Originally published as «Zauber der Stille. Caspar David Friedrichs

Reise durch die Zeiten» by Florian Illies

Copyright © S. Fischer Verlag GmbH, Frankfurt am Main 2023

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2024

Прекрасный августовский день 1818 года. Сияющее солнце, сверкающее море. Рано утром они вдвоем взошли на борт в Вике на острове Рюген, разместили багаж и художественные принадлежности Фридриха на маленьком паруснике и беззвучно заскользили по сонному заливу, оставили справа светло-зеленые буковые рощи Хиддензее, после чего взяли курс на Юг, на Штральзунд. С востока, с пологих холмов Рюгена, с его древних курганов веет теплый ветер, наполняющий паруса, заставляющий снасти напрягать свои мускулы. Ах, как он любит этот момент, когда большие льняные паруса вдруг громко натягиваются, а судно как по волшебству начинает двигаться. Разве человеческий гений, спрашивает он себя, создавал когда-либо что-то прекраснее этого? То же самое он собирается делать, вернувшись в Дрезден, – так же незаметно оживлять холст своей кистью, как ветер оживляет паруса. Лина нарушает ход его мыслей. «Гляди, Каспар, – говорит она, – гляди же, там, у отмели, ты видишь тюленей, вылезающих на берег?» «Извини, Лина, – отвечает он со смущенной улыбкой, – прости меня, пожалуйста, я совсем погрузился в свои мысли».

На дворе 11 августа 1818 года, они провели на Рюгене свой медовый месяц – он, чудаковатый сорокачетырехлетний художник из Грайфсвальда, и она, двадцатипятилетняя жительница Дрездена. На паруснике тихо, иногда сверху доносятся сильные взмахи крыльев и крики чаек, иногда до них долетает морская пена и на пышных рыжих бакенбардах Фридриха еще какое-то время блестят соленые капли. До этого путешествия Лина никогда не ходила по морю, ей было страшно, но если уж погибать, то лучше всего с ним, сказала она, да, она действительно так сказала. Каспар Давид Фридрих не верит своему счастью. «Как же я нашел тебя?» – шепчет он, сжимая ее руки. «Любовь – занятная штука», – писал он своему брату Кристиану, когда скоропостижно женился. «А Лина, провинциалка, – продолжал он, – очень даже пристрастилась к померанской [1] селедке, которую брат присылает молодоженам из Грайфсвальда». Да, с тех пор, как его «я» превратилось в «мы», в его дрезденской квартире многое изменилось. Ну и пусть, что ему пришлось убрать расставленные повсюду плевательницы, потому что она против, зато в остальном: «Мы больше едим, больше пьем, больше спим, больше смеемся, больше лепшуем»[2]. Да, лепшуем, он так и написал, что бы это ни значило, но в любом случае в следующем году у них рождается первый ребенок.

Почти весь день длится их поездка на паруснике по блестящей воде залива, которая кажется то темно-синей, то лазурной. Фридрих не может насмотреться, его глаза живописца вбирают всё – лодки, снасти, мачты, хлопающие паруса, береговые линии слева и справа, ярко-зеленые деревья на утесах. Когда волшебный августовский день начинает угасать, дощатая палуба под их ногами еще хранит тепло солнечных лучей, им не нужно кутаться в плащи или платки. Из вечернего сумрака перед ними выплывает Штральзунд, как видение. Лина по-праздничному закалывает волосы. В красноватом свете заката поднимаются городские башни, их парусник тихо приближается к ним, Фридрих преисполнен благоговения, Лина, как ему кажется, тоже. «Этот момент я обязан написать, – думает он, объятый душевным пламенем. – Может быть, да, может быть, я впервые в жизни по-настоящему счастлив, вода подо мной, земля передо мной, воздух вокруг меня, моя рука в ее руке».

«Может быть, – спрашивает вдруг Лина, – сегодня в Штральзунде съедим на ужин не рыбу, а что-то другое?»

Огонь – Каспар Давид Фридрих, «Горящий Нойбранденбург» («Das brennende Neubrandenburg»), ок. 1835/40 (bpk / Hamburger Kunsthalle / Elke Walford)

Теплая ночь начала лета, небо как раз меняет цвет с глубокой синевы на нежный светло-желтый, а соловьи в кустах сирени поют свою последнюю песню. И тут Мюнхен вдруг начинает светиться: из огромного Стеклянного дворца[3] высоко вверх вырываются алые языки пламени, отблески огня освещают фасады домов на ближайших улицах, Софиенштрассе и Элизенштрассе, кажется, что пылает весь небосвод. Тишину прерывает оглушительный треск лопающихся металлических конструкций и разлетающихся стекол, которые с грохотом падают в огненное жерло.

Раннее утро 6 июня 1931 года. Всё, что Каспар Давид Фридрих так любил, сгорело при пожаре в мюнхенском Стеклянном дворце: картина с каменистым «Балтийским берегом», его любимым местом; «Гавань в Грайфсвальде», образ родного города, по которому он так тоскует (Sehnsucht)[4]; будничный взгляд из окна своей квартиры, запечатленный на картине «Мост Августа в Дрездене», и, что особенно больно, полотно «Вечерний час», на котором его жена Лина и дочь Эмма, умиротворенно обнявшись, смотрят из окна в теплую саксонскую ночь начала лета. Пламя жадно пожирает сухое дерево подрамников, а остатки холстов взлетают, кружась, в ночное небо в виде черного пепла, горячие волны огня поднимают их всё выше и выше, пока глаз не теряет их из виду.

Кстати, 1931 году попечительский совет Стеклянного дворца в Мюнхене по соображениям экономии решил не продлевать договор о страховании от пожара, заключенный еще при строительстве здания в 1854 году, потому что всем было очевидно, что стекло и сталь не горят.

Шестого июня 1931 года примерно в полчетвертого в квартире Ойгена Рота, всего в ста шагах от Стеклянного дворца, зазвонил телефон. На проводе редакция «Последних известий Мюнхена», она поручает своему репортеру как можно скорее отправиться к горящему дворцу. Рот торопливо одевается и, протирая сонные глаза, заправляет пленку в фотоаппарат. В рассветных сумерках он бросает быстрый взгляд на два рисунка Каспара Давида Фридриха, дремлющие у него над кроватью. Но даже впотьмах он узнаёт на них каждую травинку, Рот – одержимый коллекционер, каждую заработанную своими статьями марку он относит к местным маршанам, а его бога зовут Каспар Давид Фридрих. Каждый вечер, ложась спать, он сначала смотрит на его небольшой рисунок из Саксонской Швейцарии, а потом, уже подольше, рассматривает тихий, таинственный балтийский берег, который Фридрих нарисовал на Рюгене.

На прошлой неделе Рот побывал на торжественном открытии выставки «Произведения немецких романтиков от Каспара Давида Фридриха до Морица фон Швинда» в Стеклянном дворце, для которой лучшие музеи предоставили сто десять лучших картин романтизма. А в эту субботу у него выходной, и во второй половине дня он собирался сходить туда еще раз, чтобы смотреть на картины и наслаждаться. Но вот ему приходится бежать туда на двенадцать часов раньше, и он уже догадывается, что вместо наслаждения его ждет кошмар. Колокол Троицкой церкви звонит четыре раза, когда он подходит со стороны Арцисштрассе, перешагивает через тугие красные шланги пожарных и показывает охранникам свое удостоверение журналиста. Небо над ним ярко-красное, и вот он видит Стеклянный дворец – вернее, то, что от него осталось. Гигантское здание длиной двести тридцать четыре метра и шириной шестьдесят семь метров пылает целиком, волны жара бьют в лицо, как раскаленные кулаки. Он прячется в арке соседнего дома, достает карандаш с блокнотом и собирается писать, но не может отвести глаз от жуткого зрелища. В утренние часы этого прекрасного и ужасного июньского дня он вспоминает о каждой из девяти картин Каспара Давида Фридриха, сгорающих у него на глазах: о «Вечернем часе» с женой и дочерью, о гавани в Грайфсвальде, о горном пейзаже. Вспоминает бедного человека с «Осенней картины», который собирает веточки хвороста на пустом поле, чтобы вечером разжечь огонь, а теперь сам сгорает в огне. Но больше всего он думает о своей любимой картине, о «Даме на берегу моря», которая машет платком вслед лодке, это такая нежная картина, ее образ, такой трогательный, стоит у него перед глазами, и теперь он знает, что это прощание навеки. Ее белый платок стал черным пеплом; дама ушла в мир иной. Чтобы не заплакать, Рот начинает писать: «Взгляд блуждает по морю огня. Вздымаются языки пламени, оно грохочет, как прибой, стихает, снова поднимается, брызгая искрами, разлетаясь и поражая, вытягивая жадные языки, трусливо уворачиваясь от мощной струи воды и снова возвращаясь с тысячекратной силой, издевательски приплясывая, крутясь и дергаясь».

И уже через несколько часов его ошеломляющее свидетельство очевидца появится в утреннем выпуске «Последних известий Мюнхена», и мальчишки-газетчики будут громко кричать, продавая газеты на улицах Швабинга и застывшей от ужаса Мариенплац. Ойген Рот пишет в своем тексте портрет огня, с такой точностью, будто он – Каспар Давид Фридрих, он видит каждый язык пламени, каждый отсвет на небе, каждое дуновение, завихрение ветра, да, в этом тексте он становится тем поэтом, которым мечтает быть. В какой-то момент он больше не может писать под дождем из пепла, потому что ему мешают обезумевшие голуби, в панике мечущиеся по воздуху, летящие прямо в огонь, и вдруг Ойген Рот понимает, что в металлических конструкциях они ищут свои гнезда, в которых еще недавно мирно дремали их птенцы.

Интересно, а как пережил этот страшный мюнхенский огонь, этот катастрофический пожар 6 июня Томас Манн, которому в этот день исполнилось пятьдесят шесть лет? Может быть, он стал жаловаться жене Кате на досадный шум от пожарных? Или на скверный запах гари, «тревожащий» ему нос? Сходил ли он на пепелище? Этого мы не знаем. Мы знаем только то, что в июле он выступит в университете с благотворительной лекцией в помощь жертвам пожара. И что в его романе «Лотта в Веймаре», написанном вскоре после трагедии, Аделе Шопенгауэр будет поклонницей «божественного Давида Каспара Фридриха». Это всё, что мы знаем, потому что свои дневники за 1931 год, которые могли бы рассказать нам о его реакции на гибель сокровищ романтической живописи, Томас Манн совершенно нероматично сжег в 1945 году в саду своего дома в Пасифик-Палисейдс в Калифорнии, где он жил в эмиграции.

Адольф Гитлер и его племянница Гели Раубаль, дочь его сводной сестры, с которой он живет в непонятных отношениях уже два года в Мюнхене, на Принцрегентплац, 16, просыпаются от звука сирен пожарных машин, мчащихся по городу. Пожарные всего города спешат на помощь, мюнхенцы открывают окна и в утреннем сумраке смотрят на огромные клубы дыма, которые благодаря утреннему ветру растягиваются из центра до самого Швабинга.

Сотни людей, еще толком не проснувшись, выбегают на улицы и бродят там, сгорая от страха и любопытства. На небе первые лучи солнца смешиваются с красным отсветом огня и с копотью облаков пепла. Когда Гитлер доходит до Штахуса[5], он видит, что Стеклянный дворец, жемчужина Мюнхена, считавшаяся несгораемой, превратилась в море бушующего огня, что тысячи стекол разбиты, а железные конструкции выглядят как огромная опаленная паутина, через которую рвутся наружу языки пламени. Кроны высоких лип, окружающих Стеклянный дворец, испуганно шумят под порывами жаркого ветра, светло-зеленые листья обгорают и сворачиваются. Всего несколько дней назад Гитлер посетил тут, в Стеклянном дворце, большую выставку немецких романтиков, самую роскошную подборку из немецких музеев за много десятилетий. Но теперь огонь забрал все эти сто десять уникальных картин Рунге, Фридриха, Шинкеля, уничтожил их, навсегда вырвал из памяти. В Гитлере вскипает неукротимая ярость. Он клянется построить здесь, на месте страшного пожара, храм немецкого искусства, который никогда не исчезнет, это будет «Дом искусства»[6]. Так всё и произойдет. А Гели Раубаль, племянница Гитлера, три месяца спустя после шокирующего пожара в Стеклянном дворце, в возрасте двадцати трех лет откроет смертельный огонь по самой себе в их общей квартире на Принцрегентплац, 16, на оплату которой идут авторские проценты с продажи книги «Моя борьба».

Каспар Давид Фридрих играет с огнем. Он постоянно рисует людей, хотя совсем не умеет. В копенгагенской Академии[7] его уже подняли на смех из-за этого, а теперь и в Дрездене издеваются. Ох уж это рисование обнаженной натуры. У него никак не получается. Всё время слишком длинные ноги, тело какое-то вялое. «Вы у нас величайший рисовальщик обнаженной натуры, – язвит художник Иоганн Йоахим Фабер[8], когда они сидят рядом в Дрезденской академии, – я хочу сказать – самый упорный». Фридрих обжигает его взглядом из-под рыжих ресниц. Если бы этот человек знал. Саксонки с их тягучим диалектом должны радоваться, что он рисует их немного дольше, чем другие. Но на такие шутки он способен, только когда пишет братьям. А рядом с голыми барышнями в зале для рисования ему не до шуток, от них он сразу отводит взгляд и потом долго смотрит в сторону, потому что начинает кружиться голова, поэтому нет ничего удивительного в том, что руки и ноги потом требуют времени. Ох уж эти люди, думает он, они так далеки от меня. Особенно женщины. Вот были бы они деревьями, тогда он знал бы, что они чувствуют. Тогда он мог бы часами смотреть на них и выписывать все детали.

На дворе 1802 год. Чудаковатый померанец, тощий, как щепка, с рыжими бакенбардами и волочащейся походкой, снял маленькую комнату у вдовы Феттер, рядом с крепостным рвом в Дрездене. Он называет хозяйку «мадам», ее юных дочерей «мадмузель», но они все равно смертельно обижены, потому что он никогда не говорит с ними, никуда не приглашает и не покупает на ярмарке цветы. А стоит ему открыть рот, как у него начинается паника, он не может ничего выдавить из себя, его бледное лицо краснеет, и он бывает ужасно рад, когда за день ему не приходится говорить ничего, кроме «доброе утро» и «добрый вечер», а еще лучше – только «ну»[9], отличное дрезденское слово, которое всегда подходит. Это скорее вздох, чем слово. И вот он сидит зимней ночью при свечах в своей комнатушке, хозяйка с дочерью наконец-то уснули, холодно, поэтому на нем шуба, которую ему прислали с севера родители, чтобы он не замерзал в Саксонии. Свечи, кстати, тоже с родины, прямо из родительского дома в Грайфсвальде, брат и отец делают их в своей маленькой свечной мастерской за собором. Отец хотел, чтобы Каспар Давид тоже научился этому ремеслу, но он оказался слишком неловок и постоянно обжигал себе пальцы. Поэтому вместо длинных свечей у него теперь длинные люди на рисунках. Это называется семейная традиция.

В этот мрачный зимний вечер в Дрездене Фридрих берет гравировальную иглу и царапает на металлической пластине тончайшие линии. Разумеется, он начинает с деревьев, высокие липы во всей красе, это он умеет. Перед ними руины, это он тоже умеет, он же как-никак романтик. Но затем он добавляет сгорбленную женщину и мужчину в шляпе, который неловко облокотился о колонну. Мы ясно видим, что у художника были проблемы с изображением человеческих фигур, но не понимаем, что за проблемы мучают персонажей. Видно, что оба недовольны ситуацией в целом. И только название проясняет обстановку: «Мужчина и женщина на пепелище своего дома» – так Фридрих называет эту мрачноватую работу. Причем пожар, судя по всему, был давно, потому что нет никакого огня, дыма на картине тоже нет, остатки дома кажутся древними, как будто горели пару веков назад. «Мужчина и женщина на пепелище своего дома» – зачем вообще рисовать что-то настолько унылое? Нечего потом удивляться, что никто не хочет это покупать!

Спустя несколько лет он снова рисует сгоревший дом. Этот мотив не отпускает его. На этот раз маслом, и на этот раз с огнем. И с дымом! Дым тянется по всей картине, делает ее мрачной и загадочной. К сожалению, на картине и без того ночь, почти ничего не видно, апокалиптический пейзаж. Тлеют обугленные стропила. На переднем плане темные, кривые деревья, едва освещенные огнем. На заднем – церковь, она не пострадала. На этот раз Фридрих обошелся без людей, он понял, что они никак не идут на пользу его работам. Тем не менее это очень странная картина. В ней нет магии, чего-то не хватает. В ней нет неба.

