Берлин покинуть мне дали, правда, совсем не так, как я хотел.

Я улетел на самолете, с аэродрома Темпельхоф, на чудовищном грузовом «Мессершмите», в который влезала сотня человек. Вообще я планировал взять три воздушных грузовика, чтобы увезти с собой побольше эсесовцев и охраны, в том числе весь мой личный батальон телохранителей в полном составе. А третий самолет вообще намеревался под завязку набить оружием.

Но вот этого мне сделать никто не позволил, более того, даже единственный мессершмит мне пришлось отбивать чуть ли не с боем.

Руководство аэродрома встало на рога, оно больше не желало обслуживать рейсхфюрера ᛋᛋ. Комендант ссылался на какие-то непонятные приказы нового шефа люфтваффе фон Хофакера, якобы запретившего ночные вылеты. Я не верил коменданту, я понимал, что вылет скорее всего запрещен только лично мне. По итогу вопрос был решен классически: моя охрана наставила на коменданта стволы, после чего я и реквизировал у люфтваффе мессершмит. Реквизировать больше одного самолета у меня просто не было времени, поскольку комендант аэродрома все же умудрился доложить о моем появлении здесь «куда следует».

Так что дожидаться, пока Ольбрихт пришлет для моего ареста пару полков, было просто глупо. И смогли бы мои верные ᛋᛋ помочь мне, и самое главное — захотели бы они это сделать: это оставалось открытым вопросом. Я теперь уже понятия не имел, в какой мере ᛋᛋ мне подчиняется. Вполне возможно, что уже ни в какой.

Так что я затолкал в самолет мою замечательную машину спецсвязи и втиснул туда же еще пятьдесят человек охранников. Больше не лезло. Летчики хоть и согласились лететь, увидев наставленные на них автоматы, но честно предупредили меня, что если я напихаю в самолет больше людей — то мы просто рухнем на взлете.

Остальных верных мне эсесовцев и бронетехнику я отправил в Падерборн по земле, хоть и не был уверен, что их не перехватят еще на выезде из Берлина.

Мою семью из Берлина вывезли по указанию Гротманна еще несколько часов назад, еще до моей пламенной речи в главном управлении ᛋᛋ, так что за них я был спокоен. Чувство долга и чувство ответственности за доставшуюся мне тушку реципиента требовали от меня позаботиться о семье Гиммлера. Конечно, Ольбрихт семейство Гиммлеров брать в заложники, казнить или пытать не будет. А вот Мюллер будет, еще как.

Когда самолет взлетел в воздух и даже покинул зону действия столичного ПВО — я выдохнул с облегчением. Я, собственно, сам не понимал, почему я до сих пор жив. Однако предполагал, что, скорее всего, Мюллер требует у Ольбрихта гарантий, прежде чем убить меня. Мюллер просто так ничего не делает, а Ольбрихт наверняка воротит нос от Мюллера так же, как он воротил его раньше от меня. Из-за возникшего противоречия хунта и ᛋᛋ, вероятно, так до сих пор и не покончили со мной. Я предполагал, что они сейчас торгуются о моей дальнейшей судьбе, более того, я строил на этом все мои расчеты.

Да, конечно, я все еще сомневался. Может быть я допустил катастрофическую ошибку? Мне наверняка нужно было устроить бойню в главном управлении ᛋᛋ, в моем фирменном стиле перестрелять там всех начальников управлений, а Мюллеру вогнать пулю в башку в первую очередь. Такая идея у меня и правда была, но я от неё отказался.

Ибо в случае реализации этого плана я бы остался один на один с Ольбрихтом и хунтой. Начальники управлений ᛋᛋ все же были не случайными людьми, набранными по объявлению, это всё были люди, хоть и конченые в моральном смысле, но хитрые, опытные, знавшие свое дело. Это были прожженные интриганы и мастера аппаратных игр. Они могли противостоять хунте Ольбрихта, более того: они могли делать это эффективно, они могли создавать Ольбрихту проблемы, даже если я умру. А вот новые люди, которых бы я назначил на их должности в случае казни старых начальников управлений — нет.

Классический попаданец обычно полностью обновляет себе команду, разгоняет старое правительство и сажает на его место новое. Но мне этот ход всегда казался нереалистичным. Ибо даже сантехнику ясно: полная смена команды всегда ведет к просадке эффективности управления, резкой и неизбежной. Я не мог себе сейчас позволить просадку. Даже если погибну — противостояние Вермахта и ᛋᛋ должно продолжаться и усугубляться, это поможет нашим на фронте.

Кроме того, существовал пусть малый, пусть призрачный, но шанс, что ᛋᛋ выполнит мой приказ и начнет упразднять концентрационные лагеря. А Ольбрихт под влиянием этого перепугается и выполнит требования Сталина. И тогда будет открыта дорога мирным переговорам, причем таким переговорам, в которых Германия будет слабой стороной, вот тогда моя историческая задача будет выполнена.

Перед самым вылетом из Берлина я еще успел отдать два приказа, возможно последние два приказа рейхсфюрера.

Во-первых, я вызвал в Падерборн штурмовую бригаду «Рейхсфюрер ᛋᛋ». Бригада была моторизированной, имела в составе несколько тысяч человек, с танками, зенитками, штурмовыми орудиями и всем положенным.

Бригаду начали создавать еще в феврале 1943, на базе личного батальона охраны Гиммлера. Я бы, возможно, даже доверял этой бригаде, названной в честь рейхсфюрера, если бы не тот факт, что курировал её в свое время предатель Раттенхубер, кроме того, при разворачивании бригады большая часть эсэсовцев в неё было набрано из «Мертвой головы», из бывшей охраны концентрационных лагерей. Вот поэтому-то я до сего момента с моей именной штурмовой бригадой и не контактировал, я не мог на них положиться.

Но теперь пришло время рискнуть. Теперь если кто-то в ᛋᛋ и сохранил мне верность, то только они, тем более что дислоцировалась бригада возле Берлина. По договоренности с Ольбрихтом я должен был в ближайшее время отправить её на Сицилию, но теперь, понятное дело, я не собирался соблюдать старые договоренности с хунтой. И других бригад под рукой у меня не было.

Вторым приказом я дал всех дивизиям ᛋᛋ на восточном фронте приказ на передислокацию, каждой дивизии индивидуально, но смысл был в том, чтобы эсэсовцы снялись с фронта и ушли вглубь подконтрольной Рейху территории.

Мотивировкой приказа были некие «беспорядки» в Берлине, вот тут я решил нагнать таинственности. Впрочем, надежды на выполнение этого приказа было еще меньше, чем на исполнение моего указания упразднить концлагеря. У шефов фронтовых дивизий ᛋᛋ были собственные же фронтовые начальники. И, разумеется, ни один мой подобный приказ не мог пройти мимо генерала-фельдмаршала Манштейна, а Манштейн был с Ольбрихтом и хунтой в отличных отношениях. Манштейна уже наверняка предупредили, чтобы он блокировал любые приказы Гиммлера.

Но всё равно… Даже если две дивизии ᛋᛋ хотя бы попытаются выполнить мой приказ, даже если одна — это внесет смуту и посеет хаос на фронте. А мне того и надо. Кроме того, я ничего не терял, я все равно был уже, считайте, мертвецом.

На аэродром возле Падерборна я прибыл около полуночи. После этого я отправился в мой замок Вевельсбург, в тот самый, где 1 мая моя душа и заселилась в тело Гиммлера. Наверное, разумнее было заночевать в лесу, но я уже устал от паранойи. Паранойя жрет силы, изматывает. Так что я решил, что если мне и суждено помереть — то помру я в собственном замке, как белый человек, как король!

Я поужинал в компании перепуганной Гиммлеровской семьи, которую привезли сюда же еще раньше. А потом завалился спать. В одиночестве, без жены, но ведь с женой и оригинальный Гиммлер уже давно не спал. А утром… Удивительно, но утром я проснулся. Живым. Глянул в окно и увидел тот же парк перед замком, и тех же эсэсовцев возле караулки. Никто не взял этот замок штурмом, пока я спал, никто даже не пытался.

В парке пели соловьи, над горами всходило солнце. Всё это было очень и очень странно.

После завтрака я получил радиограммы, а оберфюрер Гротманн сообщил мне о ночных и утренних звонках. На телефон я посадил именно его, сам я ни с кем лишним сегодня говорить не намеревался. Нервы и так на пределе.

Ольбрихт прислал мне короткое шифрованное сообщение:

«Не покидайте Падерборн. В этом случае гарантирую жизнь. Условия Сталина будут выполнены. ᛋᛋ все ваши приказы саботирует. Сегодня же жду вашей добровольной отставки со всех постов, как мы и договаривались. Если её не последует — начну действовать»

Я выдохнул, даже победоносно хохотнул. Ну всё! Ольбрихт прогнулся. А еще это сообщение было откровенно противоречивым. Если хунта решилась пойти на условия Сталина — значит, ᛋᛋ все-таки мои приказания выполнило, пусть даже частично, а иначе ни о каком отступлении от Ленинграда и речи бы не шло.

Далее я ознакомился с десятком оставленных мне сообщений, подтвердивших мои догадки. Самыми влиятельными людьми, решившимися дать мне информацию, были начальник шестого управления (внешняя разведка) главного управления имперской безопасности ᛋᛋ бригадефюрер Вальтер Шелленберг, а также заместитель Мюллера по гестапо штандартенфюрер Крихбаум.

С обоими ситуация была более-менее понятная.

Шелленберга в ᛋᛋ откровенно не любили, все его влияние было построено на личных хороших отношениях с Гиммлером, поэтому мое падение для Шелленберга стало бы настоящей катастрофой. Что до Крихбаума, то этот, вероятно, решил воспользоваться случаем и переиграть своего начальника Мюллера, сделавшего ставку на сотрудничество с хунтой Ольбрихта. Информация, присланная мне Шелленбергом и Крихбаумом, подтверждалась также и еще десятком фюреров помельче, которые рискнули выйти со мной на связь.

Само собой, я никому, кроме ближайшего круга, не сообщал, что направляюсь в мой замок Вевельсбург возле Падерборна. Но, похоже, об этом в Рейхе уже знала каждая собака.

В целом картина на основе сообщений складывалась более чем интересная.

Во-первых. Мои приказы разогнать концлагеря успели частично выполнить. Был упразднен концлагерь Флоссенбург в Баварии, местный комендант даже успел открыть ворота, и большая часть узников разбежалась, еще до того, как шеф главного управления имперской безопасности Мюллер отменил мой приказ, а коменданта арестовал.

В Равенсбрюке тем временем этот придурок Рамдор, видимо, впечатленный моей вчерашней инспекцией, на самом деле вооружил освобожденных русских военнопленных, как я и приказывал.

Отряд самообороны военнопленных тут же приступил к этой самой самообороне, первым делом был застрелен сам Рамдор. Потом мужчины из мужского лагеря перебили оставшуюся охрану и ушли в северные германские леса, забрав с собой часть женщин из женского лагеря, где-то там они до сих пор и бродили. Но большая часть узниц и детей идти не могла и осталась в лагере, Мюллер было хотел их всех ликвидировать, однако это, естественно, было запрещено хунтой. Так что Равенсбрюк существовать официально и фактически перестал. По крайней мере, два концлагеря я успешно упразднил. Но во всех остальных мои приказы то ли были проигнорированы, то ли вообще не были доведены до местного руководства.

Второе. Мой приказ на отход войск ᛋᛋ с восточного фронта. Вот тут мой успех был просто ошеломительным. Естественно, ни одна дивизия ᛋᛋ моего приказа не выполнила, они все были отменены генералами на местах и главнокомандующим Беком лично.

Однако, я разослал указания отступать и подразделениям помельче. В частности — добровольческой бригаде ᛋᛋ « РОНА», состоявшей из русских добровольцев, перешедших на сторону Гитлера. В бригаде было десять тысяч человек, бронетехника у этих фактически полицаев отсутствовала, зато в большом количестве имелось переданное им трофейное советское оружие. Командовал бригадой русский перебежчик с польской фамилией оберфюрер Каминский. Каминскому я приказал срочно передислоцироваться на триста километров западнее для борьбы с несуществующими там партизанами. И Каминский мой приказ попытался выполнить, а Вермахт попытался разъяснить Каминскому ситуацию и помешать ему…

Что произошло дальше — неясно. Судя по всему, Каминский просто был не в курсе ситуации в Рейхе, так что честно выполнял приказ Гиммлера, как высшей инстанции. И был крайне недоволен, когда ему стали мешать. В результате спор быстро перешел к потасовке, потасовка перешла в перестрелку, перестрелка — в полноценный бой. Полицаи Каминского перебили пару батальонов венгров, стоявших там же, а потом вступили в бой с Вермахтом, и угомонить бригаду удалось, лишь когда на её подавление Вермахт бросил целых три дивизии и авиацию.

Результат — несколько тысяч убитых и раненых. И вот тут Ольбрихт, видимо, и осознал всю тяжесть положения, и внял наконец аргументам Бека о срочной необходимости начала мирных переговоров с СССР. Сам Каминский с его бригадой, конечно, не представлял никакой опасности для Рейха, но тенденция обозначилась тревожная, и нервы у генералов сдали. Я полагал это моей личной победой.

Третье. Обязанности рейхсфюрера ᛋᛋ теперь фактически исполнял группенфюрер Мюллер, действовавший строго в соответствии с указаниями Ольбрихта. Впрочем, формально должность все еще была за мной, так что теперь в Рейхе было аж два рейхсфюрера.

В целом логично. Где два Гитлера, там и два рейхсфюрера. Хотя Айзек, конечно, никакой не Гитлер, теперь уже каждый гитлерюгендовец в Рейхе об этом знает. И Ольбрихту в ближайшее время придется с народом объясняться, придется рассказать, куда он дел настоящего Гитлера и зачем пудрил людям мозги Айзеком. Вот этот факт, вероятно, стал последним гвоздем в крышку гроба войны. В такой ситуации срочный мир со Сталиным уже становился для хунты жизненной необходимостью.

Ознакомившись с сообщениями, я осознал, что Рейх теперь в ловушке, а война почти что окончена, тут моя задача выполнена. А вот меня ничего хорошего уже не ждет, я потратил все мое влияние на установление хаоса в Германии, и теперь я это влияние потерял. Лимит доверия к рейхсфюреру в моем лице был исчерпан. Даже если я уйду в отставку, как обещал Беку, то в живых меня теперь никто не оставит, ни при каких условиях.

Тем не менее, я все еще надеялся — надеялся на мой тайный бункер в Тевтобургском лесу.

Бункер содержался в строжайшей секретности, он проходил по линии Аненербе, его скрывали даже от самого фюрера. Там точно должна быть какая-то мистика. Обязательно. Меня сейчас мог спасти только древний тибетский дисколет, как минимум. Впрочем, я все еще не помнил, что в этом бункере, а людей, которые это знали, у меня сейчас рядом не было. Этих людей мне обещали привезти сегодня, уже к самому бункеру.

Оберфюрер Гротманн объяснил мне ситуацию так:

— Видите ли, рейхсфюрер… После начала войны большая часть проектов Аненербе была свернута. Фюрер тогда переводил экономику Рейха на военные рельсы, в режим строгой экономии, и фюрер был крайне недоволен вашими мистическими проектами. Так что людей, связанных с Аненербе, мне пришлось вчера искать по всей Германии — в концлагерях, например. А то и в психиатрических лечебницах.

— В лечебницах? Разве мы не убили всех сумасшедших в Германии?

— Убили. Всех, кроме ваших бывших сотрудников, рейхсфюрер. Их вы отослали от себя по приказу фюрера, но присматривали за их судьбой, это их спасло.

— Понятно, — вздохнул я.

Мне предстояло войти в секретный бункер в компании натуральных шизофреников. Таких шизофреников, что их даже Гитлер, который сам был тем еще безумцем, бросил в дурку.

Предчувствие у меня было нехорошее. Что же там в бункере? По словам Гротманна бункер не открывали с 1937. Интересно почему? Может там древнее зло? Или наоборот там Святой Грааль, или Копье Лонгина?

В любом случае, меня терзал искренний интерес. Если я и помру в ближайшие дни, то, по крайней мере, раскрою одну из величайших тайн истории. Как мне сообщил тот же Гротманн, бункер располагался где-то в скалах Тевтобургского леса и был заминирован, еще в 1937.

Видимо, в реальной истории Гиммлер просто приказал взорвать бункер в 1945, когда Рейх уже был обречен, бункер завалило рукотворным обвалом, и его так и не нашли. И НЕЧТО так и осталось там в бункере, оно и сейчас еще там, в моем родном 2023, в том году, откуда я прибыл сюда.

Но сейчас все тайны будут раскрыты. В замке был человек, которому и было поручено в тайне от самого фюрера заботиться о содержании бункера. Обергруппенфюрер ᛋᛋ Зигфрид Тауберт, комендант замка Вевельсбург и член моего личного штаба знал о местоположении тайного бункера, хотя и был не в курсе о его содержимом. Тот факт, что комендант Тауберт носил звание ᛋᛋ выше чем, например, у того же Мюллера, явно говорил о важности бункера и его содержимого. Я уже понимал, что это была плата за молчание Тауберта.

— Ладно, поехали, — распорядился я, — Вскроем древнюю хтонь, дружище Гротманн.

Замок Вевельсбург, современное фото

Крипта Вевельсбурга, при нацистах — место проведения языческих обрядов, после войны перестроена, сейчас в крипте располагается выставка, посвященная злодеяниям фашистов.

Зигфрид Тауберт, комендант замка Вевельсбург в 1938–1945 гг. В реальной истории бежал из замка при приближении американцев, умер в 1946.

Мы покинули замок ранним утром, как только я ознакомился с текущей политической ситуацией и сделал все нужные выводы.

Минут пятнадцать мы ехали до Тевтобургского леса, потом ехали по лесной дороге, потом кончилась и она.

Мы углубились в скалы, поросшие ёлками и буками. Места здесь были таинственными и глухими, в низинах болотистыми. Тут почему-то даже птицы не пели, я слышал только кваканье лягушек, да еще одинокая кукушка прокуковала один единственный раз. Возможно, хотела сообщить, сколько мне осталось жить? Не лет, а дней, естественно.

Очень скоро скрип еловых ветвей на ветру вообще остался единственным звуком, сопровождавшим нашу экспедицию Аненербе.

Некоторых сотрудников этой оккультной организации я уже взял с собой, тех, что были в замке — а именно тех самых клоунов, которые изображали вместе со мной «черных апостолов» во время первомайского ритуала. Возможно, именно их криворукость и привела к тому, что я занял тушку Гиммлера, кто знает. Впрочем, про начинку тайного бункера никто из них был не в курсе. Возглавлял «апостолов рейхсфюрера» Ганс Шляйф, шеф археологического отдела Аненербе. Шляйф имел невыносимо уродливую внешность, рожа у него была такой, как будто по ней катком проехались, а его речи сквозили явственной умственной отсталостью.

«Исследования» Шляйфа в свою очередь, как мне поведал Гротманн, были настолько бредовыми, что от них воротили нос даже остальные сотрудники Аненербе. Шляйф утверждал, что раскопал где-то возле Мюнхена Атлантиду, но показать результаты своих раскопок так никому и не осилил. Но одного у Шляйфа было не отнять. Вместо Бога он верил в Генриха Гиммлера, он полагал богом меня. Моя история о том, что я реинкарнация короля Генриха Птицелова, не вызвала у Шляйфа даже тени сомнения.

Тут же со мной был и комендант Тауберт, он вел нас, он единственный в замке знал, где сокрыт тайный бункер. Обергруппенфюрер Тауберт в ночном обряде 1 мая тоже участвовал. Остальные девять моих сподвижников по Аненербе были мелкими фюрерами, недостойными даже упоминания. Гиммлер вынужден был набрать их в качестве жрецов для своего ритуала лишь потому, что других вариантов не было, над увлечениями рейхсфюрера потешалось (за спиной, конечно) даже большинство эсэсовцев, из тех, кто был в курсе рейхсфюрерских мистерий.

А вообще, судя по разъяснениям, которые мне дал Гротманн, мое Аненербе и правда было беспощадно прорежено фюрером, сразу после начала войны. Большинство специалистов по оккультизму были просто-напросто отправлены на восточный фронт, где и сгинули. Такова была месть фюрера Гиммлеру за его неподобающие занятия.

Впрочем, несколько высокопоставленных лиц все же пережили фюрерские чистки, и этих знатоков оккультизма привезли сюда тайно, только этим утром.

Я решил не тащить их в замок, а встретиться с ними сразу у секретного бункера. Их туда должны были доставить эсэсовцы из моего личного штаба, посланные Гротманном еще вчера, когда я заказал инспекцию бункера. Эта группа гиммлеровских оккультистов должна была прибыть к бункеру с юга, со стороны села под названием Борхен.

