Край света, так называют это место. Вообще, в Поднебесной есть и другой «Край света», ландшафтный парк в провинции Хайнань. Там — крайняя южная точка Китая.

Здесь, скорее, край земли. Потому как за краем — небо, облака, обрыв. Бездна. Если сорваться с этого края, косточек не соберешь.

— Госпожа Ли, мы готовы, — голова младшего Ся впихивается в походную матерчатую гримерную.

Режиссер Ян решил начать съемки с наиболее сложного в реализации. С выезда на натуру. Цивилизации поблизости нет, надо ехать больше часа на машине до ближайшей деревушки. Зато вид — закачаешься.

Облака чуть выше уровня земли. Они застилают бездну, льнут к скалам. Стоит им отступить, там прозрачный воздух и невообразимая глубина.

Еще тут очень тихо. Только крик хищной птицы порой разорвет тишину. Было тихо: до прибытия съемочной группы. Теперь здесь много шумных и деловитых китайцев.

Это ошеломительное — дух замирает от одного взгляда! — место взято для старта съемок не из прихоти. Кадры отсюда будут использованы для тизеров. Коротеньких роликов, задача которых — привлечь зрителей к просмотру до старта самого сериала.

— Удачи! — сжимает кулачки младшая Чу.

Эту моль бледную к нам с мамой прикрепили намертво. Быть на нашей стороне — в ее интересах, так как она из команды режиссера Ян. С ним тоже не так все просто.

До выезда на объект нас нашла ассистент Фан (та, которая фантик).

— Вы должны знать, — обращается к маме, но внимаем мы обе. — Отстаивая свое видение и Мэйли в роли фарфоровой куклы, Режиссер Ян поставил на кон свою карьеру. Если рейтинги сериала будут низкими, он не только откажется от гонорара. Он покинет киностудию.

— Разве так можно? — искренне поражается моя добрая мать. — Это слишком…

— Конечно, это устная договоренность, — холодно сообщает ассистентка. — Но режиссер Ян — человек слова. Мы не можем его подвести.

Фан явно не согласна с выбором — с риском? — шефа. Но ее мнения никто не спрашивал, как не осведомляются у канцелярского набора, что он — набор — думает о качестве писчей бумаги. Недовольство свое она старается скрывать, но удается плохо.

Впрочем, мне ее эмоции тоже не слишком интересны. Так как я не намерена срывать съемки и как-либо вредить ее кумиру. Мы с режиссером на одной стороне. На стороне высококачественного и зрелищного кино. Остальное несущественно.

— А-Ли, ты точно готова? — тревога в голосе матушки.

После того случая с попыткой похищения Чжан Джиана она вся — комок нервов. Мать винит себя в том, что ее драгоценность пострадала. А ее не было рядом… Мысль о съемке бесценного сокровища на самом краю чудовищно глубокого обрыва не способствует успокоению.

— Разумеется, мамочка, — улыбаться я не могу, грим.

Я и говорю-то, едва размыкая губы. Покой и умиротворение «транслирую» интонацией. На самом деле, я в восторге. Профессиональная работа на природе, в таком невероятном месте.

Месте, где небо сходится с землей, а облака захлестывают зеленые травы. Что может быть более захватывающим для начала карьеры?

По ходу, сценарист Ма, лошадь страшная, прикурил лепестков хризантемы, раз отправил целую принцессу в столь нежном возрасте в горный храм. В переноске для хомячков, блин. Или морских свинок? Так-то есть в Сюли нечто свинское, пусть и не во внешности.

На обратном пути из священного места дядя принцессы, он же важный чиновник и… тадам: заказчик фарфоровой куклы предложит проложить маршрут через один небольшой городок. Как раз тот, где наш отель: центр населенного пункта сохранился с давних времен. Он вполне подходит для проходных (по маршруту следования принцессы с сопровождающими) съемок.

На окраине города (вернее даже, на отшибе) обитает и трудится мастер-кукольник вместе с дочерью. Правда, к прибытию делегации они оба уже будут мертвы. Заказчик обнаружит лишь прекрасную меня (куклу, то бишь) в пустом доме. Точнее, два трупа в самой дальней комнате люди канцлера найдут, хозяину доложат. Тот велит не церемониться и скинуть тела с обрыва.

«Птицы кумай разберутся», — щедро решит подкормить пернатых канцлер. — «Здесь горы. Небесные похороны будут в самый раз».

Славный у принцессы дядюшка, не правда ли? Заботливый. И птичек любит.

В планах съемки меня любимой для всех этих сцен (живая девочка с папой, ритуал, перерождение и хладный труп) значатся во второй половине дня. И ночь, если потребуется (по увеличенному тарифу).

На съемки в том же доме отведен и завтрашний день. Но завтра — сцены с мастером кукольником. Известным и уважаемым в Поднебесной актером старшего поколения. Его с большим трудом уговорил на участие в сериале собственнолично режиссер Ян. Информация от ассистента Фан(тик), ей стоит доверять. То, что мне с ним вместе предстоит сыграть — большая удача для старта карьеры.

Возвращаться позднее сюда не планируется, так что снять надо всё. И снять хорошо. Зная нашего режиссера, покой нам будет сниться, причем не этой ночью. Эта ночь пройдет в трудах.

— Чу? — это молчание ягнят в исполнении помощницы уже напрягает. — Ты здорова?

Тут подходит мама с подносом и тарелочками.

— У-у… бу, — говорит наша моль.

Чу сдувает в направлении санузла.

«Кажется, вечер прошел содержательно», — думаю и понимаю, что с едой лучше подождать. — «На выпивку принцесса не скупилась».

А то приглушенные звуки не способствуют.

— Съешь это, — премудрая китайская женщина встречает по выходу бедную бледную Чу. — Остро-кислый куриный суп с имбирем и сельдереем. Станет легче.

Лин Мэйхуа не первый год замужем. Опыт работы борьбы с интоксикацией после субботних возлияний супруга в кругу коллег у нее богатый. И там, где я недоумеваю: «Чего это с нашей помощницей?» — дальновидная мать моя заказывает (или готовит) специальный суп.

— Как доешь, я сделаю тебе чай, — добавляет мама. — Чай шен пуэр из Юннани, подарок от моей подруги.

Китаянки обмениваются взглядами. Одна — воплощенное милосердие, другая — квинтэссенция страдания.

— Госпожа Ли, вы моя спасительница, — немного погодя моль пытается вспорхнуть и начать кланяться.

Спасать бедолаг у нас явно семейное. Мамочка перехватывает это дрожащее тельце, сажает обратно.

— Обо мне никто никогда так не заботился! — прорывает внезапно трубу с соленой жидкостью и жалостью к себе.

Держать лицо? Да тут бы платков хватило, чтобы все слезы удержать. Уж не знаю, вчерашняя выпивка её так расшатала, или мамино участие в деле противостояния похмелью.

…Чу Суцзу (имя означает — простая хризантема, и снова этот цветок вылез) единственный ребенок в семье. «У-у-у», — сократил мой не вполне адаптированный разум.

Правило «одна семья — один ребенок» сработало против этой девочки. Она не первая и не последняя. Вообще, оно, правило, не категорично. Для ряда национальных меньшинств действуют иные нормы (два малыша на семью). В столице и некоторых провинциях, если оба родителя единственные дети в своих семьях, можно официально получить разрешение на второго. Система штрафов и поощрений тоже существует. Но штрафы существенные, не всем по карману.

Вообще, я про это правило узнала как раз после происшествия с Джианом. Сознательная дочь нашей соседки, тетушки Яо, приходила вместе с мамой, проведать маленькую героиню (меня) и отругать родительницу. За то, что дети без присмотра гуляли — и не в первый раз. Яо Сяожу тому свидетель. И тот акт доброй воли, когда она нас (в смысле, мы её) заиграла до изнеможения — это девушка реально защищала нас от гипотетических злоумышленников.

Похищение детей — огромная беда для одних и выгодный бизнес для других. Соседка Сяожу по общежитию — дочь полицейского. Она делилась печальной статистикой: сколько мальчиков пропадают, а сколько находят. Спойлер: там всё грустно.

Как потом легализуют украденных парней, экспрессивная красотка не рассказала. Зато озвучила статистику задержаний похитителей. Она на донышке, около нулевой планки болтается.

Вывод: берегите детей! Глаз с них не спускайте. Дети — цветы жизни, и некоторые даже готовы рвать их с чужих клумб.

У семьи Чу на обход запрета денег явно не нашлось. Росла она, как сорняк. Нелюбимый, потому что девочка. Как тут говорят: «Выданная замуж дочь — всё равно, что проданное поле». То есть, ты его много лет возделывал, удобрял, силы свои вкладывал. А она раз — и отошла в чужие руки, в другую семью. И как бы вы получили выкуп за невесту (плату за поле), но затраты это вашей семье не перекрыло.

У-у-у еще и красотой не блистала. Простая хризантема, что с нее взять. С учебой не заладилось: Чу очень старалась, но всегда была лишь в середине рейтинга. По всем предметам. Баллов кое-как хватило на непрестижный вуз.

Учителя ее не замечали, друзей бледная моль не завела. Она же пыль со страниц учебников пыталась поглощать, ей не до поиска друзей было. Потом низкооплачиваемая работа на студии в должности младшего помощника. Где все постоянно что-то требуют и орут, а тебе даже голову поднять нельзя.

Даже вчера на вечеринке с ней никто не заговорил. Бедолага и напилась-то так, чтобы залить одиночество, ненужность и отвращение к себе.

И тут по утру мать моя, святая китайская женщина. С супчиком и чаем (переводим: с заботой).

— Чу, — говорю и вздыхаю. — Я маленькая. Но даже я понимаю: плохое не утопишь. Всё плохое — отлично плавает.

— Мэйли, — зареванное лицо озаряет робкая улыбка. — Ты такая хорошая.

— Да, — глупо не соглашаться с очевидным. — А теперь расскажи, кто там был? На вечеринке.

— Ай-ё, — закатывает глаза и сразу же морщится бледная моль. — Легче сказать, кого там не было.

— Вот и скажи, — улыбаюсь я широко-широко.

Раз с нашей лазутчицей никто не разговаривал, особо ценных разведданных ждать от нее не стоит. Но можно методом исключения составить список потенциальных союзников. Знаете, чтобы был.

Итак, не присутствовали: мы с мамой, режиссер и его помощник, главный оператор и костюмер. Последнее радует: хотя бы «забытых» булавок в швах одежки можно не ждать. Другие в списке вполне ожидаемы. Остальные работнички с энтузиазмом налегали на даровые алкоголь да закусочки.

— Хорошая работа, агент Чу, — хвалю.

Правда, агента в озвучке приходится менять на «помощника», но ей все равно приятно.

Эта Чу-у-у (я не хочу звать ее чучелом, хоть и созвучно, язык не поворачивается) робко улыбается. И как-то разглаживается вечно напряженный лоб. Взгляд не как всегда — исподлобья, а вполне себе прямой.

Улыбаюсь в ответ. Что-то доброе и успокаивающее шепчет мама. Поглаживает эту брошенку при живых родителях по волосам. Добрая она у меня, всех норовит утешить и прикормить.

И с каждым поглаживанием уходит эта ее внутренняя зажатость. Бедный ребенок всю жизнь держал голову опущенной, боялся поднять к свету. Ее или шпыняли, или не замечали. Лучшая почва для комплексов, расти — не хочу.

Мне охота закрепить Чу в нормальном, не забитом состоянии.

— Гримироваться! — заявляю и тычу палец в сторону двери.

— А не рано? — удивляется мама. — Нас обещали заранее известить.

Кажется, настало время для безотказного малявочного заклинания.

— Хочу.

Против этого у Мэйхуа нет аргументов.

Сегодня гримеры разделились. С утренним выездным составом отправилась одна из них. В любой момент что-то может потребовать исправления. Другая осталась в номере, который приспособили под костюмерную и гримерную, два в одном.

Владельцы отеля не то, что не против, они счастливы предоставить нам все необходимые условия. Лотос снял все здание на неделю, оплатил еду на вынос на все дни.

— Старшая! — с порога временной гримерки выпаливаю я. — Добрый день. Как ваше самочувствие?

Согласно разведданным агента Чу, команда стилистов накушалась вчера в зюзю. Эта вон стоит пошатывается. Как там другая, нормально ей в тряску по горной дороге с похмелья?

— Ай… — начинает и морщится мелкая китаянка с пуховкой. — Я…

Делаю шаг в сторону, пропускаю вперед бригаду скорой помощи: маму и помощницу. С тем же супом и чаем, что оживили нашу бледную моль.

Вообще, я не обязана обращаться к ней, как к старшей. Да, между нами пропасть в возрасте. Но мой статус в съемочной группе — выше. Такой вот казус. Можно просто поздороваться. Или вообще: кивнуть и сесть в кресло. Но мы же помним про кошку и доброе слово?