Сто лет спустя, 10 октября 1901 года в предвечерних сумерках сгорает родной дом Каспара Давида Фридриха в Грайфсвальде, на Ланге Штрассе, 28. «Мужчина и женщина на пепелище своего дома» с гравюры Фридриха 1802 года – теперь это внук Адольфа, брата Фридриха, внука зовут Адольф Вильгельм Ланггут, и его жена Тереза. Пожар начался около пяти часов вечера, когда в галантерейной лавке, бывшей свечной мастерской в передней части дома, при варке мастики для пола огонь перекинулся на емкость с бензином и та сразу взорвалась. Огонь распространился на лестницу и далее, «благодаря множеству горючих материалов», на верхние этажи. Что это были за горючие материалы, об этом «Грайфсвальдский ежедневник» вежливо умалчивает. Когда на рыночную площадь прибыли первые пожарные расчеты, задняя часть дома была уже охвачена огнем. Десятки пожарных непрерывно льют воду из восьми шлангов на горящий дом. Небо над Грайфсвальдом светится, тучи стали розовыми. Из-за сильного задымления пожарные не могут войти в дом, им приходится тушить снаружи и без конца поливать пламя водой. Несмотря на их усилия, передняя часть дома сгорает полностью, и пожарные пытаются защитить соседние здания, чтобы пожар не распространился по узкой улице и, самое главное, не возникло угрозы расположенному рядом собору. Всё точно так же, как на картине Фридриха «Горящий дом»: на переднем плане обугленные остатки стропил, на заднем – нетронутое великолепие старинного собора.

Через три часа пожарные уезжают; они сделали всё, что смогли. Весь город пахнет дымом и гарью, из остатков дома поднимается пар. Полиции пришлось вмешаться и прогнать зевак, один из которых со своим сыном-подростком возмущался и требовал, чтобы ему дали получше рассмотреть пожар. «Грайфсвальдский ежедневник» сообщает, что полиция зафиксировала их имена.

Вот только никто не зафиксировал, что среди «горючих материалов» на втором этаже здания находились и девять картин Каспара Давида Фридриха из семейного собрания. К 1901 году художника в Германии совершенно забыли, ни в одном государственном музее нет его картин, да и в своей померанской семье он теперь считается всего лишь странным предком-живописцем, который когда-то сбежал из своего ганзейского города в Саксонию, потому что был слишком неуклюж для мыловарения и изготовления свечей.

И только Альфред Лихтварк[10], директор Гамбургского Кунстхалле, осознаёт уникальность картин блудного сына померанской семьи. Когда он в 1902 году во второй раз приезжает в Грайфсвальд, чтобы купить у наследников картины для своего музея, его ждет шокирующее известие: «Часть картин Фридриха, к счастью, не самые лучшие, сгорели после того, как я видел их осенью. Я искал дом на Ланге Штрассе, но вместо него стоит новостройка. Хозяин отвел меня в кладовку, там хранилось то, что осталось после пожара. Их уже не спасти. Мне было больно смотреть. Рама и холст не пострадали, но слой краски не выдержал жара». После пожара картины покрылись пузырями ожогов, обуглились, краска повсеместно растрескалась, девять картин выглядят как лунный пейзаж, темно-серый, усыпанный кратерами. Погибли очень специфические, семейные картины Фридриха: два портрета его жены Каролины, один на лестнице, второй со светильником в руке, потом изображение Нойбранденбурга, родного города его матери, со Старгардскими воротами, еще пейзаж с темно-зеленым ущельем Уттевальдер-Грунд под Дрезденом, в котором он однажды скрывался шесть дней, когда к городу приближались войска Наполеона. Еще там были пейзаж из Гарца, пейзаж с Рюгена, корабль у берега под Грайфсвальдом и руины в Эльдене[11] с могучими дубами, которые Фридрих так любил. Девять картин, целая автобиография. И только одну картину совсем не удалось спасти из огня, большой автопортрет Каспара Давида Фридриха. Он целиком и полностью сгорел в родном доме своего создателя.

Члены семьи думают, как можно снова оживить былое великолепие опаленных картин, и им никак не обойтись без имени «Адольф». Владелец картин Адольф Ланггут, внук брата Фридриха – Адольфа Фридриха, просит о помощи своего родственника по имени Фридрих Адольф Густав Пфлуградт, который приходится внуком сестре Фридриха Доротее. Он не просто Адольф и не просто какой-то родственник, он еще и рисует, так что ему передают девять испорченных картин, он чистит холсты и дерзко покрывает их яркими красками, не сильно заботясь о соответствии оригиналу. Многочисленные пузыри, появившиеся от жара, он протыкает своей кистью, чтобы краска лучше держалась на неровностях. Трудно сказать, что хуже для картин – пожар или кисть Пфлуградта. Как бы то ни было, эти многострадальные картины без происшествий переживут Первую мировую войну на Ланге Штрассе, 28. Следующий владелец этих девяти картин, тоже некий правнук сестры художника, разорился – в этом случае более уместно будет слово «прогорел». Перед своим банкротством он опубликовал в журнале «Мировое искусство»[12] объявление: «Продаю картины Каспара Давида Фридриха». Но никто не отозвался.

И всё же одна из тех картин, а именно мрачное «Уттевальдское ущелье», попадает в Берлин из сгоревшего родного дома в Грайфсвальде. Она удачно оказывается в руках Вольфганга Гурлитта[13], блестящего арт-дилера, постоянно балансирующего на грани банкротства, любовные связи которого ярко иллюстрируют образ жизни «золотых двадцатых». Он излучает обаяние во всех возможных направлениях. Гурлитт живет вместе со своей бывшей женой, с сестрой бывшей жены, которая тоже его любит, с новой женой, с их общими дочерьми и со своей большой любовью – Лили Агостон.

Это надо уметь.

Подруги Гурлитта живут в разных сочетаниях в двух квартирах на западе Берлина, а Гурлитт летает между ними. В какой-то момент его образ жизни становится ему не по карману, кредиторы подают в суд, и он пытается поправить дела с помощью эротического издательства, в котором публикует фотографии своей краткосрочной любовницы Аниты Бербер, но в результате получает только новые судебные иски из-за распространения аморальных материалов, и в 1932 году ему приходится признать в суде свое банкротство. Всё это время в галерее Гурлитта на Потсдамер Штрассе, игнорируя все взлеты и падения владельца, висит потрепанный пейзаж Фридриха из Уттевальдского ущелья, но никто его не покупает. При большом желании на картине можно разглядеть пятую часть, написанную рукой мастера, а всё остальное, темно-коричневые и темно-зеленые цвета саксонских ущелий, осталось от Пфлуградта, потомка Фридриха, и разных реставраторов, которые так долго заполняли краской лопнувшие пузыри, пока не закрасили всю магию.

Но Гурлитт хранит эту картину как зеницу ока, и, когда ему приходится бежать из Германии из-за бабушки-еврейки, он вывозит картину в Австрию, спрятав в чемодане между рубашек. Так он спасает картину от второй, окончательной гибели в огне, потому что его берлинская квартира исчезает в результате бомбежки в ночь на 23 ноября 1943 года.

Гурлит же вовремя переселился в Бад-Аусзее, со своим гаремом, дочерьми и самыми ценными картинами, – примечательно, что живет он там в нескольких сотнях метров от соляной пещеры, где Адольф Гитлер складирует самые ценные полотна со всей Европы, которые он награбил для своего будущего «Музея фюрера» в Линце. Там под землей спрятаны «Гентский алтарь» Яна ван Эйка, произведения Леонардо, Микеланджело и Рембрандта. После войны все они вернутся на свои привычные места. А вот горелое полотно Фридриха останется в доме Гурлитта в Бад-Аусзее. Гурлитт, чрезвычайно ловкий и изворотливый, выйдет сухим из всех бурь и своей личной жизни, и нацисткой диктатуры, а после войны сумеет стать кандидатом на должность директора нового музея в Линце. И станет-таки директором, не оставляя торговли произведениями искусства. Уже будучи руководителем музея, он провернет лихую сделку – приобретет для музея свою же коллекцию за 1,6 миллиона марок. Таким образом, Гурлитту удастся продать обгоревшую, неликвидную картину Фридриха самому себе за хорошую сумму, которую государство положит ему в карман.

Так тоже надо уметь.

Когда Каспар Давид Фридрих вспоминает свое детство и свою семью, у него перед глазами встает бушующее пламя и он чувствует запах гари. Родители его матери были родом из Нойбранденбурга и носили фамилию Бехли, у них была кузнечная мастерская, и с раннего детства маленький Каспар Давид любил смотреть на огонь, в котором плавился металл подков и засовов.

Когда учитель Квисторп[14] велел мальчику нарисовать кого-то из греческих богов из альбома Прейслера[15], он выбирает, конечно, Гефеста, бога огня, и изображает его с довольной улыбкой. В подвале родительского дома на Ланге Штрассе, 28, в Грайфсвальде в это время постоянно горит огонь – под большим котлом, в котором его строгий отец и подмастерья варят мыло из останков животных, Фридриха тошнит от ужасного запаха, стоящего во всём доме. Гораздо больше ему нравится запах другого котла, в котором огонь горящих поленьев греет жидкий воск, из которого отец и братья делают свечи.

Когда потом в путешествиях, в долгих прогулках по лесам и горам ему становится грустно и одиноко, он вытаскивает из рюкзака одну из тех свечей и нюхает ее. И сразу чувствует себя лучше.

Седьмого июля 1935 года Уолт Дисней прибывает из Баден-Бадена в Мюнхен и останавливается на несколько дней в гостинице «Гранд Континенталь». Дисней приехал в Третий рейх, чтобы понаблюдать, как одна из его анималистических креатур чувствует себя в официальной программе баварских кинотеатров в виде сборника мультфильмов «Веселая палитра – в царстве Микки Мауса». То есть на мышином уровне национал-социалисты терпимы к существованию других царств, ведь Гитлер – большой поклонник фильмов Диснея. Сам Дисней, галантный американец с космополитичными усиками и калифорнийским загаром, после кинопоказа направляется в мюнхенские книжные магазины, в «К. Кайзер» в здании ратуши и в «Хугендубель» на Мариенплац. У продавцов и продавщиц сияют лица, потому что Дисней в этот день покупает у них ни много ни мало, а сто сорок девять альбомов и иллюстрированных изданий. Он хочет перенести в свою голливудскую студию европейское искусство графики и живописи, ему нужны новые идеи для молодых художников бурно растущей «фабрики грез» – идеи, отталкивающиеся от Людвига Рихтера, от стиля иллюстраций к «Симплициссимусу»[16] и от пейзажей Каспара Давида Фридриха. С собой на борт парохода, отправляющегося в Америку, он берет книгу «Немецкие живописцы-поэты» Георга Якоба Вольфа[17], а также издание «Немецкий лес и его птицы»[18].

Три года спустя, летом 1938 года, Диснею и Томасу Манну одновременно вручают звание почетного доктора в Гарварде. И на праздничном ужине по этому поводу почетный доктор Томас Манн советует своему соседу по столу, почетному доктору Уолту Диснею книгу Феликса Зальтена о приключениях олененка Бамби[19]. Не подойдет ли, мол, это для мультфильма?

Дисней просит достать эту книгу, читает и загорается новой идеей. Идет в их диснеевскую библиотеку, достает с полки старые немецкие книги и дает их художникам, чтобы те сочинили историю в духе немецкого романтизма. Дисней даже привозит на студию двух настоящих косуль, чтобы те послужили моделями для художников. Самец и самка, Бэмби и Фалина – художники стараются запечатлеть их естественные движения. В мультфильме, как и в книге, ключевую роль играет огонь: охотники разжигают костер, источник опасности, и Бэмби чует запах дыма. Искра этого костра вызывает пожар в лесу.

Когда маленький Бэмби в мультфильме прыгает по бескрайним еловым лесам и затуманенным лугам, мы невольно вспоминаем «Утренний туман в горах» Фридриха. Когда олень спасается от собак в горах, он убегает в «Скалистое ущелье» Фридриха, формы скал и стволы деревьев в фильме точно соответствуют образам картины. А когда в конце лес объят пламенем и небосвод окрашен в красный цвет, то это небо, на которое смотрит Бэмби, – весьма и весьма фридриховское небо. Молодой китаец Тайрус Вонг соединил в видах природы из «Бэмби» азиатскую живопись с немецким романтизмом. Потом он уйдет от Уолта Диснея на студию «Уорнер Бразерс» и будет делать раскадровки для «Бунтаря без причины»[20].

Когда 10 мая 1933 года начинают жечь книги, «Бэмби» Феликса Зальтена летит в огонь одним из первых. В образе олененка, борющегося за жизнь, автор-еврей отразил отчаянное положение евреев. Но перенос сюжета в мир животных не помог ему. «Против классовой борьбы и материализма» – скандируют люди в коричневых рубашках и бросают в костер книгу Зальтена вместе с работами Клары Цеткин и Льва Троцкого.

После четырех лет производства фильм «Бэмби» Уолта Диснея выходит на экраны, и Адольф Гитлер смотрит его в 1942 году одним из первых в Европе. Он смотрит, как Бэмби спасается от огня – смотрит во время войны, в своем личном кинотеатре, и он очень тронут.

А в какой момент загорается огонь в душе Каспара Давида Фридриха? Уже в Копенгагене, в академии, где он учился живописи, друзья стали беспокоиться, что он останется вечным холостяком. Когда 1 мая 1798 года он уезжает на родину, его ближайший друг, художник Иоганн Людвиг Лунд, пишет ему в альбом: «Кто помогает юноше созреть? Кто дарит силу мужчине?» И сразу следует ответ: «Поцелуй хорошенькой девушки», и еще, более поэтично: «Лишь любовь пробуждает нас к жизни». Когда Лунд через год приезжает к нему в Дрезден, он пытается собственноручно найти подругу для стеснительного померанца. Но Розина и Изидора, дочери хозяйки квартиры, проявляют интерес только к красавчику Лунду. Как бы то ни было, в саксонской деревне Хайнихен была некая М., пробудившая амбиции и гормоны Фридриха, эту тайну Фридрих сам позднее рассказывает в письме Лунду, который уже отправился дальше, в Париж. Но кажется, что эта история ничем не закончилась. В 1802 году он несколько месяцев живет у своей сестры Доротеи в Бреезене под Нойбранденбургом и, перестав жаловаться на жизнь, 3 февраля пишет небольшой автопортрет: усталый и печальный, он лежит рядом с придорожным камнем, разочарованно бросив в траву шляпу, трость и ранец. На камне написано: «1½ часа до Хайнихена». Судя по всему, он больше не ходил по этой дороге, то ли потому, что М. отвергла его, то ли потому, что она вышла за другого. Этого мы не знаем. Так или иначе, печаль на целый год захватывает его полотна. Мужчины со склоненными головами, грустные женщины, целые гимны меланхолии.

Но об одной постельной истории Фридрих всё-таки пишет в Париж своему другу Лунду: «Некоторое время назад мне пришла в голову сумасбродная идея: я решил проверить, смогу ли я проломить свою кровать, если с разбегу брошусь на нее». Любопытно. Не очень ясно, что именно он при этом делал. Но результат соответствовал ожиданиям художника: «Я попробовал и успешно провалился».

В маленькой комнате роскошного барочного замка «Свободной благородной евангелической девичьей обители в Йоахимштайне под Радмерицем», на древнем торговом пути между Бреслау[21] и Дрезденом, в заповедной Верхней Лужице, живет пожилая девица София Элизабет фон Ностиц унд Йенкендорф, настоятельница обители. В этом аристократичном доме престарелых для благородных дрезденских дам имеется великолепный мост над замковым рвом, украшенный четырьмя каменными фигурами, олицетворяющими четыре стихии. Поэтому следующая история особенно хорошо вписывается в эту книгу, разделы которой тоже названы в честь стихий. На «мосту с человечками», на фоне двухсотлетних лип Юпитер с молнией олицетворяет огонь, Нептун с трезубцем – воду, Юнона с павлином – воздух, а Кибела в зубчатой короне – землю.

Через мост переходят одни только благородные дамы из обители, но в прошлые столетия по нему, бывало, скакали и благородные всадники, например, в 1745 году Фридрих Великий со своей свитой, а позднее, в войне с Наполеоном, тот самый Вильгельм, принц Прусский, который должен был стать немецким императором при поддержке генералов фон Блюхера и Гнейзенау. Девятого сентября 1813 года Гнейзенау он записал в дневнике: «Наш штаб расположился в женском монастыре, мы живем в замке вместе с его обитательницами, делим с ними стол, но не постель, насколько мне известно».

Но теперь, в начале XX века, в большом барочном замке тихо, он дремлет на маленьком острове, и самый громкий звук здесь – звон колокольчика ровно в 18 часов, которым Сельма Хейнитц, жена распорядителя обители, зовет дам в столовую. После скромной трапезы дамы тщательно вытирают рот тканевыми салфетками, выпивают бокал красного вина, играют в карты и рассказывают о том, что раньше всё было лучше. Потом, когда придет время, отправляются спать.