Но привезли мне не всех.

Ряд ключевых чиновников Аненербе Гротманн из списка вычеркнул, потому что они имели отношение к экспериментам над людьми в концлагерях. Гротманн сделал это даже без моего указания, а сообщил мне о своем решении уже постфактум, ибо теперь был в курсе, что я не сторонник экспериментов над людьми. Я это решение Гротманна одобрил.

Так что из лиц, причастных к подобной мерзости, доставить мне должны были одного Вольфрама Зиверса — штандартенфюрера ᛋᛋ, курировавшего Аненербе по линии моего личного рейхсфюрерского штаба. Зиверс знал, как пройти к бункеру, более того: знал, что в нём внутри. Еще знал Рудольф Левин, оберштурмбаннфюрер ᛋᛋ и вроде как действующий маг, специалист по колдовству. И еще двое были в курсе: директор Аненербе штандартенфюрер Вальтер Вюст и Юрьё фон Грёнхаген, фольклорист, не имевший ни образования, ни даже эсэсовского мундира или звания.

Итого — не считая потерявшего память меня, пятеро в курсе, где бункер находится, и лишь четверо знают, что в бункере внутри. И именно с ними я и должен был встретиться уже возле самого бункера.

Ситуация интриговала, я все больше волновался.

Впрочем, в бункере ведь могло оказаться никакое не вундерваффе, а туфта, просто какое-нибудь дерьмо, которое Гиммлер припрятал в припадке паранойи или собственничества. Рейхсфюрер был человеком странным, я бы не удивился, если бы обнаружилось, что бункер набит какими-нибудь черепами древнегерманских волков, а то и людей. А то и дерьмом буквальным, древним, арийским и окаменевшим. С Гиммлера станется.

Сам я взял с собой к бункеру представительную делегацию. Не только моих «черных жрецов», но и сотню человек личных телохранителей и охранников из замка. Чтобы в случае чего защитили меня и от бункерной хтони, и от убийц, посланных Мюллером или Ольбрихтом, если они заявятся в этот лес.

Еще я захватил с собой парочку бывших сотрудников Равенсбрюка, которых тоже притащил в Вевельсбург — этих, чтобы в случае чего скормить их хтони, обитающей в бункере. Я, как и все, играл в игры, смотрел фильмы. Так что знал, что разбуженное нацистами древнее зло обычно первыми убивает статистов. И бывшие охранники Равенсбрюка идеально подходили для этой роли.

Я был готов ко всему.

Еще я взял с собой дочку Гудрун. Девочка была в восторге, я же решил, что пора ввести Гудрун в курс моих дел. Кроме того, в её возрасте я бы отдал всё, чтобы посетить секретный бункер Аненербе. Так что мне хотелось сделать дочке приятное, хотя бы чуть-чуть позаботиться в её лице о детях Германии. Не всё же мне людей убивать?

Ну и Карла Юнга я тоже захватил. Потому что осознал, после событий в Равенсбрюке, что помощь психиатра мне может понадобиться в любой момент. Наконец, Айзека и Аденауэра я тоже потащил к секретному бункеру, хоть они оба и активно сопротивлялись.

Айзека я вынужден был держать при себе, не спускать с него глаз ни на секунду, ибо вот за ним теперь будут охотиться возможно даже больше, чем за мной. Айзек в принципе разоблачен, но при желании его все еще можно использовать, как фюрера. Интернета в 1943 еще не изобрели, так что новости тут распространяются медленно. А напечатать в газетах или сказать по радио, что фюрер — ненастоящий, хунте до сих пор не хватало мужества. Так что никуда Айзек от меня не уйдет, не дальше, чем на три метра. Я приказал моей охране контролировать его круглосуточно, даже когда он нужду справляет. Родная сестра Айзека еще вчера была освобождена по моему указанию из Моабитской тюрьмы и спрятана под чужим именем. Чтобы хунта с Мюллером не добрались до женщины, и не могли бы надавить на Айзека через неё.

Что же до Аденуэра… Аденауэр ругал меня последними словами, он использовал весь куцый запас немецкой матерщины, он требовал, чтобы я его отпустил или хотя бы оставил в замке, а не тащил «бродить по болотам в компании безумцев, колдунов и вырожденцев». Но я был непреклонен. Я сначала привез Аденауэра силой в Вевельсбург, а теперь взял его на прогулку к бункеру. Я все еще считал Аденауэра моим советником, хоть он и был против. Но что мне его «против», когда речь идет о судьбах мира и Германии?

Тем более, что все пророчества Аденауэра, высказанные вчера, сегодня подтвердились. Поэтому я пообещал Аденауэру, что непременно его отпущу, но лишь после того, как он сходит со мной в тайный бункер и даст совет по поводу его содержимого. Если содержимое будет представлять интерес, разумеется.

— Пришли, рейхсфюрер! — торжественно провозгласил обергруппенфюрер Тауберт.

И ткнул пальцем, украшенным эсэсовским кольцом «Мертвая голова», в какое-то болотце.

Места тут были живописные, глухие и для секретного бункера более чем подходящие. Мы сейчас стояли на склоне невысокого каменного холма, одного из тысячи, составлявших гряду. Гряда тянулась через лес, и лес скрывал её со всех сторон. С воздуха это место не заметишь, и на земле без толкового проводника его никогда не найдешь.

Холм впереди нас резко обрывался вниз, и в метре внизу, прямо в теле холма и располагался бункер.

Я встал на колени, свесил голову и даже увидел двери — стальные, выкрашенные серой краской, под цвет камня. Двери большие, сюда мог свободно заехать грузовик. Но чтобы заметить эти двери, даже подойдя к ним вплотную, нужно было приглядеться. Краска явно регулярно обновлялась. Никакой тропы внизу не было, только кочковатая заболоченная полянка, окруженная деревьями, бункер ничто не демаскировало.

Я поднялся на ноги и отряхнулся.

— А где система уничтожения бункера?

— Повсюду, рейхсфюрер, она повсюду! — доложил Тауберт.

Тауберт был уже в курсе, что у меня проблемы с памятью, но освежал он мою потерянную память с удовольствием. Этот человек явно обожал рейхсфюрера, каждая его фраза просто сквозила почтением, если не восхищением.

— Вон, глядите.

Я не сразу понял, о чем Табурет толкует, но, приглядевшись, на самом деле узрел расставленные повсюду на холме ящики, тщательно замаскированные и выкрашенные той же серой краской.

— Торпекс, рейхсфюрер, — сообщил Тауберт, — Мощнейшая взрывчатка, трофейная, мы захватили её у англичан. Все точно рассчитано, эти ящики расставляли профессиональные геологи-подрывники. Позже ликвидированные по вашему приказу, естественно. Я регулярно проверяю содержимое ящиков и слежу, чтобы взрывчатка не испортилась. Достаточно подорвать хотя бы один ящик — и тут взлетит на воздух всё, прогремит взрыв, который немедленно спровоцирует горный обвал. И этот бункер будет похоронен под камнями навечно, более того — обвалится вся гряда, отдельные обвалы произойдут в радиусе полутора километров. Так что если взорвать ящики, то этот бункер уже никогда и никто не обнаружит.

— Хех, — я хмыкнул, — Это правда, дружище Тауберт. В 2023 году этот бункер так и не найден.

— Рейхсфюрер! — вмешался главный археолог Аненербе Шляйф, — Существует ли в 2023 году Рейх? И покончено ли там с евреями?

Эту хрень я ответом не удостоил.

Одно радовало: мои сотрудники Аненербе меня на самом деле обожали, они боготворили меня, мои россказни о том, что я живу уже тысячу жизней, их не смутили ни на секунду. Вот если бы хунта состояла из этих молодчиков, а не из скептиков-Ольбрихтов, я бы уже давно закончил войну и, пожалуй, на самом деле правил бы после этого Германией еще тысячу лет.

Но увы. Люди уровня Шляйфа власть не захватывают, собственно, Шляйф вряд ли мог адекватно управлять даже взводом.

Внизу нас уже ждали, на болотистой полянке перед бункером стояло человек пятнадцать мужиков — мои сотрудники, прибывшие сюда со стороны Борхена. В отличие от моей группы, эти топали не по скалам, а по весенним болотам, так что наверняка промочили себе сапоги.

Нам потребовалось еще несколько минут, чтобы спуститься вниз, к дверям бункера, для этого пришлось искать пологий склон каменного холма.

Уже внизу Гротманн представил мне прибывших:

— Вот это люди из вашего личного штаба, рейхсфюрер…

Я пожал руки нескольким офицерам, Гротманн тем временем привычно объяснил им, что у рейхсфюрера проблемы с памятью из-за черных ритуалов.

Далее Гротманн отрекомендовал мне ведущих эзотериков Рейха:

— Карл Крафт, он не сотрудник Аненербе, но виднейший в Германии астролог. Я счел необходимым доставить его вам сюда. Мне пришлось выручать его из концлагеря, из Заксенхаузена… Как вам известно, Гитлер ненавидел астрологию. А вот это Карл Виллигут, его я привез сюда из другого, хм, учреждения… Виллигут — прямой потомок древнего бога Тора, если вам будет угодно, рейхсфюрер. Ранее он исполнял роль верховного жреца во время ритуалов ᛋᛋ, пока фюрер не приказал вам избавиться от господина Виллигута и не запретил публичные языческие ритуалы. Вальтер Вюст — директор Аненербе. Вольфрам Зиверс — куратор Аненербе в вашем личном штабе. Рудольф Левин — шеф зондеркоманды «H», по вашему указанию собирал в тайне от фюрера материалы по оккультизму и ведьмам. Герман Вирт — бывший шеф Аненербе, крупнейший специалист по Гиперборее, уволен приказом фюрера, с запретом занимать государственные должности. Ну и Юрьё фон Грёнхаген, антрополог и собиратель фольклора.

Мда… Ну и команда.

Познакомившись с этим сборищем оккультистов, я осознал, что Гитлер на самом деле в свое время разгромил Аненербе практически полностью. То, что я видел сейчас, было жалкими ошметками былого величия. Да и то, этим мужикам еще повезло, что фюрер не отправил их в газовые камеры или на фронт.

Неудивительно, что Гиммлер все это время скрывал от фюрера секретный бункер. Судя по биографиям вот этих господ, оккультизма Гитлер не переносил в принципе. Это теперь многое объясняло, например, зачем Гитлер вызвал меня к себе первого мая, и почему фюрер был в такой ярости по поводу гиммлеровских ночных ритуалов в замке.

— Ну хорошо, — кивнул я, — Рад вас всех видеть, друзья. Бункер сейчас будет вскрыт. У кого второй ключ?

Первый ключ был у меня самого, мне его передал еще в замке Тауберт. Но чтобы открыть бункер — требовался и второй ключ. Второй оказался у Зиверса.

Однако, прежде чем лезть за Копьем Лонгина или дисколетом, я решил все же уточнить:

— Как вам уже пояснил Гротманн, у меня провалы в памяти. И я не помню, что в этом бункере. Что-то опасное?

Ответил мне директор Аненербе Вальтер Вюст:

— Отчасти, герр рейхсфюрер. Если не совершать определенные действия — то объект в бункере полностью безопасен.

— Определенные действия?

— Не вскрывать контейнер, рейхсфюрер. Вот этого делать нельзя.

— Что? А зачем я, по-вашему, сюда приперся, как не вскрывать контейнер? Ладно, плевать. Нет времени. Заходим. Объясните мне все по ходу дела, господа.

Замочную скважину на огромных дверях я обнаружил только с помощью Тауберта. Мой ключ повернулся легко, а вот с ключом Зиверса пришлось повозиться. Тауберт, конечно, все эти годы смазывал замки, но сюда никто не входил уже шесть лет, с самого 1937.

Наконец Зиверсов ключ провернулся в скважине, двое моих эсэсовцев не без труда распахнули тяжеленные ворота, уже успевшие частично врасти в болотистую почву.

Я ожидал, что из бункера на меня пахнет сыростью и плесенью, как это обычно бывает, но ничего подобного. Выдолбленный в скальной породе бункер был дополнительно отделан бетоном, так что внутри царила полная стерильность.

Тауберт тут же включил фонарь и бросился к стоявшему в углу бункера генератору, чтобы залить горючее и дать освещение. Бункер был электрифицирован, Аненербе в свое время позаботилось даже об этом.

Я уже хотел войти, но Гротманн остановил меня:

— Может, лучше дождемся света, шеф?

Я удивился:

— Боитесь древней мистики, Гротманн? Не ожидал от вас. Впрочем, вы правы, подождем. А пока что расскажите мне, что тут вообще хранится.

— Пусть Грёнхаген вам расскажет, рейхсфюрер, — переложил ответственность на товарища директор Аненербе Вюст.

Я поглядел на Грёнхагена.

Конечно, шизофреники из Аненербе все были людьми примечательными. Прилично тут выглядели только измученный концлагерями астролог, явно интеллектуал, да еще сам директор Вюст — типичный эсэсовец-служака, с абсолютно стандартной немецкой мордой.

Но остальные — явно патентованные безумцы. У специалиста по оккультизму Левина вообще рожа такая, что мне уже захотелось возродить святую инквизицию и отправить его на костёр.

Однако самым странным был указанный фон Грёнхаген. Собственно, этот не похож ни на шизофреника, ни даже на эсэсовца. А похож больше всего на типичного советского геолога, из фильмов. Суров, бородат, одет в куртку и свитер, только оленей на свитере и гитары не хватает для полного соответствия образу. И он единственный из всех здесь догадался надеть на нашу прогулку нормальные болотные сапоги.

— Совсем ничего не помните, рейхсфюрер? — уточнил фон Грёнхаген.

— Ничего. Говорите.

— Что ж, провалы с памятью — дело обычное. Я еще не на такое насмотрелся в моих экспедициях. В общем, если коротко… Летом 1936 года я возглавил экспедицию в Карелию.

— В Карелию? В советскую Карелию?

Вот к такому судьба меня не готовила, я понятия не имел, что экспедиции Аненербе ездили в СССР.

— Не в советскую, рейхсфюрер. В финскую, — уточнил фон Грёнхаген, — Мы искали следы древней гиперборейской цивилизации. Предполагается, что Карелия была их южным форпостом, а сам центр цивилизации находился в Арктике.

— Точнее в районе северного полюса, — с удовольствием вставил Вирт, уже пожилой мужик помятого вида и крупнейший специалист в Рейхе по Гиперборее.

— Экспедиция прошла успешно, — продолжил фон Грёнхаген, — Нам на самом деле удалось обнаружить древний город гипеборейцев, точнее его останки в скалах, недалеко от сопки Укко-Коли. Но этому городу были уже тысячи лет, он частично был погребен под завалами… Мы запросили огромное финансирование для раскопок, но фюрер, узнав об этом, приказал нам экспедицию свернуть и срочно вернуться в Рейх. И вроде бы устроил вам взбучку. Так что экспедиция была прервана самым варварским образом.

И тогда вы дали мне приказ устроить еще пару горных обвалов и похоронить останки гиперборейского города, чтобы до них не добрались финны. Вы еще сказали, что если гиперборейский город не смогут исследовать немцы, то его не сможет исследовать никто. Что мы и проделали, мы там все повзрывали. Поэтому теперь до этой древней Гипербореи никто не докопается в ближайшие лет пятьдесят.

Мы успели лишь вывезти несколько артефактов, они в этом бункере и хранятся.

Разумеется, вы скрывали их от фюрера, ибо он был тогда в ярости из-за ваших трат на экспедицию, он наверняка уничтожил бы артефакты, если бы обнаружил. Вот почему в этот бункер никто не заходил с самого 1937.

— Ясно. А что за артефакты-то?

Но в этот момент генератор зашумел, в бункере зажегся свет.

Вот черт. Оглядевшись, я испытал острое разочарование. Никаких дисколетов в бункере припарковано не было. Собственно, дисколет сюда наверняка бы и не влез. Несмотря на огромные ворота, бункер представлял собой выдолбленное в скале помещение площадью всего в пару десятков квадратных метров.

А находилось тут всего лишь три ящика. Два деревянных и небольших, маркированных грузами ᛋᛋ, и третий — большой контейнер, выше человеческого роста, металлический и без маркировки. Размеры контейнера были таковы, что в него бы влезло штуки четыре стиральных машин.

— Ну и что из этого опасно открывать? — поинтересовался я.

— Контейнер, — забеспокоился директор Вюст, — Я же сказал: контейнер. Все остальное смотреть можно, но контейнер ни в коем случае не трогайте, рейхсфюрер.

Ага. Как бы не так.

Я оглядел мою «команду по спасению мира от фашизма».

— Ну вот что. Со мной идут Гротманн, Вюст, фон Грёнхаген… И Вирт еще, нам пригодится специалист по Гиперборее. Юнга и Аденауэра тоже давайте сюда. И еще пару эсэсовцев, тех, которые из «Мертвой головы», из охраны Равенсбрюка.

Последних я взял с собой, чтобы скормить их в случае чего той твари, что сидит в загадочном контейнере. А Юнга и Аденауэра я взял, потому что мне были нужны разумные люди рядом.

— Остальным ждать снаружи, в бункер не ходить, — распорядился я.

Не хватало еще трогать древний артефакт в компании безумцев. Не говоря уже о том, что с Левиным и Виллигутом находится в одном помещении было банально неприятно, а то и просто опасно. Левин глядел на меня так, как будто хотел навести порчу, а у Виллигута вообще ни проблеска адеквата в глазах.

— Папа, а как же я? — послышался обиженный голосок моей дочери.

Гудрун была одета в форму ᛋᛋ -мана, которую ей подобрали по размеру в замке, но форма все равно висела на девочке мешком. В замок мою дочку привезли в её униформе «Союза немецких девушек», которая для прогулок по скалам и болотам не годилась, потому и пришлось нарядить Гудрун эсэсовцем.

Сейчас дочка глядела на меня во все глаза.

— Уговорила, — вздохнул я, — Ты тоже.

Почему бы девочке не поглядеть на гиперборейский артефакт, в конце концов?

Я в компании указанных лиц вошел в бункер.

Первым мы вскрыли деревянный ящик. Внутри ожидаемо оказалось какое-то дерьмо — черные круглые диски, металлические, покрытые непонятными знаками. Целый ящик непонятных дисков. Я будто снова оказался в России 90-х на барахолке, где продавали CD.

Нет, это точно не дисколеты, вот на этих дисках не полетишь. Впрочем, это и не дискеты для гиперборейских компьютеров. Просто какие-то древние записки на непонятном языке. Нечто вроде шумерских табличек, только те были глиняные, а эти из металла, и круглые.

— Ну и что это за карельский народный фольклор? — разочарованно поинтересовался я.

— Рунические записи, на гиперборейском, — доложил фон Грёнхаген.

— И что в них написано?

— Никто не знает, шеф, мы же не умеем читать гиперборейские руны. От наших германских они сильно отличаются, как видите.

— Вирт? — потребовал я ответа у крупнейшего специалиста по Гиперборее.

Вирт взял один из дисков, покрутил в руках, надел очки, попытался читать. К чести Вирта, пудрить мне мозги он не стал.

— Не знаю, рейхсфюрер, — честно признался Вирт, — Мне показывали одну такую штуковину, еще шесть лет назад, сразу после карельской экспедиции. Однако, увы, я не могу это прочесть, гиперборейский язык не дешифрован.

— Собственно, мы на самом деле уже успели исследовать эти таблички, в 1937, — доложил Вюст, — Но никакой информации мы из них не выжали.

— А что по металлу? Что это за материал?

— Непонятный материал, шеф. Состав неясен. Воспроизвести мы его не можем, хоть он и очень прочный, прочнее стали, и во много раз её легче. При желании из этих табличек можно сделать пару защитных панцирей для солдат. Или обшить ими один танк.

— Хм… Я подумаю над этим.

Идея-то неплохая, если металл и правда прочный, не имеющий аналогов. Вот только это же варварство, а вдруг на этих табличках и правда написано нечто важное? В любом случае, надо будет потом более подробно исследовать материал, из которого эти диски изготовлены.

Потом был вскрыт второй ящик.

Внутри оказалась стеклянная банка, в таких обычно маринуют огурцы. В банке плескалась какая-то темная жижа, непонятного цвета и структуры.

— А это что? Содержимое гиперборейского нужника, я так понимаю?

— Возможно, — ответил фон Грёнхаген, — Мы точно не знаем. Мы это толком не исследовали. Но в городе гиперборейцев была яма, заполненная вот этим веществом. Я взял оттуда образец, который вы сейчас и наблюдаете. Вещество никакой опасности не представляет. Но и пользы, видимо, тоже не несет. Могу только сказать, что это не горючее, а какая-то органика неизвестного происхождения.

— А банка?

— Банка не гиперборейская. Она из-под соленых лимонов, рейхсфюрер. В составе моей экспедиции был итальянец, он и предоставил банку. Ну знаете, итальянцы любят лакомиться солеными лимонами…

— Ясно.

