– А ну посторонись, посторонись! Дорогу, дорогу! – громким хриплым басом кричал скачущий вдоль солдатской пешей колонны всадник. – Дорогу давай!

Одетый в мохнатую шапку, в светлый полушубок, опоясанный ремнями и портупеей, сидя на высоком жеребце, он галопом пронесся по занесенной снегом обочине дороги. За ним следовали еще двое, тоже верхом на громко сопящих и выдыхающих огромные клубы пара лошадях. Один в таком же полушубке, в ремнях. Другой – в шинели, с карабином за спиной. Обогнав идущую в две шеренги маршевую роту, они скрылись в пелене метели.

– Ему хорошо, он на коне, – занудно пробурчал один из солдат, закрывая раскрасневшееся от мороза лицо суконной рукавицей.

– Что ж хорошего? Отвечать за всех, приказ выполнять, – ответил первому второй, уклоняя лицо от ветра.

– Он – командир, у него забот побольше ваших! Подтяни-ись! – громко закричал низким голосом идущий во главе колонны высокий широкоплечий сержант.

Сгорбившись от тяжести вещмешков, патронных и гранатных ящиков, противотанковых ружей, винтовок, массивных стволов и станков пулеметов, солдаты шли в неизвестном им направлении. Подгоняемые ветром и липким снегом, который таял от прикосновения к их горящим от напряженных тел шинелям, они растянулись на целый километр. Длинной серо-зеленой змеей солдатская масса покоряла снежную целину. Кто-то падал, но тут же вставал. Кому-то помогали встать. Но, несмотря ни на что, вся колонна держала темп, никого не теряя, продолжала двигаться туда, где только что скрылись в складках местности проскакавшие мимо всадники.

Запряженные в повозки и сани лошади, следовавшие в конце, иногда сходили с протоптанной дороги и вязли в глубоком снегу. Ездовые кричали на измотанных усталостью, выбившихся из сил лошадей, били их плетьми. Бывшие недавно деревенскими мужиками солдаты отборным матом крыли горе-погонщиков, сами брали под уздцы лошадок. Другие упирались в остовы саней. И все разом вытаскивали завязшую упряжку на дорогу.

Колонна выравнивалась и снова растягивалась.

– Часов шесть уже топаем! Сил никаких не осталось! – гнусавил один из солдат.

– Все тело ноет! Мокрый весь от пота, плеч уже не чувствую! – стонал второй.

– Да уйметесь вы! Подтяни-ись! – снова громко кричал высокий сержант.

Серая людская масса, выпуская клубы горячего легочного пара, кряхтя, огибала очередной пригорок.

– Скорей бы привал! – тихо, чтобы не слышно было сержанту, произнес коренастый круглолицый солдат, с трудом переставлявший короткие кривые ноги, обутые в громадные, не по росту, валенки.

– Потерпи еще немного, – успокаивал его Егор. – Вон впереди наши командиры уже на каком-то пригорке стоят. Спешились. С ними рядом еще какие-то начальники. На нашу колонну смотрят. Планшеты развернули. Значит, не просто так еще два командира с ними рядом. Скоро придем!

Коренастый одернул руку, в которой сжимал лямку патронного ящика, повернулся в сторону Егора и тут же споткнулся. Упал на одно колено и так же быстро поднялся.

– Давай руки поменяем. Левая затекла. Так и ящик этот проклятый уронить недолго, – закряхтел он.

Егор быстро, не сбавляя хода, стал перехватывать ношу из правой руки в левую, вставая по правую сторону движения.

– Фу! – выдохнул коренастый и снова повернулся, пытаясь посмотреть на товарища.

Метель понемногу стихала, ветер успокаивался. Начинало светать. Затянутое серыми плотными облаками небо, слабо пропускавшими солнечный свет, абсолютно не проглядывалось, а потому давило на измученных тяжелым затяжным маршем людей. Солдаты то и дело поднимали лица и начинали смотреть вперед, вместо того чтобы, почти полностью сжав веки и опустив головы, терпеть колкие удары крупных снежинок по щекам.

Голова ротной колонны стал плавно поворачивать, огибая редкий лес, в направлении между двумя поросшими высокими березами возвышенностями, направляясь в глубокий и широкий овраг.

На правой возвышенности их встречали пятеро в командирской амуниции, с биноклями на груди, планшетами на ремнях через плечо. За ними стояли вооруженные коноводы, державшие под уздцы длинноногих жеребцов. Командиры внимательно осматривали прибывающую пешую колонну, живо что-то обсуждали и, активно жестикулируя, указывали друг другу на отдельные ее части.

– Ну наконец-то! Похоже, прибыли! – выдохнул коренастый, выпрямляя согнутую спину. – Смотри, как тут все обустроено.

Егор, следовавший с ним почти во главе колонны, устало поднял голову, чтобы разглядеть появившийся перед ними новый вид.

По мере их приближения стали видны люди в военной форме, с оружием. Ездовые выводили под уздцы из оврага исхудавших лошадей, запряженных в груженые сани. Солдаты в ватниках переносили громоздкие ящики из одного укрытия, сделанного на склоне оврага, в другое. Дымилась полевая кухня. Чуть дальше горела пара костров, возле которых на растянутых между деревьями веревках сушились длинные лоскуты, похожие на бинты.

Почти пологие стены оврага были изрыты входами в землянки, умело обустроенными в данных условиях местности. Строительство некоторых еще велось, о чем говорило активное движение нескольких десятков солдат, работавших пилами и топорами. Многие из них были без верхней одежды. Рядом со строителями образовывалась кладка из заготовленных бревен. Одно из них, самое крупное, солдаты вчетвером несли на плечах к очередной, почти достроенной, землянке.

– Посторонись! – громко прокричал низким голосом сержант, следовавший во главе колонны.

Строители тут же выпрямили спины, прекратив на время свою работу, и расступились, пропуская вновь прибывших.

– Откуда вы, братцы? – спросил один из них.

– Из тыла. С запасного полка, – послышался ответ, резко прерванный громкоголосым сержантом:

– Разговорчики!

Егор перестал чувствовать накопившуюся за время марша усталость. Он с любопытством оглядывал земляной городок и его обитателей, пытаясь душой ощутить новую фронтовую жизнь, совсем недавно принявшую его к себе, в свои суровые, могучие, пахнущие порохом объятия. Он с наслаждением вдыхал дым костров, улавливая новые, еще не знакомые ему запахи войны.

Где-то позади колонны послышалась словесная перепалка вновь прибывающих со «старожилами», закончившаяся общим дружным смехом. Кто-то из командиров навел порядок в строю.

Егор осматривал очередную попавшуюся ему на глаза землянку, вход в которую закрывало суконное полотно. Перед ней на натянутых веревках сохли в дыму костра стираные бинты.

Из-под занавески выглянула немолодая женщина, голова ее была повязана белым платком. Она крикнула что-то пожилому солдату, возившемуся рядом с запряженными санями. Тот кивнул в ответ и снял висевшее над костром ведро. Стоящие рядом сани были чем-то нагружены и накрыты грязной мешковиной. Пожилой солдат уже было направился с ведром в сторону землянки, из которой его позвала женщина в платке, но, увидев приближающуюся колонну, быстро поставил ведро на землю и подбежал к саням. Он стал спешно поправлять мешковину, которая, как назло, стала сползать с другой стороны, обнажая зловещую картину скорбного груза.

Низенькие крестьянские сани были нагружены частями человеческих конечностей, ампутированных у тяжелораненых в полевом медицинском пункте, мимо которого двигалась сейчас маршевая рота.

Егор почувствовал подступивший к горлу ком. Ему стало не по себе. Он быстро отвернулся, пытаясь отвести взгляд от ужасного содержимого саней. Позади себя он услышал тихий протяжный стон одного из товарищей.

– Видал? – спросил он кого-то рядом.

– Приехали, называется! – послышалось в ответ.

Начавшийся было разговор прервал громкий женский крик:

– Ты что, старый, не мог свою поклажу раньше вывезти!

Егор помотал головой и стал смотреть под ноги, стараясь больше ничего не замечать. Сделав несколько шагов, он услышал совсем рядом:

– А, пушечное мясо прибыло. Пополнение!

Он повернулся на голос и увидел двух сидевших на бревне солдат с перебинтованными руками. Они, не обращая внимания на Егора, смотрели на всю колонну целиком. Раненые курили самокрутки и щурились от едкого табачного дыма.

Позади них виднелась еще одна землянка, видимо, являвшаяся частью полевого санитарного пункта. Врытые в землю постройки тоже использовались в медицинских целях, о чем свидетельствовали вывешенные на просушку гирлянды стираных бинтов, кипящие на огне ведра с водой, протоптанные в плотном снегу тропинки, соединявшие входы в землянки. Вокруг сновали молодые девушки в военной форме. Многие из них были опоясаны брезентовыми или матерчатыми фартуками, заметно испачканными засохшей кровью.

Егор не совсем так представлял себе передовую и ближний тыл. Совсем не вписывалось в его представление наличие крови, грязи, груды ампутированных конечностей и слова о прибытии «пушечного мяса». И хоть стращали молодых солдат в запасном полку уже повоевавшие сержанты, но молодой восемнадцатилетний мозг упорно отказывался воспринимать словесные страшилки о войне. Перед глазами стояли только подвиги и стремительные кавалерийские атаки, поддерживаемые натиском матушки-пехоты.

Послышавшийся впереди шум отвлек Егора от тяжелых мыслей. Он поднял голову и увидел спускающихся в овраг раскрасневшихся солдат в распахнутых телогрейках с лопатами и кирками в руках. При виде пополнения они прекратили разговоры и остановились. Один из них, видимо пришедший последним, обошел своих товарищей и вышел вперед. На нем была лихо сдвинутая на затылок кубанка. За пояс был заткнут топор. В одной руке он держал лопату, в другой толстый моток веревки. В губах солдат перекатывал потухшую самокрутку. Он ухмыльнулся, хитро щурясь, быстрым взглядом окинул солдат в колонне и громко, так, чтобы всем было слышно, сказал:

– Не успели вчерашних похоронить, а нам уже новых прислали! Теперь этих закапывать будем!

