решения общих проблем. Но в конце концов, когда речь заходит о чрезвычайных ситуациях, каждое государство действует в одиночку и опирается исключительно на свои силы.

COVID‑19 нанёс тяжёлый удар мировому сообществу, которое с момента холодной войны уже приобрело устоявшуюся структуру. С ослаблением соперничества великих держав и бурным ростом мировой торговли страны оказались связаны прочными узами взаимозависимости. Впрочем, экономическая интеграция породила и противотечения: государства боролись за преимущества, а новые экономические конкуренты становились геополитическими соперниками. Информационная революция обеспечила быстрое и повсеместное распространение товаров, услуг, культуры, идей… и, конечно же, болезней. Все эти материальные и нематериальные потоки по-прежнему курсируют через страны, притом что ни одно из государств не в состоянии самостоятельно их регулировать. Получается, что все кругом связаны, но никто ничего не контролирует. Другими словами, наш мир открыт, динамичен, но очень нестабилен.

Привнести стабильность в нечто динамичное и открытое – весьма трудоёмкая и сложная задача. Увы, таково правило игры: из трёх характеристик – открытость, скорость, стабильность – одновременно можно выбрать только две. Открытая и динамичная система по своей сути всегда нестабильна. Динамичная и стабильная система Китая, например, по определению будет закрытой, а вот открытые и стабильные системы Австро-Венгерской и Оттоманской империй пришли в упадок именно из-за своей неповоротливости. Эта «трилемма» является адаптацией идеи технолога Джареда Коэна, отметившего, что с точки зрения децентрализации, безопасности и масштабируемости сети могут обеспечить только два из трёх свойств. Экономисты, в свою очередь, выдвинули собственную версию – «трилемму политики», согласно которой страны полагаются на два из трёх вариантов: свободное движение капитала, независимые центральные банки и фиксированный обменный курс. Все эти трилеммы, какими бы шаткими они ни были, сводятся к простому понятию: открытая и динамичная система несёт в себе внутреннее напряжение и дисбаланс.

Рассмотрим высокодинамичную форму глобального капитализма, способную привести не только к стремительному росту, но и к финансовым кризисам и экономическим спадам. С середины 1930-х и до начала 1980-х годов, когда финансовые рынки стали более регулируемыми, серьёзные кризисы случались редко. Однако в последние десятилетия, когда правительства дерегулировали финансы, мы наблюдаем один коллапс за другим: латиноамериканский долговой кризис, кредитно-сберегательный кризис, финансовый кризис 1994 года в Мексике, азиатский обвал, российский дефолт, крах долгосрочного управления капиталом, технологический пузырь и мировой финансовый кризис.

Мы живём в мире, который непрерывно движется вперёд. За последние два столетия развитие человечества во всех смыслах ускорилось, а в последние несколько десятилетий темпы возросли ещё больше. Люди стали жить дольше, производить и потреблять больше, заселять обширные пространства, потреблять много энергии и производить больше отходов и вредных выбросов. Вот лишь один пример: в докладе ООН за 2019 год, подготовленном 145 экспертами из пятидесяти стран, сделан вывод: «Человечество ведёт войну с природой, и она разрушается невиданными в истории темпами». Необратимые изменения в результате человеческой деятельности произошли с 75 % наземной среды и 66 % Мирового океана. Экосистемы разрушаются, исчезает биоразнообразие. По оценкам авторов доклада, из 8 миллионов видов растений и животных, включая 5,5 миллионов видов насекомых, до миллиона угрожает вымирание, в том числе в ближайшие десятилетия.

Вывод таков: напряжение и дисбаланс неумолимо порождают опасности, причём некоторые из них можно предвидеть, а другие – нет.

Чтобы понять суть непрерывного цикла «действие-реакция», вспомним три великих кризиса двадцать первого века: 11 сентября, финансовый кризис и COVID‑19. Один из них – политический, другой – экономический, третий – природный. Теракты 11 сентября продемонстрировали гневную, жёсткую реакцию мусульманского мира на неустанное шествие капитализма, демократии и американской гегемонии. Западные ценности продолжали окутывать планету, но, как оказалось, не все были этому рады. Говорят, и небезосновательно, что терроризм – это оружие слабых. Но, как бы то ни было, именно реакция недовольного меньшинства застала врасплох весь земной шар.

Кризис 2008 года стал следствием экономики, при которой финансовый инжиниринг приносил больше прибыли, чем реальный. Уолл-стрит изобретала всё более изощрённые продукты; портфели упаковывались в единые деривативы, побуждая людей идти на больший риск ради меньшей прибыли. Добавьте к этому неустанное внимание к частной собственности, когда правительство и компании убеждали людей покупать огромные дома и брать на себя крупные долговые обязательства. В конечном счёте система настолько усложнилась, что небольшое изменение цен на жильё повлекло за собой её крах. Кризис 2008 года стал экономическим эквивалентом каскадного сбоя.

Пандемия коронавируса, можно сказать, – это один из «ответов природы» людям, игнорирующим текущий экологический кризис. Наш нынешний образ жизни создаёт все условия для инфицирования людей вирусами животных. По оценкам Центров по контролю и профилактике заболеваний, три четверти новых вирусов переносятся именно ими: СПИД, лихорадка Эбола, атипичная пневмония, MERS, птичий грипп, свиной грипп и, скорее всего, новый коронавирус. Почему так получается, что в последние десятилетия болезни переходят от животных к людям более быстрыми темпами? Ответ прост: во многих частях планеты население стало жить ближе к диким зверям. Развивающиеся страны настолько быстро модернизируются, что фактически пребывают в разных веках одновременно. В Ухане и других подобных городах Китая выстроена технологически сложная экономика. При этом в тени небоскрёбов расположены рынки, полные экзотических животных, – идеальное условие для передачи вирусов от животных к человеку. Проживающие в этих местах люди стали более мобильными, чем когда-либо прежде, – они быстро распространяют информацию, товары, услуги… и болезни.

Возможно, в этом повинно и разрушение человеком естественной среды обитания. Некоторые учёные полагают, что воздействие цивилизации на окружающую среду (строительство дорог и заводов, расчистка земель, рытьё шахт) увеличивает шансы передачи болезней от животных к человеку. COVID‑19, судя по всему, возник в организме летучих мышей – носителей многих других вирусов, включая бешенство и лихорадку Эбола. Остаётся понять, почему именно летучие мыши накапливают в себе столько вирусов. Дело в том, что рукокрылые обладают высокофункциональной иммунной системой и защитными механизмами, такими как высокая температура тела во время полёта – их клетки эффективно защищены от вирусов и могут находиться в организме годами. В итоге, эволюционируя и становясь более мощными, вирусы быстро инфицируют другие виды животных и так же быстро распространяются [2]. Кроме того, собираясь в большом количестве в непосредственной близости друг от друга, летучие мыши создают идеальную среду для заражения. Недалеко от Сан-Антонио, штат Техас, находится пещера Брэкен, где обитает самая большая в мире колония этих созданий. С марта по октябрь более 15 миллионов мексиканских рукокрылых собираются в этих местах и летают в ночном небе. Это впечатляющее зрелище сопровождается не менее впечатляющими звуками, за что получило название «мышиное торнадо».

Раньше летучие мыши жили вдали от человека, поэтому угроза инфицирования оставалась минимальной. Но потом, по мере вторжения человека в их среду обитания, болезни рукокрылых начали всё чаще передаваться людям. В Малайзии, например, для плантаций масличной пальмы и производства пиломатериалов фермеры десятилетиями вырубали тропические леса. В результате этого процесса плодовые летучие мыши всё ближе и ближе подбирались к местам, где они могли обеспечить себе пропитание. Многие из них группировались возле свиноферм, питаясь манго и другими фруктовыми деревьями. Закончилось всё тем, что в 1998 году вирус под названием Nipah (Нипах), живущий в организме летучих мышей, заразил свиней, от которых впоследствии инфицировались работники ферм.

Нечто подобное, скорее всего, произошло и с новым коронавирусом, который, прежде чем заразить человека, нашёл промежуточного хозяина – возможно, панголина, чья чешуя используется в традиционной китайской медицине. «Наши действия повышают вероятность пандемий, – сказал Питер Дашак, выдающийся эксперт по экологии болезней. – Стоит признать, что природа сама по себе не виновата. Виноваты мы и наши действия по отношению к ней».

Экономическое развитие происходит высокими темпами, охватывая всё большее количество людей и подвергая их огромному риску. Подумайте, например, о потреблении мяса. Становясь богаче, человек, как правило, начинает включать в свой рацион больше мясной продукции. Но когда этот процесс происходит в глобальном масштабе, цифры достигают поразительных высот: ежегодно во всём мире убивают около 80 миллиардов животных (не считая рыб)! Удовлетворение столь огромного спроса оборачивается значительными потерями как для окружающей среды, так и для нашего здоровья. В то время как животноводство занимает большую часть сельскохозяйственных угодий мира (80 %), оно производит только 18 % мировых калорий. При этом производство напоминает фабрику XIX века, где в жутких условиях содержится огромное количество животных. И именно оттуда поступает большая часть мяса – примерно 99 % в Америке и 74 % во всём мире. (Органическое мясо в настоящее время является настоящим предметом роскоши.) В результате эти крупные предприятия становятся чашками Петри для размножения опасных вирусов. «Генетическая селекция сельскохозяйственных животных (например, усиление характеристик вроде размера куриных грудок) сделала их гены практически идентичными, – объясняет Сигал Самуэль из Vox. – Это означает, что вирус может легко распространяться от животного к животному, не встречая никаких генетических вариаций, способных его остановить. Прорываясь через стадо или отару, вирус становится ещё более вирулентным». Другими словами, отсутствие генетического разнообразия устраняет «иммунологические барьеры». Самуэль цитирует биолога Роба Уоллеса: «Агропромышленные фермы – идеальная среда для размножения патогенов».

Вспышка свиного гриппа H1N1 в 2009 году, по-видимому, возникла на свинофермах Северной Америки, в то время как многие птичьи гриппы – на птицефабриках в Восточной Азии. Устойчивые бактерии и вирусы не просто распространяются от людей и животных, но и встречаются в пище, например, в мясе. Чтобы стимулировать рост скота и птицы, а заодно препятствовать заболеваниям, разводчики прибегают к использованию антибиотиков. Профессор из Университета Джонса Хопкинса Роберт Лоуренс называет устойчивые к антибиотикам бактерии «самым большим риском для здоровья человека». В Центрах по контролю за заболеваниями США подсчитали, что ежегодно от инфекций умирают более 35 000 американцев из 2,8 миллионов заразившихся. Вы только представьте: это один человек каждые пятнадцать минут! Во всём мире число смертей составляет 700 000 в год, и при этом потребление мяса с каждым годом продолжает расти.

Удивительно, что мы, американцы, до сих пор не осознали, что поспешное и незапланированное развитие способно вызвать обратную реакцию – особенно если учесть, что страна уже пережила несколько таких случаев, в частности, «Пыльный котёл» 1930-х годов, величайшую экологическую катастрофу в истории Северной Америки. Это событие запечатлено повсюду – и в романах, и в кино. Горькая история отчаявшихся переселенцев вдохновила Джона Стейнбека на написание романа «Гроздья гнева», где описывается бедственное положение людей, которых можно назвать первыми климатическими беженцами Америки. Этот роман – ярчайший пример реакции природы на действия человека.

На огромных просторах от реки Миссисипи на востоке до Скалистых гор на Западе простираются Великие Равнины. Над этими землями бушует шквальный ветер, иногда даже пугая своим свирепством. На протяжении веков, возможно, тысячелетий, природа решала эту проблему при помощи травы, удерживающей рыхлый верхний слой почвы. Но всё изменилось к концу XIX века, когда первопроходцы отправились на Запад, соблазнённые обещаниями плодородных сельскохозяйственных угодий. В итоге они распахали прерии, превратив травянистые равнины в пшеничные поля. Фермеры вырубали деревья, служившие защитой от ветра, и вспахивали землю, пока не осталось на ней ни единой травинки. Так верхняя почва превратилась в тонкий, рыхлый и едва прикрывающий твёрдую землю слой.

И тут погода испортилась. Начиная с 1930 года, на регион обрушились четыре волны засухи. Вместе с засухой пришли ветры – свирепые порывы, которые срывали верхний слой почвы с такой силой, какую мало кто видел прежде, и поднимали пыльные бури, окрашивая небо в угольный цвет. К 1934 году примерно 35 миллионов акров ранее возделываемых земель стали непригодными для сельского хозяйства, а ещё 100 миллионов начали быстро терять свой верхний слой. Но на этом природа не думала останавливаться. Теперь она добавила страданий в виде жары. 1934 год стал самым жарким годом в Соединённых Штатах (и оставался таковым вплоть до 1998 года). В тот страшный период погибли тысячи людей; миллионы бежали. А оставшиеся фермеры погрузились в десятилетнюю нищету.

Изо дня в день мы всё больше искушаем судьбу. Изменение климата Земли – это глобальная экологическая проблема, заслуживающая отдельных книг и предостережений. Климат оказывает большое влияние на все составляющие природы, на формирование ландшафта как природного явления и как среды обитания. В настоящее время на большей части земного шара устанавливается тропический климат. Повышение температуры, в свою очередь, создаёт благоприятные условия для развития болезней, чему способствуют не только высокая температура и влажность, но и расширение ареала обитания ряда животных – переносчиков болезней. Более того, по оценке ООН, на поверхности Земли идёт активное наступление пустынь – каждую минуту 23 гектара плодородной земли погибает под натиском песков. В 2010 году Люк Гнакаджа, исполнительный секретарь Конвенции ООН по борьбе с опустыниванием и засухой, назвал этот процесс «величайшей экологической проблемой современности», предупредив: «От вымирания человечество отделяют всего лишь двадцать сантиметров плодородной почвы». Тридцать восемь процентов поверхности Земли находятся под угрозой опустынивания, и некоторые из них вызваны не столько глобальным изменением климата, сколько чем-то более легко предотвратимым: чрезмерной добычей воды. Одним из самых важных источников влаги в мире является водоносный горизонт Огаллала, простирающийся через полузасушливые земли Южной Дакоты, Небраски, Канзаса, Оклахомы и Техаса и обеспечивающий около трети грунтовых вод, используемых для орошения американских ферм. Этот, казалось бы, бездонный колодец настолько активно опустошается агробизнесом, что менее чем за пятьдесят лет он сократится на 70 %. Если водоносный горизонт иссякнет, то на его восполнение осадками потребуется целых 6000 лет.

Возможно, вы скажете, что здесь нет ничего необычного: человечество изменяет природные процессы с тех самых пор, как научилось добывать огонь. Да, конечно, климат в прошлом тоже менялся, но никогда прежде он не менялся настолько быстро. Изменения заметно ускорились с изобретением колеса, плуга и, что особенно важно, парового двигателя, а в двадцатом веке и особенно в последние несколько десятилетий этот процесс только набирает обороты. Мало того, что население планеты удвоилось, так с 1900 года средняя продолжительность жизни в мире увеличилась более чем в два раза. Как объяснил Джошуа Ледерберг, биолог, американский генетик, получивший Нобелевскую премию по физиологии и медицине за открытия в области генетической рекомбинации и организации генетического материала у бактерий: «Увеличение продолжительности жизни выносится за рамки действия естественного отбора». В своей блестящей речи в 1989 году на конференции по вирусологии в Вашингтоне Ледерберг утверждал: «Мы настолько изменили биологическую траекторию, что современный человек стал уже рукотворным видом».

Ледерберг сказал: «Продолжающееся экономическое и научное развитие человека – это самая большая угроза для растений и животных, поскольку мы вытесняем их в своём стремлении к господству. Если отбросить несколько паразитических черт, – добавил он, – Homo sapiens имеет неоспоримое превосходство». При этом Ледерберг отметил наличие реального конкурента, который в конце концов может нас победить, – вируса. «Природа не всегда благосклонна. Многим людям трудно смириться с тем фактом, что она не испытывает особых чувств к благополучию человека по сравнению с другими видами». Ледерберг напомнил аудитории о судьбе, постигшей кроликов в Австралии в 1950-х годах, когда в качестве меры контроля популяции их заразили миксоматозом – смертельно опасной вирусной болезнью из Южной Америки, от которой у её жертв появляются опухоли в области глаз, ушей и ануса. В конце концов кролики выработали иммунитет, но только после того, как вирус убил более 99 % особей во время первых вспышек. Ледерберг завершил свою речь мрачной картиной: «Вот что любопытно: а смогло бы человеческое общество выжить, если бы на планете осталось всего несколько процентов людей? Сумели бы мы функционировать на более высоком уровне, или мы ничем бы не отличались от кроликов? А даже если так, то смогли бы мы конкурировать с кенгуру?»

Всё это – лишь естественные риски, а ведь существуют и сугубо человеческие. Способно ли человечество использовать болезни в качестве оружия? В истории, безусловно, найдётся несколько примеров. Австралийский философ Тоби Орд в своей книге «The Precipice» утверждает, что ещё в 1320 году до нашей эры в Малой Азии овец, заражённых туляремией, перегоняли из одного царства в другое. Что касается современной истории, то Советский Союз, например, разработал сложную программу по созданию биооружия (от оспы до сибирской язвы) и задействовал в ней до 9000 учёных. Однако не стоит забывать, что в наши дни, благодаря новейшим достижениям в области биологии и технологии, для производства смертельных патогенов требуется всего несколько учёных и небольшие инвестиции.

Я всегда считал биотеррор самой важной и недостаточно обсуждаемой опасностью. После терактов 11 сентября Соединённые Штаты предпочли сосредоточиться на борьбе с распространением ядерного оружия. В войну в Ираке они вступили главным образом для того, чтобы остановить предполагаемую ядерную программу. Ирану и Северной Корее США угрожали на тех же основаниях. Хотя вопрос нераспространения ядерного оружия остаётся главным в повестке дня США, всё же не стоит забывать, что его трудно создать и относительно легко обнаружить. А вот с биологическим оружием дела обстоят иначе: оно гораздо практичнее в разработке; его можно производить в небольших лабораториях с небольшим бюджетом, дёшево и секретно. Да и воздействие его немыслимо велико: число погибших от изготовленных патогенов запросто может достигнуть миллионного показателя, а то и больше. Между тем, даже невзирая на колоссальную опасность, этой области уделяется слишком мало внимания. Конвенция о запрещении разработки, производства и накопления запасов бактериологического (биологического) и токсичного оружия так и остаётся на втором плане. Как отмечает Орд, «в глобальной конвенции по защите человечества заняты всего четыре сотрудника, а бюджет там даже меньше, чем у среднестатистического Макдональдса».

Наш мир изобилует угрозами. А учитывая нестабильный характер международной системы, создаётся впечатление, что он ещё и невероятно хрупок. Однако это не так. Если вы посмотрите на историю с другой стороны, то заметите, насколько выносливо человечество. Мы пережили необычайные перемены, от которых захватывает дух. Мы стали свидетелями ледниковых периодов и чумы, мировых войн и революций. Мы выжили и продолжаем развиваться. Джошуа Ледерберг в своей речи на вручении Нобелевской премии признал, что природа стремится к равновесию, благоприятному для симбиоза вируса и хозяина – в конце концов, если человек умирает, то умирает и паразит. Современные люди удивительно изобретательны и находчивы, а наша планета не может не поражать жизнестойкостью. И всё же, несмотря на видимое благополучие, мы обязаны осознать все возрастающие риски и принять меры по их снижению. Развитие человечества происходит в огромных масштабах и с неимоверной скоростью. Глобальная система, внутри которой мы живём, открыта и динамична, а значит, в ней не хватает буферов. Мы вроде бы получаем огромное количество преимуществ, но одновременно с тем остаёмся уязвимы. Всё, что нам нужно сделать, – начать адаптироваться к условиям постоянно возрастающей нестабильности. Прямо сейчас.

Мы не обречены. Главное, что нужно сделать, – это побудить людей к решительным действиям. Некоторые представители левоцентристских и правоцентристских коалиций призывают остановить экономический рост стран и закрыть наш открытый мир. Но вправе ли мы сообщать миллионам беднейших людей, что они никогда не смогут выбраться из нищеты? Стоит ли закрываться от внешнего мира и искать стабильность в национальных крепостях? Нужно ли замедлять развитие технологий и глобальное перемещение товаров и услуг? Впрочем, даже если бы мы захотели сделать нечто подобное, нам вряд ли бы удалось. Мы не смогли бы убедить миллиарды людей прекратить попытки улучшить качество жизни. Не смогли бы помешать людям общаться. Мы не в силах остановить технологические инновации. А вот что мы точно можем сделать, так это осознать риски, подготовиться к ним и стабилизировать общества. Люди должны уметь не только противостоять потрясениям, но и учиться на них. Нассим Николас Талеб предлагает создавать не просто гибкие, а антихрупкие системы, которые становились бы ещё сильнее за счёт хаоса и кризисов.

Мы знаем, что нужно делать. После «Пыльного котла» учёные быстро осознали, что произошло. Администрация Франклина Д. Рузвельта сняла короткометражный фильм «Плуг, прорвавший равнины», объяснив стране сложившуюся ситуацию. Государственные учреждения обучали фермеров предотвращать эрозию почвы. Администрация предоставила масштабную помощь, создала Службу охраны природных ресурсов и взяла под защиту 140 миллионов акров федеральных сельскохозяйственных угодий. За последние три четверти века, несмотря на экстремальные погодные условия, второго «Пыльного котла» больше не случилось.

Как говорит американский врач Ларри Бриллиант, который сорок пять лет назад помог искоренить оспу, «вспышки болезней неизбежны, а вот пандемии – опциональны». Он имеет в виду, что человечество не в состоянии изменить природные явления, порождающие болезни, но благодаря подготовке, своевременным действиям и разумному реагированию мы можем быстро выровнять их траекторию. На самом деле искоренение оспы лишь отчасти связано с наукой. Эпидемию удалось побороть благодаря необыкновенному сотрудничеству соперничающих сверхдержав и впечатляющему международному отклику. То же самое можно сказать и об изменении климата. Пусть мы и не в силах остановить сам процесс, но зато мы можем смягчить масштабы изменений и предотвратить наиболее губительные последствия. Безусловно, на эти задачи потребуются немалые средства. Начать следует с введения налога на выбросы углекислого газа, который пошлёт рынку правильный ценовой сигнал и позволит получить доход, необходимый для финансирования новых технологий и одновременной адаптации к уже изменившейся планете. Что касается экономического развития, существуют сотни подходов, сохраняющих традиционные составляющие, такие как рост, открытость и инновации, и делающих акцент на других, таких как безопасность, устойчивость и антихрупкость. Мы можем пойти на различные компромиссы, отказаться от эффективности и динамизма в некоторых областях и потратить больше денег на подготовку общества. Затраты на профилактику мизерны по сравнению с экономическими потерями, вызванными неэффективным реагированием на кризис. Более того, укрепление устойчивости создаёт эмоциональную стабильность, что очень и очень важно. Люди не захотят мириться с переменами, если будут жить в страхе, что следующее бедствие сотрёт их с лица земли.

А как насчёт предотвращения следующей пандемии? Опять же, нам необходимо найти баланс между динамизмом и безопасностью. Нельзя, например, просто взять и упразднить рынки, где продают мясо: во многих странах, особенно в Африке и Азии, они обеспечивают свежими продуктами людей, вынужденных жить без холодильников. (В Китае на них приходится 73 % всех продаж свежих овощей и мяса.) Но есть другой выход: мы можем их регулировать – запретить продажу туш диких животных вроде ящериц и летучих мышей. Аналогичным образом, невозможно запретить всему миру есть мясо, однако пропаганда более здорового образа жизни положительно скажется и на здоровье человека, и на окружающей среде. Более того, процесс животноводства всегда можно перестроить, сделав его более безопасным и менее жестоким по отношению к животным. Странам необходимы сильные системы общественного здравоохранения, представители которых могли бы свободно общаться между собой, учиться и обмениваться опытом. Нужно понимать, что у нас не получится победить мировую пандемию серией локальных мер.

Человечество развивает общества необычайными темпами и так же быстро расширяется во всех сферах жизни. Это всё равно что построить самый быстрый гоночный автомобиль и проехать на нём по неизвестной местности, не имея подушек безопасности, страховки и ремней. По пути происходит перегрев двигателя, поломки и аварии, каждая из которых хуже предыдущей. В итоге мы охлаждаем машину, настраиваем подвеску, ремонтируем кузов и мчимся дальше, быстрее и быстрее, по новой, каменистой дороге. И здесь уже не место риску – пришла пора установить подушки безопасности и купить страховку. И самое главное – пристегнуть ремни.

В октябре 2019 года, всего за несколько месяцев до того, как мир охватил новый коронавирус, Университет им. Джонса Хопкинса опубликовал первый Глобальный индекс безопасности здравоохранения – международное исследование, оценивающее эффективность систем здравоохранения во всех странах мира. Соединённые Штаты заняли первое место в целом и первое место в четырёх из шести категорий: профилактика; раннее обнаружение и уведомление об эпидемии; достаточная и надёжная система здравоохранения; соответствие международным нормам. Вроде бы всё понятно: в США, в конце концов, расположены лучшие фармацевтические компании, исследовательские университеты, лаборатории и институты здравоохранения. Однако к марту 2020 года, когда COVID‑19 пронёсся по Америке как ураган, а федеральное правительство приняло запоздалые, слабые и нестабильные ответные меры, все эти преимущества ушли на второй план. К июлю, при населении менее 5 % от мирового, в стране было зарегистрировано более 25 % всех подтверждённых случаев заболевания. Ежедневный уровень смертности на душу населения оказался в десять раз выше в США, чем в Европе. Неужели у американской исключительности появилось новое лицо?

Конечно, обвинять президента Трампа – проще простого: он преуменьшал значение пандемии, оставался пассивным, постоянно игнорировал рекомендации собственных научных советников и не смог скоординировать действия федеральных ведомств и пятидесяти штатов. Но, как бы то ни было, нельзя всю вину возложить исключительно на Белый дом. Ошибки были допущены среди всего правительства. Центры по контролю и профилактике заболеваний не только рассылали бракованные наборы для тестирования, но и изначально отговаривали население от использования средств защиты. Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов слишком долго рассматривали возможность разрешить коммерческим компаниям и лабораториям проводить тесты для диагностики COVID‑19. Министерство здравоохранения и социальных служб США не смогло внедрить собственную систему массового тестирования. Многие страны, от Германии до Южной Кореи и Новой Зеландии, вышли из состояния изоляции, прибегнув к мощным системам тестирования и отслеживания. Но только не Соединённые Штаты.

Теоретически, Америка обладает огромными преимуществами. Это самая богатая страна в мире с непревзойдённым научно-техническим потенциалом. Американские учреждения здравоохранения, такие как Центр по контролю и профилактике заболеваний, копировались по всему миру, в том числе в Китае. Тем не менее, как и следовало ожидать, длительное господство привело к излишней самоуверенности. Вашингтон нагрузил ведомства поручениями и требованиями, урезав при этом бюджет, – идеальный рецепт дисфункции. В таком большом и сложном федеральном правительстве, как правительство США, координация действий представляет собой чрезвычайно сложную задачу. Добавьте сюда администрацию, открыто считавшую большую часть правительства врагом, «глубинным государством», которое необходимо ликвидировать, и в результате получится всеобъемлющий крах.

За ролью Америки, формирующей мировую повестку дня, нередко скрываются её собственные слабости. Так получается, что именно американцы и их структуры задают стандарты и производят международную оценку, как это сделал Джонс Хопкинс в отношении глобального здравоохранения. Вот только здесь кроется подвох: при таком раскладе неизбежно возникает предвзятое отношение к внутренней системе. Американцы уделяют особое внимание тем показателям, которые подчёркивают сильные стороны их государственной системы, но при этом всячески принижают значимость недостатков. Ещё до пандемии, например, американцы восхваляли исследовательские центры, радуясь, что на здравоохранение выделялись огромные суммы денег. Одновременно с тем они забывали о сложности и глубоком неравенстве в доступе, которые также характерны для этой системы.

Вообще, мало кто думал о истинной уязвимости Соединённых Штатов. Когда разразился COVID‑19, американская система экстренной медицинской помощи потерпела крах. Спустя месяц после того, как Трамп объявил о начале решительных действий по борьбе с вирусом, система диагностики по-прежнему терпела фиаско: некачественные тесты, беспорядочные очереди, долгие периоды ожидания результатов. (Показательно, что Великобритания, ещё одна страна с высококлассными медицинскими технологиями, заняла второе место в списке Джона Хопкинса. Как и Америка, Британия не справилась с противостоянием пандемии, и количество смертей на душу населения здесь оказалось одним из самых высоких в мире.)

Первоначально неудачи Америки противопоставлялись успехам Китая. Акцент делался на крах демократии и подъём китайской модели капитализма. И неудивительно, ведь Китай первым столкнулся с вирусом и достаточно быстро взял его под контроль. Здесь назревает вопрос: неужели это случилось благодаря технократическому правительству, не обременённому демократическими ограничениями? Что ж, государство действительно предприняло довольно масштабные меры: в какой-то момент правительство изолировало большую часть страны, приостановив почти всю экономическую деятельность, включая транспорт, и фактически отправив на карантин около 750 миллионов человек. Более того, гигантская Китайская государственная инженерно-строительная корпорация менее чем за две недели построила две новые больницы. Китай изолировал больных, разлучил их с семьями и, используя технологии и детективную работу, отследил тех, с кем они контактировали.

И тем не менее со временем стало ясно, что Китай фактически не справился с ранним реагированием. Местные чиновники в Хубэе и Ухане преуменьшили масштабы вспышки и принуждали молчать врачей, которые пытались выступить с предупреждением. Одного из таких разоблачителей, доктора Ли Вэньлян, арестовали, но, по трагическому стечению обстоятельств, он скончался от болезни. Высшие чины в Пекине держали в неведении не только Всемирную организацию здравоохранения, но и весь мир, задерживая публикацию жизненно важной информации. При Си Цзиньпине правительство и Коммунистическая партия ужесточили контроль над политической системой, экономикой и обществом – в такой атмосфере местные чиновники неохотно делятся негативными новостями. Спустя месяцы после вспышки коронавируса Пекин всё ещё отклонял международные запросы о предоставлении данных. Дошло даже до ограничения публикации научных статей. На самом деле подобная модель свойственна китайской политической системе. Учитывая, что информация является источником их власти, авторитарные режимы – всегда и везде – стремятся жёстко её контролировать.

Журнал The Economist, изучив все эпидемии, зарегистрированные с 1960 года, обнаружил, что диктаторские режимы зачастую неэффективно справлялись со вспышками эпидемий. В то же время демократические страны с аналогичной проблемой боролись успешнее, что приводило к значительному снижению процента смертности по сравнению с автократиями того же уровня доходов. Лауреат Нобелевской премии, экономист Амартия Сен сделал вывод, что демократические страны, как правило, реагируют на кризис лучше, чем диктатуры, потому что ключевым фактором предотвращения его разрастания является свободный поток информации – и давление, которое он оказывает на избранных должностных лиц. Остаётся неясным, действительно ли жёсткий подход Китая с применением тотального локдауна представлял собой единственный путь к успеху. Другие страны, как известно, справились с болезнью столь же эффективно, используя гораздо менее принудительные методы.

Америка, со своей стороны, с некоторыми аспектами кризиса справилась довольно хорошо, а с другими – плохо. Коронавирус распространилcя вследствие пренебрежения руководства страны, хотя в конечном итоге правительство всё-таки вмешалось и, оказав поддержку, смягчило экономический удар. Несмотря на крайне напряженную обстановку со времён Гражданской войны, администрация и Конгресс сплотились и выпустили крупнейший в американской истории пакет финансовой помощи. Федеральная резервная система (ФРС), выполняющая функцию Центробанка, существенно смягчила монетарную политику, увеличив объём стимулирующих мер. По состоянию на июнь 2020 года, законопроекты Конгресса в сочетании с интервенциями ФРС составили более 6 триллионов долларов США – это крупнейшая реакция на пандемию в мире и одна из крупнейших на душу населения (Япония, Германия и другие страны тоже приняли масштабные меры, исчисляемые триллионами). Ниже федерального уровня также произошли заметные сдвиги: некоторые американские мэры и губернаторы нарастили объём тестирования и увеличили количество койко-мест в медицинских учреждениях; крупные автомобилестроители начали выпускать аппараты искусственной вентиляции лёгких; технологические компании Силиконовой долины оказали колоссальную помощь людям, вынужденным работать удалённо; фармацевтические и биотехнологические компании с неимоверной скоростью бросились на поиски методов лечения и вакцины. Разве можно утверждать, что США находились в необратимом упадке?

Америка всегда будет разочаровывать и своих самых ярых хулителей, и обожателей. США – это большая стана со сложной системой, где можно найти всё, что только захочется. Между тем, пандемия COVID‑19 сумела выявить и её неуклонно растущие недостатки. Лучше всего их описал экономист Джон Кеннет Гэлбрейт: «Америка определяется частным великолепием и общественной нищетой». Соединённые Штаты издавна отличаются превосходным частным сектором. При этом государственные учреждения – за некоторыми исключениями, такими как независимая и уважаемая Федеральная резервная система – хромают. Хотя Вашингтон и способен выделить средства на решение конкретной проблемы, он не в состоянии запустить сложную национальную программу, направленную на обеспечение коллективного благополучия. Вот пример: Администрация социального обеспечения – чья работа в основном заключается в выписывании чеков – справляется прекрасно, в то время как Министерство по делам ветеранов – это настоящая бюрократическая катастрофа.

Впрочем, порой хромает и выписывание чеков. Вашингтон выделил триллионы долларов на поддержку населения во время пандемии, однако большая часть средств досталась крупным компаниям и богачам, чьи лоббисты умело распорядились деньгами. Казначейство, например, поручило напечатать имя президента США Дональда Трампа на чеках, которые должны были рассылаться гражданам в качестве материальной помощи. И что в итоге? В конце апреля, когда по меньшей мере 50 миллионов американцев ждали свою выплату, Министерство финансов отправило миллион чеков уже скончавшимся людям. В то же время в Канаде дела обстояли совершенно иначе: законопроект оказался простым, не обременённым бюрократией и политикой – деньги дошли до граждан посредством прямых переводов на банковские счета в течение первых двух недель. То же самое можно сказать и о Германии, которая ещё в самом начале пандемии гарантировала работникам 60 % зарплаты, а работникам с детьми – 67 %, что позволило компаниям избежать массовых увольнений. Скорость и грамотность принятых мер в значительной степени способствовали успеху, поскольку они были направлены на облегчение финансового и психологического беспокойства людей.

Пробелы в управлении – это не упущение демократии, а чисто американская болезнь. Многие демократические страны справились с пандемией даже лучше, чем любая диктатура. В этот список входят государства, управляемые политическими партиями разных мастей. Наиболее агрессивные меры были предприняты левоцентристскими правительствами Южной Кореи, Новой Зеландии и Тайваня. Впрочем, правоцентристские коалиции, находящиеся у власти в Германии, Австрии и Австралии, тоже не отставали. Самыми расслабленными в этом плане оказались Мексика и Бразилия, управляемые пылкими популистами. В тот же список вошла и Швеция, даже несмотря на свою левоцентристскую направленность. О чём это говорит? В основном о том, что старые идеологии себя исчерпали. Разделение на правых и левых пошло ещё со времён Великой Французской революции. Левые выступали за повышение роли государства в экономике; правые стойко защищали свободные рынки. Что касается двадцатого века, то в это время начались политические дебаты о размере и роли правительства в экономике, то есть о его количестве. Но, похоже, в случае с COVID‑19 наибольшее значение всё-таки имело его качество.

Возьмём, к примеру, страны, которые стремительно отреагировали на пандемию, провели массовое тестирование, эффективно отследили инфицированных, замедлили распространение и сделали всё это при ограниченных мерах локдауна. Возглавляют этот список Тайвань, Южная Корея, Гонконг и Сингапур – что примечательно, поскольку они ежегодно принимают миллионы китайских путешественников. Эти страны не обладают большим государственным аппаратом, а их расходы относительно низки. Гонконг долгое время считался самой свободной экономикой в мире и регулярно возглавлял рейтинг экономической свободы фонда «Наследие». Доля государственных расходов в экономике страны поразительно низка – всего 18 %, что составляет треть от показателя Франции. При этом, по состоянию на конец июля, в Гонконге зарегистрировано восемнадцать смертей. В то же время на Тайване, где проживает 23 миллиона человек, зарегистрировано всего семь смертельных случаев. А Тайвань, к слову, тратит лишь 6 % своего ВВП на здравоохранение, что на треть меньше американского показателя. Германия, Дания, Финляндия, также успешно справившиеся с пандемией, располагают куда большим госаппаратом. То же самое можно сказать и о Канаде. О чём это говорит? Важно не количество правительства и не его направленность, а качество.

Почему в одних государствах правительства хорошо справляются с работой, а в других – нет? Эту загадку учёные пытались разгадать на протяжении веков. Чтобы ответить на вопрос, давайте начнём с истоков. С древнейших времён любые общества начинались с политических систем, названных Максом Вебером «патримониальными» – то есть основанными на господстве сильного лидера мужского пола. Режим состоял из семьи, друзей и союзников правителя, который объединял политическую и экономическую власть и создавал крайне непредставительную, но эффективную систему. Вот как американский философ Фрэнсис Фукуяма описывает её прочность: «Патримониальная система создана с использованием фундаментальных элементов человеческой общности, то есть биологической склонности людей отдавать предпочтение семье и друзьям, с кем они неоднократно поддерживали сотрудничество». Такая система прочно укоренилась в человеческом обществе и сохранялась на протяжении тысячелетий. Мафия и некоторые современные режимы до сих пор руководствуется этими принципами. Бразилия, Греция и Индия формально приняли современные политические институты, однако если копнуть глубже, то можно обнаружить мощную основу патримониализма, при котором семейные связи остаются важнейшим компонентом политической власти.

Даже в Соединённых Штатах по-прежнему присутствуют элементы патронажной – если не патримониальной – системы, которая, по сути, функционирует как узаконенная коррупция. Однажды я спросил одного высокопоставленного чиновника в Министерстве финансов: «Есть ли смысл контролировать банки пятью или шестью комитетами Конгресса в дополнение к государственным регулирующим органам? Не усложняет ли этот процесс работу?» На что он мне ответил: «Каждый из комитетов, а также политики отдельных штатов собирают средства на проведение предвыборных кампаний, обращаясь за деньгами в банки. Лишив их надзора, вы лишите их средств». С тех пор как в 1976 году Верховный суд принял решение по делу Бакли против Валео, постановив, что некоторые ограничения на пожертвования и расходы на избирательную кампанию являются неконституционными, Соединённые Штаты придерживаются мнения, что трата денег – это акт свободы слова, поэтому не может становиться предметом серьёзного регулирования. Подобный взгляд на свободу слова, позже получивший поддержку в пресловутом постановлении Citizens United от 2010 года, не встречается ни в одной другой развитой демократии на планете, большинство из которых в значительной степени регулируют процесс сбора денег политиками без каких-либо негативных последствий. Таким образом, в основе американского правительства лежит непрерывная череда «услуг за услугу». Стоит отметить, что американский налоговый кодекс – неспроста один из самых длинных кодексов в мире. Многочисленные поправки к нему – это идеи, продаваемые политиками во время сбора средств.

Представители интеллигенции всегда мечтали о лучшей системе, управляемой экспертами определённого рода – людьми, которых сегодня мы называем технократами. В своём труде «Государство» Платон выделяет пять основных форм правления: аристократия, тимократия, олигархия, демократия и тирания. Лучшим режимом, на его взгляд, являлась аристократия во главе с правителями-философами. Он считал, что правящий класс должен быть достаточно образован, чтобы понять величайшие цели общества (платоновский идеал «справедливости»), понимать разлагающее действие жадности, не владеть собственностью и не получать зарплаты. Такие правители думают только о благе общества. Аристократия перерождается в тимократию, когда из-за просчёта со стороны управляющего класса следующее поколение включает лиц более низкого порядка, алчных и жадных до власти. Тимократия имеет тенденцию перехода в олигархию по мере накопления богатства правящим классом. Единственной целью этих правителей является сохранение собственных выгод. Для Платона демократия (правление масс) и олигархия (правление богачей) одинаково опасны: эти режимы нестабильны, опираются исключительно на свои интересы, лишены высшей цели и почти всегда перерастают в худший вид режима – тиранию.