От угощения эта юница, мучимая бесом похмелья, пытается отбрыкиваться. Но недолго и не слишком убедительно. В итоге суп и чай оживляют еще одну зомби. Этого недостаточно, чтобы перетянуть на свою сторону «воскрешенную». Но для маленькой и невинной просьбы — вполне.

— Старшая, — еще улыбочку, мне не сложно. — Вы такая мастерица! Пожалуйста, сделайте нашу Чу красивой.

Этому недолюбленному ребенку важно ощутить уверенность в себе. Да, это не исправит родительские ошибки. Но, возможно, поможет полюбить себя. Симпатичное отражение в зеркале любить легче, чем бледное, замученное и замусоленное жизнью.

Миниатюрная повелительница кисточек осматривает мою помощницу с головы до ног. С сомнением качает головой.

— Не на роль? — уточняет.

Трясу головой: нет.

Теперь упирается моль, всеми лапами и крыльями. Были бы усики, как у настоящей моли, уперлась бы и ими. Но на моей стороне мама, а у той весомый довод.

— Мэйли так хочет.

Полчаса спустя из кресла поднимается другой человек. Хризантема раскрыла лепестки под умелыми руками, иначе и не скажешь. Гример не стала из бледной Чу делать женщину-вамп, даже без красной помады обошлась (тут оттенки красного — это топ продаж всех помад).

Подчеркнула брови, подрисовала их погуще. Узкие от природы и глубоко посаженные глаза выделила очень деликатно. Больше они от этого не стали, но заметнее — да. Поиграла с румянцем, завела его даже под брови и на мочки ушей. Тени заметно сузили нос и линию челюсти. Жидкая помада цвета осени, как завершающий штрих.

Мне его разглядывать некогда, хотя внимания заслуживают и образ, и актерская игра. Мне пора в погружение…

Без понятия, как я сыграла. Наверное, хорошо.

— Камера, мотор. Начали, — на этой фразе я отключила сознание малышки Мэйли.

Осталась лишь тьма.

Позже я ни разу не посмотрю эпизод, в который включат эту сцену. «Мама, животик болит», — и еще куча других отмазок. Лишь бы оказаться подальше от экрана телевизора.

«Если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя[1]», — Ницше знал, что говорил. Не стоит мне лишний раз глядеть, соприкасаться с бездной. Для оценки своего исполнения достаточно гробового молчания в помещении.

Заключительное в роли живой девочки — лежание в неподвижности, аки трупик — легкотня. Обычному ребенку такое тяжело, но Мэйли — не обычный ребенок. Больше нет.

Неожиданность приходит, откуда не ждали. Во время переодевания и смены грима: с девочкой покончено, осталась кукла.

— Господин Ян!

Звонкий голосок чуть не приводит меня к косоглазию. Это ж надо увидеть самой, убедиться, что слух меня не обманывает.

— Господин Ян! — повторяет, без сомнения, звезда наша яркая. — У Сюли просьба.

Малышка все еще принцесса, хотя давно пора б переодеться и смыть лишнее с личика. Вечер перестает быть томным…

— Я вас внимательно слушаю, госпожа Лин, — отвечает Ян, не глядя на принцессу.

— Спасибо, — милота в голосочке зашкаливает. — Можно ли сделать так? Увидеть куклу вместе с дядей?

— Этого нет в сценарии, госпожа Лин, — щегол не шелохнется даже.

Я таращу глазюки без всяких расширителей. Это ж надо! Звездочке в марте, на момент кастинга, было два с половиной. Нынче у нас на дворе июнь. Так что ей два и девять. Вопрос: она сама до такого додумалась? Если да, то Лин Сюли — гений.

— Сценарий уже менялся, — подруливает важный жаб Пэй. — Кукла не падала с обрыва, хотя ценность этой сцены подчеркнута сценаристом Ма.

Лошадушко на выездные съемки поехал, но в первый же день слег. Что-то там с пищеварением у него. Меня подмывало сказать, чтобы он жевал траву, да побольше. Тут народная медицина во многом основана на всяком растительном. А еще тигровой мази. И теплой водичке, конечно же. Если трава не поможет, то увы. Загнанных лошадей того… пристреливают.

Так или иначе, Ма лечился. Советоваться с ним приходилось в его номере в отеле. А так, конина будущая заявил: «С нами приехал младший сценарист. Пусть отрабатывает оплату труда». На мать мою китайскую женщину сценарист решил бочку катить. И рутину свалить, а с ней и ответственность, если что-то пойдет не так.

— Что вы хотите этим сказать, продюсер Пэй? — слегка приподнял бровь Ян Хоу.

— Госпожа Цзя как-то сказала, — квакает жаба. — Что командная работа по созданию кинокартины в некотором роде сравнима с успешным браком. А для его успешности необходимы компромиссы.

«Козя», — морщусь. — «Высокогорная козя ваша Цзя».

— Выражайтесь яснее, — требует щегол. — Или не тратьте мое и свое время.

— Пойдите навстречу маленькой просьбе госпожи Лин, — говорит Пэй. — И сценарист Ма никогда не вспомнит о своей обиде.

«Обидели лошадь, нагадили в стойло», — мысленно обалдеваю я. Мне-то привычно и органично, что в рамках съемки режиссер — это первый после бога (Мироздания) человек на площадке. Кто может указывать или обижаться на ставленника Мироздания? Они там что, семью Яна Хоу держат в заложниках? Непонятно.

— Госпожа младший сценарист, — зовет щегол.

Мамочка как раз прибежала с лекарством.

— Да, режиссер Ян? — не прерывая движения в сторону дочери, отвечает мама.

— Вы одобрите появление в следующей сцене госпожи Лин?

Такой подставы я не ожидала. Разумеется, мама может влепить: «Нет». Во что нам это выльется, как сценаристу под псевдонимом Бай Я? У жабенции наверняка есть связи в индустрии. У семьи звездочек запас юаней, как у дурака фантиков.

Мамуля же уставилась на Лин Сюли, будто в первый раз видит. Кстати, возможно, что и в первый. Маму же вечно куда-то дергают, а ей важна только одна малышка — я. Мне все ее взгляды достаются, не каким-то там сторонним милашкам.

— Мам, — зову.

Та вздрагивает, резко вспоминает про лекарство и чихающую дочь. И это правильно: ее высочество можно в другой раз поразглядывать. Можно даже с мыслями о свержении объединить процесс.

— Согласись, — говорю тихонечко, когда мама отгоняет гримерш и поит меня горькими таблетками.

Она хмурится, затем кивает.

— Давайте сделаем, как вы предложили, режиссер Ян, — уверенно говорит мать.

— Что по готовности грима? — переключается на фей цветных палеток Ян Хоу. — Как долго до завершения?

— Мы только начали, режиссер Ян, — вздрагивает та из гримерш, которую мы с мамой не «оживляли».

Чуть не врезается мне кисточкой в глаз.

— Двадцать минут, и закончим, — рапортует более вменяемая.

— Работайте, — дозволяет щегол. — У нас есть время для демонстрации. И репетиции. Госпожа Лин, прошу, покажите нам, что вы задумали.

Может, у меня разыгралось воображение, но я прям слышу в голове подтекст: «Если там полная чушь, всегда можно вырезать при монтаже».

— Кукла… — пальчик Сюли указывает на пустой стол. — Будет там?

— Госпожа младший сценарист, — поворачивает голову Ян. — Будьте добры, поставьте на стол вашу сумочку.

— Я? — тычет пальцем в грудь мама. — Сумочку?

С сомнением глядит на свой простенький и кое-где потертый баул. Мать моя — домохозяйка, и сумка — часть ее рабочей экипировки. Она вместительна и удобна. И не так жалко, если в нее вытечет молоко, которое не влезло в пакет.

С собой на выезд Мэйхуа тоже взяла эту кожаную толстушку-простушку. Ребенку может многое понадобиться в любой момент. Так, сейчас внутри баула мои: кофта, шарф, рейтузы. И куртка просунута сквозь длинные ручки.

Звездочка тоже смотрит на тертую и битую жизнью суму. Морщит аккуратненький носик. Да, малыш, это тебе не дизайнерская прелесть, это трудовая «лошадь». Не путать с Ма, который тебе роль принцессы подогнал.

Но тут же меняет гримасу на улыбочку. Мила она, конечно, до невозможности, если судить чисто внешне. Прелестный цветущий ребенок. Девочка-цветочек.

Звездочка на полгода старше моего тельца. Детская припухлость уже немножко сошла. На фоне моих хомячьих щек Сюли с подчеркнуто-аккуратной линией челюсти кажется едва ли не эльфийским детенышем. Как их там? Эльфик, эльфенок? Лишь бы не эльфятина.

Но хороша. И знает об этом. Высокомерный взгляд как часть врожденной заносчивости. Перворожденная, блин, на мою больную голову.

— Режиссер Ян изначально хотел снять эту часть в пещере Шихуа, — тихонечко просвещала меня Чу, пока сам режиссер раздавал указания младшим сотрудникам. — Это совсем недалеко от столицы, пятьдесят километров. Но организовать там съемки не удалось.

— Дорого? — задала я, возможно, излишне серьезный вопрос для своего возраста.

— Не могу знать, — ответила У-у-у. — Все, что я знаю: режиссер Ян был страшно недоволен. К счастью, освободился этот новый комплекс. Гнев режиссера удалось унять.

Я поставила мысленно галочку: раскрутить родителей на осмотр той пещеры. А то предпочтения щегла уже как-то сами собой ассоциируются с чем-то хорошим. Ян Хоу, несомненно, обладает вкусом.

В тоннеле снимают шествие безликих фигур в черном. Общий сбор тайного общества убийц, как я понимаю. Следующая часть уже любопытнее. Тоннель ведет в пещеру с высоким сводом. Если не знать, что это все ненастоящее, можно и поверить.

Прям похоже выглядит: ярусы, выдолбленные в породе, лестницы в камне, хлипкие поручни из длинных бамбуковых стволов, кое-как связанных между собой веревками.

В этой пещере главгад — злодей в маске, принимает отчеты от исполнителей и раздает задания. Не прям сам между бегает от одного к другому. У гада есть помощники, убивашки на побегушках. Тоже в масочках.

Тут я долго не выдерживаю, потому как во имя загадочности в пещере запускают генераторы тумана. Мне начинает щипать глазки. Чу спешит увести меня в третье помещение, там вроде как личная комнатка главгада.

В ней он, ясное дело, не живет: тут никаких удобств для постоянного проживания. Скорей, сюда он ходит привести мысли в порядок. Подумать о высоком: статусе и горе из золотых слитков, например. Или, с учетом глубинного расположения, о самых мерзких низостях, на какие только способен человек ради достижения своих целей.

Думам должны способствовать высоченные красно-коричневые колонны и деревянная резьба перил. Дерево изящной «рамкой» обрамляет вид из «окна». Здесь кончается одна гора и высится другая. Узкое пространство не пустует: деревья и кустарники тянутся к свету.

— Они живые? — спрашиваю на бегу к густому мелколиственному растению.

— Кажется, да, — без уверенности отвечает Чу. — Хоть я и не понимаю, как это возможно. Локация отстроена четыре месяца назад. До нас здесь сняли только одну дораму. Как бы успели вырасти взрослые деревья?

Похоже, что наедине со мной наша бледная моль раскрепощается. Потому как на меня вываливают (без спроса) информацию, что Ян Хоу ненавидит декорации с искусственными растениями. Для съемок под его руководством обычно арендуют множество живых растений в кадках и горшках.

Проволочные ветки, пластиковые цветы — это, по мнению режиссера, дешево, убого и безвкусно. Я обратила внимание, что даже красный гибискус в волосах актрисы ранее (та, которая «дева в беде») был живой. Вроде бы зафиксированный лаком, но это не точно: я так близко не подходила, чтобы точно сказать.

Тут же, как показал следственный эксперимент (следствие ведут малыши), растения стояли в углублениях, в больших замаскированных кадках с автополивом. Нарочито грубые камни, колонны и перила отлично прикрывали горшки-переростки. Особенно, если смотреть от входа прямо в «рамку» из дерева. А вид достойный, взгляд притягивает только так.

И только я подумала, что поняла, о чем говорил Ян Хоу, зазывая меня в интересное место, как от входа (мы-то в изысканиях ушли в сторону) раздалось:

— Включайте воду.

Повеление Яна Хоу преобразило зал. Так, я поняла, зачем перед «рамкой» дыра в полу. Туда стекает вода, причем прямо из-под камней. Слишком ровно, чтобы казаться естественным, но очень эффектно.

А между колонн на фоне горы и зелени журчит… водопад.

Хэндянь живет от киноиндустрии. Он весь в настоящем времени существует за счет и во благо китайской фабрики грез. Не удивительно, что местные выстраиваются в очередь, чтобы подзаработать.