Шедший во главе колонны широкоплечий сержант повернулся и быстро направился в сторону солдата с лопатой. Всем стало ясно, что лихому говоруну сейчас может крепко достаться от здоровяка-командира, который, как было видно, уже сжимал кулак.

– Товарищ сержант! – послышался голос командира роты. – Встаньте в строй!

Сержант с досадой посмотрел в сторону своего начальника и вернулся в начало колонны, которая стала сворачивать в сторону, следуя по дну оврага, сливавшегося с другим, менее широким, лесным оврагом.

Егор успел уловить взглядом, как при виде богатыря-сержанта говорун попятился назад и, споткнувшись о ком земли, упал на пятую точку, выронив из рук инструменты. Потухшая самокрутка выпала изо рта.

– Похоронная команда, – послышалось в колонне.

– По нашу душу объявились.

– Разговорчики в строю! – навел дисциплину громкоголосый сержант.

Егор стал разглядывать соединение двух оврагов, заселенное менее плотно, чем тот, по которому они только что прошли. Во втором овраге землянок уже не было. Крутые стенки местами были изрыты. В образовавшихся проемах просматривались укрытые брезентом или мешковиной угловатые конструкции, в которых угадывались сложенные штабелями ящики.

– Колонна, стой! – громко крикнули впереди.

Егор и его коренастый напарник машинально поставили на землю уже изрядно поднадоевший за время марша патронный ящик. Так же поступили и остальные, опуская под ноги поклажу и пытаясь размять затекшие спины и плечи.

– Товарищи бойцы! – послышался впереди тот же голос, что остановил движение. – Ящики с патронами заносите под навес справа по ходу движения. Ящики с гранатами – налево. С бутылками с зажигательной смесью – вперед, вправо, возле шеста.

Высокий сержант вышел в сторону так, чтобы в колонне его все видели. Он осмотрел первый взвод и громко прокричал:

– Что встали? Вперед, шагом марш! Кто с патронами – направо, с гранатами – налево! Выполнять!

Егор и коренастый солдат нехотя наклонились за своим ящиком. Взяли его за лямки, с трудом подняли и, устало переставляя ноги, двинулись в направлении, указанном сержантом.

– Ставь сюда, ребята, – тихо произнес не замеченный до этого старшина в длиннополой шинели, указывая рукой место для поклажи.

– Ну наконец-то! – вымолвил коренастый, отводя назад плечи и поправляя ремень винтовки.

– Прямо проходите. Не нарушать строй! – снова загремел голос сержанта. – Не задерживаться!

Егор с напарником зашагали дальше по дну оврага, следуя указаниям старшего. Эти шаги, несмотря на отсутствие груза в руках, все равно давались тяжело. Затяжной марш, отягощенный тыловым недоеданием, делал свое дело. Солдаты еле стояли на ногах. Почти все сняли рукавицы и осматривали мозоли на ладонях, образованные лямками от тяжелых ящиков. Многие потирали плечи, изображая болезненные гримасы на лице.

Егор, чтобы как-то отвлечься, поднял голову и стал смотреть в просвет неба между высокими деревьями. Невольно он стал ловить себя на мысли, что уже давно не видел солнца, небо длительное время было затянуто густыми, темными, плотными облаками. Вид мрачного хмурого неба отягощал общую картину дня, половина которого, еще из темноты февральского утра, была проведена в тяжелом пешем марше к передовой.

– Ничего, весна вот-вот! – сказал стоявший рядом с ним коренастый, тоже смотревший в просвет между деревьями.

Мимо солдат быстро, почти бегом, проскочил сержант в направлении движения и, встав во главе колонны, громко скомандовал:

– Вперед, шагом марш!

Солдаты с трудом двинулись дальше, еле переставляя обутые в валенки измученные ноги. Позади все еще слышалась суета выгружаемой поклажи. Колонна снова остановилась.

Егор выглянул из-за плеч впереди стоявших солдат. Ему стало видно, как сержант, вытянувшись по стойке «смирно», докладывал кому-то.

– Что там? – спросили его сзади.

– Да пока непонятно, – ответил Егор. – Похоже, наш сержант представляется новому начальству.

– Значит, прибыли на место, – подтвердили сзади.

– Скорее бы курить разрешили, мочи нет, – послышалось рядом.

– И пожрать!

– Ага, и поспать! – вставил свое коренастый.

Тем временем сержант встал вполоборота к колонне, прокричал:

– Первый взвод, за мной, шагом марш!

Он резко повернулся и зашагал в направлении тропы, уходившей по дну оврага вправо, в узкий земляной проем, начинавший петлять и подниматься ступенями наверх.

Егор шагнул вперед, оставляя позади себя коренастого, и направился по проему за идущими впереди бойцами своего взвода.

– Щукин, что, больше всех воевать захотелось? – заворчал сзади солдат, адресуя свое шутливое возмущение идущему впереди Егору.

– А он и в запасном полку вперед всегда лез! – кто-то подхватил шутку коренастого.

– Щукин такой. Ему больше всех всегда надо! – поддержал еще кто-то в строю.

Солдаты вереницей, один за другим, шли по траншее, то останавливаясь, то снова ускоряясь и опять останавливаясь, утыкаясь в спины друг другу.

– Снять штыки! – прозвучало впереди.

– Снять штыки! – повторил команду Егор, передавая ее по цепи, немного повернув голову назад.

– Снять штыки! – послышалось многократно сзади.

– Чем штыки-то помешали? Винтовки с ними пристреливали, – возмутился коренастый.

– Траншея неглубокая. Зимой глубже не вырыть. Грунт мерзлый, – ответил кто-то впереди, скрывавшийся в первой стрелковой ячейке. – Штыки демаскируют. Фрицы видят, как мы тут перемещаемся.

Солдаты почти одновременно стали снимать с плеч винтовки и скручивать с них штыки.

– Значит, пришли, – заключил Егор, повернувшись к коренастому. – Передовая здесь!

– Без тебя знаю, что пришли, – раздраженно ответил тот.

– Да, похоронная команда тоже обрадовалась! – сказал солдат, стоявший за коренастым.

Егор сжал от досады губы. Ему было противно слышать подавленное настроение не желавших воевать товарищей. Он негодовал внутри себя из-за того, что есть в его взводе такое, и старался в душе быть ближе к тем, кого считал себе родным по духу. Именно с ними он хотел бы по приказу командира подняться в атаку и пойти навстречу затаившемуся впереди врагу.

Мысли его прервал неожиданно двинувшийся вперед только что стоявший впереди солдат. Егор закинул за спину винтовку и двинулся следом за ним. Несколько сотен метров они шли по петляющей траншее, периодически останавливаясь и снова двигаясь вперед. Перед ними мелькали расположенные слева стрелковые ячейки. Справа, как правило, были ответвления траншеи в сторону тыла или появлялись проемы, служившие входами в землянки.

– Пригнуться! – передали по цепи.

Бойцы ступили в отрезок траншеи, стенки которого были почти вполовину ниже, чем до этого. Наконец мелкий участок кончился и появилась возможность идти опять в полный рост.

– Снайпера работают! – пояснил появившийся в ближайшей ячейке небритый солдат с очень худым лицом.

– Ага! До фрицевской траншеи метров восемьсот. Ветер боковой. Это каким снайпером надо быть, чтобы точно работать, – прозвучал голос невидимого из соседней ячейки солдата.

– Ветер стих! И снег перестал идти! – громко пояснил невидимому бойцу небритый. Потом повернулся к Егору и спросил: – Откуда вы, мужики?

– Из восемнадцатого запасного.

– И долго вас там продержали? – снова спросил худой, доставая из кармана ватника большой грязный кисет.

– Полтора месяца голодом морили и гоняли с утра до вечера! – влез в начинавшийся разговор коренастый.

Солдатская вереница вновь двинулась вперед по траншее. Потом стала сворачивать вправо и через некоторое время вышла в небольшой овраг, стенки которого также были изрыты входами в землянки.

– В одну шеренгу становись! – прокричал сержант, отойдя в сторону и повернувшись к солдатам.

Пробежав еще немного по дну оврага, Егор ткнулся плечом в идущего впереди и остановился, повернувшись лицом к командиру. Так же сделали все остальные. Немного помявшись, солдаты подровнялись в строю, одновременно поправляя на себе ремни, амуницию, лямки вещмешков, винтовки. Сержант обвел взглядом строй, прошел вдоль шеренги, быстро и въедливо осмотрев каждого. У некоторых он своими руками поправил что-то из обмундирования. Потом отпрянул, выпрямился, демонстрируя выправку, сделал суровое лицо и громко прокричал:

– Равняйсь!

Он снова обводил взглядом солдатскую шеренгу, когда из землянки за его спиной вышел, на ходу поправляя шапку, немолодой невысокий мужчина в солдатской шинели и валенках. В петлицах на воротнике проглядывались комсоставские кубари. Усталое небритое лицо, красные от недосыпа глаза, потрескавшиеся обветренные губы, грязная шинель и такие же грязные валенки. Егору стало сразу понятно по внешнему виду появившегося, что тот является здешним старожилом и в этих траншеях и землянках находится уже длительное время. Несмотря на измученный вид и непривлекательный облик, новый начальник обладал суровым начальствующим взглядом. Он из-под густых черных бровей осмотрел шеренгу, потом встал возле сержанта, лицом к солдатам.

Из соседней землянки вышел еще один обладатель кубарей, одетый в грязный, опоясанный ремнем и портупеей полушубок. На ногах его были хромовое сапоги, на голове каска, надетая на подшлемник. Он был моложе, чем первый, выше ростом, но имел такой же усталый вид. Окинув взглядом строй, он встал чуть в стороне от первого командира.

– Смирно! – скомандовал сержант и, повернувшись к вышедшим из землянок начальникам, доложил о прибытии своего подразделения, как того требовал суровый армейский порядок.