Я разочаровывался все больше. Конечно, если я еще проживу некоторое время — надо непременно передать и банку, и диски квалифицированным ученым. Вот только я сильно сомневался, что даже они смогут извлечь из этого нечто продуктивное.

Теперь остался только контейнер, тот, который мне отрекомендовали, как опасный.

— Ну а там что?

Сотрудники Аненербе переглянулись.

— Мы не знаем, рейхсфюрер, — сказал Вюст.

— То есть? Контейнер же явно не гиперборейский. Фон Грёнхаген, объяснитесь.

Фон Грёнхаген теперь выглядел чуть растерянным, даже напуганным:

— Тут сложно, рейхсфюрер… В общем, дело было так. Наши финские рабочие забрели в какой-то подземный зал гиперборейского города. И что-то там нашли. Что именно — я так и не понял. Но что-то крупное. Я предоставил им контейнер для транспортировки, чтобы они вытащили эту штуковину, которую они нашли, наверх. Штуковину погрузили в контейнер, его мы достали через пролом в потолке подземного зала, лебедкой. Потом стали тащить рабочих оттуда же, но они… Короче, они все сошли с ума, рейхсфюрер. Тронулись головой, не могли сказать ничего членораздельного. И мы их всех на обратном пути сдали финнам, те поместили их в дурдом, где они, насколько мне известно, находятся до сих пор. Никто из них в себя так и не пришел. Так что в этом контейнере — нечто, что сводит с ума любого, кто взглянет на него.

Так.

А вот это уже интересно. Может доставить этот контейнер Ольбрихту, в качестве прощального подарка от рейхсфюрера? Или Мюллеру?

— Но неужели уже тут, в Германии, контейнер не пытались открыть?

— Пытались, — сообщил Вюст, — Там темнота внутри.

— Темнота?

— Именно. Просто темнота. Абсолютная черная тьма. Ничего не видно. И никакой свет её не освещает, ни один фонарь. Пробовали совать туда кинокамеру — она ничего не снимает, а фотоаппарат ничего не фотографирует.

— А если в эту тьму зайдет человек…

— Пробовали, рейхсфюрер. Результат тот же, что и с финскими рабочими. Человек заходит в контейнер, а выходит безумным. Сходит с ума навсегда.

— Класс. А как же тогда финны вообще погрузили эту штуковину в контейнер?

— Неизвестно, — пожал плечами фон Грёнхаген, — Я при этом не присутствовал, шеф. А если бы присутствовал — то тоже сейчас был бы в дурдоме, а не говорил с вами.

Я призадумался, но ненадолго. Что я в конце концов теряю?

— Открыть, контейнер, — приказал я.

— А вы уверены… — протянул Вюст.

— Уверен. Открывайте. Я так понял, если не входить в контейнер — то вреда же не будет?

— Если не входить — то не будет, — заверил меня фон Грёнхаген, — Но вот руку туда совать не советую. Любой контакт с тьмой внутри контейнера сводит с ума. Мгновенно.

— Ясно. Открывайте. Приказываю.

Ганс Шляйф, штандартенфюрер СС, шеф отдела раскопок Аненербе. В реальной истории покончил с собой в Берлине в апреле 1945, перед этим убив свою жену и детей.

«Экстернштайне», скальные образования в Тевтобургском лесу, современное фото. Гиммлер полагал Экстернштайне местом положения древнего германского святилища, здесь проводились многочисленные археологические изыскания Аненербе.

Totenkopfring, кольцо «Мертвая голова» — эсэсовская награда, приказы на награждение пописывались лично Гиммлером. После смерти награжденного кольцо возвращалось Гиммлеру, кольца умерших эсэсовцев (большая часть которых погибла в бою) хранились в замке Вевельсбург, в специальной ритуальной гробнице. Весной 1945 все кольца из Вевельсбурга были захоронены где-то в Тевтобургском лесу, под искусственно вызванной лавиной. Не найдены до сих пор.

Вальтер Вюст, президент (в 1937–1938 гг.) и директор (1939 — 1945) Аненербе. Также шеф отделов индогерманской арийской культуры и языков и индогерманского арийского языкознания и культурологии в Аненербе. После войны приговорен германским гражданским судом к трем годам лагерей.

Юрьё фон Грёнхаген, руководитель карельской экспедиции Аненербе 1936 г. В 1937–1939 шеф отдела индогерманских и финских культурных связей Аненербе. В 1945 арестован британцами, потом передан финнам, как гражданин Финляндии. В 1947 освобожден, фактов какого-либо участия в преступлениях нацистов судом не установлено.

На контейнере никаких замков не было, только обычные скобы. Так что вскрыли его за несколько секунд. Когда дверца была открыта — я узрел ЭТО.

Директор Аненербе штандартенфюрер Вюст не соврал мне. В контейнере действительно была тьма — черная, непроглядная и первозданная. Сначала я подумал, что это вообще просто огромный кусок обсидиана или угля, или другого абсолютно черного материала, занимавшего контейнер целиком. Но когда я взял фонарик, когда посветил…

Свет просто утонул в этой тьме, она его будто поглотила. Мой фонарик не осветил ровным счетом ничего, как и горевшие на потолке лампы. То, что помещалось внутри контейнера, со светом никак не взаимодействовало.

Я повернулся к Аденауэру, Аденауэр задумчиво почесывал голову.

— Ну и как вам такое, господин Аденауэр? Вы, помнится, смеялись над моим бункером, над моими артефактами и над моими проектами Аненербе!

— Так даже Гитлер смеялся, — выдавил из себя шокированный Аденауэр, — Куда уж мне до вашего фюрера… Я человек маленький, господин Гиммлер. И даже не думайте советоваться со мной по поводу этого дерьма. Я понятия не имею, что это такое.

— Может, желаете войти в контейнер, господин Аденауэр?

— Могу. Но тогда вряд ли сохраню способность давать вам советы.

Вот в общем-то и всё. Что делать дальше — а хрен его знает.

Я подошел ближе к контейнеру, протянул руку, тьма внутри как будто манила меня…

— Стойте! — заорал Вюст, — Рейхсфюрер, остановитесь! Не трогайте. Это смертельно опасно, это убивает человеческий разум при любом малейшем контакте.

Я отдернул руку. И призадумался. И что с этой «вещью в себе» делать? Может, реально послать авиапочтой Мюллеру?

— Вы пробовали запускать туда животных?

— Так точно, — доложил куратор Аненербе Вольфрам Зиверс, — Крыс, собак, кошек. Им тьма не вредит, так что они просто сидят некоторое время внутри контейнера, потом выходят. Но вынести нам то, что в контейнере, они не могут. Рассказать о содержимом не могут тем более, ибо не умеют говорить. А вот когда мы засунули туда заключенных концлагерей — они все сошли с ума, бесповоротно. И толку от них было не больше, чем от собак. Я лично присутствовал при этом, рейхсфюрер. Ни одному человеку не коснуться этой тьмы, не потеряв при этом разум.

— Ну а если использовать манипуляторы? Щупы? Просто сунуть туда палку с крюком? Или наклонить контейнер, чтобы его содержимое вывалилось наружу?

— Мы пытались проделать и это. Щупы там ничего не нащупывают, и палки тоже бесполезны. Мы наклоняли контейнер, но оттуда ничего не выпало. Похоже, что в этом контейнере ничего и нету, кроме тьмы.

— Это неправда, — вмешался фон Грёнхаген, — Там что-то есть. Что-то материальное, что мои рабочие туда погрузили! Я готов за это поручиться.

— Ха! А почему же мы тогда ничего не могли нащупать? — возмутился Зиверс.

— Ну хватит, — я прервал спор.

Потом обратился к Юнгу.

— Ваше мнение?

Юнг явно понимал в таких вещах больше, чем эти шарлатаны вроде Зиверса или любители туристических походов типа Грёнхагена.

— Я могу лишь предполагать, Генрих, — Юнг, не отрываясь, смотрел на черное нутро контейнера, как загипнотизированный, — Думаю, что тут имеет место некое искажение пространства. Поэтому ни палкой, ни щупом содержимое контейнера нащупать нельзя. Это — физический фактор. Что же до темноты, в которой ничего не видно, или до безумия, которое эта тьма насылает — то это уже фактор не физический. Это чистая психиатрия. Ментальная защита, понимаете?

— Понимаю. И что из этого следует?

— Две вещи, — объяснил Юнг, — Во-первых, думаю, что эта ментальная защита настроена определенным образом. Так что зайти в контейнер и взять ту вещь, которая там лежит, может только гипербореец. Это своего рода охранная система. Предполагаю, что она включилась не сразу, вот почему рабочие вашего сотрудника смогли поместить эту вещь в контейнер, и только потом сошли с ума. Теперь же эта охранная система работает на полную и выполняет свою функцию. Ну и второе. Раз есть защита — значит есть и то, что она защищает. Так что тут я солидарен с господином фон Грёнхагеном. В этом контейнере что-то есть. Что-то очень ценное, но взять его может, повторюсь, только гипербореец.

— Нужно позвать Виллигута, — предложил Зиверс, — Он утверждает, что его предки из Гипербореи!

Вот в этом я уже сильно сомневался. Судя по роже Виллигута, его предки скорее блудили со свиньями, а не с гиперборейцами. Однако Виллигут мне еще понадобится, а у него и так с головой не очень. Если я запущу его в этот контейнер — окончательно потеряю знатока оккультизма…

— Ладно, попробуем, — вздохнул я.

А потом повернулся к охраннику из Равенсбрюка, которого взял сюда с собой.

Охранник все понял, и тут же побелел, его глаза расширились от страха, его лоб покрылся испариной.

— Рейхсфюрер, у меня нет гиперборейских предков!

— Ну да, — ласково произнес я, — Но у вас, шарфюрер, наверняка есть предки немецкие. И они сейчас смотрят на вас из Вальгаллы, и хотят, чтобы вы были храбрым, как они.

— Рейхсфюрер, я прошу…

— Нет, это я прошу, — перебил я, — Точнее — приказываю. Вы сейчас войдете в этот контейнер и вынесете нам то, что внутри. Постарайтесь действовать быстро. Возможно, тогда это сработает. Просто хватайте то, что там, и тащите наружу. Давайте. Если справитесь — получите от меня железный крест. Рыцарский, с дубовыми листьями, мечами и бриллиантами.

Шарфюрера затрясло. Но спорить он не стал. Это было бесполезно, он понимал, что церемониться я не буду.

— Рейхсфюрер, я только прошу вас… Если я сойду с ума — оборвите мои страдания, не оставляйте меня жить безумцем!

— Клянусь, — торжественно пообещал я, — Слово рейхсфюрера ᛋᛋ.

Шарфюрер положил на пол свой автомат, ибо отстреливаться внутри контейнера очевидно было не от кого. Потом он медленно, как зомби, подошел к неотмирной тьме, потом занес ногу… И сделал шаг в черную пустоту.

Нога тут же просто исчезла, её как будто отрезали, мы больше не видели шарфюреской ноги.

А потом шарфюрер заорал, по бункеру разнеслось раскатистое эхо. Полностью войти в контейнер он просто не успел, безумие пришло раньше. Он выдернул ногу из тьмы, сделал пару шагов назад, потом упал, забился, как эпилептик.

Лицо его исказилось гримасой ужаса, совсем нечеловеческой, слишком нечеловеческой даже для охранника из «Мертвой головы». Шарфюрер вскочил на ноги, закричал… Звуки были немецкими, но в осмысленные слова они не складывались.

— Он говорит на языке гипербореев! — провозгласил перепуганный Вирт.

— Ага, гиперборейский язык с раскатистым баварским «р», как же, — заметил на это Зиверс, — Да пристрелите его уже кто-нибудь, он же просил!

Шарфюрер тем временем разрыдался, как малый ребенок, он все что-то кричал и кричал, но кричал не нам, а чему-то другому, его глаза сейчас явно смотрели не на наш мир. Интересно, что он сейчас видит и ощущает? Выражение лица несчастного было настолько диким, что даже я перепугался. Шарфюрер не просто сошел с ума, в нем банально не осталось ничего от человека.

В бункер тем временем ворвалась моя охрана.

— Всё в порядке, — объяснил эсэсовцам Гротманн, — У нас несчастный случай. Убейте вот этого.

Прогремел автоматный выстрел, через полминуты мои телохранители уже утащили труп бывшего охранника Равенсбрюка.

— Тело хорошо бы вскрыть, — заметил я, когда в бункере повисла странная с непривычки тишина.

— Уже вскрывали, рейхсфюрер, — отмахнулся Зиверс, — Мы вскрывали всех заключенных концлагерей, которых загоняли в этот ящик. Все они точно также сошли с ума, та же симптоматика. И мы их также убивали, но никаких биологических факторов, которые могли бы привести к безумию, в их организмах при вскрытии не обнаружили. Так что похоже прав ваш Юнг. Тут же что-то ментальное, чисто психическое, эзотерическое.

— А может быть, радиоволны? — предположил Гротманн, — Радиоволны определенной частоты, например? Возможно, они резонируют с мозгами человека…

— Замеряли, — мрачно ответил Зиверс, — Нет тут никаких радиоволн. Ни радиоволн, ни вообще ничего, только чистая тьма. Которая сводит с ума.

Зиверс все свирепел. Кажется, скоро он распалится настолько, что сам полезет в этот контейнер. И я в таком случае жалеть о потере особо не буду. Гротманн многое мне рассказывал о Вольфраме Зиверсе, кураторе Аненербе по линии моего личного штаба. Зиверс, конечно, никакой не ученый, скорее палач. Он хранил у себя дома коллекцию черепов представителей разных рас, причем черепа принадлежали узникам концлагерей, которых умертвили по приказу Зиверса, специально для коллекции.

— Сказать по правде, я надеялся, что ваша идея с эсэсовцем сработает, рейхсфюрер, — осторожно произнес директор Аненербе Вюст, — Я думал, что этот контейнер убил тех финнов и всех подопытных заключенных, потому что они были не арийцами. Мне казалось, что арийцу контейнер откроет свою тайну…

— В «Мертвую голову» мы набираем всякую шваль, — бросил я, продолжая мучительно размышлять, — Возможно этот шарфюрер был недостаточно арийцем. Возможно, надо бы отправить в контейнер вас, Вюст. Или Зиверса.

Оба эзотерика, услышав это мое предложение, тут же заткнулись.

А я продолжал раздумывать…

Ясно одно: тайну контейнера надо открыть прямо здесь и сейчас. В противном случае я просто буду сегодня же арестован или убит. Других вариантов тут не было. Лишь вундерваффе могло спасти меня!

С другой стороны, на что я надеялся? Аденауэр в очередной раз оказался прав, когда предупреждал меня, что артефакт в бункере, скорее всего, бесполезен. Аненербе билось над тайной этого контейнера два года, в 1936–1937, пока Гиммлер не приказал законсервировать бункер. И Аненербе не достигло ничего. А ведь тогда, шесть лет назад, это была могущественная организация, с богатым финансированием. А не кучка шизофреников под командованием отставленного рейхсфюрера, как сейчас.

Минуту все молчали, потом Вирт, специалист по Гиперборее, кашлянул:

— Херр Гиммлер. Рейхсфюрер. Если вы позволите…

Я с удивлением поглядел на Вирта, тот вжал голову в плечи, как перепуганный цыпленок.

— Ну. Говорите, Вирт. Что там у вас?

— Просто я вам уже говорил, — Вирт еще больше смутился, — Но вы меня тогда прогнали…

— Что говорил? Повтори. Я не буду гневаться, клянусь. Ну же!

— Ну, моя теория…

Вирт замолчал на полуслове. Судя по всему, он раньше уже озвучивал теорию Гиммлеру, и теория пришлась рейхсфюреру настолько не по вкусу, что он Вирта наказал. А возможно тогда же и уволил с поста главы Аненербе.

— Излагайте вашу теорию. Бояться нечего, дружище Вирт.

Впрочем, я не ожидал от Вирта ничего толкового. Этот человек мало того, что был шарлатаном, так еще и трусом.

Вирт тяжко засопел:

— Ну в общем, как вы помните… Я предполагаю, что гиперборейская цивилизация была строго матриархальной. И ваш разговор об арийцах навел меня на мысль… А что если дело тут не в расе, а в половых признаках? Что, если в этот контейнер может зайти только женщина?

Вирт тут же сам перепугался того, что он сказал. А я многое понял.

Гиммлер же обожал лично инспектировать женские концлагеря. Да и вот этот колдун Левин, которого я оставил снаружи бункера, собирал для Гиммлера данные по средневековым ведовским процессам, со всеми подробностями о том, как раньше жгли ведьм. Судя по всему, Гиммлер просто наслаждался мучениями женщин, это было для рейхсфюрера высшим удовольствием. Я что-то такое даже ощутил, когда был в Равенсбрюке…

И теперь все встало на свои места. Я понял, почему Вирт так боится озвучить мне свою теорию. Гиммлер женщин ненавидел всей душой, он, естественно, не стал слушать никакие теории о матриархате гиперборейцев.

Меня эта мысль, честно, тоже не особо впечатлила. Но попробовать стоило. Выбора-то у меня все равно нет. Надо где-то срочно достать женщину, а с этим у меня проблема, ни в ᛋᛋ, ни в Аненербе женщины не служили. И вряд ли я сейчас могу послать людей в один из концлагерей, чтобы они привезли мне охранницу из вспомогательной службы…

— Вы проверяли это? — поинтересовался я у Зиверса.

— Нет, конечно. Это бред, — отрезал Зиверс, — Если мужчина не может войти в контейнер, то женщина не сможет тем более!

— Мда, но вы ведь не проверяли…

Моя дочка Гудрун неожиданно выступила вперед:

— А я готова, папа!

Я опешил. Про дочку я вообще забыл, мне даже и в голову не пришло гнать в этот контейнер четырнадцатилетнюю девочку.

— Не может быть и речи, — отрезал я, — Ты же видела, что стало с шарфюрером, дорогая. Если ты сойдешь с ума — мне тебя тоже пристрелить? А что я тогда скажу нашей маме, м?

— Мама всё поймет, — заверила меня дочка, — Я же отдам мою жизнь за Рейх и национал-социализм!

Вот черт. Дочка у Гиммлера или глупая, или слишком смелая, а то и все вместе. Хотя скорее она просто наивна… Наслушалась наци-пропаганды, и теперь хочет стать героем. Защищали же девочки Берлин в 1945, бросаясь под русские танки? Теперь я понимал почему. Вот такие Гудрун и делали это.

— Я запрещаю, — строго произнес я.

Но Гудрун не послушалась. Она просто взяла и рванула к контейнеру. Я даже не успел сообразить, что происходит, остановить девочку попытался один Гротманн, но Гудрун ускользнула от него и бросилась во тьму контейнера.

— Стойте, фройляйн! — заорал перепуганный Вюст.

Однако было уже поздно. Девочку полностью скрыла темнота. Гудрун один раз громко взвизгнула, откуда-то из тьмы…

Следующая секунда продлилась, казалось, целую вечность. А потом тьма внутри контейнера начала рассеиваться на глазах. Еще секунда, и чернота ушла полностью.

Нам открылось нутро контейнера. Внутри был прямоугольный ящик, серый, из какого-то камня, густо покрытого гиперборейскими рунами. Ящик относительно небольшой — примерно как стандартная коробка из-под кухонной раковины. Гудрун стояла, гордо попирая ящик сапогом.

Девочку трясло, но она весело и нервно рассмеялась:

— Я в порядке, папа. Мой разум со мной!

— Черт возьми… — я выдохнул, — Тащи эту хреновину наружу, тащи её! Давай!

Гудрун и правда попыталась поднять ящик, но не смогла даже оторвать его от днища контейнера.

— Тяжело!

— Зиверс, помогите моей дочери, — приказал я.

— А почему, собственно, я, рейхсфюрер?

Тьма рассеялась, ментальная защита, скорее всего, была дезактивирована, но никто все еще не горел желанием войти внутрь контейнера.

— Я приказываю! — потребовал я.

Зиверс чертыхнулся, но в контейнер покорно влез. И ничего с ним не случилось, теперь контейнер и правда потерял свою черную магию. Теперь, когда женщина коснулась загадочного ящика, контейнер стал пропускать внутрь и мужиков.

Гудрун с Зиверсом кое-как вдвоем вытолкали ящик наружу. Гиперборейский ящик был поставлен возле моих ног.

И только тогда я выдохнул окончательно.

— О, майн готт!

— Папа, ты вроде обещал рыцарский железный крест. С дубовыми листьями, мечами и бриллиантами. Ты обещал его тому, кто достанет содержимое контейнера, — напомнила мне дочка, — Вот! Я достала.

Я поморщился, но обещание надо было выполнять. А иначе какой я пример подам дочери?