Им все равно, кем их сделают. Опиумным наркоманом из убогого притона? Солдатом любой из эпох, чья задача — лежать в кадре после «гибели» и терпеть, пока твою спину топчут ногами твои «собратья по оружию»? Нищим в обносках, слугой, живой подставкой для ног деспотичного чиновника? Эти люди сделают то, что им скажут.

Если бы нужна была массовка определенного плана, скажем, европейские лица, Лотос (в лице кастинг-директора Цзя) обратился бы к агентам. Выставил бы предложение (обычно вполне себе «вкусное» по деньгам, не за сотню весь день вкалывать), причем солидную (порой и большую) часть агент оставил бы себе.

Это еще один повод порадоваться, что мой агент — это моя мама. Да, агент на одном артисте много не заработает, но для нас (пока что) нет цели загрести как можно больше юаней. Агентский договор оформили еще до отъезда из Бэйцзина. С юридической консультацией помог режиссер Ян. Так что в этом плане я себя ощущаю защищенной.

Да, раз уж я упомянула опиумные войны. Как нам с мамой сообщила Чу, строительство этого огромного комплекса началось как раз со съемок кинофильма «Опиумная война». Режиссер Се желал видеть город Гуанчжоу таким, как он был в девятнадцатом веке. Реальность одна тысяча девятьсот девяносто седьмого года не соответствовала пожеланиям режиссера. Прогресс слишком сильно изменил лик города.

Тогда и началась самая первая масштабная стройка «в чистом поле». С участием более ста строительных бригад с окрестных деревень. Лаоваи, со слов Чу, еще с той поры называют студию Хэндянь — «Чайнавуд».

Я спросила маму, можно ли мне посмотреть фильм (не сериал) с бюджетом в пятнадцать миллионов долларов? Кроме размеров бюджета меня, конечно, интересовали культурные и исторические моменты, ведь история основана на реальных событиях Первой опиумной войны. Режиссер Се еще и премию «Золотой петух» за лучший фильм получил. Чу, если разговорить, весьма полезный источник данных.

Мать моя китайская женщина ответила: «Сначала подрасти немного, А-Ли». Мол, там и батальные сцены, и жестокость, и насилие. Весь гарнизон форта Хумэнь погибает в попытке отразить атаку британской армии. Пушки с военных кораблей британцев мощнее, чем пушки в нашем (китайском) форте. Храбрые и преданные своей стране солдаты армии Цин гибнут, все до единого. Виной тому не недостаток боевого духа, а технологические проблемы.

И еще в фильме опиум, что вообще — фу (тут согласна на все сто).

«Хорошо, мамочка», — ответила послушная дочь. И отправилась на съемку сцен, где кровь будет литься из глаз, рта и ушей. Где будут выгибаться конечности, как бы ломаясь по воле демонической сущности. И где люди будут орать так, будто с них заживо сдирают кожу. И все эти эпизоды будут связаны со мной (с куклой, которую я воплощаю).

Мне рано смотреть сцены насилия. Но можно в них сниматься. Неплохо, неплохо.

Да, пока я не забыла. Если вы не азиат и решите приехать в Поднебесную, готовьтесь часто слышать два выражения. Вайгурен и лаовай. И там, и там есть часть: вай. Вай[1] означает внешний. Гу[2] в «вайгурен» — это государство.

Рен[3] (или рэн, так — Чу смягчает звук при произношении, а мама нет, а девушка на ресепшн в отеле и вовсе говорит, как «жэн») — значит человек. Этот иероглиф 人 один из основных ключей, и я его умею красиво писать. Он как перевернутая «галочка» или шалаш, но раньше выглядел иначе, как стоящий в профиль человек.

У-ван как раз не особый почитатель роскоши. Он правитель-трудяга, который встает в четыре утра и до заката не отрывается от дел. Указы, петиции, отчеты… Парадные одежды надевает только в случаях, когда это решительно необходимо.

Рачительность государя идет на благо стране и простым людям, но не всем чиновникам она по нраву. Им де не пристало сиять роскошнее, чем Сын Неба. А блистать-то хочется… Как-то так, на почве любви к великолепию, царь-трудоголик прощелкает заговор против себя.

Се-гун — наш сиятельный канцлер царства У — не любит себя в чем-то ограничивать. Гун — это обозначение чиновника высшей аристократии, введено было при династии Чжоу. Если переводить, будет значить «владыка». Кроме резиденции в столице, у гуна имеются обширные владения.

Его единокровная сестра — драгоценная наложница во дворце. Не царица, та — принцесса из сопредельного царства. И тот факт, что сестра всегда будет всего лишь второй женщиной в гареме, а не первой, бесконечно злит канцлера.

А эти злыдни ее — в воду. Звездочка славно справляется с ролью. Даже падение красной погремушки с золотыми колокольчиками в водичку кажется в ее исполнении случайным. Дети все немного неуклюжие, моторика еще не развита. Но сыграть неуклюжесть тогда, когда надо — это уже знак качества.

Я стараюсь быть объективной. Из этой девочки реально может вырасти звезда. Не важно, кто и как ее учит (натаскивает), играет-то сама Сюли, а не ее тень.

Игрушка, конечно, падает в пруд. Детское бесстрашие: я смогу достать. Малышка тянется за окрашенной деревянной погремушкой и… соскальзывает в воду. Пугается, барахтается, зовет на помощь.

— Стоп! — по знаку режиссера принцессу достают из водоема. — Нереалистично. Высушите верх.

— Слишком мелко, — возникает за спиной щегла тень Ян. — Как я говорила ранее…

— Мы не станем рисковать жизнью и здоровьем актрисы, — Ян аккуратно посылает Ян. — Как я уже говорил ранее. Заново. Уже в воде.

Перебарахтывалась звездочка еще три раза. На четвертый ее-таки выудил из воды дядя. Не тот, что канцлер, а тот, что брат У-вана. Принц, известный всему царству, как «бесполезный». Самый младший из братьев нынешнего государя, бесполезный принц только и делал, что развлекался. Пил, гулял, читал стихи, ходил по куртизанкам. Читал стихи с куртизанками… Отжигал, словом.

С воцарением старшего брата он получил титул князя, но испросил дозволения не покидать столицу. Ведь в его медвежий угол (тут это иначе называют, но суть та же) таких красоток не загнать, вино там паршивое, и с поэтами беда. Царь сжалился над страдальцем, закрыл глаза на эти безобидные шалости младшего, любимого и балованного брата. И даже допуск во дворец за родственничком сохранил, пусть и с ограничениями.

Бесполезный принц, прозвище так и осталось за этим отпрыском царствующей семьи, смазлив. В отличие от государя он носит яркие одежды, не брезгует украшениями. Лицо интересное, породистое. И не особо похоже на ханьцев, видать, что-то там намешано в крови. Непохожесть с государем легко объясняется разными матерями.

Сомневаюсь, что Лотос платит Бу так мало, что он не может купить себе электробритву или станок для бритья. Зато верю в то, что этот увлеченный и творческий (художественная съемка — тоже творческий процесс) человек тупо забил на сию жидкую поросль по утру. И поспешил на съемочную площадку, чтобы пораньше всю технику подготовить и начать работу.

Кстати, мелкий, но занятный факт: у большинства китайцев низкая плотность роста волос на лице. И те обычно расположены на небольшой области вокруг рта.

Зато аппаратура вся блестит, ее младшие операторы и прочий стафф только что не облизывают. Не потому, что фанатеют от чистоты, а потому что не хотят нарваться на гнев «дяди Бу».

Меня вытирают полотенцами, греют и сушат. И переглядываются. Будто спрашивают друг у дружки глазами: что происходит? Да уж, разворошила я осиное гнездо. Но начала эту игру не я, а тот, кто толкнул малявку в пруд.

Я же не свожу глаз со сладкой парочки Ян-Бу. Или Бу-Ян? Остров был еще такой в фольклоре, но не местном. Один трется у камеры слева от дорожки, второй приник к монитору. Тревожно. Я в той жизни начала свадебной церемонии так не ждала, как сейчас — заключения от этих двоих. Было? Не было? А вдруг мне тот толчок примерещился?

Последнее — едва ли. Но раз мой мозг отработал момент падения с серьезным временным лагом — осознание падения пришло уже при виде пузырьков — то исключать ошибку нельзя.

Шок, оказывается, страшная штука. Больше, чем потери жизни, я всегда боялась потери рассудка. И вот оказалась в ситуации, когда мой разум «выключился» на несколько критически важных мгновений. Не хотелось бы повторять этот опыт. Вообще никогда.

Ян распрямляется, поднимает голову. Пробегает взглядом по темным головушкам, чуть задерживаясь на мне. Выискивает кого-то отсутствующего? Я тоже машинально начинаю всматриваться.

Вне подозрений узкий круг лиц: мамочка, Чу, Ян, Бу и… Лин Сюли. Про маму и говорить не стоит. Лин Мэйхуа стоит передо мной на коленях, держит за ручки и, кажется, боится моргать. Будто если она моргнет, ее дочь снова упадет в воду.

Чу после того разговора (и антипохмельного супа) выражает такую преданность, что надо быть черствейшим сухарем, чтобы и ее подозревать. Угу, а Мэйли пока для такого — слишком мягкая сладкая булочка.

Ян не стал бы швырять свою музу в акварельно-бирюзовый пруд. Прямо сейчас режиссер — самый заинтересованный в моем благополучии человек. Заменить меня в роли куклы на текущем этапе съемок: сложно; обойдется дорого для Лотоса; заставит переснимать немало отличного материала. Короче — нет. Кто угодно из съемочной, но не Ян.

Бу — приятель режиссера и еще один фанат своего дела. Захочет ли такой запороть немалое количество отснятых дублей ради… чего? Даже в голову ничего не приходит. Тупо деньги? Да ну не.

И, наконец, Лин Сюли. Я почти на сто процентов убеждена, что толкнул меня взрослый. Мозг хоть и встал на паузу от шока, но тень над водой я смогла вытащить из этой «зависшей» базы данных. Тень — не в смысле овцу черную. А в том плане, что поверхность пруда затемнилась, когда кто-то ко мне втихаря подошел. И еще: для толчка нужны были силы. Большие, чем есть у ребенка в два года и девять месяцев.

Ян Хоу подзывает жестом своего помощника, дает указания. Жаль, мне не слышно. Режиссер не повышает голос, между нами приличное расстояние. Даже для моих чутких ушек. Еще и галдят тут всякие…

Помощник сгибается в талии, затем подтягивает Фан (тик), и еще пару младших сотрудников. Так, раз ищут, этот кто-то не из тех, кто поблизости. Мне сложно сказать, кого именно не хватает. Причина банальная: я запомнила и различаю между собой не всех черноголовых чаек.

Это уже становится интересным! Тревога как раз-таки уходит. Раз запущен процесс поиска, значит, камера действительно работала и засняла того (ту?), кто решил проверить на деле, умеет ли плавать Ли Мэйли.

Сюрприз: умеет.

— Такая маленькая, а такая молодец, — словно мысли мои читает гримерша (та, которую мы «реанимировали», надо бы узнать, как их зовут, чтоб отличать). — Не растерялась. Догадалась на помощь позвать. И барахталась сама. Как ты смогла?

«Если бы ногу не свело, я бы еще и выплыла», — морщусь. — «Сама».

Мамочка подскакивает, начинает выискивать придуманные раны.

— Где болит, доченька?

— Я в порядке, мам, — спешу успокоить родительницу. — Как смогла? Есть рот, чтобы кричать. Есть руки и ноги, чтобы ими шевелить.

«Жить захочешь — не так раскорячишься», — оставляю не озвученным. На меня и без подобных откровений странно косятся.

— Ваша дочь и в самом деле удивительная, — пучит глаза и кивает моей маме гримерша. — Я бы и взрослая так не сумела. Сразу бы камнем на дно пошла. Я не умею плавать, да никто в семье не умеет. Это очень страшно.

Позже мне объяснят, что очень многие китайцы «не плавучие». Не во всех регионах есть водоемы, в которых можно купаться (безопасно). А на бассейн не у каждой семьи найдутся юани. Так что множество взрослых жителей Поднебесной даже на курортном морском побережье вместе с детками пойдет плескаться на мелководье. И тоже в надувных кругах. Это не прям поголовно, но не уметь плавать для ряда китайцев — нормальное явление.

Ведь как сказал великий и незабвенный Мао Цзедун: «Чтобы научится плавать, надо плавать».

Поиски тем временем затягиваются. Я снова начинаю нервничать. Не люблю, когда происходит что-то важное для меня, но я при этом никак не могу повлиять на ситуацию. Это еще множится на детское тельце. Бесит беспомощность.

Когда же помощник режиссера притаскивает (буквально: он тянет ее за руку, как животину за поводок) девчонку, я зависаю еще раз. Натурально, с открытым ртом. Она? Но… какого демона⁈

Ян и Бу идут к нам с мамой, сюда же буксируют актрису. Олень в лучах прожектора, ей богу. Миленькая. Бровки сведены, глаза на мокром месте, нижняя губа подрагивает. Не хватает подписи: «Не виноватая я».