Но в один прекрасный день в высокие ворота стучит Андреас Ауберт, деятельный и элегантный историк искусства из Норвегии, он желает видеть графиню фон и цу такую-то. Всеобщий переполох. Дамы шепчутся в коридорах, а графиня после тщательного допроса в зале просит гостя к себе в комнату. Ауберт каким-то образом разведал, что у нее в комнате, над высокой кроватью висит некая прелюбопытная картина. Вообще-то Ауберт приехал в Дрезден, чтобы изучать творчество художника Даля, своего соотечественника, но чем глубже он погружается в его историю, тем сильнее увлекается тем, что создавалось в 1820-е и 1830-е годы в доме «На Эльбе, 33», в квартире этажом ниже. Дело в том, что Юхан Кристиан Даль жил над семьей Каспара Давида Фридриха. И в результате следующие несколько лет Андреас Ауберт ездит по стране в поисках следов Каспара Давида Фридриха. В конце XIX века это имя уже никому не известно. Когда он наводит справки в дрезденском художественном музее, где, конечно, не выставлено ни одной работы Фридриха, старый сотрудник вспоминает, что когда-то слышал о таком художнике, уходит и спустя десять минут возвращается из самых дальних закромов с картиной «Двое мужчин, созерцающих луну», покрытой толстым слоем пыли. Даль в свое время подарил эту картину музею, но это было так давно, индустриализация и модернизм сделали Фридриха старомодным.

И вот норвежец Андреас Ауберт практически в одиночку пытается открыть немцам глаза на величие Фридриха. Он едет в Грайфсвальд и Нойбранденбург, где потомки художника еще хранят картины, изучает каждый след. Один из них и привел его хмурым осенним днем октября 1909 года в Верхнюю Лужицу, в женскую обитель в Йоахимштайне. Оказавшись в комнате Софии Элизабет фон Ноститц унд Йенкендорф, он на секунду замирает у ее кровати с раскрытым ртом. Там, в сумраке подступающего вечера, висит картина, своей красотой и совершенством, своей магией, мощью света превосходит всё, что Ауберг ранее видел у Фридриха. «Это действительно Фридрих», – бормочет он. «Да», – отвечает графиня и предлагает ему воду и пресную выпечку. А потом она рассказывает. Ее дед, саксонский министр по особым поручениям, человек утонченного вкуса Готлоб Адольф Эрнст фон Ноститц, выиграл картину «Большой заповедник»[22] в 1832 году в лотерею, передал в наследство сыну Юлиусу Готлобу, который уже в свою очередь завещал картину ей, рассчитывая на то, что меланхолия графини обретет хоть какую-то опору в оттенках неба на картине. «И в моей жизни не было ни дня, чтобы я не посмотрела на эту картину», – говорит она восхищенному норвежцу. Тот пытается в уме подсчитать, сколько это дней, но из вежливости не спрашивает графиню о ее возрасте.

Картина «Большой заповедник» висит в правильном месте – в том отношении, что к ней можно добраться только по мосту четырех стихий: небо на ней горит как огонь, вода царственно неподвижна, земля молчит, а воздух шепчет нам какую-то тайну. Из рокота стихий Фридрих удивительным образом добывает магию тишины.

В маленькой спальне с печкой полотно за долгие десятилетия немного поблекло и устало, и гость-искусствовед советует владелице отправить картину на реставрацию в Дрезден, где ее почистят и заново покроют лаком. Эта картина – настоящая жемчужина, добавляет Андреас Ауберт, и он надеется, что она застрахована от пожара. Они еще немного беседуют, пьют воду, жуют печенье, но норвежский гость уже торопится, ему нужно успеть на последний поезд в Дрезден.

После его ухода графиня улыбается сама себе, она рада, что спустя десятилетия забвения большой мир за пределами ее обители наконец-то открыл ее Фридриха, главную картину в ее жизни. К тому же мир явился в лице такого благовоспитанного господина. Но чем дальше уезжает Ауберт, тем чаще у нее в голове всплывают слова «страховка от пожара». Это такое дело, о котором можно размышлять долго, если ты стар и у тебя много времени. Разумеется, она не сказала Ауберту, что картина не застрахована. Графине неловко, что она так и не занялась этим после того, как услышала о пожаре в родном доме Фридриха. Как можно быть такой неосторожной? Сколько раз она уже роняла свечу, сколько раз прогорал абажур лампы!

Она берется за дело. Звонит по телефону, пишет в Дрезден, говорит с реставратором Краузе, которого ей порекомендовали. И вот «Большой заповедник» отправляется в большое путешествие, по стопам Андреаса Ауберта. Картина возвращается из обители в Радмерице в Дрезден, где Фридрих написал ее в 1832 году. Получив ответ от реставратора, дама пишет почтительное письмо директору дрезденского музея Карлу Вёрманну: «По инициативе художественного критика из Норвегии я отправляю принадлежащую мне картину „Большой заповедник“ К. Д. Фридриха для очистки и покрытия лаком в Дрезден, для приобретения же надлежащей страховки от пожара я хочу осведомиться о стоимости данной картины». А поскольку эта стоимость очень велика, а вместе с ней и цена страховки, графиня подумывает о том, чтобы продать картину дрезденскому музею. На языке 1909 года это было сформулировано так: «…позволю себе обратиться к вашему высокоблагородию с досужим вопросом о том, не соизволит ли Дрезденская королевская картинная галерея рассмотреть такое предложение?» Галерея отнюдь не считает этот вопрос досужим, быстро рассматривает его и через месяц действительно покупает «Большой заповедник». Правда, в закупочной комиссии звучали и голоса против – причем со стороны почтенных живописцев и профессоров Академии художеств Германа Прелля и Готхардта Кюля. В протоколе заседания комиссии зафиксировано, что эти двое были против покупки, «поскольку не могут в достаточной мере примириться с грубостью этого примитивного немецкого стиля в пейзаже первой четверти XIX века». Забавно читать такие слова с учетом того, что в 1909 году в Дрездене все обсуждают группу «Мост»[23] – Эрнста Людвига Кирхнера, Эриха Хекеля и Макса Пехштайна, которых высмеивают именно за «грубость» и «примитивность» – как Каспара Давида Фридриха.

Как бы то ни было, графиня София Элизабет фон Ноститц унд Йенкендорф теперь радуется у себя в комнате в обители в Радмерице тому, что ее Фридрих теперь в безопасном месте, в музее – а музей не только выплатил две тысячи рейхсмарок, но и оплатил страховку от пожара. А белый прямоугольник на английских обоях в цветочек над кроватью маркирует то место, на котором «Большой заповедник» десятки лет освещал ее жизнь, это пустое место каждый вечер делает ее чуть менее грустной.

Холодной весной 1945 года на замок накатывает советская армия, солдаты выгоняют обитательниц, и те в панике пытаются пешком уйти за Запад. Солдаты срывают все занавески и картины со стен, жгут их в комнатах, чтобы согреться у огня. Картины с деревянными подрамниками, сухими холстами и резными рамами горят лучше всего. Кстати, ущерб в результате военных действий страхование от пожара не покрывает.

Примерно тридцать или сорок лет назад во Франции распродавали имущество маленького антикварного магазина, и один гессенский коллекционер, проезжавший мимо на машине, купил за несколько франков то ли два, то ли три маленьких пейзажа, выставленных на улице, у входа. Один из них так нравится его маме, что она вешает его у себя в гостиной в Зелигенштадте, рядом с фотографиями со своей конфирмации и с серебряной свадьбы. Спустя много лет ее сыну в руки попадает альбом Дрезденской картинной галереи. Листая альбом, он вдруг обнаруживает что-то очень похожее на картинку, которую он подарил маме. Под картиной подпись: «Каспар Давид Фридрих: „Большой заповедник“, 1835». А что, если в гостиной у мамы висит та самая картина, только меньшего формата? Невозможно, думает он, нигде в литературе не упоминается вторая версия или эскиз этой работы. Тем не менее он снимает картину со стены и едет в Дрезден, чтобы сравнить с картиной в музее. Всеобщая ажитация – и в музее, и в душе коллекционера. От всех буквально искры летят. Сходство впечатляет. У других работ Фридриха нет никаких предварительных эскизов, но в данном случае он, кажется, сделал исключение, на большой картине Фридрих добавил только лодку в центре. «Сынок, если хочешь, продавай, я повешу себе что-нибудь другое», – сказала мама – по словам коллекционера, который уже и сам достиг почтенного возраста, но для мамы ты всегда сынок. И он продает. На деньги, которые заплатил ему лондонский арт-дилер, он строит дом в Зелигенштадте. На цоколе здания он устанавливает табличку с надписью готическим шрифтом: DOMUS CASPAR DAVID FRIEDRICH. Далее этот этюд маслом «Большого заповедника» продают в Нью-Йорк, гораздо дороже, за миллионы. Расстраивается ли он? «Ни капли, – отвечает он спокойно и благодарно, добавляя на гессенском диалекте: – Что было, то прошло».

Новый владелец, некий банкир, ставший миллиардером на торговле деривативами и опционами, хочет предоставить картину для выставки, но не может найти ее в своей обширной квартире. А потом, зимой, когда в Нью-Йорке вдруг начинается сильный снегопад, он ищет свое зимнее пальто и находит маленький «Большой заповедник» Каспара Давида Фридриха в темной глубине шкафа. Его поставила туда домработница. Он мешался ей при уборке в большом заповеднике, то есть на кухне.

«Сегодня на небе какое-то странное мерцание», – думает Фридрих, шагая, как и каждый вечер, по мосту Каролы на другой берег Эльбы. – Может быть, я слишком много выпил?» Как будто всевышний сегодня немного переборщил с торжественным вечерним освещением: покрытое облаками небо над Дрезденом пылает фантастическими оттенками красного, да и желтый тут – не тот мягкий желтый, который Фридрих знает и любит по вечернему небу своей новой родины, когда солнце почти закатывается за Эльбу, нет, желтый вот уже несколько дней кричит – смотрите, я яркий, как рапсовое поле. Фридрих трет глаза, но на небесах всё то же буйство красок. И все краски борются с облаками. «Наверное, надо попробовать написать это, ведь я вроде как художник», – думает он и улыбается. Он быстро делает карандашом набросок в альбоме для эскизов и подписывает цвета – желтый, красный, оранжевый, он замечает, что ему не хватает прилагательных для описания того, что сегодня творится наверху. Но тут ветер чуть не срывает с него шляпу, с запада снова приближаются тучи, глотающие последние лучи света. На дворе лето 1816 года, но это лето только иногда притворяется летом. Дожди, дожди, дожди, Эльба выходит из берегов и уносит бревна, заготовленные вдоль берегов. К тому же холодно, как сказали бы сейчас – прохладно для этого времени года. Листва на деревьях появляется только во второй половине мая, а на Троицу, пишет Фридрих брату, ему пришлось топить печку и потратить много дров, чтобы не мерзнуть. Но наутро после холодной ночи начала лета настроение ему поднимает небо, оно ненадолго проясняется, и начинается очередной спектакль оранжевого, желтого и красного. В утренних сумерках Фридрих совершает прогулки, идет вниз вдоль сонной Эльбы, равномерное течение реки успокаивает его, он любит наблюдать за тем, как ночь уступает место дню, и на небе меркнет серп луны. Вернувшись в мастерскую, он начинает рисовать. Маленькую картину с эффектным небом, точно таким, каким он видел его вчера вечером и сегодня утром. Потом пишет женщину на переднем плане, но со спины, он усвоил, что так меньше замечают его неумение рисовать людей. На ней праздничная одежда, она приподняла руки, как жрица с короной на голове. Она возносит славу непостижимому огню на небосклоне, она видит в нем божественное знамение.

И только много позднее люди узнают, что причиной всему было извержение вулкана Тамбора на индонезийском острове Сумбава 15 апреля 1815 года, которое своей извергнутой магмой и облаками пепла изменило климат по всему миру: в Европе идут бесконечные дожди, наступил год без лета, случились неурожай и голод. Крошечные частицы сернистых облаков, разносимые ветром по земному шару, мешают земле нагреваться, как обычно. Но когда солнце всё же одерживает верх и его лучи пробиваются через мириады частиц серы, рассеивание света создает невиданные доселе эффекты. Особенно утром и вечером, когда солнце стоит низко, на небе разыгрываются самые выдающиеся спектакли. Сегодня только художники рассказывают нам о той природной катастрофе. Их огненные небеса 1815 и 1816 годов – чистый реализм. Небо над Англией тогда тоже светилось удивительными красками, когда день клонился к закату. Его нам показывают полные яркого света картины Уильяма Тёрнера.

«Женщина на фоне заката» – так называется упомянутая картина Фридриха с волшебными, хотя и невидимыми вулканическими частицами в мерцающем воздухе. То есть обычно ее так называют. А иногда – «Женщина на фоне рассвета». Эксперты разругались в пух и прах, кто-то даже подсчитал, что к 1974 году двадцать шесть версий из тридцати поддерживали утреннюю гипотезу, и только четыре – вечернюю. Потом соотношение сил поменялось, и сейчас наблюдается ничья между восходом и закатом. Как и полагается при ничьей, игра переходит в дополнительное время.

А кто же эта женщина на фоне вулканического небесного огня? Есть три кандидатуры. Поскольку Фридрих примерно в 1816 году окончательно сделал выбор в пользу изображения и мужских, и женских фигур со спины, нам приходится ограничиваться предположениями (если вообще имелась в виду какая-то конкретная дама). А на необычный жест, на благоговейно поднятые к небу руки, художника могли вдохновить фигуры адорантов на внутренней стороне Новых ворот в Нойбранденбурге[24]. Это говорило бы в пользу Юлии Кремер, от которой до нас дошло письмо 1815 года, адресованное брату и ближайшему другу Фридриха Кристиану, в котором она, замужняя женщина, безмерно восторгается Каспаром Давидом. Но с учетом того, что в год написания картины умерла Амалия, жена Генриха, брата художника, образ на фоне сверкающей вулканической пыли мог быть данью ее памяти. В пользу этой версии говорит то, что картина сначала находилась во владении Генриха, потом его невестки. Но нам известно также об обручальном кольце Каролины Боммер, той самой дамы, которая в 1818 году прекратила для сорокачетырехлетнего художника путь вечного холостяка. Это обручальное кольцо датировано 1816 годом. Скоростные качества Фридриха вполне допускают, что он заставил бедную невесту два года ждать своего согласия. Но скорее всего, он ждет, когда же он как член Дрезденской академии начнет наконец получать сто пятьдесят талеров, на которые он наивно надеется прокормить семью. Вероятно, он познакомился с Линой в дрезденском магазине ее брата, где нелюдимый Фридрих покупал карандаши, но точно мы этого не знаем. Зато мы знаем вот что: Фридрих рассказывает друзьям, что скоро, кажется, женится, но в ответ на расспросы не может вспомнить полное имя невесты. Кстати, и с ее фамилией не всё так просто: когда ее семья несколько лет назад переселилась в Дрезден из Гессена, они носили фамилию Поммер, но ее отцу вскоре надоело, что дрезденцы, которые на своем диалекте неизменно превращают «п» в «б», называют его Боммер, и он поменял свое имя на более звонкий вариант. То есть померанец Фридрих едва не женился на женщине с фамилией Поммер, что значит «Померанец». Сам Фридрих потом в письме братьям будет шутить по этому поводу и гадать, зачем же семья жены избавилась от этого прекрасного «П» в своей фамилии.

О том, что великий романтик Фридрих был в любовных делах скорее прагматиком, мы можем судить по составу гостей на венчании и по назначенному времени: он женится на незаметной и верной двадцатипятилетней Каролине Боммер 21 января 1818 года – ровно в 6 часов утра. На улице еще не видно ни зги, и только несколько свечей освещают лица жениха и невесты в дрезденской церкви Святого Креста. Присутствуют только мать и брат Каролины. Они как будто прячутся от всех. Вернувшись домой, новобрачные вовсе не собираются в свадебное путешествие. Фридрих, как ни в чем ни бывало, идет в мастерскую и продолжает рисовать, будто ничего не случилось. «С ума сойти, – пишет он спустя пару дней своим братьям, – теперь у меня дома живет некто, кто днем зовет на обед». А вечером уже не получается уйти и вдыхать природу, потому что жена хочет поболтать. Всё стало так странно: «Удивительно, теперь всё, что я делаю, нужно делать с оглядкой на жену». Ладно, наверное, всё-таки та патетическая женская фигура, что простирает руки к небу, находящемуся под чарами вулканического пепла, – не супруга Фридриха. «Сообразуй свои потребности со своими возможностями», – гласит воззвание четырнадцатилетнего Фридриха к самому себе на тщательно выполненном рисунке от 1 марта 1789 года. Этого правила он и придерживается всю свою жизнь. Фридрих, как пишет жена его друга-художника фон Кюгельгена[25], «самый непарный человек из всех возможных». Но случаются и в его жизни моменты, когда он поддается искушениям, да, пишет он своим братьям, теперь и в его доме завелось «ложе любви». Этот момент казался позднейшим издателям его писем неловким, он настолько противоречит образу целомудренного христианина, что они его просто вычеркивали. Но они не смогли помешать своему любимому монаху с берега моря зачать с Каролиной на ложе любви троих детей.