После обмена уставными приветствиями, первый командир сделал два шага вперед и, сложив за спиной руки, обратился к солдатам хриплым простуженным голосом, кашляя после каждой произнесенной фразы:

– Товарищи красноармейцы! Вы прибыли на передний край для смены подразделений, которые будут отведены в ближайший тыл для отдыха. – Он сделал паузу, откашлялся, прижимая сжатый кулак к губам, потом продолжил: – Сегодня вам предстоит атаковать передний край обороны противника, расположенного возле деревни Шашкино. Вы должны будете стремительным и решительным броском с боем выбить ненавистного врага из занятых им позиций и, преследуя его, отогнать и уничтожить. Затем так же, с боем, ворваться в занятую противником деревню и освободить ее от фашистских захватчиков.

Он посмотрел на солдат, ловя на себе пытливые взгляды. Как опытный командир, он понимал по их глазам, что в каждом из подчиненных есть осознанное восприятие момента. Потом снова откашлялся и сделал два шага назад, уступив место следующему оратору. Вперед вышел второй командир и, глядя куда-то в ноги солдат, произнес похожую речь, завершив ее словами:

– Коммунисты и комсомольцы, шаг вперед!

Весь солдатский строй шагнул вперед, глядя на выступавшего, который, повернувшись к сержанту, скомандовал:

– Нале-во! На боевые позиции шаго-ом марш!

Егор, сосредоточенно и внимательно выслушав выступление обоих воинских начальников, обратил внимание на то, что ни один из них не смотрел в глаза людям из прибывшего пополнения. Ни один из них не представился: не назвал свое воинское звание, должность, имя, фамилию. Все это врезалось в сознание бойца, привыкшего в запасном полку к другому отношению. Это показалось Егору больше странным, чем необычным. Он почувствовал себя временщиком в своем положении. Тяжело вздохнув, он зашагал по новой извилистой траншее вслед за идущими впереди бойцами.

– Шашкино! – услышал он за спиной голос коренастого. – Щукин, слышал? Мы от дома совсем не далеко! А я думал, куда это мы идем?

Только сейчас Егор понял, что действительно находится всего в десятке километров от своей родной деревни. Это немного его успокоило, но в то же время ввергло в тягостные думы о сожженном еще в декабре родительском доме. Том самом доме, в котором он провел все свое детство и жил до самого отъезда на учебу в техникум. Том самом доме, который своими руками строил его отец, где росли вместе с ним его братья и сестры.

Егор вдруг вспомнил о старшем брате, о судьбе которого не знал с начала войны. Еще в июле прошлого года они почти одновременно приехали к родителям: младший – из Иваньковского техникума, старший – с Донбасса, где жил уже давно, где завел семью, воспитывал сына. У брата на руках уже была повестка из военкомата. И чтобы не оставлять жену одну с маленьким ребенком, он привез ее к родителям, решив, что здесь им будет лучше, пока он будет воевать.

Егор вспомнил свой последний разговор с братом Петром. Они вечером сидели на крутом берегу маленькой извилистой и всегда холодной речки Снежедь. Рассказывали друг другу о своем житье-бытье, о повседневных заботах, об интересных случаях. Они не виделись с братом несколько лет и даже не переписывались все это время. Отсутствие писем объяснялось внезапным отъездом брата после конфликта с отцом из-за того, что тот в очередной раз бранил мать. На следующее утро, проснувшись, юный Егор увидел ее заплаканное лицо и узнал о случившемся. А свой новый адрес Петр так и не сообщил. Это было за несколько лет до начала войны. А тогда, в июле прошлого, сорок первого года, они, сидя на берегу реки, пытались предвидеть скорое окончание войны, скорую победу над врагом.

Единственное письмо от Петра семья получила где-то через месяц после его отъезда. Написано оно было, судя по штемпелю полевой почты, уже из действующей армии и было очень скудного содержания. Такие письма обычно пишут только для того, чтобы не заставлять родственников сильно волноваться. Мол, все со мной в порядке, живой, здоровый. Но вместе с письмом для матери пришло еще одно – для жены Петра. Текст его был большим, на несколько страниц, что вызвало у матери, простой и почти безграмотной деревенской женщины, неподдельную ревность к снохе.

Мысли Егора переключились на мать. Парню стало грустно. Он представил ее глаза, ее лицо. С таким лицом, плача и обнимая сына, она провожала его в армию. Из трех сыновей Егор был вторым, кому предстояло отправиться на фронт. Но вместо праздничного отъезда на службу, как это было в их деревне до войны, мать провожала сына наскоро и буднично, из чужого дома. Их собственный дом к тому времени был уже месяц как сожжен фашистами при отступлении. Их семье, как и многим односельчанам, удалось чудом вырваться из огненного ада.

Отец, мать, младший брат, жена старшего брата с маленьким племянником – все они вместе оставались в Теплом, на квартире у материных родственников. Жили в маленькой, тесной комнатушке. Егора немного успокаивало то, что отцу каким-то невероятным образом удалось уберечь их корову. Сначала он прятал ее в лесу, совсем близко от деревни. Смог уберечь ее и от дикого зверя. Потом спасал от войсковых индендантов, готовых забрать на нужды армии все съестные припасы. Потом – от пропитанных военными походами гитлеровцев. Потом от зверствующих полицаев, ставленников новой оккупационной власти. И даже бушевавшее возле деревни кровавое сражение, сопровождавшееся обстрелами, не коснулось их коровы. Как отцу удалось все это проделать на зависть другим односельчанам, Егору было непонятно.

Они покидали пепелище родной деревни, спешно убегали в лес, неся на руках лишь то, что смогли второпях выкинуть из горящего дома. В лесу нашли свою корову и с ней через несколько дней смогли перейти так называемую «линию фронта». Потом дойти до селения родственников. И все дни, проведенные в пути, Егор не находил себе места от мыслей о жестоком сожжении фашистами их деревни.

Ему вспоминались ночлеги в домах у случайных людей, которые сердечно и со скорбью принимали их у себя, как приходилось спать в лесу у костра, как плакала от переживаний за маленького сына жена Петра. Как младший брат Иван подговаривал Егора сбежать назад, в деревню, раскопать припрятанное оружие и попытаться попасть в Красную Армию.

– Что-то неспокойно у меня на душе, – вдруг сказал коренастый, – ты видел, как эти двое выступали. Первый, видимо, наш новый ротный. А второй – политрук. Как думаешь, почему они нам в глаза не смотрели? Все как-то скучно прошло.

– Я тоже это заметил, – ответил Егор.

Он едва успел договорить, как солдатская вереница остановилась в траншее. Впереди послышался громкий бас сержанта, выкрикивавшего фамилии бойцов и пробиравшегося сквозь земляную тесноту к хвосту колонны.

– Щукин, Козлов, – сержант дошел до Егора и коренастого, – вы сюда.

Он жестом указал на проем в правой стенке траншеи, являвшийся входом в стрелковый или пулеметный окоп. Бойцы вжались спинами в мерзлый грунт, пропуская мимо себя здоровяка-командира, который, едва протиснувшись мимо них, тут же начинал раздавать указания дальше и размещать остальных. Егор первым протиснулся в узкий проем, который вывел его в довольно широкий окоп.

– Пригнись только, боец, – услышал он и сразу разглядел сидящих в земляных нишах двух солдат.

Один был молодой, низенький, худой и сутулый. Второй поплотнее и постарше, с густыми рыжими усами. Они были одинаково одеты в ватные штаны и в ватные куртки, в высокие валенки, на головах каски на подшлемниках. В ногах у них стоял станковый пулемет «Максим» без щитка. Ниши в стенках окопа были заполнены коробками для пулеметных лент. Солдат постарше, казалось, совсем не обратил никакого внимания на Егора и коренастого. Молодой, напротив, живо стал расспрашивать новичков.

– Откуда, парни? Курить есть? Сами-то местные? – Глаза солдата сияли. Он стал подмигивать и потирать руки, ожидая угощения и новостей.

– На какой вопрос сначала ответить? – быстро отозвался Щукин, почти перебив шустрого пулеметчика.

– Да ладно тебе. Можешь вообще ничего не рассказывать, – ответил тот, уставившись на коренастого, который уже извлекал из кармана шинели матерчатый кисет и мятый лист газеты.

Пулеметчик постарше медленно повернулся в сторону прибывших, лениво осмотрел их и снова прислонился головой к земляной стенке окопа, закрыл глаза.

– У вас все с оружием? – хрипло спросил он.

– Да, – с удивлением ответил Егор. – А что?

Старший заерзал плечами, то ли от холода, то ли пытаясь поудобнее устроиться.

– Те, что до вас были, совсем без оружия пришли. Некоторые ночью выползали к немецким позициям. Там собирали что есть. Потом им подвезли. Но все равно на всех не хватило, – лениво проговорил он и снова заерзал плечами.

В окопе повисла тишина, которую прервал Егор:

– И что?

– Что, что? – ответил ему шустрый. – Так в атаку и пошли. Кто с винтовкой, кто с голыми руками.

– У раненых товарищей оружие забирали? – последовал вопрос Егора.

– Если успевали! – резко ответил ему старший и кивнул в сторону бруствера слева от себя. – Вон сам посмотри.

Шустрый завертелся на месте, внимательно глядя то на Егора, то на коренастого. Он как будто пытался получить удовольствие от того, что станет свидетелем первого взгляда молодых солдат из окопа. Первого взгляда тех, кто только что прибыл на передовую. Он открыл рот и, едва не высунул язык, ожидая увидеть их реакцию.

