© Зверев С.И., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Рассвет лениво и нерешительно озарял небо. Казалось, что солнце спросонок разглядывает небольшие облака на сером небе, чуть подсвечивая их своими лучами, и решает, вставать ему или еще немного понежиться в сладком сне где-то за горизонтом. В лесу было темно, тихо, сыро и неуютно. Полтора десятка неясных теней скользили между стволами сосен. Люди то останавливались и замирали, то снова начинали двигаться.

– Кто у нас сегодня? – с рычанием зевнув во весь рот, спросил плечистый полковник Завьялов, поднявшись на второй этаж наблюдательного поста командного пункта, руководившего учениями. – Меркулов?

– Хорошо идут ребята, – ответил оператор у экрана. – Восемь километров отмахали так, что я и опомниться не успел.

Полковник Завьялов два года служил с капитаном Меркуловым в одной бригаде и хорошо знал этого офицера и его группу. И сегодня он был рад, что Меркулов показывает уровень боевой и специальной подготовки на таком высоком уровне. Ежегодные соревнования частей и подразделений спецназа ГРУ в среде военнослужащих негласно именуют «скачками». А вообще, проводятся они с 1975 года и служат лучшей демонстрацией боевой подготовки спецназовцев.

– Что, не спится? – Мощный голос генерала Калачева раздался со стороны лестницы. И было непонятно, от чего скрипнули деревянные ступени. То ли от мощного голоса генерала, то ли под его мощной атлетической фигурой.

– Доброе утро, товарищ генерал, – улыбнулся Завьялов. – Кофе будете? Правда, растворимый.

– Доброе, – проворчал генерал, протягивая руку для приветствия. – Давай свой кофе. Черт, старею, что ли! Два часа поспал, а ощущение такое, что спал, что газету читал. А бывало, по нескольку суток без сна, да еще…

– Группа Меркулова вышла на исходную, – доложил оператор. – Первый этап «разведывательного рейда в тыл противника» прошли с максимальным баллом. Час назад Меркулову была передана вводная на поиск условного объекта противника.

Капитан Антон Меркулов по опыту знал, как охраняются подобные объекты. Никто не станет перегружать оборону излишними средствами. Их применение изматывает бойцов. А ведь создать помеху продвижению противника нужно и быстро, и незаметно. И эта помеха не должна мешать обороне, маневру подкрепления, эвакуации раненых, доставке боеприпасов. И эти проходы, лазейки нужно найти и использовать при атаке. Противопехотные мины ставят там, где на поверхности не остается следов. На рыхлой земле ставить не будут, только там, где сухая трава, небольшой колючий кустарник. «Путанку» растянут в высокой траве и сухостое. Тогда ее не заметит противник, тем более в ночное время. А выбраться из «путанки» не так просто. И самое главное, что проходы в обороне более тщательно перекрываются перекрестным огнем и очень редко фронтальным.

Разглядывая на карте местности этот участок и сверяясь с увиденным с помощью прибора ночного видения, Меркулов принял решение. Наблюдать при свете дня, поднимать в воздух «птичку» можно, но у него лимит времени. Через час начнет светать, а через два часа он должен «взять» этот объект. Условные потери в группе – минус баллы за операцию, просроченное время и снова потерянные баллы. Ошибка в тактике и снова минус, минус… Ох как не любил эти минусы капитан Меркулов. Это здесь они минусы баллов, а в реальной боевой обстановке – это потери среди личного состава, это невыполнение боевой задачи, задержка выполнения, а от твоих действий зависит и ход вообще всей операции на этом участке. И вообще, в армии есть только одна формула: «Приказ – выполнение приказа». Командир должен быть уверен, что подчиненный выполнит приказ, чего бы ему это ни стоило. В армии приказы всегда выполняются, а без этого нет армии, без этого нет боеспособности. И каждый военнослужащий обязательно выполнит приказ, даже если ему придется пожертвовать для этого своей жизнью. Такая вот профессия – «Родину защищать». А еще всегда быть готовым за Родину умереть. Все просто.

Командир ждал информации, а внутренние часы в его голове тикали и тикали, отмеряя потерянное время. Всегда кажется, что можно быстрее, но только профессионалы знают, что быстрее значит хуже. С потом и кровью воспитывается в каждом спецназовце, что каждое действие должно быть таким, как предписано, и никаким другим. Каждый шаг, каждый способ преодоления препятствия, нейтрализации противника отработан, окроплен потом и кровью других. Каждая операция, удачная или неудачная, изучается со всей тщательностью командирами, аналитиками. Каждый шаг, каждое принятое решение. Этот опыт, бесценный опыт, который спасает множество жизней в будущем, позволяет готовить новые и новые поколения бойцов элитных подразделений.

– Берег, я Вредный, – раздался в коммуникаторе голос сержанта Данилы Самсонова. – Есть «тропа». «Путанка» с уступом.

«Отлично, – подумал Меркулов. – Значит, проход во фронтальной части объекта есть. Через него выходят вперед дозоры, через него возвращаются назад». Те, кто делал этот объект, пошли стандартным путем, без фантазии. Но там в конце этой «тропы» должен быть как минимум парный пост, что-то вроде боевого охранения. Рысь справится, но прикрыть ему спину кто-то все равно должен. Пару человек ему в помощь хватит.

– Берег, я Горец, – раздался в наушнике коммуникатора голос заместителя Меркулова – молодого энергичного лейтенанта Беликова. – Есть тропа от леса! Следы кабанов. Вижу отчетливо. Прошла большая группа животных. Готов выдвинуться на исходную для атаки.

Кабаны? Они могли пройти только сегодня ночью. Меркулов задумался, фиксируя в голове картину предстоящего боя. Заманчиво положение лейтенанта. Если Рысь пройдет под старой трубой теплотрассы, нам вообще все препятствия будут неважны. Но кабаны…

Капитан повернул голову к бойцу, стоящему рядом:

– Славян, ты сибиряк, человек, который природу знает не понаслышке. Кабаны ночью спят или бодрствуют?

– Как раз ночью у них вся жизнедеятельность, когда врагов мало, – ответил боец. – У них зрение слабое, они все равно плохо видят, вот им по фиг, что день, что ночь.

– Значит, чутье хорошее? – задумчиво спросил Меркулов.

– Еще какое! – рассмеялся спецназовец.

И тут пришло сообщение от Рыси. Сержант Родин сказал, что ему и еще двум бойцам удалось с помощью накладных когтей пробраться по старой трубе горячего водопровода к самой стене объекта. Старый утеплитель, которым когда-то была обмотана труба, выдержал вес людей, и они, как пауки, цепляясь за утеплитель, добрались до цели. Надо принимать решение, но кабаны не вселяли уверенности. Не вписывались они почему-то в голове капитана в общую картину реальной обстановки. И в этот момент в наушнике раздался резкий возглас Беликова:

– Я обнаружен, атакую!

Все, часть группы, ее ударная часть, от положения которой во многом зависел успех операции, оказалась обнаружена противником. Размышлений больше нет, есть только решение атаковать, иначе операция будет провалена совсем. И тут начался сущий ад. Рысь с двумя бойцами, разбросав по территории светошумовые гранаты, швырнув несколько боевых в окна и запрыгнули туда сами. Грохот стрельбы, падали одна за другой мишени, изображавшие солдат противника. Первый этаж оказался зачищенным почти за минуту. И, уничтожив боевое охранение, до здания добежали бойцы Самсонова. Сам здоровяк с позывным Вредный первым по веревке забрался в окно второго этажа, за ним, прикрывая друг друга, забрались ребята. Слева со стороны минного поля стали раздаваться хлопки, а в небо – взвиваться сигнальные ракеты, заменявшие на полигоне противопехотные мины.

Группа стояла в строю. Уставшие, заляпанные грязью бойцы опустили головы, глядя себе под ноги. Генерал Калачев в сопровождении старого сослуживца полковника Завьялова прошел вдоль строя и, вскинув руку к фуражке, выслушал доклад Меркулова.

– Товарищ генерал-майор, группа выполнила задние, захватив объект противника в установленный заданием срок. Во время атаки группа «потеряла» на минном поле трех бойцов, включая заместителя командира лейтенанта Беликова. Командир группы капитан Меркулов.

– Беликова? – Генерал удивленно повернул голову к Завьялову. – Я помню, что у Меркулова был другой заместитель, толковый такой парень. Одинцов, кажется?

– Одинцов в госпитале, товарищ генерал, – понизив голос, сообщил Завьялов. – Беликов придан группе на время проведения соревнований.

– Хорошо, Меркулов и Беликов ко мне, остальным разойтись. Отдыхать.

Продублировав команду генерала, Меркулов с лейтенантом пошли к нему, и Завьялов посмотрел на офицеров, потом глянул на генерала и сокрушенно покачал головой. Меркулову тоже хотелось спрятать глаза, но он привык смотреть в глаза и смерти, и людям, осуждающим его, тем более что осуждали его справедливо.

– Доложите, товарищ капитан, – приказал Калачев, – по какой причине группа понесла потери во время подготовки к атаке?

– Группу во главе с лейтенантом Беликовым заметил противник на исходном рубеже. Бойцы оказались в сложном положении. Я приказал начать атаку, чтобы помочь группе Беликова и отвлечь противника на себя.

– И Беликов с бойцами напоролся на минное поле? – поинтересовался генерал, удивленно подняв брови.

– Разрешите мне, товарищ генерал-майор, – вставил Беликов.

– Ну, говорите.

– Там не должно было быть мин. Я хорошо видел кабаньи следы. В большом количестве.

– И они шли как раз в удобном вам направлении, – кивнул генерал. – И как раз там, где вы опасались найти минное поле. Вы согласны, товарищ капитан, что кабаны какие-то предусмотрительные?

– Это не кабаны, а умело поставленная «обманка», – возразил Меркулов, стараясь говорить спокойно и четко, хотя его одолевала досада. – У кабанов плохое зрение, но очень тонкое чутье. И они ночные жители. Не могли кабаны идти в сторону человека и строений. Они предпочитают не встречаться с человеком.

– Так почему же вы не предупредили своего офицера, зная такие тонкости повадок животных? – возмутился генерал.

Оправдываться Меркулов не стал. Тем более выговаривать своему заместителю тоже, срывая на нем злость. Командир отвечает за все, даже за ошибки своих подчиненных. И за успех, и за поражение отвечает только командир. А вечером возле умывальников Данила Самсонов, вытирая полотенцем свое мощное тело атлета, спросил Родина:

– Сашка! Слышь, Рысь, а откуда этот Беликов вообще взялся?

– Перевели к нам откуда-то с Дальнего Востока. У командира вопросов не было, когда боевое слаживание проходили, готовились. Все четко было. А тут какая-то фигня случилась непонятная.

– А наш когда вернется?

– Сват? Говорят, что его вот-вот выпишут. Только ему все равно не успеть до конца «скачек».

– Не успеть, – с сожалением ответил Самсонов. – Одинцов бы не напортачил.

– Это точно, – буркнул Родин, собирая зубную щетку, пасту и мыло.

Волнения на этом закончились. Когда Одинцов надевал больничный халат после последнего и окончательного осмотра, лечащий врач с удовольствием похлопал спецназовца по плечу.

– Ну, герой, больше не падай так! Все зарастает как на кошке. Думаю, что в части тебе определят диетическое питание на пару месяцев и щадящий режим службы на месяцок. А там и снова по полной программе, как у вас и полагается в спецназе.

Попрощавшись с соседями по палате, получив документы и личные вещи, лейтенант Одинцов вышел на улицу и, сняв фуражку, подставил лицо солнцу. Какое же это блаженство – просто так смотреть на небо и не ждать вражеских «коптеров». Просто смотреть на солнце, а не ориентироваться по нему на местности. Блаженство? А кто вот уже полтора месяца сидел в палате угрюмый и искал в телефоне, в поисковике, новости, пытаясь узнать, как там свои? Кто с жадностью читал эсэмэски сослуживцев? Он же – Юрий Одинцов, ужасно соскучившийся по службе, по товарищам. Да и вообще, он считал, что для настоящего мужчины путь в жизни только один – армия. А все остальное – эмоции, нюни и сопли для девчонок.

Но хлебнуть немного обычной жизни все же захотелось. Отпуск так отпуск. Самолет еще только завтра в 14 часов. Так что сутки на то, чтобы расслабиться. И для начала надо найти квартиру, которую сдают посуточно. Переодеться в гражданскую одежду и прогуляться по вечернему городу. Гражданская одежда? Не проблема. Купить джинсы и футболку можно на каждом углу. Да и легкие ботинки, скорее похожие на тапки, тоже.

Через час Юрий уже, напевая какой-то недавно услышанный попсовый мотивчик, с наслаждением мылся в душе, потом брился и, повертевшись перед зеркалом, решил, что отдых на сегодня нужно все же начать с парикмахерской. Эти патлы на голове не для бравого спецназовца!

Вечер прошел быстро. Юрий посмотрел на часы и с сожалением вздохнул. Кафе закрывалось, а хотелось еще где-то посидеть, послушать музыку и выпить пару коктейлей. Напиваться он не хотел, не было в этом занятии элементов отдыха. А вот легкий коктейль, знакомство с красивыми девушками, романтический вечер под звездами… Но ничего сегодня из этого не сбылось. Коктейли были, а вот с девушками не особенно везло. Они то все были заняты, то не особенно нравились, то были какими-то не такими. То ли Одинцов давно повзрослел, то ли в этом большом городе жизнь изменилась и изменились люди. Девушки были не такими, какими их помнил лейтенант. И когда учился в школе, а потом в училище… Хотя нет, в училище они были уже другими – искали знакомств, хотели выйти замуж за военного, и им было все равно за кого, лишь бы крепкий и симпатичный. Что-то было в этом неискренним. А сегодня! Сегодня он видел в их пустых глазах что-то незнакомое, чуждое для себя, в их заразительном смехе, в их рассуждениях, подогретых вином, сквозило что-то поверхностное, неестественное. Наигранность слов, эмоций, обилие модных словечек, которые они где надо и не надо вставляли в свою речь, лишь бы выглядеть современно, круто.

Юрий постоял на набережной Оби возле речного вокзала, вдыхая влажный свежий воздух и наслаждаясь вечерней тишиной. Точнее, уже ночной тишиной. И решил, что пора двинуться в сторону квартиры, где завалится спать, и встать только часов в десять утра, чтобы отоспаться еще на год вперед до следующего отпуска. Опустевший парк, фонари и где-то недалеко звучащая музыка. Удивительно, но саксофон, исполняющий красивый блюз, как-то удивительно ложился на душу. «А ведь я не особенно как-то раньше любил музыку, – подумал Одинцов. – А ведь зря. Я просто не знал ее. Вот ведь классная вещь. А как было бы под нее романтично мчаться на машине по городу в проливной дождь и под шелест дворников по лобовому стеклу слушать этот блюз».

Хотелось остановиться и послушать, но тут женский визг и громкие голоса заставили спецназовца поморщиться. Ну вот. Только захотелось приобщиться к искусству, и на тебе, какая-то пьяная компания с девахами все испортила. Лейтенант захотел поскорее уйти, но ухо резанула фраза:

– Пусти! Отпусти, а то я кричать буду! Я полицию позову!

– Ой, сучка, прям напугала меня! – ответил ей высокий и какой-то гаденький мужской голос.

Потом за деревьями, где-то совсем рядом, что-то упало и покатилось по тротуарной плитке, взвизгнул девичий голос. А следом грязно выругался мужской голос, а другой, визгливый, рассмеялся пьяным смехом. Юрий вздохнул и пошел на голос. «Только не хватало мне для полного счастья разбираться с пьяными компаниями, – подумал он. – Но идти все равно надо, и выяснять тоже. А вдруг это не пьяная кампания, а там правда обижают девушку?»

Когда он остановился возле пышной рябины, то понял, перед ним все-таки пьяная компания. Одна девушка, обхватив парня за шею двумя руками, прижималась к нему вполне откровенно и страстно целовалась с ним. Руки парня свободно гуляли по ее спине, сжимали ее попку, чуть приподнимая подол короткой юбочки. Вторую девушку безуспешно пытался обнять и поцеловать другой парень. Девушка вырывалась и обзывала его самыми нелестными словами. Третий парень пытался схватить девушку за руки и завести их за спину, чтобы его приятель смог бы ее наконец обнять. Оба ржали при этом, как стоялые жеребцы.

Одинцов не успел принять какого-то определенного решения, как-то однозначно оценить эту вполне дурацкую ситуацию, как неожиданно со стороны парковой дорожки появился парень лет двадцати, довольно крепкий, насколько можно было судить при не очень хорошем освещении этой части парка.

– Эй, вы, а ну-ка оставили девушку в покое! – громко выдал парень, подходя к хулиганам слишком близко, чтобы можно было надеяться на мирное урегулирование конфликта.

Заходить сразу в личное пространство пьяного и агрессивного человека чревато именно тем, что агрессия усилится и примет неконтролируемые последствия. Собственно, так и получилось. И тот молодой человек, который пытался обнять девушку, выпятил зверски челюсть и пошел на незнакомца, набычившись.

– Ты чего тут гонишь? Тебе давно трусы на голову не натягивали, шкет? А ну вали отсюда, пока…

Не договорив, он выбросил вперед кулак, но паренек умело увернулся от вялого удара, но оступился. Кажется, ему под ноги попала дамская сумочка. И этого полусекундного замешательства хватило, чтобы второй парень кинулся на заступника девушки. Каким чудом миротворец не получил удар кулаком в челюсть, было удивительно. Парень опять увернулся, но уже в последний момент. Одинцов улыбнулся, глядя, как этот незнакомый парень действует. Он отбивал удары, ставил блоки, наносил ответные удары, явно щадя противников. Все это было похоже на спарринг. Но вот, отпустив свою подружку, в бой включился третий противник. Сейчас они ему навешают, понял Юрий и бросился на выручку «спасителю девушек». Сделал он это вовремя, потому что паренек несколько раз удачно отскочил от подставленных ему подножек, но грохнулся на спину, когда за его спиной неожиданно присел на корточки один из противников. И тогда, уходя от атаки, парень не увидел препятствия под ногами сзади и полетел вниз.

Одинцов выскочил на «арену битвы», когда упавшему защитнику пару раз уже нанесли удары ногами. Не разбираясь и не раздумывая, Одинцов нанес сильный удар ногой в грудь первому же противнику. Отбив удар в голову сбоку, он локтем врезал ему точно в нос, а потом перехватил руку третьего парня и, резко крутанув его в горизонтальной плоскости, опрокинул на землю. Шутки кончились. Первый, держась за грудь, кашлял и пытался подняться, второй ворочался на земле и выл от боли в разбитом носу. Третий лежал перед Одинцовым на земле, и спецназовец выкручивал ему руку, заведя ее до самого затылка.

– Быстро встал, взял друзей и ушел отсюда, – рыкнул ему в ухо Юрий и резко дернул руку. – Не послушаешься – каждому по отдельности руки и ноги переломаю, но ты будешь первым. Пошел!

Придерживая товарища с залитым кровью лицом, парни удалились. Причем девчонки, всхлипывая и причитая, поспешили за ними, лишний раз продемонстрировав, что не стоит сразу ввязываться в драку, пока не понял, какова ситуация на самом деле. Спаситель девушек постанывал, придерживаясь рукой за бок, и пытался встать. Одинцов протянул ему руку и с улыбкой спросил:

– Ты как? Живой? Сильно попало тебе?

– Да вроде живой, – отозвался парень, поднимаясь и пытаясь ворочать шеей. – Но вообще-то не очень приятно. А как они, гады, меня перехитрили, со спины зашли. Подленький ход, конечно.

– Нормальный ход, – рассмеялся Одинцов. – Ты же понимал, что не на спортивной площадке находишься и бой идет не по спортивным правилам. А в такого рода схватках, как и в реальном бою, важен результат, там методов не выбирают. Или ты, или тебя. И упавшему противнику руку не подают, и оброненное оружие по-джентльменски ему не позволяют поднять.