Первые попытки создать компетентную бюрократию привели к неоднозначному результату. Концепция правящего класса, специально обученного управлению, впервые воплотилась на Западе в Римской империи, которая на тот момент функционировала под руководством крупной административной сети офицеров. Тенденции установления деспотических режимов, наметившиеся в III веке, окончательно оформились при императоре Диоклетиане. Он восстановил единство империи и разделил власть с тремя соправителями, создав режим, который получил название «тетрархия», или лидерство четырёх. И тем не менее он не принёс военных или экономических успехов и зачастую рассматривается как провал. После падения Римской империи в V веке Восточная Римская империя, управляемая из Византии (далее переименованная в Константинополь, а затем – в Стамбул), получила легендарную известность благодаря непрерывно растущему набору законов и уровней управления – настолько, что слишком сложную систему и по сей день называют «византийской».

Вдали от Запада и за столетие до Платона жил Конфуций. Он воспевал правителей, которые руководствовались не грубой силой, а чувством морали, стремясь привить народу кодекс чести и чувство стыда. Под влиянием философии Конфуция в Китае был учреждён один из первых экзаменов для отбора государственных чиновников. Первые упоминания об экзаменах появляются в документах династии Хань, но использование письменных испытаний всерьёз зародилось во времена правления династии Тан (618–907 гг.) Студентов проверяли на знание конфуцианского канона, военной истории и стратегии. Сменявшие друг друга династии расширяли структуру экзаменов, которая не только пополняла штат императорской администрации, но и служила способом сосредоточения власти в руках императора. Китайская система повлияла и на соседние страны: Японию, Корею и Вьетнам. Во времена династии Мин португальские путешественники называли высокопоставленных китайских чиновников «мандаринами». Своё название они получили благодаря малазийскому слову «mantri», которое в переводе обозначает «советник», «чиновник». Оно и по сей день используется для обозначения могущественных бюрократов.

Подобные технократии не всегда преуспевали в создании высокоэффективных государств, потому что специалисты не обладали реальной властью. У власти всегда находились политические лидеры и их приближенные, а чиновники, сдавшие экзамены, чаще всего подчинялись родственникам и придворным правителя. Эффектные с виду бюрократии носили ограниченный характер и часто не имели достаточного авторитета. И всё же стоит отметить, что в таких странах, как Китай и Германия, они заложили основу для будущего политического развития.

На самом же деле правительства становились всё более могущественными и эффективными благодаря иному элементу – конфликтам. Чарльз Тилли справедливо заметил: «Война создала государство, а государство создало войну». Это значит, что размер государства увеличивался по мере вступления стран в военную конкуренцию. Война почти всегда подразумевала налогообложение, что в конечном итоге оказывало давление на правительство, вынуждая его предоставлять всё больше услуг своему населению. Одна из причин, по которой крошечная Великобритания стала таким грозным современным государством, а затем построила глобальную империю, заключалась в том, что многочисленные конфликты в XVII и XVIII веках помогли ей развить не только превосходный флот, но и внушительную фискальную политику. К концу 1700-х годов средний британец платил почти в три раза больше налогов, чем француз. По словам историка Джона Брюэра, налоги представляли собой «сухожилия власти», которые позволили Британии неоднократно побеждать Францию и достичь мировой гегемонии. Случилось так, что давление, гальванизировавшее систему, носило не военный, а естественный характер. Английский историк медицины Фрэнк Сноуден предположил, что средневековая чума явилась частью процесса формирования государства, поскольку требовала наличия мощного правительства для введения карантина и обеспечения контроля за его соблюдением.

Переменам способствовали не только катастрофы. Правительство становилось всё более эффективным и благодаря реформаторам, чьи мотивы довольно разнились. Макиавелли и Гоббс, например, хотели, чтобы правительство гарантировало общественный порядок. Что касается восемнадцатого столетия, то оно стало периодом просвещённых монархов, таких как Фридрих Великий, который стремился привнести в политику рационализм эпохи Просвещения. В девятнадцатом веке Наполеон был полон решимости объединить Европу под властью Франции и её свода законов. В Британии тем временем произошло зарождение системы гражданской службы (доклад Норткота-Тревельяна), которую копировали во всём мире. Чартисты, социалисты и либералы выступали за расширение политических возможностей разными способами, но все они надеялись на создание прав, основанных не столько на положении людей в общественном устройстве, сколько на талантах или потребностях. Те страны, которые своевременно и успешно провели подобные реформы, в основном в Северной Европе, на протяжении веков сохраняли традицию эффективного управления государством в рамках различных политических и идеологических систем. Даже при коммунизме Восточная Германия, например, оставалась более эффективной, чем остальная Восточная Европа.

Незападные страны модернизировались не так стремительно, хотя в отдельных государствах, особенно в Азии, этот процесс начался в конце XIX века. Большинство из них скопировали некоторые западные институты и практики и – в сочетании с давними традициями экзаменов – создали эффективные государства. Это относится к Японии, Южной Корее и, спустя десятилетия, к Китаю. Япония во время модернизации в XIX веке сознательно копировала прусскую бюрократию и на протяжении многих поколений оставалась самым эффективным правительством в Азии. Что касается Латинской Америки, то Чили выделяется среди других стран региона своим глубоко укоренившимся, хорошо функционирующим правительством, которое впоследствии помогло обеспечить устойчивый экономический рост. (Причины «чилийской исключительности» активно обсуждаются. Вероятно, речь идёт о сочетании культуры, лидерства и удачи.) Сингапур тоже можно считать образцовым примером, поскольку он опирается на культурные корни, социальную сплочённость, «мандаринскую» традицию элитной бюрократии и британское наследие в плане более открытых и прозрачных систем (хотя все ещё в несколько авторитарных рамках). Нельзя не отметить, что на Сингапур также благотворно повлияло дисциплинированное и чётко ориентированное руководство. В настоящее время Сингапур нередко величают самым эффективным правительством в мире.

И ещё остаётся Америка, которая уже давно прокладывает свой собственный курс. Послужила ли эта исключительность причиной неспособности страны справиться с COVID-19? Проливает ли её поражение свет на более широкие слабости самой могущественной страны мира? Что ж, оно точно подчёркивает американскую уязвимость. Соединённые Штаты всегда отличались глубокой антигосударственной традицией, берущей начало в идеях и практике первых английских поселенцев. Тринадцать колоний, изолированные от европейских конфликтов, никогда не сталкивались с необходимостью укреплять свои штаты с целью подготовки к войне. По большей части они боролись за независимость от империи из-за налоговых полномочий правительства. В результате Америка приступила к национальному эксперименту с центральным правительством, настолько слабым, что оно развалилось через десять лет. Новая конституция, принятая в 1789 году, предоставила федеральному правительству больше полномочий, но все ещё ограничивала его во многих отношениях. Даже столетие спустя, когда Америка переживала взрыв экономического роста и индустриализации, у неё сохранялось относительно небольшое государство. Президент оказался слабым, Конгресс редко действовал сообща, федеральные подоходные налоги противоречили конституции, а вооружённые силы выглядели ничтожными по сравнению с европейскими соперниками.

Реформаторы понимали, что единственный способ модернизировать Америку – это создать сильное и эффективное национальное государство. Однако вплоть до Гражданской войны усилия имели ограниченный характер: страну парализовал вопрос о рабстве и его потенциальной экспансии. После войны национальная экономика начала возрождаться – возникла потребность в национальном, более профессиональном правительстве. Так в 1883 году был принят федеральный закон, который ввёл систему отбора федеральных служащих на основе конкурсных экзаменов и покончил тем самым с системой патронажа, доминировавшей в политической системе. Один из реформаторов, молодой учёный Вудро Вильсон, сделал ещё один шаг вперёд, заявив, что по мере индустриализации Америки штаты уступят власть Вашингтону, и в этом городе президентство неизбежно станет самой могущественной правящей ветвью. Он выразил разочарование по поводу волокиты Конгресса, междоусобиц и «мелких баронов», сетуя, что в американской конституционной структуре «нет верховного главы <…> который мог бы сразу и с неоспоримой властью решать любые проблемы». Десятилетия спустя, став президентом, Вильсон расширил полномочия федерального правительства и стал сворачивать демократический проект в США, строя авторитарное государство с перспективой перехода к тоталитаризму. (Вильсон, надо сказать, являлся расистом и явно не использовал свои полномочия для улучшения положения чернокожего населения.) Его предшественник Теодор Рузвельт тоже выступал за усиление государства, которое могло бы регулировать злоупотребления крупного бизнеса. И всё же, несмотря на реформы, Соединённые Штаты вступили в индустриальный мир с доиндустриальным государством.

Огромный сдвиг в развитии страны произошёл с приходом Франклина Рузвельта. Его предшественник, Герберт Гувер, с глубоким подозрением относился к вмешательству государства в экономику и, как следствие, пассивно реагировал на Великую депрессию. Рузвельт придерживался иной стратегии – попробовать всё. Один из его главных советников, Рекс Тагвелл, изложил этот подход в более сознательных идеологических терминах. Цель реформ «Нового курса», по его словам, заключалась в замене конкуренции и конфликта на координацию и контроль. Все изменения проводились с целью стабилизации экономической ситуации и возвращения её в нормальное русло. При нём президент стал бесспорным главой правительства, и именно Рузвельт стал архитектором современной Америки. Практически каждая задача, которую в настоящее время решает американское правительство, уходит корнями в годы правления Рузвельта. И всё же, даже во время его президентства в стране имело место противодействие. Южные штаты всегда сопротивлялись посягательствам Вашингтона, опасаясь, что в результате вмешательства придёт конец законам Джима Кроу. И они оказались правы, поскольку именно власть федерального правительства в конечном итоге покончила с сегрегацией.

Статистический эксперимент длился относительно недолго, около пятидесяти лет, и большая его часть характеризовалась бурным экономическим ростом, повышением производительности и высоким уровнем предпринимательства. Революция Рузвельта закончилась президентством Рональда Рейгана, который сказал свою знаменитую фразу: «Правительство – не решение нашей проблемы, правительство и есть наша проблема». Эти слова он произнёс в 1981 году в разгар самой тяжёлой рецессии с 1930-х. Другими словами, Рейган пытался свести роль государства к нулю, даже в условиях тяжелейшего кризиса. Но хотя он фактически и увеличил федеральные расходы, цифры выглядят довольно иллюзорно. Во время его пребывания у власти, Министерство обороны и крупные программы, такие как Администрация социального обеспечения и национальная программа медицинского страхования Медикэр, оставались неизменными или расширялись, однако почти все остальные сферы пребывали в упадке. В 1950-х годах федеральные гражданские служащие составляли более 5 % от общего числа занятых. Сейчас этот показатель опустился ниже 2 %, несмотря на большую численность населения и семикратный рост ВВП с учётом инфляции. Государственные инвестиции в науку, технологии и инфраструктуру резко сократились по сравнению с уровнем 1950-х годов. Америка двадцать первого века живёт за счёт старого капитала.

На сегодняшний день в США на душу населения приходится меньше государственных служащих, чем в большинстве других развитых демократических стран. Государственная служба больше не является престижной профессией, как это было раньше. Ограничение найма и сокращение бюджета сыграли в этом немаловажную роль. Как отмечается в отчёте Брукингса, «одна треть [федеральной рабочей силы] получит право выйти на пенсию в период до 2025 года; и только 6 % сотрудников ещё не достигли тридцатилетнего возраста». Со времён Рейгана люди склонны считать, что правительство создаёт больше проблем, чем решает; что федеральные агентства перегружены, и с большинством задач лучше всего справляется частный сектор. Одной из стратегий политиков является неуёмное желание «уморить зверя голодом», то есть использовать снижение налогов, чтобы уменьшить доходы государства, а после, уже используя отсутствие средств в качестве инструмента, демонтировать популярные социальные программы. Антиналоговый крестоносец Гровер Норквист выразился ещё более резко: «Я не хочу упразднять правительство. Я лишь хочу уменьшить его до таких размеров, чтобы беспрепятственно затащить его в ванну и утопить». Стив Бэннон, идеолог революции Трампа, дал понять, что деконструкция административного государства является одним из руководящих принципов. На протяжении четырёх десятилетий Америкой в основном управляли люди, которые открыто обещали уничтожить возглавляемое ими правительство. Так стоит ли удивляться, что им это удалось?

А теперь добавьте сюда американский федерализм. Многие дисфункции США приумножаются по той причине, что они дублируются как на уровне штата, так и на региональном уровне. Например, создание национальной стратегии борьбы с пандемией осложнялось существованием 2684 департаментов здравоохранения, каждый из которых ревностно охранял свою независимость. Более того, в США насчитывается 90 126 подразделений государственных и местных органов власти, многим из которых было поручено разработать собственные правила борьбы с распространением коронавируса. Нелишним будет сказать, что выплаты по безработице тоже задерживались из-за многочисленных требований разных штатов.

Нам нравится славить американский федерализм. И он действительно обеспечивает возможность проведения полезных и важных экспериментов; то, что великий юрист Луис Брэндайс называл «лабораториями демократии». Штаты конкурируют друг с другом за привлечение инвестиций и рабочей силы, что способствует экономическому росту. Вместе с тем, разрозненность полномочий грозит обернуться кошмаром при борьбе с болезнью, не знающей границ. Особенно остро разобщённость стандартов ощущается при работе с тестами на COVID‑19. Результаты сообщаются посредством причудливой мешанины старых и новых технологий: по телефону, через систему передачи данных, по электронной почте, почтовым отправлением и даже по факсу, что приводит к стопкам бумаг, в которых отсутствует надлежащая информация о пациенте. (Данная система далека от тайваньских медицинских карт, связанных с единой базой данных, где содержится вся информация). Помимо пандемии, федеральная структура препятствует усилиям американцев по созданию единого доступа к медицинскому обслуживанию и голосованию. Всё это привело к тому, что такие процессы, как реформа полиции, зависят от действий 18 000 отдельных департаментов по всей стране, что приводит к параличу в работе правительства. Некоторые страны с глубокими традициями консенсусного управления и сильным социальным капиталом – Германия, Швейцария и Нидерланды – хорошо справляются с децентрализованным управлением. В Соединённых Штатах это удаётся редко.

Чтобы понять, каким образом здоровое недоверие к правительству превращается в токсичный цинизм, взгляните на Атлантику. Развитие открытого правительства является одной из приоритетных задач в Великобритании, даже несмотря на то, что она обладает прочной антигосударственной традицией. В целом, Великобритания во многом разделяет историческое развитие и сильные стороны Нидерландов и скандинавских стран, где присутствуют прочные политические институты и хорошо регулируемые рынки. Её имперская административная и правовая системы стали объектами зависти других европейских держав. Учёные не раз отмечали, что большинство политически стабильных демократий в развивающемся мире – это бывшие британские колонии, наследие её институтов и культуры. Отец-основатель Сингапура Ли Куан Ю считал британскую традицию эффективной и чистой бюрократии одной из ключевых причин успеха своего города-государства, несмотря на другие обременительные аспекты колониального правления. И всё же, начиная с 1980-х годов, Великобритания приняла ту же идеологию антиправительства, что и Соединённые Штаты. Аналогичным образом она уморила свои внутренние ведомства во имя эффективности. Правительство Бориса Джонсона, погрязшее в жёсткой экономии, необычайно плохо справилось с первоначальной борьбой с COVID-19, намного хуже, чем Северная Европа. И напротив, Греция, молодая и развивающаяся демократия с дисфункциональной бюрократией, справилась с пандемией исключительно хорошо. Почему так случилось? Всё просто: Грецию возглавлял способный, склонный к технократизму лидер, который верил в науку и эффективное управление.

Нападки на эффективное правительство исходят не только от правых. На протяжении многих лет политики левого крыла только увеличивали слои бюрократии и регулирования. Пол Лайт, один из учёных, давно изучающий эту тему, отмечает, что при президенте Джоне Кеннеди в иерархии кабинета министров присутствовало семнадцать «слоёв» назначенцев. К моменту вступления Трампа в должность их стало семьдесят один. Большинство из этих бессмысленных мандатов создавались с достойнойцелью. За громоздкими правилами и бюрократическими проверками Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов стоят благие намерения. Между тем, они скапливаются в сотни требований, часто противоречащих друг другу, что делает скорость и эффективность невозможными. На каждый выявленный случай злоупотребления властью вводится новый, дополнительный свод правил. Часто существуют отдельные требования на федеральном и местном уровнях, которые должны неукоснительно соблюдаться. Получается, что у чиновников остаётся мало свободы действий. Например, на них оказывают давление, вынуждая принимать самое невыгодное предложение на тендер, независимо от мнения сторон относительно качества и сроков. Конгресс предпочитает контролировать агентства и редко предоставляет им независимость и гибкость, как это принято в Германии, Японии и Южной Корее. На самом деле люди, работающие во многих западных странах, часто поражаются тому факту, что в свободолюбивой Америке гораздо больше бюрократии, чем в таких странах, как Канада, Дания и Германия. Независимо от размера своих государств, эти страны верят в создание независимых департаментов, в предоставление технократам власти и автономии, а также в обеспечение эффективной работы системы.

Американский инженер и предприниматель Марк Андриссен отреагировал на пандемию 2020 года записью в блоге: «Время строить». Статью он начинает с провала американского правительства во время пандемии, но потом выходит далеко за его пределы, задаваясь вопросом, почему Соединённые Штаты больше не могут представлять и осуществлять крупные проекты: строить жильё, улучшать инфраструктуру, возрождать производство внутри страны, расширять образование, и так далее. Он предлагает несколько теорий: инерция, недостаток воображения и влияние действующих лиц, опасающихся конкуренции. Однако истинная причина гораздо глубже. В политической системе США слишком много сдерживающих факторов и противовесов, что увеличивает стоимость коллективных действий, а в некоторых случаях делает их вообще невозможными. Фрэнсис Фукуяма называет такую систему «ветократией».

Марк Дункельман, кропотливый исследователь, потратил годы на изучение опыта реконструкции и восстановления Пенсильванского вокзала на Манхэттене. Пенсильванский вокзал является вторым по загруженности транспортным узлом на планете, обслуживающим больше пассажиров, чем все три аэропорта Нью-Йорка вместе взятые. Здание представляет собой чрезвычайно некрасивое, плохо спроектированное и некачественно обслуживаемое сооружение. Будь оно региональным объектом в какой-нибудь бедной стране, не говоря уже о главном транспортном узле ведущего американского мегаполиса, оно стало бы настоящим позором. В течение последних тридцати лет влиятельные политики выступали за целый ряд мер по восстановлению вокзала, однако никаких существенных изменений так и не случилось. Дункельман объясняет, что в процессе каждой инициативы кто-то всегда находил способ сорвать проект. «В условиях, когда такое количество людей может наложить вето, продвинуть проект становится практически невозможно, – пишет он. – Сегодня ни у кого нет настолько сильных рычагов влияния, чтобы добиться оптимального для Нью-Йорка результата. В конечном итоге правительство становится некомпетентным». Проблема по своей сути выходит за рамки Пенсильванского вокзала. Одна из версий ветократии – это НИМБИзм, названный так из-за призыва местных жителей, выступающих против строительства или иных изменений инфраструктуры на территориях, прилегающих к их домам. В результате их действий по всей стране приостанавливается осуществление действительно стоящих проектов. В Калифорнии НИМБИзм десятилетиями мешал строительству нового жилья и значительно усугубил ситуацию с ростом стоимсти жизни в штате, из-за чего сотни тысяч работников вынуждены часами добираться до работы.

Америка по своей природе – антигосударственная страна. Правые добиваются этого путём сокращения расходов на правительство. Левые, в свою очередь, обременяют его таким количеством требований, что процесс невольно приводит к аналогичному дисфункциональному эффекту. Как однажды объяснил политический теоретик Сэмюэль Хантингтон, власть в Америке не разделена, как принято говорить, а скорее поделена и оспаривается, поэтому, чтобы добиться успеха, необходимо всеобщее согласие и компромисс. Решить подобную дилемму возможно, но для этого требуется умелое и настойчивое руководство в масштабах Рузвельта или Джонсона. Кроме того, в таком случае у власти должна находиться одна партия. Писатель Эзра Кляйн заметил, что в те годы, когда правительство, казалось, хорошо функционировало – скажем, с 1930-х по 1960-е годы, – в Белом доме и обеих палатах Конгресса заседала одна партия, которая включала в себя множество идеологий. В настоящее время ни одна из партий не имеет рычагов политической власти, и каждая из них не допускает внутренних разногласий. Это означает, что большинство попыток заканчиваются провалом, а антигосударственнический настрой, лежащий в основе американской политической культуры, только усиливается. Голосуя за гарантированный тупик, американцы тем самым указывают на него и сомневаются в способности Вашингтона принести что-либо хорошее.

COVID‑19 изменил ситуацию, ускорив уже наметившиеся тенденции. Дональд Трамп не имеет идеологической приверженности к либерализму, поэтому охотно одобрил финансовую помощь из бюджета в размере двух триллионов долларов. Сейчас его партия поддерживает меркантилизм, ограничения на иммиграцию и огромные федеральные расходы, призванные смягчить удар экономического спада. Может ли это означать начало нового отношения к правительству? Архиконсервативный сенатор от штата Миссури Джош Хоули предложил план по типу Дании, предусматривающий возмещение работодателям 80 % их заработной платы, что, по словам писателя Джеймса Трауба, является удивительным поворотом, который «снимает метку дьявола со скандинавской модели». Неудивительно, что Хоули, несмотря на ультраправые взгляды в социальных вопросах, спокойно относится к расходам. В конце концов, его героем и темой биографии, которую он написал в 2008 году, стал Теодор Рузвельт, лидер республиканцев прогрессивной эпохи. Вместе с тем в большей части Республиканской партии антигосударственнические настроения по-прежнему сильны и вирулентны, а в некоторых отношениях стали ещё более ожесточёнными и конспиративными. Вооружённые протестующие в Мичигане, недовольные ограничениями в области общественного здравоохранения, заняли здание штата и вынудили законодательный орган прекратить работу. Аналогичные группировки в Огайо добивались отставки директора департамента здравоохранения штата. Теории заговора о «глубинном государстве» многочисленны и нередко поощряются президентом Трампом. В некоторых правых кругах аргументы против правительства превратились в мрачную, безысходную попытку противостоять демографическим и культурным течениям, даже самой современности.

На начальных этапах своего существования Соединённые Штаты заложили основы мощного общества и динамичной экономики с ограниченным государством, которое, учитывая своё британское происхождение, функционировало довольно эффективно. Свобода продолжала процветать. В двадцатом веке прогрессивные реформаторы создали современное правительство, благодаря которому Америка пережила Великую депрессию, участвовала во Второй мировой и холодной войнах, а также достигла экономического превосходства. Однако в XXI веке это потрёпанное, ветхое государство остро нуждается в модернизации. Оглянитесь вокруг. На сегодняшний день существует множество либеральных демократий, таких же свободных, как и Америка, но с гораздо более компетентными правительствами. В процессе решения насущных проблем современности – инфраструктура, профессиональная подготовка, изменение климата, общественное здравоохранение – существует множество доказательств несостоятельности американского правительства. COVID‑19 – это лишь последнее, хотя, возможно, самое серьёзное из многих предупреждений.

Я не являюсь поклонником больших правительств. Я вырос в Индии, в масштабном и амбициозном государстве, которое стало ярким примером некомпетентности и неэффективности. Правительство десятилетиями разрушало перспективы Индии и до сих пор продолжает тормозить развитие страны. Правильное правительство – это ограничение полномочий, но чёткие линии власти; предоставление чиновникам автономии, свободы действий и возможности выносить собственные суждения. А для этого требуется привлечь ярких, преданных делу людей, которых вдохновляет возможность служить стране и получать за это уважение. Такую систему нельзя создать в одночасье, однако со временем цель становится вполне достижимой. Тайвань и Южная Корея не появились на свет вместе с грамотным правительством. Напротив, они возникли как коррумпированные диктатуры, но за десятилетия разработали собственные модели на примере других. Фактически умение учиться на ошибках истории – это общая черта почти всех стран, которые хорошо справились с пандемией. Они убедились, что капитализм приносит свои результаты, и адаптировали его к собственному обществу. Многие из них использовали новейшие технологии, чтобы опередить стадии развития. Совсем недавно некоторые из них столкнулись с атипичной пневмонией и MERS, извлекли уроки из эпидемий и хорошо подготовились к следующей вспышке. Но в целом их мышление заключалось в том, чтобы оглядеться вокруг и найти лучшие практики для подражания. На протяжении истории эти страны нередко учились у Соединённых Штатов.

За последние несколько десятилетий исключительное положение Америки оградило её от последствий деятельности плохого правительства. Множество последних инициатив США – от оккупации Ирака до простого расширения линий метро – обернулись дорогостоящими катастрофами. На протяжении десятилетий американцы, по сравнению с гражданами других развитых стран, мирились с низкокачественным управлением. Вашингтон имеет мировую резервную валюту и обладает возможностью печатать триллионы долларов. Страна по-прежнему гордится самой большой армией на планете и имеет огромную технологическую индустрию, доминирующую в цифровом мире. Наличие мощного внутреннего рынка означает, что страна может не обращать внимания на многие факторы давления со стороны торговли и внешней конкуренции. Но это лишь костыли, которые поддерживают страну, позволяя ей избегать наказаний, не сталкиваясь с истинными последствиями совершённых ошибок. Так было до сих пор.

Америка достигла достаточного успеха и не развалится в одночасье, но при этом она может медленно скатиться вниз, погрязнув в бессистемной смеси динамичной экономики и дисфункциональной политики. Несмотря на то, что американская военная мощь по-прежнему превосходит все остальные, жизнь рядовых американцев продолжает отставать, на фоне происходящих за рубежом улучшений. В конечном итоге страна может стать более замкнутой и менее открытой, потерять влияние и инновации, при этом утешая себя фантазиями о своей исключительности. На протяжении многих десятилетий мир учился у Америки. Но теперь пришло время Америке учиться у мира. И больше всего это касается правительства – не большого или маленького, а качественного.

Financial Times – издание для элиты. Основанная в Лондоне в 1888 году, газета с первого номера обещала стать другом «честного финансиста, добросовестного инвестора, респектабельного брокера, настоящего директора, [и] законного спекулянта». Пройдя через мировые войны и депрессию, фашизм и социализм, она оставалась последовательной защитницей капитализма. Она поддержала реформы Маргарет Тэтчер и Рональда Рейгана в области свободного рынка, положившие начало современной экономической эпохе, а также развитие свободной торговли, благодаря которой практически все страны планеты стали частью единой мировой экономики. Основу её концепции составляет убеждение в том, что большинство проблем в мире можно решить с помощью более открытых рынков и большей либерализации.

В связи с этим читатели FT, должно быть, изумились, открыв 3 апреля 2020 года газету и увидев передовую статью, противоречащую большей части её традиционных взглядов. В начале краткого очерка отмечалось, что пандемия коронавируса потребует от людей коллективных жертв, и «чтобы их добиться, необходимо предложить выгодный для всех общественный договор». «Нынешний кризис – продолжала газета, – наглядно демонстрирует, насколько состоятельные общества не соответствуют идеалу». FT заявила о необходимости «радикальных реформ – изменения направления политики последних четырёх десятилетий… Правительству придётся взять на себя более активную роль в экономической сфере, рассматривать государственные службы как инвестиции, а не как обязательства, и искать способы сделать рынки труда менее уязвимыми. На повестку дня будет вынесен вопрос о перераспределении; под сомнением окажутся привилегии пожилых и состоятельных людей. Стратегии, которые до недавнего времени считались эксцентричными, такие как основной доход и налоги на роскошь, будут представлены в полном объёме».

Эти слова прозвучали из самого неожиданного источника. Впрочем, в Западном мире многие люди приветствовали даже более радикальные идеи. В США, например, в мае 2019 года 43 % опрошенных согласились с тем, что «некоторая форма социализма» пошла бы стране на пользу. В 1942 году так считали только 25 %. Создавалось впечатление, что назревает тихая революция. Страна, которая безоговорочно защищала капитализм, теперь, похоже, всё больше принимает идеологию, с которой боролась на протяжении большей части двадцатого века. И COVID‑19, по-видимому, только ускорил тенденцию.

Опрос ознаменовал резкий перепад ценностей по сравнению с предыдущими четырьмя десятилетиями – особенно в англо-американском мире, который нередко определял мировой идеологический ландшафт. В 1980-х годах доминирующее положение занимали Рейган и Тэтчер, возглавившие в своих странах волну свободных рыночных реформ, чему в той или иной форме подражали во всём мире, даже идеологические противники. Например, в 1981 году президентом Франции был избран Франсуа Миттеран, убеждённый социалист. Тем не менее он быстро отказался от большей части прежней программы в пользу режима строгой экономии и жёсткой денежной политики. В 1990-х годах приход к власти Билла Клинтона и Тони Блэра представлял собой признание левыми нового капиталистического консенсуса. Герхард Шредер, ещё один представитель левого крыла, пришёл к власти в 1998 году, возглавив самые глубокие рыночные реформы немецкой экономики за последние десятилетия. В 1991 году Индия, длительное время практикующая социализм и протекционизм, столкнулась с экономическим кризисом, который вынудил её перейти к либерализации. В следующем году, после «южного турне» Дэн Сяопина, Китай возобновил застопорившиеся капиталистические реформы.

Финансовый кризис 2008 года положил начало процессу переоценки – как в правых, так и в левых политических кругах. Стив Бэннон утверждает, что в результате этого краха появились предпосылки для захвата Трампом власти в Республиканской партии. В последующие годы правые отошли от своей приверженности рынкам, пропагандируя протекционизм, субсидии, иммиграционный контроль и культурный национализм – идеи, отстаиваемые Трампом в США, Борисом Джонсоном в Великобритании и другими популистами по всему миру. Тем временем на левом фланге двумя лидерами становятся Берни Сандерс и Джереми Корбин, назвавшие себя «социалистами». К ним присоединились энергичные новички на политической сцене, такие как конгрессвумен из Нью-Йорка Александрия Окасио-Кортез, которой, похоже, этот ярлык ничем не мешал. По данным нескольких опросов, американцы в возрасте от восемнадцати до двадцати девяти лет демонстрируют значительно более высокую поддержку социализма, чем люди старшего возраста. Фактически, по результатам некоторых исследований, поддержку капитализму выражают менее половины опрошенных. Означает ли это поворот к социализму?

При более внимательном рассмотрении картина выглядит довольно размыто. Организаторы не задавали вопросы о капитализме и социализме на протяжении десятилетий, поэтому чёткой динамики не прослеживается. Действительно, во время холодной войны люди проявляли большую враждебность к социализму, хотя, возможно, объяснение кроется в определениях. В те времена термин «социализм» часто использовался как взаимозаменяемый с термином «коммунизм», и часто для описания системы, которую практиковал Советский Союз, заклятый враг Запада. Многие из тех, кто сегодня выступает в поддержку социализма, на самом деле имеют в виду нечто иное.

Социализм – это политическая, социальная и экономическая философия, направленная на реализацию социальной справедливости, достижение которой предполагается в том числе через общественную собственность на средства производства – фабрики, фермы, предприятия. Именно такого плана придерживались социалистические политики двадцатого века, от индийского Джавахарлала Неру до израильского Давида Бен-Гуриона и британского Клемента Эттли. В этих странах государство обычно владело и управляло электроэнергией, телефонной связью, водоснабжением и газоснабжением; авиакомпаниями, поездами и автобусами; угольными, нефтяными и сталелитейными компаниями. Лидеры стран реализовали демократические версии ленинского видения социалистической экономики, в которой государство занимает «командные высоты».

Однако если спросить, что люди понимают под социализмом в наши дни, окажется, что это совсем не та система. Нынешние самопровозглашённые социалисты хотят увеличения государственных инвестиций, создания новых и расширения существующих систем социальной защиты, «Зелёного курса» для решения проблем изменения климата, а также повышения налогов на роскошь. Сам Берни Сандерс чётко обозначил, что страна его мечты – не Куба, а Дания. О том, насколько аморфным является этот ярлык, можно судить по одному только факту: Элизабет Уоррен поддерживает многие из тех же политик, что и Сандерс, но при этом называет себя «капиталистом до мозга костей». Любая программа, которую можно назвать и капиталистической, и социалистической одновременно, скорее всего расположена где-то посередине. И всё же, это говорит о том, что Сандерс будет открыто агитировать за социализм и призывать молодёжь не бояться ярлыка. Между тем, в правом крыле видные политики не думают предлагать крупные государственные программы социальной поддержки. Предприниматели из числа либертарианцев, занимающиеся техническим прогрессом, поддерживают идею всеобщего базового дохода, чтобы гарантировать, что даже если роботы и программное обеспечение лишат большинство людей работы, те не останутся без средств к существованию. Многие табу разрушались – а произошло это потому, что сам американский капитализм потерпел поражение.

Мы часто совершаем ошибку, полагая, что люди поддерживают ту или иную политическую партию ввиду глубоко укоренившегося согласия с её основными принципами, ценностями и логикой. На самом же деле большинство исследователей, изучавших этот феномен, пришли к другому выводу: люди выбирают партии скорее как социальные клубы и поддерживают выбранную ими сторону по целому ряду причин – главным образом из-за чувства принадлежности, близости и общности с другими членами партии, некоторые из которых основаны на классовом и этническом единении. В результате их идеологическая приверженность выглядит менее искренней. Рассмотрим, как республиканцы, которые несколько лет назад считали себя сторонниками свободного рынка, теперь с энтузиазмом поддерживают протекционизм и закрытые границы. Такер Карлсон, ведущий Fox News, наиболее остро реагирующий на этот сдвиг, заявил в поразительном монологе 2019 года: «Лидерам республиканцев придётся признать, что рыночный капитализм – это не религия… Нужно быть дураком, чтобы поклоняться этой системе. Наша структура создавалась людьми для блага людей. Мы существуем не для того, чтобы обслуживать рынки. Всё как раз наоборот. Любая экономическая модель, ослабляющая и разрушающая семьи, не заслуживает существования. Подобная система – враг здорового общества». Даже Берни Сандерс не смог бы сказать лучше.

Идеологии привлекают внимание, потому что они вреде как должны решать важнейшие проблемы современности. В 1930-х годах капитализм сел на мель, вызвав финансовую панику, крах и массовую безработицу, и создавалось впечатление, что в ближайшее время ситуация не изменится. С приходом Франклина Рузвельта, который позволил правительству вмешаться в процесс, страна снова начала развиваться. В 1970-х годах, когда инфляция взлетела, а экономический рост замедлился, западные общества стали жертвой чрезмерного государственного вторжения в экономику. Этому поспособствовали меры контроля заработной платы и цен и другие средства, которые на самом деле только ухудшили ситуацию. В результате возникла потребность в новом подходе к формированию экономики и раскрытию потенциала частного сектора. Во многих странах третьего мира государственный социализм привёл к полному застою, поэтому к 1980-м годам реформы Рейгана и Тэтчер воспринимались как действенный выход из сложившегося положения. Сейчас маятник качнулся в обратную сторону – появилось ощущение, что рынки не в состоянии решить проблемы растущего неравенства и отсутствия гарантий занятости, которые вызваны нескончаемыми технологическими изменениями и иностранной конкуренцией. Эти проблемы требуют государственных решений.

Изменила ли пандемия настроение общества? Предыдущие потрясения системы породили предчувствие масштабных перемен, которые сопровождались лишь косметическими изменениями в политике. Во время азиатского финансового кризиса конца 1990-х годов экономист Пол Кругман в своём эссе в журнале Fortune предупредил, что, если азиатские страны не примут радикальных мер (например, не введут контроль над своей валютой), «мы можем столкнуться со сценарием настоящей депрессии – такого спада, который 60 лет назад разрушил экономику, дестабилизировал правительства и в конечном итоге привел к войне». Когда в 2000 году лопнул пузырь доткомов, уничтожив 5 триллионов долларов капитала, многие предсказывали конец одержимости технологиями и Интернетом. После мирового финансового кризиса Мартин Вулф, главный экономический обозреватель FT, заявил: «Ещё один идеологический бог потерпел поражение», а Тим Гайтнер, министр финансов, пообещал: «Капитализм изменится». Но после каждого кризиса экономику удавалось подлатать, и дело продолжало идти своим чередом. А можно ли и сейчас поступить точно так же?

Безусловно, это возможно. Однако пандемия возникла в тот исторический момент, когда недовольство экономической системой слишком усилилось. Кругман, Вулф и Гайтнер точно описывали хрупкость системы, указывая на её недостатки и опасаясь, что один из них неумолимо приведёт к обрушению. И всё же, вопреки их опасениям, структурных преобразований почти не проводилось. В обществе сложилось мнение, что «альтернативы нет», как говорила Маргарет Тэтчер, чтобы прекратить дебаты о свободной рыночной экономике. Она так часто использовала этот лозунг, что некоторые из её коллег по кабинету прозвали её TINA (There Is No Alternative).

Эта фраза отражала дух времени, почти марксистскую идею исторической неизбежности – за исключением того, что в «конце истории» идеологией выступал капитализм, а не социализм. Причём это касалось не только Тэтчер. Почти каждый западный лидер считал, что глобальный капитализм проник в нашу жизнь как воздух. С ним не нужно было бороться – с ним просто следовало смириться. Крах коммунизма только укрепил этот тезис. «Мы не в силах остановить глобальные изменения, – объяснял американскому народу президент Билл Клинтон, подписывая в 1993 году Североамериканское соглашение о свободной торговле. – Мы не можем остановить международную экономическую конкуренцию. Мы можем лишь использовать эту энергию в своих интересах».

Когда в 1999 году вышла книга Томаса Фридмана «Лексус и оливковое дерево», капитализм находился на пике популярности. Это была эпоха бума доткомов и Вашингтонского консенсуса – набора реформ свободного рынка, которые богатые страны насаждали более бедным. Фридман объяснил, что большинство развивающихся стран рассматривают новую формулу экономического процветания как «золотую смирительную рубашку». Тщательно продуманные реформы оставляют мало возможностей для отступления, но если страны играют по правилам и делают то, что от них требуется, они получают огромную выгоду. По определению Фридмана, в смирительной рубашке «экономика растёт, а политика сокращается». С годами, однако, люди перестали ощущать в ней необходимость. Более того, они заметили, что некоторые страны поступают иначе и всё равно добиваются успеха.

Возьмём хотя бы Китай, самую быстрорастущую экономику планеты за последние двадцать лет (вернее будет сказать – самую быстрорастущую крупную экономику в истории). Эта страна следовала особому сочетанию капитализма, государственного планирования, открытости и диктатуры. Её экономика росла, но вместе с ней рос и политический контроль. (Николас Кристоф из New York Times назвал эту систему «рыночным ленинизмом»). Прокладывая свой собственный путь, Китай стал второй по величине экономикой в мире, доминируя в таких традиционных отраслях, как производство стали и цемента, а также превратился в ведущего игрока в мире компьютеров, телекоммуникаций, социальных сетей и даже искусственного интеллекта. Наблюдая за подъёмом Пекина, легко понять, почему многие лидеры во всём мире считают, что Маргарет Тэтчер ошиблась. Альтернатива существует.

Успехи Китая не менее важны, чем неудачи Америки. Освобождение рынков в последние десятилетия привело к росту и инновациям, но одновременно с тем вызвало обнищание государственного сектора, рост неравенства, тенденцию к монополиям и политическую систему, купленную богатыми и влиятельными людьми. И теперь, во время пандемии, многие граждане США воочию убедились в наличии изъянов. Слабое, плохо функционирующее государство; неравный доступ к системе здравоохранения; механизмы предоставления помощи, которые помогают людям с достатком и связями гораздо быстрее и больше, чем тем, кто работает за зарплату. Озарение началось с мирового финансового кризиса, когда за обрушение системы наказали самых уязвимых, а не виновных. Среди тех, кто получил финансовую поддержку, оказалось непропорционально много состоятельных людей или людей со связями. Дважды за последние годы, в 2008–2009 и 2020 годах, федеральное правительство потратило несколько триллионов долларов на спасение крупных компаний и поддержку активов самых богатых американцев. При этом призывы потратить несколько миллиардов на дошкольные учреждения или жильё для малоимущих неоднократно наталкиваются на серьёзные опасения по поводу стоимости или возможного отрицательного эффекта от предоставления помощи населению. (Почему этот эффект не вызывает беспокойства, когда Федеральная резервная система оказывает поддержку тем, у кого есть акции и облигации?) Мы привыкли к американскому капитализму, пронизанному особыми правилами и чрезвычайными исключениями. И всё равно нам говорят, что всё хорошо. Система работает прекрасно.

В самом начале пандемии Норвежский университет науки и технологии опубликовал в Facebook [3] сообщение, призывающее всех своих студентов, обучающихся за рубежом, вернуться домой, добавив: «Особенно если вы находитесь в стране с плохо развитой системой здравоохранения и инфраструктурой и/или коллективной инфраструктурой, например, в США». Позднее университет удалил упоминание об Америке, потому что понял, что допустил оплошность – случайно сказал правду.