Щукин и Козлов машинально и почти одновременно медленно приподнялись на цыпочках, вытянув шеи. Встав в полный рост, Егор смог разглядеть видневшийся впереди участок поля, заканчивавшийся где-то далеко, перед полосой деревьев густого леса. Его взгляду предстало то, что здесь называлось полем боя. Но ничего ужасающего на нем Егор не увидел. Только заснеженные или черно-серо-грязные земляные бугорки. Этот вид ему напомнил вид обычной колхозной пашни, какой она бывает во время начала таяния снега. Только комья земли значительно крупнее, чем эти бугорки. Он повел взглядом из одной стороны в другую и только сейчас разглядел в одном из бугорков занесенное снегом тело в шинели. Из-под снега виднелся ботинок. В метре от него торчала почти белая кисть руки. Остальное Егор не разглядел. Его одернул и потянул вниз первый пулеметчик.

– Не торчи. Мало ли что, – сказал он.

– Ну как? – спросил шустрый, уставившись на Егора.

– Остынь, Мотя! – осек его старший. – Себя вспомни, когда сам первый раз так смотрел.

Егор сел на свое место и опустил голову.

– Что там, Щукин? – услышал он нервный голос коренастого.

– Лучше сам посмотри, – предварительно выдохнув, ответил Егор.

Козлов засуетился на месте, но так и не нашел в себе смелости приподняться. Он несколько раз громко сделал вдох-выдох и только тогда привстал, выглядывая поверх бруствера. Спустя несколько секунд он вновь сел и обвел взглядом присутствующих.

– Ладно, успеете еще насмотреться, – заключил старший пулеметчик, протягивая руку к шустрому, чтобы забрать у него дымящуюся самокрутку.

В проеме окопа появился высокий молодой человек в комсоставском полушубке, туго опоясанном ремнями и портупеей, с кожаной командирской сумкой на поясе.

– Так! – Он посмотрел на пулеметчиков. – Собирайтесь. В тыл уходите. Сбор в том овраге, где березовая роща начинается. Там вас старшина ждать будет. И бегом, чтоб не задерживаться мне тут!

Старший и шустрый тут же подскочили на своих местах. Засуетились, пытаясь просунуть в проем тяжелое тело пулемета на станке.

– Ну, ребята, прощайте. Может, свидимся еще, – сказал один из них.

– Посторонись немного, – добавил второй, обращаясь к коренастому.

Как только они скрылись в траншее, в проеме вновь появился высокий в комсоставском полушубке. Только сейчас Егор увидел в его петлицах лейтенантские кубари. Он сразу встал, по-уставному приветствуя старшего по званию. Глядя на товарища, то же сделал и второй солдат.

– Я ваш ротный командир! Младший лейтенант Кочергин, – представился он. – А вы кто будете?

– Красноармеец Щукин! – выпалил Егор.

– Красноармеец Козлов! – произнес коренастый.

– Это с моего, с первого взвода, товарищ младший лейтенант! – послышался из траншеи голос сержанта.

Командир повернулся к взводному, потом посмотрел куда-то вдоль траншеи и сказал:

– Пойдемте, познакомите меня с вашим взводом, товарищ сержант.

Они оба промелькнули в проеме окопа.

– Если это наш ротный был, то кто же те двое, что речь произносили? – спросил коренастый Егора.

Но тому было не до нового ротного. Он снова приподнялся и стал выглядывать из-за бруствера на поле перед их окопом. Теперь молодой солдат стал внимательнее и пристальнее вглядываться в пейзаж, начинавшийся примерно в трехстах метрах и представлявший собой скопление маленьких заснеженных холмиков, каждый из которых, при тщательном рассмотрении, оказывался окоченевшим мертвым телом. Только в своем секторе наблюдения Егор насчитал их несколько десятков.

Он медленно сполз на свое место. Закрыл глаза. Ему стало не по себе от той мысли, что во всех стрелковых ячейках, мимо которых ему довелось пройти, следуя километрами траншей, он видел только пулеметчиков, бронебойщиков, наблюдателей с артиллерийскими петлицами. Простых пехотинцев почти не было! Вернее, они были. Только большинство из них сейчас располагалось впереди, на поле, в виде заснеженных бесформенных холмиков. Другая часть была в землянках, оборудованных в почти пологих стенках большого извилистого оврага, по которому около часа назад прошла их маршевая рота. Назначение этих землянок было безошибочно угадано всеми идущими – в них находились раненые солдаты. Именно те, кому посчастливилось не остаться на нейтральной полосе между укрепленными позициями двух противоборствующих сторон. Там же поселились и те, чьи конечности были сложены на низеньких крестьянских санях, укрытых грязной мешковиной. В землянках, по всей видимости, еще какое-то время находились и те, кого передали потом похоронной команде.

Егор поставил в угол винтовку, наконец освободившись от ее, порядком надоевшей за время марша, тяжести. Он уткнулся затылком в стенку окопа, сложил на животе руки, закрыл глаза. В сознании проплывали картины октября прошлого года. Когда через их деревню, в сторону Мценска, шли подразделения красноармейцев, ехали повозки и машины. В обратном направлении часто везли раненых, от которых селяне узнавали последние новости, день ото дня становившиеся все тревожнее и тревожнее, пугающие своей неопределенностью. А когда фронт вплотную приблизился к деревне, целый день шел ожесточенный бой. Где-то вдали, совсем рядом, в каких-то трех-пяти километрах, тряслась от разрывов, стонала и выла земля.

Егор вспомнил, как однажды поздно вечером, накануне того боя, когда на улице шел сильный дождь, к ним в хату кто-то постучался. Отец пошел открыть дверь. Мать встала возле полатей, где спали они с братом, не давая им спуститься вниз. Из горницы, вслед за отцом, в хату вошел человек в каске и плащ-палатке. Весь мокрый и грязный, он представился, назвавшись командиром Красной Армии, лейтенантом по фамилии Стрижак. Он также назвал свое имя и отчество, но Егор никак не мог их вспомнить. Едва гость вошел в комнату, как сел на лавку, прислонившись спиной к бревенчатой стене, и заснул. С большим трудом матери удалось разбудить спящего командира, чтобы тот смог переодеться в сухую одежду. Из чулана она вынесла ему чистое отцовское белье и белые шерстяные носки. Мокрая форма и шинель были заботливо разложены на печи для просушки. Утром гость оделся во все сухое, позавтракал и, поблагодарив и попрощавшись, покинул их дом.

Чуть позже вдали разгорелся продолжительный жестокий бой. Вся семья Щукиных пережидала его, сидя в погребе. Егор с братом Иваном несколько раз пытались покинуть укрытие, чтобы хотя бы немного посмотреть на происходящее. Но мать, с криком, со слезами и причитаниями, удерживала их. Иногда она призывала на помощь отца, который ночью сам выбрался из погреба для того, чтобы добраться до лесного схрона их единственной коровы. Когда все стихло, семья покинула свое убежище. Дома в деревне оказались удивительным образом не тронуты последствиями разрушительного боя. Лишь кое-где, на крайних участках виднелись воронки от шальных снарядов.

Потом через деревню хлынул поток немецких танков, бронемашин, тягачей с орудиями, автомобилей с пехотой. Смертоносная лавина прокатилась по улицам, дворам и постройкам. После нее не осталось никакой живности: ни одной курицы, ни одного поросенка. Забирали все подчистую: хлеб, картошку, яйца. В родной дом пришел новый порядок.

Через день Егору с Иваном удалось издали посмотреть на место сражения, где уже побывали их односельчане, пытаясь найти выживших. Ребята молча созерцали поле боя, стоя на краю леса. Насколько удалось охватить взором, была видна израненная воронками земля, разбитая техника, тела убитых. Скорбную картину дополняло хмурое октябрьское небо, густо затянутое тяжелыми тучами.

Не призванные в армию по возрасту мужики прошлись по домам, собрали сход. В сельсовете было принято решение самим похоронить погибших бойцов Красной Армии, собрать их документы.

Ужасная картина предстала взору деревенских парней. Три дня почти все взрослые жители деревни перетаскивали тела павших в братские могилы, выкопанные на месте крупных воронок от авиабомб. Егора тогда немало удивляло, что многие мертвецы на поле боя были раздеты. На ком не было верхней одежды, а кто был раздет до белья, а на некоторых не было даже и того. Именно тогда молодой человек столкнулся с доселе неведомым ему понятием – мародерство. «И откуда они только здесь взялись?» – услышал он тогда от одного из селян.

На третий день похоронной работы братья случайно, на краю леса, наткнулись на изуродованное тело, одна нога которого была без сапога. На ней был белый шерстяной носок. По этой примете ребята опознали своего ночного гостя. Лейтенанта Стрижака похоронили отдельно, там же, возле леса. А через два месяца, после освобождения своего района от захватчиков, собранные документы погибших бойцов Красной Армии были переданы командованию прибывшей воинской части.

Едва закончив тягостные работы по захоронению, жители деревни погрузились в молчание. Никто ни с кем не разговаривал. Все молча переживали общее людское горе. Оплакивали погибших. Ожидали дальнейших событий. Готовились к предстоящей зиме. Иногда в дома стучались выходившие из окружения красноармейцы. Их кормили, давали продукты и теплые вещи, помогали, чем могли.

Егор хорошо помнил, как колол дрова, когда через их деревню немцы вели длинную колонну пленных наших солдат. Грязных, небритых, раненых, обгоревших, хромых. Деревенские женщины тайком подавали им куски хлеба, давали напиться, причитали и плакали, глядя на страдания и помня недавние многодневные похороны в братских могилах.

Егор тогда не обратил внимания, что сам был одет в галифе и солдатскую телогрейку, когда-то подаренную двоюродным братом, еще до войны отслужившим срочную. Издали парня вполне можно было принять за красноармейца.

Положив топор, он подошел к ограде, чтобы посмотреть. Но тут увидел направлявшегося к нему немецкого солдата. Немец без разговоров затолкал Егора в колонну пленных, тыкая стволом карабина то в спину, то в грудь. Сзади послышался отчаянный вопль матери: «Егорушка, родной! Что же теперь будет-то?! Отец, Иван, немец сына уводит!»