– Но есть же понятия чести…

– Есть, – перебил парня спецназовец. – Когда враг побежден и безоружен. Когда он в полной твоей власти, вот тогда можно говорить о чести и порядочности. А когда ты защищаешь спину своего товарища, когда от твоего поступка зависит жизнь других людей, тут вступают в силу законы войны. Страшно, но иначе нельзя.

– Но это был бой не насмерть! – опешил парень, замерев и перестав отряхивать джинсы.

– Ну, вот поэтому я никого и не убил, а просто прогнал их. И девушек никто не обижал, они все одна компания, и это была не больше чем ссора между друзьями-приятелями, а ты полез защищать кого-то.

– Слушай, а ты кто такой? Рассуждаешь интересно. – Парень осмотрел Одинцова с ног до головы.

– Юра Одинцов, – протянул руку спецназовец. – Лейтенант спецназа ГРУ. Временно находящийся на излечении в вашем городе. А ты кто? Мушкетер его величества?

– Да ну, какой я мушкетер, – усмехнулся парень. – Времена не те, хотя стремиться к какому-то идеалу нужно во все времена. А так по жизни я Данила Усов. Немного спортсмен, немного студент колледжа. А вас там учат хорошо. Ты их в миг всех разогнал. Тебя бы к нам на тренировку, чтобы показал интересные приемы.

Они шли по пустынному парку. Одному было уже нечего ждать в этом городе, и он шел просто так, а второй жил здесь, это был его город, его мир и он им наслаждался и, наверное, в меру сил хотел сделать этот свой мир лучше, справедливее и безопаснее. По крайней мере для девушек.

– Ничего бы я вам не показал, – тихо ответил Одинцов. – Спорт – это спорт, а война – это война. Незачем путать эти понятия. Вы на соревнованиях мастерство показываете, а для нас эти приемы – способ победить врага и выжить. Понимаешь, ваша задача – провести прием квалифицированно, чтобы судьи его зачли. А у нас в бою задача иная – быстро и наверняка вывести из строя противника, сделать его небоеспособным. И неважно, убил ты его или сильно покалечил. Быстро, с одного удара. У вас спорт, а у нас искусство убивать. Это разные вещи.

– Разные, – неожиданно согласился Данила. – Я вот хочу в этом году пойти служить по контракту. А к вам в спецназ ГРУ трудно попасть?

– А зачем? – спросил Юрий и внимательно посмотрел на парня.

– Как зачем? – непонимающе посмотрел на лейтенанта Данила. – Ты же сам там служишь, понимаешь же, как это круто!

– Так я не из-за крутизны профессии пошел в армию и в спецназ.

– Да, знаю, – серьезно ответил парень. – Мне тоже фильм «Офицеры» нравится. «Есть такая профессия – Родину защищать». Вот и мне хочется быть таким, чтобы гордиться своей профессией, чтобы на меня смотрели как… ну ты понимаешь…

– Нет, не понимаю, – так же серьезно ответил Одинцов. – Этих «понтов» я не понимаю. Это не дешевые «понты», а работа, Данила, тяжелая работа и очень опасная. И один из самых важных факторов в этой работе – ответственность за жизнь товарищей. Очень часто случается так, что от твоего поступка, от твоего решения зависит жизнь других. Очень часто несколько человек идут рисковать жизнью, идут на смерть, чтобы спасти одного раненого или окруженного врагами товарища. И только потому, что у нас своих не бросают. И каждый, идя в бой, должен быть уверен, что его в любом случае не бросят, ему помогут, чего бы это ни стоило его товарищам. Другая там арифметика. И учиться правилам единоборства тебе придется там заново.

– Заново? Это как?

– А так, – пожал плечами Одинцов. – Ты привык на спортивной площадке вести себя с соперником корректно, спортивно, не применять запрещенных приемов. Начинать бой по свистку, прекращать его по свистку. Тактика у вас в спорте другая, когда вы один на один деретесь. Вот она тебя и подвела сегодня. Дерешься хорошо, а тактика у тебя хромает.

– А ты объясни! – Данила остановился, и глаза его заблестели от азарта.

– Да все просто, – отмахнулся лейтенант и пошел дальше. – Надо учиться видеть все поле боя одновременно, не теряя из виду своего сектора обзора. Перед тобой один противник, но есть еще двое, которые могут тебя атаковать, одновременно атаковать. Ты же не сможешь блокировать одновременно два удара, три удара. Даже увернуться от них. Значит, задача проста, как апельсин. От них нужно уходить заранее, не допускать нападения на тебя одновременно больше двух противников. Двигаться надо не переставая и все время держать противников на одной линии, чтобы они друг другу мешали. Выбирать и нейтрализовывать того, кто опаснее в данный момент. И уж тем более не пускать никого к себе за спину.

– Ну да, – задумчиво произнес парень. – Все и правда просто, как апельсин. Только эти навыки придется в себе вырабатывать, этому надо учиться.

– Вот и думай, прежде чем принимать решение и подписывать контракт на военную службу. – Одинцов протянул парню руку. – Ну, будь здоров, заступник девушек. Мне направо. Хочу отоспаться. Мне завтра на службу отправляться.

– Удачи тебе и спасибо за помощь, – смущенно улыбнулся Данила, пожимая сильную руку спецназовца.

Уснул Юрий с чистой совестью быстро и крепко. Как будто он сегодня выполнил свой долг. Хотя вся ситуация в ночном парке вызывала в нем лишь улыбку. Но если он тому парню открыл глаза на вполне серьезные вещи, то день прожит не зря. Офицер в армии – такой же воспитатель, как и учитель в школе. Это курсантам вдалбливали в головы еще в училище.

Наутро сразу же влезать в шкуру спецназовца не хотелось. Наверное, недели, проведенные в госпитале, все же сказались. И Одинцов решил немного потянуть время и не стал надевать военную форму. Еще немного побыть в гражданке, чтобы в самолете на тебя не пялились. А уж потом переодеться и явиться пред ясные очи командира. Если он, конечно, в расположении части. А вдруг командировка, а вдруг соревнования? И группа уехала без него. Тут лейтенант уже вздохнул с откровенным сожалением.

Осмотрев себя в зеркало постриженного, причесанного, чисто выбритого, спецназовец кивнул своему отражению. Порядок! А дальше обычная процедура. Зарезервированный через военного коменданта билет на самолет по воинскому «требованию», регистрация, ожидание в пассажирской зоне. Странно, но Юрию почему-то снова захотелось спать. Поглазев на пассажиров и не найдя среди них симпатичной попутчицы, с которой можно было бы мило поболтать, пофлиртовать, он уселся в кресло и закрыл глаза.

Пассажиры потянулись на посадку. Спецназовец не стал спешить, решив пройти в салон к своему месту, когда большая часть пассажиров уже усядется на свои места. Не хочется попадать в самую гущу предполетной суеты в салоне самолета, когда зачастую ручная кладь превращается не совсем в ручную, с которой не развернешься в проходе между сиденьями и которая никак не хочет втискиваться в полку над головой. Одинцову с его спортивной сумкой эти муки не грозили. Обычно он ее совал под свое кресло и на этом успокаивался до самого места назначения.

Стюардесса улыбнулась так, как будто они были давними и самыми приятными друг другу знакомыми. Она предложила пройти в салон, напомнив молодому человеку номер места. Следом вошли всего двое пассажиров, на чем посадка и закончилась. Но зато начались сюрпризы!

– Юра! – раздался сбоку радостный голос.

Спецназовец не сразу отреагировал, потому что так радостно по имени его в этом городе называть некому. Повернул на голос голову он лишь машинально и чисто из любопытства.

– Юра, это я, Данила! – сияя глазами, махал ему рукой с соседнего ряда вчерашний знакомый Данила Усов. – Я и не знал, что ты тоже летишь этим рейсом.

Одинцов вежливо улыбнулся, не зная еще, радоваться такому совпадению или нет, а Данила уже о чем-то шептался со своим пожилым соседом. Оказалось, что он уговорил его поменяться местами с Одинцовым. И когда подошедшая стюардесса разрешила такое перемещение, лейтенанту пришлось пересесть поближе к парню. Он уже знал, что за этим последует. Конечно же расспросы, расспросы и еще раз расспросы. Будет, конечно, еще и бурный восторг, но расспросов будет много. Ну, что же, придется провести с пареньком ликбез по армейской жизни как минимум и как максимум о жизни спецназа.

– Так я вот еще о чем хотел тебя расспросить, – с заговорщическим видом, понизив голос, начал Данила…

За иллюминатором простиралась необъятная панорама сибирской тайги, раскинувшаяся на многие километры, безграничная и величественная. Летним днем над этой дикой природой само солнце, словно великий художник, разливает свои золотисто-янтарные краски, заставляя хвойные леса сверкать и переливаться в такт то ли ветру, то ли самому дыханию земли. Деревья, стоящие плечом к плечу, создают сплошное зеленое покрывало, среди которого изредка мелькают крохотные зеркальные отражения озер, напоминающие бирюзовые капли на темно-зеленом бархате.

Горизонт тает в туманной дымке, сливаясь с необъятным небом. Горные кряжи местами прорезают лесные массивы вздыбленными спинами, уходящими вдаль. А вся тайга изредка пересечена тонкими нитями рек, переливающимися серебром под летним солнцем! Горы, величественные и древние, возвышают свои могучие плечи над тайгой, словно невидимые стражи сибирских просторов, оберегающие ее тайны. Прозрачный воздух на такой высоте делает очертания рельефа подчеркнуто четкими, каждый холм, каждый склон выступает в своем природном величии. Белые облачные барашки, плывущие беспечно над головой, создают иллюзию того, что земля и небо сливаются в один гармоничный ансамбль, где границы исчезают и остается лишь бесконечная свобода полета.

Вдалеке, на самом краю обозримой глазу дали, светится голубое небо над Байкалом, великим озером. И вся эта картина, величественная и успокаивающая, вызывает ощущение причастности к чему-то большему, вечному и непреходящему, к тому, что сотворено самой природой, чьи законы и красота неподвластны времени и людям.

Пассажиры, удобно расположившиеся в креслах и погруженные в свои мысли или в книгу, часто не подозревают, над каким великолепием пролетает их самолет. А многие просто привыкли летать этим маршрутом, и для них это сказочное видение за бортом стало обычной картиной бытия. Но каждый, кто взглянет в иллюминатор, не сможет остаться равнодушным к невиданной красоте этой дикой и такой загадочной и привлекательной сибирской тайги.

Юрий отоспался после ночных приключений и, теперь, отвечая на расспросы своего приятеля, думал, когда же Данила устанет и захочет подремать. Непрестанная болтовня все же утомительное занятие. Полет – самое располагающее к ленивой дремоте состояние. Впрочем, как и поездка на поезде или в междугороднем автобусе. И тут резкий мужской голос заставил спецназовца сразу отбросить все посторонние мысли и внутренне собраться в комок, превратиться в сжатую пружину.

– Всем оставаться на своих местах! Самолет захвачен! Кто встанет со своего места, будет сразу убит! Самолет захвачен!

В мгновение тишина самолета наполнилась зловещим эхом слов: «Самолет захвачен». Несколько секунд казались вечностью, когда крики и всхлипывания начали просачиваться сквозь это наступившее безмолвие. Люди обменивались испуганными взглядами, как будто пытались найти у соседей ответы на вопросы, которые казались слишком страшными, чтобы их озвучивать. Но вот еще миг, и в салоне началась паника. Плач детей смешивался с хриплыми, сдавленными голосами их матерей, которые старались сохранить хоть каплю самообладания. Один из мужчин, сидевший слева от Одинцова, потея, дрожащими руками прижимал к себе жену и детей, его глаза бегали по салону, как будто в поисках спасения. Молодая женщина на переднем кресле судорожно хваталась за маленький крестик, висевший на цепочке на ее груди, шептала молитвы, давясь слезами. Пожилой мужчина рядом с ней закрыл глаза и, казалось, смирился с предстоящей судьбой, его лицо выражало глубокую грусть и усталость.

В кресле, расположенном ближе к кабине, бизнесмен в идеально выглаженном костюме сжимал свой смартфон с такой силой, что костяшки его пальцев побледнели. Попытки найти сигнал бесплодны, он понимал это, но все равно старался поймать его, будто от этого зависела его жизнь. Одна из стюардесс, разносившая напитки несколько минут назад, металась между рядами, стараясь успокоить пассажиров, но ее собственная паника была видна невооруженным глазом. Ее голос, обычно спокойный и приветливый, теперь дрожал и был надломленным. Один из террористов схватил ее за воротник и рванул с такой силой, что девушка упала на колени одного из пассажиров, который сразу закрыл ее голову ладонями и умоляюще посмотрел на бандита.

Каждая секунда тянулась бесконечно долго, и каждому хотелось бы, чтобы происходящее было всего лишь кошмарным сном. Напряжение сгущалось в воздухе, словно перед грозой. Все, от младенцев до стариков, были объединены одним общим чувством – необъятным, всепоглощающим страхом. Вновь установившаяся тишина, нарушаемая лишь редкими всхлипами и молитвами, была невыносимой. Почти каждый на борту чувствовал хрупкость своей жизни, будто мир, в котором они жили до этого мгновения, вдруг рухнул под тяжестью реальности.

Мужчина в деловом костюме, до этого без устали стучавший по клавишам ноутбука, теперь сидел неподвижно, его глаза были сфокусированы на какой-то точке перед ним. Пожилая пара, держащаяся за руки, с неизбывным ужасом смотрела на террористов, словно молчаливо молясь о чуде. Лица стюардесс вытянулись, их глаза блестели от страха. Они только что пытались успокоить паникующих пассажиров, стараясь внушить им уверенность, которую они сами не ощущали. Но теперь и они вынуждены были сесть и лишь смотреть на пассажиров и шептать тем, кто был рядом с ними: «Все будет хорошо», хотя в тоне их голосов улавливалась неприкрытая дрожь.

Взвизгнула бортпроводница, которую один из террористов схватил за волосы, сбив форменную пилотку, и потащил за занавеску. Посреди салона стояли двое, и у каждого в руке был пистолет. «Как они смогли пронести оружие на борт? – думал Одинцов. – Все современные средства безопасности практически исключали такую возможность. Кто-то оставил заранее в салоне во время подготовки самолета к полету? Или вместе с порционными обедами для пассажиров?» В салоне пахло гречневой кашей. Сейчас это было неважно. Об этом можно будет подумать потом, да и есть кому потом подумать об этом и выяснить, как в самолете оказалось оружие, а сейчас была ситуация, опасность для большого количества людей, и трагедию нужно было предотвратить. Было хорошо слышно, как за занавеской третий мужчина буквально кричит в телефонную трубку связи с экипажем:

– Самолет захвачен! Никто не пострадает, если вы откроете дверь. Не послушаетесь, и мы сейчас начнем резать вашу бортпроводницу на кусочки! Хотите слышать, как она будет кричать? Ну?

Девушка закричала, но, видимо, пока еще не от боли, а от страха. Наверняка ей сейчас приставили нож к горлу. Пилоты, конечно, откроют дверь и впустят в кабину террористов. Им пока ничего не угрожает, кто-то ведь должен вести самолет туда, куда захотят захватчики. Спасти самолет нельзя, пассажиров тоже. Террористы могут начать убивать пассажиров, а значит, дверь открыть придется. А дальше что? Самолет изменит курс, или бандиты свяжутся с властями и предъявят какие-то требования.

– Давай нападем! – громко зашептал в ухо Данила. – Ты левого, а я правого, а потом кинемся за занавеску к проводникам и «сделаем» третьего. Он и понять ничего не успеет, он же не видит оттуда салона.

– Заткнись и сиди смирно, – так же тихо со злостью прошептал Одинцов.

– Ты что? – удивился парень. – Тут ведь дел на пару секунд! Их же всего трое! Люди помогут. Тут ведь еще мужчины есть. Нам только начать, и нам помогут.

– Вдвоем мы быстро встать из кресел и напасть не сможем, – опустив лицо, чтобы не было видно его губ, быстро заговорил спецназовец. – Второй успеет выстрелить прежде, чем ты встанешь на ноги.

– А я не боюсь! – грозно прошептал парень. – А ты что? Струсил, что ли? А кто мне недавно говорил, что есть такая профессия…

– Идиот, кто же делает такое без подготовки, не оценив ситуацию, не поняв, что происходит? Их не трое, их человек восемь в салоне. Просто еще человек пять сидят наготове. На случай вот таких вот дурацких поступков пацанов.

– Откуда ты знаешь, что их восемь? – сразу сбавил тон Данила.

А Одинцов понял это. Почти сразу. Он вспомнил черноволосого мужчину в кожаной короткой куртке и молодого высокого светловолосого мужчину с напряженным лицом. Перед вылетом он обратил на обоих внимание еще в терминале. Светловолосый очень нервничал там и нервничает сейчас. Второй мужчина, в кожаной крутке, там буквально сверлил взглядом светловолосого. Смотрел на него, почти не отрываясь, но они больше часа не разговаривали и не подходили друг к другу. А сейчас они сидели рядом и после посадки даже разговаривали.

А вон тот, с курчавыми длинными волосами и усами, с опущенными вниз концами под Владимира Мулявина, заходил в терминал вообще без ручной клади. Просто его внешность как-то бросилась в глаза и запомнилась Одинцову. Но в самолет он садился, неся спортивную сумку. Это точно, вон она и сейчас над головой в отсеке для ручной клади. И если в салоне есть еще террористы, то они должны быть распределены по салону так, чтобы можно было вмешаться в любую непредвиденную ситуацию, которая может возникнуть. Таких зон должно быть три, в том числе у посадочного и аварийного люков. Одинцов с Данилой сидели так, что видели практически весь салон. И теперь спецназовец, пробегая взглядом по рядам кресел, заметил еще троих мужчин, которые обменивались взглядами с двумя вооруженными людьми, угрожающими пассажирам. Всех нейтрализовать сразу не удастся. Одному точно не получится, у Данилы Усова слишком мало опыта и исключительно спортивные навыки. А здесь нужны боевые навыки. Следует действовать быстро и умело, надежно выводя противника из строя, убивая с одного удара.

Экипаж, конечно же, открыл дверь, и третий террорист вошел в кабину пилотов. О чем там идет разговор, не узнать. Яснее ясного, что самолет изменит курс. Кажется, уже меняет, судя по наклону и ощущаемому развороту. Если спецназовец не ошибался, то самолет развернулся, взяв курс заметно южнее. Куда? К южной границе, к странам Средней Азии, в Китай, в Пакистан? Но ясно, что уже не в Иркутск.

– В каком случае они могут взорвать самолет прямо в воздухе? – напряженным от возбуждения голосом спросил Усов.

– Не станут они его взрывать, – спокойно возразил Одинцов. – Это блеф. Мне кажется, что их цель – скрыться. Это не религиозные фанатики. А может быть, они что-то важное везут. То, что нужно вывезти с территории России.

– И что нам делать?

– Сидеть и ждать моей команды, – жестко приказал спецназовец. – Ни одного шага, ни вздоха без моей команды! Атаковать без подготовки, не зная сил и намерений террористов, – значит наломать дров, что приведет к большому количеству жертв. Нужно наблюдать, ждать подходящего момента, когда шансы на победу будут максимальными или когда не будет иного выхода.

– Есть, командир, – не очень уверенно ответил Данила.

Лейтенант Беликов вошел в кабинет и сразу посмотрел на Веронику. Симпатичная девушка в полицейской форме с погонами курсанта сидела напротив оперативника и что-то ему горячо доказывала. У оперативника лицо было мученическое, и он пытался остановить словесный поток девушки. Она сразу замолчала, увидев вошедшего военного.