Каролина Боммер разжигает огонь в доме хладнокровного померанца Каспара Давида Фридриха не только на ложе. Тот как раз продал несколько картин, и сразу после свадьбы она обильно закупает домашнюю утварь для обустройства холостяцкой конуры на берегу Эльбы. У них появляются и духовка, и кафельная печь, которую она постоянно топит, а на печи неизменно гудит кофейник. Фридрих пишет с иронией, что чертовски дорого отправлять жену за покупками, так в доме вдруг оказываются «ростер для обжарки зерен, кофемолка, воронка для кофе, специальный мешочек для кофе, кофейник и кофейная чашка». Поразительно, думает он и отхлебывает кофе, «сколько всего стало нам нужно». Коричневое кофейное пятнышко на письме от 28 января 1818 года говорит о том, что ему пришлись по душе и новый напиток, и новая жизнь.

Забота о том, горит ли дома уютный огонь, когда он возвращается с вечерней прогулки, с холодной улицы, – вот истинная причина, что привела к алтарю закоренелого холостяка Фридриха. В дрезденском журнале «Литературные радости» вскоре после смерти художника вышло описание его жизни с подробным рассказом о том, как Фридрих принял это фундаментальное решение в вечерних сумерках на мосту Августа. Он совершал, как обычно, долгую вечернюю прогулку вдоль Эльбы и вдруг вспомнил, что его пожилая соседка, которая обычно поддерживает огонь в его печи, когда он поздно возвращается, уехала. А пару минут спустя он случайно встретил хозяина той самой лавки в Пирнском форштадте[26], где он всегда покупает карандаши. Они обмениваются любезными приветствиями, и он вспоминает добросердечную сестру хозяина лавки, которая часто сидит там у окна. Вот если бы она, думает Фридрих, жила у меня, «то по вечерам можно будет не беспокоиться из-за огня». Так всё и складывается: женщина у окна становится его женой, а ее брат, карандашный магнат с моста Августа, выступает свидетелем на свадьбе. Но вот что самое главное: когда в течение следующих двадцати лет Фридрих будет возвращаться домой после вечерних прогулок, дома будет гореть огонь.

Норвежский художник Юхан Кристиан Клаусен Даль возвращается с Везувия в Дрезден, в свою квартиру, расположенную прямо над квартирой Каспара Давида Фридриха, в дом по адресу «На Эльбе, 33»[27]. Здоровяк-норвежец и чудаковатый померанец резко отличаются и своей живописью, и образом мыслей, но уважают и ценят друг друга. Иногда Фридрих пробирается вверх по лестнице, и они молча стоят у окна: Даль смотрит на улицу и рисует. Фридрих восхищается способностью Даля схватывать своими масляными красками стремительно пролетающие по небу облака. Когда же Даль спускается к Фридриху в мастерскую, тот приносит из кладовки второй стул и Далю нужно время, чтобы привыкнуть к темноте. Фридрих плотно закрывает деревянные ставни на своих окнах, выходящих на Эльбу, чтобы избыток дневного света не мешал работать, да, если Даль этажом выше радуется свету и небу, то Фридрих устроил у себя настоящую темницу. Он обычно говорит, что хочет закрыть свой внешний взор, чтобы образы возникали перед взором внутренним. И он рисует их. Для Даля это слишком сложно, ему чужды такие окольные пути, но он восхищается тем, что может разглядеть у себя внутри этот странный, трогательный Фридрих. Чаще всего там видна луна, ведь каждый второй пейзаж Фридриха – ночной, и ночной свет вечно где-то отражается – в Балтийском море, в Эльбе или в каком-то саксонском пруду. Люди обычно надеются после смерти попасть на небо. А Фридрих, как он сам шутит, окажется скорее на Луне.

«А что, если всё-таки попробовать и солнце?» – подначивает его Даль. В сутках-то двадцать четыре часа, а луна властвует только ночью. Фридрих улыбается. «Да, знаю», – отвечает он. Но ничего не поделаешь. Он любит темноту, только она дарит ему утешение. Сумерки – самое прекрасное время дня, в них уже или еще есть душевное тепло темноты, и как же здорово, что сумерки случаются по два раза на дню. Фридрих зовет с собой на прогулку, которую совершает каждый вечер, когда солнце наконец-то уходит спать. Даль соглашается. Они спускаются по лестнице и долго идут вдоль Эльбы, бесшумно текущей им навстречу. На берегу рыбаки привязывают свои лодки и разжигают костры, чтобы согреться и пожарить рыбу. Но Фридрих и Даль не мерзнут, они оба с Севера, им нравится этот странный ветер, что всегда дует у Эльбы и заставляет так красиво шуметь высокие тополя. В какой-то момент из-за холмов за Нойштадтом[28] показывается луна, узкий серп, светлый и нежный, и Фридрих сразу замолкает в благоговении.

Даль предпринимает еще одну попытку и рассказывает, что в Италии по ночам тоже светит луна. Да-да, на юге тоже есть тени, а иногда случаются прохладные ночи. Но Фридрих только отмахивается. «Ну зачем мне туда?» – спрашивает он Даля. Тот снова начинает рассказывать об огне Везувия, о неповторимом кристально чистом свете. Но Фридрих остается равнодушным. Своему другу Лунду, который тоже пытался заманить его в Италию, он как-то написал, что не может решиться на такое, потому что потом не захочет возвращаться с Юга. Не знаю, поверил ли друг. Это была явная отговорка. Классическая отговорка протестанта. А на самом деле он просто боится. Италия слишком далеко от него, его пугают жара и вечно сияющее солнце. Ах, как же он любит писать пейзажи в лунном свете у себя в прохладной дрезденской комнате, кутаясь в шубу, писать с утра до вечера. И только в сумерках выходит за порог. Он чует, что яркий южный свет выведет его из равновесия, как лишняя бутылка сладкого вина. И Даль вдруг осознает, что только мучает своего соседа, заманивая его в Италию. Нужно идти другим путем. Однажды, во время совместной прогулки у Эльбы, он рисует Фридриха в пальто и цилиндре, разумеется, со спины, в его собственной манере. А потом Даль переносит эту фигуру на свою картину «Извержение Везувия» 1826 года и ставит на край кратера. Так и стоит там с тех пор маленькая фигурка Фридриха и смотрит на огненное жерло разъяренного Везувия. Он сложил руки за спиной, будто глядит на милый камин, а рядом Даль нарисовал себя. Двое, созерцающие магму. А чтобы Фридрих действительно хорошо себя чувствовал в Италии, Даль по-дружески устроил его восхождение на Везувий ночью.

В октябре 1800 года Каспар Давид Фридрих пишет в письме к своему датскому другу Лунду, что обе красавицы, хозяйкины дочки, до сих пор вспоминают датчанина: «Как же часто эти мамзели вздыхают, ах, вот были славные деньки, когда господин Лунд жил здесь». Далее Фридрих рассказывает о легендарном trio infernale, как раз приехавшем в Дрезден: Вильям Гамильтон, леди Гамильтон и лорд Нельсон. Лихая тройка возвращается из Неаполя домой в Англию, через всю Европу. Гамильтон вообще-то приехал на юг Италии в качестве английского посла, но там на месте он стал послом Везувия и Помпеи, первым предпринял попытки научного изучения Везувия; Сьюзен Сонтаг писала о нем как о Vulcano Lover. В возрасте шестидесяти одного года он женился на двадцатишестилетней танцовщице Эмме Лайон, бывшей любовнице своего племянника; а сейчас у нее любовь с одноруким и одноглазым лордом Нельсоном, английским военным героем. Когда они были в Вене, Йозеф Гайдн экспромтом сочинил Нельсону хвалебную песнь[29], тот садится за рояль, а леди Гамильтон поет в одном из своих прозрачных платьев. Супруг с вымученной улыбкой сидит в первом ряду. А вот дрезденскому двору чужды такие аморальные затеи, на прием позвали только господ, без леди. Трио не очень сильно переживает по этому поводу и отправится дальше, вниз по Эльбе. Они останавливаются в «парковом королевстве» Вёрлиц у князя Франца и с удивлением осматривают крошечный Везувий, построенный в парке и способный по нажатию кнопки извергать для высоких гостей огонь[30].

Двое, созерцающие огонь: Фридрих водит своего друга-художника Георга Керстинга по Нойбранденбургу, городу своих родителей и их родителей, и показывает ему кузницу семьи Бехли на Баштюберштрассе, где выросла его мать. Они наблюдают за тем, как там куют раскаленное железо. Керстинг как раз собирается в Копенгаген, чтобы изучать там живопись, как Фридрих, он делает наброски кузницы, а годы спустя пишет картину по этим наброскам. В 1809 году Керстинг представит картину с изображением кузницы деда Фридриха на выставке в копенгагенской академии. Огонь бросает алые блики на лица членов семьи. Это была, наверное, хорошая картина, Керстинг получает за нее медаль. В 1810 году, уже вернувшись в Нойбранденбург, он дарит картину семье Бехли, и она более столетия украшает гостиную в их доме. Потом Керстинг вместе с Фридрихом уезжает в Дрезден и там пишет его в интерьере мастерской, благодаря чему мы имеем прекрасное представление об этом помещении.

Фридрих всякий раз страдает, когда садится писать письмо жене Лине – ну о чем же, ради Бога, рассказать ей? Ничего ведь не происходит. Утром он встает, потом рисует, потом ложится спать. Еще прогулка в сумерках, «часы вечернего покоя на пустых дорожках». Так проходят дни. Один за другим. Но он знает, что жене нужны вести от него, пока она гостит у друзей. Как бы он ни млел от своего первенца, очаровательной Эммы, у него не получается спокойно рисовать дерево, когда она пищит рядом. Не говоря уже о небе. Лина чувствует это и поэтому решает этим летом 1822 года уехать на несколько недель с ребенком и всем скарбом в деревенский дом Керстинга, друга-художника. И вот благодарный Фридрих пишет ей: «Повсюду тишина – тишина – тишина». А если, мол, описывать то, что происходило в последнее время, то тогда он может отправить чистый лист бумаги. Но он всё-таки пишет, потому что знает, что Лина может обидеться. Фридриха утомляют ее пространные письма с массой малозначительных подробностей, он не понимает, как на них достойно отвечать. Он однажды сказал, что писать для него – примерно как брести по болоту, он вязнет всё глубже. Он несколько дней возится с каждым письмом, чтобы сделать его хоть немного длиннее. Но вот 10 июля 1822 года ему наконец-то есть о чем рассказать: в Большом саду[31] выгорел «…изрядный участок травы, и не от солнца, а от огня». Пришлось приехать пожарным из Штрелена. Ах, а под окном голуби высиживают птенцов, пишет он Лине, а еще… Тут мы чувствуем, как он пытается вспомнить еще что-нибудь, ах да, вот еще новости: «…привезли пиво, еще приходила прачка». Такие вот «Последние известия Дрездена» за 10 июля 1822 года.

С первой секунды своей жизни эта женщина что-то коллекционировала. Сначала имена. Ее зовут, внимание, Матильда Мари Августа Виктория Леопольдина Каролина Луиза Франциска Йозефа. Но что толку. Никак не найдется мужчина, желающий присоединиться к этой процессии имен и добавить к ней свою фамилию. Наверное, она слишком старомодная и резкая, хотя и принцесса Саксонская. Вообще-то ее ультраконсервативный отец сделал всё для того, чтобы ее взял в жены австро-венгерский кронпринц Рудольф, но тот выбрал симпатичную бельгийскую принцессу Стефанию Клотильду Луизу Гермину Мари Шарлотту. Потом ее супругом должен был стать Франц Фердинанд, будущий наследник австрийского престола, но и этот любит другую женщину, которая по совпадению живет с отцом тоже в Дрездене – Софию Хотек фон Хотков. Для принцессы Матильды et cetera особенно обидно, что наследник престола предпочел ей именно эту приблудную богемскую графиню, живущую по соседству, с которой он никогда не сможет заключить равный по статусу брак. Хотя кто знает, может быть, Матильде повезло с отказами австрийских кронпринцев, потому что Рудольф застрелился уже в 1889 году, а Франца Фердинанда с женой убили 28 июня 1914 года в автомобиле в Сараево, после чего началась Первая мировая война. В военно-историческом музее в Вене и сегодня можно посмотреть на ту машину, на отверстия от пуль, на платок Софии с пятнами крови – австрийцы любят такое.

И вот, дважды опозоренная, Матильда Мари Августа Виктория Леопольдина Каролина Луиза Франциска Йозефа на всю оставшуюся жизнь удаляется в глушь, правда, в такую, которая соответствует масштабам ее имени: сначала это замок в Пильнице, потом во дворец Ташенберг в Дрездене. Тот факт, что девственница поселилась именно в тех хоромах, которые любвеобильный Август Сильный когда-то построил для своей фаворитки, графини фон Козель, повеселил саксонцев, которые всегда радуются шуткам Бога. Говорят, что принцесса Матильда краснеет всякий раз, когда с ней заговаривают. Хотя она и выучит в последующие годы девять языков, языка любви среди них не окажется. В XIX веке она одевается по моде XX и предпочитает изучать любовную жизнь муравьев и пчел либо рисует идиллические пейзажи с Эльбой, предпочтительно безлюдные, делая исключение только для господа нашего Иисуса Христа и ее верного камердинера Пауля. Еще она увлекается коллекционированием, унаследовав от предков в том числе и работы Каспара Давида Фридриха, того самого дрезденского художника, которого при жизни саксонский двор так подло игнорировал.

Жена ее брата, Луиза, или по-простому Луиза Антония Мария Терезия Йозефа Йоханна Леопольдина Каролина Фердинанда Алиса Эрнестина Австрийская и Тосканская, пишет в своих необозримых мемуарах о принцессе Матильде, что та очень «необычна», потому что «в ней нет совсем ничего женского». Так себе комплимент. Еще жестче: Людвиг Ренн, отец которого был придворным воспитателем Матильды, выражается конкретнее – Матильда «толстая и страшная», да и книга его называется «Закат дворянства». А родственница Луиза откровенно делает вывод о том, к каким проблемам приводит лишний вес сестры последнего саксонского короля: приходится, мол, долго подбирать самых сильных и коренастых лошадей, которые выдерживали бы вес Матильды. Причем она пишет так о сестре мужа спустя несколько лет после того, как сама сбежала от него, от пяти детей и от всего саксонского двора с воспитателем своих детей – опять беременная.

И ровно в тот момент, когда мемуары Луизы Тосканской под названием «Мой жизненный путь» поднимут на смех телеса Матильды, бедную принцессу настигнет новый удар судьбы: вечером 14 января 1911 года, в промозглую субботу, около 22 часов загорятся ее комнаты на втором этаже дворца Ташенберг. «Последние известия Дрездена» в понедельник сообщат своим читателям, что принцесса Матильда как раз сидела со своими фрейлинами под рождественской елкой (да, в Саксонии по возможности наслаждаются елкой до середины января) и пела «Тихая ночь, святая ночь», когда с елки упала свеча, от которой немедленно воспламенился ковер. Затем он «в мгновение ока», как написано в статье, перепрыгнул на гардины и плюшевую мебель. Принцесса и фрейлины с криками покинули помещение и поспешили к лестнице. Лакей Пауль Деланк немедленно вызвал по телефону пожарных, и две пожарные подводы поспешили ко дворцу Ташенберг, чтобы, как пишет газета, «усмирить разбушевавшуюся огненную стихию». Когда пожарные поднялись на второй этаж, Деланк и принцесса Матильда уже собственноручно приступили к тушению пожара, быстро раздобыв поливочный шланг. Любимый слуга Матильды получит потом за проявленный героизм награду от королевского двора Саксонии. Благодаря быстрой реакции удалось предотвратить распространение огня на другие помещения. Когда подоспел взволнованный король, ситуация уже была под контролем. Вот только столовая целиком выгорела, вместе с елкой, «жертвою огня также пали примерно двадцать ценных картин», пишут «Последние известия Дрездена».

Среди этих картин – как минимум две важные работы Каспара Давида Фридриха. Это «Утро в горах», приобретенное в 1868 году принцем Георгом Саксонским, и «Горная местность в вечернем освещении» из собрания короля Антона Саксонского, обе картины Матильда получила в наследство. За несколько лет до пожара принцесса нарисовала эту столовую, и мы видим на стенах несколько картин, одна из них – судя по всему, то самое утро в горах, другая – вечер в горах, а рядом с ними еще несколько картин, очень уж похожих на горные пейзажи Фридриха. Четырнадцатого января 1911 года все они горят синим пламенем, которое перекинулось с плюшевого ковра, который загорелся от свечей с елки.