— Гротманн, сегодня же оформите награждение моей дочери, — распорядился я, — Ну и да, Германа Вирта ввести в состав моего личного штаба. Назначить его заместителем директора Аненербе Вюста. И дать хорошее жалованье.

Вирту я и правда был благодарен. А вот что скажут в Рейхе по поводу награждения моей дочери — хороший вопрос. Вообще эта степень железного креста предназначалась для солдат и офицеров, уже имевших предыдущую степень, а требования к награжденному были такими, что за всю войну такой крест получили лишь двадцать человек. Например, в военно-морском флоте, в кригсмарине его выдавали за потопление вражеских судов водоизмещением не менее 400 тысяч тонн.

С другой стороны: о чем тут переживать? Награждение собственной дочери — это наименьший из моих грехов перед Рейхом, во-первых. А во-вторых, Гудрун на самом деле заслужила. Ну в третьих — судя по всему, это награждение так и останется на бумажке у Гротманна, хрен мне кто теперь даст раздавать кресты.

— Вирт, вы можете прочесть руны на ящике?

Вирт для вежливости руны глянул, но развел руками:

— Увы, рейхсфюрер. Я честно благодарен вам за повышение, но ведь язык гипербореев не дешифрован, я же вам говорил…

— Жаль. Тогда давайте просто откроем ящик.

Но сказать проще, чем сделать. Крышка у ящика отсутствовала. По факту это был просто куб, то ли каменный, а то ли глиняный. Он не открывался, тут не было ничего, что можно было бы открыть.

— Я предлагаю отвезти в рентгеновскую лабораторию и просветить, — предложил Вюст, — Контейнер мы просвечивать рентгеном не пытались, это было слишком опасно, да он и слишком велик для этого. Но с этим ящиком, скорее всего, сработает…

— Нет времени, — отрезал я, — Кроме того, мы не знаем, что там внутри, и как оно среагирует на ваш рентген.

А еще у нас теперь нет рентгеновских лабораторий, потому что ᛋᛋ мне фактически больше не подчиняется. Но этого я говорить Вюсту, конечно, не стал.

Вместо этого я просто пнул гиперборейский ящик сапогом. Сапог легко проломил «глину», из которой ящик был слеплен. Раздался хруст, через миг ящик просто-напросто развалился на черепки.

А на месте ящика рассыпалась куча содержавшихся в нём предметов — каких-то странных круглых кувшинчиков. Каждый из них был с яблоко размером. Кувшинчиков было штук пятьдесят, половина из них белые, другая половина — черные. На каждом кувшинчике нарисована руна, причем руны на белых и черных кувшинчиках различались.

— И что это? — поинтересовался я, — Гиперборейское пиво?

Не дождавшись ни от кого ответа, я осторожно взял один из кувшинчиков в руки. Сделан вроде тоже из какой-то странной глины, но не из той, что ящик, эти кувшинчики были покрепче. Ни один даже не разбился, когда я расколошматил ящик. И также, как и ящик, они не открываются. Никакой пробки в кувшинчиках не было. Я потряс один из предметов в руке, внутри и правда что-то булькало. Неужели и правда пиво или самогон?

Осмелевший теперь Вирт тоже взял по кувшинчику в каждую руку. В правую — белый, в левую — черный.

Он потряс их, потом поразглядывал руны.

— Эти я знаю, рейхсфюрер, — доложил мне Вирт, — Тут все очевидно, потому что конкретно эти руны похожи на наши германские. Сами взгляните. На белых сосудах руна жизни, на черных — руна смерти.

Однако я сомневался. Возможно у Вирта просто эйфория от его новой должности, и он начал выдумывать. А возможно и нет…

Но на всем известные германские руны «лебе» и «тот» знаки на кувшинчиках и правда похожи. Первая руна на надгробьях у эсэсовцев означала дату рождения, вторая — дату смерти. Судя по всему, что-то в рассуждениях Вирта есть…

— Живая и мертвая вода? — предположил фон Грёнхаген, видимо, подумавший о том же, о чем и я, — В славянском, персидском и семитском фольклоре встречаются такие легенды. Живая вода оживляет мертвых. Мертвая — убивает живых, упокаивает души неупокоенных мертвецов.

Я присвистнул. Если фон Грёнхаген прав — то это именно то, что нужно! Армия зомби — это то, что мне сейчас доктор прописал в моей ситуации. Но предвкушать, как я подниму из могил орды эсэсовцев и брошу их на Берлин, было пока еще рано. Это пока что было только предположение, на деле мы понятия не имели, что в этих кувшинчиках.

— Папа, я выпью… — моя дочка уже вертела один из кувшинчиков в руках.

— Нет, погоди-ка. Для испытаний у меня есть мои храбрые ᛋᛋ -маны.

Я подозвал второго охранника из Равенсбрюка, этот пока что был живой.

— Бояться нечего, — заверил я эсэсовца, — Твой товарищ погиб, но он имел дело с тьмой, с ментальной защитой древних гиперборейцев. А в этих сосудах — вроде бы ничего страшного. Возможно, это просто пиво. Попробуй.

Зиверс уже пихал охраннику черный сосуд, но я остановил его:

— Нет. Дай лучше белый.

— Почему белый? Зачем белый, рейхсфюрер? Этот человек еще жив. Так что логично проверить на нем именно мертвую воду, чтобы убить его. А живую воду мы используем позже, чтобы его оживить!

— Так-то логично, — согласился я, — Но мне сейчас только воскресших охранников концлагерей не хватало. Однако дело даже не в этом. Дело в том, что про живую и мертвую воду — это просто предположение. И проверку лучше начинать с белого, на нем руна жизни, он выглядит банально безопаснее. А черный потом можете сами выпить, дружище Зиверс, если есть желание.

Зиверс спорить не стал, он просто достал наградной кинжал ᛋᛋ и пробил им дыру в белом сосуде. Потом вылил на пол немного жидкости — жидкость оказалась золотистой.

Моча что ли? Вот это был бы забавный поворот.

Но по бункеру уже разнесся запах — то был сладкий аромат мёда.

— Медовуха! — первым догадался Вюст, — Клянусь, это гиперборейская медовуха.

Я очень надеялся, что нет. Если это просто медовуха — то мне конец.

Зиверс тем временем выдал вскрытый сосуд ᛋᛋ- манну. Парень вроде бы успокоился, он, в отличие от меня, явно рассчитывал, что это на самом деле просто мёд.

— Пей, — потребовал я.

Эсэсовец сделал глоток. И тут же упал замертво, не успев даже вскрикнуть. Зиверс едва успел подхватить кувшинчик, выпавший из рук эсэсовца. А сам эсэсовец валялся на полу, определенно мертвый.

— Вот чёрт. Яд! — констатировал Зиверс.

— Это наверняка очередная защита от мужчин, — предположила моя храбрая дочка, — Папа, я же говорила тебе — дай мне!

Я в сомнениях поглядел на Вирта. Тот чуть кивнул:

— Думаю, девочка права, рейхсфюрер. Скорее всего, этот напиток у гиперборейцев могли пить только женщины.

Вот хрень-то. И что будет, если Гудрун хлебнет этого медку? Я очень надеялся, что родит мне после этого древнего гиперборейца, а лучше сразу дисколет, а еще лучше дивизию дисколетов.

Я просто махнул рукой.

Зиверс аккуратно передал Гудрун вскрытый сосуд, девочка хлебнула — отважно и жадно.

Потом повисла тишина, мы все ждали, затаив дыхание. Прошла минута, две… Гудрун была все еще жива и помирать явно не собиралась. А потом…

О, Господи!

Нет, Гудрун никого не родила. И дисколета не появилось. Но я понял, что войне и нацизму теперь конец. Я увидел то, что теперь позволит мне диктовать мою волю и хунте, и Мюллеру, и даже Сталину с Черчиллем.

Вольфрам Зиверс, шеф Аненербе по линии Личного штаба рейхсфюрера СС, повешен в 1947, по результатам Нюрнбергского процесса над нацистскими врачами.

Герман Вирт, директор Аненербе в 1935–1938 гг. Уволен в результате разногласий с Гиммлером. После войны арестован, но смог доказать, что сам был жертвой нацистских репрессий, в 1947 отпущен на свободу, умер в 1981.

Гиммлер с дочкой Гудрун, 1938 г.

Руны жизни и смерти на надгробии добровольца Ваффен СС

Министр иностранных дел Великобритании и лидер Палаты общин Энтони Иден нагнал Черчилля, когда Черчилль уже садился в машину.

Министерское совещание только что закончилось, но про главное Черчилль на совещании не сказал ни слова.

Шофер уже собирался захлопнуть дверцу премьерского лимузина, но Иден придержал её:

— Экскьюз ми, сэр…

— Закройте дверцу, Иден, — потребовал Черчилль, уже устроившийся внутри автомобиля, — Ну или садитесь сюда сами. Я должен быть в Вестминстере через десять минут. Мне затруднительно будет туда доехать, если у меня на двери будет болтаться министр иностранных дел Великобритании.

Иден сел в машину, Черчилль подвинулся, хотя при его габаритах это было нелегко. И вот уже после этого Иден захлопнул дверцу лимузина.

— Могу я узнать, что вы забыли в Вестминстере, сэр? — поинтересовался Иден, когда машина тронулась с места.

— Можете, — подтвердил Черчилль, — Я вызвал туда архитекторов и строителей. Я собираюсь завтра же поставить вопрос о восстановлении дворца.

Вестминстерский дворец до войны был местом заседания Палаты общин, но здание сильно пострадало от немецких бомбежек еще в 1941.

— Работы по восстановлению вылетят нам в копеечку, сэр, — заметил Иден, — Вроде мы собирались заняться этим после войны.

— Верно, — согласился Черчилль, — Война, считайте, окончена. Дальше она продолжится без нас.

— Мда? А я полагал, сэр, что дальше будет мир. Собственно, именно об этом я и собирался с вами поговорить, о мире.

— Говорите. Разговоры о мире — дело хорошее. В отличие от мира.

— Я надеялся, что теперь, когда германское командование выполнило требования Сталина и отвело войска от Ленинграда — вы скорректируете мою позицию на переговорах с Гёрделером, — честно признался Иден.

— Нет, — коротко бросил Черчилль, — Позиция та же самая. Мы на этапе подготовки к переговорам. И будем на этом же этапе еще пару месяцев минимум. Но. Гёрделер должен думать и надеяться, что мы в ближайшее время и правда начнем с ним переговоры. Вот и вся ваша позиция, сэр. Продолжайте потчевать нашего друга Гёрделера обещаниями, пока он не лопнет!

Иден призадумался:

— Однако тогда мы опоздаем. Бек и Ольбрихт заключат мир со Сталиным, и тогда…

— Хах! — перебил Черчилль, — Неужели вы считаете, что я выжил из ума, сэр? Мир Бека со Сталиным был бы настоящей катастрофой. Большевистско-нацистский блок — это катастрофа для всего свободного мира, это помножило бы на ноль все наши усилия в этой войне, все жертвы, которые принес британский народ на алтарь победы. Но не переживайте, такого не будет.

— Не будет?

— Ни в коем случае, — заверил Идена Черчилль, — Сталин сегодня же ударит отступающим немецким войскам в спину. Это будет мощнейшее контрнаступление советских войск, немцы будут разгромлены на всем северо-восточном фронте. Так что катастрофу сегодня пожнут немцы, а не мы. Только не считайте, пожалуйста, Бека дураком. Он не дурак, его просто загнали в угол, не оставили ему выбора. Ему придется отступить. Не я довел до этого, а Гиммлер.

Выбор есть у Сталина, но Сталин человек, как известно, обидчивый. Сталин-то в 1939 честно намеревался поделить с Гитлером Европу. А Гитлер ответил ему вероломством, напав на СССР. И теперь Сталин мучительно размышляет, как ему поступить с немцами. Заключить мир? Или ответить вероломством на вероломство? Я прямо чувствую, как у Сталина в душе идет борьба, как качаются чаши весов у него в мозгах. Война или мир?

К счастью, я уже положил гирьку на чашу весов войны. Не через ваше ведомство, Иден, а по нашим старым каналам, конечно. Я уже намекнул Сталину, через лорда Бивербрука, что его решение ударить отступающим немцам в спину — будет нами полностью одобрено и вызовет наши бурные аплодисменты.

Так что никакого мира не будет, сэр.

Наоборот, война в континентальной Европе продолжится и дальше, с нарастающим остервенением. После сегодняшнего удара Сталина дальнейшие переговоры между большевиками и нацистами станут попросту невозможными, немцы Сталину перестанут верить.

Иден кивнул:

— Мне понятны резоны. Когда нацисты и советы будут обессилены взаимной войной — тогда мы и высадимся в Европе. И соберем все сливки?

— Именно так. А до тех пор, пока они воюют — мы будем союзниками и тем, и другим. Только Сталину мы все еще будем союзниками официальными, а военной диктатуре Бека — неофициальными. Вот поэтому-то и продолжайте ваши переговоры с Гёрделером в том же духе. Побольше обещайте, поменьше делайте. Помните, что каждое ваше слово, каждый ваш реверанс в сторону Гёрделера — это спасенный британский солдат, это не упавшая на мирных британцев бомба. Две худшие тирании на планете, большевистская и нацистская, душат друг дружку. Пусть душат дальше. Если два волчары решили перегрызть друг другу глотки — лев не против, сэр.

Иден вздохнул:

— Мне это понятно. Но это ставит меня в сложное моральное положение. Я не привык обещать и не делать…

— Привыкайте, сэр, — чинно ответил Черчилль, — Привыкнуть можно к чему угодно, было бы желание. Главное, чтобы Гёрделер не привык к вашим пустым обещаниям и не заподозрил неладное. Так что сделайте на переговорах с ним вид, что внутри нашего кабинета идет ожесточенная борьба. Что ряд министров выступают за немедленный мир с Германией, вот только жирный боров Черчилль мешает. Но как только Черчилля сместят… Не мне вас учить, Иден.

— Сэр, я должен вам честно признаться, — заявил на это Иден, — Я все же считаю, что мир с Германией был бы достойным вариантом. Ни Бек, ни Гёрделер не являются нацистами, так что ваше видение ситуации в Европе, как борьбы двух диктатур, мне кажется устаревшим.

— Да ну? — Черчилль скептически хмыкнул, — А что, Адольф Гитлер больше официально не фюрер Германского Рейха? Или немцы больше не верят в национал-социализм? Или Германией больше не правят гауляйтеры? Или НСДАП распущена? Или гестаповцы все уволены? Или детям в немецких школах не преподают больше расовые доктрины? А ᛋᛋ кто возглавляет, не палач Мюллер? А может быть, сэр, в Германии прошли свободные выборы? Нет, нет и нет. Германское государство остается нацистским по своей сути. И ни Бек, ни Ольбрихт, ни Гёрделер ничего с этим поделать не смогут, тем более в условиях войны. Нацизм — это идеальный мотор для машины войны. Так кто же будет менять мотор, когда машина летит на полной скорости?

— Гиммлер вроде пытался… — вставил Иден.

— Гиммлер сошел с ума, — отмахнулся Черчилль, — Кроме того, он уже фактически труп. Разведка доложила, что Гиммлер сегодня должен сложить с себя все полномочия. После чего он будет немедленно арестован. А если не сложит полномочия — будет убит, решение Ольбрихтом уже принято. Так что не говорите мне о Гиммлере, сэр, этого безумца уже можно не учитывать, этой фигуры на доске не будет уже завтра.

А остальным немецким правителям придется и дальше сохранять нацистскую Германию, потому что только такая Германия и в состоянии воевать. Вот почему нам не нужен с ними никакой мир. Сейчас не нужен, сэр, не нужен мир для Европы. Так что Европейская война продолжается, и это дает нам шанс временно вывести из войны Британию.

Чтобы вернуть её в эту войну позже, сильной и окрепшей. Тем временем наши враги истерзают друг друга и истекут кровью. В этом смысле: все мои обязательства перед британским народом, возложившим на меня власть, соблюдены в полной мере. Это — стратегия победы для британцев, сэр.

Иден молчал, он понял, что решение Черчиллем принято, что спорить тут бесполезно. Лимузин тем временем подъехал к Вестминстерскому дворцу.

День был туманным, пасмурным, сегодня точно бомбить не будут. Да больше и некому было бомбить столицу — Иден и Гёрделер еще второго мая договорились о прекращении взаимных бомбежек Лондона и Берлина. Неужели для Британии это и правда конец войны, точнее, большая временная передышка, как и сказал Черчилль?

— Нет, бомбить сегодня не будут, — хмыкнул Черчилль, вылезая из лимузина и раскуривая сигару.

Иден вздрогнул.

— Как всегда читаете мои мысли, сэр…

— Элементарно, Ватсон, — ответил Черчилль, — Вы поглядели на небо, так что разгадать ваши мысли мне было нетрудно. Кстати, помните наш последний авианалет на Берлин, первого мая?

Иден кивнул. Авианалет, самый массированный за всю весну 1943, окончился полным провалом, большая часть самолетов была просто потеряна. Целью налета тогда была клиника «Шарите», где по сообщения разведки собралось все руководство Рейха, включая Гитлера, Гиммлера и Бормана.

— Это Гёрделер и дал нам наводку, — сообщил Черчилль, с наслаждением пуская сигарный дым, — Он сам был там же, в «Шарите». Человек был готов даже пожертвовать собой, лишь бы помочь нам уничтожить нацистских фюреров. Учтите это, когда будете дальше вести с ним переговоры. Такому человеку, как Гёрделер, будет сложно долго вешать лапшу на уши. Но долго и не придется. Очень скоро, когда Сталин начнет контрнаступление, у немцев просто не останется выбора. И тогда они будут благодарны нам, без всякого официального мира, просто за то, что мы не будем активно помогать Сталину добивать Германию.

— Ваш план, в отличие от немедленного заключения мира, предполагает гибель огромного количества людей, сэр, — честно озвучил свое мнение Иден.

Черчилль на это только пожал плечами:

— Да. Но все же меньшего количества людей, чем погибли бы в мире, где правит альянс большевиков с нацистами. Подумайте лучше о том, какое количество человек смогут убить вместе гестапо и НКВД, если поделят Европу. Вы хотели бы видеть Европу, состоящую полностью из концлагерей, Европу, огороженную колючей проволокой, всю перекопанную канавами, куда сваливают трупы? Я лично — нет. Так что мой план — победа не только для британцев. Но и для Европы, для мира и христианской цивилизации, для всей планеты, для будущих поколений.

— Очень на это надеюсь.

Иден хотел уже откланяться, он не собирался сейчас осматривать с Черчиллем Вестминстер, Идена срочно ждали в его собственном ведомстве.

Но Черчилль задержал министра:

— И вот еще что. Помнится, на нашей московской встрече со Сталиным, год назад, Сталин сказал мне: «Вы, британцы, боитесь воевать. Но рано или поздно вам придётся воевать, нельзя выиграть войну, не сражаясь». Ныне я намерен доказать Сталину обратное. С этого момента я намерен выиграть войну, почти не сражаясь, сэр.

Энтони Иден, министр иностранных дел Великобритании в 1940–1945 гг, затем в 1951–1955 гг. Британский премьер-министр в 1955–1957.

Вестминстерский дворец после немецких бомбежек 1941.

Уже на закате колонна немецкой армии растянулась на марше, до самого горизонта.

Унтер-фельдфебель Ганс Шваб слышал, как офицеры говорили, что они сейчас возле неких «Куровиц». Еще говорили, что скоро будет город, укрепрайон, где можно будет встать на постой.

Но Ганс Шваб глядел по сторонам и не видел ни Куровиц, ни города, ни укрепрайона, только бескрайние русские поля и леса. Колонна двигалась с самого утра, все смертельно устали. Слава Богу, не было дождя. Русский снег уже растаял, русские дороги уже просохли, но не полностью. Состояние дорог оставляло желать лучшего, так что колонна продвигалась медленно.

Куда продвигалась? Зачем продвигалась?

Этим вопросом задавались сейчас все, но ответа не знал никто. Говорили про отступление, говорили про мир с большевиками, говорили даже про конец войны или про измену немецких генералов, убивших фюрера и заменивших его двойником. Говорили все смелее, а Geheime Feldpolizei (Тайная полевая полиция, «армейское гестапо», как её называли) бездействовало и на разговорчики больше не реагировало. Никто ничего толком не знал и не понимал, так что соратники Ганса Шваба озвучивали самые дикие догадки.

Было ясно одно: дан приказ на передислокацию на запад, из Вырицы в некую Выру.

Унтер-фельдфебель Шваб очень скоро оказался в конце колонны, на перекрестках его подразделение Шталаг 661/V несколько раз останавливали, чтобы пропустить вперед боевые механизированные части. А дважды Шваба вообще сгоняли с дороги в лес, вместе с русскими военнопленными, которых Шваб конвоировал. И в лесу заставляли ждать, пока не проедут вперед грузовики, пока не промаршируют солдаты.