– Здравствуйте, – отведя глаза от стажера, сказал Беликов. – Вы капитан Щербаков? Это я вам звонил. Лейтенант спецназа ГРУ Беликов.

– Ух, – вырвалось у девушки, но она сразу замолчала, уловив строгий взгляд начальника.

Лейтенанту понравилось, что оперативник сразу перешел к делу. Характеризовать ситуацию он не стал, потому что гость и сам знал обо всем. Щербаков достал из ящика стола список пассажиров угнанного «Суперджета», который Беликов переправил ему еще утром.

– С такой поддержкой я бы работал и работал, – усмехнулся Щербаков. – С готовностью и быстро помогают все, только заикнись, кто ты и по какому делу. Мы успели проверить список пассажиров. Действительно, никого, кто бы имел отношение к Институту физической мезомеханики материалов, на борту не было. Руководство института по нашему списку еще проверит, нет ли там кого из смежников и командировочных, побывавших у них в это время. Руководитель института отправил запрос своим партнерам в Иркутск. Ждем ответа.

– Отлично, – кивнул спецназовец. – Вы многое успели сделать. Результата нет, но и его отсутствие тоже результат. Наша группа попытается перехватить террористов в месте посадки. Сейчас вычисляем их конечную цель полета. А что нового по этому сотруднику, которого по фото опознал раненый охранник?

– Мы его подали в федеральный розыск. Сейчас отрабатываем его связи, знакомых, друзей. ФСБ работает в институте среди сотрудников лаборатории. У кого-то же Петровский все же взял ключ от лаборатории, чтобы сделать дубликат. Ему положено было иметь ключ лишь от общего помещения. Парень не простой, если учесть, что он смог незаметно сделать оттиск ключа у кого-то из сотрудников или руководителей.

– А может, оттиск сделал и не он? – предположил Беликов. – Ключ сделал кто-то другой, кто стоит за всем этим происшествием. И передал его Петровскому.

– Вот и я тоже говорю товарищу капитану, – вставила Вероника, – что этот Анатолий Петровский слабоват для шпиона.

– А вы видели много шпионов? – улыбнулся девушке спецназовец.

– Никого она не видела, – нахмурился Щербаков. – Просто Вероника имела в виду то, что Петровского многие считают рохлей. Он и спортом никогда не занимался. Чистой воды «ботаник». Как о нем отозвалось руководство, Петровский хоть и защитил кандидатскую диссертацию, но самостоятельным ученым так и не стал.

– Почему остался живым охранник, почему ему позволили увидеть Петровского? – задал вопрос Беликов. – Есть идеи на этот счет?

– Думали мы и об этом. Есть две версии, – согласился Щербаков. – Первая – рохля Петровский не смог ударить сильно и не попал туда, куда надо было ударить, чтобы убить. И не понял, что не убил. Запаниковал, сделал, что планировал, и скрылся.

– А вторая версия интереснее, – загорелась курсант, но капитан хмуро глянул на нее, и девушка замолчала.

– Вторая версия интересная, но пока недоказуемая, – ответил Щербаков. – Охранника не убили, а только оглушили специально, чтобы он увидел Петровского. И таким образом нам его подставили как главного подозреваемого. И единственного.

Беликов открыл было рот, но тут на столе у Щербакова зазвонил служебный телефон. Капитан извинился и поднял трубку. Разговор был коротким. Оперативник медленно положил трубку на телефонный аппарат и обвел глазами присутствующих.

– Ну вот и подтверждение. Теперь мы в тупике.

– Что? – коротко спросил спецназовец.

– Нашли машину Петровского здесь недалеко, за городом. Она сгорела в результате ДТП. Начисто. Владельца машины определили по госномеру. И в машине, как вы и предполагаете, сильно обгоревший труп. Поехали!

Самсонов не успел добежать до крайних деревьев, когда заметил возле разбитого вертолета человека с автоматом. Одет он был в какой-то нейтральный камуфляж невоенного образца, который носят чаще охотники и рыбаки. Но по поведению этого человека, по тому, как он стоял, двигался, поворачивался и как держал автомат, было понятно, что это профессионал, человек с большим военным опытом. Или диверсионным. Самсонов замер на месте, чтобы не шуметь, и медленно опустился на траву. Сейчас от террориста его могли закрыть только редкие кустики. Ну и еще первый ряд деревьев, если он до них сумеет добраться незамеченным.

Спецназовец неслышно опустил на траву свой рюкзак, сел на корточки и оперся на землю одной рукой. «Не видит меня», – решил он, глядя на незнакомца. А вот и второй! Еще один вооруженный человек вышел из леса по другую сторону вертолета. Они обошли изуродованную машину, и один, что пониже, стал указывать рукой в сторону, куда недавно ушли летчики. Оба террориста присели на корточки и стали рассматривать следы. А вот это плохо. Если они люди опытные, то поймут, что два человека недавно прошли по траве в том направлении. Прошло мало времени, и даже примятая трава еще не поднялась, не выпрямилась. И разговаривают тихо, не издавая лишних звуков, и передвигаются почти неслышно. И тут за спиной хрустнул под чьей-то ногой камешек. Чуткое ухо спецназовца сразу уловило этот звук и отнесло его к категории опасных.

«Из двух зол выбирают меньшее», а на языке спецназа этот принцип звучит как «из двух целей выбирают наиболее опасную в данный момент». И спецназовец развернулся в сторону ближайшей опасности, чуть выставив перед собой автомат. В последний момент, когда Самсонов увидел перед собой бородатое лицо и злые, прищуренные глаза, он все же решил не стрелять. Выстрелить он бы успел, но сразу поднимать такой шум в лесу, не зная еще, сколько террористов пришли к сбитому ими вертолету, не стоило. Можно попробовать разобраться по-тихому. Вряд ли эта схватка останется неуслышанной теми двумя у вертолета, но все же попробовать стоит. Как раз на случай, если их там не двое, а больше.

Спецназовцу повезло, что враг решил убить его без лишнего шума. Клинок армейского ножа блеснул в лучах солнца и тут же с лязгом соприкоснулся со стволом автомата. Самсонов отбил удар стволом и тут же резко ударил прикладом автомата по руке противника. Дуга удара получилась чуть длиннее, чем было надо, потому что бить пришлось без подготовки, не прицеливаясь и почти наугад. И все же удар пришелся в цель и оказался довольно болезненным для нападавшего, хотя ножа он так и не выпустил. Террорист отвел руку в сторону и попытался, падая на бок, ударить спецназовца ногой в голову. И этот удар достиг бы цели, но Самсонов упал. Это самое удачное, что он мог сделать в такой ситуации. Попади нога в висок, участь Самсонова была бы решена.

Перевернувшись на спину, спецназовец выпустил из рук автомат и перехватил левой рукой кисть противника с ножом, а правой его вторую руку. Несколько секунд каждый пытался преодолеть сопротивление противника, тяжело дыша и скаля зубы. А потом Самсонов рывком освободил правую ногу, прижатую телом противника, и ударил его коленом под мышку, а потом еще раз и следом лбом в переносицу. Удары были не столько сильными, сколько неожиданными и сбили террориста с толку. Продолжая удерживать его руку с ножом и не давая приблизить лезвие к своему лицу, спецназовец еще одним рывком освободил правую руку и резко ударил противника в челюсть.

Лязгнули зубы, и Самсонов сумел, используя свою силищу, перевернуть врага на спину. Ударом по кисти руки он заставил террориста разжать пальцы, перехватил выпавший нож и тут же вогнал его бородачу в горло. Террорист задергался, захлебываясь кровью, и затих. Спецназовец, продолжая удерживать тело убитого, быстро оглянулся. Так и есть. Те двое у самолета услышали возню, и один из террористов бежит на звуки борьбы. А вот второй исчез. Не дай бог, он поспешил по следам летчиков. Намерения ясны как божий день. Убить свидетелей, предварительно узнав у них, что они видели и что передали начальству по радио во время полета и, самое главное, во время нападения на машину. Летчики не смогут оказать серьезного сопротивления, тем более один сильно травмирован. Ему идти и то тяжело, а уж сражаться…

Обмануть бегущего в его сторону боевика не удалось. Да и результаты схватки он увидел издалека, хотя Самсонов рассчитывал притвориться убитым, а потом просто пристрелить противника и броситься в погоню за третьим. Но боевик не стал рисковать, да и по снаряжению он понял, что это спецназовец, не местный участковый, а самый настоящий спецназовец из элитного подразделения. И террорист не стал рисковать – автоматная очередь прошла над головой Самсонова, позволив ему имитировать собственную смерть.

Самсонов упал и скатился по склону к кустам, теряя по мере передвижения автомат. Скрыться тут некуда, вторая очередь была бы фатальной, поэтому надо показать врагу, что ты не опасен, ты мертв, а он суперстрелок, который с первого выстрела снял тебя. Только вот вряд ли враг додумается до того, что ты скатился к кустам, где лежал автомат его убитого товарища. Спецназовец упал на спину, разбросав ноги. Голова и плечи были скрыты кустами. Секунда – и вражеский автомат в его руках.

Террорист появился через две секунды. Он шел осторожно, успевая осматриваться по сторонам, прислушиваться к звукам вокруг и в то же время надежно фиксировать взглядом тело «убитого». Сначала через прикрытые веки Самсонов увидел голову противника, потом его плечи и автомат, направленный вперед и чуть вниз, потом он появился по пояс. А потом Самсонов выстрелил, выпустив длинную очередь в грудь врага, пытаясь задеть и его плечи, руки. Бывает такое, что от попадания пули в тело враг еще успевает ответить очередью. Но когда перебиты твои руки, плечи, ты уже не сможешь вести прицельный огонь.

Боевик опрокинулся на спину, выронил автомат, дважды перевернулся и замер на камнях. Глаза его были открыты, губы шевелились, как будто он пытался что-то сказать, а потом тело замерло и лицо застыло. «Готов, – мысленно произнес спецназовец и посмотрел в ту сторону, куда ушли летчики. – Пока тишина, но я уже нашумел. И теперь не опоздать бы, а то я себе этого никогда не прощу».

Подхватив автомат, Самсонов побежал через лес, забирая правее того направления, по которому шли летчики. Боевик должен оставаться слева от него в момент предстоящего боестолкновения. Бежать беззвучно невозможно, но можно тихо, можно избегать наступать на сухие ветки, на мелкие камни, которые издают в этот момент громкий хруст. Бежать можно по траве, которая глушит звук шагов. Спецназовец понимал, что враг услышит и увидит его первым и первым выстрелит. И с этим ничего нельзя поделать, ничего нельзя изменить. Можно только на долю секунды раньше понять, что в тебя стреляют, можно за счет своих тренированных реакций за долю секунды до выстрела упасть.

Они увидели друг друга одновременно. Самсонов выругался, но, не сбавляя скорости, побежал прямо к летчикам. Сейчас главное – сократить расстояние. А боевик, уже догнавший летчиков, стоял перед ними, наставив автомат на обоих. Парни явно растерялись. Командир придерживал второго пилота и не знал, что предпринять. Кажется, террорист уже начал задавать им вопросы, но теперь он увидел спецназовца. Решение его, учитывая, что он слышал раньше звуки стрельбы возле упавшего вертолета, было однозначным. Неизвестно, что там произошло, кто в кого стрелял и чем все закончилось. Но сейчас он был один на один с профессионалом из спецназа, а это не шутки. Боевик встал за спину вертолетчика и прижал ему под горло дуло автомата.

– Эй ты, бросай оружие и выходи с поднятыми руками, или я убью летчиков! – пронесся по лесу голос.

«До них метров пятьдесят, можно стрелять, – подумал Самсонов. – Выжидать нельзя, втягивать себя в переговоры тоже. Нужно быстро и радикально изменить ситуацию. Сбить с толку его и застрелить! Других вариантов просто нет». И Самсонов, пробежав еще несколько шагов после того, как голос террориста эхом пронесся под кронами деревьев, рухнул в траву рядом с небольшим низкорослым кустарником. Не в первый раз, дыхание не сбилось, рука тверда и палец на спусковом крючке. Спецназовец прижал к плечу приклад автомата, переведя его на одиночный огонь. Он хорошо видел лицо боевика над плечом пилота. Головы обоих были рядом, но расстояние всего метров пятьдесят. Это как в тире. Или на полигоне. Не волноваться, спокойно, хладнокровно. Это мишень, и ты сдаешь привычный зачет по стрельбе из положения лежа.

Одиночный выстрел хлестнул по лесу через секунду после того, как на лице боевика отразилась нерешительность и непонимание, что делать дальше. Летчик дернулся, второй пилот, которого он придерживал, упал. И в этот миг на спину безвольно, как мешок с картошкой, повалился террорист. Даже с такого расстояния было хорошо видно место, где ему в лоб угодила пуля. Самсонов не спеша поднялся и пошел к летчикам, держа наготове автомат. Неизвестно, сколько еще «чертей» прибежало на звуки выстрелов.

– Живы, что ли? – спросил он и наклонился над убитым. – Ну, ничего так попал, да?

– Блин, – растирая по лбу тыльной стороной ладони чужую кровь, проворчал командир экипажа, – ты придурок! Ты понимаешь, что мог мне в лоб попасть? Я чуть в штаны не наложил из-за твоих фокусов.

– Ну я же не попал в твой лоб, и ты не наложил, – равнодушно ответил спецназовец. – Там вон левее ручей. Умойся. И топайте дальше. Я же сказал, что вам ничего не грозит, что прикрою. Ну вот и топайте дальше до дома.

– Вообще-то, спасибо, – покачал головой пилот и усмехнулся. – До сих пор руки трясутся. Хорошо вас там учат. Я бы даже и пробовать не стал так стрелять. Тут со страху точно промахнешься и своего ухлопаешь.

– Не за что, – улыбнулся Самсонов. – Если еще какая нужда будет, вы обращайтесь. А сейчас, ребята, мне назад надо. Нужно найти место, откуда эти архаровцы прискакали так быстро. И этого холодного до вертолета еще дотащить надо. Так что топайте, а у меня еще дела тут.

Как тащить труп, спецназовец знал. Способов много, а служба такая, что много раз приходилось стаскивать трупы в одно место для работы, фиксирования, опознания, обыска тел. Он снял с тела ремень, продел его под мышки и потащил за него, чуть приподнимая верхнюю часть тела убитого террориста. Расстояние было немалым, и спецназовец взмок.

Вот и вертолет. Теперь все тела рядом, автоматы под куст, предварительно разрядив. Документов при себе, как и ожидалось, никаких. Странно, что нет даже водительских удостоверений или банковских карточек. Ладно, значит, они долго должны пробыть или уже пробыли в лесу, и такие документы им были не нужны и даже противопоказаны, чтобы не опознали. Ясно, наемнички! Поверив связь, спецназовец сплюнул. Связи не было, далековато для индивидуальной рации. Коммуникатор молчал. Километров на пять он действовал, но тут другие масштабы.

Первые двести метров Самсонов прошел довольно легко. Здесь прошли несколько человек, и шли они торопливо и не беспокоились о том, чтобы скрыть свой след. Они торопились к сбитому вертолету. От того места, откуда велся огонь, до места падения машины было не меньше километра. Ошибиться можно запросто и не найти ничего, но найти надо. Командир не простит такой ошибки. Только трупы и никакой информации. А ведь лес не нафарширован террористами, как грибами. Раз они были в километре отсюда, значит, имеют отношение к той группе, которая захватила самолет. «Мне судьба подбросила такой подарок, как след к банде, а я его бездарно упустил, – думал Самсонов. – Нет, второй раз я так не лопухнусь, меня командир из группы спишет в казарму. Буду вечным дежурным по роте!»

След потерялся окончательно. Самсонов остановился и замер, прислушиваясь. Хоть бы голос, хоть звук мотора или запах костра уловить. Не верилось, что здесь в лесу было всего трое террористов. Троих послали к вертолету, а остальные должны или ждать на месте, или следовать своим маршрутом. «Я вас найду все равно, – со злостью подумал спецназовец. – Сутки, двое буду бежать, но найду. Вы еще не знаете, что такое спецназ военной разведки!»

Огромные сосны и кедры, наполовину скрытые густым туманом, возвышались над землей, как молчаливые стражи. Холодный ветер пробирался между деревьями, шелестя их ветвями, словно некие видения из мира снов. Спецназовец разжег небольшой костер, чтобы согреться и хоть немного разогнать окружающий мрак. Самсонов сидел, прислушиваясь к каждому звуку, погруженный в свои мысли о задании и о том, что может ожидать его впереди в этой загадочной и тревожной чащобе.

Ночь постепенно окутывала его своим черным крылом, глаза закрывались от усталости, и спецназовец погрузился в беспокойный сон. В этом сне он вновь оказался в алтайском лесу, но теперь деревья были будто живые, они шептались на странном языке, и язык их был пугающим и непостижимым. Он понимал, что на кону жизни заложников, на каждом шагу могла быть ловушка, готовая захлопнуться в любой момент. И вот он услышал крики – беспомощные, пронизанные болью и страхом, эхом разносящиеся среди мрачных стволов деревьев.

Сквозь густой туман появились силуэты террористов. Они приближались медленно, словно специально желая вселить в него ужас. Туман сгущался, дыхание стало тяжелым, как будто сам лес стремился задушить его. Террористы внезапно исчезли, и на их месте возникли лица друзей, погибших на заданиях. Их глаза смотрели с упреком, как бы обвиняя его в том, что он не сумел их спасти, помочь в том их последнем бою. Тревога во сне нарастала, превращаясь в удушающее чувство вины и безысходности.

Резкий звук – он проснулся. Костер почти погас, а вокруг царила глухая тишина. Это была та самая тишина, которая пугает больше всего – прежде чем враг нанесет удар. Он понял, что сон был предостережением, эмоциональным маяком на пути к реальной битве, где каждый шаг и каждое мгновение могли стать роковыми. Спецназовец встал, проверил оружие и снаряжение и, еще раз оглянувшись на угасающий огонь, двинулся вперед в глубину алтайского леса, готовый встретить любую опасность.

В темноте Самсонов двигался осторожно, каждый шаг был выверен и осмотрителен. Силуэты деревьев, словно гигантские стражи, наблюдали за его продвижением. Ветер принес запах влажной земли и хвои, смешанный с легкими оттенками гари от почти потухшего костра. Спецназовец знал, что ему нужно быть начеку – враги могли появиться из ниоткуда, и малейший звук мог стать сигналом к началу схватки.

Он чувствовал, как напряжение постепенно нарастает в нем. В лесу стало темнее, туман сгущался, делая видимость минимальной. Его зрение и слух обострились до предела. Он проверил радиосвязь, но эфир оставался пустым, словно мир вокруг забыл о его существовании. Ничего, ведь это не в первый раз – действовать в одиночку, говорил себе спецназовец. Так было уже много раз. Ты оставался один потому, что все повернулось во время задания, во время непредсказуемого боя. А было так, что ты шел на задание один именно потому, что так было надежнее. И вот сейчас ты снова один. Ты знаешь, что где-то твои товарищи выполняют свой долг, делают свое дело так, как умеет делать только спецназ военной разведки. И ты один из них, и, даже находясь на расстоянии, ты ощущаешь плечо друзей, уверенность командиров. Ты один, значит, так надо, значит, иначе нельзя. И ты правильно сделал, что пошел один. По-другому ты поступить не мог в тот момент, и пользы от тебя будет больше, если ты доведешь до конца свою миссию. Только так ты поможешь своим друзьям, бойцам своей группы – Рыси, Банкиру. И своему командиру капитану Меркулову с позывным Берег.