Отец выскочил из хаты. Они с матерью бросились вслед уходящей колонне. Падали в ноги немецкому солдату. Обнимали его сапоги. Причитали и умоляли. Потом догнали старшего конвоя и принялись его уговаривать с плачем и слезами: «Пан, – говорили они гитлеровцу, – он ни в чем не виноват. Он не военный. Он только надел форму, потому что из одежды у нас больше ничего нет. Ради Христа, отпустите сына!»

Но тот был неумолим и молча продолжал свой путь. Деревня оставалась позади, а отец с матерью продолжали упрашивать немца. Егор не видел, где они отстали. Он продолжал медленно идти вместе со всеми. А уже ночью, когда пленных разместили на ночлег прямо у дороги, парню, благодаря хорошему знанию местности, удалось благополучно сбежать и вернуться домой.

После его возвращения мать сожгла в печи солдатскую одежду, переодев сына в тряпье. Отец отвел его в лесное укрытие, где уже несколько дней прятал корову. Перед уходом Егор узнал, что в день его пленения, когда колонна скрылась из виду, был застрелен на пороге собственного дома их сосед, отец девятерых детей. Просто так, одним выстрелом! И никто не мог понять: чем не понравился немецкому солдату простой русский мужик?

Егор с досадой тогда сказал отцу, что зря в начале войны вернулся домой, решив призываться из родных мест, что ему нужно было оставаться в техникуме. Его документы были в том военкомате. Местный военкомат о нем ничего не знал. Именно поэтому, в свои полные восемнадцать лет, парень был еще не в армии. Отец выслушал сына, но ничего в ответ не сказал. Горя ему и так хватало. Обе дочери давно жили отдельно, связи с ними, из-за войны, не было. О судьбе старшего сына тоже ничего не было известно. Среднего, Егора, едва не угнали фашисты. Еще как-то надо было уберечь младшего…

Его тут же охватило неловкое чувство легкой растерянности. Он потерял ориентир и смотрел куда-то, явно не в направлении предстоящей атаки. Он завертел головой и наконец сообразил, что смотрит в противоположную от немецких позиций сторону. Ему стало неловко. Он быстро повернулся куда надо и стал искать взглядом тех, кто мог заметить его оплошность.

Однако остальным было не до него. Поле оживало. Сотни солдат выпрыгивали из траншей и стрелковых ячеек и делали первые неуверенные шаги в сторону вражеских позиций.

Слышалось негромкое ворчание, кашель, клацанье винтовочных затворов. Кто-то сплевывал себе под ноги, матерясь сквозь зубы. Кто-то часто дышал, с волнением и растерянностью разглядывая поле перед траншеями, с тревогой вглядываясь туда, где оно уходило в глубокий и широкий овраг.

Егор вертел головой по сторонам. Он сделал несколько маленьких шагов вслед за своими товарищами и остановился, пытаясь понять, что будет дальше.

Много раз он представлял себе, как будет выглядеть атака пехотинцев, в которой ему предстоит участвовать. Ему грезилось, как он будет бежать, не чувствуя усталости, куда-то вперед. Где-то в стороне, перед солдатами, будет бежать их командир, размахивая пистолетом в руке. Вся линия в один голос громогласно грянет ужасающее противника «ура». Егор видел в своих фантазиях, как будет крепко держать в руках свою винтовку, направляя вперед ее штык, как быстрым и коротким ударом будет вгонять сверкающий на солнце клинок в серую, мышиного цвета, немецкую шинель.

Он много раз пытался представить себе предсмертный взгляд немецкого солдата, каждый раз видя на его месте того самого гитлеровца, который когда-то гнал его в колонну пленных красноармейцев, больно тыкая стволом карабина в грудь и в спину.

Многократно прогоняя где-то в глубине своего сознания мысли о предстоящей атаке, Егор ни разу не представлял себе ее начало. Сейчас его смущала и вводила в состояние растерянности окружающая суматоха. Солдаты суетились. Никаких команд не было. Где-то по сторонам кричали и матерились командиры отделений и взводов. Кто-то, в сотне метров от него, сделал два выстрела из нагана, видимо, в воздух.

Егор стал смотреть то вправо, то влево, пытаясь понять, что же будет дальше. Неожиданно он почувствовал сильный толчок в спину, едва не сбивший его с ног. Он невольно сделал несколько быстрых шагов вперед, едва не упав на землю. Обернувшись, увидел своего взводного, который поочередно подталкивал в спину то одного, то другого солдата. Сержант почти бегом двигался вдоль траншеи и орал на ходу, пытаясь расшевелить подчиненных:

– Что стоим?! Вперед, вперед! Не стоять! Сдохнуть здесь хотите?! А ну, вперед, вперед!

Он орал не своим голосом, но солдаты почти не двигались. Лишь некоторые робко сделали по несколько шагов и остановились, не желая отрываться от остальных, сохраняя инстинктивное чувство локтя. Убежавшие было вперед нерешительно оглядывались. В воздухе повисло ощущение непонимания и страха. Солдаты либо втягивали худые шеи в плечи, либо, наоборот, вытягивали их, пытаясь сориентироваться в общей суматохе.

Наконец вперед выбежал командир роты, высокий и стройный младший лейтенант Кочергин. Он повернулся лицом к роте и, двигаясь спиной вперед, стал размахивать руками, в одной из которых держал наган. Солдаты, глядя на него, дружно двинулись в сторону немецких укреплений. Через несколько шагов они, увлекаемые своим командиром, перешли на бег.

Метров пятьдесят бойцы пробежали, оглядываясь друг на друга. Потом стали выравниваться в цепь.

Егор старался не отставать, держал общий темп и скорость. Он заметил, как тяжело было переставлять усталые за время марша ноги. Все тело ныло. Короткого отдыха, продолжительностью не более полутора часов, было явно недостаточно для восстановления сил. Не очень помогла и порция водки, согревшая желудок, немного поднявшая настроение, внушившая сознанию солдата ощущение храбрости и уверенности в себе.

– Ну хоть бы ночку отдохнуть дали, – простонал коренастый, которого Егор увидел слева от себя.

– А я думал, что все атаки только утром начинаются, – проговорил, задыхаясь, бегущий справа красноармеец Минаков.

– Вперед! Не стоим! Двигаемся, двигаемся! – орал на солдат сержант, подгоняя взводную цепь.

Егор еще в запасном полку старался быть хорошим солдатом. Он с детства был приучен отцом в любом деле добиваться высоких результатов, заставлять себя делать все хорошо и добротно. Даже самую тяжелую работу в колхозе, самый нелюбимый предмет в школе или в техникуме Егор заставлял себя полюбить. И потом замечал, что даже очень нежелательное дело заканчивалось самым неожиданным результатом. Именно так он добивался успеваемости во всем.

Попав в армию, благодаря выработанным чертам характера и привычке к самодисциплине он легко вписался в существующий порядок. Даже самые ненавистные занятия на морозе, когда холод пронизывал истощенные недоеданием и недосыпанием молодые тела, он переносил гораздо легче, чем другие. При этом страдая ничуть не меньше. Но он никогда не проклинал армейский порядок, как другие. Утешал себя еще и тем, что лучше не станет до тех пор, пока враг не будет разбит.

Даже получая в столовой ничтожную порцию жидкой похлебки, он не давал воли чувствам, прекрасно понимая, что по-другому не будет. Неоткуда взяться на солдатском столе сытных продуктов в достаточном количестве. И когда другие роптали, что кто-то в тылу жирует за их счет, Егор старался не замечать этих слов, зная наперед, что ничего от этого ропота не изменится. Нужно терпеть и стараться держаться, ждать отправки на фронт, где, по словам бывалых солдат, с питанием дело обстоит несколько лучше.

Но стремительно бегущее время, постоянное недоедание и тяжелые нагрузки губительно действовали на когда-то крепкий восемнадцатилетний организм. Егор постепенно становился в солдатском быте таким же капризным, как и другие его товарищи. Все больше и больше он походил на остальных. Где можно было увильнуть – он увиливал, где выскользнуть – он выскальзывал, где незаметно вздремнуть – он дремал. Но окончательно сравняться с остальными он так и не сумел. Во-первых, повышенная комсомольская сознательность, выкованная задолго до начала службы. Во-вторых, наконец-то отправка в действующую армию, которую так ждали большинство солдат в запасном полку.

Егор проснулся от гудка паровоза. Он открыл глаза и увидел, как вереница саней, на одной из которых везли его и раненого Фарафонова, огибает позицию зенитчиков, умело замаскированную специальной сетью и отгороженную стеной плотно утрамбованного снега, из-за которого выглядывали зачехленные стволы крупнокалиберных пулеметов ДШК. За ними виднелись закопченные трубы, оставшиеся как напоминание о том, что здесь еще недавно стояла деревня, бурлила жизнь, звучал детский смех, гуляла домашняя птица, паслись коровы и козы. Точно так же выглядела и его родная деревня, оставшаяся пепелищем после подлого и разорительного налета фашистских стервятников.

По очертаниям местности: широкой поляне, опускавшейся к пригорку, за которым начиналась полоска леса, граничащего с проходящей железной дорогой, по колхозному скотному двору, расположившемуся на пологом склоне широкого холма, Егор узнал окрестности этого поселка. Потянулись занесенные снегом низенькие оградки деревенских садов, остался позади почерневший от времени колодец, украшенный шапкой снега, появились знакомые с детства, когда-то крытые соломой сельские домики, от которых сейчас остались лишь обугленные стены да почерневшие кирпичные остовы печей.

Ему стало больно на душе. Хотелось заплакать. Ком подступил к горлу. Здесь когда-то, до войны, жили его дальние родственники, к которым он всегда заезжал по пути из техникума, следуя с железнодорожной станции в свою деревню. Здесь его всегда радушно встречали, угощая целой кружкой теплого коровьего молока. На колени к Егору обязательно садилась одна из маленьких девочек – внучек пожилых хозяев дома, трудолюбивых крестьян, которыми славились эти места. Гостя начинали расспрашивать о житье в городе, о новостях. Потом разговоры заходили о ведении домашнего хозяйства, об урожае, о мелких напастях, случавшихся в деревенской жизни. Заканчивали разговор, как правило, передачей поклонов родителям с непременными пожеланиями здоровья и долголетия и обязательным в таких случаях приглашением в гости.