Вырицкому лагерю военнопленных никаких грузовиков не полагалось, так что русских пленников гнали пешком. Тысяча человек пленных была на марше уже целый день, и каждый из них за этот день получил лишь миску супа из полевой кухни. И вши, и тиф шли вместе с русскими, эти люди и так были слабы и измучены, когда вышли из Вырицы, так что Ганс Шваб полностью отдавал себе отчет в том, что этот марш — марш смерти. Большинство русских до цели скорее всего не дойдут, останутся лежать мертвыми в полях и лесах вдоль дороги.

Начальник шталага майор Клаус Шваб, дядя Ганса, дал указание просто расстреливать тех, кто не может идти. Сам майор ехал впереди в грузовике, вместе с большей частью охраны шталага. Майор не заботился о том, чтобы проконтролировать отданный приказ, так что Ганс решил его саботировать.

Это решение пришло к Гансу как-то само, он просто нутром почуял, что теперь это возможно, в воздухе витал хаос, предчувствие непонятно чего. Конца войны что ли? Может так, а может и нет.

В любом случае, это едва уловимое ощущение грядущих перемен, хоть оно само и было эфемерным, неожиданно придало Гансу отчаянной решимости. Так часто бывает: слабое чувство вдруг порождает другое чувство, но уже сильное. Алхимия души человеческой — загадка.

Позади Ганса и его военнопленных по дороге тянулась колонна русских — тех, кто предпочел покинуть Вырицу и уйти с немецкой армией. Большинство из них сотрудничали с германской армией, так что теперь опасались возмездия со стороны большевиков, если Вырица снова вернется Сталину. Полицаи, священники, сельский староста, просто зажиточные крестьяне…

У этих никаких автомобилей, разумеется, не было, русские тащились на телегах, везли свои семьи, многие также гнали скот — коров, коз, лошадей. Так что Ганс, нарушив прямой приказ командира, распорядился всех пленных, которые не смогут идти, просто грузить в телеги бежавшим из Вырицы русским. И предупредил владельцев телег, что пленники должны доехать до места назначения живыми.

Не то чтобы это спасло много жизней, двенадцать человек русских пленных уже умерли сегодня на марше просто от болезней и усталости. Да и места в телегах очень скоро кончились, беглецы из Вырицы и так двигались перегруженными, их телеги ведь тащили их собственных детей, жен, стариков и разные пожитки.

Но за весь день ни один русский пленный расстрелян не был. Это, конечно, не успокоило совесть Ганса, не сняло с него ответственности за все те мерзости, которые он успел сотворить на русской земле, но это было хоть что-то…

Ганс Шваб в тайне надеялся, что майор скоро узнает о нарушении приказа и тогда Ганса самого расстреляют. Ганс хотел этого. Он теперь инвалид, он потерял палец и ухо, и даже невеста его бросила, предпочла ему эсэсовца, тыловую крысу. И каждую ночь Гансу снятся те школьники, которых он расстрелял два года назад при взятии Пушкина. Снятся до сих пор.

Унтер-фельдфебелю Гансу Швабу было уже глубоко все равно. Он был готов умереть. И творящийся вокруг хаос, сумятица, вот это непонятное отступление — все это только усугубляло состояние Ганса.

Сам Ганс ехал на мотоцикле, на еще довоенном DKW, без коляски и без пулемета. Вот только толку-то? Задачей Ганса было конвоировать русских пленных, а те шагали своими слабыми, покрытыми вшами и язвами ногами, ногами, на которых даже сапоги у многих уже давно просили каши. И большая часть конвойных, которые сопровождали пленников, тоже были пешими, разве только еще у одного парня был мотоцикл, а еще у одного — лошадь.

Так что перемешался шталаг на марше мучительно неспешно, со скоростью самого медленного и слабого русского пленника. Даже тащившие позади русские на телегах уже давно бы обогнали шталаг, они даже пытались это сделать, вот только разъезжавшие вдоль колонны на мотоциклах жандармы загнали владельцев телег обратно, в конец колонны.

Зачем? В чем смысл держать русских в конце колонны? Ганс этого не понимал.

А еще меньше он понимал другое: если с большевиками и правда заключен мир — то зачем тогда они вообще тащат с собой русских военнопленных? Почему их не оставили в Вырице, не обменяли на пленных немецких?

Заключение мира разве не должно начинаться с обмена пленными?

Но ответов тут не знал никто, даже сам майор-начальник шталага, а более высокого начальства Ганс за весь сегодняшний день так и не увидел. Да Ганс особо и не задавал вопросов, он просто разъезжал вдоль длинной колонны пленников на мотоцикле и машинально пересчитывал их, с самого утра он был занят именно этим. Один пленник даже сбежал в лес на глазах Ганса, один из конвоиров успел выстрелить, но не попал…

Ганс распорядился беглеца не преследовать. Да и как его преследовать, когда шталаг на марше? Других попыток побега, разумеется, не было, русские были для этого слишком слабы. Ганс скорее был удивлен, как вот этот единственный сбежавший русский нашел в себе силы на побег… Возможно у него просто сохранилась страсть к свободе? Если и так, то у Ганса никакой подобной страсти уже давно не осталось, как и сил.

Проблемы начались уже на закате, около восьми вечера.

День выдался солнечным, даже жарким, Ганс потел в своей шинели… День выдался ясным, но не бомбили. Поговаривали, что мир с большевиками уже подписан, что бомбить не будут.

Но после восьми вечера где-то на севере загрохотала артиллерия. Потом над колонной промчались самолеты, пока что «наши» немецкие мессершмиты. Потом движение всей колонны замедлилось, а вскоре колонна встала.

Потом послышались взрывы, уже ближе, где-то впереди.

Ганс осмотрелся: плохо. Очень плохо. Колонна застряла посреди полей, тут даже леса не было.

Подъехали жандармы на мотоциклах.

— Приказано ждать.

Ветер уже доносил запах гари, Ганс был уверен, что когда стемнеет, он увидит и зарево пожаров впереди. Если доживет до темноты.

Впереди на дороге Ганс видел только многочисленные грузовики, набитые солдатами, черт знает, кто это вообще такие, какое это вообще подразделение. Эти грузовики выехали на дорогу с юга всего полчаса назад.

— Тут нельзя стоять, мы тут как на ладони, — заспорил Ганс с жандармом.

— Ну я же сказал. Приказано ждать.

Жандарм уехал, Ганс разрешил пленным отдохнуть, те попадали прямо в дорожную грязь, полностью изможденные. Конвой начал разворачивать пищевые рационы, горячая еда в последний раз была в полдень…

Снова заработала артиллерия, снова где-то на севере, но теперь вроде и на западе тоже. Как раз там, куда Ганс ехал.

Прошло еще полчаса, наступили сумерки. И в сумерках Ганс увидел на западе в воздухе трассеры. Артиллерия не смолкала ни на секунду, теперь даже стали слышны далекие крики…

К Гансу подъехал русский полицай на лошади, на ломаном немецком напомнил:

— Лес в километре южнее, херр унтер-фельдфебель. Надо туда.

— Знаю, — Ганс пожал плечами, — Но приказано стоять. Стоим.

Когда наступила весенняя русская ночная полутьма, Ганс и правда увидел зарево пожаров впереди, на западе. Очередной взрыв теперь неожиданно грянул где-то позади, на этот раз, кажется, совсем близко. Но позади было ничего не разглядеть.

Прошло минут сорок с начала артобстрела, прежде чем явился майор Клаус Шваб.

— Конвой — в грузовики! — заорал встревоженный майор, — Я нашел вам места, ребята!

Дядя Клаус махнул рукой куда-то в сторону передка колонны.

— Русских пленных всех расстрелять. Для них места нет. И убираемся отсюда.

Снова подъехал жандарм на мотоцикле:

— Приказано стоять, господин майор.

Клаус Шваб поглядел на жандарма, как на сумасшедшего:

— Да пошел ты к черту! Я еду вперед!

— Не проедите, там бомбят. А позади нас — русский десант.

— Проедем! — заявил майор, то ли в азарте, то ли в отчаянии.

— Нужно уйти в лес, — озвучил Ганс предложение полицая, — В километре к югу, полями проберемся… А уехать мы не можем, под нашей защитой гражданское население, мы не можем его бросить.

Ганс указал на русских в телегах, тащившихся в конце колонны.

— Гражданского населения тут нету, — майор стремительно пришел в ярость, — Все гражданское население в Европе, а тут я вижу только русских предателей — унтерменшей и трусов! Какого черта они вообще за нами поперлись? Сами пусть выбираются. Пленных расстрелять. Сейчас же!

— Я не буду выполнять этот приказ, господин майор. Это приказ преступный, это прямо запрещено Женевской конвенцией.

Секунду Ганс и опешивший от такой дерзости майор смотрели друг другу в глаза.

Отношения между Гансом и его дядей-майором не сложились с самого начала, но до прямого недвусмысленного невыполнения приказа дело дошло впервые.

Майор стал расстегивать кобуру пистолета… В кого собрался стрелять? В пленных или прямо в Ганса?

Но Гансу было уже все равно. Он вдруг ощутил какую-то исключительную кристальную ясность. Как будто до этого плавал все эти годы в мутной воде, а теперь вынырнул наконец и увидел небо, сделал глоток свежего воздуха.

Конечно, он не будет стрелять в дядю. Майор Шваб все же его родственник, его родная кровь. А кровь — священна, как говорит фюрер. Поэтому он не будет стрелять в дядю.

Ганс снял собственный автомат с предохранителя, потом снял ремень автомата с плеча и бросил оружие стоявшему рядом русскому пленнику.

Русский пленник автомат поймал, что-то громко и радостно крикнул, уже через секунду грянула очередь…

Майор Шваб упал мертвым в дорожную грязь, достать пистолет он так и не успел.

Двое русских пленников, увидев это, бросились на пешего конвоира, сбили его с ног, вроде даже завладели его оружием…

Жандарм потянулся за собственным автоматом, но кто-то выстрелил раньше него — кто-то позади Ганса. Ганс понятия не имел, кто и в кого стреляет, но он и не собирался становиться зрителем порожденной им драмы.

Снаряд теперь ударил совсем близко — в один из грузовиков, застывших впереди на дороге. Грузовик взлетел на воздух, к небесам взметнулся сноп огня…

Забавно. Возможно это был тот самый грузовик, из которого дядя Клаус пять минут назад вышел. Видимо, сама судьба решила, что жизнь майора сегодня должна оборваться, так или иначе.

Ганс дал по газам, протаранил своим мотоциклом мотоцикл жандарма. Кто-то из завладевших оружием русских пленных уже стрелял в Ганса — своеобразная благодарность, но не попал.

Ганс рванул вперед по обочине дороге, не оборачиваясь.

Вскоре его мотоцикл утонул в удушливом дыму, глаза заслезились от жара… Тут впереди уже все пылало, вся колонна была разбомблена. Повсюду валялись куски живых и мертвых, вперемешку, Ганс сейчас ощущал себя так, будто ехал через ад.

Если вот так выглядит мир с большевиками — то у большевиков очень своеобразное понимание мира.

Была уже глухая ночь, когда через пару часов Ганс доехал до Выры. Он знал, что это Выра, потому что тут стоял дорожный указатель на немецком. А еще жандармы и тайная полевая полиция, армейское гестапо.

Сама Выра кишела мотоциклами, грузовиками, техникой, солдатами — все они сильно пострадали от обстрела. Казалось, тут собралась вся недобитая армия Рейха, людей и бронетехники было столько, что за ними даже не было видно самого села.

Впрочем, артобстрел почему-то прекратился, еще час назад…

— Унтер-фельдфебель Ганс Шваб, шталаг 661/V, — доложился измученный Ганс жандармам, — Мой командир погиб, мое подразделение уничтожено. И у меня раненый.

Раненого Ганс действительно привез, какого-то военного фельдшера, контуженного и с пробитой осколками рукой. Ганс нашел его на дороге, перевязал, как умел, и усадил впереди себя на мотоцикл.

Раненого тут же утащили. А гестаповец обратился к Гансу:

— Где ваше оружие, унтер-фельдфебель?

— Потерял.

Но жандарм уже кивал гестаповцам, тот самый жандарм, которого Ганс пару часов назад протаранил.

Ганс надеялся, что ублюдок не выживет, что его убьет русская артиллерия. Но судьба поиздевалась над Гансом, как она это любила. Жандарм не просто выжил. Он еще и добрался сюда раньше Ганса, еще и стоял тут на посту вместе с гестапо.

— Это он, — подтвердил жандарм, — Он отдал свое оружие русскому пленному.

Ганса тут же стащили с мотоцикла, потом оттащили в сторону от дорожного указателя.

— Сообщаю вам, унтер-фельдфебель, что дезертирство карается смертной казнью, — с истинно немецкой педантичностью сообщил гестаповец, — Приговор в условиях военного времени выносится и осуществляется немедленно. Как сказал фюрер: «Солдат может умереть, а может и не умереть. Но дезертир умереть обязан».

— А я не дезертир, — ответил Ганс, — Разве я дезертировал? Вот я, здесь. Мне приказано было прибыть в Выру, и я прибыл в Выру. Я отдал свое оружие русскому, верно. А это — измена родине. Не дезертирство. А бессудные расстрелы разрешены только для дезертиров, приказом главнокомандующего Бека. Я сам слышал, до меня довели этот приказ. А до вас?

Гестаповец думал недолго, всего несколько секунд.

— Ну хорошо. На гауптвахту унтер-фельдфебеля. Трибунал разберется.

Нацистская полевая жандармерия (Feldgendarmerie)

Я сейчас сидел внутри Трибуны Цеппелина, циклопической постройки, возведенной несколько лет назад по приказу фюрера.

По мысли Гитлера Берлин был мозгом Германии, а Нюрнберг — её сердцем. Трибуна вмещала несколько тысяч человек, а поле перед ней — в десятки раз больше. Когда-то на этом поле приземлился граф Цеппелин на своем дирижабле, отсюда и название поля, и название фюрер-трибуны тоже.

И если Нюрнберг был сердцем Германии, то эта трибуна — сердцем сердца. Любимый архитектор фюрера Шпеер построил эту трибуну лично для Гитлера, именно здесь располагался духовный центр Рейха, отсюда Гитлер обращался в торжественных случаях к своей партии и к своей нации.

Именно здесь до начала войны проходили помпезные съезды НСДАП, нацистской партии, собиравшие сотни тысяч людей.

С началом войны съезды, естественно, были прекращены, так что здесь даже ничего не разбомбили, бомбить тут теперь было некого. До этого самого дня, когда я приказал расконсервировать территорию съездов и согнать сюда нюрнбергцев на мое сегодняшнее мероприятие.

Фюрер-зал внутри трибуны был отделан золотом, даже мозаика на полу золоченая, а потолок весь в золотых свастиках. Я уже допивал бутылку «Егермейстера» — замечательного немецкого ликера, который в Рейхе прозвали «шнапсом Геринга», ибо должность главного егеря до последнего времени занимал именно Геринг.

От выпитого мне казалось, что золотые свастики на потолке вращаются, крутятся, на манер колеса сансары…

Тем не менее я налил себе еще одну рюмку, рюмка была небольшой, грамм на тридцать, но серебряной, с отчеканенным германским орлом, и немедленно выпил. Потом я закусил свежей баварской колбаской, а потом закурил американский «Camel».

Алкоголь, табак, мясо — организм Гиммлера сожрал все это без всяких проблем. Сказались старые привычки, Гиммлер же не всегда был трезвенником, веганом и противником курения. Так что теперь это тело вполне позволяло мне его травить, особо даже не сопротивлялось…

Проблема была в другом. Я выпил уже почти триста грамм «Егермейстера», но мой разум не пьянел, как мне казалось, и уж совершенно точно — мой страх не уходил. Меня трясло, руки дрожали, меня мучили сомнения.

Черт возьми! Не хватало еще начать заикаться, когда я выйду на фюрер-трибуну и обращусь оттуда не только к германской нации, но и ко всему миру. Но мне было страшно, очень страшно.

А вдруг ошибка? Вдруг я делаю всё неправильно?

Я никогда не просил вручать мне в руки судьбы мира…

Я налил себе еще рюмку ликера, но потом решительно отодвинул. Если выпью еще — то, пожалуй, проблююсь с фюрер-трибуны, на глазах у десятков тысяч немцев. А это будет совсем неудобно.

Я все же не попаданец в Бориса Николаевича Ельцина.

Башка у меня кружилась, а страх не уходил. Он стоял и глядел мне прямо в глаза, срал мне прямо в душу. Зачем я вообще напился…

Я вытянул вперед руку — рука дрожала.

Я глянул на часы, до моего выступления оставалось три минуты.

Я затушил сигарету в тарелке с недоеденной баварской колбаской, потом тут же закурил новую сигарету…

Вошел Гротманн, с оберфюрерскими погонами и петлицами, с рыцарским крестом на шее. Гротманн был встревожен, как и я. А мой неадекватный вид явно заставил его нервничать еще больше.

— Ну что там, дружище Гротманн?

— Сводка с фронта, — доложил Гротманн, подавая мне бумагу, — Шелленберг прислал.

Разумеется, Шелленберг. Военные меня больше ни о чем не информировали, они больше не считали меня рейхсфюрером. И даже Шелленберг снабжал меня информацией в тайне от собственного руководства.

Читать сводку мне сейчас было некогда, я только глянул одним глазком. Но тут и так все было понятно. Сталин ударил отступающим немцам в спину, сразу же, даже не дожидаясь передислокации фашистов.

Результат: тотальная катастрофа для Рейха.

Потери не поддаются подсчету, немцы оттеснены от Ленинграда за сутки, город деблокирован с юга, ожесточенные бои продолжаются уже ажно в районе Красногвардейска (Гатчины). 16-я и 18-я немецкие армии полностью дезорганизованы и блокированы, дать им подкрепление Ольбрихт не может.

В общем это Ленинградско-Новгородская операция советской армии, такая же, какая имела место в моем родном варианте истории, только на год раньше и в сто раз быстрее.

Это разгром.

Я вздохнул:

— Я так понимаю, это были последние в немецкой истории переговоры со Сталиным?

Ответа на этот риторический вопрос я не дождался.

— Шелленберг еще сообщает, что принято решение вас убить, — доложил Гротманн, — И Бек отстранен. Кто новый верховный главнокомандующий — пока неизвестно.

Я, естественно, не собирался скрывать от Ольбрихта мое мероприятие. Я честно отправил ему бумагу с курьером, пару часов назад. В бумаге сообщалось, что объявленный мною в Нюрнберге внеочередной съезд НСДАП пройдет сегодня в полдень. И что на этом съезде я намерен покаяться в преступлениях Гиммлера, потом сложить с себя все полномочия, как я и обещал Беку, а потом застрелиться, прямо на трибуне, перед толпами немцев.

Поверил ли мне Ольбрихт? Судя по его намерению помочь мне отправиться на тот свет — определенно нет.

— Ну? И что?

Гротманн щелкнул каблуками:

— Думаю, здесь вам ничего не угрожает, рейхсфюрер. По вашему приказу мы собрали на Цеппелин-фельд представителей всех нюрнбергских организаций. Военные, полиция, ᛋᛋ, гитлерюгенд, ветераны, работники нюрнбергских фабрик, партийцы, чиновники, интеллигенция… Бомбить вас здесь Ольбрихт не будет, это бы привело к многочисленным жертвам. Территория оцеплена силами дивизии «Рейхсфюрер ᛋᛋ» полностью, с оружием к вашей трибуне никого не пропустят. Шелленберг также сообщает, что англо-американцы и русские сейчас в вашей смерти не заинтересованы, так что с этой стороны опасности тоже никакой.

Цеппелин-фельд — это огромное поле перед трибуной. Именно сюда по моему приказу и согнали двадцать тысяч человек, почти что одну десятую населения города. Официально — на внеочередной съезд партии и выступление фюрера Адольфа Гитлера.

— В общем, меня убьют, как только я покину территорию съездов, — мрачно подытожил я слова Гротманна.

— Думаю, на дивизию «Рейхсфюрер ᛋᛋ» мы можем всецело положиться, — заверил меня Гротманн, — Они прикроют наш отход.

Я на это только нервически хохотнул.

Ну да. У меня осталась одна верная дивизия ᛋᛋ. И еще батальон охраны. Они по моему приказу передислоцировались в Нюрнберг еще вчера, и Ольбрихт им не мешал, видимо, опасался повторений инцидентов, тех же, что имели место 4 мая на фронте. Но в любом случае, у моих врагов, желающих мне смерти, дивизий теперь сотни. А у меня — одна.