Вдруг впереди мелькнул свет – едва заметный, но различимый среди густого тумана. Спецназовец остановился, затаив дыхание, прикинул расстояние и возможности подхода. Место, откуда исходил свет, могло быть лагерем террористов, а могло быть и ловушкой. Он двигался медленно, выбирая путь с максимальной скрытностью, стараясь не издавать ни звука. Подойдя ближе, он увидел, что это действительно лагерь, небольшой костер скупо освещал фигуры врагов, собравшихся вокруг него. Их разговор был слышен через туман, но слова звучали нечетко, лишенные конкретного смысла. Спецназовец прицелился, его рука не дрогнула, словно каждая мышца и нерв были подчинены одной единой цели. Он знал, что решительный момент настал и ему предстояло освободить заложников – любой ценой.

В голове Самсонова прокручивалось множество сценариев, и каждый из них казался еще более опасным и запутанным, чем предыдущий. Он вновь и вновь перебирал варианты действий, стараясь учесть все возможные риски. Ночные звуки чащобы становились все громче, словно чувствуя присутствие опасности.

Вдруг скрипнула сухая ветка, и спецназовец мгновенно напрягся, готовый к любым неожиданностям. Глубоко вдохнув, он медленно опустился на одно колено, пытаясь улавливать каждое движение вокруг.

Продвигаясь дальше вглубь леса, он наткнулся на старый, поросший мхом камень. Присев рядом, он внимательно осмотрел его. Кто-то не так давно соскабливал мох с этого камня. Значит, здесь недалеко люди. Каждая минута казалась вечностью, и он знал, что впереди ждут еще более сложные испытания. Несмотря на чувство опасности и неопределенность, спецназовец чувствовал в себе силы идти дальше, понимая, что обратного пути уже нет. В нем крепло решение не останавливаться, ведь от правильности каждого следующего шага зависела не только его судьба, но и судьба тех, кого он поклялся защитить.

Присяга Родине – это еще и присяга каждому человеку. Ведь Родина – это еще и люди, граждане твоей страны. У каждого из них своя профессия – один кулинар, он умеет вкусно кормить и радовать людей. Другой водитель – и его работа создавать людям удобство, перевозить их или грузы для них. И так в каждой профессии. И только в профессии военного заложено нечто сакральное. Только военные – живут, спят, смеются, женятся, уезжают в отпуска и возвращаются и всегда, надо это понимать, всегда готовы умереть за свою Родину. Приказ, и ты пошел его выполнять. И ты готов выполнить его, даже если тебе суждено погибнуть, даже если ты точно знаешь, что не выживешь. И в этом суть армии! В ней всегда выполняют приказ, даже если он дан тебе в последний раз. В последний раз в твоей жизни.

…А Марина и Данила Усов тоже не спали в эту ночь. То ли предчувствие, то ли просто нервы у обоих расходились так, что в голову постоянно лезли тревожные беспокойные мысли. Да и не особенно легко уснуть со связанными руками и ногами, которые затекли. А еще холодная ночь заставляла пленников все время прижиматься друг к другу, чтобы хоть как-то согреться. А еще после пережитого этим вечером.

Когда закончился ужин и пленникам, прежде чем связать им на ночь руки, дали по тарелке каши без мяса, Марина заметила взгляды, которые бросал на нее террорист по имени Санько. Так его все называли. Невысокий, какой-то неопрятный, он выделялся среди других молчаливых угрюмых боевиков. Кажется, его в отряде наемников все терпеть не могли за навязчивость, излишний цинизм. Да и за неопрятность тоже. Щетина на щеках клочками, волосы торчат так, как будто в жизни не видели расчески. Зато Санько тайком, особенно по вечерам, доставал из рюкзака фляжку и прикладывался к ней.

И сегодня он решился. Или просто знал что-то такое о том, что другого случая ему не представится. Когда другие боевики были заняты какими-то своими делами, Санько подошел к пленникам и, не обращая внимания на Данилу, отобрал у девушки тарелку, схватил ее за руку и потащил в сторону. Марина не сразу поняла, чего хочет этот человек, но, когда он возле кустов повалил ее на землю и лег на нее сверху, жадно лапая ее за грудь и пытаясь расстегнуть джинсы, она попыталась вырваться и закричать. Санько ударил пленницу по щеке, зажал ей рот ладонью и, прорычав: «Молчи, сучка», начал стаскивать с нее джинсы.

Усов, конечно, не смог усидеть. Ведь Юра велел ему оберегать девушку, и теперь ему предстояло защитить ее, хотя парень понимал, что его сразу же убьют. Усов вскочил и бросился на помощь девушке. Он схватил насильника за горло, но сил стащить здорового мужчину с девушки у него не хватило. И тогда молодой человек просто навалился на врага всем телом, сдавил его горло и повалил на себя. Санько хрипел, беспомощно дрыгая ногами и пытаясь оторвать руки заложника от своего горла. Марина, поспешно натянув джинсы, отползала в сторону, глядя на то, как борется Данила.

Подошли трое боевиков и, глядя на борьбу, разразились громким хохотом. Двое из них попытались оторвать парня от своего товарища, но Данила вцепился в него, как клещ. Санько смог наконец вырваться. Он вскочил и, матерясь, начал пинать Усова. Данила никак не мог встать и понимал, что его сейчас забьют насмерть. Поняла это и Марина. Она бросилась на помощь своему спасителю, оттолкнула Санько в сторону и закрыла собой избитого парня. Один из бандитов толкнул Санько в сторону и приказал ему идти спать, а остальным крикнул: «Хватит, спектакль окончен! Связать их на ночь и глаз не спускать». И только когда боевики отошли, Марина, оставшись наедине с избитым Данилой, уткнулась ему в плечо и заплакала.

– Не плачь, нас обязательно спасут, и тебя никто больше не тронет.

– Я его сама убью, – резко, со страшной злостью ответила Марина. – Они не знают, что я мастер спорта по стрельбе!

Горизонт еще только начал светлеть, когда Усов заметил, как среди плотной листвы появилась тень. Тень двигалась беззвучно, и молодой человек так и не понял, видится ему это или там правда кто-то есть! Неужели! И все же неизвестному не удалось до конца оставаться невидимым и неслышным. Легкий шорох, почти незаметный, заставил охранника резко обернуться. Он пристально смотрел в темноту леса, не догадываясь, что за ним наблюдают опытные глаза спецназовца. Наверное, этот шорох боевика не насторожил. За те два часа, что он стоял на посту, подобных звуков он наслушался, наверное, немало. Или этот был каким-то особенным? Данила затаил дыхание, чувствуя, как его сердце начинает биться сильнее. Каждый звук мог означать либо жизнь, либо смерть, но он не мог позволить себе поддаваться эмоциям. Марина шевельнулась, но молодой человек прижал ее плечом и прошептал тихо, почти касаясь губами ее уха: «Не шевелись!»

Но девушка, наоборот, вместо того, чтобы послушно замереть, заволновалась. Усов почувствовал дрожь во всем ее теле. Охранник мгновенно обернулся в сторону заложников и грозно, вполголоса приказал: «А ну, тихо у меня!» Марина, прижавшись к своему единственному в этот миг защитнику, пыталась совладать с паникой. Она закрыла глаза, представляя, как их спасают. А может, и наоборот – не успевают спасти, и террористы стреляют, чтобы убить всех свидетелей. Мысли о свободе и возвращении домой были ее единственным утешением в эти минуты неопределенности. Единственное, что придавало ей сил, – это присутствие Данилы, пусть связанного и беспомощного, как и она сама, но уверенного в себе, спокойного, и эта его уверенность и спокойствие передавались и ей.

А потом все изменилось в один миг. Мужчина в камуфляже и полном боевом снаряжении появился между деревьями. Он сделал шаг вперед, и в тот же момент лесная тишина взорвалась серией автоматных очередей. Охранник повалился на землю, не успев даже издать возглас. Данила прикрыл Марину своим телом, насколько это было возможно в его положении со связанными за спиной руками. Все происходящее казалось нереальным, как будто время растянулось, и каждый звук, каждый крик замедлялись, отдаваясь эхом в их ушах.

А у сержанта Самсонова не было с собой прибора ночного видения. Он остался в общем снаряжении группы, и сейчас спецназовцу приходилось полагаться только на свой опыт и интуицию. Он хорошо видел часового справа на краю поляны. Там ничего не было, абсолютно пустое пространство, и что там делать часовому, непонятно. Прикрывать поляну с этой стороны от возможного нападения? Глупо. Тогда нужно ставить на ночь часового по периметру через каждые десять метров. Но потом по легкому движению боец все же догадался, что у дерева сидят или лежат люди. Кажется, двое. И то, что они отдельно от других, могло означать, что это как раз и есть заложники, которых охраняет этот тип с автоматом. И значит, там может находиться их лейтенант?

Значит, это цель номер один. Убрать этого первым, чтобы он не успел с перепугу или по инструкции причинить вред заложникам. Второй часовой ходит около гусеничного вездехода. А там что можно охранять? Варианта два: или там в кузове вездехода под брезентом спит их командир, или там важный груз. Откуда у них груз? Могли и получить, но зачем? Им же надо с ценными материалами удирать побыстрее. А почему они не удирают? А если это приманка с помощью заложников? Вот, мол, мы, берите нас. А в это время серьезные люди, оставив тут всякую вооруженную шушеру, которую не жалко, удирают к границе, унося материалы. Налегке, так сказать. Значит, ловушка? «Ну, это мы еще посмотрим, кто тут самый "вредный"», – мысленно усмехнулся Самсонов, имея в виду свой позывной.

В лагере спецназовец насчитал около восьми человек. Обойдя лагерь почти полностью по периметру, он смог разглядеть то, что, кроме двух часовых, пятеро лежали на спальных мешках возле потухшего костра. Возле каждого лежал автомат. Под тентом вездехода в кузове тоже были люди. Один раз приподнялся край брезента, и оттуда раздался невнятный голос. Часовой что-то ответил, и тент снова опустился. В щели мелькнул огонек. Видимо, кто-то прикуривал, и это был огонек зажигалки. Простая логика подсказывала, что в кузове могут спать лишь начальники, командиры или раненые. Раненым вроде бы взяться неоткуда, значит, начальство. На десять человек много начальников не бывает, но минимум двое там спят. Скорее, надо рассчитывать на троих.

Вытащив из ножен нож, Самсонов примерился и швырнул его так, чтобы он упал возле ног заложников. Даже в темноте они должны были заметить его падение. Нож еще летел по воздуху, а спецназовец уже взялся за рукоятку автомата, и его палец лег на спусковой крючок. Короткая очередь, и первый часовой, который топтался неподалеку от заложников, повалился на траву. Второй часовой при первом же звуке выстрелов сорвал с плеча автомат, но больше ничего сделать не успел. Вторая короткая очередь досталась ему, и боевик опрокинулся спиной на кузов вездехода и сполз по нему на землю, замерев без движения.

Теперь Самсонов ожидал огня в свою сторону сразу из нескольких автоматов. Но еще ему подсказывала интуиция, что эта группа не просто так тут торчит посреди леса. Боевики ждали нападения и готовились к нему. Тем более что две растяжки он нашел на подходе к лагерю. Ближе они вряд ли стали бы ставить, боясь самим попасть под осколки от взрывов. И теперь он смещался влево так, чтобы оказаться на одной линии с группой, спавшей у костра, и теми, кто ночевал в вездеходе.

Люди у костра мгновенно вскочили и схватились за оружие. Они были как на ладони, но тут случилось то, чего Самсонов и ожидал. Откинулся тент вездехода, и по лесу в том месте, где он находился несколько секунд назад, стегнула очередь ручного пулемета. Еще несколько шагов, и пулеметчик, даже если он и видел спецназовца, не станет стрелять, боясь зацепить своих. Но пулеметчик ничего не видел. Он продолжал косить ветки деревьев и кустарник в том месте, откуда Самсонов только что стрелял и откуда он свалил двух часовых.

Две гранаты взлетели в воздух в темноте, а спецназовец присел у ствола дерева на одно колено, прикрываясь от пулеметных очередей стволом, если начнут стрелять по этому участку. Взрыв, еще один осветили поляну, на землю полетели люди, двое падали картинно, как в замедленном кино. А Самсонов открыл стрельбу. Он свалил сначала человека, который кинулся назад в лес, потом еще двоих, которые попытались улечься за поваленным бревном и открыть ответный огнь. Потом он просто короткими очередями добил раненых. Все, у костра не осталось живых!

Двое или трое в вездеходе? Они сейчас выпрыгнут. В предрассветных сумерках стали просматриваться отдельные деревья, приземистый корпус гусеничного вездехода, тела на траве. Подныривая под ветки и перепрыгивая через поваленные гнилые стволы деревьев, Самсонов поспешил вокруг поляны к вездеходу. Не дать уйти в лес и там затеряться главному. От спецназовца он, конечно, не уйдет и следы не запутает, просто нет времени его искать, времени очень мало, и действовать надо быстро и наверняка.

И почти сразу спецназовец наткнулся на человека с пулеметом в руках. Он пытался занять позицию в двух десятках метров левее машины, откуда мог простреливать всю поляну, если бы на нее высыпали сейчас бойцы спецназа. Самсонов ударом ноги отбил в сторону ствол пулемета, боевик вскрикнул, видимо, он не успел до удара высвободить палец из спусковой скобы. Но действовал он правильно. Упав на спину, террорист нанес удар двумя ногами вперед и вверх, и спецназовцу, чтобы не попасть под этот удар, пришлось остановиться и броситься в сторону. И его противник за это время успел ловко вскочить на ноги.

Самсонов протянул руку к груди, но тут же вспомнил, что бросил нож заложникам. У его противника оказался нож, и сейчас, в предрассветных сумерках, он зловеще блеснул в его руке. Время, время уходит, злился Самсонов. Он увидел главного, того, кто распоряжался, и сейчас этот человек разглядел спецназовца, поднял руку с пистолетом и дважды выстрелил в него. Самсонов предвидел это и успел броситься в сторону. Но его противник с ножом тоже бросился вперед. Самсонов перехватил его руку, наносящую удар снизу в живот, рванул противника на себя и упал на землю, прикрываясь телом боевика от возможных выстрелов.

Террорист, падая на спецназовца, вскрикнул и закричал от боли. Спецназовец, свалив тело врага на себя, сумел подставить нож, и тот сам упал на лезвие незащищенным животом. Оттолкнув смертельно раненного человека, Самсонов схватил автомат и, перекатившись в сторону, вскочил. Главный бежал по лесу, но чуть прихрамывал. «Значит, я его зацепил», – с удовольствием подумал спецназовец и отпрянул за дерево, когда террорист обернулся и снова дважды выстрелил в преследовавшего его спецназовца. «Нет, ты мне целый нужен, – прорычал Самсонов, – я тебя дырявить больше не буду».

Он догнал террориста через пять минут, когда тот неудачно скатился в ложбинку, подвернув раненую ногу. Самсонов, не раздумывая, прыгнул сверху туда же, успел ногой ударить боевика в руку, выбить из нее пистолет, а потом, оседлав противника, с наслаждением врезал ему в челюсть кулаком. Голова дернулась, и человек, раскинув ноги и руки, остался лежать без чувств.

– Надеюсь, я тебе не сильно врезал, – пробормотал Самсонов, переворачивая человека и стягивая ему запястья за спиной. – Мне лучше, чтобы ты сам ножками шел, а не тащить тебя, урода, на себе!

Вездеход мчался через летний алтайский лес, оставляя за собой вихрь из пыли и опавших листьев. Его мощные колеса с легкостью преодолевали высокие корни деревьев и ухабы, рельеф местности не мог стать препятствием на его пути. Древние сосны, растущие по обе стороны, нашептывали лесные тайны, склоняясь под напором ветра, который вездеход поднимал своей стремительной ездой. Распахнув рыжие глаза фар, похожие на глаза хищника, он рассеивал густую утреннюю дымку. Самсонов с довольным видом вел гусеничную машину геологов, думая о том, что ехать после стольких километров, преодоленных пешком, – это настоящее наслаждение. У него было сейчас две главные задачи: довести ребят до населенного пункта и выйти на связь с командиром. Он периодически включал рацию, но в наушниках по-прежнему была тишина или слышался легкий треск пустого эфира. Карту спецназовец помнил хорошо, он понимал, что если террористы не станут уходить к границе, а туда им идти незачем, никто их там не ждет, то пойдут они на восток или даже уже на север.

Вездеход уверенно взревывал на подъемах, разбрызгивая грязь, лязгая гусеницами. Резво выруливая на очередной ровный участок местности, вездеход огибал поросшие мхом валуны и папоротники, раскинувшиеся под кронами деревьев, как зеленый ковер. Вездеход продолжал бороться с неровностями лесного ландшафта, пробираясь все глубже в сердце лесного царства, где царили прохлада и тишина векового леса. Наступал день, когда солнце стало пробиваться через листву, создавая причудливую игру света и теней, охватывая весь лес ласковыми лучами.

Усов сидел за спиной спецназовца, придерживаясь руками за спинку водительского кресла. Марина устроилась рядом, на втором сиденье, и, повернувшись к Самсонову, всю дорогу изводила его расспросами про Одинцова. Причем девушка умудрялась и расспрашивать про службу в спецназе, и в то же время интересоваться, а как там Юра.

– Как попадают служить к вам в спецназ, какие нужны качества, а как Юра Одинцов попал? А какие у него качества?

– Да как попадают, – пожимал плечами Самсонов. – Как обычно, как и в другие подразделения. Командование видит, на что ты способен, понимает, где тебя лучше использовать, туда и предлагают идти служить. Конечно, есть и те, кто сразу просится к нам. Ну и таких много. Если подходят, то почему бы не взять. И никаких особых качеств и не надо. Ну, чтобы здоровье было крепким, голова чтоб варила. Стрелять, само собой, чтобы умел, ну и знал азы рукопашного боя. А вообще, в армии как говорят: «Не хочешь – заставим, не умеешь – научим». Вот и вся азбука.

– Ну уж как все просто у тебя получается, – засмеялась Марина. – Послушать, так у вас каждый сможет служить!

– Ну, нет, конечно, не каждый, – задумчиво ответил спецназовец.

– А этот ваш лейтенант Одинцов, он какой? Он вам сразу подошел? Ну, для этой вашей службы?

– Лейтенант-то? Подошел. Да и что о нем говорить, когда он пришел к нам после десантного училища и уже с боевой наградой. Толковый он командир и спецназовец крепкий. Не только командовать умеет, ему самому в руки не давайся. Думаю, вашим террористам тяжко придется, когда он их догонит. Даже если он и один будет. Знаешь, когда решение приняли о его зачислении в нашу бригаду? Ну, не окончательное, конечно, но когда он сразу понравился командованию? У нас тогда в бригаде служил полковник Завьялов. Он с другими офицерами проводил собеседование с кандидатами. Ребята рассказывали, как в кабинет вошел Одинцов, а Завьялов с утра был не в духе и первым делом сделал лейтенанту замечание, что в армии, входя в помещение, нужно снимать головной убор. А Одинцов мгновенно ему в ответ, что в армии, когда военнослужащий входит в помещение, он обязан приложить руку к головному убору и доложить о прибытии. Полковник тогда на него уставился, а потом хмыкнул и сказал, молодец, подойдет. Находчивый! И пометочку себе в блокноте сделал. Короче, лейтенанта к нам определили без разговоров!

– И он теперь один будет драться с несколькими вооруженными врагами? – посерьезнела девушка.

– Конечно, – усмехнулся Самсонов, но потом поправился: – Это ведь как понимать, что будет один сражаться с несколькими врагами. Есть такое понятие – тактика боя. Можно сдуру и одному на стенку, грудью вперед, а можно по-умному. С одним, потом с другим, а из засады и с несколькими можно разделаться. Только это тебе не объяснить, ты девушка, для тебя это все только слова.

– Ну, не совсем слова, – вздохнула Марина, вспомнив, как она убила террориста. – Вообще-то, я мастер спорта по стрельбе. А до пулевой стрельбы еще биатлоном серьезно занималась. Так что чего-чего, а стрелять я умею.