К концу марта 2020 года, когда американцы поняли, что кризис достиг серьёзных масштабов, обеспечение населения тестами на COVID‑19 не должно было составить труда. В конце концов, Америка тратит на здравоохранение почти в два раза больше средств, чем большинство других развитых стран. Вместе с тем в Соединённых Штатах наблюдалась острая нехватка диагностических систем, а поскольку американское здравоохранение организовано как коммерческое предприятие, многие люди сталкивались с непомерно высокими расходами, даже если тест и имелся в наличие. Богатые и обеспеченные люди подобных проблем не испытывали. В середине марта все игроки восьми команд НБА проверились на COVID. Знаменитости и политики, не имея симптомов заболевания, тоже сдали мазки, в то время как медицинским работникам приходилось ждать тестов неделями, а иногда и дольше. Неспособность обеспечить проведение анализов в итоге поставила под угрозу жизнь и здоровье огромного количества граждан.

Здравоохранение в США – это огромная, сложная и дорогостоящая система, реагирующая на рыночные стимулы. Учреждения для проведения обследований и лечения сосредоточены в богатых районах, что вынуждает людей, живущих в других местах, получать некачественные услуги. Врачам приходится тратить огромное количество времени на осуществление процедур, которые приносят наибольший доход. Больницами управляют по гостиничному типу, стремясь заполнить все койки и не оставить свободных мест. Билл Будингер, успешный предприниматель, которому сейчас за восемьдесят, размышлял об изменении менталитета. «Я рос во времена, когда жизнь была совсем другой, когда люди стремились к разумной прибыли, а не к её максимизации, – вспоминает он. – В больницах высокий уровень загрузки служил сигналом к действию. Управляющие нуждались в большем количестве коек, учитывая возможные чрезвычайные ситуации. А сейчас задача состоит в том, чтобы сократить количество коек, обеспечив при этом высокую заполняемость». Запасные расходные материалы, пустые койки, дополнительный персонал – всё это стало неэффективными затратами, от которых со временем избавились.

Неравный доступ к медицинскому обслуживанию – это составная часть более масштабной динамики общества «плати – играй», где во всём доминирует рынок. Руководители больниц и университетов рассматриваются не как общественные лидеры, а как генеральные директора, и им платят за то, чтобы они не отходили от этой роли. Раньше представители таких профессий, как юрист, банковский работник и бухгалтер, руководствовались принципами, согласно которым они не должны были максимизировать прибыль, если за это приходилось платить, принося в жертву независимость и честность. Когда-то эти люди велели клиентам не заключать сделки, а не жадно хвататься за любой бизнес при первой возможности. Группы, которые служили привратниками и посредниками в обществе и экономике, превратились в предприятия, ориентированные на получение прибыли, продающие свои печати всем, кто заплатит, – независимо от конфликта интересов или более широких рисков. До финансового кризиса 2008 года рейтинговые агентства – якобы независимые и беспристрастные – охотно одобряли некачественные и рискованные финансовые продукты, потому что им за это хорошо платили.

А самое главное, что рынки захватили и саму политику. В эссе 1993 года политолог Роберт А. Даль объяснил, почему почти все демократические страны решили не организовываться как чисто рыночные, а оставили большую роль государству. Он отметил, что в обществе присутствует множество аспектов, которые хотелось бы оградить от рыночных сил – например, голоса политиков и граждан. Но даже они превратились в ходовой товар, поскольку в политической сфере доминируют деньги, а богатые – компании и люди – способны покупать голоса, писать и переписывать правила в угоду себе.

Томас Филиппон, французский экономист, прибыл в Америку в 1980-х годах, поражённый конкурентоспособностью экономики, предлагающей широкий выбор товаров – от авиабилетов до банковских и телефонных услуг – по низким ценам. Между тем, на сегодняшний день именно в Европе товары и услуги дешевле, а их разнообразие – шире. За последние двадцать лет Европа значительно обогатила свой ассортимент, в то время как Соединённые Штаты его сузили. Исследование Филиппона показывает, что некоторые из сил, стоящих за этим сдвигом, носят структурный характер – в цифровой экономике на любом рынке, как правило, доминируют один или два игрока, которые впоследствии получают возможность повышать цены. Однако решающей причиной, как показала его научная работа, является политическая власть отраслей. Компании могут устанавливать правила таким образом, чтобы исключить конкуренцию и сохранить высокую прибыль.

Я всегда ценил силу рынков. Возможно, это связано с тем, что я вырос в неповоротливой, социалистической Индии. Рынки невероятно динамичны и способны преобразовать застойные общества. В Индии и Китае они вытащили из нищеты сотни миллионов людей. Они позволяют создавать необычные инновации и дают людям из разных слоёв общества шанс улучшить качество жизни. Впрочем, у свободных рынков есть и недостатки. Поскольку они предлагают разнообразные возможности для увеличения неравенства и материального благосостояния, люди ищут способы использовать их в своих интересах. Данная проблема является неизбежным следствием функционирования капитализма. Рынки всегда приносят неравную прибыль. И, как признался Питер Тиль, венчурный капиталист из Кремниевой долины, цель каждой компании – стать монополистом. Из этого следует, что успешные компании попытаются использовать имеющиеся у них ресурсы для устранения конкурентов. Их попытки можно пресечь только при условии, что за ними будет наблюдать политическая система, а для этого она должна иметь определённую изоляцию от бизнеса. Это означает ограничение частных расходов на выборы и подлинную независимость бюрократии. Подобное сочетание – реальные открытые рынки и сильное государство – представляет собой сложный процесс балансирования. Возможно, нет ничего удивительного в том, что Европейский Союз лучше справляется с обеспечением открытой конкуренции, чем Америка. «Еврократы» в Брюсселе, может, высокомерны и чопорны, но зато они не продают отступления от правил в обмен на взносы в избирательные кампании.

В то же время рыночная критика выходит за рамки экономики. Рыночно-ориентированное мышление вторглось во все сферы общественной жизни, не оставив места для других ценностей, таких как справедливость, равенство или внутренняя ценность. Во время пандемии люди в разных уголках мира прозрели и осознали очевидное: человек должен быть вознаграждён за свою работу, даже если она не приносит больших материальных благ. Мы наблюдали, как медицинские работники подвергали себя опасности, выполняя свою основную обязанность – оказывать помощь другим. Мы видели, как люди набивались в автобусы и поезда, чтобы свет горел, вода текла, мусор вывозился, а продуктовые магазины оставались полными – и всё это для того, чтобы другие могли работать из дома. Всё это должно напомнить нам о необходимости ценить труд людей, чья работа не приносит огромных доходов, но является достойной, важной, даже благородной – от учёных и учителей до дворников и уборщиков. Рынок, может, и не вознаграждает их должным образом, но мы со своей стороны должны относиться к ним с уважением.

Американцев, лишённых крупных государственных программ поддержки, всегда учили полагаться на себя в достижении «американской мечты». Если в основе страны и лежит культовая идея, то она заключается в том, что США – это место, где каждый человек может добиться успеха; где дети взрослеют в ожидании, что они достигнут большего, чем их родители; где человек из любой среды может стать президентом, а ещё лучше – миллиардером. Америка богата яркими примерами подобных историй успеха – от Барака Обамы до Стива Джобса. Вот только все они являются исключениями, не отражающими судьбу большинства американцев. Исследования на эту тему настолько многочисленны и убедительны, что даже стойко консервативное издание National Review опубликовало эссе, сделав вывод: «Очевидно, что как минимум в одном аспекте американская мобильность является исключительной: в ограниченности нашей способности к восходящему движению по финансовой лестнице». В ходе исследования, проведённого в Стэнфорде, учёные попытались дать количественную оценку американской мечты. Исследование измеряет шансы ребёнка, выросшего в нижней пятой части распределения доходов, подняться до верхней пятой. Совокупные данные показывают, что у американцев с низким уровнем дохода шансы продвинуться по экономической лестнице составляют 7,5 % по сравнению с 11,7 % у датчан и 13,5 % у канадцев, что почти вдвое больше, чем у их американских коллег.

Один из традиционных американских ответов на эти сравнения заключается в том, что Соединённые Штаты сталкиваются с исключительной проблемой принятия огромного количества бедных иммигрантов. Вот только в этом отношении Америка больше не уникальна. Во многих европейских странах проживает огромное количество приезжих. В Канаде этот процент ещё выше: 22 %, по сравнению с 14 % в США. И хотя все эти страны испытывали трудности с интеграцией, они всё же смогли предложить своим жителям – любого происхождения и вероисповедания – возможность подняться по карьерной и финансовой лестнице.

Иными словами, американская мечта жива и здорова, просто она существует не в Америке. В своём двухтомном труде «Политический порядок и политический упадок» Фрэнсис Фукуяма пишет, что фундаментальный для каждого общества вопрос достаточно прост: «Как попасть в Данию?» «Под Данией я подразумеваю не столько реальную страну, – пишет он, – сколько образное общество, где царит процветание, демократия, безопасность, хорошее управление и низкий уровень коррупции». Хотя Фукуяма рассуждает скорее о политической, чем об экономической системе, стоит отметить, что эти два понятия тесно взаимосвязаны. Фактически одно усиливает другое. Дания успешна в политическом плане, потому что она успешна в экономическом, и наоборот.

Дания несколько отличается от тех представлений, которые сложились у её поклонников и хулителей. Берни Сандерс, например, считает её социалистическим раем и неоднократно ссылался на эту систему с призывами ей подражать. В конечном итоге премьер-министр страны публично опроверг его убеждения. «Дания далека от социалистической, плановой экономики. Дания – это рыночная структура», – объяснил Ларс Лёкке Расмуссен в 2015 году. И факты отлично подтверждают его слова: в Индексе экономической свободы фонда «Наследие» Дания занимает более высокое место, чем Соединённые Штаты (восьмое место у Дании и семнадцатое у США). Дания стабильно занимает верхние строчки в международных рейтингах благосостояния граждан во многом благодаря своей политике налогообложения и последующей дистрибуции собранных средств. Несколько лет назад я познакомился с Поулем Нюрупом Расмуссеном, который в 1990-х годах, будучи премьер-министром Дании, провёл множество реформ, создав модель, которую теперь называют «флексикьюрити». Он подчеркнул, что первая половина термина является ключевой: обеспечить работодателям гибкость в найме и увольнении работников, без чрезмерного регулирования или судебных разбирательств, в конкурентоспособной и открытой для мира экономике – но всё это в рамках системы, обеспечивающей надёжность и безопасность.

Что отличает страны Северной Европы от США, так это высокий уровень налогообложения и перераспределения. Другими словами, система построена таким образом, чтобы облегчить процесс обогащения за счёт свободных рынков и свободной торговли. Далее государство собирает большую часть доходов и тратит их на то, чтобы обеспечить гражданам равные и изобильные возможности. В Дании налоги составляют 45 % ВВП, в то время как в США этот показатель равен 24 %. Кроме того, Дания облагает налогом не только богатых. Как и другие европейские страны, Дания получает большую часть доходов от национального налога с продаж. Ставка составляет 25 %, что соответствует среднему показателю по Европейскому Союзу – 20 %. В США эта цифра в среднем равна 7 %. Такой налог на всю продукцию – от пива до яиц и смартфонов – естественно, бьёт по бедным, вынужденным тратить большую часть дохода на покупки, однако и программ государственной помощи представителям нижнего и среднего классов там несравненно больше. Ещё одним преимуществом всеобщего налогового бремени является повышение солидарности: люди поддерживают государственные программы, потому что чувствуют, что каждый внёс в них свой вклад.

Представьте, что вы – среднестатистическая семья. У вас и вашего супруга есть ребёнок и средний доход. Вы можете жить в Америке, либо в Дании. В Дании в результате высокого налогообложения ваш доход станет на $15000 ниже, чем в Штатах. Однако в обмен вы получите всеобщее здравоохранение (с лучшими показателями, чем в США), бесплатное образование вплоть до лучших высших школ, программы переподготовки кадров, на которые государство тратит в семнадцать раз больше в процентах от ВВП, чем в Америке, а также высококачественную инфраструктуру, общественный транспорт, множество красивых общественных парков и других мест. Кроме того, датчане отдыхают на 550 часов в год больше, чем американцы. Если бы перед американцами встал выбор прибегнуть к датской модели или же получать дополнительные $15000, но работать больше часов, брать меньше отпусков и самостоятельно решать вопросы здравоохранения, образования, переподготовки и транспорта, я думаю, большинство из них предпочли бы первый вариант. Подавляющее преимущество скандинавской гибкости заключается не только в бесплатном образовании и хороших поездах, но и в том, что она включает в себя динамизм, лежащий в основе современного мира, и в то же время ослабляет порождаемые им тревоги. И эти тревоги, конечно же, достигли новых высот на фоне пандемии.

Легко понять, почему в наши дни люди испытывают тревогу. Открытый мир быстро меняющихся рынков и технологических изменений вызывает опасения. Один из вариантов ответа – закрыть его. Популисты вроде Дональда Трампа хотят не пускать иммигрантов, ограничить поток товаров и услуг и каким-то образом сохранить существующую культуру своей нации. Они стремятся вернуться к прошлым традициям – обычно к мнимым временам величия. Но реальность такова, что райского сада никогда не было, а периоды, о которых люди вспоминают с ностальгией, на самом деле сложнее, чем принято считать. Вспомните, какой была жизнь в 1950-х у женщин, представителей меньшинств (впрочем, жизнь белых мужчин, трудившихся сталеварами и шахтёрами, тоже не радовала). Путь к величию – это всегда движение вперёд, а не назад.

Нельзя даже допускать закрытия мира. Мы не можем – да и не должны – останавливать рост развивающихся держав или препятствовать технологическому прогрессу. Всё, что мы можем, – ориентироваться во времени и тенденциях, с которыми сталкиваемся, и делать это плохо или хорошо. В будущем мы неумолимо столкнёмся с серьёзными экономическими препятствиями. Новые тенденции – опасения пандемий и протекционизм – усугубят структурные сдвиги, такие как демографический спад и «длительный застой». Таким образом, развитие в обозримом будущем, по крайней мере в развитых странах, скорее всего, сохранится на низком уровне. Однако способы усиления динамизма, а также распространения возможностей на большее число людей всё-таки существуют.

Правильно выстроенное государственное регулирование поможет установить здоровую и честную конкуренцию. Налоговую политику можно направить на оказание дополнительной помощи работникам и меньшее содействие капиталу. Правительство должно вернуться к крупным инвестициям в науку и технологии. Образование и переподготовка тоже нуждаются в увеличении финансирования, которое должно идти рука об руку с реструктуризацией государственных программ, минимизацией бюрократии и предоставлении качественного образования. Задача состоит в создании таких условий, где граждане смогут противостоять глобальной конкуренции и технологическому динамизму, вооружившись инструментами, обучением и системами безопасности, обеспечивающими их дальнейшее развитие. Оставаясь открытыми для всего мира, но вооружая свой народ, страны Северной Европы, такие как Дания, нашли динамичный, демократический, безопасный и справедливый путь. Они понимали, что рынки обладают удивительной, но недостаточной силой; что они нуждаются в поддержке, защите и дополнительном финансировании. Нам всем следует адаптировать их передовой опыт к нашим собственным национальным реалиям. Альтернативы действительно нет.

В марте 2016 года, когда Дональд Трамп готовился к выдвижению в кандидаты от республиканцев, его спросили, с кем из экспертов по внешней политике он консультируется. «В первую очередь я советуюсь с собой, потому что моя голова никогда не подводит. Мой главный консультант – я сам, и у меня хорошее чутьё», – ответил он. Позже Трамп объяснил, почему он не полагается на специалистов: «От них нет никакого толку. Вы посмотрите на тот хаос, где мы находимся, и скажите «спасибо» этим экспертам». Пару месяцев спустя британского политика Майкла Гоува спросили о его поддержке выхода Великобритании из ЕС и попросили назвать имена экономистов, разделяющих его точку зрения. Его ответ: «Люди в стране сыты по горло экспертами».

Теперь, после того как мир пережил глобальную пандемию, казалось бы, людям следовало прислушаться к мнению специалистов. Однако всё сложилось иначе. Конечно, во многих странах, особенно в Восточной Азии, существует стойкое, инстинктивное уважение к авторитету, особенно научному. За практически безупречной ответной мерой Тайваня наблюдал его вице-президент, эпидемиолог, получивший образование в университете Джонса Хопкинса, который ранее руководил Тайванем во время эпидемии атипичной пневмонии в качестве министра здравоохранения. В Германии, где у власти стояла бывший учёный Ангела Меркель, подход отличался особой трезвостью и фактологической обоснованностью. Премьер-министр Греции на вопрос, чем объясняется успех его страны в борьбе со вспышкой эпидемии, ответил: «Мы прислушались к мнению экспертов».

Но были и такие случаи, когда после первоначального периода благоговения люди ставили под сомнение рекомендации медиков, а в некоторых случаях отказывались их выполнять. В Бразилии, к примеру, такое отношение поощрялось президентом страны Жаиром Болсонару, который отверг COVID‑19, назвав «жалкой простудой», и выступил против советов медицинских экспертов о сдерживании пандемии. Он даже отстранил от должности министра здравоохранения и вынудил его заместителя уйти в отставку. Несмотря на постановления правительства, он отказался носить маску, и в результате дело дошло до бразильского суда. В конечном итоге Болсонару стал жертвой собственного легкомыслия: в июле 2020 года он объявил, что сдал тест на коронавирус, и тот оказался положительным. Борис Джонсон, что примечательно, не соблюдал социальную дистанцию на начальных стадиях эпидемии и в итоге оказался в отделении интенсивной терапии. В Мексике президент Андрес Мануэль Лопес Обрадор призывал людей выходить на улицу, посещать митинги, пожимать руки и обниматься – и всё это в прямом противоречии с мнением его чиновников в области здравоохранения. Лопес Обрадор призвал мексиканцев жить дальше, радоваться и смотреть на ситуацию с оптимизмом, как будто позитивное мышление способно вылечить вирус. Некоторые американские губернаторы настаивали на полном открытии штатов, несмотря на предупреждения экспертов о том, что без надлежащего тестирования и обязательного ношения масок инфекция начнёт стремительно распространяться, что, собственно, и произошло.

Трамп, со своей стороны, поддержал в Twitter [4] правые движения за «ОСВОБОЖДЕНИЕ» штатов, страдающих от явной тирании губернаторов-демократов, которые вводили те же самые запреты, что и рекомендовала администрация Трампа. На самом деле Дональд Трамп последовательно и методично подрывал рекомендации собственных экспертов. В течение нескольких месяцев он отказывался публично носить маску, показывая, что, по его мнению, закрывать лицо – удел слабых либералов. Трамп рекомендовал сомнительные методы лечения, большинство из которых напрямую опровергались официальными представителями здравоохранения США. Он дошёл до того, что заговорил о возможности инъекций чистящих средств, что вынудило производителей Lysol предостеречь покупателей от употребления отбеливателя. Трамп превозносил препарат от малярии гидроксихлорохин, который назвал «действенным средством», и в мае 2020 года объявил, что принимал его больше недели, несмотря на предупреждения Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США о том, что он может вызвать смертельную аритмию. «Всё будет хорошо, – сказал он. – Знаете, я умный парень. Я чувствую, что всё будет нормально. Я доверяю своей интуиции». Его жизнь стала зеркальным отражением «правдивости», как сказал комик Стивен Колберт в первом эпизоде «Отчёта Колберта». «Кто такая Britannica, чтобы говорить мне, будто строительство Панамского канала завершилось в 1914 году? – спросил его герой. – Если я утверждаю, что это произошло в 1941, —это моё право. Я не доверяю книгам: в них одни факты и никакой души <…>. Признайте, друзья, мы – разделённая нация <…>. Разделённая на тех, кто думает головой, и тех, кто знает сердцем <…>. Потому что именно оттуда приходит правда, дамы и господа – из нутра».

Для тех из нас, кто с ужасом наблюдал за отвратительным проявлением «всезнайства», решение казалось очевидным – просто следовать науке. Но что говорит наука? Доктор Энтони Фаучи, главный эксперт правительства США по инфекционным заболеваниям, сначала преуменьшил опасность нового коронавируса, заявив в конце января: «Угроза для США очень, очень невелика <…>. Американской общественности не стоит беспокоиться или пугаться». Несколько дней спустя Алекс Азар, министр здравоохранения и социального обеспечения, тоже высказал мнение, преобладающее среди государственных чиновников здравоохранения, заявив: «Риск заражения для американцев по-прежнему невысок». Его убеждение полностью совпало с выводами Всемирной организации здравоохранения, которая до конца января аналогичным образом преуменьшала возможность развития пандемии. Центры по контролю и профилактике заболеваний США сначала рекомендовали людям оставаться в помещениях и не использовать маски, а затем, спустя несколько месяцев, изменили курс и призвали к обратному. Некоторые страны полностью изолировались, а другие – используя собственных эпидемиологов и модели – нет. Какие выводы можно сделать?

Реальность такова, что наука не даёт простого ответа, особенно в случае такого нового явления, как коронавирус. Фаучи, глава Национального института аллергии и инфекционных заболеваний, пришёл к разумному выводу: многие учёные посчитали, что коронавирус не представлял значительной опасности; вот только они сделали поспешные выводы, не имея достаточных данных. Новый коронавирус был именно таким, новым. Скорость распространения и смертность по-прежнему оставались неясными. Но в итоге, по мере изменений данных, Фаучи и другие исследователи пересматривали своё мнение. Это нормально: эксперты тоже ошибаются. В самом начале некоторые из прогнозов относительно уровня госпитализации оказались завышенными, что заставило больницы прекратить оказание неотложной помощи в целях сохранения койко-мест. Судя по всему, именно этот факт и отбил у многих пациентов, не заражённых COVID, желание обращаться в больницу. Они ошибочно полагали, что не получат медицинской помощи, не говоря уже о беспокойстве по поводу заражения вирусом в переполненном лечебном учреждении. В некоторых стационарах число пациентов с инфарктом сократилось на 50 %, а это означает, что многие люди, скорее всего, умерли дома. Более поздние оценки уровня госпитализации оказались точнее.

Мы склонны полагать, что наука даёт единственный и окончательный ответ, но на самом деле это не так. Наука – это, прежде всего, метод исследования, процесс постановки вопросов и тщательной проверки гипотез. Получая всё новые и новые данные, мы приходим к более точным выводам. У учёных по-прежнему остаётся множество вопросов относительно COVID‑19, и ответы на них обязательно появятся – но в течение следующих нескольких лет, а не месяцев. Существуют определённые области исследований (например, изменение климата), которые эксперты изучали десятилетиями, собирали данные, публиковали многочисленные рецензируемые исследования, и только потом пришли к консенсусу – хотя почти всегда к предварительному, который может быть пересмотрен или даже оспорен. В отношении значительной части науки, которую мы изучали в школе, достигнуто твёрдое согласие.

COVID‑19 – совершенно другое дело. Когда должностные лица здравоохранения, такие как Фаучи, были вынуждены принимать срочные решения относительно степени серьёзности вируса, он существовал всего два месяца и был обнаружен лишь в нескольких странах. Через несколько недель появилось больше информации. К настоящему времени существует значительный объём исследований на эту тему, растущий с каждым месяцем. Но на начальных стадиях эпидемии врачи и учёные подобны генералам, погруженным в войну. Они располагают неполной и зачастую ошибочной информацией. А что ещё хуже – они об этом знают. И всё же им приходится выносить масштабные, судьбоносные решения – задолго до того, как будет достигнута полная ясность.

Работа в условиях пандемии порождает дилемму. На ранних стадиях кризиса некоторые учёные чувствовали необходимость высказываться более смело, чем того требовали имеющиеся доказательства. Иногда это делалось для того, чтобы побудить людей серьёзно отнестись к их рекомендациям. Возможно, такой подход и имеет краткосрочные преимущества, но у него есть и долгосрочный опасный недостаток. Если прогнозы окажутся ошибочными, это подорвёт авторитет и добросовестность не только экспертов, но и науки в целом. Мы уже наблюдали подобное во время предыдущих эпидемий. Например, Нил Фергюсон – эпидемиолог, чьи исследования определили британский локдаун – предсказал в 2009 году, что свиной грипп унесёт жизни 65 000 человек в Великобритании. Его слова вызвали панику у таких политиков, как Борис Джонсон, занимавший в то время пост мэра Лондона. На самом же деле от H1N1 умерло приблизительно 450 британцев, но вот ущерб от ошибочного прогноза был уже причинён. Десятилетие спустя, когда Джонсон занял пост премьер-министра, воспоминания о чрезмерно надуманной панике, возможно, повлияли на его запоздалые и неудачные действия по борьбе с COVID‑19. В настоящее время другие политики, не желающие прислушиваться к мнению экспертов, указывают на то или иное высказывание или создают своих собственных «экспертов» для обоснования того курса действий, которому они хотят следовать.

Но как тогда поступать настоящим экспертам? Ответ прост: объяснять общественности, как устроена наука. Большинство американцев судят о науке по её конечным результатам – открытиям, прорывам, изобретениям. Они смотрят на ослепительные картины галактик и читают о чудодейственных лекарствах. Но на самом деле наука – это процесс познания и открытия, сопровождающийся многочисленными неудачами и разочарованиями. Гарвардский учёный Стивен Пинкер в апреле 2020 года предупредил, что «заслуженный авторитет» учёных может быть подорван, в результате чего большая часть общественности станет «думать, будто люди в белых халатах – это очередное духовенство». Пинкер призвал сторонников науки приступить к «снятию колпака и демонстрации принципа работы» через процесс «открытых дебатов». Объявляя о своих планах по восстановлению Германии, Ангела Меркель тоже вышла на национальное телевидение, чтобы дать урок науки. По её словам, вирус размножался с коэффициентом 1:1, то есть каждый инфицированный заражал ещё одного человека, прежде чем выздоравливал. Это внушало осторожный оптимизм в отношении возобновления работы предприятий. Однако страна шла по тонкому льду. Если бы коэффициент вырос, система здравоохранения перегрузилась бы, и локдаун пришлось бы возобновить. Меркель предоставила обществу понимание ключевого показателя, который будет определять её решения. Оказалось, что введение максимально жёстких мер блокировки не даёт наилучших результатов. Многие правительства, которые успешно справились с COVID‑19, как, например, в Германии, Южной Корее и на Тайване, смогли сделать это с помощью относительно коротких или частичных ограничений в сочетании с повсеместным тестированием и отслеживанием.

Публика способна принять любую информацию, если та изложена честно. Однако зачастую элиты относятся к обывателям с крайним высокомерием. Поначалу Западные эксперты не обращали внимания на растущие свидетельства того, что в странах Восточной Азии ключевым компонентом успешной борьбы с распространением инфекции стал масочный режим. Даже если данные об эффективности масок не до конца ясны, публичный доклад правительства США прозвучал крайне неискренне. Чиновники активно препятствовали использованию масок, утверждая, что те неэффективны для защиты простого населения и предназначены только для врачей и медсестёр. Но если истинной целью являлось предотвращение скупки хирургических масок, разве правительство не могло поощрять население к изготовлению простых масок из ткани, когда не требовалось ничего, кроме футболки и ножниц? Официальные лица, такие как главный хирург США, позже признались, что опасались панической скупки средств защиты и их последующей нехватки среди врачей и медсестёр. Получается, чиновники посчитали слишком сложным разъяснить людям, что определённые виды масок следует приберечь для медицинских работников, в то время как другие можно носить.

Данная традиция уходит корнями в прошлое. В своих мемуарах государственный секретарь Дин Ачесон объяснил, почему в начале холодной войны ему приходилось пугать американскую общественность всемирным советским экспансионизмом. Его оправдание пронизано снисходительностью:

Однако фундаментальная причина, по которой многие люди отказались прислушаться к советам экспертов относительно COVID‑19, вероятно, имеет мало общего со сложностью науки или ограниченностью данных. Многие люди не доверяют специалистам, какими бы авторитетными они ни были, даже в вопросах собственного здоровья. В исследовании, проведённом через неделю после объявления Дональдом Трампом национальной чрезвычайной ситуации, три политолога опросили репрезентативную группу американцев об их поведении во время пандемии. Результаты оказались поразительными. Они обнаружили, что наилучшим показателем выполнения требований по нераспространению инфекции – мытьё рук, изоляция, соблюдение карантина – является не место проживания или возраст, а партийная принадлежность. «Республиканцы реже, чем демократы, сообщают о соблюдении рекомендованного поведения и меньше обеспокоены пандемией», – заключили они. Далее в отчёте говорится: «Партийность – это более последовательный предиктор поведения, отношения и предпочтений, чем всё остальное, что поддаётся измерению». С тех пор целый ряд других исследований пришёл к аналогичному выводу. Некоторые специалисты, используя данные мобильных телефонов и дебетовых карт, установили, что жители округов, в которых голосовали за Дональда Трампа, с меньшей вероятностью сидели дома, чем жители округов, где голоса отдавали за Хиллари Клинтон.

Помимо простого пассивного игнорирования мер общественного здравоохранения, чиновники также сталкиваются с активной враждебностью. В Интернете распространяются невероятные теории заговора, возлагающие вину за распространение болезни на всё подряд – от китайского заговора о мировом господстве до Билла Гейтса и беспроводной технологии 5G. Всего за десять дней пандемии в Великобритании произошло более тридцати случаев поджога или вандализма в отношении телекоммуникационного оборудования, например, вышек сотовой связи.

Смеяться над этими выводами легче простого, ведь даже в вопросе смертельного для жизни вируса люди рассматривали советы экспертов через призму своей политики. Они доверяли лидеру партии (Трампу) и ангажированным источникам новостей (Fox News), а не чиновникам здравоохранения, таким как Фаучи, который десятилетиями изучал инфекционные заболевания. В связи с этим некоторые критики стали говорить о «малоинформативных избирателях», хотя проблема кроется отнюдь не в невежестве. Социальный психолог Джонатан Хайдт и другие исследователи подчёркивают силу «мотивированных рассуждений», когда люди строят аргументы таким образом, чтобы прийти к предпочтительному выводу. Некоторые исследования показали, что «высокоинформативные избиратели» – те, кто много читает и внимательно следит за новостями – на самом деле более подвержены пристрастному мышлению. Как утверждают два политолога, которые исследовали данный феномен, Кристофер Х. Эйчен и Ларри М. Бартелс, наиболее подходящий термин – «рационализирующие избиратели», то есть интеллигентные люди, которые знакомятся с фактами и следят за дебатами, но используют знания для оправдания и поддержки своих предубеждений.

Это исследование перекликается с мыслью философа эпохи Просвещения Дэвида Юма, который называл разум «рабом страстей». Мы используем рациональность как средство достижения цели, однако путь нам подсказывает наше чутьё. И вот Америка столкнулась с тем, что автор Vox Дэвид Робертс назвал «эпистемическим кризисом». Как объясняет Робертс, «эпистемология – это философско-методологическая дисциплина, в которой исследуется научное знание, его строение, структура, функционирование и развитие. Проблема заключается в том, что мы как государство стали неспособны учиться или познавать одни и те же вещи, а значит, мы не можем действовать сообща и согласованно». В наши дни умение слушать экспертов, читать новости и узнавать факты больше не является нейтральным действием, а, скорее, нагружено политическим смыслом.

И это не только проблема США. Во многих странах наблюдается та же динамика: люди с подозрением относятся к авторитетам, полагаются на собственные источники, сомневаются в компетентных органах и ставят партийную принадлежность выше истины. Дебаты по поводу выхода Великобритании из ЕС тоже характеризовались подобным восприятием. Данный феномен распространяется и на Бразилию, Мексику, Турцию и Индию – страны, где одна сторона считает себя экспертами, а другая глубоко им не доверяет. Растущая враждебность между ними является одной из составляющих самой значительной политической тенденции последнего десятилетия – глобального роста популизма.

В основе нового популизма лежит глубокая антипатия к истеблишменту. Вы можете найти левые варианты – от фракции демократической партии Берни Сандерса до греческой политической партии «Сириза». Все они требуют большего вмешательства государства и увеличения расходов. Правые силы, от Трампа до Бориса Джонсона и Маттео Сальвини в Италии, озабочены главным образом вопросами иммиграции. Кроме того, популисты встречаются и в развивающихся странах: Жаир Болсонару из Бразилии, Нарендра Моди из Индии, Реджеп Тайип Эрдоган из Турции и Родриго Дутерте из Филиппин. Иммиграция занимает менее значительное место в их убеждениях, а популярность основана на смеси культурного шовинизма и религиозного национализма. Почти всегда они демонизируют какого-то «другого», от меньшинств до городских либералов. Все эти разнородные движения объединяет популистская враждебность к элите. А в условиях пандемии данная тенденция обострилась до предела.

Кас Мудде, голландский политолог, даёт наиболее удачное определение популизма: «Популизм – это идеология, которая предполагает, что общество изначально разделено на две однородные и антагонистические группы: „чистый народ“ и „коррумпированную элиту“. Она исходит из того, что политика должна быть выражением „общей воли“ граждан». Как будто в подтверждение этих слов, Дональд Трамп заявил во время предвыборной кампании 2016 года: «Единственным антидотом против десятилетий разрушительного правления небольшой группы элит является смелое выражение народной воли. По всем важным вопросам, касающимся этой страны, люди правы, а правящая элита – нет». Практическим результатом реализации «смелого выражения» Трампа стала полная дискредитация экспертизы. В 2019 году во время урагана «Дориан» агентство, отвечающее за прогнозирование экстремальных погодных условий, стало одним из главных участников битвы за компетентность и объективность. Отношение Трампа к экспертам отчётливо проявилось, когда он ошибочно заявил, что ураган обрушится на Алабаму. После того как эксперты Национального управления океанических и атмосферных исследований публично опубликовали поправки, Трамп показал отредактированную карту. Кто-то – большинство полагает, что сам Трамп – перерисовал путь урагана чёрным маркером, чтобы показать его траекторию, проходящую по территории штата. Вдобавок к столь карикатурному подрыву репутации метеорологов, упрекнули и правительственных специалистов, опровергнувших ложное утверждение Трампа.

Многие из нас воспринимают экспертов в различных областях как истинных профессионалов. И неудивительно, ведь благодаря образованию, упорному труду и опыту они овладели определённой темой. Они доказали свой талант, сдав тесты, окончив лучшие колледжи и получив работу в местах, где ценят мастерство. Конечно, когда они рассуждают о вопросах, в которых хорошо разбираются, они вправе рассчитывать на доверие. «Это не так», – пишет учёный Майкл Линд в своей книге «Новая классовая война». Цитируя радикалов 1960-х годов, он объясняет: «Вопрос заключается отнюдь не в вопросе», то есть реальный конфликт происходит не из-за какого-то конкретного вопроса или спора. «Всё дело во власти». В любом обществе, утверждает он, власть существует в политической, экономической и культурной сферах. «Все три области Западного общества на сегодняшний день являются фронтами новой классовой войны». Для многих людей «советы экспертов» служат частью более широкой стратегии господства нового правящего класса – меритократов.

В современных развитых странах царит меритократия. Школы принимают абитуриентов преимущественно на основании результатов экзаменов, а компании нанимают и продвигают людей, основываясь прежде всего на тех или иных заслугах. Большинство ведущих представителей власти, бизнеса, искусства и культуры получили высшее образование, а многие из них имеют и послевузовскую степень. В некоторых обществах эта тенденция доведена до крайности, как, например, в Восточной Азии. В конце 1990-х годов Тайвань славился кабинетом министров, где около 70 % чиновников закончили аспирантуру – 60 % из них учились в американских университетах.

И всё же подумайте, насколько эксклюзивным считается высшее образование. В Америке и Европейском Союзе около трети населения окончили вуз. Ещё меньшая часть получает послевузовское образование – всего 13 % в США. И тем не менее, большинство руководящих должностей в западных обществах занимают люди, имеющие как минимум диплом о высшем образовании и, как правило, послевузовскую подготовку. Другими словами, примерно две трети людей безучастно стоят в стороне и наблюдают за тем, как другая треть заправляет делами. (В крупных азиатских странах, где доля выпускников колледжей меньше, разрыв, возможно, значительно больше. Всего 10 % населения Китая учились в колледже, но практически все члены Центрального комитета Коммунистической партии имеют высшее образование – 99 % по состоянию на 2016 год. По иронии судьбы, благодаря этой тенденции Коммунистическая партия Китая в некотором смысле является самой элитарной организацией в мире.)

Меритократы образуют отдельный класс, обособленный от остального общества. Во-первых, они зарабатывают гораздо больше: по данным переписи населения США, доходы американцев с высшим образованием в 3,7 раза выше, чем у выпускников средней школы. Высокообразованные американцы обычно живут в крупных городах, занимают высокие должности и склонны к социальному либерализму. Напротив, люди, не имеющие высшего образования, живут в сельской местности, занимают менее квалифицированные должности и в целом более социально консервативны. В 2016 году Хиллари Клинтон получила большинство представителей первой группы, а Трамп – большинство представителей второй. Разрыв между городскими и сельскими жителями, увеличивающийся с каждым годом, возможно, является самой значительной линией разлома в Америке в электоральном плане – в большей степени, чем расовая или гендерная принадлежность. Опросы показывают, что примерно две трети сельских жителей Америки одобряют Трампа, а две трети городских жителей его ненавидят. В исследовании 2019 года отмечается, что этот процесс сортировки «дошёл до того, что теперь практически не существует такого понятия, как город республиканцев» – республиканцы теперь контролируют только 6 % «чисто городских» округов в Палате представителей. Подобная картина наблюдается и в Европе. В Великобритании за выход страны из ЕС с гораздо большей степенью вероятности проголосовали те, кто не имел высшего образования. Во Франции в протестах «жёлтых жилетов» тоже принимали участие в основном люди без университетского образования, живущие в сельской местности. Механизм, который дал название движению, сам по себе служил символом антигородских настроений: протестуя против повышения налогов на топливо, водители надевали жилеты, которые должны были носить во время экстренной остановки, сигнализируя о восстании зависимых от автомобилей сельских жителей против «зелёной» программы, разработанной парижанами, ездящими на метро. Подобное разделение проявляется и в политике Германии, где ультраправых поддерживают сельские районы со стареющим населением. В Турции авторитарно-популистский Реджеп Тайип Эрдоган находит самую горячую поддержку в этническом турецком сердце Анатолии, а самую сильную оппозицию – на урбанизированном западном побережье страны и в регионах проживания меньшинств.

Пандемия ещё больше усилила разногласия. Сельские районы стали свидетелями того, как болезнь, пришедшая из космополитических городов, распространилась на их общины. При этом у городских жителей не возникает проблем с существованием, даже несмотря на разрушительные последствия эпидемии. А всё потому, что ковидное разделение – это также и классовое разделение. В 2019 году Бюро статистики труда опубликовало отчёт о степени гибкости рабочих отношений. Из тех американцев, кто имеет степень бакалавра или выше, почти половина сообщила, что хотя бы иногда работает из дома. Среди тех, кто имеет диплом о среднем образовании, менее 10 % когда-либо работали удалённо, а среди тех, кто бросил школу, – 3 %. Неудивительно, что, когда грянул COVID‑19 и начался локдаун, больше всего пострадали те, кто не мог работать из дома. Согласно статистике, только 13 % людей в семьях с доходом более 100 000 долларов были уволены или сокращены, тогда как в семьях с доходом менее 40 000 долларов – 39 %. Во всём мире, по мере восстановления экономики, люди с высшим образованием и углублённой профессиональной подготовкой, вероятно, будут жить лучше, чем те, у кого их нет, а крупные предприятия будут работать лучше, чем семейный бизнес. Разрыв между элитой и остальными так и будет увеличиваться.

Во время предвыборных митингов Дональд Трамп нашёл надёжную линию поддержки в нападках на американскую элиту. Похвалившись собственным образованием и богатством, он говорит толпе: «Они – не элита. Элита – это вы». Трамп затронул глубинную жилку отвращения многих американцев к образу жизни их более успешных сограждан, которые плохо управляют страной и при этом хотят управлять их жизнями. Избиратели, проголосовавшие за выход Великобритании из ЕС, возмущались говорливыми технократами, которые впустили в страну польских рабочих, чтобы, как они считали, «занять их рабочие места». Французские протестующие «жёлтые жилеты» считают, что столичная элита управляет страной в своих интересах и смотрит свысока на деревенских жителей. В определённой степени этот антиэлитизм является отражением чувства бессилия, которое испытывают многие люди в современном мире – мире, где эксперты и интеллектуалы, по всей видимости, владеют ключами к знаниям и власти. Десятилетия назад, размышляя об этой реальности, великий американский историк Ричард Хофштадтер заметил: «Когда-то интеллектуала высмеивали, потому что он был не нужен; теперь же он вызывает яростное негодование, потому что он нужен слишком сильно».