Так вот Мэйли спросила про одну открыточку, да… А там еще много всякого. Остальные открытки, правда, со значениями попроще. Журавль — «хэ» — созвучно с «хэ», которая гармония (и с «хэ», которая лотос). Этого длиннолапого пернатого я цапнула и так с ним и ходила, пока длилась лекция. Он не из врановых, но тоже правильный птиц. На картине журавль — это пожелание мира, спокойствия и гармонии.

Еще была картиночка с фруктами. Все эти фруктики и в натуральном виде присутствовали среди даров, так что мама совместила пояснительную лекцию с угощением дочери.

Персики в подарке — это пожелание долголетия и умиротворения. Хурма — к радости и счастью. Мандарины — к удаче. Открыточка с хурмой («ши»), мандаринами («цзюйцзы») и веткой кипариса («байчжи») — это отдельная прелесть. «Бай» звучит как «белый», «кипарис» и «сто». «Ши» омоним слова «дела» (и не только, но здесь и сейчас — дела да хурма). «Цзюй» в написании напоминает «удачу». И вместе, в сборе, это будет означать: удачи вам во всех делах.

Разве не прелесть?

В деревянной шкатулке лежал корень пятнадцатилетнего женьшеня. С сертификатом и индивидуальным номером. Корень дикого лечебного женьшеня по силе воздействия отличается от культивируемого в теплице, так что дар — дорогой. Самый дорогой презент из представленных. И самый неожиданный даритель: молодая госпожа Лин (через личную помощницу, конечно).

Я только головой покачала, как услышала.

— А остальные?

Мэйхуа с готовностью перечислила. Большая корзина с разными фруктами — от режиссера, шуршащий пакет с хурмой — от главного оператора, сумка с восьмью мандаринами — от помощника режиссера. Восемь — «ба» — звучит, как «ба» — становиться. Например, становиться богатым. Благоприятное даже число мандаринок!

Фрукты — недешевое удовольствие. Так что большинство обошлись открытками с добрыми пожеланиями. Журавль — от Чу, к слову. Рис — от девочек-гримерш.

Это было так трогательно. Приятно и неожиданно. Даже глазки чуть-чуть защипало. Особенно, когда мама передала пылкие слова помощника режиссера, когда та отбивалась от подарка: «Я должен показать свою искренность маленькой благородной госпоже, даже если завтра мне придется есть одни сухари».

— Чего это они? — совсем по-детски спросила я. — Я же ничего для них не сделала.

Дурынду не сдала представителям закона, так от той подарков не приносили. Если не считать за таковой дорогущий женьшень в коробке.

— Я уже отказалась от всего, — сообщила мать, при этом очищая мандаринку.

Запах по номеру пошел такой вкусненький. Обожаю мандарины, еще с прошлой жизни.

— Но оно же всё здесь? — снова «включила ребенка» я.

— Они настаивали, — улыбнулась Мэйхуа. — Это гуаньси[2]. Связи, социальные коммуникации. Ты показала сегодня пример удивительного благородства, доченька моя. А еще раньше — талант и упорство, работоспособность. Мэйли — совершенно особенная девочка, я это знаю. Они поняли не так быстро. Прими их искренность.

— А… — глубокомысленно и содержательно сказала особенная девочка. — Э…

— Люди поняли, что с тобой необходимо считаться, — решила помочь мне моя умница. — Значит, и налаживать отношения. И да, твое великодушие нельзя было не оценить. И смелость, конечно же. И упорство: там, где они бы сломались, пошли бы на дно, ты продолжала бороться. Ты мой маленький, но сильный бамбук, доченька. И теперь с тобой будут считаться.

Она замолчала и опустила взгляд на свои красивые, но исколотые иголками руки. Вздохнула, тщательно дочистила мандарин, чтобы подать его мне.

«Будут считаться, несмотря на простое происхождение и низкий статус твоей семьи», — как бы дополнил этот вздох.

Ганьси, гуаньси, хайши гуаньси — связи, связи и еще раз связи. Архитектуру социальных связей в Китае выстраивать так же важно, как и дышать. Это вплетено во все процессы тут, как часть культурного кода. Глупо отрицать очевидное. Чтобы прорваться на самый верх без связей, надо быть чертовски удачливым гением. И лучше бы (вдобавок) богачом. Кто-то рождается в «правильной» семье, где все рукопожатия уже произведены, отношения налажены, «мостики» построены. Мне в этом плане будет сложнее.

Приняла из теплых рук оранжевые дольки. Тут же протянула самую сочную вверх. Мамочке. И рожицу грозную состроила: не вздумай отказаться.

Сердечная улыбка дороже всех подарков. А гуаньси? Выстроим. Какие наши годы? Я замок из песка вместе с соседскими оболтусами возвела. И эту крепость из улыбок и слов подниму при содействии моей замечательной. И с батиной тихой, но такой важной поддержкой.

Только наше гуаньси будет стоять на фундаменте моих настоящих способностей. И признании истинных навыков. Таланта, если так угодно. Не на банальном мы его построим: ты мне, я тебе. Самоуважение не купишь за деньги. Не стоит и пытаться. Поэтому пусть будет сложно, потребуется много времени и усилий. Но мы справимся. Обязательно. Глядя на множество приятных мелочей (и не только) в номере отеля, я в это верю.

В любом строительстве много работы, на любом из этапов. Все они требуют не только грамотного руководства, но и рабочих рук. Если с сериалом сложится удачно, надо будет подумать, как переманить Чу из Лотоса. Да, это стоит всесторонне обдумать.

Потянем ли мы финансово личную помощницу? Не повлияет ли на дальнейшие отношения со студией то, что мы «сорвем» с их «грядки» одну простую хризантему? Ну и захочет ли сама Чу променять стабильную работу на непонятно что под началом малявки. По документам-то нанимателем выступит мама, но все мы понимаем, как дела обстоят взаправду.

Поутру (в три пятнадцать, если прям точно) в дверь нашего номера робко поскребся помощник Ся.

— Съемки госпожи Ли поставлены на вторую половину дня, — отчитался этот лохматик. — Вы можете отдохнуть до обеда.

Судя по величине стопки с листами «ежедневок» — распечаток (иногда — с пометками от руки) со сценами текущего дня, Ся прискакал к нам в числе первых. Прежде он заходил, когда в руках оставалось лишь несколько бумажек. Причем очень часто именно с моих эпизодов начиналась работа.

— Чтобы кто-нибудь затем высказался о моей предвзятости? — озвучивает как бы в воздух Ян.

— Вы не так уж беспредельно верите в свою актрису? — продюсер Пэй своего отношения ко мне явно не изменил.

— Не думаю, что незначительная прибавка к гонорару в виде выигрыша того стоит, — щегол не удостаивает взглядом земноводное. — Пересадите куклу на стол. Чуть левее поверните. Теперь свет. Да, так хорошо. Камера, мотор. Начали!

В этой самой комнатке сегодня много всякого произойдет… Но сначала улыбаемся глазами. Снова.

— Взгляни, — после еще одного отснятого дубля и объявления о перерыве подзывает меня Ян Хоу. — Вот, что вышло, когда мы добавили в сцену слуг.

Светотехники сотворили нечто невероятное. Свет в помещении не слишком ярок (а он и не может быть ярким с окнами из рисовой бумаги), но освещено всё пространство. Тон какой-то особенный, почти мистический. Мои глаза лучатся, и речь не только о моей игре, но и всё о той же работе специалистов по освещению.

Затем я обращаю внимание и на других участниц эпизода. Девчуля, которой «подарили» куклу, сначала радостно прыгает и хлопает в ладоши. Потом ловит мой взгляд и останавливается, затаив дыхание. Еще она «зеркалит» мое счастье зрачками: вид у малышки такой, словно это ей подарили желанного котеночка (щенка, хомячка, не суть — хвостик долгожданный). Дети чутки, эмпатичны. Их легко увлечь в мир грез.

А затем я замечаю пару соляных столбиков в сторонке. Там две служанки, одна постарше (няня или кормилица), вторая совсем молоденькая. И тут мне становится даже немножко неловко. Потому что те двое взирают на меня, как на икону.

Дальше у меня перерыв. Служанок «откачивают», заставляют отснять проход вдоль дома. Там они обсуждают внезапную щедрость канцлера. Такой особенный дар чиновнику, который изредка позволяет себе нелестные высказывания о дарителе и его политических ходах… «Подозрительно. Не к добру». «Но какая ж красота!»

В том, что «это ж-ж-ж неспроста», служанки зрят в корень. То, как Се-гун отправит в усадьбу чиновника Ян убийц, отснимут позже. Сначала отработают здесь «кусочки» истории. Канцлер «за кадром» для обитателей поместья Ян велит «решить это недоразумение». И, раз щедрый дар не сработал, как того ожидалось, вечером в усадьбу явятся специально обученные люди. А игрушку велит вернуть. Даром, что не сработала, как он на то надеялся. Но кукла так-то денег стоила, не разбрасываться же золотом зазря?

Хозяев и их личных слуг вырежут быстро и технично. Бутафорская кровь польется, как брусничный кисель. Сразу трое убийц заявится в комнаты, где ночует малышка Ян. Кроха проснется среди ночи, попросит водички — и этим подорвет с жестких лежанок служанок.

После водички малышка затребует отвести ее к кукле. «Куколка тоже хочет пить», — детская логика в понимании сценариста Ма. Вот так и застанут парни в черном маленькую Ян, со слугами возле канцлерского дара.

Экшн с моим участием. Как долго я этого ждала!

Возможно, явись Се-гун лично, кукла бы не вмешалась. Но канцлера здесь нет, а трио с короткими мечами — в наличии. Лезвия в крови, а взгляды убийц направлены на маленькую госпожу Ян. Ту, что понравилась осколку человеческой души внутри фарфора.

Куклы не испытывают сомнений. Маленькая ручка подымается, сжимаются пальцы, будто бы обхватывая рукоять. Рука разворачивается: хват у убийцы в центре диагональный, как для кинжала. Мне не нужно повторять его в точности, но положение большого пальца «в плоскость» клинка я копирую. И если сначала большой палец «смотрел» от себя, то теперь он направлен на себя.

А затем механически неторопливо веду руку к своей груди. А в глазах всё так же плещется безграничное счастье. И блеск утренней серебряной росы — это заслуга «световиков».

Актер не сводит глаз с куклы. Повторяет движения. Так точно, что я едва не порчу дубль: почти поверила, что он не уведет оружие вбок, чтобы проткнуть ткань и мешочек с бутафорской кровью, а реально в грудь себе вонзит этот меч. Но что-то мелькает в его взгляде, кисть чуть смещается. Брусника…

Этот оседает, так — до последнего — и не сводя взгляда с нежных глаз прекрасной фарфоровой игрушки.

Беда в том, что кукла всего одна, а убийц — трое.

Тот, что был справа, бросается к кучке испуганных дев. Молоденькая служаночка отчаянно кидается вперед, закрывает собою госпожу и кормилицу. Этот миг принадлежит только юной актрисе. Тут и героическое самопожертвование, и трагедия, и весьма качественное падение на руки актрисы постарше.

Даже убийца ненадолго замирает (сразу после того, как выдергивает оружие из тела), чтобы дева могла взглянуть в последний раз на свою госпожу. И уйти со счастливой улыбкой на обагренных кровью устах. Это — после удара в живот пошло ртом.

Вражине слева кукла дарит ласковый взгляд. Где вечное лето, стрекочут кузнечики и божьи коровки летят на небко. Прежде, чем фарфоровая рука снова подымется, тот начинает пятиться назад.

Это не по сценарию. Убийца тут должен замешкаться, ошарашенно оглядеть своего незадачливого «приятеля» в луже крови. Того, что от своего же клинка издох. И тогда левый гад замахнулся бы, чтобы ударить куклу. Приказы приказами, а жить-то хочется. Но мой просто пятится, пока не упирается спиной в перегородку.

А Ян не останавливает съемку.

Справа звук выбиваемого снизу-внутрь окна (особенность конструкции), в комнатке появляется новое лицо. Оно под маской, правда, но это пустяки. Главное, что новоприбывший «за нас». Звон металла: клинок убийцы не вспорол плоть последней защитницы маленькой госпожи, он столкнулся с оружием нового «гостя».

Там все по плану. А мне что делать со своим «внеплановым»?

Когда-то я-прошлая не могла понять, что имела ввиду наставница в театральной студии, говоря о роли кукловода в игре «марионетки». «Не действие ведет к успеху, а четкое намерение». Мне казалось, она нагоняет тумана, чтобы мы лучше старались.

Управлять людьми — намерением? Нет, Кира Воронова подобного не могла осознать. Сценическое присутствие — да, обаяние, харизма, магнетизм. Но это все же куда более зримые проявления, чем то, о чем пыталась сказать «мученикам» Сергеевна.