– Это ты молодец, одобряю, – рассмеялся спецназовец, но тут же замолчал.

Понял состояние девушки. Такое он видел и у молодых солдат после первого боя, когда им впервые приходилось убивать. Но то парни и в среде мужчин, сослуживцев, спецназовцев. Там все иначе, там среда соответствующая, сильная. Там и переживания легче проходят, стыдно там переживать. Вот и храбрятся молодые бойцы, вроде все им нипочем. Ей вот сейчас труднее. И про Одинцова она расспрашивает не просто так, не для того, чтобы отвлечься от тяжелых воспоминаний. Запала девчонка на нашего лейтенанта! А что, он у нас жених видный, да и по всему – настоящий мужик. За такими жены будут как за каменной стеной. Эх, девчонки! В меня бы кто так влюбился. А то вот бегаешь, бегаешь. Воюешь, а о личной жизни и подумать некогда!

– Если бы знали геологи, как они нам помогают своими вездеходами, – повернув голову к Золотареву, сказал Родин. – Они думают, что на их машине злодеи по лесу рассекают, а теперь мы на них злодеев ищем.

Машина шла хорошо, лязгали гусеницы, покачивался на амортизаторах кузов. Но спокойной езды было мало. Чаще приходилось вилять, а то и совсем сбавлять скорость и пробираться между деревьями, объезжая участки, где даже на этой зверюге не проехать. Вывороченные бурей корни подгнившего дерева, промоины, склоны и осыпи, а чаще просто стена стволов, через которые не проехать и на танке. Почти все спецназовцы умели водить и колесную, и гусеничную технику. Это основа основ обучения. И теперь, когда машина была в надежных руках Родина, Меркулов смог опять попытаться выйти на связь с командованием. Наконец ему это удалось. Ответил полковник Завьялов.

Меркулов доложил о нахождении группы, об уничтожении еще одной группы и о своих соображениях о тактике террористов. Они явно путали следы, и явно ценность материалов, которые они везут с собой, велика для западных заказчиков. Для сохранности их наемников не жалеют. Отход группы Серого обставлен основательно.

– Ну, раз ты теперь не пешком, – сказал Завьялов, – меняй направление. Те квадраты, куда я тебя направлял, чистые. В одном «вертушки» все осмотрели, в другом коллеги помогли, прочесали местность. Двигай на северо-восток по азимуту…

– Что известно о заложниках? Про Одинцова что-то слышно?

– Нет. – Голос полковника прозвучал невесело. – Будет информация, я тебе сразу сообщу. Ты там давай, действуй, Берег!

Хорошо сказать «действуй»! Хоть и с комфортом, и на себе ничего тащить не надо, задача стоит серьезная – найти в этих непроходимых лесах, где между населенными пунктами расстояние в десятки и десятки километров. И не просто километры, а километры могучих алтайских лесов, гор. Тут в двух шагах мимо притаившегося человека пройдешь и не заметишь. Группа фактически ищет иголку в стоге сена, если смотреть на ситуацию, не понимая всего происходящего. Но, по сути, группа капитана Меркулова лишь один из винтиков большого механизма розыска. Привлечены многие силы, включая и радиоподразделения, и авиационные. И не только военные. Предупреждены и активно помогают силы МЧС, особенно авиационная группировка, лесничества, полиция, поселковые и городские администрации, волонтерские отряды, которые ведут круглосуточное наблюдение. Просто по наиболее вероятному пути движения группы террористов ее преследует именно группа Меркулова. Такие же группы отрабатывают второстепенные, но возможные пути движения банды, перекрывают какие-то участки, где они могут показаться в первую очередь. И если опытный, «матерый» спецназовец полковник Завьялов дает направление движения Меркулову, значит, у него на это есть взвешенные, обдуманные основания, расчет.

Связь появилась и сразу пропала, буквально на полуслове, но главное командир услышал – он услышал приказ о новом направлении движения. Теперь связь пропала надолго. Кажется, вездеход попал в какую-то зону непроходимости радиоволн. Убрав рацию, Меркулов приказал:

– Рысь, отдохни. Перекуси пока. Банкир, смени его.

Вездеход остановился. Родин выбрался на траву, сладко потянулся, разминая затекшее тело, сделал несколько приседаний. Золотарев принялся обходить со всех сторон вездеход, осматривая ходовую часть. Вытащил большой кусок ветки между траками. Капитан, пользуясь тем, что машина остановилась на высоком участке местности и между деревьями можно было что-то рассмотреть вдали, встал с биноклем на крышу и принялся рассматривать небольшую долину с бегущей по ней между камнями речушкой, склоны ближайшей горы, ровный лесистый участок, по которому придется скоро проехать. Он пытался увидеть возможный дымок костра, который могли разжечь боевики. Увидеть какие-то следы их движения в этих местах. Пока неизвестно, на чем они передвигаются, группа не получила на этот счет уточнений. Возможно, что на втором вездеходе, который террористы забрали у геологов. А возможно, и пешком.

Второй вариант самый неприятный. Если с таким ревом нестись по лесу, можно распугать не только лесных обитателей, но и людей. Звук мотора слышно издалека. И идущие пешком террористы, конечно, укроются на время. Но есть тут и другая сторона, положительная. Если банда идет пешком, значит, идти ей долго, и нагнать ее не составит труда. Как только появится информация, место, где обнаружат террористов перекроют со всех сторон и наводнят поисковыми группами. Главное – информация! И главное – выйти в зону возможного действия боевиков. Там уже проще напасть на их фактический след.

– Трогаемся, товарищ капитан? – раздался из кабины голос Золотарева.

– Подожди, – ответил настороженный командир, продолжая что-то рассматривать вдали. – Так, кажется, на камнях у реки лежит уазик вверх колесами. И не так давно перевернулся – двигатель еще горячий, разбитый радиатор еще парит.

– Ничего себе! – Родин в два счета взобрался к командиру на кабину вездехода. – Километра два отсюда. Неужели мы их нагнали?

– Может, и нагнали, только уазик, я думаю, гражданский. Опять кто-то пострадал, пока мы бегаем за ними. Заводи, Банкир, газуй по полной к долине, где течет вон та речушка. Сначала до опушки с елями, а потом аккуратно вниз.

Вездеход лязгнул гусеницами и пошел, набирая скорость. Меркулов, откинув край брезента, стоял в кузове и, почти не отрываясь, смотрел в бинокль на машину и на окрестности. Если боевики рядом, то они обязательно услышат рокот мотора и смогут напасть. Возможно, но, скорее всего, натворив дел с уазиком, они постараются убраться из этого района как можно быстрее. Риск есть, но сейчас он минимальный для группы. Только скорость!

Золотарев вел вездеход хорошо, аккуратно и вдумчиво, как бы сказал сейчас о его манере водить технику инструктор в «учебке». Немногословный Банкир все делал спокойно и основательно. За ним никогда ничего не надо было переделывать и подправлять. Вот и сейчас, управляя вездеходом, он выбирал самый оптимальный путь, вовремя сбрасывал скорость перед опасными или сложными участками местности и так же вовремя, не теряя ни одной лишней секунды, снова набирал скорость. Спуститься к самой реке не удалось. Обрыв был каменистым и очень крутым с редкими деревцами, каким-то чудом уцепившимися корнями за эти скалы. Но зато вдоль обрыва шел приличный и ровный участок местности. Меркулов велел ехать прямо, надеясь, что удобный спуск вниз еще подвернется. Здесь они, по крайней мере, смогут доехать до того места, где уазик упал вниз.

– Следы, командир! – крикнул Золотарев.

Меркулов посмотрел вперед. Почва в основном каменистая, не разбитая колесами, трава плотным ковром пробивается между камнями. Относительно ровно и удобно ехать. Но кое-где видно, что трава повреждена колесами и вырвана вместе с небольшими камешками. Еще сотня метров, и Меркулов приказал остановиться. Внизу виднелся разбитый уазик, на краю обрыва сломанная береза и вывороченные камни. Вот так он и улетел вниз. Надо спускаться, потому что там, в машине, могут быть люди.

– Банкир, в дозор! Рысь, со мной искать места спуска к машине! Сбрую снять. Налегке работаем, а то загремим туда же сами.

Спецназовцы размотали страховочную веревку из собственного снаряжения, закрепили на вездеходе и конец ее опустили вниз. Приказав вести наблюдение, Меркулов встал на край обрыва и начал осторожно спускаться вниз. И почти сразу он увидел человека. Бородатый мужчина висел в нескольких метрах от него над речной долиной, зацепившись рукой и полулежа животом на вывороченной с кручи березке. Видимо, он падал вниз и чудом зацепился за дерево. Он не вырвал его своим весом окончательно, и теперь висел обессиленный и ничего не мог предпринять для своего спасения.

– Эй, вы! Держитесь, сейчас мы вас спасем! – крикнул Меркулов. – Только держитесь!

Мужчина открыл глаза и посмотрел на человека в камуфляже, висевшего неподалеку на веревке. Теперь спецназовец рассмотрел мужчину. Ему было на вид лет шестьдесят, борода с проседью. Взгляд темных карих глаз полон боли и недоверия. Этот взгляд заставил Меркулова насторожиться, и он крикнул еще:

– Отец, мы армейский спецназ, держись, мы спасем тебя и окажем помощь! Держись.

А Родин уже помогал тащить веревку и вытягивать командира наверх. Когда капитан встал на траве, спецназовец указал пальцем на дерево, что росло невдалеке от обрыва. Меркулов посмотрел в этом направлении и увидел в стволе темные отверстия. Это места, куда попали пули. Все это наводило на неприятные размышления и заставило торопиться. И когда вновь сброшенная веревка была закреплена и Меркулов снова спустился, но теперь уже рядом с пострадавшим, он понял, что мужчина ранен. На боку его ветровки и под ней на свитере расползлось темное пятно крови. Такое же пятно и на правой штанине выше колена. От потери крови человек ослаб и держался лишь потому, что почти лежал животом на покосившемся стволе березки.

Через пять минут мучений и острожных действий спецназовцы все же вытащили несчастного наверх и уложили на траву. Золотарев сразу сделал ему укол противошокового препарата и принялся бинтовать раны. Кровотечение не было обильным, и оставалась надежда, что мужчину удастся спасти. Но вскоре выяснилось, что этот человек умудрился висеть на дереве и останавливать себе кровь. Ногу выше раны он перетянул ремнем, а рану зажимал тампоном, свернутым из вязаной шапки.

– Это ваша машина внизу? Что случилось? – спросил Меркулов, когда от уколов щеки пострадавшего порозовели, а взгляд прояснился.

– Вы кто? – вопросом на вопрос ответил мужчина и снова недоверчиво обвел глазами спецназовцев.

– Капитан Меркулов, – спецназовец показал свое служебное удостоверение, – спецназ военной разведки. Здесь мы ищем группу террористов, угнавшую гражданский самолет и скрывшуюся в лесах вместе с захваченными заложниками.

– Понятно, – вздохнул мужчина и устало закрыл глаза. – Значит, поспели вы. Я уж думал, что беды не миновать. Григорьев я Олег Андреевич, егерь лесного хозяйства. Кордон у меня тут недалеко. Жена там и внучки, они на лето приехали. Машина моя. Диабет у жены, за инсулином ездил в Марьиновку.

– Что случилось? В вас кто-то стрелял?

– На квадроциклах они были. Сколько – не знаю. Два видел. Думал, что браконьеры-охотники, а они в меня очередями. С автоматами, значит. А с обрыва я машину сам… Понял, что догонят. Они же за мной бросились, а у них ходкость-то вон какая, не то что у меня на УАЗе. Постреляли, а потом за поворотом я машину в обрыв направил, а сам наружу выпрыгнул. Да неудачно, подстрелили в последний момент.

– Куда они поехали, в каком направлении? Сможете показать, Олег Андреевич?

– Дак туда и поехали, – поморщился егерь, дернув подбородком вправо. – Тут дорога одна по распадку, потом вверх через седловину и Оленья пуща. Там и кордон мой. За жену и внучек переживаю, командир. Поспешил бы ты. А меня оставь, я отлежусь и сам дойду. Ты спеши…

Раненый отключился, и Золотарев начал активно приводить его в чувство. Если у егеря слабовато сердце, то такой обморок может привести к остановке сердца. Хотя очень сомнительно, что у здоровенного мужика, живущего в лесу и работающего егерем, может оказаться слабоватым сердце. Выхода не было. Спускаться к машине больше необходимости не было, потому что лекарство, за которым Григорьев ездил в поселок, нашлось в его карманах. Раненого привели в чувство и затащили в вездеход, уложив как можно удобнее. Сомнительное удобство, если учесть, что машина сейчас на полной скорости будет продираться через лес. За руль вездехода Меркулов велел снова садиться Родину, а Золотарев принялся готовиться поднимать вверх свой коптер для наблюдения сверху. Теперь никак нельзя было пропустить боевиков, это уже смертельно опасно. Они поняли, что сильно наследили с машиной егеря, и теперь будут предельно осторожны. Знать бы еще, сколько их на самом деле. Четверо или намного больше?

Родин вел вездеход с максимальной аккуратностью, то и дело оборачиваясь на Золотарева, сидевшего рядом и не сводящего взгляда с экрана. Если Банкир молчит, значит, нормально, не очень трясет, и он может работать. А егерю туговато сейчас. Может опять из ран пойти кровь. Чудо, что не задеты ни внутренние органы, ни бедренная артерия. А то бы не спасти его.

– Вижу накатанную лесную дорогу, – доложил Золотарев. – Рысь, держись левее, под склоном пройдешь. Там ровно.

– Кордона еще не видно?

– Нет, но видно сложенные опиленные стволы деревьев. Кто-то лес расчищал.

– Кордон близко, – заключил Меркулов. – Давай-ка, Рысь, сбавь скоростенку. Банкир, подними «птичку» повыше. Осмотрись!

Двигатель стал работать тише. Родин вел машину, что называется, внатяг, не газуя. На экране мелькали кроны деревьев, потом блеснул приличного размера ручей с запрудой. Через самодельную плотину перетекала вода и снова сбегала к речушке. Потом мелькнуло что-то трепещущее на ветерке, и оператор снова развернул дрон. Меркулов указал пальцем на экран. Золотарев кивнул, и «птичка» повисла в воздухе. Увеличив изображение на экране, спецназовец увидел наконец, что это было.

– Белье сушится, товарищ капитан! Здесь кордон. Километр, не больше.

– Рысь, стоп! – тут же приказал Меркулов и, схватив автомат, повернулся к раненому. – Мы прибыли, Олег Андреевич. Тут до вашего кордона уже совсем немного осталось. Шуметь не будем, а то эту таратайку за несколько верст слышно. Даже в лесу. Доберемся пешком и посмотрим, что там. Если все нормально, то заберем вашу семью и в поселок к врачам переправим. Договорились?

– Боюсь даже думать о том, что там могут эти изверги натворить, – покачал головой егерь. Видно было, что душевная боль у него сильнее физической. Ведь там больная жена, там две внучки-дошкольницы. – Вы лекарство, лекарство у меня возьмите. Ей уже принимать пора, а я все там висел на этой березе. Худо ей без лекарства. У нее стадия такая, что помереть может. Я уж ей говорил, что не надо ей со мной туда. В поселке надо жить. Думал, и самому уж бросать эту работу. Да только она мне все говорит, что ей на природе, в лесу полегче. Что там в поселке пыль глотать, и забор к забору стоит, только с соседями ругаться.

– Давайте лекарство. Все будет хорошо, – пообещал капитан. – Вы лучше расскажите, как у вас там все на кордоне устроено, чтобы нам не плутать. Сараи какие-нибудь есть, конюшня, например, лошадь, трактор, может, есть. Как дом стоит, сколько входов и окон.

– Есть тракторишка, да только слабосильный он. Я на нем соленое сено развожу оленям да прикормку разную. Деревья иногда убираю гнилые, поваленные на кабаньих тропах. Боятся они этого. А если боятся, то тропы миграции могут изменить. Только он не на ходу. Свечи вот везу для него. Он под навесом стоит, а сарай сенной есть, только пустой. Нет у нас уже коровки, хоть и была когда-то.

– А дом, опишите, какой дом, как близко к лесу стоит.

– Так он, почитай, в лесу и стоит. Дом-то. Кроны у старых дубов и ольхи плотные, от снегопадов и ливней спасают. От ветров тоже. А дом простой. Дверь одна, сени да два окошка. Изба-пятистенка. Вот кухня летняя есть, это да, стенки тоненькие, летние. Там девчонки у меня летом после обеда в тенечке валяются. Огородик есть с тыном из хвороста.

– Связь есть какая-нибудь? Телефон у жены принимает сигналы сотовой связи?

– Есть телефон. Вышка стоит у поселка, и на кордоне телефон принимает сигналы, но только на чердак надо подняться.

– Ну, ясно, – заключил Меркулов. – Не переживай, отец, спасем твою жену, и девочек твоих спасем. Рысь, загони вездеход вон туда, в орешник, наруби молодых осинок и замаскируй его, чтобы с открытого пространства видно не было. Банкир, ты остаешься с егерем! «Птичку» держи в воздухе, «продирижируешь» нам. Но и тут ухо держи востро! За егеря отвечаешь и сам не подставься. Вдруг они вернутся по этой дороге или окрестности прочесывают.

– Сынки, вы не беспокойтесь за меня и за паренька вашего. – Егерь приподнялся на локте и поудобнее лег так, чтобы голова у него была выше борта. – У меня ухо как у зверя лесного. И нюх такой же. Вы брезент снимите, чтоб я мог во все стороны смотреть и дух человеческий уловить. Если они подкрадываться начнут, я их за сто метров услышу, учую. Я лесной житель, не волнуйтесь. Вы идите, а уж мы тут справимся.

Меркулов улыбнулся, похлопал егеря по руке и спрыгнул на траву. Действовать им придется вдвоем, так что незначительный перевес в численности противника не настораживал. Больше всего капитана беспокоило то, что в доме егеря были женщина и двое детей. Он хорошо знал повадки террористов, да и вообще бандитов любых мастей. Для них беззащитные люди – лучший щит, когда спецназ близко, когда есть угроза их уничтожения. Они никого жалеть не будут. И не жалеют. Главное в предстоящей операции – не дать себя заметить, не доводить ситуацию до переговоров, торговли. Ведь если бандиты будут требовать сложить оружие и выйти к ним под угрозой зверской расправы над девочками, спецназовцам придется выполнить это условие. Хоть мизерный шанс будет справиться с негодяями, а придется подчиниться. Скорее всего, они убьют спецназовцев и уйдут с заложниками дальше. А потом и от тех избавятся, когда в них перестанут нуждаться.

– Вижу со стороны реки два квадроцикла, – прошелестел голос Золотарева. – Брезентом накрыли. Стоят возле самого дома.

– Понял, Банкир, смотри внимательно. Есть люди снаружи? Должен быть часовой.

– Не вижу. Берег, прошу разрешения спуститься ниже.

– Нет, виси там, смотри за окрестностями. Не пропусти подмогу к террористам. Ниже они тебя могут услышать, и тогда второй попытки у нас не будет.

– Понял, Берег, держусь на высоте, контролирую окрестности.

– Берег, я Рысь, – послышался голос Родина. – Вижу дом, огород. Возле дома чисто. На огороде тоже. Хорошо, что собак нет.

– Рысь, осторожнее! – приказал Меркулов, останавливаясь и становясь на одно колено за деревом. Часовой может быть не возле дома, а за крайними деревьями. Пройди задами до ручья.

– Понял, иду.