Гротманн тем временем подал мне очередную бумагу:

— Списки приговоренных к смертной казни, рейхсфюрер…

Я просмотрел списки, не вчитываясь, списки были обширным. Тайная полевая полиция арестовала более трех сотен предателей на фронте за прошедшие сутки. В основном — паникеры. Но этих паникеров можно было понять, сталинский удар немцам в спину ничего кроме паники и не мог породить.

Моей обязанностью было утверждать эти списки, еще по моим старым договоренностям с Ольбрихтом, которые теперь уже фактически не действовали. Я вообще не понимал, какого черта эти списки сейчас прислали мне, а не Мюллеру, любезно взявшему на себя большую часть моих функций рейхсфюрера…

Судя по всему, Тайная полевая полиция, как орган консервативный, все еще полагала рейхсфюрером меня.

В списках мелькнула фамилия Каминского, который вчера вступил в бой с Вермахтом, выполняя мой приказ, еще фамилия какого-то Шваба, который отказался расстреливать русских военнопленных…

Я выругался. Сталин начал контрнаступление, даже не удосужившись забрать перед этим своих советских пленных, хотя он мог сделать это сто раз! Вариант вернуть ему пленных рассматривался и мной, и даже Ольбрихтом, как рабочий, вот только Сталин в переговоры с нами так официально и не вступил.

Я вернул Гротманну бумагу:

— Не будет никаких казней. Я не подпишу. А вот этого Шваба, который отказался выполнять преступный приказ и стрелять в пленных — немедленно освободить. Я его позже лично награжу железным крестом. Если сам буду жив…

Я глянул на часы. Полдень, ровно полдень.

Полдень, который изменит мир.

Пора.

На поле перед трибуной меня уже ждут десятки тысяч немцев. Кажется, я даже слышал, как гудит толпа за стенами внутренних помещений трибуны…

— Что с кинематографией, Гротманн?

— Да всё готово. Фройляйн Рифеншталь уже работает. Ваша речь, рейхсфюрер, будет снята на тринадцать кинокамер, с десятка ракурсов.

Само собой, снимать мое сегодняшнее шоу я пригласил саму Лени Рифеншталь, ту самую Рифеншталь, которая здесь же в Нюрнберге сняла в 1934 знаменитый «Триумф воли» — лучший образчик нацистской пропаганды за всю историю гитлеровского режима.

Я очень надеялся, что сегодня фройляйн Рифеншталь превзойдет себя и снимет нечто еще более мощное, я планировал превзойти в пафосе самого Гитлера.

Да Гитлер в 1934 и не мог показать немцам то, что сегодня покажу им я…

Жаль только, что не будет съемок с дирижаблей. В 1934 Рифеншталь их производила, но сейчас выяснилось, что организовать столь сложный процесс за сутки невозможно.

Я глянул на часы.

Уже 12:01, я опаздывал.

Я поднялся на ноги, ноги у меня были ватными. Идти наружу мне не хотелось совсем.

Я подошел к зеркалу, еще раз оглядел мою парадную рейхсфюрерскую униформу, мои награды на мундире. Форма превосходна, а вот рожа у меня бледная и потная. Я надеялся, что «Егермейстер» придаст мне здорового румянца, но как бы не так.

— Рейхсфюрер, вас ждут, — деликатно напомнил Гротманн.

Я похлопал себя по кобуре на поясе. Может лучше никуда не ходить, а просто достать пистолет, да и застрелиться? И пусть Гротманн сам расхлебывает это дерьмо.

12:02

— А что там Аденауэр? — спросил я, вместо того, чтобы выйти на трибуну.

— Всё то же самое, рейхсфюрер. Аденауэр полагает ваши действия ошибкой. Он против того, чтобы открыто показывать немцам действие гиперборейского артефакта. Он настаивает на том, чтобы вы поехали в Берлин, на переговоры к Ольбрихту.

Может так и сделать? Все что угодно, лишь бы не ходить на проклятую трибуну, к проклятым немцам!

Тем более что Аденауэр еще ни разу в своих прогнозах не ошибся…

12:03

Гротманн терпеливо ждал.

Я все еще смотрел в зеркало, и чем больше я смотрел — тем больше меня раздражала гиммлеровская морда в отражении. Наконец я ударил в зеркало кулаком, со всей силы, так что зеркало разлетелось вдребезги, а костяшки пальцев моей правой руки покрылись кровью…

— Ладно. Давай Айзека. И дальше всё по плану.

Не глядя на Гротманна, я на ватных ногах сделал несколько шагов, толкнул дверь…

12:04

Я сам уже не помнил, как оказался на трибуне, задрапированной нацистским флагом со свастикой.

Тысячи немцев смотрели на меня, толпа до самого горизонта.

Раздались крики.

— Хайль Гитлер! — грянули тысячи ртов разом.

Первыми поднялись люди, сидевшие на самой трибуне — нюрнбергские чиновники, ветераны Первой Мировой, девушки из «Союза немецких девушек»… Девушек и ветеранов я посадил на трибуне, рядом со мной, потому что знал, что их Ольбрихт не решится бомбить.

Крики стали оглушительными, следом за обитателями трибуны стали рвать глотки и остальные на бескрайнем поле. В воздух полетели зиги. На меня на самом деле смотрели десятки кинокамер, расставленных повсюду.

А я стоял на трибуне, на фюрерском месте. Айзек уже стоял рядом со мной, но на приветствия не реагировал, Айзеку было приказано молчать и бездействовать.

Я постучал по микрофону, громкоговорители во всех концах поля отозвались эхом…

Я знал, что моя сегодняшняя речь транслируется через систему громкоговорителей на весь город, так что каждый житель Нюрнберга услышит меня.

День был ясным. Хороший день для бомбежки… Я бы честно предпочел выступить ночью, когда уже стемнеет, так было бы эффектнее, тем более что трибуна была снабжена системой прожекторов для настоящего светового шоу.

Но то, что я собирался показать сегодня немцам, нужно было показывать именно днем. Не ночью, потому что тогда меня могли обвинить в мистификации. А если я покажу при свете солнца — то это вынуждены будут сожрать даже скептики.

Толпа прооралась, стихла. Повисла странная оглушительная тишина…

12:06

Я молчал. Я от волнения вообще забыл, где и зачем нахожусь.

— Надо бы что-нибудь сказать, — тихонько подсказал мне Айзек.

А ведь он прав.

«Егермейстер» времен нацистской Германии. Возможно подделка. Присутствие свастики на бутылках Егермейстера в 1934–1945 гг. остается дискуссионным вопросом среди историков и любителей алкоголя.

Трибуна Цеппелина, венчавшая трибуну гигантская свастика взорвана американцами в 1945, сама трибуна в сильно перестроенном виде существует до сих пор, используется в качестве музея и места проведения массовых мероприятий.

Подсветка трибуны и «световой храм», созданный посредством зенитных прожекторов.

Ну и как мне начать мою речь?

Бумажки я, естественно, не заготовил, я не хотел выглядеть, как Леонид Ильич Брежнев. Хотя бумажками не брезговал и сам Гитлер, но я желал быть круче Гитлера.

Как мне обратиться к нации? «Товарищи»? «Фольксгеноссе»? «Дамы и господа»?

— Мою возлюбленные храбрые германцы… — начал я.

И вздрогнул от того, как грянул мой голос в десятке громкоговорителей разом. Звук был столь оглушительным, что наверное сам Сталин в Москве слышал.

Конечно, я заготовил речь у себя в голове заранее. Вот только теперь она от страха, а то и от алкоголя, у меня из головы просто выветрилась.

Немцы смотрели на меня, то на меня, то на Айзека.

Я решил сказать правду…

— Вас обманули!

Я оглядел толпу. Внятной реакции — ноль. Немцы явно ждут стандартного продолжения, ждут, что я дальше начну болтать про обманщиков евреев, как это тут принято. Но как бы не так.

— Вас обманули, — повторил я, — Вас обманули! Мир, в котором вы живете — есть мир тотальной лжи! Вам просто насрали в мозги, мои храбрые германцы! Но кто это сделал, кто насрал в мозги германской нации? КТО это сделал? Я вас спрашиваю!

Молчание на несколько секунд. Потом какой-то толстый ветеран СА, стоявший ближе к трибуне ожидаемо предположил:

— Евреи!

— Евреи, евреи… — повторило еще несколько глоток.

Но крики были жидковаты, видимо, орать без приказа немцы не привыкли, интерактивность моей речи была им в новинку.

— А вот и нет, — ответил я толпе, — Не евреи! Мимо! Вы не угадали. Разве евреи развязали войну, в которой уже погибли миллионы немцев? Войну на два фронта кто развязал, евреи что ли? Кто угробил наше немецкое производство, переделав его полностью под военные нужды, а потом подставив под бомбы наших врагов? Разве евреи? Точно ли евреи? Кто виноват в нашей нынешней нищете, в том, что наши родные и близкие гибнут на фронтах?

Кто виноват в том, что мы умираем под бомбами, в том, что гестапо хватает невиновных людей посреди бела дня и бросает их в тюрьмы без суда и следствия? Кто виноват в том, что в Германии больше нет свободы, что Германия превращена в один большой тюремный каземат?

В том, что в Германии воцарилось беззаконие, кто виноват?

Я замолчал.

А вот теперь немцы пребывали в полном замешательстве. Я видел это по глазам. Они еще не успели испугаться, они пока что вообще не понимали, куда я клоню.

— Вспомните, как вы жили! — безжалостно продолжил я, все больше входя в азарт, — У нас в Германии когда-то был закон и порядок. У нас был парламент, у нас была свобода, у немцев было право самим выбирать себе власть. У нас была наука! Куда делась наука? Я скажу вам, куда: она была уничтожена, когда Гитлер выгнал всех ученых-евреев, всех ученых-социалистов и демократов.

Когда из ученых у нас остались одни тупоголовые фанатики-нацисты — тогда наука и закончилась. И после этого кто-то еще удивляется, почему мы проигрываем на всех фронтах! А мы на них, да будет вам известно, проигрываем полностью. Американцы через месяц захватят Италию. Русские через месяц уже войдут в Прибалтику! Хотите честный прогноз исхода этой войны? Так вот он, ваш честный прогноз, кушайте его. Война проиграна.

Ибо нельзя выиграть войну, когда Гитлер, повторюсь, разгромил всю немецкую науку. Просто так разгромил, потому что она не соответствовала его расовым представлениям. Вспомните еще! Когда-то у нас было искусство, немецкие режиссеры и писатели когда-то были лучшими в мире… Где они сейчас? Правильно: за границей или в концлагерях! По той же причине, по которой там находятся немецкие ученые. Просто потому, что идиот Гитлер решил разгромить нашу немецкую интеллигенцию.

У интеллигенции, видите ли, оказался не тот размер черепов. Но простите меня, разве ценность интеллигенции определяется размерами её черепов, а не содержимым этих самых черепов? Итого: у нас ни науки, ни искусства. А у наших врагов тем временем все это есть! Вы в курсе, сколько немецких интеллектуалов уехали в США, например? Да, конечно, знаю, что многие из вас сейчас думают… Что ученые еще туда-сюда, но зачем нам искусство в условиях войны?

Таким дуракам я намерен напомнить: искусство — это душа нации.

Чем немцы при Гитлере заменили искусство? Чем они заменили своих писателей, поэтов, художников, режиссеров, скульпторов, архитекторов? Продукцией министерства доктора Геббельса? Ну так эта продукция — дерьмо, просто дистиллированное дерьмо, ориентированное на самый тупоголовый скот!

А искусство, как я только что сказал — душа нации. Выходит, что ваша душа нации — это дерьмо? А как вы собираетесь выиграть войну, если у вас вместо души дерьмо? На что вы собрались опираться в этой войне, если ваш дом построен на дерьме?

Я замолчал, повисла тяжкая тишина, такая, что в ней можно было увязнуть. Но я не спешил разбить эту тишину, я ждал…

Но не дождался ничего. Немцы теперь были дезориентированы.

— Итого. Немецкая наука разгромлена. Не евреями разгромлена, а Гитлером. Я был недавно на оборонном производстве, я видел, какую чушь там строят. Гигантские танки, какие-то абсурдные минные тральщики, порождение мозга безумца… И никто не занимается толком, например, ядерным проектом, ведь ядерная физика, как объявил фюрер — еврейская физика! А вы в курсе, что ядерная бомба — это оружие будущего, что одна ядерная бомба уже через пару лет сможет стереть с лица земли ваш поганый Нюрнберг?

Ни науки, ни искусства у вас больше нет. Нет даже закона, в стране царит хаос. Чиновников чуть ли не больше, чем военных, каждый плевок требует согласования в нескольких ведомствах, у нескольких фюреров! Бюрократия! А бюрократия — это хаос. И за любое малейшее слово против такого плачевного положения вещей — вас тут же потащат в гестапо. Поэтому вы все только боитесь целыми днями и ночами. Боитесь не только английских бомб, но и своих немецких гестаповцев.

И поэтому молчите.

Так что ли должен выглядеть, так что ли должен себя вести храбрый германец? Я очень сильно сомневаюсь в этом, друзья. Я сомневаюсь, что наши славные предки стали бы такое терпеть. Я клянусь вам, что ни Бисмарк, ни Генрих Первый, ни отважные тевтонцы, ни даже Мартин Лютер не стали бы Гитлера терпеть ни секунды. Они бы ему в рожу плюнули, этому вашему Гитлеру.

Я в очередной раз сделал паузу, замолчал.

Теперь я, конечно, не слышал, но видел: кто-то начал перешептываться. Какой-то старенький ветеран Первой Мировой на трибуне упал в обморок, к нему уже спешили медики.

Если в меня будут стрелять — то только сейчас. Вот сейчас самый опасный момент.

Но никто не выстрелил.

А глядели немцы теперь все больше на Айзека, а не на меня. Айзек же явно ощущал себя сейчас предельно некомфортно.

Я же совсем осмелел и вошел во вкус, я теперь жаждал диалога:

— Гитлер разрушил всё! Привел Германию к катастрофе! Кто хочет возразить мне? Говорите! Докажите мне, что не все немцы — подлецы и трусы, черт возьми!

Из стоявших возле трибуны возразить мне осмелился только толстый ветеран СА, тот самый, который орал про евреев.

Он сложил руки рупором и крикнул:

— Армия! Фюрер вернул нам армию!

Я на это дьявольски расхохотался:

— Армия! Ну конечно! Вот тут один штурмовик подсказывает мне: Гитлер дескать вернул Германии армию. Так на это я вам, напомню, друзья. Несколько вещей. Первое: эта армия воюет, как дерьмо, эта армия отступает и на Западе, и на Востоке, эта армия никакие свои задачи не выполнила. И это неудивительно: ведь эта армия обезглавлена. Гитлер выдавил всех талантливых офицеров сразу же после прихода к власти. Просто потому что боялся их!

А другие талантливые офицеры этого вашего Гитлера ненавидели и ненавидят до сих пор. Да будет вам известно, что они устроили 1 мая в нашей стране государственный переворот. Государственный переворот, в условиях войны! Вы же не думаете, что Бека назначил Гитлер? Нет, Бек сам себя назначил.

Вот как при Гитлере устроена армия, Гитлер сделал армию недееспособной и довел Германию до государственного переворота в условиях войны. Обратите внимание: не в Лондоне переворот, не в Вашингтоне, не в Москве даже, а у нас!

Так и кто после этого слабее? Мы слабее. Армия все свои задачи запорола. Еще возражения?

Вот теперь толпа переговаривалась уже открыто, не скрываясь. Над полем стоял гул, будто тут перевернули миллион пчелиных ульев разом.

Основная реакция: страх.

Я видел это по глазам, до немцев дошло.

Я все еще жаждал диалога, я даже поглядел на толстяка из СА, но тот приткнулся и молчал.

Людей, способных к диалогу со мной, тут сейчас не было.

— Подытожим еще раз, — с удовольствием крякнул я в микрофон, — Ни науки, ни искусства, ни закона, ни армии. И проигранная война в придачу. Зачем Гитлер вообще эту войну начал? Есть тут готовые ответить мне? Разумеется, нету. Тем не менее, факт остается фактом — Гитлер начал эту войну. Не евреи, не американцы, не англичане, не Сталин. Гитлер нападал. Нападал, не думая, прикрываясь вами, как живым щитом, используя вас на манер живого тарана. Фюрер использовал вас, как стадо баранов! Фюрер хотел войти в историю. Ну что же… Он в неё вошел. А вы как же? Вы сами как, я спрашиваю? У кого из вас уже погибли родные и близкие? Поднимите руки. Поднимите, я говорю! Не бойтесь. Бояться уже поздно…

Они на самом деле подняли руки. Где-то треть из собравшихся на поле. И я был уверен, что руки подняли далеко не все из тех, у кого кто-то погиб. Многим хотелось поднять руку, но они еще боялись, они еще сомневались, они еще опасались, что все мои речи — просто гиммлеровская провокация…

— Ну вот, — констатировал я, — Сами видите. У многих из вас родня уже в могиле из-за этой войны. А сколько людей еще погибнет? Миллионы! Зачем они погибнут, за что? Война, повторюсь, ПРОИГРАНА. Так за что они погибнут? За наш послевоенный позор, когда весь мир будет считать немцев варварами, дикарями и идиотами? Смысл — он в чем? Смысл этой войны для Германии?

Толпа бухтела.

Кажется еще секунда — и тут все забьются в массовом эпилептическом припадке. Цеппелин-фельд теперь был одной большой пороховой бочкой, только спичку поднеси — и начнется. Что именно начнется? Этого даже я не знал. Я немцев явно раззадорил, но вот в какую сторону — этого я и сам не понимал. Они сейчас или бросятся рвать нацистов, или бросятся рвать меня. Да они и сами пока что не знали, что им дальше делать, их реакция пока что была чисто невротической…

— И это всё, еще не считая творящегося в концентрационных лагерях, — хладнокровно продолжил я, — А там, на секундочку, сейчас находится около миллиона немцев. Миллиона! Если бы вы только видели, что там происходит… Благодарите Бога, что не видите. Впрочем, я не собираюсь вас щадить. По моему приказу снимки происходящего в концентрационных лагерях сегодня же будут опубликованы в газетах и на досках объявлений по всей Германии. Так что вы это всё еще увидите.

И тогда ужаснетесь, что Гитлер сделал с немцами. Да-да, с такими же немцами, как вы, которые честно служили Германии и работали на её благо, которые говорили и думали по-немецки. Но Гитлер их всех объявил евреями и коммунистами, хотя если вдуматься… Чем они отличаются от вас? А ничем. А теперь я повторяю свой вопрос, мои возлюбленные германцы. Еще раз. Так кто виноват в сложившемся положении? Кто наша главная проблема? Кто наш ВРАГ?

Толпа затараторила, заметалась. Я теперь понимал, что значит «овладеть массами». Пожалуй, сейчас произошло именно это — я немецкими массами успешно овладел. Сказался мой опыт провальных речей в Равенсбрюке и потом в главном управлении ᛋᛋ. Я с тех пор кое-чему научился…

Немцы кричали, но сами не понимали, что они кричат. Их крики не складывались в осмысленные слова. Похоже, что я только что добился массового психоза. Это напоминало какую-то глоссолалию. Как у пятидесятников на мессе, когда верующие говорят на ангельских языках.

Немцы просто орали, просто выплескивали всю накопившуюся боль, весь свой страх…

Но через несколько секунд послышались и содержательные крики, сначала робкие, потом все громче, все стройнее:

— Гитлер!

— Гитлер — враг!

Кричали совсем близко.

Я повернул голову: про врага-гитлера орала какая девочка из «Союза немецких девушек» на трибуне, ей вторил даже какой-то ветеран Первой Мировой, он при этом еще и грозно тряс костылем.

Я поглядел на толстого штурмовика из СА. Этот насупился, глядел на меня стеклянно.

Ясно.

Половина немцев в психозе с непредсказуемыми последствиями, половина — в кататонии, в нервном ступоре.

Интересненько…

Я сейчас уже не боялся буквально ничего. Алхимия масс оказалась делом занимательным, она меня увлекала все больше.

Мальчик-барабанщик из гитлерюгенда тем временем бросил барабанную палочку в мою трибуну, он целил не в меня, а в Айзека. Палочка стукнулась о трибуну и сломалась пополам.

На Айзеке уже лица не было, он вжал голову в плечи, он весь побелел, он был готов сбежать. Я понял, что я увлекся, что ненависть и ярость тысяч немцев сейчас направлена на Айзека, и Айзеку от этого тяжко. Он наверняка ощущает себя сейчас, как в аду на сковородке.