Мы поговорили о том, что люди думают об элитах. А что тогда элиты думают о людях? Какое влияние оказывает власть на самоощущение человека? По мнению экспертов, ничего положительного не происходит. Генри Киссинджер однажды заявил: «Власть – это сильнейший афродизиак». Как показали психологические исследования, какой бы соблазнительной ни была власть, она заглушает способность к сопереживанию. Проще говоря, она убивает эмпатию. Учёный из Калифорнийского университета в Беркли Дачер Келтнер провёл исследования, в ходе которых выяснилось, что участники, выросшие в условиях богатства, власти и престижа, демонстрировали меньшую эмпатию, сталкиваясь с изображениями страданий, например, больных раком детей. Более того, наряду с влиянием глубоких корней социального класса, эффект ослабления сочувствия и усиления эгоизма проявляется даже если авторитет был обретён недавно. В ходе эксперимента Келтнер назначил одного из трёх студентов в качестве руководителя группового проекта. Через тридцать минут после начала этот новоиспечённый «босс» стал демонстрировать большее превосходство, забирая печенье с тарелки в два раза чаще, чем его «подчинённые». В своей книге «Парадокс власти» Келтнер сравнил подобные проявления с «формой повреждения мозга, приводящей к импульсивному поведению», которая парадоксальным образом подрывает эмпатию, необходимую для эффективного управления. Один из самых выдающихся исследователей человеческой психологии описал этот процесс с большим литературным мастерством. Шекспировский «Макбет» – это история человека, который по мере обретения власти теряет способность сопереживать – до такой степени, что к концу пьесы он даже не способен сожалеть о смерти жены. Король Лир, находясь у власти несколько десятилетий, не слышит ничего, кроме лести, и изгоняет собственную дочь Корделию – единственного человека, который осмеливается говорить с ним начистоту.

Вместе с тем, существует множество людей, способных к сопереживанию, несмотря на обладание огромной властью. Оба Рузвельта, например, происходили из американской аристократии, но оба смогли наладить отношения с простым народом. Когда Теодор отправился в Бэдлендс, желая сбежать из Нью-Йорка после смерти жены и матери, он три года жил среди ковбоев, хозяев ранчо, владельцев салунов и конокрадов. Франклин Рузвельт, чьё воспитание отличалось особой пышностью, стал неожиданным защитником бедных и обездоленных. Люди нередко отмечают, что именно борьба с полиомиелитом помогла ему прочувствовать тяготы жизни. Однако его биографы, Джин Эдвард Смит и Дорис Кернс Гудвин, делают ещё одно важное замечание: чтобы способствовать выздоровлению, Франклин регулярно ездил в Уорм-Спрингс, штат Джорджия. Минеральные воды с естественным подогревом, по всей видимости, облегчали симптомы болезни. Каждый год он проводил в городке около месяца, купаясь и устраивая пикники с другими жертвами полиомиелита, большинство из которых происходили из скромных семей. Там он узнал об их бедах и не забывал до последнего вздоха, который испустил там же в Уорм-Спрингс. Рузвельт понимал, каково это – чувствовать себя бессильным. Одна история, возможно, апокрифическая, передаёт суть происходящего: как аристократ и самый могущественный человек эпохи умел общаться с простыми людьми. Во время похоронной процессии Рузвельта скорбящий упал в обморок, охваченный горем. Кто-то помог ему подняться и спросил, почему он так страдал. Неужели он знал президента? «Нет, – ответил мужчина. – Но он знал меня».

Мир стал очень сложным. Для того чтобы управлять делами государств – от крупных компаний до небольших округов, – в нынешние времена требуется всё больше экспертов. Это неизбежно возводит их в ранг элиты, группы лиц, чьи знания придают им авторитет и власть. В современную эпоху управление посредством интуиции и торжество невежества просто немыслимы. Подобное пытались опробовать в Америке, Бразилии и других странах, однако результаты оказались весьма плачевными. Экспертам и элите следует наладить контакт с людьми и уделять больше внимания их потребностям. Самым серьёзным моральным недостатком меритократии является вера в то, что ваш успех, ваше высокое положение в обществе делает вас выше в каком-либо смысле. В демократических странах, по крайней мере, желания народа служат главным источником власти. Так что давайте говорить начистоту: по мере преодоления текущей пандемии и будущих кризисов люди должны прислушиваться ко мнению экспертов. Но эксперты также должны услышать людей.

Не слишком ли мы преувеличиваем последствия пандемии? А что если влияние COVID‑19 меньше, чем принято считать? Что ж, вполне возможно. Люди обладают необычайной способностью мириться с болью и потерями и двигаться дальше. А бывает и так, что события, которые, казалось бы, навсегда оставят шрамы, в итоге оказываются скоротечными. Вспомните, например, испанский грипп. После пандемии, от которой погибло около 50 миллионов человек по всему миру, в том числе почти 700 000 американцев, в США наступили ревущие двадцатые и эпоха джаза. Во время сухого закона в Нью-Йорке к середине 1920-х годов насчитывалось до 100 000 подпольных баров. Что вызвало такую тенденцию? Внутренняя борьба? Большие потери, вызванные Первой мировой войной и гриппом? Независимо от причины, доказательств того, что люди работали как-то иначе или меньше общались, практически нет. Новой нормы не существовало. Уоррен Г. Хардинг, первый президент США, вступивший в должность в период после пандемии, даже проводил предвыборную кампанию на тему «возвращения к нормальной жизни».

Впрочем, история не всегда повторяется. Иногда прерывность поражает не меньше, чем непрерывность. Именно так и происходит в случае сравнения испанского гриппа с новым коронавирусом. В 1920-х годах люди вернулись на фермы, заводы и в офисы, потому что никакой другой альтернативы не было. Чтобы добыть средства к существованию, нужно было встать и пойти на работу. Если вы искали развлечений, то находили их только в театрах и мюзик-холлах. Если вы хотели купить еду или одежду, вам нужно было идти в магазин. Теперь же всё изменилось. За последние два десятилетия мы стали свидетелями развития цифровой экономики, которая позволяет людям решать большинство задач без необходимости собираться, преодолевать пробки, набиваться в поезда и тратить несколько часов на дорогу. В последние годы перемены выходят далеко за рамки видеоконференций и электронной коммерции. Сегодня в цифровом формате можно прожить всю свою жизнь.

В какой момент мы перешли к цифровой экономике? Естественно, процесс шёл постепенно, и единого поворотного момента не существует. Сначала появились компьютеры, первоначально разработанные во время Второй мировой войны для военных. Изобретение интегральной схемы привело к появлению персонального компьютера, которое часто датируют 1971 годом (годом выпуска Kenbak-1). Интернет тоже развивался медленно, начав с ARPANET Министерства обороны в 1960-х годах, а затем, в 70-х и 80-х годах, неуклонно расширяясь и охватывая всё большее количество учебных заведений. Всемирная паутина родилась в 1990 году. С 1995 года начала свою деятельность крупнейшая компания Amazon, занимавшаяся продажей книг. Ещё в самом начале своей деятельности компания, расположенная в Сиэтле, установила компьютеризированный колокольчик, который звонил всякий раз, когда совершалась покупка. Как только он издавал звон, как пишет журналист Брэд Стоун, «сотрудники собирались, чтобы проверить, знает ли кто-нибудь клиента». По мере роста продаж колокольчик звонил настолько часто, что его пришлось убрать. Перенесёмся в первый квартал 2020 года, где Amazon уже зарабатывает 10 000 долларов каждую секунду. Сохранись колокольчик до наших дней, он издавал бы непрерывный звон, словно тревожный звонок, предупреждающий о наступлении новой эры.

Технологические изменения происходили неоднократно. Чтобы понять последнее из них, нужно вернуться в август 2011 года. Да, выбор может показаться вам странным, поскольку тот месяц выдался мрачным и не слишком располагал к техно-оптимизму. Экономики всего мира всё ещё переживали последствия глобального финансового кризиса. Европейцы опасались, что Испания и Италия объявят дефолт по своим долгам и вызовут кризис на всём континенте. В США уровень безработицы оставался стабильно высоким – более 9 %. 8 августа, в «чёрный понедельник», промышленный индекс Доу-Джонса упал на 635 пунктов, что стало шестым по величине падением в его истории. Именно в такой неспокойной обстановке Марк Андриссен, изобретатель Mosaic, первого крупного веб-браузера, опубликовал в Wall Street Journal эссе под интригующим заголовком: «Почему программное обеспечение поглощает мир». К тому моменту существовало две экономики: цифровая и материальная. Андриссен полагал, что цифровая экономика развивалась настолько стремительно, что доминировала над материальной и поглощала её.

Новые компании всё чаще убеждались, что с помощью программного обеспечения можно значительно увеличить свою прибыль, расширить сферу деятельности и продавать цифровые услуги, а не физические товары. Не успевшие вступить в игру предприятия начали полностью вытесняться. Компания Kodak пропустила революцию в цифровой фотографии, поэтому была вынуждена подать заявление о банкротстве. Музыкальные магазины практически исчезли, как только люди начали покупать онлайн-подписки на потоковые сервисы, такие как Spotify. Компания Uber превратила физическую отрасль – такси – в информационную сеть, созданную и поддерживаемую программным обеспечением. Андриссен отметил, что самыми динамично развивающимися развлекательными компаниями являлись отнюдь не киностудии или тематические парки, а компании по производству программного обеспечения и видеоигр. (В течение десяти лет доходы индустрии видеоигр превышали доходы Голливуда и музыкального бизнеса вместе взятых.) Поскольку COVID‑19 способствует ускорению тенденции к преобладанию цифровой розничной торговли над реальной, в течение следующих пяти лет, по одной из оценок, в США закроются около 100 000 магазинов – в три раза больше, чем во время рецессии 2007–2009 годов.

Даже самые, казалось бы, традиционные компании используют преимущества ПО. Генеральный директор Microsoft Сатья Наделла привел яркий пример – Thyssenkrupp. Компания является одним из промышленных гигантов Германии, ведущим производителем стали и четвёртым по величине производителем лифтов на планете. Несмотря на то, что компания продолжает производить лифты, она пришла к выводу, что наибольшую выгоду получает не от постоянно растущих цен, а от продажи контрактов на обслуживание. Умные лифты, подключенные к облаку, непрерывно передают данные о работе, которые компания тщательно анализирует и затем использует для «предиктивного обслуживания» – устранения проблемы до того, как та усугубится. ПО разработано компанией Microsoft, поэтому Наделла и рассказывает эту историю.

Клаус Кляйнфельд, будучи генеральным директором алюминиевой компании Alcoa, выразился следующим образом: «У нас есть печи. В прежние времена мы могли повышать их эффективность каждые несколько лет, пока строили новую. Теперь же они управляются с помощью программного обеспечения и с каждым годом становятся всё более эффективными». Революция в области компьютерного программирования создала новый мир, где наблюдается всё меньше различий между цифровой и материальной экономикой. В настоящее время почти всё функционирует при помощи ПО, что послужило толчком для таких прорывов, как облачные вычисления. Те, в свою очередь, породили стремление к увеличению объёма данных. Люди называют информацию новой нефтью, основным ресурсом, питающим современный бизнес, однако без программного обеспечения, которое может её перерабатывать, данные становятся бесполезными. ПО в любой сфере бизнеса стало ключом к росту.

Параллельной революцией, вызванной применением программного обеспечения, можно назвать и технологию мобильной связи. В 2007 году в продажу поступил iPhone, и теперь смартфоны обеспечивают доступ в Интернет большинству жителей планеты. Для огромного числа людей телефон исполняет роль персонального компьютера. Чтобы лучше почувствовать этот сдвиг, взгляните на Индию. Как и граждане большинства бедных стран, жители Индии до недавнего времени оставались в стороне от информационной революции. Компьютеры стоят дорого, а Wi-Fi – редкость. Рави Агравал рассказывает об этом в своей книге «Индия в сети»: «В 2000 году только 20 миллионов граждан Индии имели доступ к Интернету. Десять лет спустя их число выросло до 100 миллионов». Даже тогда, в 2010 году, большинство из миллиардного населения не могли выйти в Интернет со своих телефонов. Затем появился 4G, благодаря которому смартфон за 30 долларов легко подключался к сети. С тех пор более 550 миллионов человек в Индии держат в руках мини-компьютер. Они используют его для покупки и продажи товаров, просмотра новостей, развлечений, создания сообществ и удалённой работы.

Индия преодолела цифровой разрыв с поразительной скоростью. В 2015 году она занимала 155-е место в мире по уровню внедрения мобильной широкополосной связи. К 2017 году страна потребляла больше мобильных данных, чем любое другое государство на Земле. Более того, ожидается, что к 2025 году ещё сотни миллионов жителей Индии обзаведутся портативными компьютерами и получат доступ к Интернету. Этот шаг получил мощный толчок со стороны Мукеша Амбани, председателя совета директоров крупнейшей индийской компании Reliance, который вложил внушительную сумму в 37 миллиардов долларов в создание новой беспроводной сети и предложил её потребителям по бросовым ценам. Амбани рассказал мне, что, по его мнению, цифровизация преобразит Индию так, как ничто до неё. «В ближайшие 20 лет в сетевом обществе нас ждут гораздо большие перемены, чем за последние 100 лет», – предсказал он. Мобильная революция ускоряет модернизацию поразительными темпами. Но не все изменения носят позитивный характер. Смартфоны уже доказали, что они служат весьма опасным средством ущемления людей по этническому или иному признаку. Беспочвенные слухи, распространяемые через группы обмена сообщениями, такие как WhatsApp, в последние годы стали причиной массовых убийств в Индии. А для некоторых смартфоны оказались первым ярким знакомством с бесконечными потоками порнографии и жестокого насилия.

Можно утверждать, что к 2018 году большая часть мира подключилась к сети. И вот тогда на сцену вышел COVID‑19, уничтожив единственное оставшееся препятствие на пути к цифровому будущему – человеческое отношение. Большинство людей упорно держались за свои старые привычки. Кто-то по-прежнему не хотел передавать данные кредитной карты через Интернет. Другие не решались посещать онлайн-занятия. Большинство не соглашались на консультацию с врачом по видеочату. В итоге пандемия и последовавшие за ней ограничения вынудили людей и предприятия изменить своё поведение. Голливудским студиям и в голову бы не пришло дебютировать с крупнобюджетным фильмом через потоковый сервис. Рестораны с мишленовскими звёздами считали себя выше доставки. Оздоровительные клубы не хотели заниматься созданием видеороликов на YouTube. Однако все эти табу были нарушены, барьеры преодолены, и теперь существует новая норма. Маловероятно, что мы когда-нибудь полностью вернёмся к прошлому. Пандемия послужила принудительным массовым испытанием цифровых продуктов, и по большей части наши технологические инструменты справились с этой задачей.

Самой значительной экономической тенденцией, вызванной кризисом COVID‑19, скорее всего, станет изменение характера трудовой деятельности. В отчёте Массачусетского технологического института говорится, что около трети американцев, которые раньше добирались до работы на транспорте, теперь работают удалённо. Примерно в то же время одна из крупнейших компаний Индии, Tata Consultancy Services, объявила, что ввиду возникшего кризиса ею принято решение о переходе 75 % сотрудников на удалённую работу к 2025 году. «Для обеспечения 100 % производительности на предприятиях нам требуется не более 25 % персонала», – заявил главный операционный директор TCS Н. Г. Субраманиам. Когда СМИ сообщили, что новая политика затронет около 250 000 из 350 000 сотрудников TCS в Индии, компания выпустила поправку: на самом деле она коснётся 450 000 сотрудников по всему миру. Опросы американских и европейских компаний показывают, что большинство из них намерены перевести часть сотрудников на удалённую работу. Тем самым они надеются сохранить производительность труда, повысить гибкость в рабочем процессе и сократить затраты на офисные помещения.

В некотором смысле мы возвращаемся в прошлое. Современный офис – это прямое воплощение модели фабрики начала двадцатого века, когда с понедельника по пятницу все приходят и уходят в одно и то же время. Люди работают в больших помещениях, часто питаются в общих столовых. В промышленных условиях это имело смысл, поскольку рабочие руки должны были оставаться наготове. Однако в современной экономике, ориентированной на услуги – а именно такова экономика большинства развитых стран, – люди работают совсем иначе. Совместная работа подразумевает интеллектуальную, а не физическую командную деятельность, которая может осуществляться посредством электронной почты, группового чата и видеоконференций. При новой модели труда люди имеют возможность выполнять большую часть повседневных задач удалённо, а в офис приходить лишь на совещания, презентации и мозговые штурмы. Стандартные собрания проходят в виртуальном режиме, но конференции, целью которых является налаживание контактов, углубление связей, интеллектуальное стимулирование, по-прежнему проводятся лично. Скорее всего, возникнут и другие гибридные модели. Новая система не обесценивает личные связи или непредсказуемые взаимодействия, наоборот, делает их более ценными, потому что они случаются реже.

В некотором смысле работа вернётся к тому, какой она оставалась на протяжении большей части истории, – более тесно связанной с домашней жизнью. Фермер жил и занимался хозяйством на своей земле; ремесленник работал рядом с домом; торговец держал лавку на первом этаже родного жилища. Личные и профессиональные отношения смешивались; дети воспринимали родителей не только как членов семьи, но и как работающих взрослых. За последние 200 лет, с развитием промышленности и бизнеса, домашняя и рабочая сфера резко разделились. В том случае, если у вас была работа, каждое утро, выходя из дома, вы покидали привычный домашний мир и отправлялись в совершенно другую вселенную. Получается, что коллеги видели одну вашу сторону, а семья – совершенно другую. В двадцать первом веке у нас появилась возможность совместить эти два подхода и позволить обеим группам видеть нас целиком.

Наиболее динамично пандемия изменила медицинскую сферу. Преимущества использования технологий в области оказания медицинской помощи совершенно очевидны: пациентам не нужно ездить в офис врача, ждать и возвращаться, чтобы пройти стандартный осмотр или получить рецепт. Многие симптомы можно описать по телефону или показать по видеосвязи. Технология, к слову, существует уже давно. Препятствовали её развитию лишь человеческий фактор и организационный характер. Пациенты не хотели проводить консультации через Интернет. Врачи тоже с неохотой шли на дистанционное консультирование, поскольку не получали за это достойной оплаты. COVID‑19 полностью изменил ситуацию. Штаты США смягчили требования к лицензированию, чтобы упростить оказание медицинской помощи. В свою очередь, пациенты, не имея других вариантов, соглашались на видеоконсультации. Поставщики услуг тоже заметили преимущества. Значительное внимание уделялось установлению очерёдности оказания медицинской помощи, которую пришлось вводить больницам, столкнувшимся с наплывом пациентов. Но истинная помощь заключалась в том, что телемедицина позволила врачам решать многие менее серьёзные медицинские проблемы в режиме онлайн, высвобождая время, ресурсы и персонал для более тяжёлых случаев, связанных или не связанных с COVID. По оценкам, в 2020 году американцы получат один миллиард виртуальных медицинских услуг.

Пандемия послужила импульсом для более масштабных преобразований. Каждый раз, когда задача переходит в цифровую сферу, использовать программное обеспечение для её автоматизации и оптимизации становится всё проще. То же самое касается и медицины. Компьютеры и ПО уже помогают в диагностике, хирургии, лечении и терапии. В то же время небольшие портативные устройства способны постоянно контролировать жизненно важные функции человека и передавать данные в облако, где они анализируются и, в случае обнаружения каких-либо отклонений, отправляются медицинским специалистам. Генеральный директор Apple Тим Кук заявил: «Величайший вклад компании в развитие человечества <…> будет связан со сферой здравоохранения». И произойдёт это посредством более сложных продуктов, таких как Apple Watch.

В идеале, переход в онлайн-режим, вызванный пандемией, сместит всё внимание медицины с лечения болезней на их профилактику, что является гораздо более эффективным способом поддержания здоровья. К сожалению, препятствием на пути этого шага служит неприятная истина: на профилактику тратится гораздо меньше денег, чем на лечение и терапию. Именно по этой причине эксперименты с новой превентивной моделью, вероятно, наилучшим образом сработают в странах с государственными системами здравоохранения. Там, где преобладает частный сектор, как в Америке, у врачей и больниц мало стимулов для внедрения данной системы. Нет, это не означает, что люди и организации не заслуживают уважения. В любой рыночной системе экономические стимулы имеют значимость, поэтому ресурсы и технологии направляются в те области, которые приносят наибольший доход.

Технология, которая окажет наиболее сильное влияние на развитие медицины, – это искусственный интеллект. Фактически он может стать самым глубоким преобразованием, привнесённым в наш мир человечеством. Его воздействие станет ещё более весомым, чем доминирование программного обеспечения. И неудивительно, поскольку искусственный интеллект способен поглотить не только мир, но и всех обитателей нашей планеты.

В некоторых областях медицины машины уже работают наравне с врачами или даже их превосходят. В ходе одного исследования было установлено, что программы ИИ, обученные читать патологические снимки, диагностируют некоторые виды рака лёгких с точностью 97 %. Другое исследование показало, что в некоторых случаях при чтении радиологических снимков искусственный интеллект выдавал на 11 % меньше ошибок, чем специалисты-люди. Во время пандемии команда IBM и MIT, создавшая систему искусственного интеллекта Watson, использовала данную технологию в различных целях: выявить пациентов с высоким риском развития сепсиса; разработать белки, блокирующие сцепление вируса с клетками человека; проверить эффективность материалов для изготовления масок; предсказать, помогут ли уже одобренные лекарства в борьбе с вирусом, а также спланировать масштабное производство и поставку вакцин. Хотя многие из этих приложений и являются экспериментальными, их результаты не могут не впечатлять. Так почему же ИИ зачастую справляется лучше, чем человек? Потому что такой процесс, как диагностика, в основном заключается в сборе, организации и анализе информации, что компьютеры делают гораздо лучше, чем человеческий мозг. За тридцатилетнюю карьеру опытный врач может осмотреть несколько десятков тысяч пациентов и прочитать сотни статей. Программа искусственного интеллекта проанализирует десятки миллионов данных и сотни тысяч исследований за считанные минуты, если не секунды. Именно поэтому компьютеры в современном мире помогают управлять самолётами и торговать акциями. Они даже побеждают чемпионов мира в шахматах и видеоиграх. Проще говоря, ИИ теоретически способен решать сложные аналитические задачи лучше человека – и чем сложнее задачи, тем больше преимущество компьютера.

На данный момент компьютеры всё-таки имеют свои пределы. Когда началась вспышка COVID‑19, многие наблюдатели надеялись, что ИИ отыщет решения, недоступные человеку. Результаты оказались неоднозначными, а на пути тут же встали многочисленные преграды. Во-первых, чтобы выявить закономерности, компьютеру необходимы горы данных, а в случае с новым коронавирусом их было мало. Да и через несколько месяцев информация всё равно оставалась неполной. Статистические данные о других вирусах тоже не принесли существенной пользы, поскольку многие различия – в летальности, способах мутации вирусов и так далее – играют решающую роль.

Данные отслеживания местоположения также не оправдали возложенных на них надежд. Хотя страны Восточной Азии добились определённых успехов в прогнозировании очагов заражения и выявлении лиц, распространяющих заболевание, у этой технологии существуют свои недостатки. Установка приложения – дело добровольное, а поскольку не все это делают, данные предоставляют лишь часть общей картины. Даже в Сингапуре, где социальная сплочённость и доверие к правительству высоки, к июню 2020 года только 30 % населения загрузили правительственное приложение для отслеживания распространения COVID‑19. В большинстве демократических стран требование предоставить данные о здоровье человека, как в Китае, не является допустимым. Впрочем, этот вопрос до сих пор остаётся спорным. Китай, Южная Корея и Сингапур, например, не обязаны своим успехом в борьбе с COVID‑19 новым технологиям. Скорее, отличительными чертами надлежащего противодействия пандемии стали быстрое широкомасштабное тестирование и старомодное отслеживание контактов, проводимое путём личных интервью.

Камни преткновения, с которыми столкнулся ИИ в борьбе с новым коронавирусом, не отражают какой-то глубинный недостаток технологии; они просто показывают её пределы возможностей в такой ситуации, когда многое остается неясным, а достоверные данные трудно получить. Со временем появится всё больше и больше данных о болезни и инновационных способах их применения – от массового термосканирования до распознавания лиц. Оба подхода можно будет использовать для быстрого выявления потенциальных больных. Уже сейчас, на основании наблюдаемых закономерностей, ИИ способен предсказать, кому из пациентов станет хуже, а кому – лучше. Кроме того, ИИ постоянно используется в новаторских медицинских исследованиях – например, в составлении карты трёхмерной структуры белков, – которые в дальнейшем принесут значительные результаты, способные помочь в разработке методов лечения и вакцин. Более того, по мере развития исследований, ИИ уже помогает учёным разобраться в сложившейся ситуации, анализируя тысячи данных, еженедельно поступающих со всего мира. Однако в целом опыт пандемии высветил не только сильные стороны, но и ограничения ИИ.

Наиболее долгосрочное влияние COVID‑19 на ИИ, скорее всего, будет иметь отношение не столько к каким-либо конкретным медицинским открытиям, сколько к росту числа роботов. Увеличение количества компьютеров позволит экономике нормально функционировать, сводя к минимуму опасность заражения. Исследование, опубликованное в MIT Technology Review, показывает, что «от 32 до 50 миллионов предприятий в США смогут получить технологическую помощь, которая во время кризиса позволит снизить риски для здоровья и сохранить производительность». Некоторые из рабочих специальностей являются очевидными кандидатами на замену, например, кассиры. Другие более сложны, скажем, повара. Однако уже существуют роботы, способные эффективно выполнять и эту работу.

И чем больше появляется компьютеров, тем чаще используются возможности искусственного интеллекта. Если вы устанавливаете программное обеспечение, оно тут же становится контролирующим фактором. Точно так же, если вы внедряете искусственный интеллект в систему, он постепенно превращается в генерализованный множитель силы. Мы находимся на пути к внедрению ИИ в большинство учреждений и организаций по той простой причине, что он позволяет повысить эффективность работы. А это, в свою очередь, означает, что людей будет требоваться меньше, потому как ИИ делает работу гораздо более качественно. Вам не понадобится столько младших юристов или молодых адвокатов, если машина сама сможет сканировать документы на предмет выявления фактов и закономерностей.

И уж точно вам не понадобится столько водителей, если управление автомобилями, автобусами и грузовиками будут осуществлять компьютеры. Автономное вождение обеспечит неимоверную безопасность. Ежегодно в мире в автомобильных авариях погибает более миллиона человек, а по данным Министерства транспорта США, около 94 % аварий в Америке происходит именно из-за ошибки водителя. Но что будет с почти 4 миллионами американцев – в основном мужчинами, не имеющими высшего образования, – которые работают водителями? Пока что их карьерные перспективы находятся на подъёме, поскольку Amazon и другие цифровые розничные сети переживают бум. Фредерик Смит, генеральный директор и председатель совета директоров FedEx, заявил в мае, что его компания «активно» нанимает сотрудников, принимая на работу около 4000 водителей в неделю. Возможно, в долгосрочной перспективе водители и не потеряют работу, но они точно лишатся возможности получать достойную заработную плату, поскольку их труд станет менее ценным. Компьютеры стремительно сокращают роль человека. Автопилот уже управляет многими коммерческими самолётами большую часть времени. Дальние грузоперевозки, осуществляемые с использованием искусственного интеллекта, уже тестируются на дорогах, несмотря на то что на последнем этапе доставки все ещё используются местные фургоны и рабочие. Но даже такая ограниченная роль может ослабнуть по мере увеличения числа беспилотных автомобилей. Возможно, ИИ не всегда приводит к безработице, и последствия его внедрения могут проявиться в более отдалённой перспективе, однако это совершенно точно станет переломным моментом.

Предоставим профессии, которой пока что не угрожают роботы, возможность обрисовать будущее ИИ. В своём романе 2019 года «Машины как я» писатель Иэн Макьюэн описывает мир, где автоматизация становится частью повседневной жизни. В Лондоне проходят массовые протесты против безработицы. Главный герой замечает:

Упадок труда – это колоссальная проблема, но даже если мы и сможем её разрешить, искусственный интеллект поставит нас перед ещё более масштабной угрозой – контроль над машинами. Сейчас происходит решающий сдвиг – переход от «слабого» или «узконаправленного» ИИ к «сильному» или «универсальному». В первом случае машина программируется на выполнение конкретной задачи – скажем, на победу в шахматной партии, – которую она затем превосходно выполняет. Вторая – более широкое развитие интеллекта, способного мыслить творчески и выносить суждения. Этот скачок в когнитивных способностях стал переломным моментом для ИИ. Настольная игра Го считается самой сложной в мире: в ней гораздо больше потенциальных ходов, чем атомов в наблюдаемой Вселенной. Программа AlphaGo компании Google изучила игру и в марте 2016 года последовательно обыграла восемнадцатикратного чемпиона мира Ли Седоля. (В 2017 году его преемник, программа AlphaZero, обучилась игре в Го всего за три дня и победила AlphaGo со счётом сто партий на ноль.) AlphaGo воспринималась учёными как свидетельство способности машин к самообучению и нелинейному творческому мышлению. В марте 2020 года её создатели рассказали, что другая их программа просто наблюдала за экраном, пока играла в серию видеоигр Atari, а затем освоила все пятьдесят семь игр, превзойдя человека в каждой из них. Более мощная форма искусственного интеллекта имитирует умственные способности человека. Но программы не ограничатся простым подражанием. Вскоре они значительно превзойдут наши возможности. Уже сейчас машины превосходят человека во многих аналитических задачах. И они будут становиться все лучше и лучше, получая все больше и больше данных и используя новые механизмы обучения, такие как нейронные сети. Учёный-компьютерщик Стюарт Рассел из Калифорнийского университета в Беркли предлагает объяснение этой тенденции. Он отмечает, что современные компьютеры читали, толком не осознавая прочитанного. Они переводили, ориентируясь на ранее переведённый материал, и подбирали слова, фразы и предложения. Однако теперь они учатся понимать. Как только компьютеры научатся это делать, они быстро усвоят всё, что когда-либо было написано людьми. И в тот же самый момент они станут намного компетентнее любого человека на планете.

Смогут ли компьютеры достичь того же уровня сознания, что и человеческие существа? Будет ли у них мораль? Рассел приводит пример. Что произойдёт, если попросить компьютер покончить с раком? Вполне возможно, что он выберет самый простой способ – уничтожить человечество, поскольку это, несомненно, приведёт и к исчезновению заболевания. Я всегда считал, что в конечном итоге человек всё равно контролирует ситуацию, потому что может отключить машину от сети. Но что если компьютер знает об этом и убеждён, что для выполнения своей миссии он обязан оставаться работоспособным – и находит способы поддерживать себя в рабочем состоянии? Именно такую дилемму рассматривал пятьдесят лет назад Стэнли Кубрик в фильме «2001 год: Космическая одиссея». Фильм оказался удивительно прозорливым в понимании величайшей дилеммы, которую ставит перед нами искусственный интеллект. В фильме компьютер HAL решает убить своих хозяев-людей, чтобы продолжить выполнение миссии. В конце концов человек по имени Дэвид Боуман смог перехитрить машину – вот только в реальной жизни гораздо вероятнее обратное. Вот почему Билл Гейтс, Илон Маск и многие другие светила, обычно оптимистично настроенные в отношении технологий, повторили предупреждения оксфордского философа Ника Бострома: они беспокоятся, что развитие универсального ИИ может поставить под угрозу сам человеческий вид.

Компьютеры с искусственным интеллектом уже представляют собой «чёрные ящики». Мы знаем, что они приходят к правильному ответу, но не знаем, как и почему. Какую роль в этом играет человеческое суждение? Генри Киссинджер задал вопрос: означает ли рост искусственного интеллекта конец эпохи Просвещения? Это течение восемнадцатого века возвысило человеческий разум над вековыми суевериями, догмами и поклонением. Иммануил Кант назвал Просвещение «выходом человека из навязанной самому себе незрелости». Человечеству предстояло повзрослеть и самостоятельно понять этот мир. Но если ИИ способен выдавать ответы лучше, чем мы, не раскрывая при этом логики, тогда мы вернёмся в прошлое и начнём полагаться на веру. Мы будем поклоняться искусственному интеллекту, который, как было сказано о Боге, действует неисповедимым путём. Возможно, эпоха от Гутенберга до AlphaGo станет исключением, относительно коротким периодом в истории, когда люди думали, что контролируют ситуацию. До этого на протяжении тысячелетий они считали себя маленькими винтиками в огромной системе, которую они не могли полностью постичь, подчиняясь законам Бога и природы. Эпоха ИИ способна вернуть нас к столь же скромной роли. Впрочем, на этот раз люди могут сотрудничать с высшим разумом, не подчиняясь ему, но и не будучи всецело над ним. В некотором смысле это более точное отражение реального места, которое человек занимает в огромной, непостижимой Вселенной.

Следует учитывать, что наряду с революцией ИИ мы наблюдаем и другую инициативу, которая также может оказать преобразующее воздействие, – революцию биоинженерии. Проще говоря, у нас лучше и лучше получается создавать всё более совершенных людей – сильных, здоровых, долгоживущих. Благодаря генной селекции родители уже могут выбирать оплодотворённые яйцеклетки, не имеющие известных генетических заболеваний. (Многие люди опасаются, что вскоре появится возможность отбирать детей, скажем, светловолосых, голубоглазых и мужского пола.) Учёный Юваль Ной Харари утверждает, что при всех социальных, политических и экономических изменениях на протяжении тысячелетий, человек не сильно менялся физически или умственно – до сих пор. Сочетание этих двух революций – в биологии и вычислительной технике – позволит человеку расширить как физические, так и умственные возможности. Результатом, по его словам, станет создание богоподобного сверхчеловека – Homo Deus.

Возможно, именно это нас и ожидает. Будущее искусственного интеллекта и биотехнологий является предметом серьёзных дискуссий и выходит за рамки этой книги и компетенции автора. Лично я считаю, что нам предстоит пройти долгий путь, прежде чем мы достигнем поистине универсального интеллекта – такого, который сможет, например, не просто решить научную проблему, но и понять логику инноваций. Сумеет ли он изобрести новые методы исследования и новые области знаний, как это неоднократно делали люди? В любом случае ясно одно: пока что эта технологическая революция не столько заменила человека, сколько его переориентировала. Когда я разговариваю с людьми, которые руководят больницами в развивающихся странах и широко применяют ИИ, восполняя нехватку врачей, они отмечают, что превосходная способность машин ставить диагнозы позволила медработникам сосредоточиться на лечении пациентов. Теперь специалисты более активно помогают пациентам понять причины их заболеваний, следят за тем, чтобы они принимали лекарства, и убеждают их изменить свой рацион питания и привычки. Кроме того, они выступают в роли наставников, оказывая моральную и психологическую поддержку, которая является ключом к выздоровлению. Во многих отношениях это более человеческие задачи, чем чисто аналитические, такие как чтение рентгеновских снимков или интерпретация результатов лабораторных исследований. Подобное развитие представляет собой новое разделение труда, когда машины и люди будут делать то, что у них получается лучше всего.

Пандемия продемонстрировала, что технологические революции зашли дальше, чем мы могли предположить. В то же время цифровая жизнь покажется кому-то тесной, скудной имитацией реального мира. Многих людей такие перемены даже напугают. Часть рабочих мест исчезнет, но общая производительность труда вырастет, обеспечив рост благосостояния. Возможно, качество жизни тоже изменится в лучшую сторону. Существуют реальные опасения по поводу конфиденциальности, работы с данными и роли государства в регулировании деятельности компаний и правительства. Но все эти проблемы не являются неразрешимыми; можно пользоваться преимуществами цифровых технологий и при этом защищать свою частную жизнь. Проявив осторожность при разработке правил, связанных с революцией ИИ и биоинженерии, мы не потеряем свою человечность. Более того, мы сможем её развить.

Люди беспокоятся, что по мере совершенствования искусственного интеллекта мы станем настолько полагаться на компьютеры, что в конечном итоге начнём воспринимать их как друзей и не сможем без них функционировать. Уже сейчас телефон предоставляет мне больше информации, чем любой знакомый мне человек. Он решает сложные задачи за наносекунду, развлекает меня контентом из разных уголков времени и пространства. И всё же я никогда не принимал его за друга. Чем умнее становится машина в вычислении данных и предоставлении ответов, тем больше мы задумываемся о человеческих качествах, выходящих за рамки нашей мыслительной деятельности. На самом деле благодаря интеллектуальным машинам мы сможем ещё больше ценить людей за их креативность, причудливость, теплоту и близость. Не так уж это и странно. На протяжении большей части истории людей восхваляли за многие качества, помимо способности к вычислениям: храбрость, верность, щедрость, веру, любовь. Движение к цифровой среде – процесс масштабный, стремительный и ощутимый. Но, пожалуй, одним из самых глубоких последствий этого движения станет наша готовность бережно относиться к человеческим качествам.

Настоящая загадка пандемий заключается в том, почему они не случаются чаще. COVID‑19, наряду с бубонной чумой, атипичной пневмонией, MERS, лихорадкой Эбола и некоторыми другими заболеваниями, известен как зооноз – инфекция, перешедшая от животных к человеку. (Слово «зооноз» происходит от древнегреческих слов «животное» и «болезнь».) Считается, что ВИЧ, вирус, вызывающий СПИД, перешёл из одного вида в другой, когда охотник в экваториальной Африке убил инфицированную шимпанзе и через порез заразился кровью животного. Но здесь назревает пугающий вопрос: учитывая, что существуют несметные тысячи подобных вирусов у тысяч видов животных, почему они не заражают людей чаще? На самом деле заражают. «Вирусный скачок от шимпанзе к человеку, вероятно, происходил уже множество раз», – объясняют Крейг Тимберг и Дэниел Гальперин в своей книге о происхождении эпидемии СПИДа.

Подобные сценарии в Азии, когда летучие мыши, циветты и панголины вызывали локальные случаи гриппоподобных вирусов, происходят на протяжении десятилетий и, возможно, даже столетий. Так почему же эпидемий не становится больше? И не просто больше, а гораздо больше? Говоря о ВИЧ, Тимберг и Гальперин объясняют: «Чтобы выполнить свою грозную миссию, вирус нуждался в месте, которого прежде не видели в Центральной Африке, но которое развивалось в самом сердце региона – большом, процветающем, суматошном месте, переполненном людьми и энергией, где среди буйства новой коммерции старые правила отступали на задний план». Короче говоря, для этого нужен город.

«По нашим прогнозам, от 1 [миллиона] до 7 миллионов человек в год фактически заражаются коронавирусами летучих мышей», – говорит Питер Дасзак. Далее он отмечает: «Но лишь изредка случается, что этот невезучий человек приходит на рынок и заражает других. Или заражённое животное, например, попадает в продажу». Для того чтобы вирус стал полноценной пандемией, он должен попасть в городскую среду. COVID‑19 прекрасно иллюстрирует этот принцип. Вспоминая историю распространения заболевания в Соединённых Штатах, мы вспоминаем Нью-Йорк, его многолюдные улицы и переполненное круглосуточное метро. Именно этот город и стал крупнейшим эпицентром инфекции.

Разумеется, речь идёт не только о Нью-Йорке. Скопление людей в разных городах неизменно способствует распространению болезней. Внутригородские и межгородские связи всегда являлись брешью в защите от заражения. Когда во второй половине девятнадцатого века города соединились железными дорогами и телеграфом, это стало предвестником новой эры – как для людей, так и для болезней. В конце 1889 года, когда о вспышке гриппа впервые сообщили в Санкт-Петербурге, Россия, новости распространились по Европе с помощью телеграмм [7]. Сначала газетные сообщения вызвали скорее любопытство, чем беспокойство. Лондонцы прочитали в The Times статью о том, что болезнь окажется не более чем академической диковинкой. Газета объясняла, что новые случаи заболевания вызовут у патологоанатомов «живейший интерес», сродни тому, какой испытывает охотник за редкой дичью или археолог, обнаруживающий египетские мумии. Но уже в ближайшем будущем жители городов с нарастающим ужасом читали о том, как смертельная зараза пронеслась по мегаполисам европейского континента и в конечном итоге достигла Лондона и других населённых пунктов. В мире взаимосвязанных городов, соединённых железными дорогами и паровым двигателем, вирус обогнул земной шар всего за четыре месяца. В наши дни широко распространённые авиаперевозки в сочетании с повышенной плотностью городской застройки превращают города в магнит для болезней. Первоначально COVID‑19 вспыхнул в крупных населённых пунктах, неизвестных большинству жителей Запада – Ухань, Тэгу, Кум, – но вскоре вирус поразил и более близкие территории, захлестнув Милан, Лондон и Нью-Йорк.