Меркулов поднял руку в перчатке и раздавил комара, севшего на щеку. Вода рядом, запруда, есть им где размножаться. И ведь по щеке себя не хлопнешь. Нельзя сейчас делать резкие движения и шлепать себя. Только тихо и только осторожно. Сейчас спецназовец хорошо видел летнюю кухню и спрятанные под старым брезентом квадроциклы. Летняя кухня с навесом и сараем скрывала от него часть пространства. Хорошо бы, если кто-то с той стороны мог подсказать, есть боевики или нет. Но их двое, и придется определяться самому. «Значит, надо за деревьями перекочевать на полсотни метров вправо, а потом вернуться назад, если никого не замечу», – решил Меркулов и тут же замер.

– Берег, я у ручья! Вижу одного с ведром. Могу работать.

«А вот это хороший шанс кое-что узнать! Это просто подарок, – подумал капитан. – Человек вышел за водой, не послали женщину, значит, не опасаются нападения. Можно получить информацию о количестве и расположении врага. Вот оно! "Болтун" нам позарез нужен».

– Рысь, работай! – разрешил Меркулов.

Сашка Родин прищурился, следя из-за плотной листвы осины за боевиком. Из дома ни одно окно сюда не выходит. На пороге никто не торчит и взглядом своего товарища не провожает. Да и летняя кухня отсюда как на ладони. Сомнения поначалу вызывал сенной сарай, но потом Сашка увидел, что тот закрыт снаружи на щеколду. Не стали бы террористы закрывать своего часового на щеколду снаружи. Ни в коем случае не стали бы. Щеколда – это гарантия того, что в сарае никого нет. Скорее всего, все трое в доме. Жрут и пьют, отдыхают!

Боевик шел осторожно и внимательно смотрел по сторонам. Дважды он останавливался и прислушивался. Родин повернул голову. Нет, «птички» отсюда из леса не слышно. Боевик подошел к роднику, поставил на траву ведро и, присев на корточки, набрал в ладони студеной родниковой воды. Он подержал ее, а потом стал жадно пить из ладоней. Потом набрал еще воды и еще. Напившись, поплескал себе на лицо водой и улыбнулся блаженной улыбкой.

И в этот момент сильный удар в основание черепа оглушил боевика и опрокинул его на траву. Родин воспользовался тем, что его противник расслабился, утратил бдительность. Спрятав ведро в кусты, спецназовец быстро оттащил туда же пленника и, вытащив нож, прижал острие к его горлу. Через несколько секунд веки боевика задергались, он попытался встать, но строгий голос и болезненный укол в горло заставили его сжаться и испуганно вытаращить глаза.

– Не шевелись, иначе я тебе горло проткну, – прошипел Родин. – Ну-ка, быстро напрягся и рассказал мне, сколько вас здесь на кордоне. Ну!

– Четверо, всего четверо! – поспешно заговорил пленник, и, чтобы он не повышал голоса, спецназовец снова надвил острием ему на сонную артерию. – Мы на квадроциклах приехали. Отсидеться нам надо.

– Остальные трое в доме?

– Да, все в доме. Жратву нам баба готовит. Меня послали за водой, а потом на шухере постоять.

– Дети где – две девчонки-малолетки?

– В доме. Баба их за занавеску на кровать отослала. Они там рев подняли, спасу нет. Баба молчит, хотя поняла, наверное, что муж не вернется. Егеря дом.

– Чего же вы так с егерем-то поступили? – осведомился Родин, прислушиваясь к звукам леса.

– Это не я, это Бизон стрелял. Говорит, видел он нас и может выдать. Я не стрелял, братан, не стрелял!

– Вы кого ждете к себе в гости?

– Никого не ждем! – поспешно сказал боевик и просительно пробормотал. – Ты нож убери от горла, ненароком и правда проткнешь. Я все расскажу, ты только не горячись, солдат.

– Рассказывай, только быстро, – прервал просьбу пленника Родин. – Куда шли, зачем? Где ваш главный с похищенными материалами и заложниками?

– Я не знаю его маршрута, знаю только, что несколько групп выслано, чтобы отсечь спецназ от его группы, чтобы он смог уйти. А куда – не знаю!

– Знаешь, – усмехнулся Родин, – и расскажешь. Там в доме женщина и двое малолетних детей. Ты знаешь, что мы с вами сделаем, если хоть кто-то из них пострадает? Учти, тут глухой лес! Не страшно?

И тут спецназовец понял, что переборщил. Многовато он нагнал страха на этого человека. Надо было убеждать и давить на сознание, на последствия, на возможность сохранить жизнь при содействии со следствием. Не учел он, что этот боевик от страха потеряет голову и контроль над собой. Он дернулся в руках спецназовца, попытался отвести его руку с ножом от своего горла и закричать. Крика не получилось, спасла положение реакция Родина. Он успел с первыми же звуками голоса зажать рот боевику и всадить нож ему в горло.

– Берег, я Рысь, – виноватым голосом вызвал командира Родин. – Минус один. Нашуметь не успел. В доме еще трое. Это группа отвлечения на пути групп спецназа, которые идут по следу террористов с материалами. Таких несколько.

– Что в доме? – спросил Меркулов спокойным голосом, хотя ему хотелось как следует отчитать сержанта. Но во время операции, во время боя этого делать нельзя. Все разборы устраиваются после окончания.

– Хозяйка кормит бандитов, дети за занавеской у дальней стены от входа на кровати. Дети перепуганы и, скорее всего, не бросятся из дома. Надо выманить хотя бы еще одного, а я двоих «сделаю» через окно.

– Выманишь двоих, – сухо сказал Меркулов, и Родину сразу сделалось стыдно. Командир недоволен. – Двоих на улице, а третьего я возьму на себя. Только наверняка. Соображай!

Спецназовец хотел прямо сейчас сказать командиру, что он виноват, осознал и больше таких проколов не повториться. Но сейчас не время говорить о таких вещах. Даже думать. Максимум соображения, внимательности и четкости каждого действия. Теперь уже не говорить надо, а убивать. Быстро и наверняка, чтобы не пострадали невинные люди. Хватит одного егеря, который, дай бог, выздоровеет. Почесав в задумчивости щеку, в которую недавно укусил комар и которая теперь зудела, Родин стал думать. Что может выманить боевиков из дома? Не прямая и откровенная угроза. Нет, в таком случае они забаррикадируются и будут шантажировать детьми. Угроза должна быть, но непонятная. Надо, чтобы вышел не один, а двое. Но и угрозой это должно быть. Угроза важная, опасная, которая может им помешать в дальнейшем. Зверь! Медведь, например, но где взять шкуру медведя? А может, и не надо шкуры, а хватит проявления повадок медведя. Вон и летняя кухня перед домом. Чтобы медведь не попортил квадроциклы и вообще не помешал им уйти отсюда, им придется выйти и прогнать зверя или убить его.

Он увидел, что Меркулов занял позицию за углом дома и готов, как только позволит ситуация, подбежать к окну, выбить стекло и ворваться в дом. Или просто выбить окно и застрелить последнего бандита. Наверняка он так и собирался поступить, потому что командир положил на землю автомат, и вытащил из кобуры пистолет, и стал накручивать на ствол глушитель. Ну, понятно! Грохот выстрела в доме сделает всех заиками. А там пожилая женщина и малолетние дети. Все командир успевает предусмотреть и обдумать. Учиться у него и учиться всем в группе. Мастер, ориентир, авторитет! Вот что значит талант спецназовца. Родин сокрушенно вздохнул, все еще стыдясь за свой прокол, и пошел в обход дома, чтобы незамеченным выйти к летней кухне и сараю.

Проникнуть в летнюю кухню удалось без труда. Спецназовец с грустью посмотрел, какой порядок здесь у хозяйки. Но делать нечего: порядок – дело наживное, а главное тут как раз жизнь человека. Держа автомат в левой руке, будучи готовым в любой момент взяться за него второй рукой и открыть огонь, спецназовец схватил швабру и ударил ею по большой металлической кастрюле, в которой хозяйка, видимо, варила компот. Грохот получился замечательный. Кастрюля покатилась по полу, а Родин продолжил колотить по стенам, шаркать шваброй по полу, по стенам, изображая когти медведя.

Продолжая «буянить», Родин не выпускал из поля зрения дверь в дом. На пол полетела посуда. И вот он увидел в окне мужское лицо, потом входная дверь приоткрылась, и оттуда высунулся другой боевик. Он настороженно стал осматривать двор, пытаясь разглядеть, что же происходит в летней кухне. И тогда Родин пнул большую кастрюлю, и она выкатилась на улицу. Кажется, это убедило боевиков, что орудует не человек, а зверь.

Створки окна распахнулись, и появилось широкое лицо с чуть раскосыми глазами. Человек крикнул своему бойцу, чтобы тот смелее выходил, а второй чтобы прикрывал его, если зверь кинется.

– И стреляй, если чего, в голову, только в голову! Смотрите, а то он нам тут еще и технику подерет когтищами.

И когда появился второй боевик и стал очень осторожно обходить стороной летнюю кухню с сараем, Родин понял, что пора. Он подошел к дверному проему, а потом сделал длинный резкий шаг наружу и сразу присел. Выстрел, второй выстрел, и оба боевика повалились на землю с простреленными черепами. Третий выстрел, почти неслышный, сопровождаемый лишь лязгом сработавшего пистолетного затвора, и лицо в окне исчезло. Меркулов тут же вскочил, влетел через окно в дом.

Боевик с раскосыми глазами и дыркой в виске лежал на полу. Женщина с седыми волосами, собранными в узел, стояла, прижавшись спиной к стене, и в ужасе зажимала фартуком рот, чтобы не закричать и не испугать девочек. Спецназовец, по-прежнему держа пистолет двумя руками и лишь опустив немного ствол, сказал женщине:

– Привет вам от Олега Андреевича! С ним все хорошо. Еще бандиты в доме или рядом есть?

– Господи, да кто ж вы такие? – В глазах женщины появились слезы.

– Российская армия, – улыбнулся Меркулов. – Кто же еще!

Через пятнадцать минут все улеглось и успокоилось, насколько это возможно из-за всего пережитого женщиной. Но когда к дому подошел вездеход и в дом занесли раненого мужа, жена расплакалась, но во всем чувствовалось облегчение. Бандитов больше нет, свои родненькие военные пришли на помощь, и муж жив! А все остальное уже пустяки.

Ни карты, ни навигатора. Но когда с одной из возвышенностей Самсонов увидел вдали вышку ретранслятора, то понял, что, во-первых, скоро будет связь, а во-вторых, там есть и населенный пункт. Он успел заметить и дымок, который вился из трубы котельной. Нужна связь, нужно сообщить командиру, что он жив и сколько уничтожил боевиков и в каких районах. Для схемы продвижения группы террористов, после посадки захваченного самолета, это очень важно. И важно сообщить, что освобождены заложники, но не найден лейтенант Одинцов, которого террористы забрали с собой. Имея под рукой вездеход, спецназовец по приказу своего командира мог выдвинуться в любую точку, до которой можно доехать на гусеницах и оказать группе боевую помощь.

– Слушай, Самсонов, – вдруг подал сзади голос Усов. – А почему у тебя позывной Вредный?

– Да, правда! – рассмеялась Марина. – Ты что, правда такой вредный, что это не скрыть и пришлось шеврон такой заказывать себе?

– Я не виноват, – ухмыльнулся спецназовец. – Это девушка моя виновата, но это было еще до службы, но вот так и прицепилось. А так-то я не вредный, я принципиальный. А потом командир мой, капитан Меркулов, как-то после одного боя похвалил меня и сказал, что я веду себя, как вредина, и не даю врагу покоя и возможности поесть и поспать. Короче, прилепилось.

– Девушка? – переспросила Марина и посмотрела на бойца. – Так у тебя была девушка?

– Интересно, а почему ты удивляешься? – шутливо нахмурил брови Самсонов. – Почему же это у меня не могло быть девушки?

Марина расхохоталась:

– Просто, глядя на тебя, кажется, что ты весь в службе и все личное, обыденное и гражданское тебе чуждо. Так из-за чего вы поссорились?

– Из-за меня, – буркнул спецназовец, и машина на всем ходу ухнула в большую яму, наполненную водой, как будто в подтверждение его слов.

Самсонов замолчал, а его спутники не решались переспросить, подумав, что это здоровяк не хочет говорить и вспоминать то время и тот случай. Но спецназовец, помолчав, все же заговорил:

– Давно это было. Два года назад. Вы не думайте, что я красуюсь, умничаю. Просто на войне время летит быстро, а взрослеют люди еще быстрее. До того, как я попал служить в спецназ, я был другим. Наивнее, что ли, глупее в чем-то. Есть такое у парней – юношеский максимализм называется. По глупости и неопытности житейской человек видит только черное и белое и не понимает, что бывают еще полутона. Не все так просто и в отношениях с людьми, и в самих людях тоже. Я изменился за все это время, многое передумал, по-другому оценил, через себя пропустил. Ценности другие у меня появились, что ли. С одной стороны, все сложнее стало, а с другой – как-то проще. Такой вот жизненный парадокс. Вредничаю? Нет, это только так выглядит, я просто стал принципиальнее в некоторых вопросах, самых важных в моей жизни вопросах.

– Прошел, значит, юношеский максимализм? – улыбнулась девушка.

– Нет, не думаю, – покачал головой спецназовец. – Юношеский максимализм, он никуда не делся, просто проявляться стал не во всем, а в конкретных ситуациях и делах. Если работать, так работать, воевать, так воевать. На всю железку, а не вполсилы.

В кабине наступило молчание. Машина прыгала и покачивалась, крошила гусеницами камни, врезалась в большие лужи дождевой воды, взбиралась вверх, скатывалась, порой юзом по влажным склонам. Каждый думал о своем и пытался крепко держаться за то, за что удавалось. И вдруг Самсонов увидел впереди завал. Интуиция, опытный глаз разведчика сразу помогли оценить ситуацию. Поваленные попрек единственного возможного пути движения машины деревья. Навалены крест-накрест. Сами деревья так не падают, и спилы у стволов светлые, а не потемневшие. Спилены они совсем недавно. И если сейчас остановиться, а это не так просто и не так быстро, то все трое окажутся под огнем боевиков. Это же классическая засада на вездеход. Будь в кабине спецназовцы, тактика поведения была бы иной, но тут двое гражданских, одна из которых девушка.

– Быстро прыгайте! – заорал Самсонов. – Прыгайте на ходу, там террористы!

То ли он закричал таким страшным голосом, то ли просто Усов и Марина настолько доверились ему, что сразу бросились выполнять приказ. Но тем не менее девушка сразу открыла дверь и исчезла из кабины. Данила чуть замешкался, бросился к заднему борту и тоже прыгнул. А дальше в спецназовце говорили только рефлексы, отработанные в боях и на учебных полигонах. Миновать засаду нельзя, избежать нападения тоже, потому что тебя заметили и ты в пределах огневого поражения. Значит, надо ситуацию, которая сложилась не в твою пользу, свою слабость в этой ситуации превратить в свою силу. Сила в неожиданности и в том, что ты располагаешь фактором неожиданности и действия, и времени. Заметил враг или нет, что с вездехода спрыгнули два человека, сейчас неважно. Сейчас тем, кто притих в засаде, будет не до этого!

Самсонов вытащил гранату, выдернул чеку и, открыв дверь вездехода, бросил гранату на пол, где располагались педали. Сильное тренированное тело вылетело из кабины и приземлилось так, как учили. Он перекатился через одно плечо, оказался на полусогнутых ногах и тут же совершил бросок в сторону кустарника. Вездеход с вытащенным штырьком подсоса шел, не сбавляя скорости, и через четыре секунды врезался в поваленные деревья, и тут случилось неожиданное для террористов. Следом за хлопком в кабине вездехода оттуда вырвались снопы огня и серого дыма, а потом рвануло так, что даже у Самсонова заложило уши. Все вокруг осветилось вспышкой взорвавшегося горючего, в небо поднялся огненный купол.

Кто-то кричал и катался по земле, объятый пламенем, кто-то, зажав уши, сидел и качался, как японский болванчик. А Самсонов, сидя на корточках в кустах, уже оценил ситуацию. Один боевик слева у дороги, второй справа, и еще четверо за наскоро наваленной кучей деревьев. Вскочив, спецназовец дал очередь в другую сторону от дороги, где поднялся незадачливый боевик. Свалив его, Самсонов мгновенно повернулся к другому террористу, который находился ближе, и свалил его в то момент, когда тот только поднимал автомат.

Потом бросок в сторону, перекат, отползание, и Самсонов снова оказался на ногах. Теперь его увидели и те, кто находился возле завала. Двое, не успевших пострадать от взрыва, схватились за оружие. Один успел сделать это быстрее, пока второй пытался курткой потушить своего товарища. Снова очередь, и боевик упал на спину и свалился со ствола дерева на бок, второй успел выстрелить, но стрелять прицельно и пытаться укрыться нельзя. Что-то одно. Он промахнулся, а Самсонов срезал его очередью и побежал вперед. Оглушенный боевик стал подниматься, но тут же упал под пулями.

Один был еще живой, когда спецназовец стал его трясти:

– Зачем засада, на кого засада была, урод? Говори!

– Нет… – тряс головой раненый и мычал от боли.

Судя по всему, он уже мало чего понимал. А через минуту глаза человека остекленели, и голова безвольно свесилась набок. «Ну вот, все живы, но теперь без железного коня, – подумал Самсонов. – А засада не случайная. Или меня ждали, или по этому пути уходила группа террористов с материалами. И они устроили заслон, чтобы задержать преследователей. Только вот я вломился во все это как слон в посудную лавку. А что мне было делать, когда у меня за спиной двое гражданских? Кстати, как там ребята?»

В момент прыжка с гусеничного вездехода все произошло в мгновение ока. Марина почувствовала резкую, пронизывающую боль в правой ноге, когда ее тело соприкоснулось с землей. На мгновение ее зрение затуманилось, но, когда она наконец смогла фокусировать взгляд, ужасная картина предстала перед ее глазами: ее правая нога была вывернута под неестественным углом, под тканью тонких летних брючек четко выделялись осколки кости.

Кровь быстро заливала место перелома, пропитывая ткань, обильные алые потоки смешивались с пылью на земле, образуя жуткий контраст. Девушка всматривалась в свою ногу, почти не веря увиденному. Легкая тошнота подступала к горлу, но она удержалась от крика или слез. Нужно было что-то делать, и делать быстро – понимание этого пронизывало ее сознание, вытесняя все остальное.

Что делать, где ребята? А если все погибли, ведь раздавалась стрельба, а перед этим был сильный взрыв. А если я одна в этом лесу? Сквозь пелену боли и страха Марина пыталась вспомнить основные принципы первой помощи при открытых переломах. «Остановить кровотечение, ограничить движение, найти помощь», – мелькали обрывки мыслей. Она сорвала с себя куртку, чтобы наложить временный жгут выше места ранения, надеясь замедлить потерю крови. Потом, что потом? Руки девушки дрожали, но она стиснула зубы и вспоминала, что нужно было зафиксировать ногу как можно быстрее.

Марина знала, что ее шансы на спасение зависели от ее способности оставаться спокойной и действовать рационально. Все-таки серьезное и многолетнее занятие спортом не прошло даром. А в биатлоне во время тренировок всякое случалось. Хуже всего, что, спрыгнув, Марина скатилась ниже по склону и застряла в кустарнике. Ее не видно сверху. Пусть это и не дорога, но там могли проезжать какие-то люди, пусть даже геологи или охотники. А сюда никто не заглянет, а самой ей не выбраться, не подняться наверх. Ребята, где же они?

Девушка сняла фланелевую рубашку, оставшись в одном лифчике. Сдерживая стон и превозмогая обморочное состояние, она подползла к двум палкам, которые ей показались крепкими. Обломки веток после сильного ветра, скорее всего. Марина попыталась сломать одну палку, чтобы получилась нужная длина, но она не поддавалась, слезы от боли просто душили, но девушка, стиснув зубы, навалилась всем телом, и палка треснула. Но вместе с ней появилось ощущение, что снова что-то треснуло в ноге. Марина чуть не вскрикнула, но сдержалась. А если там, наверху, террористы, если спецназовец погиб и они теперь ищут тех, кто спрыгнул из вездехода?