Спустя год ее брат, принц Иоганн Георг, зачем-то берет принцессу Матильду, еще не оправившуюся от пожара и мемуаров зловредной родственницы, с собой в путешествие в Египет. И как раз во второй половине дня 6 декабря 1912 года, когда они уже надели импозантные тропические шлемы и прибыли в изнывающую от жары Тель-эль-Амарну, там из древнего песка извлекают раскрашенный бюст Нефертити в натуральную величину. Да, Матильде et cetera не суждено было найти достойного жениха, зато ей удалось попасть на достойные ее статуса раскопки – в последний момент, незадолго до ликвидации монархии в Германии. Принцесса Матильда Луиза Франциска Йозефа Саксонская – первая женщина, которой довелось посмотреть в глаза царице Нефертити спустя три тысячи лет тьмы в песках пустыни, а может быть, она стала первой за всю историю, потому что бюст из мастерской скульптора Тутмоса не был закончен. Принцесса Матильда et cetera воспламеняется от восторга и впервые в жизни кричит от радости. Начальник раскопок Людвиг Борхардт вечером с некоторым раздражением записывает в дневнике: «После совершения находок у царственных особ некоторый перебор с воодушевлением». Но разве не прекрасно, что в этой жизни, в которой был абсолютный недобор радостей, наконец что-то вызывает воодушевление?

От Грайфсвальда до Гюцкова идти четыре часа на юг, и там на краю города расположен древний дольмен. Каспар Давид Фридрих любит этих каменных свидетелей прошлых тысячелетий, они нашептывают ему свои тайны. Шестнадцатого сентября 1802 года Фридрих отправляется в поход со своим старым грайфсвальдским учителем рисования Квисторпом, и когда они добираются до места, тот ложится отдохнуть на верхний камень. Раскуривает трубку, и дым вертикально поднимается к безмятежному небу.

А Каспару Давиду Фридриху не сидится, он вынимает карандаш, альбом и тщательно зарисовывает все четыре камня, наполовину утонувших в земле, затем рисует великолепный горизонтальный камень – вместе с учителем, курящим трубку. Когда в 1807 году он пишет одну из первых картин маслом, «Дольмен в снегу», то располагает вокруг древнегерманского захоронения могучие старые дубы, накрывает всё ледяным дыханием зимы и превращает картину в некий образ из далеких древнегерманских времен. Это годы наполеоновских войн, поражений под Йеной и Ауэрштедтом, и Фридрих упрямо пытается взывать к предкам, чтобы те помогли справиться с новыми бедами. Но Фридрих забыл договориться с гюцковским бургомистром Иоганном Бальтазаром Пюттером. Едва Фридрих начал заклинать прошлое, как Пюттер взорвал его. Обломки камней разлетелись на пятьдесят метров после того, как бургомистр собственноручно поджег шнур динамитного заряда. Бургомистр сравнял с землей этот дольмен, простоявший со времен неолита тысячи лет, он говорит, что надо разместить тут какие-то мастерские. Божья кара вскоре настигает бургомистра Пюттера, и он внезапно умирает, будто пораженный молнией.

В 20-е и 30-е годы XX века в Лейпциге живет некий легендарный коллекционер искусства и нот, неприметный служащий сберкассы, и зовут его Манфред Горке. Он на всём экономит и хранит накопленные сокровища у себя в квартире как зеницу ока. У него есть, например, подлинные ноты скрипичной сонаты сольмажор Иоганна Себастьяна Баха (в каталоге произведений Баха – номер 1021), которую впервые исполнили только в 1928 году, после того как Горке нашел эти ноты. Но главное его богатство – многочисленные картины дрезденских романтиков: Филиппа Отто Рунге[32], Карла Густава Каруса[33] и Каспара Давида Фридриха. Горке родом из Хиршберга в Силезии, а Фридрих очень любил этот городок в Исполиновых горах[34], поэтому Горке чувствует особую личную связь с художником. Весной 1943 года, когда Германию уже начали бомбить, Горке рассказывает в журнале «Искусство» о найденной картине Каспара Давида Фридриха с изображением кладбища, которую художественный магазин К. Г. Бёрнера в Лейпциге продал в 1943 году музею Кунстхалле в Карлсруэ. А еще рассказывает о том, что, хотя ему пришлось в первые годы войны из-за нехватки средств продать работы Каруса и Рунге, картины Фридриха он никому не отдаст.

Когда бои Второй мировой войны приближаются, а авианалеты случаются всё чаще, Манфред Горке решает передать свои картины Фридриха, еще не известные науке, искусствоведческому семинару Лейпцигского университета, где они будут в безопасности и где их сфотографируют. Он лично передает их университету 3 декабря 1943 года. Но именно утром следующего дня, между 3:50 и 4:25 четвертого декабря 1943 года, четыреста самолетов британских ВВС подвергают бомбардировке весь центр Лейпцига. Они сбрасывают несметное количество фугасных и зажигательных бомб, весь центр города объят пламенем. Университетский квартал разрушен, факультет истории искусства стал обугленными обломками, а картины Фридриха, которые Манфред Горке двенадцатью часами ранее передал в безопасное место, превратились в пепел. Жертвами огня стали картина маслом «Ели на горном склоне в свете заката», рисунок сепией из легендарной серии тридцати семи видов Рюгена. Кроме них сгорело много рисунков Балтийского моря и Эльбских песчаниковых гор. «Картины сгорели без остатка, фотографии сделать не успели», – писал Горке одному из друзей. Кстати, квартира Горке, где картины висели до 3 декабря 1943 года, благополучно пережила войну.

Каспар Давид Фридрих одержим огнем. Если где-то что-то горит, он испытывает ужас. Стоит ему во время утренней или вечерней прогулки учуять запах дыма, как его охватывает паника. Почти все его письма к братьям заканчиваются упоминанием какого-нибудь пожара: перед тем как распрощаться, он рассказывает о том, что горело в Дрездене или в окрестных деревнях, чье имущество уничтожил «пламень». Двадцатого января 1824 года он даже разрабатывает «систему управления огнем» для своего родного Грайфсвальда. Колокольный звон церквей должен указывать жителям, «где возникла угроза». Например, в районе Каменных ворот – три удара, у Мясницких ворот – четыре. И так далее. А если пожар охватил весь город, то колокола церкви Святого Николая должны пробить шесть раз «с короткими паузами между ударами». А если на улицах будет слишком шумно из-за криков людей, то оповещать население будут ночные сторожа с их рожками. А чтобы все знали значение числа ударов, «в каждом доме надо повесить табличку с расшифровкой пожарных сигналов». Романтик в роли уполномоченного по пожарной безопасности.

Когда Каспар Давид Фридрих был безусым юнцом, активным и непоседливым, он регулярно выбирался из Дрездена на несколько километров вверх по Эльбе, в уютной деревне Лошвиц он даже как-то снял квартиру на лето и вечерами перебирался на маленьком пароме на другой берег Эльбы, где имелся постоялый двор Блазевиц[35]. Там, в теплых лучах вечернего солнца, Фридрих пил в саду под липами пенное баварское пиво. Гораздо позднее, после женитьбы и появления детей, они также иногда ездили сюда летом, на выходных. А когда ему удавалось продать картину и в кармане появлялось несколько лишних монет, то дети могли позволить себе в Блазевице газировку, а он и Лина – пиво. Но вот он уже стар, слаб и хмур, настоящий брюзга и ворчун, теперь ничто не может выманить его из темной комнаты, к тому же после инсульта у него парализована правая половина тела. Семья живет впроголодь, потому что никто больше не покупает его картины. Кажется, его земной путь подошел к концу. Но вот летом 1837 года у его хваткой дочери Эммы, которой только что исполнилось восемнадцать, получается вывести отца за порог. На дворе прекрасный июльский день, солнце спокойно сверкает на синем небе, а молодой рыбак, за которым Эмма уже давно наблюдает из окна, снаряжает лодку. Его зовут Роберт Крюгер, и он согласен отвезти всю семью вверх по Эльбе, течение в этот день слабое, а руки у него сильные.

И вот вся их семья, то есть Фридрих, Эмма, мама Лина, четырнадцатилетняя Агнес и тринадцатилетний Густав Адольф садятся в лодку и едут в Блазевиц. Они с восхищением смотрят на новое чудо техники, поднимающее высокие волны на Эльбе: первый пароход начал регулярные рейсы. В Блазевице они сходят на берег и ведут слабого отца под руки к старому доброму постоялому двору. Там они заказывают Фридриху его любимое баварское пиво. На еду у них денег нет. Когда Каролина благодарит официанта, Фридрих бросает на нее гневный взгляд – он стал ужасно ревнивым, ему везде мерещатся любовники жены. Эмма сразу переводит разговор на тему погоды.

В те же дни на постоялом дворе в Блазевице живет некий господин – в самом расцвете сил, но немного нервный. Он тоже пьет пиво, но в эти дни он углублен в какую-то книгу и свои записи. Рядом с ним за столом сидит терпеливая супруга, занятая вязанием, она иногда бросает взгляд через стол в надежде на то, что муж сделает перерыв или хотя бы взглянет на нее. Но Рихард Вагнер не удостаивает ее ничем подобным. Он погружен в себя, он читает роман Эдуарда Бульвер-Литтона «Риенци» и сочиняет на основе этого текста о Древнем Риме оперу, которую назовет тоже «Риенци»[36], потому что не придумает ничего лучше. Вагнер и его жена Минна поселились в Блазевице почти на два месяца после того, как им пришлось сломя голову бежать из Кёнигсберга. Рихард Вагнер застал свою жену, молодую актрису, с любовником, застал с поличным, и она с рыданиями уехала к родителям в Дрезден. А Рихард Вагнер решил поселиться в гостинице, в которой еще в 1820-е годы проводил счастливые дни детства со своими родителями. Вскоре Минна перебралась к нему, чтобы поговорить. Семейная терапия на постоялом дворе – правда, без терапевтов. И вот Рихард Вагнер читает, пишет, молчит. Мужчины тоже умеют наказывать таким способом. Он думает о последнем действии своей оперы «Риенци», которая станет его первым большим успехом, и фантазирует о катастрофическом пожаре в римском Капитолии. Он экспрессивно описывает огненную стихию и слышит в своей голове рокот оркестра. Вкладывает в уста влюбленного героя такие слова: «И пламя само укажет мне путь». Потом он, разгоряченный и обессилевший, поднимает наконец взгляд от своего блокнота. И пылающая ревность в его сердце сама указывает путь к раскаявшейся Минне. Помирившись, они уезжают из Блазевица. Только через двадцать лет, когда Вагнер будет работать над «Кольцом нибелунгов», произойдет окончательный разрыв.

Кто знает, может быть, тем июльским днем 1837 года в саду постоялого двора под Дрезденом пересеклись пути двух самых эксцентричных немецких романтиков – Каспара Давида Фридриха и Рихарда Вагнера: художника, которого почти забыли, и композитора, время которого почти пришло.

Эмма Фридрих, упомянем по случаю, примерно через два года после этой поездки выйдет замуж за того самого рыбака и учителя плавания Роберта Крюгера.

В 1834 году французский скульптор Давид д’Анже, который выполнил и без того большую голову Гёте в виде гипсового бюста высотой два метра, едет на повозке из Веймара в Дрезден, в мастерскую Фридриха, он считает Фридриха равновеликим себе, и тот показывает гостю только что законченную серию рисунков сепией «Возрасты жизни», один из которых особенно божественен. На нем ангелы с мольбой обращаются к ослепительному свету, они летят над облаками, земли не видно. Это серафимы, любимые ангелы Фридриха, чем старше он становится, тем чаще они появляются у него на картинах, над его кладбищами. Название этих ангелов происходит от древнееврейского глагола «гореть», «вспыхивать», но тот же глагол означает «сжигать».

Морозной весной 1943 года Восточный фронт Второй мировой войны неудержимо откатывается на запад. После катастрофических потерь в Сталинградской битве на войну с Советским Союзом отправляют последних немецких солдат, последнее пушечное мясо – они либо слишком молоды, либо слишком стары. Но прежде чем они ранним утром 1943 года отправятся в бесконечных эшелонах к собственной гибели в свирепом огне войны, после скудного последнего ужина в померанских казармах их ждет политинформация для укрепления морально-волевых качеств. С речью выступает новоиспеченный профессор истории искусств Института имени Каспара Давида Фридриха в Университете Грайфсвальда, Герберг фон Эйнем[37]. Он взывает к силам древних германцев, которые видны на картинах Фридриха и которые нужно защищать на этой великой войне. После выступления каждому солдату выдают маленькую квадратную книжечку, помещающуюся в нагрудный карман кителя: «Каспар Давил Фридрих и его родина», так она называется, в ней представлены черно-белые репродукции его нордических картин с видами моря или дубов. Когда солдат в грязном, промерзлом окопе от отчаяния и бессмысленности достанет эту книжицу из кармана, то сможет прочитать, что художник был «высоким, крепкого телосложения», а еще «светловолосым, с бойцовским характером». И на протяжении всей своей жизни его вдохновляла «непоколебимая, святая вера в Германию». Возможно, для многих солдат немецкого вермахта это были последние прочитанные слова перед тем, как они были разорваны в клочья вражеским огнем в советских «котлах». Тоненькая книжечка о Фридрихе в левом нагрудном кармане не может, к сожалению, защитить от пуль и снарядов.

В пол-одиннадцатого утра 1 мая 1945 года 266-я дивизия советской армии занимает Музейный остров в Берлине и заходит в музеи, сильно пострадавшие от бомбежек 3 февраля. Впрочем, все экспонаты были заранее перенесены в зенитные башни[38] у зоопарка и во Фридрихсхайне, в том числе три важные картины Каспара Давида Фридриха: «Монастырское кладбище в снегу», «Северное сияние» и «Горная хижина в тумане». Эти три картины Национальная галерея получила в подарок в годы Первой мировой войны, а к концу Второй мировой они считались сгоревшими. Неизвестно было только место их гибели.

Судя по всему, в первые послевоенные годы они находятся в безопасности в зенитной башне у зоопарка. Там же в целости и сохранности лежит золото Приама, которое потом в качестве трофея увезут в Советский Союз. Есть достоверные свидетельства того, что многие произведения искусства в хаосе военной весны 1945 года были перенесены из башни у зоопарка в башню во Фридрихсхайне.

Считается, что три картины Фридриха сгорели там вместе с остальными четырьмястами тридцатью четырьмя картинами, в числе которых три важные работы Караваджо, десять картин Рубенса, шесть ван Дейка и «Концерт для флейты»[39] Адольфа фон Менцеля. Бункер непрерывно горел с 5 по 18 мая 1945 года, превратившись в «доменную печь Фридрихсхайна»[40]. Согласно официальным сообщениям советской военной администрации, картины подожгли бывшие эсэсовцы, чтобы те не достались русским. Шестого мая сгорел второй этаж бункера, а 15 мая выгорела вся башня, после чего в помещениях был слой пепла высотой в полметра, среди которого попадались рассыпающиеся скульптуры, расплавившиеся куски бронзы и стекла. Спустя месяц советская военная администрация сообщила: «Как стало известно, во время боев за Берлин СС уничтожило ценные произведения искусства, укрытые от бомбежек в одной из двух зенитных башен Фридрихсхайна. <…> В одну из ночей из ворот башни L вдруг повалил густой дым. Группа эсэсовцев незаметно проникла в башню и подожгла ее. На следующий день гитлеровским бандитам опять удалось забросить в башню факелы, и жертвой огня стали все хранившиеся там сокровища искусства».

Нет никакой уверенности в том, что эта версия правдива. Возможно, советская комиссия по трофеям заранее вывезла картины. Или они хранятся на самом деле в каком-нибудь сарае где-нибудь в Ангермюнде, в восьмидесяти километрах к северу от Берлина. По свидетельству очевидцев, там, по адресу Пренцлауэр Штрассе, 41, советские военные устроили большой склад, и наряду со швейными машинками там хранятся сотни произведений живописи. И советские офицеры перед возвращением в СССР якобы вырезают холсты из рам, скручивают в рулоны и увозят. Особенно высоким спросом пользуются Мария Магдалина и купающаяся Сусанна. Но суровой зимой 1946 года сарай на складе в Ангермюнде сгорает вместе со своим содержимым. В результате можно выбрать, чему верить: то ли эти три картины Фридриха украли в первые майские дни 1945 года из зенитной башни у зоопарка, то ли они попали в цистерцианский монастырь и оттуда их украли русские, то ли они сгорели в зенитной башне Фридрихсхайна между 6 и 15 мая – или только в декабре 1946 года на складе в Ангермюнде. От них остались лишь «дым и звук»[41].

Настроение конца времен. В 1834 году выходит роман «Последние дни Помпеи» Эдуарда Бульвер-Литтона[42]. Как гром среди ясного неба английскому писателю приходит в голову тема извержения вулкана, города у подножия Везувия, погибшего в огне, под облаками пепла. Книгу сразу же переводят на немецкий, и она в том же году выходит в издательстве Metzler в Штутгарте, а в 1835 году ее переиздает издательство Schumann в саксонском городе Цвиккау.

Каспару Давиду Фридриху, который теперь больше читает, чем рисует, как гром среди ясного неба приходит идея написать охваченный пламенем Нойбранденбург, родной город его матери, отца, его любимой сестры. Судя по всему, это его последняя картина маслом. Он показывает силуэт города таким, каким он видел его бессчетное число раз, когда приближался со стороны Грайфсвальда. Рисует роскошное вечернее небо, но вот из церкви Марии вырывается пламя. В городе его предков пожар. После смерти Фридриха в 1840 году эта картина будет иметь первый номер на аукционе его наследства и получит название «Вид города Нойбранденбург на закате во время пожара». Довольно странная картина. Потому что Фридрих горячо любил Нойбранденбург. И при его жизни там не было пожаров.