— Человек рядом со мной — не фюрер, — произнес я в микрофон, и все крики тут же стихли, — Не Адольф Гитлер. Это двойник. Его зовут Айзек. А настоящий Гитлер сбежал из страны, еще первого мая. Я пытался убить его, но смог лишь ранить. И я не знаю, где сейчас настоящий Адольф Гитлер. Но в Германии его больше нет, власти он больше не имеет. Так что от Гитлера я вас освободил, мои братья и сестры, мои германцы. Я прогнал Гитлера, потому что я люблю вас, несмотря на всю вашу трусость и глупость, несмотря на то, что вы позволили Гитлеру обмануть вас. Но клянусь: отныне я не оставлю вас моими заботами!

В ответ мне послышались крики, снова нестройные.

Однако мне было уже плевать.

— Я не Гиммлер, — продолжил я, — Не Генрих Гиммлер. То, что вы видите — лишь оболочка, лишь тело. Но в этом теле — душа древнего короля Генриха Первого Птицелова, душа вашего короля, мои германцы.

А вот теперь снова тотальное молчание.

Теперь ступор распространился на всех одновременно. Это была, пожалуй, самая стремительная эпидемия психической болезни в истории. Все поле, все тысячи, разом заткнулись.

Я переборщил. Вот теперь они считали меня сумасшедшим. Проклятый дуализм немцев! Этот народ — наивен, как дети. С одной стороны, готовы фанатично поверить во что угодно, с другой стороны — как только начнешь говорить нечто нерациональное, нечто не укладывающиеся в логику, то реакции не будет вообще. Немецкий мозг такое просто не считывает.

Я был уверен, что среди любого другого народа сразу бы нашлись те, кто порадовался бы «возвращению короля», хотя бы несколько человек. Но не среди немцев. Эти рогом упрутся, но не поверят. Ну что же…

— Остался еще один враг, — хмыкнул я, — Главным врагом был Гитлер, и он сражен мною. Но второй враг здесь! Среди нас!

Я ткнул пальцем в толпу, по толпе прокатилась прямо ощутимая волна ужаса. Немцы завертели головами, принялись искать врагов в рядом стоящих товарищах…

— Друг на дружку можете не глядеть, — свирепо потребовал я, — Ибо враг, о котором я толкую — враг духовный. Этот враг есть порождение гитлеровского безумия, проекция фюрерской шизофрении, его черная магия и его гипноз! Этот враг есть национал-социализм — глупое и вредное учение. Учение, превращающее людей в стадо свиней! И ныне я намерен покончить с национал-социализмом!

Я сорвал с себя фуражку, швырнул её в толпу.

Ветеран СА, в которого я и метил, попытался было эту фуражку подобрать, но стоявшие рядом немцы верно поняли мой посыл и эсэсовскую фуражку тут же затоптали ногами.

Потом я сорвал с трибуны нацистскую драпировку, красный флаг со свастикой, скомкал его. В толпу бросать не стал, потому что черт его знает, что тогда немцы отчудят, вполне могут и устроить соревнование, кто первый порвет нацистскую тряпку, а так и до давки недалеко. А мне Ходынка сейчас ни к чему.

Так что флаг со свастикой я бросил себе под ноги:

— Вот он, гитлеровский национал-социализм! Я попираю его моим сапогом! Попираю вот эту гитлеровскую свастику, эту глупейшую шизофрению! Вы знаете, что свастика — индийский символ? И что цыгане, например, происходят именно из Индии? Так и какого черта, я вас спрашиваю, Гитлер навесил себе на флажок свастику, но при этом убивал самих цыган? Где тут логика, в чем она? А где логика в остальном национал-социализме? Гитлер объявил превосходство арийцев, ха! Но ведь русские — такие же арийцы, такие же индоевропейцы, как и немцы… Более того, даже поляки — арийцы и индоевропейцы. Так считает современная лингвистика! А расовым понятием слово «арийцы» не было никогда, не существует никакой арийской расы. И люди не делятся на расы высшие и низшие. Этот бред — антинаучный бред. И я больше не потерплю никакого бреда. Расизм, расология, нацизм — пошли вон из МОЕЙ Германии, из НАШЕЙ Германии!

Закончив надругательство над нацистским флагом, я протянул руку. Не в нацистском приветствии, а просто в сторону, в требующем жесте. Костяшки пальцев у меня все еще были в крови, после того, как я расколошматил зеркало.

— МЕЧ! — потребовал я, — Король Германии хочет его меч, чтобы покончить с национал-социализмом один благородным ударом! Смотрите, немцы. Смотрите, вот он — конец гитлеризма!

Гротманн уже был на трибуне, он и правда тащил мне средневековый двуручный меч. Меч я взял в замке Вевельсбург, благо, там этого добра хватало. Жалко только, что это был меч не Генриха Птицелова, а более позднего периода. Вроде бы этот тяжелый двуручник был выкован уже в XVI веке.

Меч был вложен мне в руку.

Толпа замерла, завороженная шоу. А на трибуну, выглядевшую теперь голой без нацистской драпировки, тем временем вытащили Геббельса.

Геббельса подлечили, умыли, хорошо накормили, он даже был одет в свой фирменный коричневый костюм.

А я, в свою очередь, вчера потренировался — я рубил моим мечом тыквы, запасенные в Вевельсбурге еще с прошлой осени. И я очень наделся, что снести голову Геббельсу будет не труднее, чем разрубить тыкву. На живых людях я, естественно, не тренировался, хотя директор Аненербе Вюст, считавший себя дипломированным историком, предлагал мне именно это. Однако я это предложение решительно отверг, так что сейчас мне предстояло впервые казнить человека не пистолетом, а мечом.

Двое дюжих ᛋᛋ -маннов из батальона моей охраны поставили Геббельса на колени. Геббельс не был связан, и даже рот ему не заткнули, мне казалось, что так будет эффектнее. Король должен показать всем, что ничего не боится.

— Я обвиняю доктора Геббельса в том, что именно он обманул вас, — объявил я в микрофон, — Именно он насрал вам в мозги, заставил вас своей гнусной ложью довести родину до катастрофы. Геббельс виновен в гибели миллионов немцев. И мой приговор ему — СМЕРТЬ.

Чуть поколебавшись, я еще добавил крылатую фразу Неда Старка:

— Кто выносит приговор — тот и заносит меч, друзья! Моя честь требует лично разделаться с доктором Геббельсом, как с олицетворением нацизма.

Это, конечно же, был тотальный беспредел с моей стороны. Как и все остальное, что я делал. Геббельс еще сегодня утром был в Берлине, под охраной Вермахта, но мои люди с боем отбили бывшего рейхсминистра, похитили его и теперь доставили сюда в Нюрнберг самолетом.

Я прошелся по трибуне, картинно полоснул мечом по воздуху.

Над Цеппелин-фельд висела звенящая тишина. Как известно, человек вообще не способен оторваться от зрелища казни, ничего интереснее чужой смерти не бывает на свете в принципе…

— Я готов умереть за фю… — прошипел Геббельс.

Но закончить фразу фанатик не успел. Мой меч ударил по его шее, вырвал кусок мяса. Кровь брызнула на трибуну, Геббельс упал и захрипел. Вот только голова как была у него на плечах, так и осталась.

Вот черт. Ни фига не вышло.

Я осознал, что теперь, когда Геббельс бьется в конвульсиях, пуская фонтаны крови, я ему по шее уже никак не попаду.

Так что я просто воткнул меч Геббельсу в лицо, еще раз и еще…

Но тварь все хрипела, все извивалась и харкала юшкой. Не человек, а змеюка!

— Чёрт!

Я бросил меч, тот с громким звоном упал на трибуну.

Расстегнув кобуру, я достал пистолет и вогнал в Геббельса всю обойму, пуля за пулей. Включенный микрофон разнес мои выстрелы по полю, сделал их оглушительными, усилил в сотню раз.

И лишь тогда Геббельс угомонился и наконец соизволил сдохнуть. Охрана утащила труп рейхсминистра, оставив на трибуне длинную кровавую полосу.

Гротманн хотел было забрать меч, но я не дал, вместо этого я поднял оружие и сжал его в руке.

— Рейхсфюрер, Нюрнберг окружают войска, — шепнул мне Гротманн, — И бомбардировщики уже подняты.

Ясно.

Ольбрихт явно был уже в курсе, что я тут наболтал. Я бы сейчас отдал всё, чтобы увидеть его постную рожу хоть на секундочку.

Но я жестом показал Гротманну, что мне плевать. А потом указал на Айзека. Гротманн тут же утащил Айзека в фюрер-палаты внутри трибуны. Теперь я остался на трибуне один, если не считать двух самых фотогеничных и рослых охранников, которые торчали за моей спиной еще с самого начала выступления.

Я не собирался убегать. Только не теперь. Show must go on. До самого логического конца, после которого никто уже не сможет противопоставить мне ничто.

Я вернулся к микрофону, положил перед собой окровавленный меч, чтобы все его видели.

— Знаю! — горячо произнес я в микрофон, — Знаю, что вы мне не верите. Но поверить придется. Сейчас же. Я — король Генрих Первый Птицелов, из династии Людольфингов. Ваш король. Родич древних гипербореев. Ныне, в самый темный час немецкой истории я возродился, и я пришел вас спасти, мои возлюбленные отважные германцы. Моя храбрость, в которой вы, я надеюсь, уже убедились — моя храбрость спасет вас! Ваша храбрость спасет вас! А еще нас всех спасет чудо. Вы много страдали, клянусь, вы заслужили чуда. Вы заслужили, чтобы кто-то дал вам веру, развеял все ваши сомнения. И я сделаю это. Ныне ваши сомнения будут уничтожены. Я явлю вам чудо!

Я подал знак.

На трибуну чинно вышел кардинал католической церкви, баварский архиепископ в своем черном облачении. Нюрнберг относился именно к его епархии, а более высокопоставленного церковника я, к сожалению, найти так и не успел.

И даже этого архиепископа мне пришлось уламывать целых два часа, он воротил от Гиммлера нос, как и все они.

Вот только он уже увидел, увидел то, что я сейчас собирался показать тысячам…

И только поэтому поверил мне и согласился мне помочь. Ну и еще мне, разумеется, пришлось подмахнуть документ, возвращающий католической церкви в Германии все её древние права, и даже их расширяющие.

И это было правильным. Какой я король без поддержки церкви?

Кардинал осторожно переступил следы крови на трибуне, поморщился, потом встал рядом со мной. Я пропустил святого отца к микрофону.

— Ныне вы узрите, что намерения этого человека чисты, — провозгласил кардинал, — И убедитесь, что он желает блага Германии и является нашим королем по праву. Вы убедитесь, что Бог с ним. Помолимся. Помолимся за спасение нашей несчастной родины, за возрождение Германии!

Я покосился на кардинала.

Вообще мы так не договаривались. Предполагалось, что кардинал признает меня не просто королем, а конкретно Генрихом Первым. Предполагалось также, что он сейчас официально объявит Чудо Господне, а меня — чудотворцем.

Однако не прокатило. Видимо, кардиналу христианская совесть помешала официально анонсировать чудеса, равно как и топить за реинкарнацию. Так что текст своего и так короткого выступления кардинал самовольно сократил еще больше. Ну да ладно. И так сгодится.

Архиепископ жестом благословил толпу. Кто-то из собравшихся даже перекрестился, даже забормотал молитву — невиданное зрелище для территории съездов НСДАП.

Повисла тишина. Поднялся тихий и теплый майский ветерок…

На трибуне появилась моя дочка Гудрун.

Волосы заплетены в две косицы, сама в белоснежном длинном платье, как у невесты. На шее у Гудрун висел на ленте рыцарский крест — с мечами, дубовыми листьями и бриллиантами. Я выполнил мое обещание и вручил его дочери. В руках Гудрун несла корзинку яблок.

— Моя дочь, — представил я Гудрун немцам, — Принцесса Гудрун, моя наследница. Смотрите на неё! Не пытайтесь делать выводы или осмыслять то, что видите. Просто смотрите!

Гудрун встала на правой стороне трибуны. Все было просчитано, вокруг девушки было чистое пространство радиусом пять метров.

Гудрун помахала толпе рукой. Потом достала из корзинки яблок лежавший там сверху предмет — белоснежный кувшинчик гипербореев, недопитый до конца, запечатанный воском.

Девушка сорвала печать, сделала маленький глоток гиперборейского мёда.

Потом улыбнулась толпе. Прошла минута, две…

Всё было как там, в бункере Аненербе, когда Гудрун пила мёд в первый раз.

Тысячи глаз округлились от восторга и ужаса…

Я же убедился, что яблоки дал ей не зря. Яблоки тут делали все шоу, доказывали, что это на самом деле чудо, а не мистификация.

Гитлер и Гиммлер в Нюрнберге

Михаэль фон Фаульхабер, архиепископ Мюнхена и Фрайзинга в 1917–1952 гг. В реальной истории колебался в своем отношении к нацизму. Публично выражал сочувствие пострадавшим в ходе погромов евреям, через Гёрделера был связан с антигитлеровской оппозицией. Однако впоследствии принял сторону фюрера, заговор 1944 года поддержать отказался, заговорщиков осудил, призывал к молитвам за здоровье Гитлера.

5 мая 1943 года в Нюрнберге, в 42 минуты первого разверзлись бездны космического ужаса, пространство и время порвались, привычные законы физики закончились.

Моя дочка Гудрун Гиммлер оторвалась от бетонного пола трибуны и стала взлетать.

Не так, как взлетает мессершмит, а медленно, плавно и совершенно бесшумно — вертикально вверх.

Гудрун поднялась на метр над трибуной. Недопитый кувшинчик гиперборейского мёда девушка бросила одному из моих охранников, охранник кувшинчик поймал — это было срежиссировано нами заранее.

А Гудрун летела все выше…

Два метра… Три… Пять… Десять метров!

Тысячи немцев, собравшихся на Цеппелин-фельд, ахнули разом.

Я теперь в полной мере осознал, что означает используемое в интернет-рекламе выражение «УЧЕНЫЕ АХНУЛИ». Именно это сейчас и происходило. Только тут ахнули все — эсэсовцы, чиновники, мальчики из гитлерюгенда, работники нюрнбергских предприятий, даже ветераны Первой Мировой, даже толстый штурмовик СА ахнул…

На Гудрун смотрели десятки тысяч глаз, круглых и блестящих от шока.

В последовавшей за аханьями полной тишине Гудрун продолжала взлетать вверх, все ускоряясь, все быстрее.

Оказавшись на одном уровне с циклопической свастикой, венчавший Трибуну Цеппелина, девушка перевернула свою корзинку с яблоками, вывалив из неё фрукты, потом изящно пнула корзинку ножкой — и корзинка улетела прочь, завертелась в воздухе, а потом рухнула к подножию трибуны.

Пара десятков яблок теперь парили рядом с Гудрун, такие же летучие, как она, яблоки вертелись вокруг Гудрун, как луны вокруг планеты.

Девочка с яблоками взлетала все выше, разгоняясь, как ракета на старте…

Гудрун раскинула руки в приветственном жесте, как рок-звезда на концерте или как Иисус на распятии.

Косички девушки вдруг взметнулись вверх, на секунду встали вертикально, как будто были антеннами на голове у Гудрун, но тут же снова опустились.

Подол длинного платья тоже дернулся вверх, на миг мелькнули голые коленки Гудрун. Но до панцушота дело не дошло, трусиков моей дочери толпа так и не увидела, ибо подол тут же опустился обратно, одновременно с косицами девушки.

Почему так?

Я понятия не имел. Мы вчера проводили тесты целый день, но мы так и не поняли, как это работает. Ясно было одно — золотой мёд гипербореев отключает гравитацию, для выпившей его девушки и для предметов вокруг девушки.

А детали этого процесса оставались тайной даже для меня самого и моих соратников по Аненербе. Все, что мы смогли — так это подобрать нужную дозу мёда, чтобы моя дочка продемонстрировала эффектное шоу, но при этом не улетела бы в стратосферу.

Гудрун уже поднялась выше Трибуны Цеппелина, ускорение её взлета постепенно гасло. Еще миг — и девушка просто зависла в воздухе, в полусотне метров над полем.

Гудрун все еще держала руки раскинутыми, как будто хотела тут обнять каждого лично… Она улыбалась толпе.

А толпа была заворожена.

Я сейчас ощущал себя Кашпировским, все эти тысячи немцев теперь были под моим гипнозом, были покорны мне полностью. Я мог сделать с ними что угодно, хоть послать их прямо сейчас на мясной штурм Берлина, против Ольбрихтовской армии. Они бы пошли. Ни один бы не отказался.

Впрочем, я не Гитлер. Я не собирался забрасывать моих врагов немецким мясом.

— Я не причиню вреда никому, кто будет покорен мне — вашему законному королю Генриху Людольфингу, — твердо объявил я в микрофон, — Поймите, что я люблю вас, мои храбрые германцы. Люблю каждого из вас, несмотря на всю вашу глупость. Люблю вас вопреки всем вашим грехам, как велит мне мой христианский долг!

Я глянул на стоявшего рядом кардинала, кардинал чинно покивал, но дополнить мои речи необходимым не счел.

— Забота о германском народе — моя цель, — произнес я, — Разве немцы не заслуживают лучшей жизни, разве немцы не заслуживают мира? Клянусь, еще час назад вы не заслуживали этого! Но теперь — всё иначе. Ныне с вами ваш король, посланный вам Господом ради вашего спасения от скверны нацизма. Ваш король под горой проснулся, мои германцы! И теперь — он должен разбудить вас.

Время просыпаться, мои любимые! Разумеется, я отрицаю демократию. Вы пока не готовы к демократии, ведь демократия — это ответственность. А кто из вас был ответственным последние десять лет, кто из вас был ответственным с 1933 года, когда Гитлер загнал вас в рабство? Ответьте честно, не мне, а себе самим. Воистину, до демократии вам еще нужно дорасти, мои германцы. И я помогу вам.

Вот почему я беру сейчас на себя всю полноту власти в Германии, я провозглашаю Германское Королевство и провозглашаю себя его королем! Германское Королевство — абсолютная монархия. Отныне вы не одни больше в этом страшном мире, полном страданий, отныне ваш король ведет вас. Ведет от тьмы к свету!

Гудрун начала медленно снижаться, плавно опускаться вниз, сначала спускаясь едва заметно, а потом — все ускоряясь.

А на трибуне появился Гротманн. Хотя сценарий никакого его появления сейчас не предполагал…

— Рейхсфюрер… — Гротманн подошел ко мне и тревожно зашептал мне на ухо.

— Ваше Величество! — тут же поправил я Гротманна.

— Да, простите. Ваше Величество, в Нюрнберг входят танковые батальоны. А на аэродроме высажен армейский десант. Надо уходить, немедленно.

Я глянул на часы.

Рано! Рано, черт возьми, я еще не закончил…

С другой стороны, Гротманн прав. Если не уберусь отсюда, то меня скорее всего тут и прикончат, прямо на вершине моего триумфа.

Тем не менее, я не собирался трусливо бежать, я все-таки должен сказать главное.

Я жестом отослал Гротманна, потом продолжил:

— Друзья! Мой верный Гротманн только что сообщил мне, что сюда едут военные — едут с намерением убить меня, убить вашего короля! Подонки готовы пойти даже на грех цареубийства, лишь бы не дать немцам мира, лишь бы помешать вам обрести вашу заслуженную счастливую и достойную жизнь!

Толпа забухтела, теперь я видел ярость в их глазах…

Это было более чем понятно, я же только что дал людям настоящее чудо. И если Ольбрихтовские молодчики посмеют сейчас у людей это чудо отобрать — люди порвут их голыми руками. Чудо — это же нечто вроде героина. На чудеса легко подсесть, а расставаться с чудом — всегда больно. Вот почему Гитлер обещал немцам чудеса и вундервафли все последние годы войны, когда Рейх уже был обречен. И вот почему немцы в это верили.

Да, конечно, я мог бросить толпу на военных, я мог защитить свое тело чужими телами, принести всех этих немцев в жертву. Вот только в долгосрочной перспективе это сделает меня конченым мудаком. Это был тот случай, когда неверное тактическое решение могло погубить все мои стратегические перспективы.

Я предпочел дальние цели ближним, как и положено настоящему политику.

— Вам наверное интересно, почему военное руководство страны желает моей смерти, — произнес я в микрофон, — Я вам объясню. Дело в том, что я обещал главнокомандующему Беку, что сегодня же уйду со всех постов, сложу с себя мои полномочия рейхсфюрера ᛋᛋ и министра внутренних дел. Я поклялся в этом генералу Беку. И Бог свидетель — вот я выполняю мою клятву, перед всеми вами, прямо сейчас! Я не просто покидаю должность рейхсфюрера ᛋᛋ, я еще и упраздняю само ᛋᛋ, я распускаю все нацистские структуры, десять лет пившие кровь германского народа! С этого самого момента: ᛋᛋ более не существует. Отныне все бывшие сотрудники ᛋᛋ переходят на службу королю, в мой новый Орден…

Я подал знак.

На трибуну втащили огромный белоснежный штандарт, через несколько секунд его уже развернули, закрепили там, где раньше висела нацистская драпировка со свастикой.