И все же у нее получилось. Разорвав рубашку на полосы, Марина стала обвязывать сломанную ногу полосами ткани, создавая импровизированную шину. С каждым движением боль усиливалась, но она не сдавалась. Самое страшное – это неизвестность. Она порождает безысходность и страх, который парализует, сковывает. Время играло против нее, и каждый момент промедления мог стать роковым. Дыхание было прерывистым. Марина лежала на спине и никак не могла справиться с дрожью. Ее трясло, как в лихорадке, сердце билось часто и как-то поверхностно, и девушка испугалась, что сейчас оно вообще может остановиться. Но сделать она ничего не могла.

Слезы текли по щекам. Марина лежала на спине и вдыхала лесной воздух, насыщенный ароматами сосновой смолы и свежей листвы. И тут солнце закрыла тень, упавшая на ее лицо. Марина вздрогнула и открыла глаза. Перед ней стоял Самсонов. Спецназовец положил руки в перчатках на висевший на шее автомат и горестно качал головой.

– Как же тебя так угораздило? – сказал он довольно спокойно и полез в личную аптечку, закрепленную у него на поясе. – Со жгутом ты здорово придумала, молодец. Давай я тебе сделаю укол. Шина получилась у тебя не очень красиво, но ты все равно молодец.

– Что, что там случилось, где они… террористы?

– Террористы? – Спецназовец посмотрел на девушку, а потом снова стал доставать лекарство. – Нет больше террористов. Кончились. Но и вездехода у нас теперь нет, Маришка.

– Без вездехода мне не дойти, – уныло сказала девушка.

– Но, кроме тебя, тут есть еще и другие люди, – пожал Самсонов могучими плечами. – Ничего, доберемся. И не таких таскал.

Марина ойкнула, когда игла воткнулась в ее ногу. Бросив шприц, спецназовец подождал немного, чтобы лекарство начало действовать, а потом осторожно поднял девушку с земли. Марина еле сдержала стон, а может, от боли она опять чуть не провалилась в обморок. Самсонов посмотрел в ее лицо, искаженное болью, и вздохнул. Он знал, что каждый шаг будет даваться ей с трудом, и ему пришлось взять на себя не только ее вес, но и бремя ее страданий. До оказания квалифицированной медицинской помощи было еще далеко, им предстояло целый день идти через густой лес Алтая. Марина услышала голос Усова, когда тот сбегал сверху к ним. И потом они двинулись в путь.

Его руки крепко обнимали ее тело, поддерживая и оберегая от дополнительной боли. Голос его был тих и уверен: он шептал ей слова поддержки, уверяя, что скоро они дойдут и все будет в порядке. «Держись, ты сильная», – повторял он, стараясь отвлечь Марину от боли. Время, казалось, замедлило свой ход среди этих вековых деревьев, и каждый шаг Самсонова отдавался пульсирующей болью в ее сломанной ноге. Впереди шел Усов, выбирая дорогу так, чтобы спецназовец мог пройти с девушкой на руках и не задеть ее сломанной ногой за ветку или ствол дерева. Несколько раз он просил дать ему понести Марину, но Самсонов только морщился и кивал ему, указывая вперед. Иди, иди!

Слезы текли по ее щекам, смешиваясь с потом и грязью. Марина молчала, ухватившись уставшими руками за шею солдата. Она слушала его речь, его дыхание и понимала: Самсонов пытается отвлечь ее от боли, пытается удержать в сознании. Он рассказывал ей истории, делился личным опытом. Иногда она закрывала глаза, представляя себе холодную компрессную повязку на ноге или теплую кровать, где можно было бы наконец забыть о боли. Но реальность каждый раз беспощадно тянула ее обратно, и мучения не прекращались ни на минуту.

Солнце играло на листве верхушек деревьев, даря иллюзию покоя, которого так не хватало. Спецназовец шагал уверенно, хотя и понимал, что он на пределе своих сил. Он чувствовал, как девушка тяжелеет, ее сознание начинало ускользать, как только боль становилась невыносимой. Он не прекращал говорить, надеясь, что его голос будет для нее якорем в этом бушующем океане мучений. Они продолжали идти, зная, что отказаться и отступить невозможно – впереди была цель, к которой они оба стремились, несмотря ни на что.

Марина пришла в себя и почувствовала, что лежит на траве. Она открыла глаза и сразу услышала голоса ребят. Значит, все хорошо, просто Самсонов отдыхает. Сколько он пер меня на руках! А сколько еще предстоит? Девушка повернула голову. Ее слабый голос срывался от боли и усталости.

– Спасибо… за все. Ты ведь мог оставить меня… – Она вздохнула, еле удерживаясь на грани сознания.

Спецназовец посмотрел на нее, замерев с нарезанными полосками осинового лыка. Он не отделался шуткой, не стал улыбаться. Ответил просто и без прикрас:

– Нет, не брошу ни за что. И Усов не бросит. Мы вместе дошли до этого момента и вместе дойдем до конца. Мы нашли молодой осинник и делаем наручные носилки. Дальше дело пойдет лучше.

Марина некоторое время смотрела, чем заняты ребята, как они связывают и режут на куски широкие полоски мягкой осиновой коры. Она поняла, что они делают. Две петли: одна будет держать ее под коленки, вторая под мышки. И обе петли будут перекинуты Самсонову через плечо. Он будет нести ее на этих петлях, а руками лишь придерживать. Вес ее тела примут на себя как раз эти осиновые петли.

Ощутив на губах влагу, девушка открыла глаза и стала пить из поднесенной к губам армейской фляжки. Ей казалось, что в предчувствии новой боли, когда ее поднимут на руки, даже лес притих. Убрав фляжку, Самсонов осмотрел ее повязку на ноге.

– Как ты себя чувствуешь? Боль хоть чуть-чуть уменьшилась? – спросил он, стараясь уловить в ее глазах хоть намек на улучшение ее состояния.

Она ответила после короткой паузы:

– Немного лучше. Просто устала. Боль сейчас не такая, какой была вначале, но все равно изматывает, – затем тихо добавила: – Но с тобой это не так страшно.

Спецназовец кивнул с пониманием:

– Мы справимся, Маришка. Вся боль – временная. Впереди – спокойствие и покой. Не сдавайся, уже совсем немного. Думаю, что до вечера мы дойдем до поселка или городка. Там впереди он уже виден. А когда будет уже невозможно заблудиться, Усов побежит вперед за помощью.

С этими словами он снова поднял ее на руки, и они продолжили путь. Лес становился темнее по мере того, как солнце клонилось к закату, но надежда и внутренняя сила не угасали. Тепло голоса опытного солдата и уверенность его движений стали для девушки единственным компасом в этом мире тошноты и боли, который окутывал ее уже несколько часов. День сменялся вечером, лес начал окутываться мраком. Кроны деревьев темно-зеленого цвета становились все менее различимыми, и спецназовец, подняв голову, отметил, что вскоре им понадобится искать временное укрытие. Он не мог позволить себе устать, но чувство тревоги за девушку усиливалось с каждым шагом. Она уже давно перестала отвечать на его вопросы и шутки и лишь иногда издавала тихие стоны.

– Мы почти на месте, – прошептал он, чувствуя, как ее тело содрогается в его руках. – Еще немного, и я сделаю тебе перевязку, обещаю.

Девушка лишь слабо кивнула, ее губы были бескровными и сухими. Он понимал, что ее состояние критично и надо действовать быстро. Но тропа перед ним становилась все менее проходимой, и каждый шаг требовал от него максимального сосредоточения.

– Кто ты вообще? – вдруг тихо прошептала она, нарушив тишину леса. – Ты не человек… Человек так не может…

– Просто человек, который хочет помочь, – ответил он.

Его слова были простыми, но в них скрывалась глубокая правда. Он не знал ее судьбы, не знал, как она оказалась в самолете и куда летела, зачем. Здесь и сейчас ее жизнь зависела от него, и это чувство ответственности не давало Самсонову сдаться.

Они шли еще несколько часов, пока наконец не увидели маленькую поляну, освещенную тусклым мерцанием луны. Спецназовец аккуратно положил девушку на землю и быстро соорудил ложе из листвы и еловых лап.

– Отдыхай, – сказал он, бережно укрывая ее курткой Усова. – Я здесь, рядом. Мы справимся. Городок близко. Данила уже побежал за помощью.

Тревога отступила. Самсонов еле держался на ногах, с трудом дышал, но в этот момент его глаза встретились с ее глазами, и он увидел, что она смотрит на него с благодарностью и надеждой. «Ничего, почти все уже позади», – подумал он и повалился рядом с девушкой на еловые лапы. Теперь можно подумать и о своих делах. Нет, спасение гражданских – это его долг. Но ведь у него еще есть и боевая задача. А пуля пробила батарею питания его личного передатчика. Коммутатор умер, и с его помощью уже не связаться с командиром. Это проблема. Значит, в городе придется искать телефон и связываться со штабом, с полковником Завьяловым. Эта засада на пути к городку говорила о многом, тут и к гадалке не ходи. Это группа отвлечения и прикрытия. Значит, главарь с секретными материалами близко, значит, он понимает, что ему наступают на пятки, и послал наемников прикрыть его отход. Значит, он будет метаться. Он не дурак и понимает, что мы вычисляем его путь.

Марина была в обмороке, когда ее везли на уазике-«буханке». Самсонов немного даже был рад, что девушка без сознания. Ведь от толчков и подпрыгивания машины она должна была чувствовать невыносимую боль. Было около трех часов утра, когда девушка уснула под капельницей в фельдшерском пункте. Уставший Усов спал на кушетке у стены, поджав ноги в грязных носках. Когда он шел в поселок за помощью, то провалился по колено в болото. Измучился парень. А ведь ему так хотелось быть героем в глазах Марины. «Жаль, – подумал Самсонов. – Желание быть героем в чьих-то глазах всегда заканчивается ничем, а чаще очень печально. Я мог бы доверить ему нести девушку, но у него бы сил не хватило. Мог бы уронить, причинить Марине сильную боль. А она и так в состоянии шока».

Спецназовец, положив автомат на колени, откинулся на спинку стула и задремал. На стене мирно тикали ходики. Уютно и успокаивающе. Как хорошо, что сейчас они не канули в прошлое и их еще продолжают изготавливать на производстве. И большие, и маленькие, и даже напольные большие часы с боем! Немолодая женщина-фельдшер сказала, что утром вызовет санавиацию и Марину отправят в город на операцию. Оказалось, что связи в городке нет. Значит, надо искать мобильный телефон. У врача он же точно есть. Но в приемную вошел тот самый водитель, Прохор, который на своей машине привез Марину из леса.

Молодой мужчина лет под сорок, здоровенный, как и сам Самсонов, только на голове копна темных, чуть вьющихся волос, трехдневная щетина на щеках и чуть насмешливый скептический взгляд глубоко посаженных карих глаз.

– Ну как она, порядок? – спросил Прохор, разглядывая Самсонова.

– Порядок будет, когда ей сделают операцию и наложат гипс, – невесело улыбнулся спецназовец. – И когда шрамов не останется на ноге, и когда срастется все хорошо и не останется хромоты.

– Ты, я вижу, оптимист, – усмехнулся водитель. – Ты откуда в наших краях такой весь из себя Рэмбо? Учения, что ли, где-то рядом?

– Я не оптимист, я реалист и привык думать о последствиях. И радуюсь, когда последствия не оправдывают моих самых худших ожиданий. Слушай, у тебя телефон есть?

– А у тебя что же? – кивнул водитель на рацию и наушники на голове Самсонова.

– Батарея умерла, – показал спецназовец рацию с пулевой пробоиной.

– Ничего себе у вас учения! – уставился на рацию водитель. – Так можно и в башку пулю получить. Я в свое время в морпехах служил на Дальнем Востоке. Тоже учения были, но чтобы вот так друг в друга пулять…

– Ладно, морпех. – Самсонов сел прямо, поняв, что подремать ему не дадут, и вытер вспотевшее лицо рукавом. – Дело тут похуже. Через ваши леса уходит на восток группа террористов с заложниками. Они захватили самолет, потом посадили его в Бийске. Марина и вот этот паренек – заложники, которых удалось освободить. С террористами сейчас, предположительно, еще один заложник. Мы их ищем.

– Мы – это кто? – с иронией спросил Прохор. – Спецназ ГРУ, судя по твоим нашивкам? Чего это армейская разведка стала террористами заниматься?

– Умный ты, сил нет никаких, – рассмеялся спецназовец. – Мы просто оказались ближе всего. У нас учения проходили, вот нашу группу сдернули с учений и отправили ловить террористов. Есть и другие группы от ФСБ и полицейского спецназа. У меня просто так получилось, что я связь со своим командиром потерял, пока этих спасал. Теперь вот хочу догнать, но со штабом связи тоже нет. Что у вас тут с ретранслятором? Мобильная связь давно исчезла?

– А она у нас испокон веков с перебоями работает. Дела никому нет до нашего поселка, вот и мучаемся последними в списках на ремонт дороги, замену аппаратуры связи, новую школу и детский садик. А твою рацию, кстати, можно попробовать починить. Есть у меня там разные батареи, можно скомбинировать, чтобы набрать тебе нужные параметры. Может, будет чуть громоздко, но зато полноценное питание, а?

Вошла фельдшер и принялась мыть у раковины руки. Она сказала, что пока ничего страшного нет, воспаление можно остановить антибиотиками. А потом она нахмурилась, как будто вспомнила чего-то:

– Прохор, я понимаю, что ты устал…

– Что такое, Анастасия Геннадьевна?

– Перед вашим приездом дозвонился егерь из охотничьего хозяйства. Связь плохая, я не поняла, что там случилось, но он, кажется, ранен. Может быть, ты отдохнешь немного, и съездим. У тебя у единственного такая машина, что везде пройдет, и ты леса наши знаешь. С малолетства с отцом на охоту ходил.

– Ранен? – насторожился Самсонов.

– А, что? Кто ранен? – приподнял на кушетке голову Усов.

Спецназовец вопросительно смотрел на женщину, а сам начал припоминать. Когда у него уже совсем кончались силы и стучало в висках или сердце так колотилось, что готово было выскочить из груди, ему казалось, что он слышал то ли далекий гром, то ли звук далеко летевшего самолета, то ли… выстрелы. Женщина пожала плечами, сказав, что почти ничего не поняла, но слово «ранен» разобрала точно.

– Может, его медведь подрал? – растерянно пожала плечами фельдшер.

– Медведь не мог, – со знанием дела возразил Прохор. – Медведь летом сытый, он от человека уходит. И медведица, если у нее есть медвежата, с ними далеко от жилья и вообще забирается в самую глушь.

– Прохор, я боюсь, что это как раз они, – тихо произнес Самсонов и посмотрел мужчине в глаза. – Ты понимаешь меня?

– Егерь? – прищурился Прохор.

Самсонов кивнул.

– Ладно, ты начальник, – сказал Прохор. – Я только до дома, ружьишко возьму. А то вдруг и правда «медведи».

– Ребята, ребята! – заволновалась фельдшер. – Вы что, без меня хотите поехать? А если там на месте надо квалифицированную помощь оказывать? Не сходите с ума!

– Ничего, тетя Настя, – усмехнулся Прохор. – Справимся. Всех нас учили в армейке оказывать первую помощь при ранениях. А этот вот вообще спецназовец. Он, если надо, и операцию сделает.

– Какую операцию? – начала сердиться фельдшер.

– Тетя Настя. – Прохор подошел к женщине и взял ее за плечи. – Ты меня давно знаешь, знаешь, что я всегда помогу, если чего надо. Ты просто поверь нам, мужикам, что нельзя тебе туда с нами. Вывезем, поможем, если что. Там ведь стрелять придется. Неспроста ведь здесь армейский спецназ. Террористы в лесу, с заложниками. Тут без вариантов. А ты девушку спасай, авиацию встречай. Девке ноги ох как нужны.

Женщина охнула и, закрыв рот рукой, опустилась на табурет. Она переводила испуганный взгляд на Прохора, на военного, который недавно на руках принес девушку из леса, на парня, грязного по пояс, который бежал два километра до поселка за помощью. Самсонов на чистой стороне бланка написал для фельдшера свое звание и фамилию, а также номер телефона, куда надо дозвониться и сообщить о нем, если все-таки будет какая-то связь. В крайнем случае надо передать информацию с летчиками санавиации, чтобы они ее довели до военных через свое начальство в райцентре.

– Я с вами. – Усов слез с кушетки и принялся натягивать кроссовки. – Трое – это не двое. Всегда от третьего польза может быть.

– Ух ты! – рассмеялся Самсонов. – Это ты сам так решил за нас? Может, хватит на сегодня с тебя приключений?

– А может, хватит смотреть на меня свысока, как на ребенка? – вдруг разозлился Усов, сверля глазами спецназовца. – Кто с Мариной там был, среди террористов, кто тебе помогал, когда ты ее тащил на руках сутки? Кто бежал сюда за машиной, когда ты выдохся? У всех есть предел сил, и всегда найдется дело даже для непрофессионала. Я не лезу под пули и не пытаюсь выглядеть героем. Я просто хочу помочь тем, чем смогу, тем, что в моих силах.

– Характер! – усмехнулся Прохор. – А может, и прав парень? В машине посидит. Если что, знак подаст. Я и ружьишко ему дам. Все не с пустыми руками. Мы же с тобой не в лобовую атаку собираемся идти… Ну, как смотришь, сержант?

Ружьишко, которое нашлось в хозяйстве Прохора, оказалось обычной тульской двустволкой с несколькими оставшимися после охоты патронами самого разного вида. В основном дробь на утку да дробь покрупнее на зайца. Но завалялись у него и два патрона с картечью на кабана. Для себя, к удивлению Самсонова, он извлек из сейфа нарезной карабин «Вепрь» с оптическим прицелом. Взяв большой магазин на десять патронов, он быстро и ловко снарядил его, с сожалением заявив, что больше патронов к карабину у него нет.

Прохор оказался толковым бойцом, и опыт службы в морской пехоте не прошел для него даром. Он сразу оценил, что мокрая обувь Усова для такого похода не годится. Он нашел старые кирзачи, чистые портянки и велел ему переобуться. Где находится кордон Андреевича, Прохор знал и даже бывал на нем несколько раз. Собрав из нескольких батарей, в том числе и из батарей от шуруповерта новую батарею питания к рации спецназовца, он полез в холодильник и быстро накидал в вещмешок НЗ. Кто знает, сколько придется пропадать в лесу. И не всегда будет возможность охотиться. Да и времени на это, возможно, не будет.

– Ну, поехали? – сказал Прохор, осмотревшись в доме и похлопав себя по карманам. – Как раз светать начнет, когда в лес въедем.

Серый сидел на стволе поваленного дерева, задумчиво глядя на два последних квадроцикла. Бензин кончился раньше, чем он планировал. Ближайшая заправка, ближайший населенный пункт, вообще место, где можно встретить хоть какую-то машину, с которой можно слить бензин, в десятках и десятках километров отсюда. «График рухнул окончательно, а здесь еще и со связью проблемы. Спецназ крепко сел на хвост, и оторваться никак не удается. А этот странный парень, который недавно вывел из строя четыре квадроцикла и почти перебил группу охраны. Заложник? Век бы не видеть такого заложника. А ведь он был так убедителен, а я ведь купился на его предложение стать проводником для меня. Ну, не совсем купился, я назвал ему ложные ориентиры и наплел про железную дорогу, а он не поверил. Кто он такой, черт возьми? Судя по тому, как он действовал и как ушел от меня, у парня хорошая подготовка. И как он оказался в самолете? Случайность? Но он ею воспользовался мастерски».