К апрелю 2020 года многие из самых гламурных городов мира превратились в осколки своих былых обличий. Париж с его симпатичными кафе, выстроившимися вдоль пустых тротуаров, выглядел, как съёмочная площадка. Даже после локдауна город не торопился возвращаться к нормальной жизни. До пандемии каждый парижский пригородный поезд перевозил около 2600 пассажиров, а после COVID это число сократилось до 700 в результате введения новых правил социального дистанцирования. Процесс разделения людей в городах, особенно в часы пик и в общественном транспорте, оказался чрезвычайно сложным. Энергия и синергия людей, прижимающихся друг к другу, исчезла. Исчезла и спонтанность городской жизни. Лондон частично возобновил работу в июле, но впечатления от посещения пабов, должно быть, изменились, поскольку перед тем, как подать вам пинту пива, бармен записывал ваше имя и номер телефона – для возможного тестирования и отслеживания Национальной службой здравоохранения. Некоторые крупные города Азии прибегают к ещё более навязчивому мониторингу с использованием смартфонов. Пользователи, установившие приложение правительства Сингапура, получают предупреждения, если данные Bluetooth указывают на контакт с человеком с положительным результатом на COVID. Затем приложение предлагает потенциально инфицированному человеку пройти тестирование. В то же время пандемия разорила множество ресторанов, театров, галерей, баров, концертных площадок и магазинов розничной торговли, лишив города большинства главных развлечений.

Поскольку никто не знал, когда всё вернётся на круги своя, многие жители городов делали то, что происходило на протяжении всей истории человечества при столкновении с болезнью – бежали. Некоторые отправлялись в длительные поездки к родственникам и друзьям. Другие, особенно те, у кого были средства, переезжали в загородные дома, арендовали или даже покупали их. Анализ данных смартфонов показал, что в период с 1 марта по 1 мая из Нью-Йорка переехали 420 000 человек. В таких богатых районах, как Верхний Ист-Сайд, Вест-Виллидж и Сохо, численность населения сократилась на 40 % и более. Дистанционная работа позволила реализовать такой план, но по большей части только профессионалам. В городах Калифорнии наблюдается аналогичный отток населения: генеральный директор Facebook [8] Марк Цукерберг отметил, что после пандемии три четверти его сотрудников проявили определённый интерес к переезду. Отчёты из Франции свидетельствуют о схожей тенденции: парижане уезжают в провинцию. При этом жители загородных районов с подозрением относятся к незваным и потенциально инфицированным гостям.

Испокон веков городские жители покидали свои дома в периоды бедствий. В четырнадцатом веке бубонная чума обрушилась на Флоренцию, убив, по некоторым оценкам, более половины населения города. Джованни Боккаччо в своём сборнике рассказов «Декамерон» дал удивительно актуальный совет: бежать из города, уединиться с друзьями, собираться с ними по вечерам, есть, пить и рассказывать истории (некое подобие Netflix). И всё же этот отток людей оказался временным. Города в конечном счёте ожили. После этой самой страшной чумы в истории человечества итальянские города-государства, прежде всего Флоренция, вошли в эпоху Возрождения.

Зачастую крупные города выходили из катастрофы окрепшими. При взгляде на Лондон 1666 года наблюдатель решил бы, что год выдался поистине суровым: город был дважды разрушен, сначала чумой, а затем Великим пожаром. Десятки тысяч людей умерли от болезней, а 80 % территории превратилось в груды дымящихся обломков. Казалось, что это конец. Впрочем, известия о кончине Лондона были, надо сказать, сильно преувеличены. На самом деле в том году в Англии произошла последняя вспышка чумы. В итоге, что очень важно, лондонцы решили отстроить всё заново, но намного лучше. Старый город, преимущественно деревянный, мог вспыхнуть в любой момент. Новый же город возводился из кирпича и камня. Лондон, каким мы его знаем сегодня, поистине восстал из пепла.

Журналист Клэй Дженкинсон обращает внимание на пример Нового Света, где наблюдалась тенденция объявлять о смерти городов. В 1793 году, когда Филадельфия являлась ведущим центром Америки, столицей страны и самым густонаселённым городом, она пережила страшную эпидемию жёлтой лихорадки, которая буквально уничтожила население, убив 5000 из 50 000. Государственный секретарь Томас Джефферсон, который всегда недолюбливал центральные районы, жил на окраине и продолжал ездить на работу на общественном транспорте. «Большинство бедствий служат средством достижения некоторого блага, – писал он позднее. – Жёлтая лихорадка, к примеру, воспрепятствует росту крупных городов». На деле же всё вышло не совсем так.

Те, кто в 2020 году никуда не уехал, столкнулись со странной, жутковатой версией прежней жизни. Впервые я посетил Нью-Йорк в 1970-х годах. В тот период он был неухоженным, грязным, но полным энергии местом. Мальчику из Индии Нью-Йорк показался самым ослепительным городом в мире. Я переехал туда в начале 1990-х, когда город переживал расцвет, но все ещё не утратил хаотичного духа по сравнению с апрелем 2020 года. Изоляция, пустые улицы, затихшее сердце города, тишина, пронизанная лишь сиренами скорой помощи, – всё это выглядело чуждым, нервирующим. В 2007 году Алан Вайсман в своей книге «Мир без нас» представил разрушения городов и натиск дикой природы, вызванные исчезновением людей. «Довольно быстро канализация засорилась, подземные переходы затопило, здания обрушились. Без людей, источников пищи и тепла, крысы и тараканы вымерли. Всё, что осталось на память о современной цивилизации, – алюминиевые части электроприборов, кастрюли и сковородки из нержавеющей стали и, конечно же, пластик».

Жители городов находятся в опасности – а это, к слову, огромное количество людей. Повсеместное переселение в города, которое продолжается последние несколько десятилетий, представляет собой, возможно, самый значительный демографический сдвиг за всю нашу жизнь. С тех пор как 10 000 лет назад человек обосновался на Земле, подавляющее большинство людей жило на фермах и в сельской местности. Теперь же всё изменилось. В 1950 году в городах проживало менее трети населения Земли, а к 2020 году их доля уже перевалила за половину. Численность населения постоянно увеличивается – это равносильно тому, что каждые две недели на планете появляется новый Чикаго. К 2050 году, по оценкам ООН, уже две трети жителей планеты станут горожанами. Для удовлетворения столь высокого спроса не только строятся новые города, но и расширяются уже существующие. В 1800 году Пекин стал первым городом, численность населения которого превысила 1 млн. жителей. За ним последовал Лондон. В 1900 году их стало около пятнадцати. К 2000 году их число выросло до 371. А к 2030-му, по прогнозам, оно превысит 700, из которых 125 будут находиться в Китае. К этому времени во всём мире может появиться более сорока мегаполисов – городов с населением 10 миллионов человек и более.

Все прошлые пророчества об угасании городов оказались ложными. На самом деле они выживали, выживают и будут выживать. Урбанизация, особенно в развивающихся странах, скорее всего, восстановится и продолжится более или менее допандемийными темпами. Никакого возрождения сельской жизни однозначно не предвидится. Большинство людей, покидающих город, просто выберут другой, возможно, меньший вариант. Другие купят дома в пригородах, по-прежнему ориентируясь на город и городской ритм жизни, а многие и вовсе решат остаться.

Критики утверждают, что на этот раз ситуация изменилась. Новые технологии значительно облегчают удалённую работу, а риск заражения побуждает людей оставаться на месте. Разумеется, произойдут колоссальные изменения и в характере работы: людям, как это было прежде, не придётся находиться в офисе из недели в неделю. Как бы то ни было, проблемы современности кажутся незначительными по сравнению с предыдущими эпохами. Гарвардский экономист Эдвард Глейзер отмечает, что в 1970-х годах города США ожидало мрачное будущее – гораздо более безрадостное, чем сегодня. Глобализация и автоматизация уничтожили многие крупные отрасли, от текстильного производства до судоходства. Изобретение автомобиля позволило людям жить дальше от офиса. Телефонная связь становилась всё дешевле и проще. Добавьте сюда расовые бунты и преступность, и вы получите коктейль Молотова из факторов, разрушающих городскую жизнь.

И всё-таки города возродились. Они обрели новую экономическую жизнь в сфере услуг – от финансов до консалтинга и здравоохранения. Несмотря на появление факсов, электронной почты, дешёвых мобильных тарифов и видеоконференций, города создавали себя заново, опираясь на простое преимущество: человек – создание социальное. Глейзер отмечает, что в таких отраслях, как финансы и технологии, люди получают огромные преимущества, находясь рядом, знакомясь, ежедневно обучаясь у наставников и сравнивая полученную информацию. «Американцы, живущие в мегаполисах, более чем на 50 % производительнее жителей небольших городов. Более того, эти соотношения остаются неизменными даже тогда, когда мы принимаем во внимание образование, опыт и отрасль работников». Говоря о мировом масштабе, мы наблюдаем тот же эффект: 300 крупнейших мегаполисов производят половину мирового ВВП и две трети его роста.

Города – это идеальный способ организации людей в условиях современной жизни, позволяющий им общаться, работать и развлекаться в одном и том же месте. Города помогают создать экономический и социальный капитал, на котором держится здоровое общество. Кроме того, представляют собой наиболее адаптивные географические единицы, способные постоянно реагировать на давление, оказываемое на них более масштабными тенденциями или населением. Хотя некоторые аспекты цифровых технологий представляют собой альтернативу городской жизни, например, телеконференции, большинство из них – от поездок до доставки еды – фактически облегчают и обогащают городскую жизнь. На сегодняшний день с помощью смартфона можно быстро и дёшево передвигаться по городу, заказывать блюда в сотнях ресторанов, получать уведомления о событиях в районе и искать себе пару. Технологии усовершенствовали основную причину, по которой люди поселяются в города, – возможность познакомиться с новыми людьми. И действительно, крупные населённые пункты уже давно предлагают и обеспечивают более интересный образ жизни и заметно высокое её качество.

Современные города подарили людям возможность вести более здоровый образ жизни. Наше представление о загрязнении городской среды и болезнях происходит от образа промышленных городов другой эпохи. Исследователи описали проблему смертности в подобных местах, которая только обострилась с началом промышленной революции и последовавшей за ней массовой урбанизации. Например, в 1890 году в городских районах Америки уровень смертности приблизительно на треть превышал уровень смертности в сельской местности. Хуже всего приходилось молодым. Смертность среди детей в возрасте от одного до четырёх лет в городских районах превышала этот показатель на 94 %. Однако со временем ситуация изменилась. Дороги с твёрдым покрытием, канализация, уличные фонари, вывоз мусора, профессиональные пожарные службы, строительные нормы и правила, законы о гигиене, общественные парки – всё это улучшило здоровье и безопасность. Одной из причин движения за создание открытых пространств и площадок послужила гипотеза о вреде загрязнённого воздуха. Создатель Центрального парка Нью-Йорка Фредерик Лоу Олмстед подхватил эту мудрость, написав в 1870 году, что «воздух дезинфицируется солнечным светом и листвой», поэтому парки служат «лёгкими города». В развитых странах мира грязь и разруха, свирепствовавшие в середине девятнадцатого века, уступили место более чистым, безопасным и благоустроенным городам двадцатого века.

Писатель New Yorker Адам Гопник называет преимущества либерализма «тысячей маленьких здравых рассудков». Эквивалентное описание современной урбанизации – это «тысяча маленьких санитарий». Хотя 1000 – не совсем точное число.

Процесс очистки начался в Лондоне девятнадцатого века. В небывало густонаселённых городах индустриальной эпохи грязная вода обернулась серьёзной проблемой. Автор Стивен Джонсон так описывает Лондон 1851 года: «…в отсутствие инфраструктуры два миллиона человек, которых внезапно собрали на девяноста квадратных милях, – это не просто рецепт скорой катастрофы: это скорее можно назвать постоянной, вялотекущей катастрофой». Повсеместно распространялась холера, убивая десятки тысяч людей. Джон Сноу, ведущий эпидемиолог, предположил, что болезнь передавалась через воду, и в доказательство своих слов перекрыл местный насос. И тогда вспышка заболевания в районе погасла. Впрочем, столь драматический эксперимент не смог убедить власти в необходимости систематического выполнения рекомендаций Сноу – до тех пор, пока десятилетия спустя, уже после многочисленных неоправданных смертей, его идеи не стали общепринятыми.

По ту сторону Атлантики Америка прокладывала собственный путь к оздоровлению городов. В 1908 году в Джерси-Сити впервые применили хлорирование воды. Эффект оказался поистине поразительным: уровень смертности от таких заболеваний, как тиф, заметно сократился. Вскоре другие города переняли эту практику – среди них Балтимор, Чикаго, Цинциннати, Кливленд, Детройт, Филадельфия и Питтсбург. Города внесли другие изменения в способ подачи воды: они фильтровали её, строили дренажные каналы, чтобы защитить от загрязнения, и брали её из глубоких подземных источников, а не из загрязнённых рек. Эти и другие достижения в области санитарии произвели поразительный эффект. С 1900 по 1940 год уровень смертности в США снизился на 40 %, а продолжительность жизни выросла с сорока семи до шестидесяти трёх лет, как отмечают исследователи Дэвид М. Катлер и Грант Миллер. Они также заметили, что в тот период одна только чистая вода «обеспечивала почти половину общего снижения смертности в крупных городах». В отношении детей уменьшение этого показателя носило ещё более существенный характер.

Городские власти во всём мире неоднократно принимали политику, которая приносила положительные результаты, а улучшения распространялись и дополняли друг друга. Среди них появились идеи, которые мы, возможно, не сразу ассоциируем с городами. Например, Бостон и Филадельфия в конце XIX века начали предоставлять школьные обеды. В городах получали поддержку всевозможные реформаторские движения, и когда новая концепция достигала успеха в одном из них, она тут же распространялась в других. Таким образом, городская жизнь становилась лучше, безопаснее, здоровее и продолжительнее.

В городах эксперименты так и не прекращаются. На сегодняшний день основными причинами смерти являются неинфекционные заболевания, такие как болезни сердца и хронические респираторные заболевания, недуги, вызванные нездоровым питанием и недостаточной физической активностью. В ответ современные города выдвигают всевозможные инициативы: строительство велосипедных дорожек и общественных парков, расширение доступа к продуктам для борьбы с недоеданием. Даже предложение мэра Нью-Йорка Майкла Блумберга о введении налога на газировку является частью усилий по борьбе с токсичным ростом ожирения. В 2011 году Блумберг мог похвастаться тем, что продолжительность жизни населения его города на два полных года выше, чем в среднем по стране. «Если вы хотите жить дольше и здоровее, чем средний американец, приезжайте в Нью-Йорк, – призвал он. – Если у вас есть друзья и родственники, которые вам дороги, но они живут в других местах, то в среднем, если они переедут в Нью-Йорк, их продолжительность жизни увеличится».

Помимо прочего, города – это более экологически чистый образ жизни. Тот факт, что город не наносит вреда окружающей среде, может расходиться с образом бетона, смолы, мусора и дыма. Однако факты трудно оспорить. Во-первых, жители городов используют гораздо меньше пространства. Городские районы занимают менее 3 % поверхности Земли, в то время как в них проживает большинство её жителей. У горожан меньше детей, и они потребляют меньше ресурсов, начиная от энергии и заканчивая продуктами питания. В действительности загрязнение окружающей среды в сельских районах порой намного сильнее ввиду промышленной деятельности или зависимости от грязного ископаемого топлива – вспомните печально известную «Аллею рака» в Луизиане, регион на берегу Миссисипи, где среди множества нефтехимических заводов живут преимущественно чернокожие жители. Дороги в городе тоже чище, поскольку горожане пользуются автобусами, поездами, метро и велосипедами. Да и горы мусора на улицах Нью-Йорка просто вводят нас в заблуждение. В действительности средний городской житель перерабатывает больше отходов, потребляя при этом меньше воды и электроэнергии, чем жители сельской местности и пригородов. Крупные европейские и азиатские города являются мировыми лидерами в области эффективности и экологичности.

Но меняет ли ситуацию респираторный вирус? На самом деле, нет. Один из мифов заключается в том, что города подвержены особому риску. Да, болезнь в первую очередь поражает крупные населённые пункты: это связано с тем, что они являются наиболее глобализированными частями страны. Однако в большинстве государств вирус быстро распространяется и по разросшимся пригородам и сельской местности. Во многих провинциальных районах США и Европы, например, уровень смертности от COVID‑19 выше, чем в крупных городах. Бывало и так, что наиболее плотно застроенные районы подвергались меньшему распространению заболевания. Даже Статен-Айленд, пригород Нью-Йорка, пострадал больше, чем густонаселённый Манхэттен. Важно отметить, что правильная государственная политика способна обеспечить безопасность жизни в городе даже во время эпидемии. Если посмотреть на ситуацию за рубежом, то крупные города справились с вирусом потрясающе хорошо. Гонконг, Сингапур и Тайбэй – плотно застроенные города с развитой системой общественного транспорта, и тем не менее число погибших от COVID‑19 в них удивительно мало. К концу июля 2020 года, несмотря на миллионы туристов с континентального Китая, в Гонконге было зарегистрировано 2100 суммарных случаев заболевания и всего восемнадцать смертей. Городам удалось справиться с вирусом, потому что они оказались хорошо подготовлены. Эпидемия SARS преподала им несколько болезненных уроков. Они инвестировали в здравоохранение и гигиену и отреагировали на коронавирус своевременно, решительно и разумно. В любом городе с хорошим руководством плотность населения не играет роли.

Многие развивающиеся страны располагают меньшими ресурсами и гораздо большими проблемами. В городах, где бедное население теснится в многолюдных кварталах, санитарные службы испытывают серьёзную нагрузку или полностью перегружены. Жители там редко обращаются к врачам. По мере распространения пандемии стало очевидно, что именно эти населённые пункты и попадут под удар. Впрочем, в условиях жёсткого давления некоторые из них стали проявлять изобретательность. Чиновники в Мумбаи, к примеру, запустили новые инициативы по активному отслеживанию, контролю, тестированию и изоляции людей в Дхарави, одной из крупнейших трущоб в Азии. «К работе во временных госпиталях подключились частные врачи, – сообщает Соутик Бисвас, корреспондент BBC в Индии. – Богатые муниципалитеты, политики и некоммерческие организации предоставили десятки тысяч бесплатных обедов и пайков. Актёры Болливуда и бизнесмены пожертвовали оборудование, кислородные баллоны, перчатки, маски, лекарства и аппараты искусственной вентиляции лёгких». До кризиса большинство представителей городской элиты никогда не задумывались о бедности в своей среде, не говоря уже о том, чтобы оказаться в самом её эпицентре.

В конце XIX века вспышки холеры и многочисленные упоминания о жизни «второй половины» в перенаселённых домах послужили толчком для движения за городские реформы в Европе и США. В настоящее время города развивающихся стран сталкиваются с проблемами экспоненциально большего масштаба, но в конечном счёте они могут легко применить некоторые решения, которые западные города использовали столетие назад, – в первую очередь, санитарию и чистую воду. Кроме того, пандемия может способствовать принятию мер по защите от других бедствий. По оценкам Организации Объединённых Наций, 59 % городов мира с населением не менее полумиллиона человек подвержены высокому риску стихийных бедствий – от циклонов до наводнений, засух, землетрясений, оползней или извержений вулканов.

Разумеется, в городах и сейчас сохраняются проблемы. В американских мегаполисах разрыв в продолжительности жизни свидетельствует об обескураживающем расовом и экономическом неравенстве. Новорождённые в чикагском районе Стритервиль, где большинство составляют белые, могут в среднем дожить до девяноста лет – это на три десятилетия больше, чем показатели родившихся в Энглвуде, преимущественно афроамериканском районе на юге страны. В то же время полиция обращается с чёрными и белыми крайне неравноправно, и эта жестокая реальность наиболее ярко проявляется в городах. Подобные диспропорции не имеют единого решения, поэтому требуется проведение множества глубоких реформ. Также стоит отметить, что города зачастую подчёркивают национальные проблемы и концентрируют их в одном пространстве. Америка повсеместно страдает от неравенства и расизма, и только города заставляют людей противостоять этим проблемам, а не отгораживаться от них воротами и охраной.

Как известно, большие города во все времена служили центрами идей, инноваций и активной деятельности. Кроме того, они являются источниками политического прогресса. Как объясняют Джон Иббитсон и Даррелл Брикер в своём исследовании глобальной демографии, «по мере урбанизации общества и обретения женщинами большей власти, родственные связи, власть организованной религии и доминирование мужчин снижаются вместе с уровнем рождаемости». В сельской местности многодетность считается желательным фактором, обеспечивающим дополнительную рабочую силу. В городах же огромные семьи – это бремя, особенно для женщин. Города освобождают женщин от стеснённой деревенской жизни, предоставляя им огромное количество новых возможностей. Их центры – это отправные точки социальной активности. Практически каждое важное политическое, социальное и экономическое движение начиналось в городе. Там же основаны многие из самых результативных экологических групп – от Sierra Club до Greenpeace. Именно в городах после убийства Джорджа Флойда собрались протестующие, требуя проведения полицейских реформ.

Урбанизация в развивающихся странах продолжится ускоренными темпами – фактически к 2030 году в них сосредоточится около 80 % мировых мегаполисов. Что касается развитых стран, то там урбанизация, скорее всего, уже достигла предела. В Соединённых Штатах доля городского населения в настоящее время составляет 83 %. К 2050 году она может вырасти до 89 %, но это число, похоже, приближается к естественной границе. Исследователи отмечают, что в некоторых крупных городах, таких как Нью-Йорк, Лос-Анджелес и Чикаго, в последнее время наблюдается некоторое снижение численности населения, и многие опасаются повторения 1970-х годов, когда Нью-Йорк потерял 10 % своих жителей. В других городах, таких как Хьюстон, Вашингтон и Майами, в последние годы также отмечаются более низкие темпы роста. Во многом это связано с высокой стоимостью жизни – показателем успеха, а не неудачи. В конце концов, города Америки 1970-х годов опустели из-за «бегства белых». Современные же мегаполисы сталкиваются с джентрификацией – проблемой, возникающей из-за слишком большого количества состоятельных людей, желающих там жить. В любом случае большинство переселенцев не едут в маленькие населённые пункты. Они переезжают в пределах региона или в другие города, иногда чуть меньшие по размеру. Очевидно, что уже сформировавшиеся мегаполисы всё больше соперничают друг с другом, чтобы удержать своих жителей.

Как будет выглядеть город будущего? Возможно, его придётся придумать заново. В этом отношении интересен Париж. В январе 2020 года, ещё до того, как стала понятна вся мощь надвигающейся пандемии, мэр Анн Идальго предложила новый смелый план. В рамках своей кампании по переизбранию она объявила, что её цель – превратить Париж в «ville du quart d'heure» – город пятнадцати минут. Идея заключается в том, чтобы почти до любого места, куда человеку нужно попасть в течение дня, можно было дойти пешком или доехать на велосипеде: продуктовые магазины, работа, парки, школы, кафе, спортзалы, кабинеты врачей. Звучит достаточно мило и очевидно, однако её идея носит поистине революционный характер. «Она противоречит столетней градостроительной ортодоксии, которая заключается в разделении функций города», – отмечает Самуэль Клинг, эксперт по городам в Чикагском совете по глобальным делам. Вопрос разграничения жилых, коммерческих, развлекательных и промышленных районов города висит в воздухе уже очень давно. Нигде эти принципы не применялись так агрессивно, как в Америке. Ограничительное зонирование исказило развитие городов, запретив плотность застройки, ограничив строительство и взвинтив стоимость жилья до небес. Влиятельные ассоциации домовладельцев блокируют все изменения, которые, по их мнению, посягают на их территорию или угрожают привлечь «неправильных людей» в свой район – часто под этим подразумеваются меньшинства. Не так давно НИМБИзм вызвал встречное движение в Калифорнии и за её пределами. Активисты используют аббревиатуру ДИМБИ (DYMBY) и выступают за реформу зонирования, развитие общественного транспорта и оживление города.

В своих замыслах мэр Идальго придерживается концепции разнообразия – как в плане удобств, так и в плане опыта, – поскольку она стремится объединить все функции города. Новая территориальная близость пятнадцатиминутного города призвана поощрять велосипедные поездки и сокращать автомобильное движение. (Она уже превратила знаменитые шоссе вдоль Сены в велосипедные и пешеходные дорожки.) Вопреки поддержке автолюбителей со стороны движения «жёлтых жилетов», Идальго была переизбрана во время пандемии и продолжает реализовывать программу. Её популярность вполне объяснима: даже вождение новенького Peugeot теряет свою привлекательность, если всё необходимое находится в нескольких минутах ходьбы. Общественный транспорт тоже станет менее переполненным – желательный результат на фоне сохраняющихся опасений по поводу социального дистанцирования. Если реализация плана Парижа продвинется, другие мэры попытаются сделать так, чтобы их собственные мегаполисы работали и воспринимались как небольшие, удобные для прогулок населённые пункты. Для обеспечения безопасности большего числа бегунов, пешеходов и велосипедистов, которые в настоящее время избегают метро, такие города, как Барселона и Нью-Йорк, запретили движение автомобилей по некоторым улицам. Парковочные места переоборудовали в зоны отдыха на открытом воздухе, где можно пообедать. Эти меры пользуются настолько высокой популярностью, что в некоторых европейских городах зоны, отвоёванные пешеходами, останутся на своём месте даже после победы над вирусом.

Вдали от центра по-прежнему сосредоточены пригороды. Некоторым нравится плотность городской жизни, другие предпочитают жить дальше, в больших домах, но постоянно приезжают в город на работу или в поисках развлечений. Это созвездие активности варьируется от места к месту, но везде город является центром Солнечной Системы. Автор Параг Кханна отмечает, что в экономическом плане Америка превратилась в набор взаимосвязанных городских районов, которые он называет «Соединённые города Америки». Крупные, развитые мегаполисы отныне считают себя независимыми игроками на мировой арене. По мере роста экономики и численности населения крупных городов мэры стремятся к расширению своей политической власти на национальном и даже международном уровнях. Когда в 2017 году президент Трамп объявил о своём намерении вывести Соединённые Штаты из Парижского соглашения по климату, руководители Атланты, Питтсбурга, Нью-Йорка, Чикаго, Солт-Лейк-Сити и Лос-Анджелеса всё равно продолжили его выполнение. Изменение климата, терроризм и, да, пандемия наглядно продемонстрировали, что города сталкиваются с едиными проблемами и должны работать над их решением сообща.

В то время как крупнейшие мегаполисы получают большую часть внимания, значительная часть изменений происходит в небольших населённых пунктах. Столицы штатов и города, привлекающие выпускников близлежащих университетов, особенно хорошо приспособлены для процветания в современной экономике. Именно поэтому в Денвере, Оклахома-Сити, Остине, Нэшвилле и Колумбусе в последние годы наблюдается заметный рост населения. Около 40 % студентов Университета штата Огайо – одного из крупнейших учебных заведений страны – говорят, что планируют остаться в Колумбусе после окончания учёбы. Пожилые люди тоже предпочитают жить в небольших городах, часто университетских, где есть культурное разнообразие и доступ к первоклассным медицинским учреждениям.

Безусловно, стремительное развитие не коснётся каждого города. Нью-Йорк и Лондон, например, не справились с COVID‑19 на ранних этапах, даже несмотря на огромные ресурсы. Возродятся те из них, которые используют пандемию как возможность ввести давно назревшие изменения. И напротив, города, которые слабо отреагируют на кризис, неизбежно погрязнут в упадке. И чаще всего спад происходит по тем же знакомым причинам: плохое правительство и плохое управление.

Лично я обожаю города. Я вырос в большом, шумном, грязном Мумбаи, к которому большая часть страны относилась с подозрением. Сегодня я живу в Нью-Йорке, который во многом на него похож. Но мне нравятся и маленькие, тихие места. Семь лет я провёл в Бостоне, живя в самой старой, причудливой части города, и был очарован шармом старого мира. Мне нравится Лос-Анджелес, дерзкий, самоуверенный, полный модернизма. Я люблю Париж и Лондон, Вену и Берлин, Стамбул и Каир, Сингапур и Токио. Мне нравится, когда жизнь в них бурлит и даже когда затихает. Наверное, нужно быть романтиком, чтобы разглядеть красоту в пустоте. Одним ранним утром в сентябре 1802 года Уильям Вордсворт восхищался, казалось бы, безлюдным Лондоном.

«Город словно в одежды одет – в безмолвную красоту раннего утра. Дома и могучее сердце, видит Бог, мирно задремали в тиши». Вордсворт увидел нечто мирное и радостное даже в пустых городских просторах. Небо оставалось чистым, река текла безмятежно. «Никогда не видел я, никогда не чувствовал такого глубокого покоя!» — восклицал он.

Моё восприятие Нью-Йорка всегда совпадало с мнением писателя Э. Б. Уайта, который в 1949 году написал книгу «Здесь Нью-Йорк». По словам Уайта, жизненную силу городу придавали люди и их неистовая активность – даже тогда, когда большинство жителей не замечали того, что происходило в квартале от них. Уайт находил близость и соседство чем-то волнующим. Он приходил в восторг, сидя «в восемнадцати дюймах» от известного актёра в ресторане за обедом или от пылкой молодой пары за ужином. Увы, из-за пандемии расстояние, которое казалось электрическим, теперь стало опасным – по крайней мере, на данный момент. Тем не менее для Уайта «город – это как поэзия: он втискивает всю жизнь, расы и породы на маленький остров, добавляет музыку и аккомпанемент внутренних двигателей. Остров Манхэттен – это, без сомнения, величайший человеческий концентрат, некая поэма, чьё волшебство понятно миллионам жителей, но полный смысл которой всегда будет оставаться неуловимым».

В этих словах отражена вся суть того, что любила в городах великий теоретик урбанистики Джейн Джейкобс – их разнообразие. Именно поэтому она считала, что архитектура городов должна расти органично, незапланированно, бессистемно. По её словам, «подлинное, богатое разнообразие застроенной среды – это всегда продукт множества умов и различных периодов времени с их разнообразными целями и модами». Она также отметила и многообразие населения города. На протяжении веков многих людей тянуло в города по той причине, что там они могли встретить непохожих на себя людей и посмотреть на мир другими глазами. Лучший город, по мнению Джейкобс, – это мозаика, «идея которой заключается в том, что каждый кусочек помогает составить общую картину, но при этом в каждом из них заложена индивидуальность».

Мир, куда мы вступаем, будет гораздо более разнообразным, чем когда-либо прежде, с ещё большим количеством идей, отраслей, рабочих мест, компаний и людей. И эти люди будут разного происхождения, расы, цвета кожи и вероисповедания. Чтобы преуспеть, нам придётся научиться управлять разнообразием и черпать в нём силу, а не чувствовать себя в опасности. В городах это получается лучше, чем где-либо ещё. Они построены как фабрики ассимиляции и слияния.

Предсказатели неизбежного упадка городов ссылались на Zoom и другие инструменты, позволяющие работать из дома. Однако становится всё более очевидным, что удалённая работа – это прекрасный инструмент, хотя и не совершенная замена реальному человеческому общению. Конечно, коллеги с устоявшимися отношениями могут спокойно продолжать работать, общаясь в Интернете. Однако привлечь новых коллег по видеосвязи, установить с ними доверительные отношения и наладить командную работу – крайне сложная задача. Не говоря уже о том, что удалённая работа исключает все спонтанные разговоры и случайные встречи, которые в конечном итоге создают более высокую производительность и инновации благодаря слиянию умов. Когда вы проводите телеконференции, вы тратите социальный капитал, а не создаёте его. В результате дистанционного обучения у студентов не остаётся сил и вдохновения, они жаждут реального человеческого общения с преподавателями и сверстниками, которое является основой процесса познания. Технология трансформируется, но очевидно, что лучшей моделью является гибридная, в которой ценится как простота виртуального взаимодействия, так и больший резонанс от реального физического контакта.

Тем, кто считает, что цифровая жизнь приводит к гибели городов, стоит обратить внимание на научно-фантастический рассказ Э. М. Форстера «Машина остановилась». Написанный в 1909 году, он до жути напоминает 2020 год. В антиутопии Форстера человечество почти никогда не сталкивается с реальным миром. От «неповоротливой системы общественных собраний давно отказались» – вместо этого все живут в небольших комнатах, «шестиугольных по форме, как ячейки пчелы», где все продукты, товары и развлечения доставляются им «пневматической почтой», подобной Amazon, а люди общаются только посредством видеоконференций. В этом мире все города от Англии до Китая приведены к единообразию:

Пандемии следует считать великими уравнителями. Инфекционные заболевания зачастую слепы к национальности, расе, классу и вероисповеданию. Человечество обращалось к художникам, чтобы передать эту идею, начиная с чумы и заканчивая временем холеры. «Смерть демократична, – заметил мексиканский художник Хосе Гваделупе Посада. – В конце концов, независимо от того, белый ты, темнокожий, богатый или бедный, все мы становимся скелетами». Опираясь на эту мрачную идею, в своем самом известном творении, гравюре под названием «Катрина», Посада изображает элегантный женский скелет в большой шляпе с плюмажем, жуткую фигуру в викторианском убранстве, которая стала ассоциироваться с Днём мёртвых в Мексике. Впервые он создал этот неизгладимый образ около 1910 года, в период распространения холеры. Другая работа Посады, выполненная в том же году, называется «Череп умершего от холеры». Но при всем своем побуждении к равенству, образ Катрины в значительной степени говорит о неравенстве. Наряженный по моде высшего общества скелет служит отсылкой к классовому и материальному разрыву не только внутри Мексики, но и между Мексикой и гораздо более богатыми странами Западной Европы – между тем, что мы привыкли считать развивающимся и развитым миром.

Похоже, что неравенство останется с нами навечно, присоединившись к смерти и налогам в качестве единственных определённых в этом мире вещей. Однако в последние годы данное явление мы воспринимаем особенно болезненно. Учёные посвятили этому вопросу множество книг, журналисты написали сотни статей. Исследование Pew показало, что в тридцати одной из тридцати девяти стран большинство считает неравенство «крайне серьёзной проблемой». Поэтому вы удивитесь, узнав, что на самом деле по некоторым важнейшим показателям неравенство сокращается. Разрыв в доходах между самыми богатыми и самыми бедными странами мира снижается уже на протяжении нескольких десятилетий. То же самое касается и доходов людей, скажем, американцев и малайцев. Сдвиг в последнем показателе является значительным, поскольку он увеличивался с 1820 года, когда промышленная революция вывела Запад на решительное опережение остального мира. В период после Второй мировой войны несколько незападных стран, таких как Сингапур и Южная Корея, присоединились к числу промышленно развитых государств. Но несмотря на эти исключения, общий разрыв между богатыми и бедными в мире продолжал расти – до недавнего времени.

Под неравенством доходов мы часто понимаем разрыв между состоятельными и малоимущими людьми внутри стран. Здесь данные более противоречивы. Этот вид рос в течение нескольких десятилетий, хотя недавно начал стабилизироваться. В период с 1993 по 2008 год из 91 страны, проанализированных Всемирным банком, в сорока двух наблюдался рост неравенства, а в тридцати девяти – снижение. С 2008 по 2013 год в этих же странах ситуация улучшилась: на каждую страну, где неравенство выросло, пришлось две, где оно упало. В Латинской Америке, извесной своими иерархическими обществами, за этот период двенадцать из шестнадцати исследованных стран продемонстрировали более широкое распределение благосостояния.

Вопрос о методах измерения неравенства является объектом ожесточённых споров. Я остановился на стандартной мере, так называемом коэффициенте Джини, который используется Всемирным банком, МВФ и большинством учёных на протяжении десятилетий. Так, если я зарабатывал $100, а вы зарабатывали $1000, а затем наши доходы выросли на 10 %, то относительное неравенство останется неизменным. Но поскольку 10 % от $1000 – это гораздо больше, чем 10 % от $100, в абсолютном исчислении вы выигрываете. Разумеется, такая же ситуация характерна и для стран. Если Америка будет расти на 3,5 % в год, а Китай – на 5 %, то в Соединённых Штатах, экономика которых изначально больше, рост производства увеличится, хотя в относительном выражении Китай и сократит разрыв. Некоторые используют другой подход, обращая внимание на доходы 10 % или 1 % самых богатых людей. Если смотреть с этой точки зрения, то разрыв резко увеличился, потому что положение этих групп намного лучше, чем у остального общества. Другими словами, существуют законные способы рассмотрения неравенства, которые показывают, что оно увеличилось, но, используя традиционную, историческую меру, мы видим, что после долгого непрерывного подъёма глобальное неравенство недавно снизилось.

Самые богатые и успешные страны мира являются исключением из этой тенденции; во многих из них неравенство резко возросло. В особенности это касается Соединённых Штатов, где коэффициент Джини поднялся до самого высокого уровня с 1928 года, когда он взлетел в результате многолетнего бесконтрольного капитализма, который привёл к Великой депрессии, а затем к реформам Нового курса. В 2013 году президент Обама назвал неуклонный рост неравенства в Америке «определяющим вызовом нашего времени». Однако американская проблема не должна заслонять прогресс в большинстве стран остального мира. Основное внимание мы уделяем кризисам, трагедиям и неудачам, но мы также должны признать и поразительный, масштабный успех.

Снижение глобального неравенства в значительной степени обусловлено устойчивым экономическим прогрессом в Китае, Индии и других развивающихся странах, которые за последние четверть века росли намного быстрее развитых стран, сокращая разрыв и выводя сотни миллионов людей из бедности. Я наблюдаю изменения в тех местах в Индии, которые регулярно посещаю с детства. Деревни превратились в посёлки, а посёлки – в города. Дома стали больше, в них появилось много жилых помещений и одна или две импровизированные ванные комнаты. Велосипеды, скутеры и автомобили получили широкое распространение, обеспечив людям столь необходимую мобильность. Да, всё это породило множество проблем – от токсичного воздуха и грязной воды до переполненных дорог и поездов. Но в то же время в стране сократилась нищета, из-за которой огромное количество детей умирало от недоедания. В сентябре 2000 года Организация Объединённых Наций установила Цели развития тысячелетия. Согласно одной из них, к 2015 году доля людей, живущих в крайней нищете (менее чем на 1,25 доллара в день), должна была сократиться вдвое. Эта цель была достигнута на пять лет раньше запланированного срока. Во всём мире общее число людей, живущих в условиях нищеты, сократилось с 1,9 миллиарда в 1990 году до 650 миллионов в 2018 году. По одному важнейшему показателю прогресс оказался колоссальным: уровень смертности среди детей младшего возраста за тот же период снизился на 59 %.

С появлением COVID‑19 большая часть достигнутого прогресса может сойти на нет. Пандемия способна перечеркнуть многие достижения развивающихся стран за последние четверть века и вернуть нас в мир огромного и усиливающегося глобального неравенства. Первоначально казалось, что этого не произойдёт, поскольку первая волна миновала значительную долю развивающегося мира. На самом деле карта вспышек представляла собой загадку: почему в более бедных районах зафиксировано так мало случаев заражения? В конце апреля 2020 года в странах с низким и средним уровнем дохода, где проживает 84 % населения мира, насчитывалось всего 14 % всех известных случаев смерти от COVID. Некоторые цифры объясняются отсутствием тестирования и неспособностью определить причину смерти. Но могут быть и другие факторы. В благополучных странах болезнь пронеслась через густонаселённые дома престарелых, на которые приходится большая доля смертей; в развивающихся странах такие дома встречаются редко. Кроме того, жара может способствовать уменьшению распространения вируса, хотя это остаётся недоказанным. Некоторые медицинские эксперты в частном порядке предполагают, что, возможно, у людей в развивающихся странах более сильная иммунная система, поскольку они подвергаются гораздо большему количеству заболеваний в течение жизни (серьёзных исследований на этот счёт мало).

Некоторые из перечисленных объяснений вполне обоснованны. Тем не менее, в первые месяцы эпидемии развивающиеся страны избежали заболевания в значительной степени потому, что на них в меньшей степени влияли туризм и торговля. Вирус переместился из Китая в Европу и Америку, потому что люди перемещались туда и обратно. (Китай отправляет самое большое количество туристов на планете – почти 170 миллионов в 2019 году). Однако на следующем этапе пандемии коронавирус медленно, но неуклонно продвигался по Южной Азии и Латинской Америке, а затем по Африке. Плотность рабочих и жилых помещений и плохие санитарные условия в этих местах представляют собой горючую смесь. В Индии первым эпицентром стал Мумбаи, где в одной из трущоб, Дхарави, проживает около миллиона человек, а плотность населения почти в тридцать раз превышает показатель Нью-Йорка. В крупнейшем городе Африки, Лагосе, Нигерия, две трети людей живут в перенаселённых трущобах, и многие жители добираются на работу на переполненных автобусах. Больниц в странах с низким уровнем дохода мало. В Бангладеш на каждые 10 000 человек приходится менее восьми больничных коек, что на четверть меньше, чем в США, и на одну восьмую больше, чем в Европейском союзе. К началу пандемии в сорока одной африканской стране насчитывалось менее 2000 аппаратов искусственной вентиляции лёгких, в то время как только в США их было 170 000. Газета New York Times остроумно отметила, что в Южном Судане, население которого составляет 11 миллионов человек, вице-президентов больше, чем аппаратов искусственной вентиляции лёгких.