Я «отпустила» своего актера. Моргнула. Этого хватило мужчине, чтобы вернуть самоконтроль и обратиться к роли. Убийца потряс башкой, словно отряхиваясь от наваждения. Поднял короткий меч и с ревом кинулся на куклу.

Когда кукольные веки поднялись, взгляд стал прямым и спокойным. Игрушке нечего бояться.

«Гость» успевает ранить своего противника. Заминка дарит защитнику возможность отразить выпад левого гада. Тому, что целит в меня. Оружие «гостя» длиннее, и обращается он с ним умело. Металл рассекает ткань на предплечье убийцы.

Правый гад, раненый ранее, пользуется моментом. Из рукава летит кинжал. Кормилица вспархивает, точно мать-птица, закрывает собою птенца. Но это последний успех «засланцев». «Гость» вскрывает гадов одного за другим.

Застывает над маленькой девочкой, теребящей кормилицу.

— Жить за вас… и умереть за вас. Мой выбор. Берегите себя, госпо…

Мечник склоняет голову.

Кукла закрывает глаза.

— Снято.

Бу сыпет терминами про конкретно эту модель, как иной влюбленный не осыпает комплиментами девушку. Так, мы узнаем, что перед нами Ferrari 456M (Modificata) с автоматической коробкой передач (GTA). Что-то там про трансмиссию и новую систему контроля, а также еще ряд умных слов я не понимаю по причине того, что термины технические и (в основном) на китайском. Мы такого не учили. Вот то, что он на инглише выдал — ясно-понятно. И про разгон до ста километров в час за пять целых и одну десятую секунды тоже доходчиво. Как и про максимальную скорость в триста один километр.

— Мы же не станем… — начинает и осекается мама.

Потому как — станем, и еще как. Бу хищно щурится и трогает с места в карьер. Спорткар довольно порыкивает. Не триста, но сто восемьдесят на спидометре уже есть, и продолжает расти.

Мамочка прижимает меня к себе сильно-сильно. А салон удобный, да. Кожа отличная, на ее фоне мамина «сумочка» выглядит, как клякса на изящной каллиграфии.

— Мамочка, не тревожься, — заглядываю снизу-вверх в глаза моей китаяночки. — Дядя Бу непременно доставит нас в целости и сохранности.

Оператор негромко хекает. Принимает комплимент без реплик. Оно и понятно: он сосредоточен на дороге. На скорости не самый здравый вариант начать забалтывать водителя.

Успокаиваю родительницу я не потому, что уверена в своей «сюжетной броне» от Мироздания. Если таковая и существует, не факт, что она «растягивается» на тех, кто со мной рядом. Столько сюжетов построено на трагических обстоятельствах, когда в катастрофе погибают все, кроме героя. На последнем может не быть и царапинки, тогда как остальные все — наглухо.

Я просто вижу, как размеренно дышит этот растрепанный китаец. Он явно не впервой за рулем спорткара. И двести сорок — вряд ли его предел.

Дорога от Хэндяня — отличная, к слову, в плане покрытия — двухполосная. И она в начале седьмого вечера не пуста. Доставка всего и вся (но чаще всего — еды и напитков) в сторону съемочного комплекса ездит в любое время дня и ночи. Этих много на встречной. Грузовички разные. Туристические автобусы, их в это время в нашей полосе нормально так движется. Обычные пассажирские авто нет-нет, а встречаются (в обе стороны).

Бу уверенно держит руль. У Апельсинки очень плавный ход, хотя мне всегда думалось, что такая плавность — привилегия люксовых машин, а не гоночных. Впрочем, я не шибко в теме. Драгоценный мой водил компактный японский кроссовер, это даже близко не сравнить. К тому же, качество солнечного салона намекает: эта модель Феррари не только про спорт, но и про комфорт тоже.

Характер главного оператора для меня пока загадка. Вообще, на нынешний день (год с «копейками» или «фынями», если на местные монетки переводить) мне встречались два типа китайцев. Первый: что на уме, то и на языке, а еще на лице и в преувеличенных почти до театральности жестах. Их я пока видела меньше, чем китайцев второго типа.

Те, наоборот, сдержанные и «закрытые». Их сложно «читать», ты словно смотришь постоянно на закрытую обложку книги. Там, внутри, богатое содержимое, но тебе не позволяют его узнать, демонстрируя одну лишь обложку. А та — статична. Это их «держать лицо» не облегчает понимание.

Сейчас же я нет-нет, а вижу в зеркале заднего вида, как раздуваются крылья носа дяди Бу. А такое сигналит либо об интенсивном вдыхании (скажем, запаха), либо о возбуждении или ярости. Реакция выглядит очень естественно, ничем эдаким в салоне не пахнет, в ярость приходить причин у водителя нет.

Делаем (пока неточный, конечно) вывод: наш Бу и без Яна тот еще буян. В смысле, мужик темпераментный, с глубокими и продолжительными чувствами, эмоциями и привязанностями. Просто научен «закрывать» эти эмоции. Но в самых сильных проявлениях те все же прорываются.

Прибавляем к наблюдениям предложение «вспомнить молодость», расслабленную позу и скупые движения Бу за рулем и чрезвычайно ясный взгляд узких черных глаз. Всё это мы складываем в один простой вывод. Здесь и сейчас я готова доверить опыту главного оператора свою жизнь и жизнь мамочки. Без преувеличений или восхвалений. Без «но».

Вжух! Мы проносимся мимо драндулета о двух колесах с термокоробом. Ящик на колесах, ей богу.

Ву-вуф и р-ру-р-р-ру-у — это «говорит» с нами Апельсинка, когда Бу вынужденно сбавляет скорость, а затем снова разгоняет темно-синюю красавицу. В «ровном» движении — это глубокий и атмосферный рык.

Дорога от Хэндяня — это чередование полей, холмов и гор. И горстка деревень. Еще есть Иу — город, где есть железнодорожная станция и автовокзал, но Бу его объезжает. Именно сюда из-за наличия транспортной развязки обычно прибывают туристы, а уже дальше направляются в Хэндянь. Город — это пробки, а у нас время вечернее. День клонится к закату.

Выехали мы где-то около восемнадцати двадцати. От кинокомплекса, от него еще к Хэндяню «пилить» надо. Иу объехали (только краешек пригорода зацепили) в половине седьмого.

Облака заалели, словно и на них плеснули брусничным компотом, а затем залили жидким золотом, в девятнадцать. Наш рейс — последний в списке вылетов по маршруту Шанхай-Бэйцзин — в двадцать два тридцать. Но до него еще надо успеть пройти регистрацию.

Кроме как верить в мастерство дяди Бу (я реально даже мысленно зову его «дядей» после того случая у пруда), да глазеть на сияние жидкого золота с разлитым по облакам впереди красно-розовый светом, ничего не остается. Пейзажи за окном пролетают так быстро, что глаз не успевает зацепиться. Тогда как небо неизбывно.

А потом мать моя увлечется, и сольет ряд сюжетных поворотов. Так, по городу и округе начнут пропадать люди. Всякий раз по ночам. Кто-то на улице, кто-то из своей постели, но почти все из бедняков. Тела, высушенные до состояния мумии, но со счастливыми лицами, будут находить в случайных местах. Чаще всего — на рынке и улочках по соседству.

Дознаватели получат по шапке за провал с делом семьи Ян, и их отправят разбираться с новой напастью. Сейчас-то бедняков высушивают, а что, если и за богачей возьмутся?

Мужики поднапрягутся, раздобудут амулеты, реагирующие теплом на появление рядом демонов. Припрягут странствующего монаха. Тот растрясет суму с бамбуковыми табличками, черепашьими панцирями, птичьими косточками и другими клевыми штуковинами.

И вместе, да с привлечением стражи, да с помощью наводок от какого-то доброхота, который подкидывает в магистрат дощечки с подсказками, столичные дознаватели находят и захватывают виновников.

Виновниц — две сестрицы-демоницы у них там резвились. Захватили тела двух горожанок и пошли дарить радость мужчинам… до полного изнеможения.

Дознаватели вернут расположение. Ненадолго: потому что Се-гун не дремлет. Врагов (политических) у него много, так что куклу подарят еще разок. Канцлер преподнесет очередному оппоненту дорогой подарок, только теперь открыто, при всех. Чтобы у людей в памяти, так сказать, отложилось: те, кто переходят дорогу Се-гуну, получают куклу. А затем отправляются в мир иной.

На сей раз игрушечку поставят в личной комнате чиновника, а тот не вызовет у куклы-демона никаких положительных чувств. Расследование гибели чиновника ничего не даст. Куклу, найденную возле тела, заберут в магистрат. Но надолго она не задержится, ее выкрадут.

Это без меня не снимут, конечно, но я к тому времени должна буду вернуться уже.

На фоне всего этого феерического веселья «жемчужная роза» из борделя будет приносить своему благодетелю чай и сплетни. И проверенные факты. Как, скажем, провоз крупной партии оружия в одно из пригородных поместий. Или о странных движениях возле склада с порохом для фейерверков.

На бесполезного принца совершат ряд покушений. Все они будут какие-то бестолковые, и красавчик (по меркам местных) не пострадает.

Так повезет не всем. Царя траванут. Сначала младший евнух, подкупленный канцлером, подсыплет порошок в чай. Затем У-ван и лично из рук царицы примет чашу с совсем не полезным напитком. С законной женой государя перед этим побеседуют «продвинутые» аристократы.

Те, которым не в радость скромность и рачительность царя нынешнего, сменить бы… На такого, кто безоговорочно поддержит свою мать. Мужья ведь непостоянны, сыновья почтительность куда как надежнее.

Как вообще такой разговор мог состояться, если женщины живут на «заднем дворе»? Так праздники проводятся разные, а умные люди найдут способы, как отлучиться и перекинуться парой фраз без лишних глаз.

Чем дальше я слушала, тем больше убеждалась, что зло в этой истории — вовсе не «мой» демон. Он так, один из ликов зла. Остальные личины на себя примерили люди.

Больше демонов, кроме моего и тех сестричек, мама тоже обещала. Там одна из наложниц решит упрочить свое и сына положение. А заодно отомстить за всё хорошее. Призовет в тихой ночи еще одного представителя иного плана. Устанет, бедная, от низкого статуса, который после ночи с государем так и останется «ниже плинтуса». Даже несмотря на рождение мальчика. От вечного недоедания, обид истомится девушка… Пока гнобить станут только саму наложницу, она перетерпит, но затем ее ребенка тронут. Доведут этим девку до ручки.

В общем, у дознавателей появится еще работа. Только уже в самом дворце, в гареме. Придется там монаху за главного побыть. Дознаватели слишком мужественны. Допускать таких к толпе наложниц и служаночек — это как пустить козла в огород.

Я, кстати, помню кадр рекламный с бледной девой и страшненькой рожей позади нее. Мне она запомнилась, потому как на лбу у девы (кожа даже ближе к серому, чем к белому или телесному, гримеры постарались) алеет метка. Не такая, как у куклы, более яркая и другой формы. Видимо, разные демоны — разные метки.

А еще та дева сильно похожа на «жемчужную розу» из дома удовольствий. Но «роза» яркая и цветущая, несмотря на сложную судьбу и жизнь в (будем называть вещи и места своими именами) борделе. Тогда как дева из дворца, запечатленная возле синюшной рожи, похожа на намарафеченный труп.

Демоны с нею, с розовой невоспитанностью. У меня более важные заботы имеются. Как раз допрыгали: Ченчен и Джиан. Особенно за бегемота переживаю я. Что и озвучиваю, задумавшись.

— Чен пройдет, — уверенно вступается за приятеля длинношеее. — Я научил его считать!

Помню, что самого жирафа какая-то родственница на новогодних праздниках натаскивала в арифметике.

— Показывайте! — хлопаю в ладоши. — Чему научились.

Чжан Джиан тараторит от и до ши (от одного до десяти), затем чуть медленнее до двадцати. И в обратном порядке. А этот парень тут времени зря не терял!

Бо Ченчен корчит кислую рожицу.

— Чен! — вскидывает руку с одним вытянутым пальцем жирафик. — Давай.

Под чутким руководством товарища («я показываю, ты называешь») наш пухлощек легко и непринужденно озвучивает все цифры. С числами от одиннадцати ему и подсказки не нужны: он переключается на «колонну» прыгунов и считает по ним.

— Ва-а! — хлопаю в ладоши (это мое «ва» практически прямой аналог «вау!»). — А-Чен, а ты, оказывается, умный.

Придаю пацану уверенности. Даже со взрослыми срабатывает, что уж говорить о малышах? Про себя сокрушаюсь: в классе не будет друга с «указателями». И задорных прыгунов тоже оставят за порогом. Что еще я могу? Только поддерживать приятеля и верить в его успех. Прошел же он как-то первый этап?

И в строительстве проявил себя отлично. А после того, как он флаг соорудил с учетом провисания, я даже перестала звать его балбесом. Может, не сразу, но перестала же. Теперь он заслуженный бегемот нашего двора! И я хочу, чтобы вся моя стройбригада оказалась если не в одной группе, то хотя бы в одном Солнышке.