Связь появилась. Зима, видимо, поднялся куда-то повыше, и теперь можно было хоть немного понимать друг друга через треск эфира.

– Как твои дела, Зима?

– Не очень, Серый. Парень умеет не оставлять следов, но я пока иду за ним. У меня есть следопыты.

– Сделай все, чтобы найти его. Мне важно знать, кто он такой, как попал в самолет и что вообще о нас знают органы! Зима, найди его, и ты получишь в три раза больше, чем я обещал. Я боюсь этого парня больше, чем спецназа, который идет по моим пятам.

– Хорошо, я понял. Все сделаю, – равнодушным голосом ответил Зима. – Я выставлю три группы прикрытия на пути спецназа и с двумя группами отловлю этого щегла.

– Он не щегол, Зима! Не расслабляйся. Этот парень явно прошел обучение в одном из элитных подразделений. Он ориентируется в ситуации мгновенно. Не щади наемников, обещай горы золота, но пусть они идут в лес и выполнят твой приказ. И вот что: выстави две группы на удобных путях, по которым двигаться быстрее всего, и одну группу пришли ко мне. Я сам устрою засаду по своему разумению. Они у меня умоются…

Уазик остановился перед окнами дома. Прохор тут же открыл дверь машины и громко крикнул, чтобы его сразу узнали. Если тут были бандиты, то они, скорее всего, сразу стрелять не станут. А вот испуганные хозяева дома могут. Натерпелись они тут неизвестно чего, если оказались в руках террориста.

– Проша, ты, что ли? – распахнулось окно, и в нем показалось бледное лицо жены егеря Валентины Геннадьевны.

– Я, мамаша, – ответил Прохор, закидывая карабин на плечо. – Я с гостями, помощью и транспортом. Как там Андреевич?

– Жар у него, но так вроде ничего. Воспаления не видать. В больницу его надо.

– Затем и приехали, – объявил Прохор, подходя к окну и видя, с какой тревогой Валентина Геннадьевна смотрит на приехавших с Прохором вооруженных людей. – Ты не бойся, мамаша, один военный, они этих ваших террористов ищут, а второй паренек из ополчения. Бандиты давно ушли?

– Да уж, почитай, часа три, как все закончилось. Вон в сарае лежат все трое. Я и стала сразу пытаться дозвониться до поселка. Двое военных их крепко побили, а сами погнались за остальными. Мы уж тут страху натерпелись, боялись, что вернутся, увидят своих мертвыми, и тогда и нам пощады не ждать от них, злыдней.

Прохор вошел в дом, старательно вытер ноги о половик у входа, прислонил к стене карабин и подошел к кровати, на которой лежал раненый егерь. Подвинув тяжелый дубовый табурет, он уселся на него и похлопал Григорьева по руке.

– Ну как ты, Андреевич? Что стряслось, как ты пулю-то поймал?

– От них пытался убежать, машину потерял. В пропасть упала. И самого зацепило. Благо что бандиты решили, что я вместе с машиной внизу валяюсь, и уехали. Хорошо, военные трое ехали, увидели машину. Остановились, решили к ней спуститься, тут меня и увидели, как я над обрывом висел, зацепившись за дерево. Вытащили, перевязали. Сюда приехали. А тут бандиты. Ну, они их перебили и на их мотоциклах о четырех колесах уехали других ловить. Вон, вездеход оставили. У геологов, что ли, его взяли.

– Трое военных было? – спросил Самсонов, умудрившийся тихо войти в дом. – А старший у них кто был? В каком звании?

– Старший? Да вроде четыре звездочки, как у нашего участкового. Капитан.

– Наши, – улыбнулся Самсонов. – Меркулов с нашими ребятами. Ну, от этих, отец, ни один бандит не уйдет.

– Трупы осмотрел? – тихо спросил его Прохор.

– Да, четко сработали. Наш почерк, не сомневайся. Ну, давайте егеря осмотрим, если что, из моей аптечки можно еще укол сделать, да пора возвращаться.

Признаков воспаления Самсонов не увидел, но укол все же сделал. Надо было придумать что-то вроде носилок, чтобы дотащить грузного егеря до машины да еще там как-то закрепить их. На полу или на лавке везти нельзя. Растрясет. Ждать вертолет тоже смысла нет. В округе километров на пять ни одной подходящей площадки для посадки вертолета нет.

– Сейчас придумаем чего-нибудь, – заверил Прохор и вышел на улицу.

Но тут шевельнулась занавеска, и в щелке между двумя полотнами ткани показался маленький конопатый носик. Блеснули глазенки и спрятались, и тут же показались другие любопытные глаза. Самсонов, скрывая улыбку, полез в карман своего рюкзака и достал оттуда плитку шоколада.

– А кто у нас тут сладости любит больше меня? – спросил он вкрадчивым голосом и зашелестел оберткой.

– Взрослые дяденьки сладости не едят, – тут же ответил детский голосок. Судя по всему, ребенка лет четырех.

– А чего же едят взрослые дяди? – спросил Самсонов, разворачивая шоколадку.

– Они мясо едят, картошку и водку пьют, – вставил второй голосок, ребенка чуть постарше.

– Ох, слушайте вы их больше, – всплеснула руками Валентина Геннадьевна. – Отродясь они не видели, как взрослые водку пьют. Фантазерки маломерные! А ну-ка, выходите сюда, цыплята! Поздоровайтесь с дядей. Мы с ним в город поедем, к мамке вашей.

Две девочки-погодки вышли из-за занавески и в смущении остановились, глядя то на военного дяденьку, то на шоколадку в его руке. Хозяйка, улыбаясь, подвела девочек к столу и усадила за него обеих девочек.

– Как вас зовут, цыплята? – спросил Самсонов.

– Галинка, – ответила одна, постарше, самая бойкая.

– Оксанка, – ответила вторая и потянулась рукой к шоколаду. – Дай!

Спецназовец смотрел, как девчушки, пачкая руки и щеки почти до самых ушей, мусолили шоколад, а сам вдруг подумал, что это же так здорово, вернуться после задания или учений домой, где тебя ждут вот такие пигалицы. Радуются тебе, ждут гостинцев. А потом к столу выходит она… женщина, которая любит тебя и ждет. И она улыбается и накрывает на стол. А в доме тепло и уютно, потому что в нем есть женщина. И всегда вкусно пахнет, и желтый абажур над столом… Нет, зеленый. И ходики в кухне. Часы-ходики должны быть обязательно!

– Они, я смотрю, не очень испугались бандитов?

– Что вы! Испугались, да еще как. – Женщина стала грустной, вспомнив весь тот ужас, который пришлось пережить, так же как и чудесное спасение. – У детей гибкая психика, они могут многое пережить и забыть. Это мы, взрослые, до старости будем видеть по ночам кошмары и вздрагивать от каждого шороха. У детей все проще. И слава богу!

Прохор сделал носилки. Из старых вожжей, которые остались в сарае еще с тех времен, когда в хозяйстве была лошадь, он сделал крепления в машине. Носилки будут висеть и амортизировать на неровностях. Так есть шанс не растрясти раненого. Они вышли на улицу оценить изобретение.

– Ну что, думаешь, довезем? – спросил Прохор. – Вдвоем будете придерживать, а я уж постараюсь ехать поровнее и не так быстро.

– Нет, поедете без меня, – ответил Самсонов.

– Без тебя? Ты что? – нахмурился Прохор. – Чего тебе в этой глухомани делать одному? Террористов твои ребята перебили, так что возвращайся, докладывай начальству то, что твой командир не успел доложить.

– Эй, морпех! – засмеялся Самсонов. – Ты что, забыл, что такое в армии приказ?

– Приказ? Но тебе же никто приказа не оставлял!

– Здесь не оставлял, а перед выходом я, как и вся моя группа, получил приказ найти и уничтожить диверсантов, освободить заложников и вернуть материалы, похищенные в научном институте. Я не знаю, где сейчас моя группа, но я знаю, в каком направлении следуют боевики. Приказ не отменяли, я должен их найти. Больше того, на меня мои товарищи и мой командир рассчитывают. А я буду чаи гонять в поселке и ждать нового приказа, не выполнив предыдущий?

– Ну, раз так, действуй, как тебе предписывает твой устав, – пожал плечами Прохор. – Какая еще помощь тебе от меня нужна? Может, мы на вездеходе двинем в поселок, а тебе мой уазик оставить?

– Давай лучше уж наоборот! – Самсонов похлопал вездеход по железному борту. Ты к своей машине привычный, да и детям в уазике будет лучше. Давай-ка, пока я здесь, грузить егеря на носилки, и отправляйтесь. А я соберу оружие, которое осталось от боевиков, загружу его в вездеход и двинусь на восток. Теперь проще, теперь я могу рацию на прием поставить и эфир слушать. Может, на нашей волне командира поймаю.

Меркулов, выпотрошив рюкзак одного из убитых боевиков, набросал в него полтора десятка полных автоматных магазинов, четыре гранаты и несколько банок тушенки. Все это он повесил на заднее сиденье своего квадроцикла и снова завел его. Бензина оставалось треть бака, и уверенности в том, что он скоро догонит главаря этой террористической банды с секретными материалами, у него не было. След есть, но он может закончиться, и тогда действовать придется наугад. Осталась уверенность, что у главаря немного людей, что он всех растерял в засадах и попытках остановить преследующий его группу спецназ. Времени у Серого нет, он понимает, что с каждым часов увеличивается вероятность попасть в плотное оцепление района, что район блокируют и ему не выйти, не сесть ни на один автобус, ни на один поезд или самолет. Была вероятность чартера, который унесет его черт знает как далеко, но ФСБ, очевидно, этот вариант тоже учтет.

Он то гнал свой квадроцикл на бешеной скорости, то ехал медленно, вглядываясь в след, оценивая время, когда этот след могли оставить. Был момент, когда Меркулов совсем отчаялся догнать банду, но тут ему попалось место, где бандиты сделали остановку. Мало кто задумывается, но по следам, которые люди оставляют на отдыхе, пусть даже они и пытаются не оставить следов, понять можно многое. Найти место, где банда справляла нужду, не составило труда, и Меркулов понял, что нагоняет врага.

Иногда везение кончается очень неожиданно. Для Меркулова оно закончилось взрывом гранаты под задним колесом квадроцикла. Машину занесло так, что спецназовец не смог удержать руль, и в последний момент, чтобы его не придавило тяжелой техникой, соскочил с него и покатился по траве, немного оглушенный. Он не выпустил из рук автомата, но рюкзак, набитый боезапасом, остался на перевернувшемся квадроцикле. Меркулов хотел вскочить, но тут ему кто-то наступил на левую руку, а правую прижали коленом, и в горло уперлось холодное лезвие ножа. Спецназовец увидел лицо, которое видел на фотографиях. Так вот ты какой, Серый!

– Значит, сам командир мне попался, – процедил сквозь зубы террорист. – Капитан, да? О, спецназ ГРУ! Лестно, лестно, только где твои бойцы, капитан? Что же ты один за мной гоняешься? Думаешь, что остановил меня? Слабоват против меня даже твой спецназ. Я головой работаю, а вы только бегать быстро умеете. Но бегаете вы хорошо, жалко, что все закончилось. Нет у меня времени с тобой продолжать эти игры.

Меркулов лежал спокойно и слушал, глядя террористу в глаза. А ведь он устал, заела его эта погоня, в которой он все время проигрывал. Дурак, даже в кино простой зритель понимает: если отрицательный герой в самый напряженный момент начинает много говорить, то, значит, он проиграл. Так получалось и здесь. Выговориться захотелось замученному погонями Серому, свое эго потешить. Я крутой, круче вашего спецназа!

Серый поднялся и отряхнул колени. Двое его боевиков продолжали держать спецназовца и ждали приказа. Серый усмехнулся, в последний раз посмотрел на пленника и сказал:

– Не надо сложностей. Просто убейте его и положите рядом с перевернувшимся квадроциклом. И растяжку поставьте, и гранату под его тело. Пусть сюрпризом будет тем, кто его найдет и кинется осматривать, проверять, живой он или нет.

«Опять много болтает, – подумал Меркулов. – Нервы совсем расходились у Серого». Человек, державший нож у горла спецназовца, повернул голову, чтобы кивком ответить главарю, что приказ понят. Нож в этот момент непроизвольно отодвинулся от горла на какие-то десять сантиметров, но спецназовцу хватило и этого. Дернув головой, он схватил зубами мягкую часть кисти вооруженной руки и стиснул так, что в рот ему брызнула кровь. Боевик заорал, но никак не мог выдернуть руку из зубов Меркулова. Второго спецназовец ударил носком ботинка в голову из такого положения, из которого тот не рассчитывал получить удар. Серый схватился было за кобуру, но тут с другой стороны поляны вдруг ударила длинная автоматная очередь, и тогда террорист бросился за деревья.

Меркулов успел заметить направление, по которому побежал Серый, но сейчас ему предстояло избавиться от двух противников. Опрокинув одного ударом носка ботинка в висок, спецназовец перехватил окровавленную руку второго, и рывком перевалил его тело через себя, и, навалившись всем своим весом, вдавил нож в его грудь. Боевик вскрикнул, цепляясь мертвеющими пальцами за тело спецназовца, а Меркулов уже видел, что первый боевик после его удара поднимается, держа автомат. Не вставая, капитан ударом под щиколотки подсек ноги боевика. И пока тот падал, он кувырком вскочил на ноги и бросился на своего врага. Отбив автомат в сторону, он нанес противнику несколько сокрушительных ударов в челюсть, а потом, взяв его голову в захват, рывком повернул ее в сторону, задирая подбородок. Хрустнули позвонки, и тело ослабло в руках Меркулова.

Несколько пуль свистнули над головой, две подняли фонтанчики пыли совсем рядом. Меркулов перекатился, подхватывая свое оружие, и укрылся за перевернутым квадроциклом. Сменить позицию ему не удалось, потому что он попал под шквальный огонь сразу двух автоматов. Отвечая почти не целясь, спецназовец отползал к деревьям, ища укрытие, откуда можно было бы определить силы врага и их расположение.

– Берег, я здесь! – вдруг сквозь автоматные очереди услышал Меркулов.

К своему изумлению, он увидел лейтенанта Одинцова в старого образца «разгрузке», с автоматом, бегущего зигзагами по лесу и стреляющего то вправо, то влево. Раз появился Сват, надо было ему помочь пробиться к главарю, и Меркулов ответил длинными очередями в том направлении, где могли залечь боевики. Те, кто мог бы помешать Одинцову пробиться.

А лейтенант сразу понял, что командир его услышал и увидел. По тому, как Меркулов перенес огонь, как неподалеку упали два убитых боевика, он понял, что его прикрывают, и бросился вперед с удвоенной силой. А вот сейчас нельзя ошибиться, когда ребята, рискуя своей жизнью, прикрывают тебя, подставляя под огонь себя. Догонять Серого в одиночку нельзя. Можно запросто нарваться на оставленного на твоем пути снайпера или на умело поставленную растяжку. Эти ребята тоже кое-что умеют! Когда впереди мелькнула спина Серого, еще какого-то мужчины в бейсболке и светлые чуть вьющиеся волосы ученого, Одинцов сразу прикинул маршрут, которым они пойдут. Кратчайшим путем к реке или к железной дороге. Может быть, есть у Серого и еще какой-то аварийный вариант на такой вот случай. Все что угодно, до спрятанного в лесу вертолета.

Спецназовец свернул налево и побежал в гору. Если вот по этой возвышенности подняться, то можно попробовать впереди перехватить убегавшую группу. Главное – перекрыть им путь, устроить засаду. «А смогу?» Бежать в гору, потом опередить их внизу и все это со скоростью большей, чем у них? Ну не спортсмены же они, в конце концов! И Одинцов побежал вперед, старясь держать дыхание ровным. Сердце билось на пределе, мокрая рубашка прилипла к спине под «разгрузкой», пот заливал лицо, но он бежал, выдерживая ритм, то и дело посматривая вправо, не покажутся ли боевики. Стрельба сзади то усиливалась, то затихала. Создавалось ощущение, что Меркулов там не один и что группе, сколько бы человек в ней сейчас ни сражались, удалось разъединить противника и выбивать боевиков поодиночке.

«Еще, еще быстрее», – говорил себе лейтенант, чувствуя, что дыхания уже не хватает. Слишком большая скорость, превышает все нормативы по прохождению марш-бросков, но сейчас на кону стоит такое, что думать о нормативах не время. Главное – выдержать такой темп, задержать, остановить. Ведь совсем на немного их задержать, и подоспеют ребята. Ну а если не подоспеют, то все равно он задержит, насколько сможет, все равно фактор времени за спецназом, а не за этими уродами… «Беги, Юра, беги… Держись, вспомни Марину!»

Кажется, он успел добежать до скалы, которая преграждала путь боевикам и которую им придется обходить слева. Успел в последний момент, когда его заметили боевики и начали стрелять. Одинцов рухнул на камни и заполз под их прикрытие, отталкиваясь ногами, цепляясь пальцами. Сейчас он понял, что в своих разбитых кроссовках он бы не смог добежать. Пуля раздробила камень возле его головы, и острые осколки больно впились в щеку и висок. Еще одна пуля пробила штанину, но чудом не зацепила ногу. Грудь вздымалась и опускалась, как кузнечные меха, колотилось сердце, готовое вот-вот выскочить из груди. Воздуха не хватало, во рту пересохло, но сейчас это было не главное. И Одинцов, выставив ствол автомата над камнями и поводя им из стороны в сторону, не целясь, выпустил весь магазин в тридцать патронов. Главное – остановить, пусть остынут, пусть прячутся. Лейтенант сменил магазин и заполз еще дальше за камни.

Боевики стреляли короткими очередями, пули бились в камни то здесь, то там. Спецназовец сразу понял, что происходит. Одни прикрывают и стреляют короткими очередями по самым опасным местам, где, на их взгляд, спрятался Одинцов, не давая ему поднять головы, а несколько человек пошли на штурм, подбираются под прикрытием огня к камням. «А ведь в это время, пока они пытаются меня убить, Серый с предателем и материалами уходят!» – Эта простая мысль заставила Одинцова собраться. Он, лежа за камнями, осмотрелся. Да, вперед проскочить, не попасть под пули, а потом у него будет прекрасная позиция.

Лейтенант переполз, сменил магазин на полный и достал две гранаты. Подготовив гранаты к броску, он быстро высунул голову из-за камня, оценив расположение боевиков, подбиравшихся к его укрытию, и их количество. Пули мгновенно стали бить в камни возле него, но главное было сделано. Спрятавшись в своем укрытии, Одинцов одну за другой бросил гранаты. Грохот взрывов, крики. Спецназовец тут же перескочил на пять метров в сторону и открыл огонь из автомата. Двоих или троих достали осколки гранат, как он понял. Еще двоих он свалил автоматными очередями, но тут случилось то, что часто случается на войне.

Пуля ударила в руку выше локтя. Лейтенант ощутил сильный толчок, и рука онемела. А потом стала нарастать, заполнять всю руку волна боли. Одинцов зарычал от бессилия и обиды. Он рычал, матерился и выпускал очередь за очередью во врагов внизу. Те уже перестали атаковать и отползали, но в него стреляли из леса, и он перенес огонь туда, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание. Нельзя, нельзя терять сознание! И снова град пуль обрушился на скалу.

Одинцов откинулся на каменную стену и нащупал на груди медицинский жгут, зажатый лентами с «липучкой». У парня, с тела которого он снял эту «разгрузку», был боевой опыт, предусмотрел возможность ранения. Спецназовец стал перетягивать руку выше раны, пытаясь остановить кровь. Боль затуманивала глаза, сознание, но он тянул и тянул жгут, думая только о том, чтобы не потерять сознание. Ведь ему еще придется стрелять, а тело начало колотить в сильном ознобе. Одинцов стиснул зубы, рыча от злости, и пополз еще левее, на новую позицию.