Тысячи глаз теперь глядели на новый флаг — белый, как снег, с черным прямым крестом цвета воронова крыла.

Я кивнул в сторону кардинала:

— Святая церковь в своей доброте позволила мне возродить запрещенный Гитлером, живым Антихристом, древний Орден — Тевтонский Орден. Отныне тевтонцы возвращаются, друзья. И берут полную власть в нашей несчастной стране в свои руки. Я воскрешаю Тевтонский Орден, отныне он — законная власть в Германии, верный проводник моей воли. Я объявляю новую Германию, которая будет построена на принципах древней германской чести, христианской совести и гиперборейской северной воли.

Я распускаю НСДАП, это коричневое дерьмо, я заменяю его моей партией — новой партией «Гиперборея». Я объявляю «Гиперборею» единственной легальной партией в Германии! Учтите, что мой Орден и моя партия открыты для всех, каждый гражданин Великогерманского Рейха может вступить туда, независимо от расы, пола, достатка, даже вероисповедания. Мой Тевтонский Орден — моя правая рука короля, моя партия «Гиперборея» — левая рука короля. Этими руками я закладываю первый камень в здание новой Германии!

Наши цели — просты. Мир для немцев, немедленный, свобода для немцев, немедленная, возвращение закона — государственного и морального, НЕМЕДЛЕННО. Достойная жизнь для каждого!

Конечно, как христианский государь, я готов простить и принять каждого нациста, который покается. Я умею прощать. Я даю сутки всем нацистами и ненацистами, чтобы они присягнули мне. Сутки, чтобы принять решение, для каждого немца! И если через сутки найдутся несогласные с моим планом и моей властью — они будут уничтожены.

Я замолчал, наслаждаясь эффектом.

Потом глянул на часы, потом указал на все еще парившую над трибуной Гудрун:

— Вы сами все видите, мои верные германцы. Само пространство и время покоряются вашему королю. Законы физики и химии — ничто для меня. Я могу летать, могу проходить сквозь стены, могу убить любого человека взглядом, могу в одиночку разбить танковую дивизию. Со мной древняя гиперборейская магия, технологии, которые вам и не снились. Так что клянусь вам: НИКТО, кто примет мою власть, не пострадает, и каждый найдет счастье в моем королевстве. Но выступивший против меня пожалеет и примет смерть лютую.

Я обещал немцам немедленный мир, но я также обещаю возмездие любому, кто будет мешать мне. На меня плевали! О, как они плевали на меня, мои верные германцы, если бы вы знали! Они все плевали на меня — генералы Вермахта, Сталин, Черчилль, Рузвельт. Но ныне все меняется, раз и навсегда.

Теперь король больше не потерпит плевков в свою сторону. Теперь любой, повторяю, любой, кто не пойдет на немедленный мир — будет мною уничтожен. Включая Сталина, Черчилля, Рузвельта, про наших немецких бунтовщиков я уже даже не говорю.

И в доказательство моей силы — я сейчас своей волей уничтожаю Главное управление ᛋᛋ в Берлине. Там сейчас собрались эти ублюдочные «фюреры» на совещание, во главе со своим главарем-узурпатором Мюллером… Но это совещание — их последнее совещание.

Они пошли против короля, и вот они мертвы. Я бросаю метеорит на Главное управление ᛋᛋ, теперь этого здания больше не существует! Как не существует и бесноватых фюреров, руководивших раньше ᛋᛋ, как не существует и самого ᛋᛋ! ᛋᛋ отправилось в ад!

Остальные: думайте. Сталин, Черчилль, Рузвельт, Ольбрихт — думайте. Если не дадите мне мира завтра же — возможно, следующий метеорит упадет на Кремль в Москве, Даунинг-Стрит в Лондоне, Белый Дом в Вашингтоне, Бендлер-блок в Берлине… Не стоит выступать против того, кто повелевает самими законами физики!

Я готов вернуть Сталину немедленно все завоеванные Германией территории, кроме Прибалтики, ибо Прибалтика — древнее владение Тевтонского Ордена. Я готов немедленно вывести войска из Западной Европы, предоставить Западной Европе полные права самоуправления, готов даже обсуждать статус Западной Европы с Черчиллем. Но за столом переговоров.

А если кто-то хочет войны со мной — не советую. Пусть этот кто-то поймет, что правила игры отныне изменились, что я противник смертей на фронтах немцев, американцев, русских, англичан. Что если кто-то хочет войны со мной: я предпочту ударить один раз, но ударить по правителям, а не по народам.

Думайте!

Думайте о Главном управлении ᛋᛋ в Берлине! Минуту назад оно было. Теперь его нет. Хотите, чтобы вас тоже не было?

Я теперь разорался, охрип, сорвал себе голос.

Но, Господи… Как же это было прекрасно! Я сейчас управлял десятками тысяч людей, и они мне верили, самое потрясающее — они мне верили, безоговорочно. Я сейчас словил настоящий экстаз диктатора, нечто вроде тысячекратного оргазма. Я теперь отлично понимал и Гитлера, и Геббельса…

Чистая власть была наивысшим удовольствием и наслаждением.

Но Гротманн уже снова нарисовался рядом со мной на трибуне, теперь он уже чуть ли не силком тащил меня прочь от моих возлюбленных немцев.

— Рейхсфюрер… То есть простите: ваше величество. Ваше величество, надо срочно уезжать, танки Вермахта уже в городе.

Я отмахнулся от Гротманна, как от надоедливой мухи:

— Плевал я на танки, дружище Гротманн. Мне подвластно само время и пространство! Никто не смеет вставать между королем и его народом!

Гротманн нагло отключил мне микрофон, потом зашипел:

— Ваше величество, да придите уже в себя! Нас всех тут и ухлопают. А вашу дочку приземлят вниз одной автоматной очередью… У вас нет никакой власти над временем и пространством, у вас одна летающая девка. И всё.

Вот чёрт.

Слова Гротманна были для меня, как ушат ледяной воды. А ведь он прав. Я, похоже, совершил типичную ошибку диктатора-новичка, я сам поверил в ту пропаганду, которую нес с трибуны. А ведь верить в собственную пропаганду нельзя…

— Ладно, — я кивнул, — Спасибо. Сейчас, Гротманн.

Я снова включил микрофон:

— Срочные дела требуют вмешательства вашего короля, мои любимые германцы. Ныне я вынужден покинуть вас. Но ненадолго! Вы скоро увидите меня вновь, ведь я остаюсь здесь, с вами. Берлин — прогнил, вот почему я немедленно переношу столицу Германского королевства сюда, в Нюрнберг. Большей чести нюрнбергцы и желать не могли, знайте, что это — знак моей любви к вам.

Я переношу в Нюрнберг весь мой королевский двор, весь аппарат моего Тевтонского Ордена, моей партии «Гиперборея». Я назначаю королевским канцлером и главой партии «Гиперборея» Конрада Аденауэра, бывшего бургомистра Кёльна. Это человек чести, человек великого ума и стальной воли! У него уже есть пакет реформ для вас, мои возлюбленные германцы. В ближайшие дни мы изменим всё, мы каждому вернем честь, свободу и достоинство, но прежде — сытую жизнь, возможность честно зарабатывать на хлеб с маслом для каждого немца. А еще прежде: мы вернем вам главное — мир…

Я напоследок еще воздел ввысь руку, сжимавшую окровавленный меч.

— Да здравствует король Генрих, — тихонько произнес в микрофон кардинал, но громкоговорители заставили его голос грянуть.

— Слава Гиперборее! — добавил я, настолько громко, насколько мне позволяли истерзанные голосовые связки.

И немцы ответили мне десятком тысяч глоток:

— Слава Гиперборее! Да здравствует король! Ура королю! Мир! Свобода…

Это был потрясающий успех. Орал даже толстый ветеран СА, даже он теперь забыл про Гитлера. Германская нация сейчас слилась в едином порыве почитания короля.

Это я сделал? Или это Гитлер их так подготовил к моему приходу, обучив фанатизму, выдрессировав на покорность тирану?

Гудрун наконец-то приземлилась вниз, её белоснежные в тон платья туфельки твердо встали на трибуну. Яблоки тоже спланировали рядом с девушкой. Гудрун бросила пару яблок в толпу, и немцы жадно ловили их, прижимали к сердцу. Так они причащались к чуду…

А еще теперь вверх взметнулись тысячи сжатых кулаков. Немцы вскидывали правые руки, сжимая их под рукоять воображаемых мечей, повторяя мой жест. Новая зига? Похоже на то…

Вот дерьмо.

А чем я, собственно, лучше Гитлера?

Я очень надеялся, что я лучше Гитлера моими делами и моими намерениями. Потому что про мои методы этого сейчас сказать было нельзя… Завел я толпу, по крайней мере, не хуже фюрера.

— Слава королю!

— Слава Гиперборее!

Кто-то даже орал:

— Слава летающей принцессе Гудрун!

Я оставил немцев на пике их воодушевления, Гротманн затолкал меня в помещение внутри Трибуны Цеппелина.

«Девочка с яблоками», картина немецкого художника и выпускника Нюрнбергской художественной школы Рудольфа Хирта дю Френе, 1905 г.

Эмблема Тевтонского (Германского) рыцарского католического Ордена, запрещенного указом Гитлера в 1938 г.

Девушка в длинном черном платье, в траурной черной вуали шла по бульвару Унтер ден Айхен. В руке девушка несла черный круглый предмет, размером меньше футбольного мяча, но больше теннисного.

Девушка шла медленно, мелкими шажками, едва переставляя ноги.

Она остановилась, отдышалась, поглядела на небо… Потом продолжила свой путь. Так она прошла первый пост охраны, остановили её только у второго уличного поста, уже у самых дверей Главного управления. Охрана сейчас была усилена, в здании рейхсфюрер ᛋᛋ Генрих Мюллер проводил совещание.

Бульвар был заставлен автомобилями руководителей ᛋᛋ. Шоферы и адъютанты курили возле хозяйских авто.

Девушка намеревалась подняться по лесенке и войти в здание, но эсэсовцы уже преградили ей путь, наставили на девушку автоматы.

— Куда вы, фройляйн?

— К папе, — просто ответила девушка, — Пустите меня к папе.

Голосок у неё дрожал.

Эсэсовцы были тщательно проинструктированы, они знали, что обстановка напряженная, они ждали подлянки в любой момент.

Один из эсэсовцев сдернул с девушки вуаль. Под вуалью оказалось девичье личико, принадлежавшее очень тощей и бледной школьнице. В глазах школьницы блестели слезы.

— Пустите к папе, — повторила девушка.

Эсэсовец уже вырвал у девушки черный предмет, который она несла в руках. Предмет оказался каким-то глиняным шаром, внутри шара что-то булькало.

— Коктейль Молотова, что ли?

Товарищ эсэсовца пожал плечами:

— Да вроде не похоже.

— Отдайте! — потребовала девушка, — Это мое лекарство. Верните!

Эсэовец еше повертел в руке странный предмет, потом вернул его девушке.

— Проваливай, милая. Твоего папы тут нет.

Обоим охранникам уже было ясно, что девушка явно слабоумная, но было и понятно, что никакой опасности она не представляет. Судя по траурному одеянию, у девушки, видимо, погиб кто-то из близких, вот она и тронулась умом.

— Мой папа тут! — требовательно произнесла девушка, — Мой папа — Мюллер! Пустите!

Один из эсэсовцев на это расхохотался. А другой вдруг сообразил — дочка нового рейхсфюрера, Лиза Мюллер, вроде бы и правда слабоумная. Об этом уже давно поговаривали в гестапо.

— Погоди-ка, — осадил догадливый эсэсовец товарища, — Ваши документы, фройляйн.

Документы у девушки и правда нашлись.

Элизабет Мюллер. Это оказалась именно она, судя по документам. Документы точно настоящие, да и по возрасту — вроде бы она, точно она.

— Наши извинения. Ваш отец сейчас занят, фройляйн Мюллер.

— Отец не может быть занят! — девочка взвизгнула, — Наша мама погибла. Наш дом разбомбили. Мне некуда идти! Пустите к папе!

Эсэсовцы напряглись. Был вызван штандартенфюрер — начальник охраны здания.

Наконец, было принято решение пропустить странную девочку. Меры безопасности мерами безопасности, но конфликта с новым рейхсфюрером не хотел никто.

— Подождите в холле, фройляйн, — предложил штандартенфюрер, — Я немедленно доложу вашему отцу, что вы здесь.

Девочка вошла в холл, полный автоматчиков, встала у стеночки.

Штандартенфюрер ушел, а девушка вдруг ударила о стену черный предмет, который держала в руке. Предмет раскололся, из него потекла черная жижа, девочка стала жадно эту жижу лакать…

Автоматчики глядели на девочку, но ничего не предпринимали, её же привел сюда штандартенфюрер Депп, а штандартенфюрер Депп знает, что делает.

Ровно в 13:00 девочка закончила лакать. Потом прислонилась к стенке и стала ждать. Минуту ничего не происходило, а потом девочка, которую на самом деле звали Мари, почувствовала себя смертельно уставшей.

Мари села на пол, все тело у неё вдруг заболело, казалось, что её кости давят на органы и скребутся друг о дружку…

Еще через миг у Мари лопнула голова, просто разлетелась на куски, разбрасывая вокруг себя фонтаны крови.

Дальнейшего Мари уже не видела. Но останки Мари, её кровь, её кости, её плоть, даже само её платье и её туфельки теперь стали тяжелыми, очень тяжелыми. Такими тяжелыми, что здание Главного управления ᛋᛋ вдруг закряхтело, заскрипело, по полу холла пошла широкая трещина…

Автоматчики смотрели круглыми от ужаса глазами, как Мари рассыпается на кровавые ошметки, как эти ошметки продавливают пол холла и валятся в подвал, как весь пол вокруг идет трещинами…

Через миг там, где только что были останки Мари, образовался черный зияющий пролом, растущий на глазах.

Автоматчики к этому моменту уже перестали быть автоматчиками — автоматы у них из рук просто повырывало, ремни автоматов, висевшие на шеях эсэсовцев, разорвались. Оружие полетело вверх, к потолку, следом за оружием туда же швырнуло и эсэсовцев, их тела проламывали потолок холла, им отрывало головы и конечности…

А останки девочки Мари уже упали ниже подвала, сначала на уровень канализации, а потом глубже в земную кору.

Пол холла теперь провалился вниз полностью, а стены здания и лестница, ведущая на второй этаж, наоборот, кусками полетели вверх — круша по пути верхние этажи постройки…

Пожарные приехали через полчаса. Но тушить тут было нечего, тут, собственно, не было даже никакого огня.

Главное управление ᛋᛋ просто перестало существовать, от здания осталась одна одинокая задняя стена, да и то не целиком. Там, где раньше находилось Главное управление ᛋᛋ, теперь был только глубокий темный котлован, радиусом в несколько сотен метров, захвативший даже кусок улицы перед бывшим зданием.

У соседних домов повылетали окна, еще несколько построек на улице обвалились частично. Там уже суетились медики, кто-то пострадал…

А вот эсэсовцев на улице не было, в уничтоженном здании Главного управления не выжил никто. Даже трупов не осталось.

Пожарный-гауптвахмистр первым заглянул в котлован, раскинувшийся на месте бывшего ведомства, и увидел, как блестят на дне подземные воды.

— Майн Готт, — выдохнул пожарный, — Тут метров двести вглубь земли… Умеет же этот подонок Черчилль делать бомбы!

— Это не бомба, Фриц, — подсказал гауптвахмистру коллега, — Уже несколько дней не бомбили.

— А что тогда?

Ответа на этот вопрос ни у кого не нашлось. А сохранившийся асфальт под ногами пожарных тем временем задрожал, завибрировал…

— Это дерьмо еще и расползается! — заорал в панике гауптвахмистр, — Тут надо всю улицу эвакуировать. Срочно.

Немецкие пожарные, фото 1940 г. В Третьем Рейхе пожарные официально именовались пожарной полицией (Feuerschutzpolizei), находились в подчинении СС.

Мы ехали по аллее гигантской территории съездов. Я — в мерседесе, вместе с Гротманном, дочкой, Айзеком и кардиналом. Впереди нас грузовик охраны, позади — еще один.

Мы как раз проезжали мимо циклопического Дворца съездов НСДАП, выстроенного Шпеером под Римский Колизей, но так до конца и не законченного. Возле Дворца съездов торчали мои парни из дивизии «Рейхсфюрер ᛋᛋ», с зенитками, танками и САУ, это успокаивало.

Я ощущал себя полностью выжатым после моих пламенных речей, башка у меня едва варила.

— С севера город окружен Вермахтом, — докладывал мне Гротманн, — Поедем через Штайн…

— Нет, — прошептал я, ибо голос я себе сорвал полностью, — Никакого Штайна. Я не намерен покидать Нюрнберг — мою новую столицу. Поедем прямо к ольбрихтовским войскам. Покажем им фокус с моей летающей дочкой, и они перейдут на нашу сторону.

Гротманн все еще был крайне обеспокоен:

— Послушайте, а если не перейдут? Мы не можем лично показывать вашу летающую дочку каждому немцу в Рейхе…

— Можем, — отрезал я, — И будем это делать, пока Ольбрихт не приползет ко мне на поклон.

— А если не приползет? — Гротманн помрачнел еще больше, — Почему Ольбрихт вообще до сих пор жив, ваше величество?

— Потому что мне нужна армия, — простонал я, — И Ольбрихт её худо бедно контролирует, генералы ему доверяют. А если контроль над армией будет утрачен — фронт рассыпется. А как Сталин относится к договоренностями с нами — уже ясно. Сталин недоговороспособен. А Черчилль с Рузвельтом ему подмахивают. Так что если мы допустим дезорганизацию армии — Сталин через пару месяцев будет тут, а еще через месяц вздернет меня на виселице. И вас тоже, дружище Гротманн.

Я уже сам с трудом сознавал, что я несу. Я смертельно устал, я хотел сейчас в горячую ванну. И поспать часиков эдак тринадцать.

Не я ли еще пару дней назад желал развала немецкого фронта и безоговорочной победы СССР? Вроде я. Но ведь теперь все изменилось, теперь я взял на себя обязательства привести немецкий народ к миру, причем, к немедленному…

Я объявил себя королем, а это накладывало на меня некоторые неприятные обязательства. Которые я теперь вынужден был соблюсти, а иначе о какой вообще чести можно говорить?

Я привык отвечать за свои слова, так меня воспитали.

Кроме того: Сталин был готов пожертвовать еще сотнями тысяч советских и германских солдат, а я — нет. Я обещал мир всему миру, и я был готов дойти до конца.

От мрачных дум меня отвлек танк. Судя по знакам на броне — принадлежавший моей дивизии «Рейхсфюрер ᛋᛋ».

Все произошло за одну секунду. Танк, стоявший возле Шпеерского Колизея, вдруг повернул башню, потом выстрелил…

Ехавший впереди грузовик отборных парней моей охраны взлетел на воздух, грянул взрыв, грузовик завалился на бок…

Мой шофер выругался, выкрутил руль. Мерседес слетел с дороги, салон затрясло на ухабах, мы теперь гнали по самому берегу какого-то паркового озерца.

— Не сбавляйте скорости! — заорал Гротманн, — Мы прорвемся!

Ага. Прорвемся. Как бы не так.

Меня предупреждали, что меня убьют немедленно, как только мы покинем Цеппелин-фельд, но никто не мог предсказать, что предателями станут эсэсовцы из моей именной дивизии.

Танк выстрелил еще раз — на этот раз явно в мой мерседес. Но снаряд прошел выше и ухнул в озеро, к небесам взметнулся фонтан воды.

— Пей свой мёд и улетай! — приказал я дочке.

Гиперборейский мёд у неё еще оставался, во время шоу девушка сделала лишь один глоток, и недопитый кувшинчик ей вернули. Я даже попытался открыть для Гудрун дверцу машины, но не успел.

Впереди нас на берегу озера неожиданно нарисовался какой-то унтершарфюрер, с фаустпатроном в руках. Метрах в двадцати от нас, с такого расстояния не промажешь…

Фаустпатрон, значит. Забавно. Я, помнится, размышлял пару дней назад, что Ольбрихт по итогу убьет меня именно так.

С другой стороны, хорошо, что я не сел в грузовик моей охраны, а ведь Гротманн предлагал мне именно это…

Грянул взрыв, теперь такой оглушительный, что я физически ощутил, как мне выламывает барабанные перепонки. А потом то ли шофер не справился с управлением, то ли в нас все же попали — мерседес ухнул в озеро, в разбитые окна машины хлынула вода.

Kongresshalle (дворец съездов НСДАП в Нюрнберге), нацистский «конгрессхолл», современное фото.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

17 мгновений рейхсфюрера – попаданец в Гиммлера том II