Вскоре нас собирают, отправляют дружненько на «экскурсию» в местный санузел. Это как бы тоже тест — детки должны сами справляться с важными делами за дверкой кабинки. И ручки мыть тоже. Организованно и по команде.

Я как-то шутила про ходить строем в детском садике… Держу в курсе: шутка перестала быть смешной.

Потом мы (тоже дружно) пьем теплую водичку. Хрумкаем каждый по яблочку. Тем, кто пройдет второй этап, грозятся… обещают полноценный обед. Типа мотивируют.

А затем начинается второй этап тестирования. Когда воспитательница (она постарше остальных с виду) подходит сначала ко мне, а затем к Ченчену, мне и радостно, и страшно.

Плюс: я смогу как-то попытаться давать пацану подсказки, если удастся. Минус: не очевидна система выбывания. Если дальше сможет пройти только один из пары, то это смахивает на подставу.

Делать нечего, возражения от мелюзги не принимаются. Будем надеяться, что тут не шоу на выживание. И что задания нам дадут вменяемые (с учетом возраста). А на «одаренность» уже в третьей части будут проверять. А-ля комната ласт босса в подземелье.

В классе (он поменьше предыдущего) нас усаживают за низкие столики. И самым первым «зачетом» у нас объявляется арифметика. Удачненько, я считаю.

— Начинайте, — кивает учитель бегемоту.

А я прикладываю палец к носу. И чешу кончик. Один раз вверх-вниз.

— И, — не подводит меня пухляш.

Тру два раза. Три. Четыре. Бе Ченчен перехватывает все мои «почесы» и переводит их в цифры. Оцифровывает, ага.

— Хватит, — поворачивается ко мне учитель (мама мне сказала обращаться к тетеньке «лаоши», учитель, это вежливо звучит). — Опусти руку.

«Спалили», — принимаю вид «сама невинность», шаркаю носочком по паркету.

— Посчитай теперь ты, — велит женщина. — Но в обратном порядке.

«А точку отсчета задать?» — смотрю с укоризной на взрослую. — «Мне от квадриллиона вниз по убывающей гнать?»

Была бы в паре со мной маленькая госпожа Сюй, я бы, может, и выпендрилась. Благодаря маме, я знаю порядок формирования чисел до сотен. Дальше моя китаяночка посчитала преждевременным обучать дочь.

Тетушке хватит обратного отсчета с места, где она остановила моего приятеля.

— Хорошее произношение, — хвалит меня воспитатель. — Можешь назвать свое полное имя?

«Нам обещали сложные тесты», — чуть опускаю голову на бок и исполняю требуемое.

Еще бы у меня было плохое произношение! С такой-то отменной наставницей, как моя мамочка.

Просят имя и у бегемота.

— Неплохо. А кто-то из вас может прочитаться стишок? Любой.

«Я помню чудное мгновенье…» — не срывается с моих губ.

К счастью, я запомнила, как на праздник середины осени родители декламировали на два голоса строки про свет луны, связывающий разделенных возлюбленных.

Приятель тараторит что-то для меня новенькое, про грушу и грязь. Груша на дереве, грязь на земле. Ветер сдувает грушу, груша катается в грязи, грязь липнет к груше. Ченчен еще и жестикуляцией сопровождает свою декламацию. Финальный жест, где он с двух сторон «обнимает» воздух, забавный.

— Ладно.

На стол каждого из нас водружается по ящику. В дне вырезаны отверстия в виде геометрических фигур. Некоторые повторяются по форме выреза, но дно выемок окрашено в разные цвета.

К ящику прилагается коробка с кучей разноцветных фигурок. Их, очевидно, следует распределить по соответствующим ячейкам. Снова легкое. Я, чтоб вы понимали, не за себя переживаю. Бегемот отлично справлялся с формочками в песочнице. Должен и тут разобраться.

— Хорошо! — вскорости вспыхивает огонек интереса в глазах учителя.

Мы оба собрали все фигурки. Как надо. Причем я не поддавалась, веря в строительный опыт Бо Ченчена.

— Порисуем? — бодро предлагает китаянка. — К этим фигуркам дорисуйте то, что сами захотите.

И выдает нам листы. На них разные загогулины, линии и снова — тут явно это любят — фигурки. Превращаю четыре из двенадцати листов в птичек. Остальное — в любой бред, лишь бы подетальнее и с задействованием как внутренней части заданной области, так и внешней.

Мне как-то попадалась на глаза статья про нечто похожее. Это вроде как тест на гибкость, оригинальность мышления. А также на воображение и что-то еще, но что именно — не помню. Словом, приходится постараться.

Учитель собирает и бегло просматривает рисунки. Задумывается.

— Как насчет усложнения? — спрашивает женщина, причем это похоже не на вопрос к нам, а на мысль вслух.

Так вместо листочков и черно-белых карандашей перед нами появляются аккуратные формочки. Внутри — семь плоских разноцветных фигурок.

Недавно она цвела и пахла. Радость била через край. Такая разительная перемена за столь краткий срок… Я должна вызнать, что произошло. Тру глазки, ухожу «спать». Вот только «забываю» закрыть дверь. И подкрадываюсь поближе. Эта дама громогласная, ее я услышу через всю квартиру, а вот моя китаяночка потише будет.

— Мама Мэйли, не знаю, как вас благодарить, — частит со словами мать бегемота. — Мой мальчик! Он же раньше совсем другим был. Как уставится в одну точку, так и смотрит, смотрит, смотрит. Уж год был, а он не говорил. Не плакал даже. Папа А-Чена адвокат, так он каждый день сына ругал, что тот глупый. И меня, что воспитывать не умею. А как с вашей девочкой поиграл, в тот же день заговорил! «Ты», — говорит. — «Плохой!» — это он за отцом, тот как не называл его… Ай-ё, я же никому про это не говорила никогда. Свекру, свекрови, своей семье — всегда отвечала, что хорошо у нас всё. Хорошо. А что муж орет: «Садишь дыни — получаешь дыни, садишь бобы — получаешь бобы, а этот бестолковый не в меня уродился», — разве скажешь кому?

Ничего себе заявочки от папаши! Это он моего главного строителя в «теплой» семейной обстановке чуть ли не гнобил, так получается? За то, что сын недостаточно хорош? Ой, ё…

Перед глазами вспыхнул эпизод в песочнице, когда два мелких вредителя, они же будущие замкостроители, «наползли» на изображение китайской стены на песке. Это где я брякнула: «Чеши», — а госпожа Бо услышала (в самом деле очень близко звучит) ругательство «чи ши». И вызверилась на меня. Попыталась.

Мать моя тогда все четко и дипломатично разрулила. Я же лицо от брызг слюны отерла и посчитала эту круглолицую — истеричкой. А там все куда как сложнее… Разве может не болеть материнское сердце, когда ее малыша родной отец воспринимает… как негодный боб, или вовсе сорняк. Начнешь тут срываться за любую агрессию в адрес сына.

М-да, вдвойне неловко получилось.

— Уверена, ваш муж изменит свое отношение, — голос Мэйхуа вкрадчив, как ручеек на равнине. — Как только узнает о поступлении сына в группу для одаренных. Он поймет и признает свою ошибку.

— Уже, уже! — мать бегемота, похоже, сейчас расплачется. — Когда я ему позвонила, он же не поверил. Сказал, стоять и ждать его. Впервые в жизни папа Ченчена бросил всё, ушел в обеденный перерыв с работы. Приехал за нами в Саншайн! Ему там рассказали, какой наш А-Чен умный. А потом муж сам отвез нас домой! Я же и задержалась там, чтобы спросить: что нам дома нужно делать, чтобы наш мальчик развивал это свое… мышление. Я не слепая, вижу, как сынок меняется с вашей Мэйли. И с Джианом. И поэтому я не могу молчать.

— М? — недоуменное. — О чем вы, мама Ченчена?

Дальше речь этой эмоциональной и резкой женщины становится совсем путаной. Так что я все же «причешу» ее и передам своими словами. А то там восклицаний и всяких отвлечений на каждую крупицу полезной информации слишком уж много.

Итак, маманя бегемота задержалась в Солнышке по двум причинам. Первая — муж сказал ждать его там. Вторая — спросить про условия, которые можно (и нужно) создать дома для их одаренного сына. Спрашивать она решила госпожу директора. Ведь именно та определила в ребенке невероятные (до сего дня) способности.

Дама она прямая, простая и целеустремленности ее позавидует бронепоезд. С тактом плохо, зато с решительностью хорошо. Бегемотиха, как есть. Директрису госпожа Бо заметила между корпусами и площадкой для игр, потопала к ней. Но не дошла, потому что из-за угла вышла одна наша общая знакомая. Госпожа Сюй, она же мама ягодки Вэйлань.

Сколько-то манер у мамы моего приятеля нашлось, поэтому она решила «уступить очередь» на разговор с госпожой Лин Цинцин госпоже Сюй. Статус выше, денег больше — идет впереди, как-то так.

Я из сбивчивой речи не уловила, как так вышло, что те дамы не заметили нашу гостью. Ведь сложно не приметить бегемота, если только тот не под водой. Ведь не в здании с бассейном же дело было?

Поскольку влезть в голову госпоже Бо я не способна, мне остается только слушать, представлять, как это могло выглядеть со стороны.

Дядя Бу сообщает, что в номер скоро прибудет доставка с «нормальной едой», а не тем, что нахватали на скорую руку с вечеринки. Чу кается, что они явились раньше доставки, это «их вина». Синдром вечно виноватого, как он есть. Хоть в журнал по психологии статью с ее поведением и фото отправляй.

Кто-то включает телевизор, ведь там «вот-вот начнется». А сейчас пресс-конференция с актерами идет. В записи, конечно, фиг бы Ян даже ради пиара освободил ведущих актеров. Отработали съемочный день? Ступайте на свои конференции. Можно.

Помощник Лю акцентирует внимание, что мы все обязаны посмотреть интервью «многоуважаемого учителя». Лянь Дэшэн пообщался с представителем канала «Искусство и развлечения» на камеру. Так, конечно, тоже нельзя исключить монтаж, но явно мухлевать со словами и их значениями, как в печатной прессе, телевизионщики вроде не должны.

Его (интервью) уже показывали дней пять или шесть назад. Но мы все были слишком заняты, чтобы уделить время просмотру. Помощники делали текстовые распечатки для основных руководителей сериала. Лю — для режиссера. Ся — для продюсера. Поэтому не для всех присутствующих господин Лянь сегодня скажет с экрана что-то новое.

— Как вы знаете, — обращается «внутри ящика» мой киношный папка к миловидной журналистке. — Я намеревался в этом году закончить свою актерскую деятельность. Много лет прошло с моего дебюта. Много фильмов, ролей и событий. Надо уступать дорогу молодым, не так ли?

— Нет, нет! — замахала руками девица. — Как ваша давняя поклонница, господин Лянь, должна сказать: я плакала в тот день, когда вы заявили об уходе. Невозможно представить наш кинематограф без присутствия мастера Ляня.

— Вы меня перехваливаете, — скромничает Лянь (тут так принято — это прям хороший тон не принимать комплименты). — И уж точно я не стремился стать причиной ваших слез.

— Вы расскажете, почему передумали? — широко (и вроде бы даже искренне) улыбается журналист.

— Просто некоторые люди очень назойливы, — беззлобно смеется мой киношный папка. — Мой дом был взят в осаду. Я был вынужден выйти на переговоры.

— Я слышала, в новый проект вас пригласил режиссер Ян Хоу? — девушка явно попала под очарование собеседника, не может сдержать улыбку. — Тот, что прямо сейчас снимает «Дело о фарфоровой кукле». Этот сериал выйдет в эфир в июле.

— Именно, — кивает Лянь Дэшэн. — Режиссер Ян уверил меня, что, приняв участие в его картине, я не потрачу много времени. Он даже обещал уложиться в два дня. Так же он пообещал, что я не разочаруюсь, если дам согласие. А еще режиссер Ян сказал, что подобрал для меня партнера, который меня удивит.

— О? — захлопала густыми ресницами журналистка. — Всего два дня… И кто же это? Нашим зрителям не терпится узнать.

— Моя дочь, — сказал, а затем выдержал паузу. — В кинокартине, разумеется. У меня есть опыт работы с детьми. Это всегда мило, порой забавно, иногда связано с небольшими сложностями. Но эта удивительная девочка — совершенно особенный случай. Ее актерская игра, ее аура, погружение в персонажа… Немыслимы для столь юного возраста. Чтобы понять, о чем я говорю, вам нужно увидеть игру этой девочки своими глазами.

— Когда вы так говорите, господин Лянь, — разводит руками журналистка. — Нам не остается ничего, кроме как поверить.