Во многих развивающихся государствах значительная часть населения ежедневно зарабатывает лишь на еду для себя и своих семей. Поэтому перед правительствами встала дилемма: если закрыть экономику – люди начнут голодать. Если держать её открытой – вирус начнёт распространяться. Учитывая, что у этих правительств нет денег, чтобы платить населению за пребывание дома и субсидировать закрытые предприятия, самым мудрым курсом, вероятно, стало решение не вводить полномасштабный локдаун. Например, в Индии, отчасти в результате локдауна, экономика страны в 2020 году сократилась на 5 %, что сравнимо с худшими показателями за всю её историю. И всё же, по состоянию на июль 2020 года, число людей, умерших от COVID‑19, в стране насчитывало около 28 000, что меньше, чем 60 000 детей, которые ежемесячно умирают от недоедания. Даже если предположить, что число умерших от болезни значительно занижено, эта ужасающая цифра позволяет представить COVID‑19 в перспективе. Хотя эта мера и предназначалась для спасения жизней, остановка почти всей деятельности предприятий привела к экономическому коллапсу. В результате возникли неисчислимые трудности и, по иронии судьбы, обострились многие проблемы со здоровьем, от голода до депрессии. Стоило ли оно того? Такие решения даются нелегко, но нельзя не думать о том, что во многих развивающихся странах не уделялось достаточного внимания бедствиям, которые могут последовать за приостановкой экономической деятельности. Возможно, именно поэтому, когда после отмены карантинов число случаев заболевания резко возросло, лишь немногие развивающиеся страны даже не рассматривали возможность их повторного введения.

После паралича наступает неизбежный долговой кризис. В США, Европе, Японии и Китае экономический ущерб носит серьёзный характер, но он компенсируется масштабными государственными инвестициями. Эти страны, прежде всего Америка, сравнительно легко занимают триллионы долларов под низкие процентные ставки. Чего нельзя сказать о бедных государствах, которые уже обременены большими долгами. Капитал, как говорится, труслив, и в первые месяцы пандемии с развивающихся рынков утекло более 100 миллиардов долларов. Чтобы удержать экономику на плаву, странам придётся брать кредиты в долларах и под высокие проценты, которые нужно будет возвращать в собственных быстро обесценивающихся валютах. В дальнейшем, без масштабных программ списания долгов, они столкнутся с реальной перспективой гиперинфляции или дефолта.

За последние несколько десятилетий, по мере ускорения мировой торговли, развивающиеся страны росли быстрее, чем развитые, и соответственно повышался уровень жизни. Даже после мирового финансового кризиса восстановление малообеспеченных стран шло быстрее, чем состоятельных. Менее подверженные воздействию сложных финансовых продуктов, они перенесли спад относительно благополучно. Однако после пандемии десятилетия работы свелись на нет за считанные месяцы. По оценкам различных исследований, в ближайшие несколько лет от 70 до 430 миллионов человек вновь окажутся в крайней нищете. Самое существенное неравенство – между самыми богатыми и самыми бедными людьми на планете – теперь снова растёт, причём быстрыми темпами.

Разница между богатыми и бедными странами, скорее всего, усилится, поскольку мир разделится на две части: страны с хорошими системами здравоохранения и страны без них. Государства начали более охотно открывать свои границы для людей из тех стран, где коронавирус находится под контролем, и запрещать поездки из мест, где заражение более вероятно – к последней категории относятся страны, которые не смогли контролировать вирус, такие как Бразилия, Россия и (к сожалению и ошеломлению) Соединённые Штаты. Премьер-министр Новой Зеландии Джасинда Ардерн подняла вопрос о том, что её страна и Австралия, которые хорошо справляются с вирусом, могут создать «транс-тасманский пузырь», в котором жители каждой страны смогут свободно путешествовать в другую. Но, добавила она, «ещё долгое время у нас не будет открытых границ с остальным миром». Бедные островные государства Тихого океана, чрезвычайно зависимые от туризма, в ответ начали яростно лоббировать присоединение к новой туристической зоне.

Что касается Тонга и Тувалу, путешественники и бизнесмены с неохотой отправляются в места, где могут остаться без качественного медицинского обслуживания. В связи с этим экзотические направления потеряют свою привлекательность. Экономика многих развивающихся стран столкнётся с особыми трудностями. Например, Таиланд, Филиппины и Мексика получают от 15 % до 25 % своего ВВП за счёт туризма. В небольших странах, таких как Барбадос и Багамы, эта цифра превышает 30 %. Страх – великий разделитель, который и раньше разобщал наш мир. В XIX веке, когда бубонная чума давно исчезла из Европы, но всё ещё оставалась в некоторых частях Азии, она усилила разрыв между индустриальным и неиндустриальным миром, между колонизаторами и колонизированными.

История неравенства касается не только государств, но и компаний. Стремление к безопасности и защищённости проявится и в корпоративной жизни, где большие станут ещё больше. Это, опять же, говорит об ускорении продолжающейся тенденции. В последние несколько лет учёные отмечают, что в каждом секторе, на Западе и за его пределами, крупные компании увеличивают прибыль и долю рынка, оставляя в тени своих мелких конкурентов. Вспомните Amazon, Google, Walmart, CVS и Home Depot в Америке или Volkswagen, Carrefour и Siemens в Европе. В Китае большинство крупнейших компаний принадлежат государству и, таким образом, имеют внутренние преимущества, но даже такие гиганты частного сектора, как Alibaba и Tencent, с каждым годом только набирают обороты.

Обычно инновации – великий уравнитель, поскольку стартапы и предприниматели находят новые способы решения проблем и повышения производительности, в то время как крупные наследуемые компании идут по устоявшимся путям. Но это не так. Исследование Организации по экономическому сотрудничеству и развитию показало, что с 2001 по 2013 год в промышленно развитых странах мира 5 % наиболее успешных фирм увеличили производительность на 33 %. Самые высокопроизводительные 5 % фирм сферы услуг увеличили продуктивность на 44 %. Производительность всех остальных компаний, занимающихся производством, выросла всего на 7 %, а всех остальных фирм, оказывающих услуги, – на 5 %. Другие исследования показывают, что в последние десятилетия эта динамика усилилась. Почему? В сегодняшней экономике размер имеет значение. Он позволяет компаниям использовать преимущества двух доминирующих экономических тенденций нашего времени – глобализации и информационной революции. Volkswagen и Ikea легче выйти на рынки Китая и Индонезии, чем небольшим предприятиям. Крупные банки могут найти новых клиентов по всему миру, а региональные – нет.

Интернет задумывался как абсолютный уравнитель, обеспечивающий малым начинающим компаниям всеобщий доступ к клиентам. И в этой идее есть доля правды. Однако истина заключается в том, что Интернет не только не является платформой, обеспечивающей конкуренцию, но и по своей природе способствует созданию монополий в масштабах, редко встречающихся в истории. Вот один пример: Интернет позволяет мгновенно сравнивать цены, поэтому покупатели всегда могут купить товар по самой выгодной цене. Таким образом, крупные компании, у которых постоянные затраты покрываются за счёт огромных доходов, имеют преимущество перед мелкими. На сегодняшний день ведущая компания в том или ином секторе обычно занимает около 50 % доли рынка. И действительно, в электронной коммерции и социальных сетях люди зачастую не могут вспомнить конкурентов Amazon или Facebook [9]. В области поисковых систем многие слышали название конкурента Google, Bing, потому что он является проектом другого технологического гиганта, Microsoft. Но доля Google на мировом рынке составляет около 90 %, а Bing — около 5 %. Питер Тиль, провокационный технологический предприниматель и инвестор, с поразительной честностью признает, что «конкуренция – для неудачников». Целью каждой компании, отмечает он, должно быть создание монополии. В мире технологий победители достигли успеха, превосходящего все исторические стандарты.

Информационные технологии перестраиваются под влиянием новых сил – больших данных, многократно увеличивающих преимущества размера. Многие крупные компании инвестируют значительные средства в технологии, часто создавая специализированные программы, использующие данные для повышения эффективности работы. Walmart известна тем, что использует технологии для поддержания цепочек поставок, зная в режиме реального времени, что продаётся и где необходимо пополнить запасы. В наши дни компьютеры способны обрабатывать практически бесконечные объёмы информации, что даёт передовикам ещё больше преимуществ. В 2018 году JPMorgan Chase ежедневно обрабатывал 49 миллионов транзакций по кредитным и дебетовым картам на общую сумму более 1 триллиона долларов. Эти данные, надлежащим образом проанализированные, представляют собой золотую жилу, но в отличие от золота, запасы которого ограниченны, жилы данных только пополняются.

COVID‑19, в свою очередь, тоже позволит повысить эффективность. В период между пандемией и локдауном крупные цифровые компании обрели жизненно важное значение и стали свидетелями бурного роста бизнеса. Они и дальше будут процветать, поскольку людям нравится жить цифровой жизнью. Впрочем, преимущества размера выходят за рамки интернет-компаний. Крупные предприятия, как правило, имеют более надёжные кредитные линии и могут противостоять кризисам. Они располагают региональными или мировыми брендами и более широкими сетями спроса и предложения. Если экономика одних стран быстро восстанавливается, а другие остаются в состоянии стагнации, крупные компании получают преимущество, концентрируясь на зонах роста так, как это не под силу малому региональному бизнесу. Мегакорпорации вооружены армиями лоббистов, гарантирующих, что при выделении государственных средств на субсидии или стимулирование экономики они получат самые большие вливания денежных средств. Непропорционально большая часть прибыли от поддержки Федеральной резервной системы и от главного американского законопроекта о помощи при пандемии, Закона CARES2020 года, отошла крупным предприятиям с хорошими связями.

Те, кто исторически находился в неблагоприятном положении, на сегодняшний день ещё более уязвимы. Отчёт McKinsey показал, что малые предприятия, принадлежащие меньшинствам, возможно, находятся под особой угрозой – фирмы, владельцами которых являются чернокожие и латиноамериканцы, и до ковида в два раза чаще попадали в категорию «подверженных риску» или «бедствующих». Кроме того, они в большой степени сосредоточены в секторах, сильно пострадавших от COVID‑19, таких как пищевая промышленность и розничная торговля. (Неудивительно, что в отчёте говорится, что меньшинства составляли 37 % рабочей силы США в феврале 2020 года, но к середине марта на них приходилось 58 % новых безработных.) Разумеется, пандемия усугубит существующие разногласия, что ещё больше усложнит борьбу с ними.

В целом, во времена потрясений и перемен люди тяготеют к надёжности известных брендов. Уже много лет фондовый рынок отдаёт предпочтение крупнейшим компаниям, цены на акции которых постоянно растут. Действия Федеральной резервной системы по гарантированию огромного количества активов – чтобы обеспечить экономике «основание» после кризиса – послужили на пользу известным игрокам, даже тем, кто пошёл на необдуманный риск. ФРС предлагает инвесторам получить выгоду от целого ряда рискованных инвестиций, включая бросовые облигации, гарантируя при этом практически полное отсутствие убытков. Это фундаментальная перестройка капитализма – без наказания за неудачу, без угрозы краха и без реального механизма оценки активов [10]. А поскольку люди, которые чаще всего владеют акциями и торгуют ими, как правило, наиболее богаты, такая политика усиливает неравенство в благосостоянии. Данная политика является хрестоматийным примером того, что некоторые экономисты называют «эффектом Матфея», который получил своё название от стиха из Евангелия: «Всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет». (Мф. 25:29) Действия ФРС – это, как говорится, социализм для богатых и капитализм для бедных.

Многие учёные утверждают, что высокий уровень неравенства приводит к ухудшению ситуации в экономике и политике. Это означает снижение экономического роста – меньше людей, которые могут тратить деньги – и падение уровня доверия друг к другу и к политическим институтам. Согласно историческим оценкам, уровень неравенства в Америке остаётся самым высоким со времён Великой депрессии. Бюро переписи населения США собирает данные о неравенстве с 1967 года. С тех пор коэффициент Джини в Америке вырос на 22 %. Если мы сосредоточимся на 10 %, или, что ещё хуже, на 1 %, то разрыв увеличится ещё сильнее. Почти во всём мире доля этих групп в национальном доходе увеличилась, но среди развитых стран нигде она не выросла так сильно, как в Америке. В 1970 году 1 % самых богатых людей получал менее 10 % национального дохода. В 2019 году эта цифра перевалила за 20 %. Для сравнения, у 50 % нижних слоёв населения доля дохода уменьшилась в обратном направлении – с 22 % в 1970 году до 15 % на сегодняшний день. И, наконец, когда вы рассчитываете неравенство по уровню состоятельности, а не по уровню дохода, результаты оказываются почти невообразимыми. 10 % самых богатых американцев владеют почти 70 % общего богатства страны – от домов и автомобилей до акций и облигаций, – в то время как 50 % самых бедных – всего 1,5 % активов. В 1980-х годах Рейган в своих пьянящих мечтах, казалось, обещал, что Америка сможет расти, преодолевая бедность и неравенство. В 2020 году рост – по крайней мере, в развитых странах, таких как США, – скорее всего, будет оставаться вялым, как и на протяжении двух предшествующих десятилетий. Неравенство в Америке становится как никогда сильным, худшим в западном мире, даже после учёта налогов и государственных трансфертов. По коэффициенту Джини Америка ближе к Бразилии, чем к такой европейской стране, как Дания.

COVID‑19 усиливает все эти разногласия и разделяет Америку на две части. Во многих отношениях вирус предоставил наглядную картину существующего неравенства. Тихо, незаметно болезнь распространяется по обществу, не обращая внимания – теоретически – на богатство или расовую принадлежность человека. Но посмотрите на результаты. В бедных районах уровень инфицирования гораздо выше, чем в богатых, а состояние здоровья хуже. В Нью-Йорке в некоторых районах Бронкса, Квинса и Бруклина уровень смертности в четыре-шесть раз выше, чем в Верхнем Ист-Сайде и Верхнем Вест-Сайде, даже несмотря на то, что последние гораздо гуще населены. Бедные люди имеют больше сопутствующих заболеваний, таких как болезни сердца и диабет, получают некачественное обслуживание и боятся сдавать анализы на COVID, поскольку расходы на лечение могут привести к банкротству. А если они всё ещё не инфицированы, то вероятность заражения повышается, поскольку им приходится работать, а не сидеть дома.

В качестве печального напоминания о величайшем неравенстве в Америке можно назвать тот факт, что вероятность заболеть COVID у чернокожих более чем в два раза выше, чем у белых. Более того, по всей стране общий уровень смертности от этого заболевания у чернокожих в 2,3 раза превышает уровень смертности белых, а в некоторых штатах – в четыре. (Америка не одинока: цветные люди в Великобритании страдают от такого же непропорционально высокого уровня смертности.) Больше всего поражает эмоциональное и психологическое воздействие подобного неравенства: треть афроамериканцев говорят, что лично знают кого-то, кто умер от COVID-19, по сравнению с 9 % белых. Горе, отчаяние и растущая осведомлённость о непропорционально тяжёлом воздействии пандемии на чёрную Америку, возможно, способствовали подъёму активизма после убийства Джорджа Флойда.

Вклад расизма в неравенство уходит корнями в глубь веков, но его подпитывают и недавние структурные сдвиги. Во-первых, финансовые выгоды от получения высшего образования неуклонно растут по мере того, как экономика индустриального мира становится всё более цифровой и ориентированной на услуги. В Америке просто не нашлось способов продвинуть бедных способных детей по образовательной лестнице. Исследование, посвящённое приёму в колледжи с 1999 по 2013 год, показало ошеломляющий результат: у 1 % самых богатых людей в семьдесят семь раз больше шансов, что их ребёнок будет учиться в Лиге плюща или других элитных школах, по сравнению с более бедными детьми из семей, относящихся к 20 %. Между тем, как отмечают экономист Томас Пикетти и другие, доходы от инвестиций растут быстрее, чем заработная плата. И, как мы видели, рутинную работу может выполнять человек с низкой заработной платой или компьютер. В постиндустриальном мире просто не существует той премии, которую когда-то получали за труд. Капитал свободно перемещается по планете, вознаграждая наиболее эффективные предприятия. Технологии всё чаще выполняют задачи быстрее, дешевле и лучше, чем это может сделать человек, а искусственный интеллект только ускоряет эти изменения.

И тем не менее эти структурные изменения – не единственный фактор, способствующий росту неравенства. Государственная политика также поддерживает богатых. Налоговые кодексы многих западных стран отдают предпочтение капиталу, а не труду. Профсоюзам всё труднее завоёвывать позиции ввиду многочисленных препятствий, таких как законы о «праве на труд» во многих штатах США. Кредиты на обучение в колледже и приобретение жилья субсидируются, в то время как выпускники средних школ и арендаторы испытывают трудности. Поскольку выборы стоят денег, богатые покупают политическое влияние, определяя правила, нормы и налоги в своих странах. Нигде это не проявляется в такой степени, как в США, где перед лицом самого высокого уровня неравенства в промышленно развитом мире Конгресс в 2001, 2003 и 2017 годах принял решение о снижении налогов на триллионы долларов, непропорционально высокие выгоды от которого получили богатейшие 10 % населения страны. Дональд Трамп, избранный отчасти как экономический популист, выступавший против Уолл-стрит, все равно проводил эту регрессивную политику. Политологи Джейкоб Хакер и Пол Пирсон называют подобную двуличную идеологию «плутократическим популизмом».

Необходимо найти более эффективный подход. Поскольку структурное давление толкает неравенство всё выше и выше, в борьбе с ним нужно проявить больше изобретательности и амбициозности. К примеру, нам требуется политика обучения и переобучения работников в масштабах, подобных GI Bill, который обеспечил образование миллионам ветеранов после Второй мировой войны. Другие более широкие меры, такие как налоги на доходы, о чём я говорил ранее, должны быть значительно расширены. Это дорогостоящие идеи, но цена бездействия ещё выше. Исторический урок ясен: если не бороться с растущим неравенством путём реформ, за этим может последовать революция.

В демократическом обществе нам хочется, чтобы важные аспекты жизни воспринимались всеми на равных. Вот только в монетизированном мире это происходит всё реже. Большинство стран приняли рынки, которые, несомненно, обеспечивают экономическую эффективность. Но, как объяснил Майкл Сэндел, философ из Гарварда, в своей книге 2012 года «Что нельзя купить за деньги», мы перешли от принятия рыночной экономики к созданию общества, в котором всё рассматривается через призму цены. Товары и услуги, которые раньше считались выше понятия «товар», теперь можно купить за приемлемую цену. Хотите номер телефона врача? Многие доктора продадут его за 1500 долларов в год. Хотите красивую комнату в общежитии для своего ребёнка с доступом в более изысканный кафетерий? Это легко устроить – несколько тысяч долларов, и дело в шляпе. Есть тюрьмы, где заключённый может жить в хорошей камере за 90 долларов в сутки. Вы лоббист и хотите, чтобы кто-то стоял за вас в очереди, чтобы получить место на слушаниях в Конгрессе? Это недорого – всего 20 долларов в час. Даже самое священное достояние страны – гражданство – во многих местах выставлено на продажу. Паспорта некоторых Карибских островов продаются за 100 000 долларов, американская грин-карта стоит от 900 000 до 1,8 миллиона долларов, а британская виза инвестора первого уровня – около 2,5 миллиона. Кипр, Мальта и Болгария – все члены ЕС с небольшими ограничениями на поездки внутри блока – также продают гражданство.

Когда всё вокруг покупается, любой аспект жизни становится неравным. Возьмём простой пример. Раньше просмотр спортивных соревнований на стадионе считался одним из величайших общинных событий. Теперь это уже не совместное мероприятие. Исторически спортивные стадионы строились с одинаковыми местами; разница заключалась только в расположении. Сегодня они отражают наше многоуровневое общество с продуманной иерархией: от дешёвых мест для простых людей до лучших мест для среднего класса и кондиционированных лож с барами и изысканной едой для 1 %. То, что когда-то объединяло нас, теперь напоминает об отдалении друг от друга. Если за деньги можно купить лучший дом, машину или даже яхту, – это одно. Но если за них можно купить гражданство, особый доступ к общественным местам, преференции в колледжах и услуги политиков – деньги становятся развращающей и разъедающей силой.

Возможно, наиболее яркий пример воздействия неравенства на общество после пандемии COVID‑19 можно увидеть в местах, где лучше всего противостояли болезни. Почти во всех из них наблюдается высокий уровень доверия, как между людьми, так и между людьми и более крупными институтами. Опросы показывают, что общества, где большая часть солидарна с согражданами – Северная Европа и Восточная Азия в целом, – смогли успешно справиться с пандемией. И хотя существует множество причин настолько высокой степени надёжности, очевидно, что низкий уровень неравенства также сыграл огромную роль. Мы убедились, что страны с меньшим неравенством, такие как Дания, обладают большим «социальным капиталом», ключевым компонентом которого является доверие. Поскольку Америка за последние пять десятилетий стала более неравноправной, уровень надёжности в ней резко снизился. Афроамериканцы считают, что они живут в отдельном мире, который подчиняется другим законам, стандартам и отношениям, нежели мир белых американцев. Бедные слои населения США тоже убеждены, что система настроена против них. Если у людей есть общее чувство, они будут доверять согражданам. Но если мы проводим жизнь, всё больше отдаляясь друг от друга, разделённые физическими и невидимыми барьерами, мы посчитаем, что у нас мало общего. Тогда и не будет совместного блага. Самое вопиющее неравенство, которое создаёт болезнь, – это разница между здоровыми и больными, то, что писательница Сьюзен Сонтаг назвала границей между «царством здоровых» и «царством больных». Эта пропасть настолько велика, что при её пересечении мировоззрение человека может навсегда измениться, как это произошло с Франклином Рузвельтом, когда он заболел полиомиелитом. Но если иногда болезнь и способна стереть неравенство, чаще всего она его усугубляет. Если мы столкнёмся с ещё одной пандемией, что весьма вероятно, нам следует признать необходимость обеспечения безопасности и здоровья каждого, будь то богатый или бедный. Такой подход должен служить одной из основных форм равенства, к которому мы стремимся. Новый коронавирус, возможно, вынуждает нас жить в соответствии с очень древней мудростью, содержащейся во многих священных текстах и философских трудах, смело провозглашённой во время американской и французской революций. Неравенство – явление неизбежное. Но в самом фундаментальном, моральном смысле все люди равны.

Рано утром 31 марта 2020 года от COVID‑19 скончалась Лилиана дель Кармен Руис. Она работала педиатром на северо-западе Аргентины. Ей было пятьдесят два года, и у неё были сопутствующие заболевания, которые повышали риск заражения. Она не выезжала за границу, и до того, как анализ подтвердил наличие у неё нового коронавируса, считалось, что она больна лихорадкой денге. Будучи дочерью пекаря и домашней работницы, она пережила рак, получила медицинское образование в городе Кордова и вернулась на работу в родную провинцию Ла-Риоха. Руис первая заразилась COVID‑19 в этой провинции и стала первой, кто от него умер.

Во время пандемии по всему миру произошли сотни тысяч трагических смертей, но я решил выделить именно эту по одной простой причине. В провинции Ла-Риоха, недалеко от места смерти Руис, находится антипод (точка на прямо противоположной стороне планеты) того места, где всего несколькими месяцами ранее впервые появился вирус – Ухань, Китай. Удалённый, не имеющий выхода к морю уголок Аргентины пострадал от того, что произошло на рынке в двенадцати тысячах миль от него. Мы все связаны друг с другом, и никто не контролирует ситуацию.

Существует некая парадоксальная особенность пандемий: несмотря на названия в честь конкретных мест, они определённо не сдерживаются границами. Так было на протяжении веков, начиная с караванов Шёлкового пути и торговых галер средневекового мира, и особенно в последние 150 лет, когда появились пароходы и поезда. Существовали «русский грипп» 1889–1890 годов, «испанский грипп» 1918–1919 годов, «азиатский грипп» 1957–1958 годов, «гонконгский грипп» 1968–1969 годов, «ближневосточный респираторный синдром» (MERS) 2012 года, а теперь «уханьский вирус» 2019–2020 годов. Выявляя одержимость иностранными ярлыками, эти названия – даже если они неверны в отношении происхождения вируса – выдают гораздо более широкий охват болезней. Стремление рассматривать патоген как пришедший из-за границы очень велико, но, конечно, эти болезни редко носили такие прозвища в местах, в честь которых были названы. В Испании «испанский грипп» был просто гриппом.

На протяжении более ста лет люди беспокоились о связи между болезнями и процессом уплощения мира, который в настоящее время мы называем глобализацией. Журналистка Флоренс Фенвик Миллер, следившая за гриппом, который прошёл путь по континентальной Европе, а затем по Великобритании, писала в лондонской газете в 1890 году: «Предприимчивый микроб путешествует со стремительной скоростью <…>. Нам приходится расплачиваться за преимущества. Поезда, которые так быстро перевозят нас и наши письма, служат, по-видимому, источником распространения заболеваний». Когда пандемия опустошала Европу, пятнадцатилетний Уинстон Черчилль написал для своей школьной газеты стихотворение, описывающее неумолимое шествие болезни на Запад из Азии: «Вершины Урала он покорил и каждый барьер, и преграду. Он двигался медленно, верно, овеянный жуткой славой».

Сегодняшние опасения по поводу распространения болезни и глобализации стремительно перерастают в концепцию развала взаимосвязанного мира. Как предсказал один обозреватель, COVID‑19 – это «последний гвоздь в гроб глобализации». Но так ли это на самом деле? Люди десятилетиями протестовали против глобализации и предупреждали о её гибели; писались книги с её осуждением. Политические движения во многом основывают свои призывы на идее повернуть вспять этот якобы страшный поток. Но сделал ли кто-нибудь это? Да и способен ли? Автор Закари Карабелл, писавший в первые недели пандемии, пришёл к выводу, что при более тщательном изучении данных «мы, скорее всего, найдём новое подтверждение тому, что уже знаем о глобализации: её просто ненавидеть, удобно преследовать и невозможно остановить».

Современный аргумент против глобализации заключается в том, что все мы слишком взаимосвязаны, а жизни и экономики настолько переплетены, что мы потеряли контроль над собственной судьбой. Одним из конкретных элементов этой озабоченности является ситуация, когда в чрезвычайном положении, подобном COVID‑19, глобальные цепи поставок повышают уязвимость к критическому дефициту медицинских товаров. Новая мудрость заключается в том, что некоторые вещи должны производиться на месте. Это едва ли не первый случай, когда мы вновь ощущаем беспокойство по поводу потери контроля, которая сопровождает запутанную глобальную экономику. В конце 1960-х годов Гарольд Вильсон, будучи премьер-министром Великобритании, столкнулся с давлением международных рынков и поклялся противостоять «гномам из Цюриха». На протяжении 1990-х годов мы наблюдали за развитием экономических кризисов – от Мексики до Восточной Азии и России, и в каждом из них люди утверждали, что их страны разоряются, потому что финансисты в таких местах, как Нью-Йорк и Лондон, бессовестно делают ставки против них. Когда рынки осыпают вас деньгами, вы считаете это справедливым вознаграждением, но, когда они отказываются от своих благодеяний, вы кричите, что всё подстроено.

В 1999 году, когда торговля стремительно развивалась, а Интернет набирал обороты, появился другой вид ответного удара – на этот раз в форме народной реакции. В том году фермер по имени Жозе Бове организовал группу активистов, которые разрушили франшизу McDonald's, строившуюся в маленьком французском городке Мийо. Для Бове «Золотые арки» олицетворяли однородный капитализм американского образца, охвативший весь мир. В декабре 1999 года десятки тысяч разгневанных демонстрантов пришли на заседание Всемирной торговой организации в Сиэтле. Теракты 11 сентября 2001 года в определённом смысле также послужили ответной реакцией против открытого мира. Однако эти кризисы мало что сделали, чтобы замедлить поступательное движение мировой торговли. В ответ на теракты 11 сентября страны ввели ряд ограничений в сфере путешествий и иммиграции, но после кратковременной заминки люди возобновили поездки. С 2001 по 2018 год объем авиаперевозок увеличился более чем в два раза – с 1,7 миллиарда пассажиров в год до 4,2 миллиарда.

Финансовый кризис 2008 года нанёс более долгосрочный ущерб. Потрясения американского и европейского рынков отразились на всём мире, в результате чего потоки капитала, товаров и услуг резко сократились по всему миру на 9 % и более. По мере восстановления экономики эти потоки росли очень медленно. Торговля, движение капитала и прямые иностранные инвестиции так и не восстановились до уровня 2008 года. Люди стали объяснять кризис чрезмерной сложностью и связанностью глобальной экономики, которая принесла выгоду бизнесу в ущерб труду – банкирам и инвесторам, а не обычным рабочим. Затем наступил период восстановления, подпитываемый исторически низкими процентными ставками и другой активной монетарной политикой, которая привела к росту стоимости акций и других финансовых активов, что ещё больше углубило разрыв между капиталом и трудом. В крупных странах, включая Великобританию и США, избирались политики-популисты, выступавшие против «глобализма». Люди начали говорить о «деглобализации». А затем пришла пандемия.

COVID‑19 и последовавшие за ним национальные ограничения привели к тому, что экономические показатели упали сильнее, чем когда-либо в истории. В апреле 2020 года, по сравнению с предыдущим годом, мировые авиаперевозки сократились на 94 %, регистрация новых автомобилей в Европейском Союзе снизилась на 76 %. В США стало на 20 миллионов рабочих мест меньше. К маю уровень безработицы в Америке достиг пика в 14,7 % – цифры буквально зашкаливали. Наряду с экономическими потрясениями вводились пограничный контроль и ограничения на поездки, даже между странами, известными своей открытостью по отношению друг к другу. Шенгенская зона Европы, в пределах которой граждане ЕС путешествуют без каких-либо виз, запретила въезд почти всем иностранцам, а на некоторое время даже ограничила свободу внутреннего передвижения.

Кроме того, люди серьёзно обеспокоились своей зависимостью от зарубежных производителей ключевых медицинских товаров. Например, каждая третья таблетка, принимаемая американцами, – это дженерик, произведённый в Индии. При этом страна получает две трети фармацевтических ингредиентов из Китая. В разгар пандемии в середине марта 2020 года артерии мировой торговли сузились и закупорились. Поскольку рейсов стало намного меньше, стоимость перевозки товаров через Тихий океан в расчёте на фунт стерлингов возросла в три раза. Стремясь к безопасности, многие правительства – от ЕС до Японии и Индии – объявили о решимости добиваться большей самостоятельности или, по крайней мере, сделать систему глобальных цепочек поставок более устойчивой. Даже ранее убеждённые глобалисты вдруг заговорили о «решоринге». В национальном обращении президент Франции Эммануэль Макрон посетовал на «зависимость своей страны от других континентов» и объявил, что его новой целью после пандемии будет достижение «независимости» в области технологий и промышленности. Несколько недель спустя Джо Байден, интернационалист по жизни, обнародовал план «Покупай всё американское» стоимостью 400 миллиардов долларов. Созвездие сил, похоже, собирается воедино, чтобы обратить вспять свободное движение товаров, услуг, денег и людей, которое преобразило мир за последние четыре десятилетия.

Но сработает ли система? Давайте посмотрим на данные, большинство из которых говорят о положении дел до пандемии. (Более свежая информация пока недоступна). Одним из распространённых показателей глобализации является доля экспорта в мировой экономике. После 2008 года процент резко снизился, и, хотя он несколько восстановился, в 2018 году составил 30,1 %, что чуть ниже максимума 2008 года – 30,8 %. Но где был этот показатель всего двадцать лет назад, в 2000 году? На уровне 26 %. Тридцать лет назад, в 1990 году? На уровне 19 %. Или, например, рассмотрим прямые иностранные инвестиции. В 2016 году их объем составил 2,7 триллиона долларов, по сравнению с 2000 годом, когда эта цифра составляла $1,6 трлн. В 1990 году показатель равнялся 240 миллиардам долларов. Авиаперевозки и связанный с ними туризм в 1998 году дали 1,4 триллиона долларов в мировой ВВП, и эта цифра почти удвоилась к 2016-му. Другими словами, почти по всем показателям с 1990-х годов глобализация стремительно неслась вперёд, а в последние несколько лет она сделала один или два шага назад. Это не деглобализация – это пауза.

Рис 1. Семь десятилетий глобализации. Индекс открытости торговли рассматривает весь экспорт и импорт как долю от общего объёма мировой экономики, выраженную по оси «Y» в процентах от ВВП

В целом мировая экономика остаётся глубоко взаимосвязанной. Самый масштабный показатель, «индекс открытости торговли», который рассматривает весь экспорт и импорт как долю от общего объёма мировой экономики, снизился до 54 % в 2016 году с 61 % в 2007 году. Но если посмотреть на график с исторической точки зрения, то с 1945 года, когда открытость торговли составляла около 10 %, можно увидеть почти непрерывный восходящий путь растущей глобализации. Спад с 2008 года реален, но незначителен; это лишь всплеск на долгосрочной тенденции.

Краткосрочным последствием пандемии и локдауна, конечно, стало свёртывание всей экономической деятельности, как внутренней, так и международной. Этот процесс, вероятно, перерастёт в фазу реальной, но умеренной деглобализации. Однако экономические показатели могут улучшиться так же быстро, как и ухудшиться, особенно когда под рукой окажется лекарство или вакцина. Долгосрочные последствия неясны, но риторика против глобализации пока ещё не переросла в столь же экстремальную политику. Почти ни одна страна не ввела новые крупные меры в ответ на вирус и не планирует этого делать. Возведение барьеров не имеет смысла, поскольку большинство стран будут искать наиболее эффективные способы стимулирования роста, а создание препятствий на пути торговли – верный способ помешать восстановлению экономики.

Администрация Трампа нарушила давнюю американскую традицию продвижения свободной торговли, что обошлось налогоплательщикам весьма дорого – около 1300 долларов на семью – и принесло мало пользы. Но остальной мир продолжает двигаться дальше. За последние несколько лет были пересмотрены Транстихоокеанское партнёрство (за исключением Америки), соглашение между ЕС и Канадой, ЕС и Японией и Африканская континентальная зона свободной торговли. Впрочем, с 2008 года страны приняли сотни небольших протекционистских мер, хотя их чистый результат довольно скромен. Средняя тарифная ставка в промышленно развитом мире в 1960-х годах, до раунда либерализации, кульминацией которого стал 1967 год, составляла 15 %. В 2017 году средний мировой показатель – даже с учётом традиционно скептически настроенных к торговле развивающихся стран – составил менее 3 %. Возможно, он поднимется до 4 %. И снова большие шаги вперёд и шаг или два назад.

В ходе борьбы со вспышкой COVID‑19 несколько стран, включая США, Индию и Францию, заявили об опасности зависимости от иностранных поставщиков в области жизненно важных медицинских товаров. Но, по крайней мере на Западе, многие товары, которые оказались в дефиците, не относились к сложной технике или лекарствам – это были простые средства, такие как маски для лица и ватные тампоны, которые, естественно, производятся в странах с низким уровнем дохода. Возвращение массового производства базовых потребительских товаров, таких как эти, будет стоить очень дорого. А следующей чрезвычайной ситуацией может стать климатическая катастрофа, требующая совершенно других запасов. Даже будущая пандемия может отличаться от респираторного вируса и потребовать своего собственного набора критически важного оборудования. Должно ли правительство предвидеть все мыслимые сценарии и субсидировать десятки отраслей промышленности, чтобы застраховаться от всех возможных дефицитов во время следующего потрясения? Что ж, это действительно изменило бы лицо капитализма.

Проблему снабжения было бы гораздо проще решить, если бы правительства попросту закупали большое количество разнообразных медицинских препаратов и хранили их, периодически пополняя запасы, срок годности которых истёк. Дефицит медикаментов чаще всего носит краткосрочный характер и возникает в момент кризиса, после чего частный сектор наращивает объёмы, чтобы удовлетворить спрос. Именно это и произошло во время пандемии. В течение нескольких месяцев во всём мире ощущался острый дефицит масок, что побудило правительства многих стран запретить экспорт средств защиты. Так поступила Индия, и в последующие месяцы индийские производители увеличили объёмы производства в пятьдесят семь раз по сравнению с допандемийным уровнем. К июлю во многих местах возник огромный переизбыток предложения. В Китае оптовые цены на маски упали на 90 %.

Вместо решоринга целью является создание своего рода стратегического медицинского резерва, подобного нефтяному. У США есть такой резерв, но он ограничен и им часто пренебрегают. После вспышки H1N1 в 2009 году медицинские запасы так и не были существенно пополнены. Многие азиатские страны, которые хорошо справились с COVID‑19, на самом деле создали крупные резервы важнейшего оборудования – урок, который они извлекли из вспышек SARS и MERS. Для стран не составит труда продумать возможные катастрофы, изучить, какие критически важные товары и оборудование будут необходимы, и сформировать запасы. Компаниям также следует подумать о том, как сохранить устойчивость в чрезвычайных ситуациях. Всё это обойдётся гораздо дешевле, чем поддержание на плаву целых отраслей промышленности на случай, если раз в десятилетие необходимые нам товары окажутся в дефиците на несколько месяцев.

В случае многих стран, независимо от их отношения, страх не ограничивается беспокойством по поводу общей зависимости от иностранных государств; это конкретно боязнь зависимости от Китая. Такое опасение, зародившееся ещё до пандемии, коренится в законном стремлении к массовой концентрации поставок из этой страны – 70–80 % мирового производства некоторых потребительских товаров. На самом деле администрация Трампа использует COVID‑19 для продвижения в направлении, которое она давно поддерживает, – отделение от Китая. Некоторые европейские правительства делают то же самое. Эти усилия мотивированы не только желанием диверсифицировать цепочки поставок, но и опасениями по поводу использования Китаем своей рыночной власти в геополитических целях. И всё же самый простой способ отказаться от китайских поставщиков – это перенести заводы туда, где компании могут поддерживать низкие производственные затраты, не беспокоясь о политике великих держав, например, во Вьетнам, Бангладеш или Румынию. Подобный процесс уже идёт, поскольку Китай становится страной со средним уровнем дохода и стоимость его рабочей силы растёт. Фактически самым большим долгосрочным бенефициаром беспокойства, связанного с COVID‑19, вполне может стать Мексика, поскольку американские фирмы переносят китайские предприятия ближе к дому, продолжая пользоваться преимуществами дешёвой рабочей силы. Какими бы ни были достоинства этих шагов – а некоторые из них оправданы, – они не предвещают конец глобализации. Они просто представляют собой реорганизацию в мире торговли и трансграничных инвестиций.

Некоторые заводы станут возвращаться домой. Правительства – от Японии до Европейского союза – стимулируют фирмы к выводу производства на внутренний рынок. Администрация Трампа поощряет крупнейшие компании производить больше продукции в США, в том числе путём предоставления налоговых льгот американским экспортёрам. Но даже при наличии таких стимулов восстановление внутреннего производства – это медленный процесс. Усилия упираются в одну из самых мощных систем на планете – сравнительные преимущества. Глобализация процветает благодаря простому экономическому факту: странам легче специализироваться в определённых областях. Развитые страны плохо приспособлены для производства основных потребительских товаров, поэтому в большинстве из них доля обрабатывающей промышленности в структуре занятости резко сократилась с 1950-х и 60-х годов. Джинсы Levi's стоят около $130, в то время как версия тех же брюк «Маde in the USA», стоит около $350.

Несмотря на обещания Дональда Трампа в адрес американских рабочих и введение им самых масштабных налогов со времён печально известного пошлинного тарифа Смута-Хоули 1930 года, процент рабочих мест в обрабатывающей промышленности при нём не изменился, сократившись более чем наполовину по сравнению с 1980 годом. Вероятно, такая стагнация продолжится и дальше. Во время пандемии компания Brooks Brothers объявила о закрытии трёх своих американских фабрик. Генеральный директор объяснил, что эти предприятия никогда не отличались финансовой жизнеспособностью – они являлись частью маркетинговых усилий бренда «Made in America», – но в свете экономического спада компания больше не могла позволить себе работать в убыток. (В действительности, она подала заявление о банкротстве и на момент написания этой книги занималась поиском нового владельца.)