Иногда, когда в пути его заставал дождь, Егору доводилось ночевать у здешней родни. Тогда его клали на полати, ближе к теплой печи, где обычно спали старшие дети. И он засыпал, полный спокойствия и умиротворения, забыв обо всех заботах. Утром его будили позже всех, давая возможность хоть немного выспаться, зная наперед, что он будет этого лишен дома, где строгий отец непременно погонит парня с первыми петухами на работы. А председатель колхоза, узнав о возвращении Егора домой, поспешит пополнить им какую-нибудь из бригад, остро нуждающихся в рабочих руках.

Он знал это, но никогда не злоупотреблял гостеприимством родни. Старался встать утром вместе со всеми и непременно помочь по хозяйству, хотя бы немного – дрова поднести, воды подать. Лишь бы не быть обузой и всегда иметь возможность побывать у этих добрых трудолюбивых людей.

Сейчас он ничего не знал об их судьбе. Но очень надеялся, что им удалось спастись и устроиться, как смогли избежать гибели и нашли пристанище его родители.

Вереница саней двигалась в направлении местной церкви, лет десять назад переделанной в склад и клуб. Егор понял это, даже не видя еще купол без креста, едва только они миновали несколько раскидистых дубов, по рассказам отца, посаженных в этом месте сразу после освещения храма.

Сани стали возле входа в церковь. Вокруг стали суетиться и бегать солдаты в ватниках, женщины в белых халатах с накинутыми шинелями или телогрейками. Две из них, совсем молоденькие девушки, с красными, воспаленными от недосыпа глазами, подошли к Егору, стали сгребать с него на землю солому, обильный слой которой на них с Фарафоновым накидали еще в дивизионном санбате.

– Вставай давай, – сказала одна из девушек, протягивая Егору руки.

Он с трудом стал приподниматься с саней, пытаясь ухватиться заледеневшими руками за деревянные поручни. Девушки помогли ему и потом, держа под руки, практически на себе занесли в стоящий за церковью каменный дом.

Тепло от натопленной печи сразу взбодрило промерзшего до костей солдата. Ему стало легче от одной только мысли, что он наконец-то прибыл туда, где тепло и где ему помогут.

Егора разместили в пахнущем спиртом и еще чем-то помещении, разгороженном пополам простыней, за которой слышалась какая-то возня. Женский голос перебивал еле сдавливаемый мужской стон:

– Потерпи, дорогой, потерпи. Немножечко осталось. Надо потерпеть.

Мужчина продолжал гортанно и тихо стонать. Хорошо слышалось его частое дыхание, снова и снова прерываемое стоном. Изредка звонко ударялись друг о друга металлические предметы.

– Ну, все. Осталось повязку наложить, – вновь прозвучал красивый женский голос.

Девушки-санитарки стали помогать укладываться Егору на массивный деревянный стол, длина которого позволяла уместить на нем самого рослого человека. Предварительно они приняли у него вещмешок и стянули с почти негнущегося от мороза тела шинель.

Из-за простыни вышла женщина в испачканном кровью белом медицинском халате и белом платке на голове, повязанном сзади. Егор не сразу заметил ее. Он разглядывал стены и потолок помещения, в котором было одно единственное высокое и узкое окно; на потолке висела тускло светившаяся лампа.

Вошедшая женщина стала осматривать Егора. Потом сосредоточилась на его ноге. Только сейчас, когда она встала так, что свет из окна стал падать ей на лицо, он смог разглядеть ее. Женщина показалась ему невероятно красивой. Он поймал себя на мысли, что еще никогда не видел такой красоты женщину. Егор не мог отвести от нее взгляд, он буквально остолбенел.

Немного смуглая, с легким румянцем на щеках; ровная, гладкая кожа без единого изъяна. Высокий прямой лоб, верхняя часть которого была спрятана под тканью белого платка. Тонкие полоски гладко изогнутых темных бровей. Длинные, густые ресницы вокруг больших, выразительных серо-зеленых глаз. Прямой нос, заканчивавшийся четко прорисованным природой острием. Как будто вырезанные мастером губы, которые нельзя было назвать ни тонкими, ни пухлыми. Они были именно такими, какими должны быть: одновременно сочные и слегка бледные, без единого намека на помаду. Ровные скулы и подбородок, чуть выдававшийся вперед маленьким бугорком. Шея тонкая, но не длинная.

Свет лампы падал так удачно и был так тускл, что только подчеркивал линии лица, давая тень так, что глаза казались еще больше, а веки виделись чуть подкрашенными, что усиливало эффект естественной красоты, не имевшей на себе ни грамма косметики.

Слегка вздернутые худые плечи, тонкие руки, изящно держащие медицинский инструмент; спокойные, уверенные, неторопливые движения дополняли ее яркий облик и делали его практически безупречным. Опоясанный фартуком медицинский халат подчеркивал ее стройную фигуру и тонкую талию. Казалось, внешность ее невероятно гармонирует с движениями. Одно подчеркивает другое. И все это дополняется мелодичным ровным голосом. И говорила она как-то правильно, тщательно проговаривая слова. При этом делая это естественно, без тени смущения и надменности.

– Снимите с него валенок и дайте полстакана водки, – сказала она медсестрам, которые еще оставались в помещении.

– Не надо водки, – ответил Егор, – в меня уже столько влили. Лучше поесть дайте.

– Мне тут виднее, товарищ боец, что и кому нужно. Если я говорю «водки» – значит, так надо. Тем более что другой анестезии у меня нет! – Она посмотрела на него своими красивыми зелеными глазами с длинными ресницами.

Егор не смог выдержать ее взгляда. От смущения он отвернулся и тихо пробормотал:

– Простите.

Над ним склонилась одна из медсестер, аккуратно просунула ладонь, обхватила пальцами коротко стриженный затылок и приподняла его голову. Потом поднесла к его губам кружку с водкой и стала быстро вливать в рот. Его едва не стошнило, он закашлялся, из глаз непроизвольно потекли слезы.

– Придется потерпеть, товарищ боец, – произнесла красавица-врач, помогая другой медсестре стянуть с его ноги валенок, – мне нужно осмотреть и обработать вашу рану. Будет больно. Если сами терпеть не сможете, скажите – будем вас держать.

– Не надо держать. Делайте, что нужно. Я потерплю, – ответил ей Егор, вцепившись руками в края столешницы, предвидя муки от возможной боли, которую ему придется перенести.

Возле него засуетились медсестры, подавая женщине-врачу инструменты. Она отдавала им короткие негромкие указания. Егор терпел. Через некоторое время он услышал неожиданный вопрос:

– Как вас зовут, товарищ боец?

– Красноармеец Щукин! – по привычке выпалил Егор.

– Как? Щукин? – переспросила одна из медсестер, достав из кармана халата блокнот и записав в него что-то карандашом.

– Зовут как, красноармеец Щукин? – снова спросила красавица-врач.

– Егором, – уже тихо ответил он и подумал: «Какая же она красивая! Просто невероятно красивая!»

– Откуда родом, Егор? – снова услышал он, понимая, что вопросы доктор задает не из любопытства, а чтобы отвлечь его от ожидаемой боли и чтобы контролировать его сознание.

– Со мной все в порядке, товарищ военврач, – ответил он ей.

Женщина заметно ухмыльнулась, с улыбкой посмотрела на него и уточнила свой вопрос:

– Родом откуда, Егор? Я прекрасно вижу, что вы в порядке и очень этому рада. А еще рада сообщить вам, что рана у вас несерьезная. Так, кусок мяса вырван, и всё. Недельки через три-четыре мы вас выпишем. Сейчас повязку наложим, укол от столбняка сделаем и отправим в палату.

Егор проглотил накопившуюся слюну, посмотрел на нее. Потом снова от смущения отвел взгляд в сторону.

– Недалеко отсюда. Верст двадцать, – ответил он.

– Деревенский?

– Деревенский.

– До армии в колхозе работал? – снова спросила она.

– Нет. В техникуме учился. Два курса.

– Что за техникум? – поинтересовалась врач.

– Иваньковский техникум механизации сельского хозяйства, – выпалил Егор и сразу же застонал от боли в ноге.

– Терпим, терпим, терпим, – успокаивала его своим мелодичным красивым голосом врач.

Егор жмурился от яркого апрельского солнца, одарившего его радостью теплого весеннего дня. Настроение было бодрым. Он шел по влажной, с мелкими лужами тропинке, любуясь новенькими кожаными ботинками, только что удачно полученными на складе от госпитального старшины.

Несколько дней назад старшина вставлял раму в избе, где находилась палата Егора. На месте окна, выбитого во время ожесточенных боев в конце декабря прошлого года, были доски, утепленные старым ватником, а всю комнату освещало единственное окошко. Рукастый старшина, в молодости работавший плотником, с помощью двух легкораненых, одним из которых был Егор, установил новенькую раму и застеклил ее. Теперь палата сияла удвоенным количеством света.

По окончании работы, как бы невзначай, вполне искренне Егор сказал старшине, что тот очень похож на его отца, колхозного плотника, – и внешне, и в манере работать. Старый солдат, не дававший волю чувствам и чрезмерно требовательный к подчиненным, не подал виду. Но наблюдательный Егор отметил, как старшина смутился после этих слов. К тому же, судя по возрасту, у старшины должны быть дети, ровесники Егора.

В конечном итоге, выдавая парню на складе выписное обмундирование, состоявшее из комплекта нательного белья, двух пар портянок, плащ-палатки и пилотки, старшина отозвал его в сторону. Потом дождался, пока все выйдут, и поставил перед Егором пару новеньких кожаных ботинок подходящего размера. А сверху положил почти новые, хорошо простиранные солдатские брюки и обмотки.

– Носи, боец. – Старшина положил на стол свои натруженные руки и опустил голову. Немного помолчав, добавил: – У меня два сына где-то воюют. Вестей от них давно уже нет.