— Поверьте, — улыбается «папка». — И убедитесь сами. Эта малышка придала мне, старому усталому человеку, желание продолжать работу в кино. Я искренне надеюсь, что мне выпадет возможность еще поработать с такими необычными дарованиями. За такими детьми — будущее кинематографа нашей страны. Я хочу увидеть своими глазами это прекрасное будущее.

— Значит, мы можем надеяться и на другие проекты с вашим участием, господин Лянь? — надежда горит в глазах интервьюера.

Артист с достоинством кивает.

Дальше говорят о будущих проектах. Это уже не так интересно, хотя пару рабочих названий я запоминаю. У этого человека стоит поучиться.

— Она даже не спросила, как зовут нашу малышку! — возмущена Чу (кто-то уже успел глотнуть алкогольного). — Да что она за журналист такой?

— Канал решил придержать эту информацию, — донес на телевизионщиков Лю. — Потому что это первый проект Ли Мэйли. Ее имя пока никому не известно. И не поможет раскрутке сериала.

— Мэйли заставит их запомнить свое имя, — улыбается дядя Бу. — За успех фарфоровой куклы!

— За успех!

Эта картина стала первым камнем, скатившимся с горы. За нею понеслась лавина: каверы на музыку из фильма, танцы — сродни тем, что танцевали в доме удовольствий куртизанки, текстовые фанфики, снова рисунки. Кто-то решил нарисовать аниме, нынче это обсуждается с Лотосом и наследниками сценариста Ма.

Кантонская фирма, производящая игрушки, обратилась с запросом на создание игрушки, полностью повторяющей мой кукольный образ. Планируется запуск ограниченной серии, эксклюзивный эксклюзив.

Жаль, вся прибыль — мимо меня. Отчисления за всё такое идут Лотосу. Даже относительно аниме: мама не может предъявить какие-то права, т. к. числилась только младшим сценаристом. Автор сценария — господин Ма, и все лавры — ему.

Впрочем, я не в печали. Юани приходят и уходят. Главное, что в мире — я уверена — стало на капельку больше гармонии.

Что до денежек — заработаем. Предложения о рекламе разных (в основном детских, но не только) товаров начали поступать еще в прошлом месяце. Искали выход на меня через Лотос, те переводили стрелки на Чу, как мою личную помощницу.

Та отсортировывала самые слабые предложения. Контакты тех, кто с дельными рекламными проектами обращался, молюшка передавала маме. И тут пригодился новый мамин телефон. Потому что деньги любят тишину. Обсуждать дела и финансы из фойе отеля — это такое себе.

По возвращению в столицу у меня уже было два контракта. Один я отработала сразу же. Там надо было проехаться на многоколесном монстре. Рекламодатели хотели за две тысячи юаней в час меня подписать. Но мама им ответила: десять тысяч за один съемочный день.

Те решили, видимо, что нашли наивную дурочку. Ведь работать с детьми — это сложно и долго, и действо запросто может затянуться на весь день (вечер, ночь).

Ага, кто тут наивный? Мать моя, знающая доподлинно, что за весь сериал её доченька ни одного дубля не запорола? Съемочная группа дорамы даже пари устраивала: сколько безупречных дублей подряд снимет малышка Ли.

Триумф — все сцены с первого дубля, был там такой пункт. Вот он и победил. Чу и дядя Бу сорвали куш. А помощник режиссера Лю очень расстроился, что врожденная осмотрительность не позволила ему поддержать эту ставку.

В общем, десять тысяч юаней — это были легкие деньги.

— Так же мы предлагаем каждому из вас выбрать животное, — дежурная улыбка и веселенькая интонация. — Рисунок с ним завтра прикрепят к вашему шкафчику. Изнутри.

— Ворона, — сходу брякаю я и чуть не кусаю себя за язык.

Хорошо еще, не уточняю, что белая. Ладно, если что, буду переводить стрелки на мать. На ее творческий псевдоним. А я же люблю маму.

— Отлично, Мэйли.

— Бегемот, — без раздумий сообщает Бо Ченчен.

Где-то дальше по коридору, я уверена, называется животное длинношее — жираф. Голосом второго моего приятеля. Грустно, что нас раскидали по группам. Но это то, на что я не могу повлиять.

Помните, в дораме был эпизод с девушкой, чью семью убили, ее саму преследовали и чуть не покрошили тоже, а она при мысли о необычной нефритовой подвеске на поясе спасителя — улыбается? Я же потом, уже на съемках рекламы, где мы с Чжу Юэ тесно контактировали, спросила: почему? Почему в такой момент на ее лице — улыбка?

И таки она дала мне объяснение. Есть вещи, которые мы изменить не можем. Как бы ни старались. У героини Юэ это — гибель семьи. Есть вещи, на которые мы можем повлиять. Это — поиск спасителя и дальнейшее с ним взаимодействие.

Подвеска ценная, значит, владелец ее знатен. Будучи рядом с ним, есть шанс узнать и о виновнике жестокого убийства. Значит, получить возможность отомстить.

Это сложно сходу переварить и «примерить» на себя, с этим, мне кажется, надо родиться и вырасти. Вот, воспитываю себя (как могу) согласно местным традициям.

После первого этапа (сам себя переобуй, рюкзак со сменными вещами в шкаф соскладируй) нас этапируют… кх-м, ведут в класс. Тут мы будем проводить большую часть дня. Вполне себе пристойно. Ящички и открытые ниши, как я понимаю, для игрушек и всяких «развивашек» предназначены.

Считаю стульчики: шестнадцать мест. А группа, как было заявлено, должна включать в себя десять мемберов… дошколят. Они решили принять больше детей в группу для одаренных? Скажем, за хорошие отметки в обычной группе? Или, как альтернатива, «за деньги — да»?

Поглядим и разузнаем. Вдруг удастся Джиана к нам перетащить? Надо будет и всех наших мам подключить к вопросу.

В общем, после еще одного ужина (не надо же уточнять, где вкуснее?) мне разъясняют, что там с нашими кровными. Юани — не только наши, другие родители вписались на тех же условиях — вносятся семьями по двустороннему соглашению с Саншайн. Кладутся на депозит до конца года (учебного, не календарного).

Конкуренция — стимул прогресса. В нашу группу отобрали самых-самых даровитых. Но, если какой-то детка окажется не таким способным, как ожидалось, он или она действительно имеет шанс вылететь из группы. В таком случае, если ребенок закончит год в обычной младшей группе, Саншайн вернет депозит его родителям. Мол: увы, но ваш малыш старался недостаточно.

Далее такой еще момент. Если ребенок пропускает неделю по уважительной причине (скажем, по болезни), его прогресс в солнышках «замораживается». Мороженное солнце, как вам?

Я тут же уточнила: съемки будут считаться уважительной причиной? А то вдруг нам на голову упадет предложение настолько шикарное, что нельзя будет отказаться? Меня расстроили: нет, актерская карьера не повод пропускать детсад. Взгрустнулось. Но не сильно.

Грустинку я легко заела десертом. Мамочка поджарила в сладком тесте яблочные дольки, затем покрыла их карамелью с кунжутом. Вкусненько! Не шарлотка, конечно, но весьма интересный вкус.

После сладенького перешли к солененькому — к детским слезкам. Образно говоря (я надеюсь). К выбору дополнительных занятий. Из списка мы первым делом вычеркнули театр и конструирование. Конструирование — это другой склад ума нужен, я к подобному не тяготею. Пусть, вон, бегемотище отдувается. С театром тоже всё ясно: чему меня там могут научить? Я бы поняла, если бы речь шла о спецкурсе в высшем учебном заведении. Но тут-то… Потеря времени.

Искусство — это вроде бы занятно, но точит меня червячок сомнений. Что, если я снова (специально или переклинит меня) прибегну к «виденью руки»? И оно меня «спалит», как чуть не случилось с тесаком в руке мамули на той полузабытой картинке?

Думаю, мне хватит обычных занятий. Углубленные оставим другим малышам. С нормальной детской психикой. (Хе, а если Шуфэн пойдет на эти занятия, что она там насоздает? После красного котика мне даже любопытно).

Итого, круг сузился до: каллиграфии, логических игр (это занятно, а еще я люблю побеждать) и музыки.

Каллиграфия — это то, к чему меня тянет с самого первого выведенного знака. Я хочу этим заниматься. Не посвятить жизнь каллиграфии, конечно. Но бросать искусство красивого письма точно в планы не входит. Нравится, получается? Надо развивать.

— Мамочка, а ты меня научишь писать так же изящно, как и ты? — беззастенчиво подмазываюсь к своей замечательной. — Дома, после садика?

— Разве я могу отказать моей драгоценности? — разводит руками Мэйхуа. — Но я пишу не очень…

— Отлично! — хлопаю в ладоши.

Я уже уловила это обязательное неприятие похвалы. Тут не принято принимать (извиняюсь за масло масляное) комплименты. Стал лучшим в классе, тебя за это хвалят? «Что вы, это всё заслуга учителей». Лучше всех в чем-то спортивном? «Мне просто повезло, все мои соперники тоже очень сильны». И так во всем, в каждом интервью с любым отличившимся. Я же нет-нет, а посматриваю ТВ. Примеров очень много, все — наглядные.

Скромность украшает и вот это вот всё. О, мамочка же мне уместную цитату из высказываний Конфуция озвучивала. «Будь эффективен в делах и осторожен в речах[1]». Учитель Кун сказал, многие поколения следуют.

В общем, для нынешнего возраста учителя лучше, чем Лин Мэйхуа, я вряд ли найду. Так что основы каллиграфии из списка мы тоже смело убираем.

Игры. Я азартна. Игры, где всё зависит не столько от удачи, сколько от ума, это для меня особая, утонченная форма азарта. Стратегии всегда увлекали меня сильнее и глубже, чем бегалки-стрелялки и всё такое прочее. Что уж там: я инсульт схлопотала за партией в стратегической игрушке.

— Вэйци не бери, — подсказывает вдруг матушка. — Твой отец, хоть так на него и не подумаешь, в институте был первым в вэйци.

— Бать? — взглянула я широко открытыми глазами на тишайшего каменного воина. — Это правда?

— Твоя мать перехваливает, — ушел в несознанку Ли Танзин. — Но правила объяснить я тебе сумею.

Точно! Там же «камешки»! Черные и белые. Родственная стихия, однако.

Я, конечно, погляжу, насколько перехваливает батю наша с ним общая китайская женщина. Но, нюхом чую: этот тоже прибедняется. В соответствии с воспитанием.

Ставим вопросительный знак напротив логических игр. В шахматы я не то чтобы спец, но кое-что помню. Остается у нас в списке — музыка.

Кире Вороновой мишка косолапый оттоптал все уши, покусал за горло, но пальцы не тронул. Пожалел. Их, пальчики мои длинные да тонкие, с самого детства хвалили. Говорили: руки музыканта. Порою я-прошлая заглядывалась на здание музыкальной школы — оно совсем недалеко от дома стояло. И манило…

У Ли Мэйли есть слух. Не уверена в его идеальности. Но то, что я давно уже легко отличаю разницу в тонах, даже в очень быстрой речи, непреложный факт. Развить чувствительность слуха в столь юном возрасте — вполне реально.

Как-то мне-прошлой попадалась статья о формировании фонематического слуха у детей. Так вот: до пяти-шести лет происходят самые важные процессы.

Занятия музыкой — это отличный способ прокачаться в этом направлении. Кроме того, умение играть на каком-то (лучше — нескольких) музыкальном инструменте может пригодиться и в кино. Сыграть юную пианистку без дублера, например. Гениальную (размечаталась). О, еще гуцинь хочу попробовать. Игра на этом семиструнном инструменте выглядит очень изящно, даже завораживающе.

Продано! Мэйли пойдет на музыкальные занятия. Держитесь, соседи: если хорошо пойдет, я и домой могу инструмент для трынь-брынь прикупить.

— Пап, что ты говорил про вэйци? — подтягиваюсь я ближе к бате. — Сегодня покажешь?

— Но у нас дома нет тренировочной доски, — смущается родитель. — Только обычная.

— В чем разница? — заинтересованно уточняю.

— Обучение начинают на уменьшенной доске, — распрямляет пальцы и сводит ладони батя. — Сначала берут поле девять на девять. На таком поле легко понять правила. И сложно запутаться. И партии быстрые, что хорошо для начала. Потом уже берут доску тринадцать на тринадцать. Осваиваются уже на ней. И только после этого переходят к большой доске. Девятнадцать на девятнадцать.

— Наша А-Ли — не просто ребенок, — качает головой Мэйхуа. — Не думаю, что нам нужна детская доска. Вот увидишь, наша дочь легко освоит вэйци на обычной доске. Еще и обыграет тебя, ты же не практиковался последние два года.

— Это вызов! — подрывается с места родитель.

Возвращается с доской и двумя бочонками с камнями. Объясняет правила. Здесь первыми ходят черные. Цель: захватить как можно больше территорий. При этом не позволить вражеским камням перекрыть «дыхание» и «взять в плен» твои фишки.