Вечером 28 апреля 1945 года Красная армия добирается до Нойбранденбурга, который до того момента никак от войны не пострадал. Солдаты грабят дома, насилуют и убивают жителей, а на следующий день поджигают несколько домов, в результате чего за ночь на 30 апреля сгорает более восьмидесяти процентов старого города. Город охвачен огнем, множество людей погибают в подвалах от удушья. У потомков Каспара Давида Фридриха сгорает немало его произведений. Сгорела и «Кузница семьи Бехли», картина, на которой Керстинг изобразил родственников Фридриха. Семья специально поместила ее на хранение в Мекленбургскую страховую компанию, но здание страховой сгорает дотла после того, как неистовые советские солдаты бросают факелы в его окна. А на закате 30 апреля выстрел из танка поражает башню церкви Марии, и та начинает гореть именно так, как это написал Фридрих примерно сто лет тому назад.

В последние годы своей жизни Каспар Давил Фридрих пишет брату, что для него самого «во многом загадкой» остается то, что он изображал на своих картинах. Но сейчас, пишет Фридрих, он работает над большой картиной, на которой собирается «явить тайну могилы и будущего». Возможно, в этот момент он как раз пишет будущее Нойбранденбурга, которое представляется ему могилой.

На следующий день после того, как Каспар Давид Фридрих скончался вечером 7 мая 1840 года, приходит управляющий наследством, чтобы задокументировать оставшееся от покойного имущество. Он обнаруживает мольберт, потрепанную шубу Фридриха, альбомы с эскизами и несколько последних картин. Обнаруживает даже маленькую деревянную модель трехмачтового парусника, паруса которого еще помнят тоскующие (sehnsüchtig) взгляды Фридриха, который в последние четырнадцать лет был слишком слаб и мрачен, чтобы съездить на свое любимое Балтийское море. А вот секретер и стеллажи в кабинете Фридриха, в доме «На Эльбе, 33» – пусты. Незадолго до смерти Фридрих сжег в печи все книги и все полученные им письма.

Вода – Каспар Давид Фридрих, «Северный Ледовитый океан» («Das Eismeer»), 1823/24 (bpk / Hamburger Kunsthalle / Elke Walford)

О-о, как же он любит этот момент. Когда на горизонте солнце опускается в море, очень-очень медленно, как будто время замедлило свой ход, а его лучи подсвечивают напоследок облака с изнанки, прежде чем на воду опускается ночной покой. Этим летом 1801 года Каспар Давид Фридрих сидит на камне, на берегу моря, на острове Рюген. День подошел к концу, зато начинается новый век. Он много ходил в этот день, его ноги горят от усталости. Он прошел по высоким буковым лесам, кроны деревьев шумели в вышине, а их старые листья шуршали под ногами, он чувствовал спиной ветер и видел, как над полями начинается ласковый летний дождь, и он не встретил на своем пути ни души, как же это прекрасно, только в одном месте, на высоком берегу полуострова Мёнхгут, он разглядел двух рыбаков, чинящих сети, и на этом всё. А теперь он отдыхает на берегу, пьет воду из бутылки и бездумно смотрит на морской простор. Больше всего на свете он хотел бы всю жизнь только этим и заниматься, он же настоящий романтик. Фридрих достает карандаш и альбом, рисует камни вокруг себя, море перед собой и небо над собой. Всё наполнено тишиной, думает Фридрих, даже волны стихли, замолчали даже чертовы чайки. Он смотрит на бумагу, на тонкие серые линии, и начинает мечтать о красках, о нежном желтом и глубоком синем. «Я должен нарисовать это красками, – думает он, – именно это». Он пока не решается, пока только рисунки, простым карандашом, иногда сепией. Но тут, на берегу, он чувствует – для того, чтобы нарисовать мечту (Sehnsucht), нужны краски.

Фридрих всегда жил у воды. В Грайфсвальде, где он родился, Фридрих мальчишкой бежал вниз по Ланге Штрассе, мимо собора, потом по узким переулкам дальше к порту, мимо мальв, упрямо продирающихся через брусчатку перед домиками рыбаков. В порту он часами смотрит на прибывающие и отплывающие корабли, здравствуй и прощай, вечное движение, как у волн, бьющихся о набережную. Всё это успокаивает Каспара Давида, после смерти матери даже чуть-чуть утешает, только так ему удается забыть о времени, вернуться в вечный ритм природы, когда печаль щемит сердце. И только бой часов на башне собора выводит его из транса, и он спешит домой, где строгий отец с упреком глядит на него, открывая дверь. Он не понимает, почему сына постоянно тянет к воде, ему кажется, что странный рыжий отпрыск не годен ни к какому нормальному ремеслу. А по выходным юный Каспар Давид проходит пешком много километров до Вика, где река Рик петляет по городку и впадает в Балтийское море, там он на песчаном берегу рисует большие корабли. Спустя двадцать сонных лет в Грайфсвальде он отправляется в Копенгаген, по морю на северо-запад, отец отчаялся и осознал, что его сын, этот чудак с рыжими лохмами, действительно хочет стать художником. А в Копенгагене то же самое: порт прямо в городе, паруса и раскачивающиеся мачты постоянно перед глазами, до моря рукой подать. В Дании студент Фридрих часто надевает ранец, берет рисовальные принадлежности и выбирается за город, чтобы рисовать свои любимые северные берега. Когда же он в 1798 году переезжает в Дрезден, то на первых порах выживает так далеко вверх по Эльбе только благодаря тому, что часто ездит в родные края, в Грайфсвальд, а еще на Рюген, он при любой возможности бродит по любимому острову и рисует его. Но потом и в Дрездене он переезжает из пансиона у крепостного рва в квартиру, расположенную у самой воды. «На Эльбе» – так официально звучит его адрес, на высоком берегу реки, на краю старого города. Сначала он живет, как мы знаем из его письма к Гёте, в доме номер 27 – вероятно, с 1804 по 1810 год, потом он десять лет живет в соседнем доме поменьше, номер 26, а после женитьбы переезжает в новый дом, расположенный в пятидесяти метрах – «На Эльбе, 33», там Фридрих проживет до самой смерти, а после будут жить и его дети. Прямо перед его окном находится маленькая пристань, рыбаки держат там свои лодки, из окна мастерской он видит верхушки мачт. Разумеется, если выглядывает в окно, обычно-то он всматривается только внутрь себя.

Когда родился его первый ребенок, маленькая Эмма, Каспар Давид Фридрих следит за тем, чтобы ее купали как можно чаще. А отправив жену с малышкой в деревню, он дает ей такой наказ: «Надеюсь, ты помнишь, что нужно ежедневно купаться». Строгий Каспар Давид продолжает: «Само собой, не после еды». Можно представить себе лицо Лины, читающей эти строки. В следующем письме речь идет о чистоте дочери: «купай маленькую Эмму как следует». Очевидно, такое мокрое детство принесло плоды: «Эмма чувствует себя в воде как рыба», пишет Лина брату мужа, который поинтересовался делами девочки. Так что ничего удивительного нет в том, что в 1839 году Эмма выходит замуж за учителя плавания.

Ни для кого происхождение Каспара Давида Фридриха с северных морей не было так важно, как для национал-социалистов. Они хотят сделать из него посконного германца и поставить на носу своего безумного корабля, плывущего по морю истории. Курт Карл Эберляйн[43] – так зовут опасного типа, который в 1940 году, к столетию со дня смерти художника, хочет во что бы то ни стало сделать из Фридриха германского героя, и публично задается вопросом: «А достаточно ли народ любит его?» И сам отвечает: «Нет, можно любить и посильнее». Когда немецкие войска в сентябре 1939 года вторгаются в Польшу, он как раз заканчивает свою пропагандистскую книгу под названием «Народная книга немецкого искусства». Уже по предисловию понятно, к чему клонит автор: Эберляйн пишет, что сказать о Фридрихе что-то важное, что-то новое стало возможно только теперь, «потому что только национал-социализм ставит правильные вопросы и дает верные ответы». А далее он объясняет, почему голубые глаза Фридриха так же много говорят о его германском духе, как и его любовь к древним мегалитам и к северному диалекту, на котором он разговаривал даже в Дрездене. Неловко читать абсурдные тезисы, в которых весьма неглупый Эберляйн как в бреду всерьез делит европейское искусство на три категории по принципу «крови и почвы»: искусство побережья, искусство равнины и искусство гор. А у нордической «расы» королевской дисциплиной оказывается именно «искусство побережья», а король этого искусства – Фридрих. А как же его пейзажи из Гарца, все кладбища, все горные пейзажи – его равнинное и горное искусство? Для Эберляйна это не проблема: «Любое место можно видеть нордически, неважно, где оно находится. Любой пейзаж – автопортрет расы художника». А что у Фридриха над пейзажами? Правильно, «расово верные облака».

Свой же собственный «расовый автопортрет» Эберляйн создает не только в этой книге, но и на торжествах по случаю столетней годовщины смерти Фридриха, которую он сам и устроил 7 мая 1940 года в городе Грайфсвальд. «Наша цель, – считает Эберляйн, – состоит в том, чтобы создать „фридриховского немца“». Жутковатые подробности можно прочитать в архивных материалах искусствоведческого семинара Грайфсвальдского университета, семинар по такому случаю даже переименовали в «Институт имени Каспара Давида Фридриха». Там есть текст «телеграммы с присягой на верность», адресованной фюреру, «покровителю немецкого искусства и его нордического духа», которому Эберляйн и все остальные клянутся в «непоколебимой верности». Постоянное восхваление нордического духа со стороны Эберляйна кажется довольно странным, потому что сам он родом из Раштатта в Бадене и его родственникам пришлось ехать на празднества в Грайфсвальд из далекого Баден-Бадена. Но германский «расовый автопортрет» Эберляйна обладает иммунитетом не только к его баденскому происхождению, он легко справляется и с греческой тематикой. По плану Эберляйна женщина в греческом одеянии должна возлагать золотой лавровый венок на бюст Фридриха, стоящий на сцене, – вот только в Грайфсвальде в первый год войны, 1940-й, было нелегко достать греческий костюм, о чем директор института Курт Вильгельм-Кестнер с прискорбием сообщил Эберляйну. Тот пришел в бешенство, схватился за перо и нарисовал схему, как можно за пять минут превратить немецкую простыню в греческую тогу. Даму для облачения в тогу тоже найти непросто, потому что у любителя нордического духа очень четкие критерии «фридриховской немки». Наконец Кестнер показывает Эберляйну фотографию двадцатидвухлетней актрисы Герхильды Вебер[44] и умоляет согласиться на ее кандидатуру, потому что других нет. Пусть у Вебер «слишком крепкое телосложение», но она «единственная подходящая актриса, способная воплотить нужный вам типаж свежей, молодой немецкой женщины и матери». А чтобы лучше угодить Эберляйну, Кестнер добавляет: «Она уроженка Гамбурга, в характере и внешности ярко олицетворяет нордическо-германский, прибрежный типаж». И вот этот прибрежный типаж, закутанный в перешитую грайфсвальдскую простыню, получивший удостоверение арийца, возлагает золотой лавровый венок на бюст Каспара Давида Фридриха. Над бюстом, тоже украшенная лавровыми листьями, сцену украшает огромная свастика. Потом выступает Курт Карл Эберляйн, он сообщает публике, что в этот день 7 мая 1940 года от рождения Христова можно отмечать второе воскрешение Европы в лице Каспара Давида Фридриха: «Тот, к кому обращены сегодня наши мысли, не умер, он живет среди нас. Великий одиночка стал сегодня одним из великих и бессмертных».

Герхильда Вебер кивает нордически-германски, в прибрежном духе. После успешного возложения венка и отправки телеграммы фюреру Эберляйн идет ужинать с прибрежным типажом в район гавани, а на следующий день запрашивает в свежепереименованном Институте имени Каспара Давида Фридриха возврат накладных расходов в сумме пять рейхсмарок.

В 1944 году Герхильда Вебер попала в «Список одаренных от Бога»[45] имперского министерства народного просвещения и пропаганды. Курт Карл Эберляйн в том же году находится в списке пропавших без вести на восточном фронте.

В 1971 году на фестивале Карла Мая[46] в Бад-Зегеберге Герхильда Вебер сыграет в спектакле «Виннету» немку нордически-германского прибрежного типа, оказавшуюся на Диком Западе.

Аннелиза Фридрих смертельно обиделась, когда ее, вроде бы последнюю живущую правнучку Фридриха, не пригласили в Грайфсвальд на столетний юбилей 7 мая 1940 года. Она – темпераментная скрипачка, живет в просторной, всегда жарко натопленной квартире на улице Сенатора Бауэра, 39, в Ганновере вместе с мамой Элизабет, которая предпочитает представляться как супруга тайного советника профессора Харальда Фридриха. А этот самый профессор Харальд Фридрих, который был сыном единственного сына Фридриха Густава Адольфа, до своей смерти в 1933 году занимал довольно неожиданную должность «профессора рисунка обнаженной натуры для инженеров-машиностроителей и электротехников» в Техническом университете Ганновера (чего только не бывает на свете). Аннелиза, чопорная скрипачка, обычно умалчивает о том, что ее отец преподавал рисование обнаженной натуры и упоминает только должность профессора в университете, она переживет родителей и умрет в 1977 году. Она не оставит потомства, таким образом, в ее лице последние гены Каспара Давида Фридриха будут похоронены на берегу скромной нижнесаксонской речки Име. Всего через год в Ганновере молодого адвоката Герхарда Шрёдера выберут председателем молодежной секции социал-демократов.

Часто забывают о том, каким веселым и легким может быть Каспар Давид Фридрих. В его письмах постоянно вспыхивает его озорной характер, а друзья рассказывают о совместных похождениях и о том, что меланхолия была лишь одной из граней его богатой души. Самые вдохновенные и поэтичные письма он писал молодой художнице Луизе Зейдлер[47] примерно в 1815 году, они настолько вдохновенные, как будто он даже немного влюблен. Этому особому настрою мы обязаны великолепным описанием путешествия Фридриха на Рюген летом 1815 года – собственно говоря, это благодарность за сладости, которые та дама прислала ему в Дрезден. «Вот кладу в рот кусочек», – пишет он. Кладет, чтобы сладко-сладко рассказать о лете, проведенном у моря: «Целых три месяца белый медведь, которого вы так любезно помните, бродил по берегу Балтийского моря и частенько нырял в зеленоватые воды. Видел, как тюлени высовывают из волн свои мокрые головы и снова уходят на глубину. Смотрел на всяческих морских тварей, как они живут, и как жили тысячи лет назад, и как стали камнем. Слышал пронзительный плач чаек, парящих над бурными водами, видел, как они обрушиваются в глубину в поисках пропитания. Видел и самое прекрасное, что создала человеческая рука: корабли с наполненными ветром парусами».

Каспар Давид Фридрих может быть настоящим ребенком. Когда семья его дрезденского друга-художника Герхарда фон Кюгельгена пригласила его к себе за город, в Лоцдорф под Радебергом, Фридрих, к общей радости, взял на себя присмотр за детьми, чтобы избежать утомительной болтовни со взрослыми. И вот одним прекрасным летним днем он с детьми Кюгельгена и их дрезденскими друзьями спускается к Большому Рёдеру, узкому, но шумному ручью, вьющемуся рядом с деревней. Фридрих хочет построить на песчаной отмели посреди ручья высокую башню. Дети подносят камни, Фридрих закатал штанины выше колена, он стоит, насвистывая, в воде и складывает гору их камней, которая всё растет и растет. Вот она уже почти с него высотой, дети в восторге. Тут уже и все взрослые спускаются от деревни к ручью, чтобы посмотреть на сооружение Фридриха. Приходит даже Черная Тетка, та самая жутковатая родственница, по словам племянника Герхарда, ее заинтересовала веселая возня, и вот она уже «подобрала подол и довольная бродит по воде, как трясогузка». Другие женщины предостерегают ее с берега, но Черная Тетка заходит всё дальше, с трудом держа равновесие на шатающихся камнях на дне. Фридрих подскакивает к ней сзади, хватает и пытается усадить на сложенную им гору камней, для ее же безопасности, как он потом с улыбкой объяснит свой поступок, но Черная Тетка громко кричит, поскальзывается, падает спиной в воду и ругается как извозчик. Другие дамы вытаскивают Тетку в насквозь мокрых черных юбках из ручья, и все с причитаниями удаляются. Как только они скрываются из виду, Фридрих с детьми разражаются смехом.