– А у меня от брата писем нет. Даже не знаю, где он сейчас, – ответил Егор, не зная, как себя вести в ответ на проявленную доброту, – еще в июле к себе уехал. Жену с сыном родителям оставил.

– А где они у тебя сейчас? – Старшина поднял на парня глаза.

– Не так далеко отсюда, в Теплом. – Егор сжал губы, пытаясь не расстроиться из-за воспоминаний. – Деревню нашу фрицы сожгли. Одни печные трубы остались.

Старшина ничего не ответил. Он устало смотрел куда-то в даль. Потом торопливо достал из кармана толстый кисет и резко протянул его Егору, предлагая закурить. Тот покачал головой, молча отказываясь от предложенного.

– Ну, давай иди, примеряй обновки. Если что, подойдешь, – сказал старшина, явно собираясь остаться один, – ботинки совсем новые. Штаны я на тебя подобрал. Обмотки нормальные. Носи.

Егора радовал его внешний вид. Даже шинель, которая раньше была ему немного великовата, теперь сидела на его чуть откормленной в госпитале фигуре как нужно.

Слегка прихрамывая на раненую ногу, которую он старательно расхаживал, Егор шел на комиссию, решение которой должно было стать для него судьбоносным.

Возле избы госпитального начальства уже стояли и курили четверо солдат, еще ранее обмундированные старшиной. Они шутили и смеялись. Весело травили анекдоты, вспоминали что-то из жизни, абсолютно не волнуясь о том, что уже скоро снова могут оказаться на передовой, в самой гуще фронтовых событий.

– Смотри-ка, а Щукину старшина заправские ботинки выделил. Не то что нам – обноски на размер больше, – сказал один из солдат.

– Вот что значит с начальством дружбу водить, – заключил другой.

Егор собрался было ответить, но тут все сразу замолчали, увидев в дверном проеме штабной избы военного врача, любимую всеми «красавицу». Она вышла на крыльцо в накинутой на плечи шинели, не обращая внимания на солдат, быстро спустилась вниз по ступенькам и так же быстро стала удаляться в направлении избы, служившей операционной. Все пятеро замолчали, как по команде.

Егор невольно приоткрыл рот и с перехваченным дыханием замер на месте. Никогда он еще не видел столь идеального создания, на котором даже военная форма и хромовые комсоставские сапоги смотрелись столь же изящно, как и медицинский халат с марлевой повязкой на лице, как приталенная шинель и меховая шапка. Изящная фигура, тонкие голени, прямая спина, красивая от бедра походка. Он буквально сверлил глазами эту женщину.

После минутного молчания один из солдат наконец изрек:

– Даже не обернулась. Ей совсем, что ли, мужики не нужны?

Едва начавшееся обсуждение было прервано командой батальонного комиссара, неожиданно для всех появившегося на крыльце:

– Ну-ка, смирно! Отставить курение! – Комиссар обвел стоящих взглядом, остановился на Егоре. – Щукин, заходи первым.

Тот глубоко вздохнул и строевым шагом, с еле скрываемой хромотой, зашагал в сторону крыльца.

Он представился присутствующему в помещении воинскому начальству, состоявшему из сидящих за широким столом майора и батальонного комиссара. За ними, возле окна, опираясь локтем о стену, стоял и курил, глядя в окно, широкоплечий молодой капитан. Он бросил короткий взгляд на вошедшего Егора и продолжил беззаботно смотреть в окно, периодически затягиваясь полной грудью.

Майор внимательно осмотрел прибывшего солдата с ног до головы и стал что-то читать и перелистывать на столе. Комиссар сел возле него, положив перед собой изуродованную руку и вполоборота, из-за поврежденного глаза, посмотрел на Егора:

– Что, красноармеец Щукин, засиделся ты у нас? Пора в действующую армию, – сказал он, улыбнувшись перекошенным от глубоких шрамов лицом.

– Так точно, товарищ батальонный комиссар! Пора! – бойко ответил Егор, по-строевому вытянувшись по стойке «смирно».

– Щукин у нас местный, недалеко тут его деревня, – негромко сказал комиссар, обращаясь к присутствующим командирам.

– Образование у вас какое, товарищ красноармеец? – спросил Егора майор.

– Семилетка в Троицком и два курса Иваньковского техникума механизации сельского хозяйства, товарищ майор, – бегло ответил ему Егор.

Майор почесал висок, любуясь стоящим на вытяжку и безупречно отрапортовавшим солдатом.

– Нога не болит? – снова задал он вопрос.

– Я здоров! Прошу отправить меня на передовую, товарищ майор! – так же громко ответил ему Егор.

Начальники переглянулись между собой.

– Разрешите обратиться? – неожиданно спросил их солдат.

– Обращайтесь. – Все, кроме капитана, посмотрели на Егора.

– Отправьте меня, пожалуйста, служить в разведку! – Он напрягся, пытаясь подавить в себе волнение и надеясь не забыть ни единого слова из заранее приготовленных для этого случая.

Много раз за последние дни Егор репетировал речь для комиссии. Он старательно подбирал слова, готовил аргументы. Ему казалось, что найденные им доводы должны повлиять на решение тех, кто будет определять его дальнейшее место службы.

– А почему именно в разведку? – спросил его комиссар, привыкший, что чаще всего на комиссиях солдаты просятся в отпуск, волнуясь за оставленные дома семьи.

И на этот вопрос, вполне ожидаемый, у Егора был готов заученный ответ:

– Я же местный, товарищ батальонный комиссар! Я тут в округе каждый лесок знаю. Все с самого детства исходил.

Сидящие за столом снова посмотрели друг на друга, потом на Егора. Стоявший спиной к нему капитан, все еще продолжавший неспешно курить и смотреть в окно, неожиданно задал вопрос:

– Щукин, а между какими пальцами у меня папироса зажата?

Егор лишь один раз имел возможность увидеть руку капитана, в которой тот держал дымящуюся папиросу, когда вошел в помещение для доклада. До этого момента он его ни разу не встречал. Однако наблюдательный Егор, уже начавший тренировки по развитию внимания под руководством опытного разведчика Николая, вспомнил, что заметил изуродованную, без указательного пальца, кисть левой руки капитана. Тот держал папиросу именно в этой, левой руке. И повернулся к Егору именно левым боком.

– Товарищ капитан, вы держите папиросу, – он замялся, делая паузу, за время которой стал вспоминать названия пальцев руки, – между безымянным и средним пальцами.

Капитан быстро повернулся от окна. Оба сидящих за столом, с легким одобрением на лице посмотрели на его реакцию. На это капитан ответил, гася папиросу в блюдце, служившем пепельницей:

– Если у красноармейца Щукина все в порядке с политподготовкой, я беру его к себе в разведвзвод.

– Конечно, в порядке! – начал комиссар, глядя на капитана. – Комсомолец, политически грамотный, морально устойчивый. Помогал нам тут в обустройстве госпиталя. И еще прошел курс меткой стрельбы под руководством лечившегося у нас снайпера. Я могу поручиться за красноармейца Щукина. Даже дам рекомендацию, если он надумает в партию вступать.

– В партию еще заслужить надо! – вставил свое слово майор.

Капитан сел за стол:

– Вносите Щукина в мой список. Я его к себе беру.

Майор улыбнулся, посмотрел на Егора и, наклонившись к лежащим на столе бумагам, произнес:

– Ну что, боец. Поздравляю тебя с внесением в списки личного состава двадцать седьмого артиллерийского полка. Будешь разведчиком служить.

Яркое весеннее солнце последнего апрельского дня все выше и выше поднималось на сине-голубом небе, расправляя свои лучи и выдавливая теплом немногочисленные облака, робко пытавшиеся заслонить собой землю. Постепенно испарялся оставшийся туман над низким берегом реки. Последние его сгустки еще виднелись кое-где над водой, но и там его уже доставали пронзительные лучи вездесущего солнца.

Черное воронье шумными тучами теснилось у реки, добывая себе пропитание на скорбном месте гибели огромного количества людей, еще недавно бывших воинским подразделением. Их непогребенные, обглоданные до костей тела были хорошо видны с высокого противоположного берега реки.

С высоты птичьего полета зоркие птицы в недоумении обращали свое ненасытное внимание на три позволявших себе двигаться человеческих тела. Люди находились в небольших углублениях и чего-то ждали, вертя головами по сторонам. Иногда кто-нибудь из них пытался осторожно выглянуть из своего укрытия, после чего быстро прятался назад. Спустя какое-то время, реагируя на подозрительный шум, снова поднимал голову и опять озирался в подозрительном беспокойстве.

Один из них, долго осматривая прилегающую к своей низине территорию, медленно проводя взглядом, прислушиваясь к ветру, стал не спеша двигаться задом, не приподнимаясь над землей. Он отполз на несколько метров и остановился в небольшом углублении, покатые стенки которого скрывали его настолько, что человек мог встать едва ли не в полный рост.

Егор не видел, как боец Панин, убежавший от вражеской передовой дальше всех и занявший самое безопасное по глубине укрытие, тщательно осмотревшись по сторонам, сменил место нахождения. Он отполз чуть ближе к берегу реки, в небольшую низину, удаленную и хорошо скрытую от глаз дежурных пулеметчиков в немецких окопах. Тут он почувствовал себя в полной безопасности, а потому скинул с себя армейский ватник, постелил его на землю и лег, решив вздремнуть под начинавшим греть землю теплым весенним солнцем.

Дальше никто из остальных разведчиков уйти уже не мог. Это заранее было оговорено при подготовке операции и не раз повторялось, чтобы избежать напрасной гибели людей в случае успешного выполнения боевой задачи. Всем уцелевшим бойцам необходимо было занять удобное укрытие, чтобы оставаться невидимым для вражеских наблюдателей и бдительного передового охранения, дежурившего в первой линии окопов. Высовываться запрещалось строго-настрого, и в таком положении предстояло ждать вплоть до наступления темноты.