Камни ставятся на перекрестья, а не в клетки. А дальше игроки строят «забор». Чем больше территорий в конце партии остается за вашими «оградами», тем выше шанс на победу. Каждый взятый «в плен» вражеский камень — это одно очко. Каждое перекрестье, надежно обнесенное «забором» твоего цвета — одно очко. Перевес хотя бы в одно очко — победа.

Так вот: удар акуленка, не будь между нею и Вэйлань расстояния, пришелся бы по сонной артерии.

— Затем, что злая! — продолжает стоять на своем сторона обвинения. — Больно…

Трет локоток и строит жалобную рожицу.

— Аптечку, — распоряжается бородавочник, утешает «жертву». — Сейчас помажем локоть, и всё пройдет.

Дано: заведомо ложное обвинение, попустительство (а то и соучастие, не сама же камера выключилась) взрослых, неработающее видеонаблюдение. Задача: доказать, что ворона — не верблюд.

— Театр зря не выбрала, — обратилась я к жертве. — Актриса ты та еще.

К слову, когда я объявила о своем выборе музыки в качестве дополнительных занятий, учитель Дун нахмурилась и заиграла бровями. Дважды переспросила, уверена ли я. Ей вроде как от госпожи директора дали понять, что подопечная ворона должна выбрать театр. И принята эта птица в их солнечные выси как раз-таки за способности в данной области.

Каждое полугодие садик устраивает отчетный концерт. Детки выступают, родители умиляются. Спектакль — часть обязательной программы. За исполнение главной роли в нем полагается поощрение.

«Неужели тебе не интересно?» — спросила тогда грымза, дождалась решительного отказа. — «Госпожа директор будет разочарована».

Тогда я скромно умолчала о том, где, в каком виде и с какой скоростью верчу на мамином «даданси[1]» (кухонный венчик) разочарование госпожи директора.

— Как я тебя толкнула? — спрашиваю у хнычущего леопарда. — Если мы даже не стояли рядом?

Бегемот вдруг расширяет, а затем закрывает глаза.

— Но я шла… — мямлит и смотрит в пол Вэйлань. — Поздороваться с Джианом.

— Мэй тебя не толкала, — сокращает мое имя так, как я только своим разрешаю, юный Юн. — Кто ты, чтобы тебя толкать?

А этот парень умеет задавать вопросы! Даже я бы лучше не спросила.

— Я Сюй Вэйлань! — вспыхивает клубничка розовыми щечками. — Я дочь семьи Сюй!

А еще ты та, кому с младенчества полоскали этими «постулатами» мозги.

— И что? — набычился Юн. — А я — сын семьи Гао. И я спрашиваю: зачем Мэй тебя толкать?

Тут тоже знакомые интонации проскакивают. Он как повторяет за кем-то взрослым, надменным и… тоже быковатым. За отцом? Может, он и есть мальчик с особым талантом: родиться в правильной семье?

А я вообще-то парой дней ранее упала Юну на голову. Сверзилась с лазалки в комнате для игр. Прямиком на наследника заводов, газет, пароходов… Вроде газет в списке нет, но сталелитейные и судостроительные производства точно значились.

Пока я вспоминаю тот забавный случай (Юн тогда еще пискнул, как испуганный кролик), Бо Ченчен выходит вперед и… Ложится на пол.

— Что ты делаешь, мальчик? — вскрикивает грымза Дун.

Эх, уже неделя прошла, а эти бездари не могут имена всех подопечных запомнить. Печаль.

— Так лежала, — утвердительно сообщает бегемот прежде, чем медленно встать. — Да.

Он сжимает кулаки, при этом выставляет оба указательных пальца. И проделывает несколько движений, будто что-то наматывает. А потом — в другую сторону — отматывает.

Да он же реконструирует сцену падения не слишком грациозного леопарда! Как в задачке с магнитными дощечками на доске, где ему надо было восстановить в памяти положение каждой деревяшки, чтобы их сосчитать. Чен перематывает время — буквально — вспять! — в своей голове. В своей, без сомнений, гениальной головушке.

Зачем нам видеорегистратор, если есть особенный мальчик? Впрочем, доказательства из разума Ченчена будет сложнее предъявить в суде, чем пленку. Но мы так далеко заходить не планируем. Вроде бы.

Вот Бо Ченчен качает головой, водит туда-сюда глазами.

— Тебя толкнула она, — заявляет бегемот.

И направляет указующий перст на… слона.

— Э? — удивленно тычет себя в грудь крупняш. — Не-не-не я.

Как говорили в моем прошлом мире: у бегемота плохое зрение, но при его весе — это уже не его проблемы.

— Она, — повторяет с настойчивостью истинного бегемота дружище Чен.

За спиною слона начинают реветь в голосину. Куница, которая пряталась за широкой спиной.

Рев срабатывает, как доказательство вины для взрослых. На голословных заявлениях ребенка дело бы не повернулось. Даже если он гений, ему все еще два года. Плач куницы же действует, как сигнальная сирена.

Дальше начинается какой-то цирк со зверятами. Няня Лань вытаскивает (не удивлюсь, если на руке ребенка останутся синяки от хватки) плачущую малышку. Ее засыпают вопросами с разных сторон. «Это правда? Зачем? Ты нарочно это сделала?»

Та ревет пуще прежнего. Так, что аж зубы сводит слушать этот вой.

А еще под шумок сваливает из этого цирка няня Шань. Чтобы вскоре вернуться. Не одной: с директором Лин Цинцин.

— Почему нарушен распорядок дня? — с порога гневно вопрошает госпожа директор. — Что у вас здесь за бардак?

Визит начальства, похоже, накрепко связан тут с втаптыванием подчиненных в грязь. Ну или в вымытый пол.

— За мной! — командует Лин Цинцин. — Шань, останьтесь с детьми. Верните детей к распорядку.

Дун и Лань остается только гнуть шеи в частых кивках, больше похожих на поклоны. Идут за директрисой, как привязанные. И куницу выводят.

Итого: ворона — не верблюд, это доказано. Куний хвост пострадает за дело. И это не моя проблема, я вижу эту девочку вблизи во второй раз в жизни (издалека на зарядке не считается). Но, нюхом чую, на эту малявку всё и свалят.

— Довольна? — спрашиваю у клубнички.

— О чем ты? — уходит в несознанку Сюй Вэйлань.

— Учитель Шань, спасибо вам, — переключаюсь на няню-фанатку.

Добрые дела и искреннюю веру надо поощрять.

Вера в меня… очень необычно звучит. А еще пафосно и с оттенком религиозности. С другой стороны, взять конфуцианство. Это — не религия. Учитель Кун не был ни богом, ни пророком. Он был мыслитель, философ и, я бы добавила, моралист. Его не обожествляют, но изречения и учение о нравственности помнят по сей день.

Ли Мэйли, основатель философской школы «Гармония». Звучит?

Стоит ли говорить, что малышка-куница в наш класс больше не возвращалась? На ее место позже пришла другая девочка, панда. Никаких дополнительных разбирательств не проводилось. Все (почти) сошлись на том, что Вэйлань ошиблась. Спутала девочек, подумаешь, бывает. Никто из моих в эту мутную историю не верил. Видеонаблюдение с того для больше не выходило из строя.

Дни шли, превращаясь в недели. Те складывались в месяцы. Мы продолжали грызть гранит науки. И точили зуб друг на друга: не только Сюй Вэйлань и я, но и наши «фракции».

Класс поделился примерно поровну. Мой стол и стол Джиана (этот парнишка умеет находить подход к людям) против столика леопарда и «половинчатого». Теперь половинчатость его заключалась в том, что полсостава занимали свои места с первого дня, а вторая половина пришла позже. Даже на зарядку мы теперь ходили в два паровозика.

Равные расклады сохранялись и на дополнительных занятиях. Выбор клубничного леопарда совпал с моим: музыка и (обязательные) танцы. После того раза открыто меня не провоцировали и не пытались подставить. Только окатывали негативом (с гуся вода).

С середины октября игры на улице заменили уроками математики. Равнозначно, не правда ли?

О, про улицу. Дополнительные занятия проходят в другом корпусе. Там специально оборудованы классы. Звукоизоляция, внутреннее наполнение. На зимнем концерте мы представим и танец. Он легкий, не запутаемся (читаем: не опозорим Саншайн перед родителями и инвесторами). Только слон и еще один мальчик вызывают сомнения у нашего учителя танцев. Грация слона в посудной лавке — это про мальчика-переростка.

— Хотя бы тут отыгрались, — бухтит себе под нос все еще недовольная матушка. — Но все равно — несправедливо.

— Я довольна, — говорю совершенно искренне. — Судьи высоко оценили историю.

А история — это во многом сценарий. В котором остов… скелет, скажем так (это всё Шуфэн и уроки естествознания) — от Ма. Так и быть — мир его косточкам. Что до иных органов — это уже не только главного сценариста заслуга. Кровь по венам этого сценария запускали мы с мамой. Сценарист Бай Я.

Ничего, что о нашем участии знает узкий круг лиц. Самое важное, что показала мне эта премия: мои истории способны затронуть сердца людей. Независимо от локаций, в которых они обитают, и от разрезов глаз.

Дальше объявляют вторые и третьи премии, затем премии за короткометражные сериалы. Этим тяжко соревноваться с «полновесными» К-Драмами в одной категории. Оперные сериалы — есть тут и такие, а я и не знала — тоже по отдельным «статьям».

— А теперь настал черед объявить особую премию, — хитро щурится ведущий, как котяра, что тайком слопал всю хозяйскую сметану, и не огреб за это тапком. — Специальный приз жюри.

— Как вы знаете, дорогие зрители и гости премии Летящие Апсары, — дарит улыбки всем подряд ведущая. — Каждый член жюри может предложить одну кандидатуру. Это может быть как драма — любого формата, так и персона. Если вклад в развитие китайской драмы столь велик, что заслуживает, по мнению члена жюри, отдельного выделения.

— В прошлый и позапрошлый год специальный приз жюри не вручался, — дополняет ведущий. — Значит, сегодня нас ждет что-то особенное!

— Или кто-то особенный, — сжимает кулачки в (слегка) наигранном предвкушении ведущая. — Вручит эту награду наш особый гость. Выдающийся деятель кино и телевидения, легендарный Лянь Дэшэн!

Мама замирает с пультом в руках. Она-то уже собиралась выключать телевизор. Время позднее, всё важное объявили… А тут — мой киношный папка выходит, солидный такой.

Мы переглядываемся — поочередно — всей семьей. Одна мысль на троих: «Неужели Мэйли?»

— Я уже знаю, кто получит специальный приз жюри, — улыбается (после того, как стихают бурные аплодисменты зала) господин Лянь. — Но так сразу не скажу. Должна ведь быть драма!

Нам показывают реакцию зала: люди искренне смеются. Хотя они высидели уже полтора часа в своих креслах. Драма на награждении драм — это хорошая шутка. Уместная.

— Можете дать хотя бы подсказку? — строит уморительную рожицу ведущая (молодец, кстати, хорошо лицом отрабатывает). — Маленькую?

— Если я дам вам маленькую подсказку, — киношный папка хитро улыбается и замолкает на миг.

А у меня сердце уходит куда-то вниз. И бьется так громко, что часть реплики Лянь Дэшэна заглушается громкостью пульсации сердечной мышцы.

Знаменитый актер, которого позвали ради вручения одной-единственной награды. Который — совпадение? — сыграл мастера-кукольника и «моего» отца. Дает «маленькую» подсказку…

— Это не драма, — продолжает играть в кошки-мышки с впечатлительной ведущей признанный мастер. — Достаточно драматично?

— Даже я не нахожу себе места от волнения, — как нарочно тянет время ведущий. — Мастер Лянь, просим, скажите же нам.

«И я, и я», — запело мое внутреннее «я. — 'И я того же мнения. Касательно волнения».

— Хорошо, — Лянь Дэшэн преображается в серьезного и торжественного вещателя. — Сегодня специальный приз жюри получит человек, чьи навыки, возможно, не идеальны. Однако талант и харизма этого человека поистине выдающиеся. Я счастлив и горд, что мне позволено назвать это имя сегодня со сцены. Ли Мэйли!

Я тихонько сползаю с коленей бати. Он замер с раскрытым ртом и, по-моему, не дышал еще с: «Хорошо». Как и мама.

— Да-а-а-а-а-а! — взрывается тройным победным воплем наша маленькая квартирка. — Мэйли!

Ай, да «папка»! Чистая победа добра. Снова.

Уснуть мне этой ночью удается далеко не сразу. Эмоции слишком ярки. Будто сотни праздничных фонариков вспыхнули разом за моей спиной. Залили мерцающим светом путь передо мной.

А когда все же засыпаю, фонарики переносятся со мною в мир грез. Они украшают и освещают темную улицу. Я (слегка подросшая версия Мэйли) иду по ней, почему-то одетая в ципао — это такое традиционное китайское платье, из более «поздних». Не такое старинное, как ханьфу.