В 1816 году Фридрих объединяет парусники, которые он с юности рисовал в гавани Грайфсвальда, с рисунками прошлого года и создает один из лучших своих вечерних пейзажей – «Вид на гавань». Сначала в Штральзунде, а потом снова в Грайфсвальде он садился и часами рисовал большие парусники в своих альбомах, парус за парусом, канат за канатом. Именно в эти дни он отправляет то самое трепетное письмо Луизе Зейдлер, в котором пишет о полных парусах. И вот он в дрезденской мастерской компонует из этих парусов картину, на которой сотни мачт стремятся ввысь, в балтийское небо, освещающее их золотистым светом. Когда-то считалось, что на картине изображен Грайфсвальд, родной город Фридриха, потом решили, что это, вероятно, Штральзунд, пока всем не стало ясно: эта гавань существует только в фантазии Фридриха, питающейся вечным потоком его воспоминаний.

Едва на картине высохла краска, Фридрих отправил свою зачарованную гавань в большом деревянном ящике в Берлин, на выставку академии, и там ее приобрел не кто иной, как прусский король, причем в качестве подарка для своего меланхоличного сына, кронпринца, который ранее уже купил «Монаха у моря» и «Аббатство в дубовом лесу» и влюбился в преисполненное тоски (Sehnsucht) искусство Фридриха. Фридрих Вильгельм (IV) вешает «Гавань» у себя в спальне, а после его женитьбы, начиная с 1826 года, картина оказывается в столовой сиятельной четы в королевском дворце в Берлине. Еду им никогда не приходится ждать долго – под столом кронпринца есть звонок, которым можно вызвать слуг, а вот с короной дела обстоят сложнее – ее приходится ждать очень долго. Только в 1840 году, после смерти отца, в возрасте сорока пяти лет и с сильно поредевшими волосами кронпринц получает право назвать себя королем – хотя для него это скорее неприятная обязанность. Мечтательный любитель Фридриха – слишком тонкая натура для строгого управленческого аппарата, для усмирения строптивых демократов и тем более для разработки военных стратегий. Он предпочел бы всё время созерцать картины вместо планов сражений или финансовых отчетов. Его брак с баварской принцессой Элизабет, такой же любительницей искусства и нелюбительницей силовой политики, остается бездетным, поэтому после их смерти всё их имущество разъезжается по большим и малым прусским замкам и дворцам на немецких просторах, и «Вид на гавань» в какой-то момент оказывается в самом сухом регионе Германии, в Люнебургской пустоши, в охотничьем замке Гёрде – никто не знает, какими путями. Как бы то ни было, в 1926 году некий эрудированный музейный сотрудник, прибывший на отдых, обнаруживает фридриховскую «Гавань» в обшарпанном номере этого пансионата для чиновников, расположенного в Нижней Саксонии. Когда-то замок перешел во владение Пруссии, император Вильгельм I перестроил его, а император Вильгельм II до 1913 года охотился тут на кабанов и, вероятно, пожелал украсить свой быт в лесистой нижнесаксонской глуши несколькими картинами из королевского дворца в Берлине. А после того, как он отрекся от престола и убыл в Голландию колоть дрова, в Гёрде приезжают отдохнуть под картиной Фридриха утомленные молодой демократией немецкие госслужащие. Находку торжественно отправляют обратно в Берлин, но на этом столетнее плавание «Гавани» отнюдь не заканчивается.

Кажется, сотрудники немецких музеев раньше всего остального мира узнали о том, что август 1939 года будет посвящен совсем не отпускам. А скорее военным приготовлениям. Они своевременно оформляют необходимые документы, чтобы 27 августа 1939 года, за четыре дня до начала войны, перевезти «Гавань» и другие картины Фридриха из собраний Гогенцоллернов в замок Бабельсберг – смотритель замка поставил эту дату на акте приема. А когда в марте 1945 года фронт приближается к Берлину, «Гавань» отправляется в шахту калийного рудника Бернтероде в регионе Айхсфельд. Это самое элитное хранилище Пруссии: наряду с картинами Фридриха в недрах горы спрятали гробы прусских королей Вильгельма I и Фридриха II, документы Министерства иностранных дел и сокровища прусской короны. Все гробы, картины, документы и драгоценности переживут войну, вот только сама Пруссия закончится в 1945 году. А «Гавань» вернется домой, в тихий уголок потсдамского дворца Шарлоттенхоф, как будто и не было никаких приключений.

Хотя луна и взошла той холодной ночью на 7 декабря 1996 года, но вот около двух часов ее скрывают густые тучи, а в упомянутый дворец Шарлоттенхоф на южном краю парка Сан-Суси проникают два взломщика, выдавившие тяжелыми инструментами целое окно в стене. Они проходят на ощупь по темному залу и вырывают «Вид на гавань» Каспара Давида Фридриха из металлических креплений. Звон сигнализации разносится по ночному парку, но, когда подъезжает полиция, воры уже убежали за тридевять земель. По крайней мере, так считает специальная комиссия «Гавань», созданная на следующий день. На самом же деле воры были в пяти минутах ходьбы, с ценной добычей девяносто один на семьдесят один сантиметр, обернутой в простыню, металлические тросы креплений скребут по асфальту, когда они сворачивают на Хеккельштрассе и оказываются в панельном районе времен ГДР с оригинальным названием «Запад». Они идут к гаражам, открывают гнутые коричневые ворота из алюминия и прячут за ними украденное. На следующий день один из воров, столяр по профессии, сколачивает для Фридриха хороший деревянный ящик, чтобы тот не унывал, пока они будут искать покупателя. Потом безработный столяр Феликс и его бывший одноклассник, вечный студент Себастиан, прячут этот ящик за всеми остальными картинами, каминными часами и фарфоровыми фигурками, которые они украли за последние годы из потсдамских вилл в надежде загнать их когда-нибудь по выгодной цене. Они стянули даже несколько предметов из военно-исторического ведомства бундесвера в Потсдаме, а еще в неотапливаемом гараже стоит бюст Гёте, который они недавно прихватили из веймарской гостиницы «Элефант» (опять это странное соседство Фридриха и Гёте).

Вечером 4 марта 1998 года воры на своем потрепанном «Пежо-306» с потсдамскими номерами подъезжают к гаражам, где также останавливается серый «Мерседес-280-Е» из Зальцведеля в земле Саксония-Анхальт, и на какое-то мгновенье они думают, что почти у цели. Кажется, их посредник, сидящий в «Мерседесе», бывший майор главного отделения II в Министерстве госбезопасности ГДР, наконец-то нашел покупателя. Этот посредник входил когда-то в империю торговца антиквариатом и сотрудника Штази Александра Шальк-Голодковского и потому бахвалится своими связями в высших кругах. А кругам, мол, нужно всего лишь доказательство, что это подлинник Фридриха, и он пообещал сделать поляроидный снимок, тогда сделка будет на мази. Разумеется, Феликс и Себастиан думают, что цель близка. Они не видят, что за углом стоят девять машин потсдамской полиции без опознавательных знаков. В черном «Форде Мондео», в котором обычно прячут радар, сидит начальник спецкомиссии «Гавань» Гюнтер Мевес и прислушивается к тому, что передает скрытый микрофон на пиджаке водителя «Мерседеса» из Зальцведеля. Сначала это тихие голоса и жужжание шуруповерта, ему невдомек, что это Фридриха достают из деревянных одежд. Потом странное гудение – его Мевес сразу опознает, этот звук издают средневековые камеры «Поляроид», когда выплевывают карточку. За коричневыми гаражными воротами во вмятинах явно есть что фотографировать. Потом водитель «Мерседеса» выходит из гаража и шепчет в потайной микрофон: «Да, это подлинный Каспар». Услышав это, Гюнтер Мевес приказывает начать захват, девять полицейских машин включают сирены и выезжают из-за угла, полицейские окружают гараж и арестовывают огорошенных воров. Те вытянулись по струнке и испуганно глядят на вооруженных полицейских. И отправляются в предварительное заключение. А водитель «Мерседеса», бывший майор госбезопасности, спокойно уезжает по своим делам. Да, он сначала тоже входил в банду, но перешел на сторону полиции, когда не сумел найти покупателя для «Гавани» Фридриха.

И если вы хотите ощутить близость фридриховской «Гавани», то можете в любой момент арендовать пустой гараж в панельном микрорайоне Запад города Потсдам. В объявлениях об аренде примечательна не месячная плата (сто евро), а точное указание на предназначение гаража – «хранение транспортных средств». Чтобы никому в голову не приходили всякие глупости.

В 1818 году братья отправляют молодожену Каспару Давиду в Дрезден из Грайфсвальда две бочки с селедкой. Сначала он с гордостью ответил, что его жена «хомячит» селедку, как настоящая приморская жительница. Потом сама Каролина, почти настоящая приморская жительница, написала в Грайфсвальд о том, как она благодарна за такое количество рыбы. Но в какой-то момент, летом, в нее уже не лезет. И братья получают письмо с просьбой присылать гусей вместо рыбы.

В 1930-е годы XX века в лексикон «Тиме-Беккера»[48] неожиданно добавляют нового художника, представителя немецкого романтизма. Его зовут Макс фон Шпек. Даты жизни отсутствуют, и на настоящий момент известна только одна его работа, вечерний вид на порт, под названием «Корабли в порту вечером», созданная «под сильным влиянием К. Д. Фридриха», как пишет в 1933 году дюссельдорфский галерист Ганс Бамман, предлагающий эту картину дрезденским музеям. На полотне доминируют очаровательные лиловые тона, в пейзаже царит вечерний покой, а один из кораблей носит имя «Max v. Speck». Директор дрезденской картинной галереи Ганс Поссе немедленно пишет галеристу, что желает купить «морской пейзаж Шпека», и платит за него не так уж и много, восемьсот рейхсмарок. Может быть, он не просто догадывается, а точно знает, что в лице Шпека приобретает Фридриха? В каталоге приобретений музея появляется картина Максимилиана фон Шпека, что и приводит к краткому вторжению фон Шпека в энциклопедию. Но уже в 1940 году музей выставляет ее как работу Каспара Давида Фридриха, созданную по заказу Максимилиана Шпека фон Штернбурга из Лейпцига, которого художник решил почтить надписью на борту корабля. Уже давно найдены доказательства – многочисленные наброски этих кораблей в альбомах Фридриха. Это можно считать личной подписью. Сам Фридрих наивно полагал, что его имя всегда будет на слуху, и за всю жизнь не подписал ни одной картины.

Носферату приносит чуму в каждый порт, к которому приближается. Поэтому фильм и называется «Симфония ужаса». Да, Носферату, несомненно, самый жуткий персонаж в истории кино на момент своего появления. В 1921 году, когда 1920-е годы были еще далеко не золотыми, Фридрих Вильгельм Мурнау переносит действие своего фильма в мутную, чужую эпоху бидермайера. Или, вернее, в мир картин Каспара Давида Фридриха. Когда вампир, снятый снизу, вдруг объявляется на корабле, парус справа от него возносится ввысь, а канаты натянуты точно так же, как «На паруснике» у Фридриха. Если мы видим Карпаты, то всегда в сумерках, из которых встают редкие деревья, как на пейзажах Фридриха из Исполиновых гор. А когда Элен из фильма стоит у окна, Мурнау ставит ее точно так, как стоит «Женщина у окна», которую вообще-то зовут Каролина и которая висит в берлинском музее. Когда же она сидит на берегу моря, слева от нее, на холме вдруг вырастают могильные кресты погибших моряков, и камера снимает их внизу, под тем же углом, который так нравится режиссеру в картине «Крест на Балтике». Элен становится для Мурнау воплощением той меланхолии, которую Фридрих когда-то первым наложил, как тень, на свои женские фигуры. У Мурнау она – внебрачная дочь монаха у моря. Когда она идет к воде, появляется текст: «Элен часто видели на берегу моря, гуляющей среди дюн в одиночестве. Она вглядывалась в волны, вдаль». Рецензент газеты «Фоссише Цайтунг» тоже считает, что посмотрел первый «фридриховский» фильм. Он шутит, что «Носферату» – настоящий «музей мотивов».

Кстати, вдова Брэма Стокера после выхода фильма подала в суд на Мурнау, потому что, конечно, опознала в Носферату графа Дракулу. А внуки вдовы Фридриха, Каролины, не жаловались.

Каспар Давид Фридрих прочитал «Вертера» Гёте на одном дыхании. «Страдания юного Вертера» – это и страдания юного Каспара Давида. И радости у них тоже общие. Еще никогда Фридрих не чувствовал такого взаимопонимания, как читая о благоговении Вертера перед лицом ошеломительной красоты природы: «Ни одного штриха не мог бы я сделать, а никогда не был таким большим художником, как в эти минуты»[49]. Примерно то же самое чувствует Фридрих, увлеченный природными явлениями, хотя он и не перестает рисовать – но пока только карандашом, без красок. Да, это невероятно, но Фридрих, величайший мастер немецкого романтизма, всерьез начинает писать маслом только в возрасте тридцати трех лет (две-три картины 1798 года оказались такими посредственными, что он предпочел отложить это дело почти на десять лет). И вот, с 1794 по 1807 год он занимается графикой и без конца рисует каждую лодку, что попадается ему на глаза, каждую еловую ветку, каждый камень. Еще он рисует сепией, эта техника позволяет ему покрывать бумагу нежным светло-коричневым цветом, создавать тонкие переходы света и тени на небесном своде, и в этом он достигает большого мастерства. Во время долгих прогулок он всегда носил в кармане рубашки пузырек сепии, чтобы сразу зарисовать то, что хочется не забыть. В ходе одной такой прогулки вокруг озера Толлензее близ Нойбранденбурга, города его родителей, дедушек и бабушек, сестры Доротеи и брата Иоганна, он видит чету рыбаков, сидящих перед их домиком. Рисует их. А потом видит на берегу озера процессию монахов, хотя, возможно, он видит их своим внутренним взором, но как бы то ни было, он зарисовывает их. А 25 августа 1805 года он собирает в кулак всю свою волю («Я достаточно обнаглел», – записывает он) и отправляет оба рисунка в Веймар, глубокоуважаемому и всемирно известному тайному советнику Иоганну Вольфгангу фон Гёте. Тот недавно объявил ежегодный конкурс, тоже знаменитый, на котором молодые художники должны оживить древние греческие идеалы в духе его произведений. Нужно признать, что Фридрих со своими рисунками совершенно не вписывается в заданную тему, потому что Веймарский конкурс 1805 года предусматривает изображение жизни Геракла. Да, его жизнь была весьма богата разными событиями, но Гомер не упоминает ни о мрачной паре рыбаков на берегу померанского озера, ни о процессии монахов.

Но вот сюрприз, Гёте хвалит Фридриха за «мастерство, тщательность и прилежное обращение с темой» (жутко нетворческие критерии!) – и присуждает ему за два рисунка первый приз Веймарского конкурса. Ну, почти: Фридрих получает только половину премии, он делит первое место с очень скверным художником, который, в отличие от него, своей исторической живописью соответствовал всем критериям. Такая ситуация прекрасно символизирует отношение Гёте к Фридриху: оно с первой секунды половинчатое.

Ну и что: после гётевского посвящения Фридрих в Дрездене как минимум полузвезда, это уже достижение для чудаковатого, так долго запрягавшего художника. А Гёте понял, что это невыполнимый подвиг для Геракла – приобщить к эллинизму узколобых саксонцев и строптивых померанцев: Веймарский конкурс 1805 года стал последним.

Фридрих тем временем верит, что нашел в лице Гёте брата по духу. Он пишет ему почтительное письмо с выражениями благодарности за половину премии и дарит Гёте своих рыбаков с монахами, «чтобы радоваться сознанию того, что господин тайный советник фон Гёте обладает рисунками моей работы».

Так начинается активная переписка между Дрезденом и Веймаром, которая продлится несколько лет. Каспар Давид Фридрих регулярно упаковывает новые рисунки и картины, он отправляет их в Тюрингию в надежде, что у Гёте или при дворе герцога Саксен-Веймарского они найдут благодарную публику. В 1808 году он отправляет три рисунка сепией на ежегодную художественную выставку в Веймаре, в том числе вид из правого окна своей дрезденской квартиры. «Йенская всеобщая литературная газета» нахваливает «реалистичность до неразличимости, правдивость, с которой художник сумел изобразить разницу между видом через открытую створку и едва заметной мутностью стекла», однако никто не хочет покупать этот увлекательный вид из окна, и он отправляется обратно в Дрезден.

Но Фридриху очень нужно, чтобы этот знаменитый Гёте полюбил его, и он идет на то, чего не делал раньше и не будет делать в будущем – иллюстрирует стихотворение Гёте. О чем прямо из мастерской Фридриха немедленно сообщает королю поэтов в Веймар художница Каролина Бардуа[50]: «Пейзажист Фридрих нарисовал стихотворение „Жалоба пастуха“ – к вящей радости всех, кто видел рисунок. Этот Фридрих так влюблен в вас, что ничего не желает более страстно, чем увидеться с вами лично». Гёте никогда не мог устоять перед таким поклонением. Поэтому он устроил так, что летом 1810 года веймарский двор приобрел не только упомянутую картину, «Пейзаж с радугой» по мотивам пятой строфы[51] знаменитого стихотворения, но и еще четыре картины, – судя по всему, при посредничестве бывшего воспитателя принца.