Шустрый Панин в итоге умудрился пристроиться гораздо лучше своих товарищей. Эта низина была давно им присмотрена и уже неоднократно использовалась во время вылазок в тыл врага. Он и сейчас воспользовался ею, прекрасно понимая, что сидеть и ждать товарищей придется до полной темноты, чтобы потом вместе отойти на исходную позицию.

А на противоположном, высоком берегу реки, занятом частями Красной Армии, в траншеях и укрытиях дежурили и ждали своих товарищей, посменно сменяя друг друга, их друзья-разведчики. Командир взвода лейтенант Баранов находился там с ночи, не уходил и осторожно, примерно через каждые пятнадцать-двадцать минут, смотрел в сторону другого берега в бинокль. Рядом, возле расчета хорошо замаскированного станкового пулемета, дежурил младший сержант Каманин. Узкая полоска пространства между близко расположенными ветками дерева давала ему хороший обзор подступов к реке.

Никто – ни Баранов, ни его помкомвзвода – из-за утреннего тумана не видел отхода маленькой группы разведчиков. Только звуки разрывов гранат и последовавшие за ними многочисленные пулеметные очереди давали понять, что операция состоялась. Но вот живы ли разведчики, командиры знать не могли. В томительном ожидании они по очереди опускались на дно своего окопа и украдкой курили, чтобы не быть замеченными вражескими наблюдателями.

Баранов заранее позаботился об огневом прикрытии, для чего весь день, сменяя другу друга, возле орудий дежурили расчеты, готовые в любой момент открыть огонь по обозначенным координатам и ориентирам. На своих местах были несколько пулеметчиков, ждал сигнала снайпер. Командир одной из рот стрелкового полка держал в передовой траншее своих людей, не отводя их на отдых. Все было готово к тому, что в любой момент храбрецы будут возвращаться назад под ливнем вражеских пуль и минометным огнем.

Именно поэтому опытный наблюдатель Каманин, не раз уже засекавший цели на стороне гитлеровских укреплений, весь день оставался в своем укрытии. При нем был телефонист, предварительно скрытно протянувший провод от командного пункта артиллеристов, а также разведчик с автоматом, прикрепленный к младшему сержанту в качестве связного на случай поломки телефона или обрыва провода.

Каманин зорко следил за полем с той стороны реки, где оставались его товарищи, его самые лучшие, самые опытные и смелые бойцы. Он привязался к ним, дорожил ими и не менее, чем командир взвода, переживал за их жизни. Он ждал их после отчаянной вылазки, на которую мало кто мог бы решиться и даже, наверное, он сам никогда бы не вызвался добровольцем. А потому к самым храбрым он сейчас причислял и Егора, по-дружески полюбив его за редкую старательность и инициативу. Куда бы ни отправлял Каманин Егора, в наряд или в караул, на политзанятие или рытье окопов, тот отличался крайней исполнительностью, причем не показной, а очень натуральной.

Но в душу к человеку младший сержант конечно же заглянуть не мог. Не знал он и не догадывался, что Егор старался так, чтобы занять свое место именно среди разведчиков, среди тех, в чьи ряды он очень хотел попасть. А потому постигал он любую науку и делал любую работу на совесть. И как только представилась возможность завоевать расположение своих новых товарищей и нового командира, он вызвался идти добровольцем, прекрасно осознавая на тот момент, какой рискованной будет эта вылазка.

В душе Егор сетовал на судьбу, пославшую ему столько испытаний. И даже сейчас, когда он наконец-то смог поквитаться за многие перенесенные беды, за смерть товарищей, он вновь, теперь уже по привычке, погружался в мысли о том, что и сейчас на его плечи сваливается очередная беда. Находясь в воронке от мины, не имея возможности общаться с кем-либо из-за своего положения в данный момент, он погрузился в собственные мысли. В голове его выстраивалась цепочка закономерностей, в которой он увидел прямое совпадение с тем, что произошло с ним буквально два с половиной месяца назад.

Тогда, в феврале, под Шашкино, он так же лежал на снегу, ожидая темноты, чтобы покинуть нейтральную полосу. Была зима, было холодно, дул морозный ветер, а укрытием ему служила не воронка, а многочисленные тела только что павших в бою товарищей, раненых или уже умерших. И сам он был ранен тогда, а сейчас невредим. Солнце греет, ветер тянет тепло. Облаков почти нет, видно голубое, весеннее небо вместо низкой пелены серой завесы, через которую не пробиваются лучи света. Рядом никто не стонет от боли и не зовет санитара, не проклинает командование за бездумную фронтальную атаку на пулеметы без артиллерийской подготовки, без поддержки танков и авиации.

Стоны раненых и хрипы умирающих он сегодня слышал. Но на этот раз звуки, предвещавшие человеческую смерть, радовали его. Именно радовали. Потому что сегодняшним утром он переступил порог душевного перелома, который отделяет юношу от мужчины и воина. Он стал воином, прошел крещение огнем и кровью.

«Наконец-то!» – много раз проговаривал он себе, упав в спасительную воронку, радуясь, что отомстил, что вошел в касту полковой элиты, стал разведчиком, что сбылась его мечта. Чем дольше он лежал в укрытии, тем больше проводил параллелей между тем, что испытал в феврале, и тем положением, в котором пребывал сейчас.

Томительно тянулись часы. В отличие от короткого зимнего дня, когда атака на гитлеровские укрепления состоялась в полдень, сегодняшняя операция была проведена рано утром. Следовательно, темноты надо было ждать еще очень и очень долго.

Солнце пригревало, воздух становился суше, над землей слышалось постоянное жужжание насекомых, по небу то и дело скользили птицы.

Егор, изрядно пропотев во время вылазки, когда волнение душило его густой волной, чувствовал себя сейчас неуютно. Его гимнастерка на груди и животе уже высохла под палящим солнцем, а спина, на которой он лежал, оставалась сырой. Чтобы сподручней было ждать темноты, он решил перевернуться и снять с себя ватник. Но едва он стал шевелиться, как проснулись под одеждой спящие вместе со своим хозяином вши – вечные спутники солдата на передовой. Тело тут же стало зудеть от укусов. Егор тихо выругался, но решил потерпеть и потому продолжил переворачиваться на живот, чтобы подставить солнцу взмокшую спину. А как только он коснулся земли внешней стороной правого бедра, то едва не застонал от боли, потому что забыл о своей февральской ране и чуть не надавил на нее всем телом. Скорчив гримасу отчаяния, он начал медленно перекатываться на другой бок, насколько это позволяли сделать габариты укрытия. Наконец он принял долгожданную удобную позу и, уткнув лицо в распахнутую пилотку, чтобы не чувствовать принесенного ветром запаха гниющих мертвых тел с берега реки, задремал.

Солнце уже полностью скрылось за горизонтом. Егор этого не видел, но понял по изменившемуся цвету неба. Он приготовился услышать команду товарищей, замаскированную под крик лесной птицы. Предчувствуя скорый отход, он, как мог, начал разминать конечности, пытаясь одновременно разогнать кровь по жилам и немного согреться в стремительно охлаждавшемся вечернем воздухе.

Наконец что-то похожее на ожидаемый звук донеслось с той стороны, где весь день молча отлеживался в своем укрытии разведчик Виноградов. Егор заерзал и начал медленно карабкаться из воронки, сетуя на временную неподвижность конечностей.

Через несколько десятков метров, двигаясь так же, как и утром, не спеша, с остановками для обзора, он встретился с товарищем.

– Здоров, Егор! Не ранен? – тихо спросил его тот, одновременно всматриваясь в темноту.

– Нормально все, – ответил Щукин, – только пить страшно хочется, все нутро пересохло.

– Напьемся еще! До реки чуть-чуть осталось. А там и наши встретят, – шепотом проговорил Виноградов и добавил: – Я тоже еле терплю.

Егор пополз следом за ним, мучаясь от удушливого и тошнотворного запаха с берега. Наконец они достигли уклона к реке, где смогли встать в полный рост. Тут каждый из них закрыл лицо пилоткой, и, осторожно ступая, они направились в сторону еще заметного в надвигающейся темноте ориентира.

– Здорово, братцы! – окликнул их тихий голос Панина, поджидавшего товарищей недалеко от берега. – Водички хотите? Я тут еще утром фляжку под кустиком припрятал. Вам по глоточку оставил.

– Ах ты, жук! – прошептал в ответ Виноградов. – Вечно что-нибудь умыкнешь для собственного удовольствия. Мы с Егором тут силы последние теряем, а он водичку вовсю пьет и наслаждается!

– Так я без закуски! – пошутил Панин, протягивая фляжку товарищам.

Разведчики по очереди сделали несколько глотков и облизнули растрескавшиеся губы. Надо было идти дальше, к тому месту на берегу, где еще зимой саперы сделали из поваленных деревьев что-то вроде плотины. Реку она не перегораживала, запруды не делала, но позволяла при хорошей сноровке, аккуратно ступая, переправиться с одного берега на другой.

Неожиданно их попытка была осажена пулеметными очередями с вражеской стороны.

– По нам, что ли? – спросил Егор, чуть пригнувшись к земле.

– Не-е, – протянул Виноградов, – это у них перекличка такая. Заранее оговаривают – как какой сигнал подавать. Сейчас вот три короткие дали. Значит все спокойно. Теперь слушай…

Послышалась длинная очередь, осветившая поле трассерами. Следом за ней пулемет дал три короткие очереди.

– Вот! Длинная – это принял, а три короткие потом – это второй пулеметчик говорит, что у него тоже все спокойно. Они так будут всю ночь обмениваться сигналами. Заодно и нам спать не дадут. – Виноградов передал Панину пустую фляжку.

– А мы все равно крепко спим! – ответил тот, скрывая в темноте улыбку. – Пошли! Или так и будем пулеметы слушать? Чай, не соловьи! А ты, Егор, давай, на поиск просись. С нами пойдешь. Теперь ты разведчик настоящий, крещение прошел. А значит, фарт у тебя есть! Пора тебе «языков» таскать!