Компания Apple столкнулась с аналогичной дилеммой. В 2012 году генеральный директор Тим Кук с гордостью объявил на телевидении, что его новый компьютер будет производиться в США. Он должен был стать первым продуктом Apple за многие годы с надписью «Assembled in USA» (собран в США). Однако план производства компьютеров Mac в Остине, штат Техас, оказался гораздо сложнее, чем предполагалось, и продажи задержались на несколько месяцев. Главным препятствием стало нечто незначительное – нестандартный винт, который американские производители не смогли изготовить в достаточном количестве, и Apple в итоге пришлось заказывать его в Китае. Более серьёзная проблема заключается в том, что Китай специализируется на производстве технических продуктов, таких как компьютеры, а Соединённые Штаты – нет. Как сказал Кук в 2017 году, «в США можно провести совещание инженеров-технологов, но я не уверен, что их будет достаточно. В Китае же наберётся несколько футбольных полей специалистов». В настоящее время, на фоне торговой войны между США и Китаем и пандемии, Apple снова рассматривает возможность переноса части своего производства из Китая – во Вьетнам и Индию.

Вся эта дискуссия сосредоточилась на материальных товарах, которые, безусловно, являются важной частью экономики многих развитых стран, хотя и сокращающейся. На самом деле в большинстве современных экономик в сфере услуг занято больше специалистов, чем в производстве материальных товаров. Семьдесят процентов ВВП США производит сектор услуг. Четыре из каждых пяти американских рабочих мест приходятся именно на него. Конечно, можно выслушивать восхваления в адрес немцев за их необыкновенное мастерство в производстве вещей, но реальность такова, что даже в Германии цифры схожи: около 70 % экономического производства и рабочих мест приходятся на сферу предоставления услуг. Во Франции производство составляет менее 10 % ВВП. На сегодняшний день страны с развитой экономикой почти по определению ориентированы на услуги. (По иронии судьбы мы продолжаем называть наиболее развитые страны мира «промышленно развитыми», хотя на самом деле все они являются постиндустриальными.) Услуги трудно экспортировать, потому что многие из них, например, гостиничный бизнес, по своей сути являются местными, а другие, например, право и бухгалтерский учёт, регулируются таким образом, что благоприятствуют отечественным фирмам. Самой быстрорастущей услугой во многих местах является здравоохранение, которое одновременно и местное, и жёстко регулируемое. Существуют и другие отрасли, от банковского дела до консалтинга, которые находят способы глобализации и роста.

Самым большим изменением в мировой экономике за последние годы стал подъём цифровой индустрии, которая по своей природе является глобальной. Потоковое видео, электронная почта и обмен файлами неустанно растут. Поскольку программное обеспечение продолжает «поглощать» аппаратное, возможно, станет трудно отличить цифровой продукт от физического. Как бы вы описали рентгеновский снимок, сделанный в Нью-Йорке, но проанализированный комбинацией компьютеров в Сингапуре и людей в Мумбаи? Если вы находитесь в Париже и водитель Uber забирает вас на Prius, платите ли вы за японский автомобиль, французский труд или калифорнийскую интеллектуальную сеть, которая направляет вас к месту назначения? Компании по всему миру продают свои товары на таких платформах, как Amazon, Facebook [11] и Alibaba, и используют цифровые инструменты для улучшения производства, маркетинга и доставки. В результате цифровая экономика переживает бум. По подсчётам Cisco, с 2005 по 2016 год использование трансграничной пропускной способности выросло в девяносто раз, а к 2023 году ожидается ещё тринадцатикратный рост. Несмотря на то, что цифровые продукты начинали с малого, сегодня они доминируют во многих отраслях. Большинство онлайн-услуг постоянно и незаметно пересекают границы [12]. Именно поэтому экономисты Сьюзан Лунд и Лора Тайсон доказывают, что глобализация на самом деле не отступает; она просто меняет формы.

Даже когда глобализация переходит в цифровую форму, её традиционная составляющая всё больше проникает на развивающиеся рынки, особенно в Азии. Как пишут Лунд и Тайсон, «более половины всей международной коммерции приходится как минимум на одну развивающуюся страну, а торговля между развивающимися странами – так называемая торговля Юг-Юг – выросла с семи процентов от общемирового объёма в 2000 году до 18 процентов в 2016-м». Получается, что развивающиеся рынки открываются, а не закрываются. В период с 1990 по 2016 год Азия увеличила свою долю в мировой экономике с 24 % до 34 %, в то время как за тот же период торговля превратилась из менее чем 35 % ВВП Азии в более чем 55 %. Китайская инициатива «Пояс и путь» – обширная программа инвестиций в инфраструктуру, предлагаемая странам Азии, Африки, Латинской Америки и даже Европы, – имеет меркантилистские, возможно, даже имперские мотивы. Но всё же это масштабное расширение внешней торговли и инвестиций. Только с 2014 по 2017 год Китай предоставил кредиты на сумму около 120 миллиардов долларов на инфраструктурные проекты в странах «Пояса и пути».

С 1945 года Америка возглавляет мир в направлении более открытой и свободной торговли. Трамп существенно нарушил сложившуюся традицию. Но даже в отсутствие американского лидерства страны всего мира, от Восточной Азии до Африки, продолжают искать новые пути для торговли и налаживания связей. Если вы хотите повысить уровень жизни своего народа, вы должны найти способы покупать и продавать у остального человечества. Вспомните Транстихоокеанское партнёрство, от которого Трамп отказался в январе 2017 года. Все остальные государства, участвовавшие в нём, продолжили движение вперёд, и теперь действует преемственный торговый пакт, охватывающий 495 миллионов человек и 15 % мировой экономики. На данный момент Америка имеет достаточно большой внутренний рынок, чтобы отгородиться от всего мира – хотя за это придётся заплатить более высокими издержками и более низкой эффективностью. Но для большей части остального мира альтернативы расширению торговли нет.

Человеческие существа не желают стоять на месте. С давних пор человечество пребывало в неустанном движении. Если рассматривать глобализацию как растущее перемещение людей, товаров и капитала, то она действует с тех пор, как первые люди начали мигрировать из Африки примерно между 60 000 и 90 000 лет назад – скорее всего, из-за того, что усиливающиеся засухи и голод (и, возможно, болезни) вынудили их искать новые места для жизни. За прошедшие тысячелетия долгий процесс глобализации продолжался быстрыми темпами, сопровождаясь войнами и чумой. По мере роста империй – Персидской, Римской, Инкской, Малийской, Монгольской и Османской – все они расширяли торговые пути, открывали новые границы и способствовали смешению народов.

Момент зарождения современной глобализации поддаётся более точной датировке. Такой выдающийся человек, как Адам Смит, предложил два года – 1492 и 1498. В первом Колумб «открыл» Америку, а во втором Васко да Гама нашёл новый путь в Азию, обогнув Африку. Смит назвал их «двумя величайшими и важнейшими событиями, зафиксированными в истории человечества». Почему? Они означали, что глобальная экономика значительно расширилась, получив миллионы новых потребителей и производителей. «Торговые города Европы, вместо того чтобы оставаться производителями и перевозчиками для небольшой части мира (той части Европы, которая омывается Атлантическим океаном, и стран, расположенных вокруг Балтийского и Средиземного морей), – объяснял он, – теперь стали перевозчиками и производителями товаров для многочисленных и процветающих земледельцев Америки, а в некоторых отношениях и для народов Азии и Африки». Смит писал в то время, когда сельское хозяйство все ещё доминировало в экономике почти всех стран, но он предвидел, как расширившийся мировой рынок приведёт к постоянному росту торговли и производства за счёт сельского хозяйства. Города и посёлки, предсказывал он, заменят сельскую местность как более экономически ценные.

После промышленной революции торговля пошла в гору как никогда раньше. Сахар, вино, табак и треска поставлялись по всему миру в постоянно растущих количествах. (Глобализация также включала в себя жестокую, ужасающую торговлю порабощёнными людьми, которые на протяжении веков обеспечивали бесплатную рабочую силу для таких отраслей, как сахарная и табачная.) Однако оживлённая торговля не способствовала существенному повышению общего уровня жизни до начала XIX века. Историки Кевин О'Рурк и Джеффри Уильямсон утверждают, что «большой взрыв» глобализации начался в 1820-х годах и продолжался в течение всего XIX века. Он был вызван обвальным падением цен на транспорт. Между 1882 и 1914 годами, отмечают они, стоимость перевозки риса из Рангуна (современный Янгон в Мьянме) в Европу упала на три четверти. Так же как и стоимость перевозки угля из Шанхая в Нагасаки. Всего за три десятилетия тоннаж мировых перевозок увеличился почти в три раза. Цены на товары начали выравниваться по всему миру. И наряду с этой глобализацией происходил широкий рост доходов в тех странах, которые стали участниками нового, гораздо более крупного рынка.

Не менее радикальные преобразования можно найти и в нашем веке, особенно в обвальном снижении стоимости связи, которое произошло с появлением быстрого Интернета. Когда я учился в колледже, трёхминутный звонок моей матери в Индию стоил настолько дорого, что мне приходилось вписывать его в бюджет и смотреть на часы. Сегодня моя дочь может провести пять часов в FaceTime с подругой в Сингапуре, и это ничего не стоит. И хотя мы можем описать такое снижение как падение стоимости связи, на самом деле оно представляет собой падение до нуля стоимости транспортировки многих цифровых товаров и услуг. Это послужило толчком ко второму большому взрыву глобализации, в условиях которого мы все ещё живём.

Благодаря глубоким течениям сегодняшней глобализации она сильно отличается от предыдущих версий. Инвестиции перемещаются по всему миру. Товары производятся в одном ряде стран, а затем продаются, реализуются и обслуживаются в других. Иногда товар перемещается пять или шесть раз туда и обратно. Информация тоже мгновенно распространяется. За всем этим скрывается непрерывное движение людей – 5 миллионов иностранных студентов, 270 миллионов мигрантов, 1,5 миллиарда туристических поездок в год. Можно ли обратить этот процесс вспять? Возможно, темпы роста замедлятся или несколько снизятся, однако в мире существует настолько много сил, толкающих глобализацию вперёд, что полномасштабное обращение вспять потребует масштабного перелома с огромными последствиями. Однако стоит помнить, что в современной истории это уже происходило – и может произойти снова.

Последняя великая эпоха глобальной интеграции пришлась на первые годы двадцатого века. В мире в основном царил покой и мир. Технологические революции, двигавшие эпоху, поражали воображение: телеграф, телефон, радио, поезда, пароходы, автомобили и электрическое освещение. Торговля достигла небывалого размаха. Описывая то бурное время, экономист Джон Мейнард Кейнс заметил, что люди привыкали к немыслимым ранее удобствам: «Житель Лондона мог заказать по телефону, попивая утренний чай в постели, различные товары со всей Земли, в таком количестве, какое он считал нужным, и вполне обоснованно ожидать их скорой доставки к своему порогу». Люди путешествовали за границу без паспортов и общались так, как никогда раньше. Десятки миллионов иммигрантов обосновались на новых землях, таких как Америка, Канада и Австралия. С 1870 по 1914 год число рабочих, проживающих за границей, увеличилось в пять раз. К 1914 году около 15 % населения Соединённых Штатов составляли иммигранты, и только сейчас, спустя столетие, страна приблизилась к этому показателю.

Соотечественник Кейнса лорд Брайс, один из самых зорких наблюдателей эпохи, заявил в 1902 году, что «в экономических целях всё человечество стремительно становится одним народом». Позже, в том же десятилетии, Норман Энджелл в своей книге «Великая иллюзия» утверждал, что основные европейские страны стали настолько взаимозависимыми, что развязывание войны, очевидно, привело бы к самопоражению. Нарушение глобальной торговли и обнищание врага (и торгового партнёра) обошлось бы дороже, чем любой возможный экономический выигрыш от победы. «Воинственные народы не наследуют землю; они представляют собой разлагающийся человеческий элемент», – писал он.

Энджелл знал, что война обойдётся дорого и не принесёт результатов, но Европа всё же решила провести эксперимент. Через четыре года, пропитанных кровью, погибло 20 миллионов человек, а переплетённая экономика Европы лежала в руинах. Четыре огромные многонациональные империи – Российская, Австро-Венгерская, Османская и Германская – рухнули. Война вызвала экономический и политический вихрь, принёсший коммунизм в Россию и фашизм в Германию и Италию. Затем наступила Депрессия и ещё одна, более кровопролитная, мировая война. По многим показателям потребовалось около 60 лет, чтобы мировая торговля и туризм вернулись к пику, достигнутому до Первой мировой войны. Последнюю великую эпоху глобализации подорвала не экономическая или технологическая реакция, а политика.

История не повторяется, но рифмуется. И хотя мы живём в новый век глобализации и технологических изменений, мы наблюдаем возвращение одной из самых старых историй в международных отношениях – подъём новой великой державы и беспокойство, которое он вызывает у существующего гегемона. Жёсткая политика может вернуться с подъёмом Китая и усилением великодержавного соперничества между ним и США – двумя крупнейшими экономиками планеты. Можно с уверенностью сказать, что, учитывая уровень взаимозависимости между двумя странами, продолжительный конфликт будет изматывающим, дорогостоящим и, в конечном счёте, крайне непродуктивным для рядовых граждан обеих стран. Но, как обнаружил Норман Энджелл, это не означает, что этого не случится.

Короче говоря, глобализация не погибла. Но её можно убить.

«Каждое утро в бесконечном марте американцы просыпались и обнаруживали себя гражданами несостоявшегося государства», – писал Джордж Пакер в первые недели вспышки COVID‑19. Чувство шока, вызванное пандемией и неудачной реакцией Америки, было вполне реальным, но возникло оно на фоне растущего беспокойства о состоянии страны. После финансового кризиса 2008 года, который запятнал репутацию Америки, многие опасались, что страна находится в глубокой опасности. Некоторые экономисты писали о замедлении производительности и роста – «светской стагнации». Другие отмечали растущее неравенство, третьи – поразительный рост смертности от алкоголизма, наркомании и самоубийств, так называемой гибели от отчаяния. Избрание звезды реалити-шоу в 2016 году стало признаком краха политики. (Даже те, кто видел в Трампе спасителя, считали, что система сломана; они просто думали, что он решит проблему.) А затем пришла пандемия, пролив резкий свет на трудности США – от неэффективного правительства, некачественного здравоохранения до злостной поляризации. «На протяжении более чем двух столетий Соединённые Штаты вызывали у остального мира самые разные чувства: любовь и ненависть, страх и надежду, зависть и презрение, благоговение и гнев, – писал ирландский комментатор Финтан О'Тул в апреле 2020 года. – Но есть одна эмоция, которую до сих пор никогда не испытывали по отношению к США, – жалость».

COVID‑19 не просто ускорил разговоры об американском упадке; он сделал это в контексте опасений по поводу подъёма Китая. Подобно тому, как приходящая в упадок инфраструктура Америки часто сравнивалась с сияющими городами Китая, неэффективная реакция Вашингтона на пандемию противопоставлялась эффективной борьбе Пекина с болезнью. Несмотря на то, что Китай изначально стал эпицентром коронавируса, ему удалось не только сгладить его кривую, но и сокрушить его – с поразительной скоростью и масштабами. В какой-то момент китайское правительство ввело частичную или полную изоляцию 800 миллионов человек, а в другой момент – протестировало 10 миллионов человек в Ухане менее чем за три недели. Администрация Трампа попыталась отвлечь внимание от собственных проблем, переложив вину на Китай, который изначально ошибся в борьбе с вирусом и ввёл в заблуждение весь мир. Многие страны, потрясённые обманом, тем не менее поразились компетентности Пекина. В Китае же комментаторы расценили риторику Вашингтона как признаки упадка сверхдержавы, пытающейся сдержать своего восходящего соперника.

Мы уже это проходили. В эссе, опубликованном в журнале Foreign Affairs в 1988 году, гарвардский учёный Сэмюэль Хантингтон привел настолько много примеров, когда люди говорили об упадке Америки, что придумал для них термин – «деклинисты». Он утверждал, что в те времена Америка переживала пятую волну упадка. Первый был спровоцирован запуском советского спутника, второй – в конце 1960-х годов – войной США во Вьетнаме, третий – нефтяным шоком 1973 года, четвёртый – Уотергейтским скандалом и стагфляцией конца 1970-х годов, а пятый – подъёмом Японии в конце 1980-х годов (когда он писал книгу). В последующие годы Америка настолько доминировала, что потребовалось немало усилий, чтобы поколебать её уверенность. Но война в Ираке, финансовый кризис 2008 года, а теперь и COVID‑19 привели к тому, что, несомненно, является шестой волной упадка.

Хантингтон отметил, что какими бы красноречивыми ни были предсказания американского упадка, они всё равно не сбывались. Его противоположная точка зрения с годами выросла в собственную концепцию, породив целую индустрию учёных и журналистов, выступающих против «мифа об американском упадке». Окажется ли шестая волна ещё одним ошибочным примером обречённости и уныния? Или мы наблюдаем, как слабые места накапливаются, дополняя друг друга? В книге «Крах британского величия» историк Коррелли Барнетт утверждает, что Великобритания, сверхдержава своей эпохи, прошла через похожую модель. Она пережила ряд неудач, но со временем проблемы усугубились, ошибки усложнились, а международная конкуренция стала более жёсткой. После многих десятилетий эрозии, к концу 1940-х годов, несмотря на победу во Второй мировой войне, страна оказалась фактически банкротом. Империя Великобритании распалась и следующие полвека приспосабливалась к уменьшившейся глобальной роли. Неужели именно это будущее и ожидает Америку?

Основания для беспокойства всё-таки есть. Неумелое противодействие Соединённых Штатов пандемии высветило слабые места в их собственной внутренней системе и подорвало имидж мирового лидера, подпитывая разочарование в американской модели капитализма и демократии. За последние два десятилетия благодаря Интернету люди по всему миру получили более широкое представление об американской модели – и они отвернулись от некоторых из её наиболее жестоких аспектов. В Соединённых Штатах гораздо больше насилия с применением оружия, полицейских расстрелов и заключённых в тюрьмах, чем в других развитых странах. Неравенство тоже остаётся на высоком уровне. Огромное количество людей лишено элементарной гарантии медицинского страхования. Расовая пропасть остаётся неизменной. Когда я рос в Индии, люди критиковали внешнюю политику США, но при этом считали американскую модель самой передовой и успешной в мире. Сегодня они смотрят на неё с гораздо большим скептицизмом и, да, иногда даже с жалостью.

Но реальность такова, что Америка при всех своих недостатках продолжает демонстрировать отличные результаты по самому основному показателю глобальной мощи – экономическому весу. Она остается крупнейшей экономикой мира, на которую приходится около четверти всего мирового производства – больше, чем на Китай и Японию вместе взятые. За последнее десятилетие доля Америки в мировом ВВП фактически увеличилась, поскольку США вышли из мирового финансового кризиса быстрее и сильнее, чем большинство коллег. Банки, которые оказались в центре кризиса, вышли из него более влиятельными. В Индексе глобальной конкурентоспособности Всемирного экономического форума США занимают второе место (после крошечного Сингапура). В последнем рейтинге компании Deloitte по глобальной конкурентоспособности обрабатывающей промышленности они почти сравнялись с Китаем. В США сосредоточено большинство крупнейших и наиболее технологически развитых компаний планеты. Мировой резервной валютой остается доллар США, который за последние годы только расширил влияние, и теперь на него приходится почти 90 % всех валютных операций. Экономист и инвестор Ручир Шарма отмечает, что если Китай и США «сохранят официально заявленные в 2019 году темпы роста номинального ВВП – около шести процентов и четырёх процентов соответственно, – то Китай догонит США только к 2050 году». И конечно, Вашингтон обладает самыми мощными в мире вооружёнными силами, тратя на оборону больше, чем следующие десять стран вместе взятые – половина из которых, будучи союзниками США по договору, находятся в его команде.

Америка – сложная, неоднородная, неравноправная страна с ярко выраженными сильными и слабыми сторонами. Даже несмотря на то, что управление страной могло бы происходить более эффективно и справедливо, государство остаётся невероятно сильным, по крайней мере, если судить по традиционным показателям мощи. Что заметно изменилось в последние годы, так это «мягкая сила» Америки – часто определяемая как её привлекательность, образец и потенциал определять повестку дня. Учёный, придумавший концепцию «мягкой силы», Джозеф Най, в последние годы предупреждал о безошибочных признаках эрозии США. Най отмечает, что отношение к Соединённым Штатам в мире ухудшилось. По данным исследования Pew Survey 2018 года, только 50 % опрошенных в двадцати пяти странах положительно относятся к США, в то время как 43 % относятся к ним отрицательно. Только 28 % считали, что Америка учитывает интересы других стран. И лишь 14 % полагают, что она прилагает больше усилий для решения глобальных проблем, чем несколько лет назад. Отчасти это является прямым отражением падения поддержки американского президента с 64 % у Обамы до 29 % у Трампа. Но, помимо личностных качеств, этот спад, похоже, больше связан с тем, что происходит за пределами Америки, чем внутри. Именно там, в условиях «подъёма остальных», происходят реальные перемен.

Чтобы понять, почему могущество Америки ослабевает, обратите внимание на основную идею мощи – способность добиваться от других того, чего вы хотите. Сравните американское влияние, скажем, на Турцию, на сегодняшний день и три десятилетия назад. В 1980-х годах Вашингтон мог заставить Турцию делать всё, что попросит. Экономику страны зачастую спасали с американской помощью. Её военные занимали доминирующее положение в политике и оставались верным союзником Соединённых Штатов на протяжении всей холодной войны. Сегодня Турция практически не прислушивается к мнению Вашингтона, продвигая собственные идеи и программы, решительно выступая против поддержки США курдов в Сирии и покупая военное оснащение у России. Растущее непочтение Турции к Вашингтону началось задолго до эпохи Трампа. В 2003 году администрация Буша, привыкшая к старым отношениям с Турцией, решила использовать эту страну в качестве одного из двух фронтов для вторжения в Ирак. И она была ошеломлена, когда турки отказали ей в разрешении.

Я привожу в пример Турцию, потому что она иллюстрирует главную причину растущих ограничений американской власти, которая заключается не в упадке Америки, а скорее в подъёме остальных стран. В 1980-х годах Турция выступала в роли послушного союзника, поскольку её экономическое, политическое и военное выживание зависело от Вашингтона. Но холодная война давно закончилась, и проблемы безопасности Турции носят более узкоспециализированный характер, имея меньше отношения к глобальным угрозам, таким как советский коммунизм, и больше – к своим соседям. Между тем, с 1990 года её экономическое производство увеличилось в пять раз, а ВВП на душу населения – в три. Политическая система, условно говоря, стала гораздо более стабильной и развитой. Лидер страны, Реджеп Тайип Эрдоган, неоднократно избиравшийся на пост президента, правит всё более уверенно. Военные оказывают гораздо меньшее влияние на политику; в 2016 году Эрдоган предотвратил попытку переворота, избежав участи, которая постигла многих избранных турецких лидеров. Турция – не исключение. Замените её Индонезией, Бразилией или Кенией, и вы обнаружите схожую картину экономического и политического роста, ведущего к независимости и напористости. Лучшим примером такой модели, конечно же, является Китай.

Любое обсуждение подъёма Китая начинается с ключевой основополагающей тенденции – экономического роста. В начале эпохи после холодной войны на долю этой страны приходилось менее 2 % мирового ВВП. Сейчас этот показатель составляет 16 %. В течение последнего десятилетия Китай являлся единственным крупнейшим источником глобального роста. В настоящее время он занимает первое место в мире по объёму торговли, сместив Соединённые Штаты, которые находились на этой позиции последние семь десятилетий. Китай – крупнейший в мире производитель и второй по величине импортёр, и он обладает самыми большими в мире валютными резервами. Он занимает первое место в судостроении и производстве солнечных батарей и ветряных турбин. Это крупнейший в мире рынок автомобилей, компьютеров и смартфонов. В стране насчитывается 226 из 500 самых быстрых компьютеров в мире, что в два раза больше, чем в США.

Другими словами, Китай достиг своей цели. Его подъём оказался настолько драматичным, что теперь можно увидеть очертания биполярной международной системы. Соединённые Штаты, безусловно, остаются страной номер один, однако отличие любой биполярной системы заключается в том, что две ведущие державы опережают все остальные, и это, безусловно, относится к Соединённым Штатам и Китаю. (Когда теоретик внешней политики Ганс Моргентау назвал порядок после Второй мировой войны биполярным, он рассуждал так: после краха британской власти США и СССР возвышались над всеми остальными крупными странами.) В 2020 году доля Китая в мировом ВВП занимает второе место, но она почти такая же большая, как у четырех ведущих стран вместе взятых. Его оборонный бюджет в настоящее время уступает только США – но и там военные расходы Китая больше, чем у четырёх стран (о них речь ниже).

По мере роста экономической мощи Китая, снижается влияние Европы. Доля США в мировом ВВП остаётся приблизительно неизменной с 1980 года. Но что касается стран, входящих в ЕС, с 1990 года их доля в мировой экономике сократилась с 30 % до менее 20 %, а в геополитическом плане ЕС по-прежнему неэффективен как единая держава. Самая богатая европейская страна, Германия, примерно на четверть меньше экономики Китая. Другие страны даже не находятся в той же лиге. Индия, которую часто называют противовесом Китаю, имеет ещё меньшую экономику, примерно пятую часть. Россия обладает некоторыми формальными признаками крупной державы, такими как право вето в Совете Безопасности ООН и огромный ядерный арсенал. Но её экономика в настоящее время составляет одну восьмую часть от китайской, а военный бюджет – одну четверть.

Двух одинаковых биполярных систем не существует. Советский Союз сравнялся с Соединёнными Штатами по военной мощи (по крайней мере, по некоторым показателям), но по всем остальным критериям он сильно отставал. Китай в некотором смысле является зеркальной противоположностью. Его вооружённые силы по-прежнему намного слабее американских, но во многих экономических и технологических сферах он является равным конкурентом. Третья и четвёртая по величине экономики мира – Япония и Германия – в силу исторических причин обречены играть несколько пассивную роль в международных делах. Всё это означает, что между двумя сверхдержавами и всеми остальными растёт пропасть.

Суждено ли нам столкнуться с конфликтом между двумя полюсами в формирующейся международной системе? Учёные, начиная с Фукидида, давно беспокоятся об опасностях «перехода власти», когда растущая великая держава сталкивается с устоявшейся. Первоначально Китай и Америка не выглядели как соперники. К 2006 году экономическая взаимозависимость между двумя странами казалась настолько глубокой, что учёные Нил Фергюсон и Мориц Шуларик придумали слово «кимерика», утверждая, что «Китай и Америка фактически слились в единую экономику». Однако после мирового финансового кризиса, с приходом к власти Си Цзиньпина в Китае, а затем Дональда Трампа в Америке, ситуация начала разлаживаться. К 2020 году между двумя странами накопилось множество противоречий, связанных с торговлей, технологиями и геополитикой. Пандемия позволила им вырваться наружу, причём Вашингтон усилил как риторику, так и действия против Пекина. Оглядываясь назад, скажут ли будущие поколения, что самым глубоким последствием COVID‑19 стало начало второй холодной войны?

Перемены в китайско-американских отношениях произошли в обеих столицах. При президенте Си Цзиньпине, пришедшем к власти в 2012 году, Пекин стал гораздо более напористым на международном уровне – от захвата индийской территории до утверждения морских претензий в Южно-Китайском море. Он установил больший контроль над Гонконгом и добивается уважения от стран, получающих китайскую иностранную помощь и кредиты, одновременно оказывая давление на государства, фирмы и глобальные организации, чтобы те приняли позицию Китая по Тайваню и другим вопросам. Министерство иностранных дел стало более воинственным, придерживаясь новой «дипломатии воина и волка» – подход, получивший название от китайской франшизы боевиков, показывающей, как китайские военные наращивают свою мощь по всему миру.

Администрация Трампа, со своей стороны, вступила в должность, решив жёстко обойтись с Пекином. В частности, она стремилась отделить Соединённые Штаты от этой страны в экономическом и технологическом плане, причём с началом пандемии эти усилия перешли в риторическую фазу. Китай также усмотрел возможность. В значительной степени усмирив вспышку у себя в стране и уклонившись от решения вопроса о первоначальном ненадлежащем контроле за распространением вируса, Пекин переключился на поиски преимуществ за рубежом, отправляя медицинские товары и экспертов, чтобы завоевать расположение с помощью «дипломатии масок». Контраст между подходами двух стран к связям с общественностью в связи с пандемией невозможно представить себе более разительным. Китай пообещал выделить 2 миллиарда долларов на глобальную борьбу с COVID‑19, в то время как США урезали финансирование Всемирной организации здравоохранения и вообще вышли из её состава. На самом деле, до сих пор взносы США в ВОЗ намного превышали взносы Китая, в то время как американская помощь другим странам в борьбе с COVID составляет 2,4 миллиарда долларов. Америка остаётся опорой международного порядка, но подстрекательские заявления Трампа омрачили эту реальность. Пекин выиграл раунд публичной дипломатии, что придало ему больше уверенности в необходимости предпринимать подобные усилия в будущем.

Но, обрушиваясь на Китай, Трамп тем самым демонстрирует редкий двухпартийный консенсус, который растёт уже несколько лет. Всё более жёсткая позиция Вашингтона в отношении Китая основана на убеждении, что проводимая им на протяжении десятилетий политика «вовлечения» провалилась – попытки сотрудничества не превратили Китай в более либеральную и демократическую страну. Некоторые заявления о провале «взаимодействия» звучат как удручённые вздохи отвергнутого любовника. На самом деле это разочарование основано на огромном недоразумении. Политика США в отношении Китая никогда не сводилась исключительно к вовлечению – она всегда сочетала в себе вовлечение и сдерживание. Эту стратегию иногда называли «хеджированием».

С 1970-х годов американские чиновники пришли к выводу, что лучше пригласить Китай в глобальную экономическую и политическую систему, чем оставить вне её и вызвать недовольства. Вашингтон продолжал сочетать усилия по интеграции Китая с последовательной поддержкой других азиатских держав, включая постоянную продажу оружия Тайваню. В годы правления Клинтона США гарантировали, что сохранят значительное военное присутствие в Восточной Азии (план под названием «Инициатива Ная»). В годы правления Буша Вашингтон отменил политику, проводившуюся на протяжении десятилетий, и принял Индию в качестве ядерной державы, как ещё одну сдерживающую Пекин силу. Администрация Обамы сделала знаменитый «поворот» в сторону Азии, укрепив военные связи с Японией и Австралией и наладив более тесные отношения с Вьетнамом. Она также предложила Транстихоокеанское партнёрство – способ уравнять вес Китая в Азии, но Трамп вышел из договора в первый же рабочий день на своём посту.

Стратегия хеджирования сработала. До того, как Никсон восстановил отношения с США, Китай считался величайшим в мире государством-изгоем. Мао Цзэдун пребывал в плену своей идеи, веря, что он возглавлял авангард революционного движения, которое уничтожит западный капитализм. Для осуществления этой цели никаких крайних мер не существовало – даже ядерного апокалипсиса. «Если наступит самое худшее и половина человечества погибнет, – объяснял Мао в своей речи в Москве в 1957 году, – другая половина останется. Империализм будет стёрт с лица земли, и весь мир превратится в социализм». Китай финансировал и разжигал антизападные повстанческие и идеологические движения по всему миру, от Латинской Америки до Юго-Восточной Азии.

Для сравнения, современный Китай – удивительно сдержанная страна как на геополитическом, так и на военном фронте. Он не вступал в войну с 1979 года, когда ненадолго вторгся во Вьетнам. С начала 1980-х годов Китай также не финансировал и не поддерживал марионеток или вооружённых повстанцев. Этот рекорд ненападения является уникальным среди великих держав. Все остальные постоянные члены Совета Безопасности ООН неоднократно применяли силу во многих странах за последние несколько десятилетий, а список возглавляют, конечно же, Соединённые Штаты.

Хотя это не имеет прямого отношения к внешней политике Китая, для многих в Вашингтоне его неудача стать либеральной демократией послужила глубоким разочарованием. Это вполне понятно – хотя и не должно было стать сюрпризом. На руководящем уровне мало кто из американских чиновников утверждал, что целью является коренное изменение китайской политической системы. Скорее, они считали, что по мере модернизации Китай смягчит свой авторитаризм, Интернет создаст больше пространства для свободы в различных её проявлениях, а роль государства в экономике уменьшится. Многие китайские интеллектуалы и чиновники тоже надеялись на это. Какое-то время это даже казалось возможным, поскольку Китай экспериментировал с растущими экономическими реформами и даже местными выборами. Но в последние годы направление режима стало очевидным – усиление государственного контроля и репрессий. Однако было бы неправильно воспринимать это как доказательство провала политики США. Ужесточение контроля Китая является результатом не событий, произошедших в Вашингтоне, а тех, что произошли в Пекине: к власти пришел новый лидер Си Цзиньпинь.

Изменения Си настолько радикальны, что учёный Элизабет Экономи заявил о том, что его подход представляет собой «третью революцию» в Китае, сравнимую с первоначальной коммунистической революцией Мао и движением Дэн Сяопина в сторону рынков и Америки в 1980-х годах. Си действует по четырём направлениям: расширение собственных полномочий, повышение роли Коммунистической партии в экономике и обществе, усиление регулирования информации и капитала, а также более жёсткая внешняя политика. Ветеран китайской науки Орвилл Шелл, наблюдавший за подъёмом и спадом роли Китая с 1970-х годов, описывает последнюю тенденцию в резких выражениях. При всей риторике Си о многостороннем сотрудничестве и разговорах о национальном возрождении, как отмечает Шелл, в его грандиозных амбициях присутствует «тёмная сторона, которая выросла из параноидальной зацикленности на идее „враждебных иностранных сил“ <…>, постоянно и тайно действующих против Китая». Возможно, шаги Си знаменуют собой начало сдвига длиной в десятилетия, как и первые две революции, а может быть, они окажутся одной из многих корректировок в китайской политике, которые со временем будут обращены вспять. Пока же Соединённые Штаты и остальной мир имеют дело с новым Китаем, который Си называет своей «новой эрой».

Усиление репрессий – это трагедия китайского народа. Сейчас им руководит лидер, замедливший экономические реформы, закрутивший гайки контроля и репрессий Коммунистической партии и разозливший соседей страны. Такой поворот особенно трагичен для жителей региона Синьцзян, население которого составляют мусульмане. Правительство поместило миллион этнических уйгуров в лагеря для «перевоспитания» и подвергло миллионы других навязчивой слежке. (Пока торговые переговоры затягиваются, президент Трамп хранит молчание по поводу этих злоупотреблений. Говорят, что, одержимый своим переизбранием, Трамп умолял Си, чтобы Китай купил больше соевых бобов со Среднего Запада, дабы помочь ему победить, одновременно уверяя, что репрессии против мусульман в Китае – это правильно.) Пекин также ужесточил контроль над Гонконгом, навязав автономной территории в июле 2020 года закон о «национальной безопасности».

При Си внешняя политика Китая становится всё более амбициозной: от стремления к лидерству в учреждениях ООН, где Китай превосходит США в четыре раза, до масштабной инициативы «Пояс и путь» и строительства островов в Южно-Китайском море. Растущая воинственность знаменует собой разрыв с прежней пассивностью страны. В частности, наращивание военного потенциала говорит о том, что Китай реализует долгосрочный план.

Но что для Китая будет приемлемым уровнем влияния, учитывая его экономический вес в мире? Если Вашингтон не задаст этот важнейший вопрос, он не сможет делать серьёзные заявления о том, какое применение китайской силы переходит границы дозволенного. Когда в 1990 году Дэн советовал китайским лидерам не торопиться, страна находилась в состоянии нищеты с ничтожной экономикой. Эта экономика выросла на 800 % и сейчас является колоссом. Китай не торопился и развивал силу, и сегодня он стремится играть более значительную региональную и глобальную роль, как это делают все великие державы по мере роста их богатства и мощи. Насколько увеличение роли уместно, а насколько является опасным экспансионизмом? Это фундаментальный стратегический вопрос, который Вашингтон и весь мир никогда всерьёз не рассматривали.

Рассмотрим пример ещё одной страны, которая наращивала мощь, но уже в XIX веке, хотя и не в таких масштабах, как Китай. В 1823 году Соединённые Штаты представляли собой страну, которую сейчас назвали бы развивающейся, – фермерскую, с неразвитой инфраструктурой, не входившую даже в пятёрку ведущих экономик мира. И всё же, приняв доктрину Монро, они объявили всё Западное полушарие недоступным для великих европейских держав. Британия неохотно согласилась, принимая, а иногда даже принуждая к региональной гегемонии США. Американский случай – несовершенная аналогия, однако он служит напоминанием о том, что по мере роста экономической стабильности страны стремятся к большему влиянию за рубежом. Если Вашингтон определит каждую такую попытку Китая как опасную, он будет противостоять естественной динамике международной жизни и тем самым породит самоисполняющееся пророчество.

Сотрудничество с таким конкурентом, как Китай, является для Соединённых Штатов новым и уникальным вызовом. С 1945 года крупные государства, достигшие богатства и признания, выступали ближайшими союзниками Вашингтона, если не квазипротекторатами: Германия, Япония и Южная Корея. Обычно разрушительная черта международной политики – подъём новых держав – оказалась в этой связи чрезвычайно благоприятной для Америки. Китайская Народная Республика, однако, не только намного больше, чем предыдущие восходящие державы; она также всегда жила вне союзнических структур и сферы влияния Соединённых Штатов.

Американская внешнеполитическая элита обеих партий привыкла к миру, где Соединённые Штаты занимают позицию неоспоримого лидера. Мадлен Олбрайт, занимая пост госсекретаря, объяснила, почему Америка имеет моральное право применять военную силу (в данном случае бомбить Ирак в 1998 году). «Мы – Америка; мы – незаменимая нация, – сказала она. – Мы высоко стоим и видим будущее дальше, чем другие страны». Маловероятно, что эти другие страны в наши дни поддержат подобное утверждение. В 2019 году госсекретарь Майк Помпео утверждал – в снисходительном заявлении, которое наверняка разозлило бы любого гражданина Китая, – что Соединённые Штаты и их союзники должны удерживать Китай на «положенном ему месте». Грех Китая, по словам Помпео, заключается в том, что он тратит на вооружённые силы больше, чем это необходимо для его собственной обороны. То же самое, конечно, можно сказать и о США – и о Франции, России, Великобритании и большинстве других крупных стран. Одно из подходящих определений великой державы звучит следующим образом: страна, которая озабочена не только своей непосредственной безопасностью. Политический климат в Вашингтоне всегда подталкивает политиков к тому, чтобы действовать «жёстко», а не «мягко», что является опасным подходом к международным отношениям. Вопрос в том, насколько они могут быть разумными, а не безумными?

Новый «ястребиный» консенсус Америки в отношении Китая до странности солипсистичен и лишён анализа возможных реакций противника. У Пекина тоже есть свои «ястребы», которые годами предупреждали о том, что Соединённые Штаты хотят сдержать Китай и даже стремятся к смене режима в Пекине. Администрация Трампа всё чаще подтверждала эти заявления, тем самым обеспечивая им рычаги влияния в Китае и подталкивая к напористому и дестабилизирующему поведению. Подобная динамика, когда «ястребы» каждой из сторон укрепляют друг друга, усиливает напряжённость и повышает риск конфликта. Важно отметить, что жёсткая тактика Трампа не достигла ни одной из своих целей – от прекращения торгового дефицита США до получения поддержки Пекина в борьбе с Северной Кореей и Ираном. Фактически они привели к тому, что Китай стал более агрессивным за рубежом и репрессивным внутри страны.

Американская «ястребиная» позиция коренится в страхе, что Китай в какой-то момент захватит весь мир. Такой риск довольно опасен, поскольку исторически сложилось так, что доминирующие державы, полагая, что они уступают позиции новому сопернику, часто действуют упреждающе, надеясь воспользоваться предполагаемым «окном уязвимости», после которого подъём соперника станет неудержимым. Именно такого рода рассуждения привели европейских государственных деятелей к войне 1914 года. Схожий странный фатализм в отношении неумолимого подъёма Китая движет и вашингтонскими властями. Впрочем, существуют причины для недоверия к этому кошмарному сценарию: ни Советскому Союзу, ни Японии не удалось захватить мир, несмотря на сильные, порой параноидальные опасения Вашингтона по поводу их возвышения. А Китай, при всех его достижениях и сильных сторонах, сталкивается с рядом внутренних проблем, от демографического спада до гор долгов. Кроме того, Коммунистическая партия переживает неопределённое политическое будущее. Несмотря на десятилетие усиления политических репрессий на материке, рост среднего класса порождает стремление к большей политической открытости, что видно на примере двух китайских обществ, за которыми пристально наблюдает Пекин, – Гонконга и Тайваня.

И что особенно важно, подъём Китая вызвал беспокойство почти у всех своих соседей, от Японии до Индии и Австралии. Внешняя политика Си резко усилила опасения государств, заставив некоторые из них кардинально пересмотреть собственную внешнюю политику. После пограничной стычки в июне 2020 года, в результате которой погибли десятки людей, Индия, похоже, приступила к реализации долгосрочной стратегии по уравновешиванию Китая. Несмотря на глубокую зависимость от китайского рынка, Австралия теперь рассматривает Китай как своего главного противника, особенно в свете многочисленных кибератак Пекина на австралийские объекты. Австралия инициировала глобальные призывы к расследованию действий Пекина в связи с первой вспышкой коронавируса. Япония воскресила Транстихоокеанское партнёрство, привлекла к нему другие страны и добилась вступления соглашения в силу. Даже Вьетнам, опасающийся своего гигантского соседа, положил начало ранее немыслимым событиям: военному партнёрству, если не союзу, со своим старым врагом – Соединёнными Штатами. Ужаснувшись судьбе Гонконга, население Тайваня переизбрало антикитайского президента и становится всё более антагонистичным по отношению к материку, что делает военные возможности Пекина более сложными и дорогостоящими. (Вторжение на территорию враждебной страны, где миллионы людей страдают от иностранной оккупации, может довольно скоро обернуться кошмаром, как вашингтонские планировщики объяснили бы коллегам в Пекине.) Фундаментальной геостратегической слабостью Китая всегда считалось обилие близлежащих стран, выступающих против его возвышения. Однако политика Си не только не устранила этот недостаток, но и усугубила его. Сегодня Китай все ещё на подъёме, но при этом он вписан в огромный континент, окружённый враждебными соседями, которые с каждым месяцем становятся всё более агрессивными.

Напряжённость в отношениях между США и Китаем неизбежна, чего нельзя сказать о конфликтах. В нашем сознании сложилось представление о характере международной политики, почерпнутое в основном из современной европейской истории, где великие державы борются за влияние и часто прибегают к войне. Эту международную систему нередко называют «многополярной» – характеризующейся наличием многих великих держав, – и она по своей природе нестабильна. Когда множество равных по силе стран соперничают между собой и каждая из них с подозрением смотрит на другую, просчётов, агрессии и войн становится сложно избежать. Именно по этой причине Европа на протяжении веков оставалась ареной постоянных конфликтов. Однако многополярная система описывает только один период мировой истории – примерно с XVI века до середины XX века. Чаще встречаются однополярные системы, где доминирует одна держава – от Римской империи на Западе до ряда китайских империй на Востоке.

Биполярный порядок, характеризующийся соперничеством между Советским Союзом и Соединёнными Штатами, просуществовал менее пятидесяти лет. Он ознаменовал собой самый продолжительный период мира между великими державами за последние 150 лет, а закончился, что удивительно, капитуляцией и крахом одной из сторон – без единого выстрела. Процесс возвращения международной системы к биполярному порядку не обязательно должен внушать страх. Биполярность может существовать и без войны.

Биполярность возможна и без холодной войны. А всё потому, что первоначально холодная война возникла из-за международной напряжённости такого масштаба, который в настоящее время даже трудно себе представить. Советский Союз подвергся нацистскому вторжению с запада в 1941 году и потерял около 25 миллионов мужчин, женщин и детей – более 10 % всего населения. Понеся тяжёлые жертвы ради победы во Второй мировой войне, Москва стремилась контролировать всех соседей на западной границе в Восточной и Центральной Европе, создать кольцо буферных государств, чтобы никогда больше не подвергнуться агрессии. Затем она обратила внимание на юг, на Турцию и Грецию, и устремилась ещё дальше в поисках территории и влияния. Советский режим строился вокруг идеологии мировой коммунистической революции, которая воспевала конфликт с Западом. Америка, со своей стороны, считала советский коммунизм страшной угрозой своему существованию и рассматривала любого советского союзника в любой точке мира как опасность. (Даже к нейтральным сторонам относились с глубоким подозрением.) Рассмотрим, как действовали две сверхдержавы. Москва разместила ядерные ракеты на Кубе, рискуя начать войну, чтобы расширить своё мировое влияние и противостоять влиянию Вашингтона. Америка, со своей стороны, направила в джунгли Вьетнама в общей сложности три миллиона солдат, чтобы предотвратить превращение бедной, незначительной страны на другой стороне земного шара в коммунистическую.

Отношения между Вашингтоном и Пекином во всех аспектах гораздо менее напряжённые. Рыночный «ленинизм» Пекина не представляет собой жизнеспособную общественную альтернативу Западу. Китайская модель – это необычное сочетание либеральной и меркантилистской экономики и репрессивной политики, проистекающее из специфической истории Китая. Это скорее жонглирование, чем последовательная идеология – практически нигде в мире данную модель не удалось скопировать. При всём своём пренебрежении к правам человека, Китай является более полноценной частью международного порядка, чем когда-либо был Советский Союз. Москва выступала против почти всех аспектов подобного строя. Во время холодной войны американо-советская торговля, если она вообще существовала, редко превышала 2 миллиарда долларов в год. Торговля между США и Китаем составляет почти 2 миллиарда долларов – каждый день. Сверхдержавы этой эпохи глубоко переплетены экономически, что создаёт огромные стимулы для сотрудничества. Именно поэтому даже администрация Трампа проводит политику «горячего и холодного Китая», призывая к технологическому разрыву и одновременно стремясь к углублению взаимозависимости, требуя от Пекина покупать больше американских товаров и предоставлять больший доступ американским фирмам.

Ближайшей параллелью к нынешней ситуации является не холодная война, а соперничество между устоявшейся Великобританией и возрождающейся Германией, которое началось в конце девятнадцатого века. Объясняя причины Первой мировой войны, президент Вудро Вильсон вкратце описал динамику между двумя державами: «Британия владеет землёй, а Германия её хочет». Несколько учёных исследовали параллели между англо-германским столкновением и сегодняшней напряжённостью между США и Китаем. В одном историческом анализе прослеживается сходство:

COVID‑19 – явление глобальное, которое, как ни парадоксально, заставило страны взглянуть на самих себя. Боль и страдания, экономические трудности и потрясения вынудили мировых лидеров отказаться от идей международного сотрудничества и вместо этого затаиться, закрыть границы и разработать стратегии по обеспечению устойчивости и восстановления. К апрелю 2020 года план Дональда Трампа в отношении пандемии превратился не более чем в призыв к американскому национализму: президент обвинил Китай в распространении болезни и напал на Всемирную организацию здравоохранения как на соучастника. Китай, в свою очередь, на словах выступал за глобальное сотрудничество, но при этом быстро принял «вакцинный национализм». Как написал «ястребиный» рупор Коммунистической партии, газета Global Times, «Китай не может полагаться на Европу или США в разработке вакцин. Китай в столь важной области должен действовать самостоятельно». В отношении главного вопроса времени руководство Индии пришло к тому же выводу, что и Пекин. Дели ограничил экспорт основных медицинских товаров и инвестировал более 1 миллиарда долларов, чтобы уменьшить зависимость от Китая в области фармацевтических компонентов. Он подготовился к тому, чтобы самостоятельно разрабатывать лекарства и производить важнейшие материалы. Повсюду, даже в Европе, интерес к собственной экономике и опора на собственные силы стали новыми девизами.

С исторической точки зрения довольно странно наблюдать, как в результате кризиса лидеры становятся такими недалёкими и приверженными национализму. Страдания, вызванные пандемией, реальны и глубоки, но они не идут ни в какое сравнение с периодом между 1914 и 1945 годами: великая война, разорвавшая Европу на части; пандемия, гораздо более смертоносная, чем COVID; глобальная депрессия; рост тоталитаризма; ещё одна мировая война, снова разрушившая Европу и уничтожившая японские города при помощи ядерного оружия – всего более 150 миллионов погибших. И всё же, после этих адских катастроф лидеры настаивали на расширении международного сотрудничества. Оставшиеся в живых воины и государственные деятели, увидев цену необузданного национализма и узких собственных интересов, посчитали, что они обязаны создать мир, который не вернётся к нигилистическому соперничеству.

Хотя мы и вкусили плоды их труда – семьдесят пять лет относительного мира, – в результате мы стали циниками, презирающими идеализм. Сейчас модно ругать «глобализм», не задумываясь об издержках альтернативы. Британцы принимают мелкий национализм в лице Brexit, потому что им больше не нужно беспокоиться о реальном национализме и геополитической конкуренции, той, которая 1 июля 1916 года в битве на Сомме унесла жизни почти 20 000 британских солдат, чтобы отвоевать всего три квадратных мили земли. Государственные деятели, которые вели союзные страны через войну и депрессию, понимали это и решили дать идеализму шанс.

Франклин Рузвельт занимал пост помощника министра военно-морского флота в администрации Вудро Вильсона и являлся большим поклонником концепции Вильсона о мире, «безопасном для демократии». Он наблюдал, как в годы после Первой мировой войны рухнул идеализм, что привело к ещё более масштабной войне во время его собственного президентства. Но урок, который Рузвельт извлёк из опыта Вильсона, заключался в том, чтобы снова попробовать международное сотрудничество, на этот раз с Америкой в центре новой системы – и на этот раз предоставить великим державам более сильные практические стимулы, чтобы те полностью посвятили себя поддержанию мира. Через несколько месяцев после вступления Америки во Вторую мировую войну, когда победа всё ещё оставалась неопределённой и далёкой, Рузвельт начал разрабатывать планы по созданию международных институтов и систем коллективной безопасности, благодаря которым будущие мировые войны стали бы маловероятными. Его давний государственный секретарь Корделл Халл, видя, как торговые войны 1930-х годов переросли в горячую войну, единодушно выступал за новый международный режим свободной торговли. Его преемники реализовали это видение в годы после 1945 года – вначале посредством Генерального соглашения по тарифам и торговле, которое превратилось во Всемирную торговую организацию.

Рузвельт в своей душе был идеалистом, но его преемник, Гарри С. Трумэн, не имел такой репутации. Трумэна считают непримиримым реалистом, который сбросил атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки, создал НАТО, работал над сдерживанием Советского Союза и вёл войну в Корее. В последнем классе средней школы в Индепенденсе, штат Миссури, Трумэна настолько очаровала возвышенная поэма Альфреда Теннисона «Локсли Холл», что он переписал на бумагу его стихотворение. Спустя десятилетия, когда чиновники или члены Конгресса спрашивали президента, почему он так горячо поддерживал Организацию Объединённых Наций, Трумэн доставал бумажник и читал им строки Теннисона.

Преемник Трумэна, Дуайт Д. Эйзенхауэр, воевал с немецкими и итальянскими армиями по всей Европе в качестве командующего союзными войсками на континенте. Он убедился, что человеческая природа может быть тёмной и порочной: вермахт яростно сражался до самого конца. И вывод, который он сделал из своего военного опыта, гласил: проделайте лишнюю милю ради мира и сотрудничества. Через 20 лет Уолтер Кронкайт взял интервью у Эйзенхауэра, сидя на скамейке на военном кладбище США в Коллевиль-сюр-Мер в Нормандии, где было захоронено 9000 тел американцев. Глядя на надгробия, Эйзенхауэр объяснил Кронкайту: «Эти люди дали нам шанс. Они выиграли время, чтобы мы могли добиться большего <…>. Поэтому всякий раз, когда я возвращаюсь на эти пляжи, вспоминая тот день 20 лет назад, я ещё раз повторяю, что мы должны найти путь к вечному миру».

Будучи президентом, Эйзенхауэр вносил предложения, которые в наши дни даже невозможно представить. В 1953 году, в разгар холодной войны и в условиях продолжающейся Корейской войны, он выступил с речью, предложив всем странам ввести строгие ограничения на количество и характер вооружений. Процессом разоружения должна была управлять Организация Объединённых Наций. Он также призвал к отмене ядерного оружия и выдвинул предложение, чтобы вся ядерная мощь находилась под международным контролем и использовалась только в мирных целях. Эйзенхауэр выражался таким языком, который немногие представители левого крыла осмелились бы использовать. «Каждая произведённая винтовка, каждый спущенный на воду военный корабль, каждая выпущенная ракета означают кражу у тех, кто голоден и не накормлен, у тех, кто замёрз и не одет. Это совсем не тот образ жизни, который следует вести. Под облаком угрожающей войны человечество подвешено на железном кресте».

Не только американцы проповедовали идеализм. Уинстон Черчилль являлся наиболее склонным к национализму, даже расизму, государственным деятелем того периода. И всё же всего через год после окончания Второй мировой войны он произнёс свою знаменитую речь: «Мы должны построить своего рода Соединённые Штаты Европы. Мы не можем стремиться к чему-то меньшему, чем объединение Европы в единое целое, и мы с уверенностью смотрим в тот день, когда это объединение будет достигнуто». Эта федерация, по его словам, будет основана на тех же принципах, которые лежали в основе Лиги Наций и идеалистов 1920-х и 1930-х годов, считавших, что более тесное сотрудничество способно избавить мир от войны. В годы после речи Черчилля французские государственные деятели, такие как Жан Монне и Роберт Шуман, работали с немецкими лидерами, в частности, Конрадом Аденауэром, над созданием Европейского союза – беспрецедентного объединения национальных суверенитетов и самого яркого примера мирного сотрудничества в истории человечества.

В современном мире принято относиться к подобным устремлениям с цинизмом. Сегодня многие лидеры с гордостью отстаивают узкое видение интересов своих стран. «Я всегда буду ставить Америку на первое место, – заявил Дональд Трамп на Генеральной Ассамблее ООН в 2017 году, – так же как и вы, лидеры стран, всегда будете и должны ставить на первое место интересы собственных государств». Наш мир, однако, построен государственными деятелями, которые придерживались более широких взглядов. Когда была создана ООН и сеть связанных с ней международных организаций, Соединённые Штаты занимали позицию самой могущественной страны в мире. Они помогали Европе и Восточной Азии восстанавливаться после разрушений Второй мировой войны, фактически финансируя будущих конкурентов. Америка соглашались на конвенции и организации, где у неё был всего один голос, такой же, как у самой маленькой нации. Но, сделав всё это, она создала глобальную систему, которая на протяжении трёх четвертей века поддерживала мир между великими державами, способствовала росту демократии и уважению прав человека, а также позволила добиться самого значительного сокращения бедности в истории человечества. Европа нашла способ преодолеть столетия национализма и войны и создать континент мира, процветания и безопасности, разделив власть в Европейском союзе и НАТО. Страны Юго-Восточной Азии после десятилетий колониализма и войн объединились в Ассоциацию государств Юго-Восточной Азии и поддерживают мирные отношения уже на протяжении двух поколений. Все эти успехи, большие и маленькие, представляют собой поразительный послужной список идеализма и глобализма.

И всё же, столкнувшись с COVID‑19, многие страны поддались эгоизму. И во главе стаи оказалась именно Америка Трампа. Президент США по большей части игнорировал международные предупреждения о распространении болезни, а когда он всё-таки принял меры, то сделал это в одностороннем порядке, даже не потрудившись проинформировать ближайших европейских союзников, прежде чем объявить запрет на поездки в эти страны. Предсказуемо, что бразилец Жаир Болсонару и индиец Нарендра Моди – такие же популистские националисты, как и Трамп – подошли к пандемии с тем же недоверием к любым глобальным усилиям или многосторонним решениям. Моди напомнил индийцам об опасностях глобальных цепочек поставок и призвал их «ратовать за местное», покупая и продвигая продукцию Индии. Тем не менее пандемия, похоже, пробудила национализм даже там, где его меньше всего ожидаешь, например, в Европе.

Националисты любят указывать на неспособность многостороннего сотрудничества предотвращать пандемии. Они утверждают, что глобальный институт, которому многие доверяли, Всемирная организация здравоохранения, плохо справился со своей задачей. Уже 14 января 2020 года, когда стало известно о первом случае заболевания коронавирусом за пределами Китая, ВОЗ всё ещё доверчиво принимала заявление Пекина об отсутствии доказательств передачи вируса от человека к человеку. Она отложила объявление вируса пандемией до 11 марта, когда большая часть мира уже осознала серьёзность проблемы и начала срочно принимать меры. Подобные неудачи побуждают людей выступать за усиление национального контроля и повышение устойчивости.

Проблемы ВОЗ доказывают необходимость большей многосторонности, а не меньшей. Организация располагает крошечным бюджетом и полагается на добровольное сотрудничество со стороны государств-членов. У неё нет полномочий заставлять их что-либо делать, и зачастую она даже не способна пристыдить своих более могущественных спонсоров. Эти правила писались при полной поддержке Соединённых Штатов, которые не допускали и мысли о том, что международная организация станет вмешиваться в их внутренние дела. И всё же в условиях пандемии глобальное сотрудничество обеспечило огромные преимущества. Возможность быстрого перемещения денег и медицинского оборудования оказалась жизненно важной. Ещё более важным фактором стала возможность свободного распространения научных идей и передового опыта. Тысячи жизней удалось спасти благодаря открытости и быстроте международной системы. Даже Соединённые Штаты, самая богатая страна в мире, охотно принимали поставки из Китая, чтобы восполнить временную нехватку некоторого оборудования. ВОЗ, при всех её недостатках, к концу апреля предоставила 1,5 миллиона наборов для тестирования и отправила защитное оборудование в 133 страны – просто находка для беднейших стран мира.

Важно заметить, что большинство проблем происходили внутри стран, а не между ними. Те государства, которые продемонстрировали наилучшие результаты, такие как Тайвань и Южная Корея, сталкивались с теми же международными трудностями, что и другие, и, более того, принимали гораздо больше туристов из Китая, чем западные страны. Те, кому не удалось быстро выровнять кривую, например, Великобритания и Америка, потерпели неудачу в основном из-за своих узкоспециализированных заморочек и плохого национального руководства, а не из-за дефекта в международной системе. Но всё равно по какой-то причине глобальная система многостороннего сотрудничества берёт на себя вину. Это близорукое тыканье пальцем так же тупо, как и утверждение, что отдельные неудачи в управлении США или Великобританией каким-то образом подтверждают несостоятельность самих национальных государств. Сложилась дисфункциональная динамика, при которой многие люди используют многосторонние институты для своей выгоды, но затем отворачиваются от них, когда возникают проблемы. Когда в европейской стране на средства ЕС строятся сотни миль автострад, местные лидеры ставят это себе в заслугу, и никто не благодарит Брюссель, но, когда нужно сократить бюджет, они указывают пальцем на какое-то правило ЕС и говорят: «Эти злые еврократы в Брюсселе заставили меня это сделать».

На глобальном уровне идеализм периода после Второй мировой войны продолжает жить в форме знакового творения – либерального международного порядка. Многие признают прошлые достижения возглавляемой США структуры сотрудничества, но утверждают, что теперь она обречена. COVID‑19, возможно, окажется непосредственной причиной гибели данного устоя. Но, по их словам, он уже разрушается и изначально был обречён на крах.

Вольтер однажды заметил, что Священная Римская империя «ни в коем случае не являлась ни Священной, ни Римской, ни империей». То же самое можно сказать и о либеральном международном порядке, который никогда не был ни либеральным, ни международным, ни упорядоченным, как его сейчас ностальгически описывают. Это была запутанная реальность, в которой идеализм с самого начала смешивался с национализмом. Его истоки можно проследить у таких мыслителей, как Гуго Гроций и Иммануил Кант, но впервые они прозвучали из уст крупного мирового государственного деятеля в конце девятнадцатого века, когда другая либеральная сверхдержава, Великобритания, обеспечила первый большой всплеск сотрудничества и глобализации. В 1879 году Уильям Гладстон, четырежды премьер-министр Великобритании и гигант либерализма девятнадцатого века, выступил с серией речей о внешней политике. В них он выступал за новый вид дипломатии для обеспечения мира между великими державами, новый подход, основанный на сдержанности, «равных правах всех наций» и «любви к свободе». Это были не просто слова. Великобритания играла решающую роль в защите мировых путей сообщения, а британский фунт стерлингов служил мировой резервной валютой. Военно-морская гегемония Великобритании сохраняла толику международной стабильности.

Конечно, в ту эпоху по-прежнему наблюдались острая экономическая конкуренция, подъём держав, внутренние революции внутри стран и агрессивный империализм за рубежом. Гладстоновская «любовь к свободе» применялась избирательно: Британия сама с энтузиазмом занималась империализмом, подавляя восстания от Индии до Ирландии. Временами она также проявляла глубокий меркантилизм. Но по сравнению с любым предыдущим периодом человеческой истории, это была эпоха, отмеченная небывалым миром, расширением торговли и зачатками международного сотрудничества, такими как первые современные соглашения о контроле над вооружениями. Короче говоря, это был зарождающийся либеральный международный порядок. Однако он оборвался в результате Первой мировой войны, что привело к разрыву, сохранившемуся в межвоенные годы, а затем и во время Второй мировой войны.

После 1945 года, когда Америка приняла эстафету глобального лидерства от Великобритании, Вашингтон начал создавать более формальный набор международных норм и институтов. Однако зарождающаяся система столкнулась с яростным противодействием Советского Союза, за которым последовала серия разрывов сотрудничества между союзниками (наиболее болезненным стал вопрос о Суэцком канале в 1956 году и о Вьетнаме десятилетие спустя). Она даже пострадала от частичного отступления Соединённых Штатов при Ричарде Никсоне, который в 1971 году прекратил практику Вашингтона по финансированию международной валютной системы за счёт золотых резервов США. Поэтому более реалистичная картина эпохи после 1945 года – это картина слабого порядка, с самого начала омрачённого исключениями, разногласиями и хрупкостью. В рамках этого режима великие державы часто нарушали его правила. В период с 1947 по 1989 год, когда Америка, с одной стороны, строила либеральный международный порядок, она, по подсчётам одного учёного, семьдесят два раза пыталась сменить режим по всему миру, причём почти каждый раз без одобрения ООН.

И всё-таки порядок рос, несмотря на множество противодействующих тенденций и неудач. Всё больше и больше стран присоединялись к новому строю. После распада Советского Союза в 1991 году почти каждая страна на земле в определённом смысле присоединилась к открытой мировой экономике, приняв, по крайней мере теоретически, нормы международного поведения. Даже сейчас либеральный международный порядок приспосабливается к различным режимам – от Кубы до Саудовской Аравии и Вьетнама – и по-прежнему обеспечивает основу, базирующуюся на правилах, которая поощряет мир, стабильность и более цивилизованное взаимодействие между государствами. Теперь многие в Вашингтоне и за его пределами утверждают, что система столкнулась с новой и, возможно, смертельной угрозой. Они полагают, что рост Китая разрушил сложившуюся модель, поскольку Пекин злоупотребляет открытой международной экономикой для укрепления своей собственной государственно-меркантилистской системы. Они указывают на попытки Китая свести на нет обязательства ООН по соблюдению прав человека и утверждают, что он стремится создать собственную параллельную международную систему, которая несовместима с существующей, спонсируемой Западом. Так что же означает подъем Китая для международного порядка?

Рассмотрим злоупотребление Китаем открытой мировой экономикой. Почти все экономисты сошлись во мнении, что страна обязана большей частью своего успеха трём фундаментальным факторам: переходу от коммунистической экономики к более рыночному подходу, высокой норме сбережений, позволяющей осуществлять крупные капиталовложения, и росту производительности труда. Принятие рынков также включало в себя значительное расширение возможностей для иностранных инвестиций. Китай – единственная развивающаяся страна, которая с 1998 года ежегодно входит в число двадцати пяти крупнейших рынков для прямых иностранных инвестиций.

Современный Китай предлагает ряд новых вызовов, особенно учитывая пристрастие президента Си к использованию государственной власти для обеспечения экономического доминирования страны в важнейших отраслях. Но его самое большое преимущество в глобальной торговой системе связано не с готовностью нарушать правила, а с размерами страны. Государства и компании хотят получить доступ к Китаю и готовы идти на уступки. Другим странам с равным влиянием часто сходит с рук подобное поведение. В отчёте за 2015 год, подготовленном финансовым гигантом Credit Suisse, приводится перечень нетарифных барьеров против иностранных товаров, установленных крупнейшими странами в период с 1990 по 2013 год. С общим числом в 45 °Cоединённые Штаты находятся в собственной лиге. Далее следует Индия – около 350, затем Россия – около 250. Китай занимает пятое место с менее чем 150 странами. Торговые войны Трампа с Китаем и Европой – это последние и самые вопиющие примеры меркантилизма Америки.

Правительственная поддержка государственных предприятий увеличилась по сравнению с тем, что было несколько лет назад, однако Пекин отказался от некогда центральной части меркантилистской стратегии – использования заниженного курса валюты для увеличения экспорта. Экономист Николас Ларди подсчитал, что конец валютного меркантилизма и вызванное им снижение положительного сальдо торгового баланса Китая объясняет «примерно половину замедления роста ВВП после мирового финансового кризиса». Конечно, подобные реформы зачастую проводятся только под давлением Запада, и даже тогда они служат собственным конкурентным интересам Китая. Но верно и то, что Пекин сталкивается с растущим давлением, вынуждающим его проводить всё больше реформ. Многие китайские экономисты и высокопоставленные политики утверждают, что это единственный способ для страны модернизировать и развивать свою экономику. Они предупреждают, что отказ от реформ приведёт к «ловушке среднего дохода» – распространённой ситуации, когда страны выходят из нищеты, но упираются в стену на уровне ВВП на душу населения около $10 000, отказавшись от дальнейшей модернизации экономической, нормативной и правовой систем. Китай преодолел рубеж в 10 000 долларов в 2019 году, но он все ещё может застрять. Ещё до того, как вмешалась пандемия, Китай сопротивлялся дальнейшим реформам. Другие страны, которые поступали так же, в конечном итоге обнаружили, что вынуждены продолжать путь реформ или погрязнуть в вялотекущем движении. Пандемия способна послужить толчком к дальнейшему открытию или заставить Пекин удвоить внутреннюю националистическую повестку дня. Даже если он выберет последнее, он всё ещё далёк от стремления свергнуть многосторонний порядок и заменить его китайским.

В действительности правда о либеральном международном порядке заключается в том, что в нем никогда не было золотого века, и он не пришёл в упадок настолько сильно, насколько принято утверждать. Основные атрибуты данного строя – мир и стабильность между крупными странами – по-прежнему прочно удерживаются на местах, а количество войн и аннексий с 1945 года заметно сократилось. (Вторжение России в Украину – исключение, подтверждающее правило). Экономический меркантилизм Китая необходимо решать, и администрация Трампа заслуживает определённой похвалы за то, что обратила на него внимание. Однако Трамп также достоин резкой критики за односторонний подход к этому вопросу, не в последнюю очередь потому, что гораздо эффективнее было бы представить Пекину набор требований, выдвинутых США и их союзниками – скажем, ЕС, Великобританией, Канадой, Японией, Южной Кореей и Австралией – группой, которая вместе с Америкой составляет 58 % мировой экономики. Взаимосвязанный мир даёт Вашингтону рычаги давления на Китай. Отсоединение от него их уменьшает. Да, это правда, что Соединённые Штаты никогда не сталкивались с таким грозным противником, как Китай. Но у Китая есть и собственные препятствия: ни одна восходящая держава в истории не пыталась выйти в мир, который так хитро переплетён многосторонними каналами сотрудничества и обороны. Любая попытка Китая полностью «вырваться» из всех глобальных правил и норм вызовет сильную оппозицию как в соседних странах, так и за их пределами. Возможно, самым важным способом сдерживания Китая является укрепление системы. Для этого, конечно, потребуется, чтобы Соединённые Штаты присоединились к таким органам, как Конвенция по морскому праву и Международный уголовный суд, и поддерживали их. Если Америка нарушает правила и нормы, у неё мало оснований критиковать Китай за то же самое.

Самым значительным вкладом Америки в международную жизнь оказалось стремление простить, восстановить и реабилитировать побеждённых. США представляла себе новый путь для всех народов мира. Она часто действовала, руководствуясь общим благом, а не только узкими национальными интересами. Те, кто смотрит на вызовы современности – подъём Китая, а теперь и пандемия – и делает вывод, что Америка должна отказаться от богатого наследия и просто вести себя, как любая другая великая держава, превратившись в англоязычную версию имперской Германии, слепы к истории и достижениям Соединённых Штатов.

В связи с этим возникает самая серьёзная угроза либеральному международному порядку – и это не экспансионизм Китая, а отречение Америки. Архитектор данной системы быстро теряет интерес к собственному творению. Как отметил учёный Уолтер Рассел Мид, инстинкты Трампа – джексоновские, то есть мир его практически не интересует, за исключением того, что, по его мнению, большинство стран постоянно обманывают Соединённые Штаты, включая их союзников. Трамп – националист, протекционист и популист, решительно настроенный поставить «Америку на первое место». Но, по правде говоря, больше всего на свете он изоляционист, покинувший поле боя. Трамп вывел Соединённые Штаты из большего числа организаций, договоров и соглашений, чем любой президент в американской истории. Он не только затормозил торговую сделку с Европейским союзом, но и начал торговую войну против этого блока и вывел войска с европейских баз, что, похоже, предвещает конец семидесятилетнего атлантического партнёрства. С Латинской Америкой Трамп общается через призму либо недопущения иммигрантов, либо завоевания голосов во Флориде. Он даже сумел вызвать отторжение у канадцев (что не может не радовать). А ближневосточную политику он передал на субподряд Израилю и Саудовской Аравии, в основном для того, чтобы США могли отступить. За несколькими импульсивными исключениями – такими, как самовлюблённое желание получить Нобелевскую премию, пытаясь заключить мир с Северной Кореей, – наиболее примечательным во внешней политике Трампа является её отсутствие.

Пандемия ускорила эгоистический поворот Америки – её отказ от роли лидера свободного мира и поставщика общественных благ в рамках многосторонней системы. Возможно, самым ярким примером послужила стратегия вакцинации. Далёкая от координации глобальных усилий или даже поощрения своих союзников к объединению ресурсов, администрация Трампа просто стремилась «выиграть», обогнав другие государства, чтобы первыми получить вакцину. Немецкая пресса сообщила, что американское правительство предложило «крупную сумму денег», чтобы получить вакцину немецкой компании «только для США». Между тем, такие партнёры, как Франция, Бразилия и Канада, обвинили США в том, что они влезают в сделки по приобретению критически важного медицинского оборудования и переигрывают их, или даже блокируют.

США уже давно находятся в безопасности на внутреннем фронте, защищённые от нестабильности и войны двумя океанскими крепостями. Такое положение позволило американским лидерам с 1945 года проявить дальновидность и использовать часть своей власти и ресурсов на общее благо. Рассмотрим лидерство Вашингтона в борьбе с болезнями двадцать первого века. Администрация Джорджа Буша выдвинула инициативу по борьбе со СПИДом в Африке, которая позволила привлечь 85 миллиардов долларов на борьбу с эпидемией и спасти до 18 миллионов жизней; администрация Обамы возглавила борьбу с лихорадкой Эбола, собрав средства и опыт для успешного сдерживания вируса. Другие страны делают пожертвования, но ни одна из них не играет такой центральной, организующей роли в мире.

К середине 2020 года, как это ни трагично, когда пандемия бушевала на территории большинства из пятидесяти штатов – многим после того, как Европа и Восточная Азия сдержали вспышки, – Америка не обращала внимания ни на что и ни на кого, кроме себя самой, за исключением того, чтобы критиковать Пекин. Администрация Трампа не ошибается, высказывая замечания по поводу действий Китая в отношении COVID‑19. Однако, прозвучав из уст такого посланника, критика выглядит неубедительной. Бывший премьер-министр Австралии Кевин Радд, который всю жизнь дружил с Америкой, написал в журнале Foreign Affairs о своём ужасе и разочаровании: «Когда-то были Соединённые Штаты Берлинского воздушного десанта. Теперь перед нами – искалеченный вирусом корабль «Теодор Рузвельт». Администрация пытается взять под исключительный контроль вакцину, разрабатываемую в Германии, а федеральные власти препятствуют коммерческой продаже средств индивидуальной защиты в Канаду. Мир перевернулся с ног на голову».

На данном этапе восстановление международного порядка, в котором доминировали бы американцы, просто невозможно. Поднимается слишком много новых держав, высвободилось слишком много новых сил, которые невозможно укротить, даже если бы американский президент был убеждённым приверженцем многосторонних отношений. Китай стал соперником, а во многих сферах и равным, который вряд ли согласится на перезагрузку американской гегемонии. Восхождение остальных стран продолжается. Мир теперь наполнен новыми объединениями и институтами, многие из которых имеют региональный характер. Китай создал Азиатский банк инфраструктурных инвестиций и помог финансировать Новый банк развития. Пекин создал ряд многосторонних групп в Латинской Америке и Восточной Европе, а также свою гораздо более масштабную инициативу «Пояс и путь», плетущую паутину цепочек поставок, инфраструктуры и транзитных сетей через Евразию и Африку, в центре которой находится Китай. Россия попыталась организовать собственную сферу влияния, объединив бывшие советские республики в рамках договора об обороне и «Евразийского экономического союза» (агрессия Путина в Крыму по понятным причинам заставила соседние с Россией государства опасаться привязки к Москве). Более старые региональные блоки, такие как Ассоциация государств Юго-Восточной Азии и Африканский союз, в последние годы стали более активными.

Несмотря на предсказания о её гибели, Европа вполне может выйти из кризиса окрепшей и сплочённой, решив играть собственную независимую роль в мире. Даже президент Франции Эммануэль Макрон, который сделал словесные уступки национализму в своей речи, призывающей Францию к «независимости», дал понять, что он хочет, чтобы его страна всё прочнее встраивалась в многосторонние отношения федеративной Европы, которая достаточно сильна, чтобы противостоять «Китаю, США и глобальному беспорядку». Риторика может говорить о независимости, но реальность свидетельствует о взаимозависимости. Ни один из этих блоков не является таким же сильным, как национальная сверхдержава; но в совокупности они отражают новое созвездие более рассредоточенных, разнообразных игроков на мировой арене. Это не многополярный мир, но многосторонний, потому что мудрые лидеры знают, что одна страна, даже если это США или Китай, мало чего может добиться на международном уровне. Америка способна сыграть ключевую роль в этой новой эпохе: как ведущая держава США по-прежнему готовы определять повестку дня, формировать коалиции и организовывать коллективные действия. Однако эта роль будет отличаться от гегемонистской, и имперский класс Вашингтона начнёт сопротивляться необходимости подлинных консультаций и дипломатии.

У новой многосторонности есть свои преимущества: она основана на более широком участии других стран, как больших, так и малых, а также признаёт истинно глобальный характер международной системы, простирающейся от Бразилии до Южной Африки, Индии и Индонезии. Если система сработает, тогда международная структура, которая даёт право голоса большему числу стран, приведёт к созданию более динамичной демократической основы. Давайте начистоту. Всё это опирается в риск. Предполагается, что идеи, лежащие в основе возглавляемого американцами международного порядка, смогут пережить конец американской гегемонии. Альтернатива – возрождение этой гегемонии – не произойдёт. Но существуют основания для рациональной надежды. Стремление к многосторонности не является чисто идеалистическим. Соединённые Штаты, Европа, Япония, Южная Корея и особенно Китай получили неизмеримую пользу от того, что являются частью открытой, основанной на правилах системы. Все они – даже Пекин – заинтересованы в том, чтобы поддерживать данную модель, а не рушить. Россия больше похожа на зачинщика, иногда стремящегося посеять хаос, однако её сила уменьшается с каждым годом, и со временем она окажется в большей изоляции. Индия и большинство других развивающихся держав должны приветствовать систему, в которой Китай сдерживается сетью институтов и правил, даже если это ограничивает и их самих. В таком мире они обретут большую стабильность и процветание.

Прежде всего, функциональная многосторонняя система дает возможность решать общие проблемы. Пандемия прекрасно иллюстрирует риски и возможности взаимосвязанного мира. По своей природе кризис является глобальным и затрагивает все страны, как богатые, так и бедные. Безопасность будет обеспечена только в том случае, если каждый сможет в той или иной мере обеспечить себе защиту. Экологические проблемы требуют коллективных действий. Киберпространство – это арена, которая не знает границ. Изменение климата, конечно, является наиболее драматичным примером глобальной угрозы, поскольку может поставить под удар само выживание человечества. Данный вопрос нельзя решить без крепкого сотрудничества между всеми, но особенно между крупнейшими загрязнителями – Соединёнными Штатами и Китаем.

Климатологи, предупреждающие об опасностях нынешнего курса, бессознательно повторяют предупреждения нобелевского лауреата Джошуа Ледерберга, сделанные им ещё в 1989 году. Как и он, они призывают нас не считать, что природа – это благотворная сила, заинтересованная в выживании человечества. Климат о нас не заботится; это просто скопление химических реакций, которые легко могут выйти из-под контроля и уничтожить планету и всех, кто на ней живёт. Миллионы других планет в других небесных системах, возможно, постигла та же участь. В нашей солнечной системе, согласно недавнему компьютерному моделированию НАСА, Венера могла быть пригодной для жизни в течение примерно 2 миллиардов лет, после чего «беглый эффект парниковых газов» привёл к катастрофическим последствиям. Мы можем смягчить действие сил, которые толкают Землю в аналогичном направлении. И если эта причина не является веской для сотрудничества, то другой мы не найдём.

Если мы не найдём способ наладить сотрудничество, нас ждёт мир неограниченной националистической конкуренции. Его опасности страшны, хотя и сильно недооценены. Если Соединённые Штаты и Китай, две самые динамичные и технологически развитые страны мира, вступят в бескомпромиссный конфликт – от милитаризации космоса до вооружения киберпространства, подпитываемый гонкой вооружений в области искусственного интеллекта, – результаты могут оказаться поистине катастрофическими. Всё это, безусловно, будет означать конец того пространства, которое мы строили, – открытого мира глобальной торговли, путешествий и коммуникации, с общими усилиями по борьбе с бедностью и болезнями. Второй холодной войны можно избежать, но только посредством устойчивого процесса дипломатии и сотрудничества, в идеале с участием других крупных держав, таких как Европейский Союз и Индия. Америка и Китай – очень разные общества, но оба горды и патриотичны. Внутриполитические стимулы как в Вашингтоне, так и в Пекине заключаются в том, чтобы звучать и действовать «по-ястребиному». Риски воинственности туманны и кажутся далёким будущим. Но мы снова, как и в 1914 году, медленно движемся к конфликту.

Несмотря на трудности, несмотря на нынешнюю напряжённость и неудачи, я не отчаиваюсь. В прошлом мы сталкивались с более сложными проблемами и хорошо с ними справлялись. Мы добились огромного прогресса, независимо от того, оглядываемся ли мы на десятилетия или столетия назад. Когда Теннисон написал «Локсли-Холл» в 1830-х годах, первый великий глобальный конфликт, Наполеоновские войны, закончился и уступил место хрупкой новой эре мира в Европе. На смену феодализму пришёл индустриализм, а революции в торговле и технологии объединили мир. С новой королевой, взошедшей на британский престол, поэма стала символом раннего викторианского идеализма. Однако ближе к концу жизни Теннисон решил, что был до глупости наивен, и написал ещё одну поэму, «Локсли-Холл шестьдесят лет спустя». Он пришёл к выводу, что девятнадцатый век закончился войной, революцией, городской нищетой и потерей веры. «Когда эпоха настолько пропиталась угрозой, безумием и вездесущей ложью?» — гневно писал он.

Вскоре после публикации поэмы пессимизм стихотворения удалось опровергнуть. В периодическом издании «Девятнадцатый век» появилось необычное эссе в защиту достижений эпохи. Уильям Гладстон – между двумя из четырёх сроков своего пребывания на посту премьер-министра – признал, что, хотя некоторые из самых грандиозных идей идеалистов и не сбылись, достичь всё же получилось многого. По словам историка Пола Кеннеди, «список холоден, скучен, но поразителен. Процент детей, посещающих школу, вырос <…>, права женщин расширились <…>, отвратительный уголовный кодекс пересмотрен <…>, торговля выросла в пять раз, в то время как преступность значительно снизилась».

То же самое можно сказать и о либеральном международном порядке нашего времени. Он неполный и имеет много недостатков; в нём было много конфликтов, страданий и лицемерия. Но в целом он улучшил жизнь большего числа людей, чем любая предыдущая система. И это произошло потому, что он основан не на мечтательной иллюзии о мире, в котором зло уничтожено и царит добродетель. Идеализм, лежащий в основе либерализма, прост и практичен. Если люди будут сотрудничать, они добьются лучших результатов и более прочных решений, чем если бы они действовали в одиночку. Если страны смогут избежать войн, их народ станет жить дольше, богаче и безопаснее. Если они станут экономически взаимосвязанными, всем в итоге будет хорошо. Именно эта надежда и лежит в основе стихотворения Теннисона, которое Трумэн хранил в своём бумажнике. Его провидческие строки представляют мир, в котором «здравый смысл большинства держит в трепете беспокойное царство, а добрая земля безмятежно дремлет, влекомая всеобщим законом». Это не полёт фантазии – вера в сотрудничество и его способность изменить мир. Это здравый смысл.