Фридрих же, великолепно неуклюжий, бомбардирует Гёте точными и сложными инструкциями, как нужно протереть и покрыть лаком его полотна после их прибытия в Веймар, хотя Гёте сейчас вообще не в Веймаре, он поправляет здоровье в Теплице. Король поэтов с ворчанием пересылает эти инструкции Иоганну Генриху Мейеру, своей правой руке в художественных делах, и становится заметно, что Фридрих слегка утомил тайного советника. Обычно он сохраняет все письма, а послание Фридриха, судя по всему, раздраженно выкинул в корзину для бумаг ещё там, в Теплице.

Так что эти картины, отправленные в Веймар, сразу попали в немилость. Туповатый, но красноречивый Иоганн Генрих Мейер после получения подробных инструкций по обращению с картинами пишет Гёте, который их еще не видел, что картины «слабы по композиции» и что Фридрих не умеет «пользоваться светом и тенью». Браво. Вот порадуется тайный советник, которому скоро пора возвращаться домой. Наверное, он доволен, что картины отправились прямиком в герцогский дворец, пейзаж с радугой и пастухом, и еще один пейзаж с радугой, в который Фридрих вписал самого себя – долговязого человека, опирающегося на посох, со слишком маленькой головой относительно тела – у Фридриха всегда так получается, когда он рисует людей не со спины.

Две радуги Фридриха тянутся через века, сначала они оказываются в коллекции герцога и его жены. Но вот наступает 1918 год, ликвидация монархии – и одну из радуг продают. Продает якобы Совет народных уполномоченных, приступивший в 1919 году к строительству демократии, но, скорее всего, это сделала еще сама герцогская семья. Как бы то ни было, в золотые двадцатые «Горный пейзаж с радугой» попадает в берлинскую галерею Кассирера. Там ее продают коллекционеру-еврею Георгу Хиршланду из Эссена, который в 1939 году вынужден отдать ее эссенскому музею Фолькванг, где она до сих пор, и рассказывает о безответной любви Фридриха к Веймару. А что же вторая радуга, протянувшаяся над «Жалобой пастуха», тоже «Пейзаж с радугой», но без гор? Она также не в Веймаре. В суматохе послевоенного 1945 года она пропала, может быть, ее пестрая лента сияет сейчас где-то на просторах России, в гостиной потомков какого-нибудь офицера Красной армии, интересовавшегося искусством[52].

В 1810 году Фридрих рисует свою самую, пожалуй, смелую картину – «Монаха у моря». Он мучается с ней несколько месяцев. В это время к нему в мастерскую заходят гости, и все они по-разному описывают картину – очевидно, что она постоянно меняется. Сначала это ночь, потом день. Сначала в море много парусников, позже Фридрих их закрашивает. Огромная картина месяцами стоит на мольберте, и с каждой неделей становится всё радикальнее. Под конец остается только монах и девятнадцать чаек над ним и вокруг него. Немножко песка, много воды и бескрайнее небо, затягивающее всё в свою пучину.

А Гёте, которого теребят со всех сторон, особенно его поклонницы-художницы Каролина Бардуа и Луиза Зейдлер, 18 сентября 1810 года действительно заявляется в мастерскую к Каспару Давиду Фридриху, на обратном пути с вод из Теплица. И здесь снова показывает себя чутье Гёте на исторические моменты. Когда он поднимается по лестнице в квартиру Фридриха «На Эльбе, 27», саксонская, немецкая и европейская живопись совершает квантовый скачок в будущее. Но Гёте, скованный жаждой (Sehnsucht) жизненного и нравоучительного искусства, не способен осознать, что он видит на мольберте в скромной мастерской Фридриха. Вечером он записывает в дневнике: «У Фридриха. Чу́дные пейзажи. Церковь в тумане, открытое море». А когда Гёте называет что-то «чу́дным», это, к сожалению, не комплимент, он имеет в виду скорее «странные» или «чудны́е», потому что Фридрих кажется ему всё более чужим. Меланхолия на его картинах бесит Гёте, в том числе потому, что он изо всех сил старается защитить от депрессивных тонов свою столь сложную душу.

«Церковь в тумане» – это «Аббатство в дубовом лесу», а «открытое море» – «Монах у моря», то есть он чувствует «открытость» этой картины, но считывает только угрозу, не замечая смелого и новаторского выражения потерянности во времени. В 1975 году Роберт Розенблюм поместит «Монаха у моря» на обложку своего классического труда «Современная живопись и северная романтическая традиция»[53] и даст книге подзаголовок «От Фридриха до Ротко». Так лето 1810 года стало началом абстрактной живописи.

«Монах у моря» – изображение отчаявшегося человека. Мрачное небо ложится тяжким грузом на плечи одинокого монаха, он стоит на маленьком песчаном холме у края темной воды. Вспоминается парадокс веры: сохраняй надежду, помня о ее тщетности. Фридрих пишет эту картину после того, как потерял сначала сестру, а потом отца, картина с каждым месяцем становилась мрачнее и радикальнее, как мы знаем от гостей, бывавших у него в мастерской. Никто и никогда не изображал так бескомпромиссно сомнения в Боге, ничтожность одинокого человека и его бессилие перед лицом природных сил. Эта картина Фридриха – воспоминание о его собственном отчаянии на берегу острова Рюген. И это большой взрыв романтизма.

Не кто иной, как теолог Фридрих Шлейермахер просит прислать картину на выставку Берлинской академии, которая открывается осенью 1810 года. Он восхищается этим современным монахом. Его фигура – явный автопортрет, монах тут и искуситель, и искушаемый одновременно: Бог искусил его и бросил одного, и теперь уже монах искушает нас броситься вместе с ним в темный омут.

А если вы любите самые глубокие омуты, то на картине «Аббатство в дубовом лесу», которую Фридрих нарисовал на холсте из того же рулона, вы увидите могилу того самого монаха, который размышлял о смысле жизни на берегу моря. Но в 1810 году никто, к счастью, не погружается так глубоко.

Фридрих без конца переделывает картину и поэтому присылает ее на берлинскую выставку, когда та уже давно открылась. Краска еще не высохла, можно услышать ее запах, подойдя поближе. Но посетители выставки не хотят подходить к картине. Их реакция – недоумение. Слышны насмешки. И то и другое – верный признак чего-то по-настоящему нового. Ахим фон Арним и Клеменс Брентано публикуют в новой газете Генриха фон Клейста «Берлинер Абендблатт» веселый рассказ в форме диалога[54]. Двое стоят перед картиной и глумливо высмеивают возвышенность и одухотворенность. Читателям нравится. Кроме одного – самого издателя Клейста. В гневе он хватается за перо. И рождается один из главных его текстов – чистый и беззащитный, как картина Фридриха. Обычно из статьи «Чувства, испытываемые перед морским пейзажем Фридриха» цитируют только одну фразу, «когда смотришь на полотно, кажется, будто у тебя срезаны веки»[55]. Но стоит прочитать полный текст, даже если станет неуютно. Потому что Клейст так пишет о монахе, потерянно стоящем на берегу: «Что прискорбнее, неприютнее такого положения в мире – быть единственной искоркой жизни в обширном царстве смерти, быть одиноким центром одинокой окружности. Вся картина с двумя-тремя изображенными на ней таинственными предметами – это словно апокалипсис…»[56]

Далее Клейст пишет, что вынужден заканчивать, ибо дальнейший ход своих мыслей он не решается выразить словами. В картине Фридриха он узнаёт собственное отчаяние. Оно затягивает его. Спустя несколько месяцев он совершит невыразимое и – застрелится.

А где? На маленьком песчаном холмике на берегу озера Кляйнер-Ваннзее под Берлином. За его спиной темная вода. Над ним темное небо. Он понял картину Фридриха как указание к действию и как театральную декорацию – и радикально довел образ до логического завершения. Я до сих пор не могу смотреть на «Монаха у моря», не думая о том, что монах прячет под рясой пистолет.

19 июля 1810 года Пруссия теряет свою королеву и с ней свое многообещающее будущее, а пятнадцатилетний Фридрих Вильгельм теряет еще больше – он теряет мать. Накануне ночью он примчался на карете, с отцом и братом, из Берлина в Хоэнцириц, в панике из-за того, что его мать, королеву Луизу, в родном поместье внезапно свалила с ног лихорадка. Кучеру пришлось той ночью дважды менять загнанных лошадей, которых подгоняла его плетка, а самого кучера подгонял страх в голосе короля. Пять долгих часов несется карета на север по пыльным проселочным дорогам. Когда они прибывают в Хоэнцириц, над Мекленбургом встает солнце, над сонными лугами клубится туман, а в обширном парке просыпаются птицы. Всё выглядит так, будто это начало. Но на самом деле это конец.

У ворот их встречают слуги с серьезными лицами, они избегают взглядов короля и его сыновей, чтобы не выдать своих слез. Фридрих Вильгельм с отцом и братом взлетает по лестнице к спальне Луизы, открывает тяжелую дубовую дверь и застает свою мать при смерти. В десять часов утра она проигрывает борьбу со смертью, ей всего тридцать четыре года. На ночном столике стоит букет гортензий. Они с братом встают на колени у белой кровати мамы, Фридрих Вильгельм молится и плачет, да, он плачет, хотя знает, что ему полагается даже в таких ситуациях сохранять самообладание.

Вернувшись в Берлин, Фридрих Вильгельм погружается в траур, несколько месяцев ему приходится тяжко. Жаркий август, сияющий сентябрь, разноцветный октябрь пролетают мимо него. Но придворный церемониал требует от кронпринца держаться твердо, даже если у него лично земля уходит из-под ног. В октябре ему приходится явиться на открытие выставки академии. Он безучастно следует за отцом по залам, мимо плывет бесконечная череда бессмысленных пейзажей и мифологических сюжетов, и вдруг его взгляд задерживается на жуткой картине. Человек на берегу моря, одинокий, потерянный, спорящий с небом. Кронпринц видит «Монаха у моря». «Хочу эту картину», – говорит он отцу, королю, почти шепотом, чтобы никто не услышал. Короля так удивляет неожиданное желание сына, что он покупает картину, за четыреста пятьдесят талеров он приобретает и не менее унылое полотно с могилами, оно входит в комплект, это «Аббатство в дубовом лесу». Король Вильгельм III понятия не имеет, к чему это всё, но он рад любой возможности порадовать сына, пусть даже такими безрадостными картинами.

Как возможно такое, что одна и та же картина с одиноким монахом у моря дает кому-то, точнее кронпринцу, утешение в глубокой печали, а другого, Генриха фон Клейста, затягивает в пучину одиночества и безутешности?

«Как новое попадает в мир?» – говорится в начале «Сатанинских стихов» Салмана Рушди. А потом Рушди сразу задает не менее фундаментальный вопрос: «Как оно выживает, ведь оно всегда такое дерзкое и опасное?» В случае «Монаха у моря» Каспара Давида Фридриха неожиданный ответ таков: благодаря покровительству пятнадцатилетнего прусского кронпринца, который погрузился в такую непривычную, глубокую печаль, что жизнь без этой картины кажется ему гораздо опаснее. И на протяжении всей жизни Фридрих Вильгельм IV ни на один день не выпустит «Монаха у моря» из виду, монах будет сопровождать его во всех перемещениях по королевскому дворцу в Берлине. А как же его сердце, разбитое на всю жизнь ранней смертью матери? Он оставляет завещание, в котором велит извлечь сердце из своего тела и похоронить рядом с матерью в ее мавзолее в парке Шарлоттенбург. Его желание исполняют, когда он умирает в 1861 году. Его сердце отправляется к маме, тело – в Потсдам, в склеп Гогенцоллернов, а душа, скорее всего, на небеса, но это единственное место, которым даже прусский король не может распоряжаться в своем завещании.

Июль 1942 года, Эрнст Юнгер записывает в дневнике, что еще никогда и нигде не ощущал запах липового цвета так интенсивно, как здесь, в Париже. Возможно, это благодаря тому, что он так высоко задирает нос. Железный крест и орден «За заслуги» на его мундире появились еще во времена Первой мировой войны, когда он впервые воевал с французами. А теперь автор книг «В стальных грозах» и «Борьба как внутреннее переживание» ведет жизнь настоящего денди в Париже, затихшем в стороне от военных катаклизмов. Он офицер штаба оккупационного командования вермахта, в его кабинете в отеле «Мажестик» всегда под рукой письменные принадлежности и стакан бургундского. Юнгер давно уже стал патетичным реалистом и занят поиском новых видов жуков, потому что людей он, как ему самому кажется, познал слишком хорошо. Но в эти душные летние месяцы 1942 года Юнгер внутренне разрывается, как никогда ранее за сорок семь лет своей бурной жизни, между женой Гретой, что ждет его в далеком Кирххорсте, и педиатром немецко-еврейского происхождения Софи Раву в Париже, которая нежно и трепетно трогает кончики его пальцев, надеясь обнаружить в них чувства.

Военная задача Юнгера в Париже заключается в документировании борьбы между вермахтом и партийными структурами национал-социалистов за доминирование на оккупированных французских территориях. Но его дневник становится документацией борьбы за доминирование над его строго охраняемым сердцем. Когда жена осознаёт масштаб измены, Юнгер молит о прощении, отправляет ей из Парижа в Кирххорст бесстыдно дорогие духи, паштет из гусиной печени, трюфели и ликер. И он наивно надеется, что это поможет. Еще никогда он не был так близок к нервному срыву, как во время этих метаний. И вот 9 июля 1942 года, в растрепанных чувствах из-за общего положения в мире и особенно из-за состояния своего брака, Эрнст Юнгер внезапно осознаёт себя фридриховым «Монахом у моря»: «Когда закрываю глаза, я вижу темный ландшафт с камнями, утесами и горами на краю бесконечности. На заднем плане, на берегу мрачного моря, я различаю себя самого – крохотную фигурку, будто нарисованную мелом. Это мой форпост у самой границы с Ничто; там далеко, у самой бездны, я сражаюсь за себя»[57].

Вопрос Петеру Слотердайку: «Что делает „Монаха у моря“ таким неслыханным?» Ответ: «Это первая картина, на которой субъект растворяется в субстанции».

В самом конце жизни глаза у Каспара Давида Фридриха всё чаще оказываются на мокром месте. В 1838 году, после смерти Адольфа, брата Фридриха, Каролина пишет родственникам в Грайфсвальд, что нервы ее мужа на пределе и он не может написать сам: «и радость, и печаль сразу вызывают у него слезы». Его лицо всё больше напоминает поле проигранной битвы. Его русский друг Василий Жуковский в последний раз навещает Фридриха в 1840 году и лаконично записывает: «Грустная развалина. Он плакал как дитя»[58].

Одиннадцатого августа Фридрих с женой переправляются на паруснике по Балтике с Рюгена в Штральзунд, а уже 31 августа в Штральзунде швартуется другое судно – оно вышло из Копенгагена, а на его борту норвежский пейзажист Юхан Кристиан Клаусен Даль, коренастый северянин с румяными щеками. Он только что окончил Академию искусств в Копенгагене, как и Фридрих за пару лет до него, а в этом августе он плывет на паруснике мимо Рюгена, любимого острова Фридриха, и берет курс на Штральзунд. Корабль, на котором Даль приближается к пока еще незнакомому Фридриху, носит красивое имя «Два брата». Далее тридцатилетний вечный студент едет по суше в Дрезден и идет с рекомендательным письмом к Фридриху, который старше на четырнадцать лет, в дом «На Эльбе, 26». Они сразу же становятся лучшими друзьями. Пьют пиво, много беседуют. «Мы с пейзажистом Фридрихом долго гуляли и дошли до Большого сада в пригороде», – пишет Даль в дневнике в декабре 1818 года. А когда Фридрих в те же дни видит особенно удачную картину Даля, то восклицает: «Черт побери! Это так восхитительно, я и не думал, что вы можете так писать». Об этом счастливый Даль рассказывает в письме к друзьям в Норвегию. В Дрездене седовласые профессора высмеивают Даля и Фридриха, зато молодые художники восхищаются ими. Это еще больше сплачивает их. А вскоре Даль вообще переселяется в новый дом Фридриха – «На Эльбе, 33», он живет этажом выше, впоследствии сын Фридриха Густав Адольф будет брать уроки живописи у друга-норвежца.

Однако лучшим свидетельством дружбы двух выдающихся художников станет сама живопись: весной 1820 года они решают подарить друг другу свои картины. Даль дарит Фридриху картину под названием «Река в Плауэнской долине», на которой изображен тот самый шумный ручей, к которому Фридриха тянуло с первых дней в Дрездене (для сегодняшнего глаза не особенно красивая картина). Фридрих со своей стороны дарит Далю одну из своих жемчужин: «Двое мужчин, созерцающих луну». Довольно очевидно, что на картине изображены лучшие друзья – Даль и Фридрих и что Даль, младше и ниже ростом, опирается на плечо Фридриха, который старше и выше, они вместе созерцают луну с благоговением и трепетом. Каждый вечер, когда смеркается, Даль спускается к Фридриху и они вместе выходят из дома, чтобы попрощаться с последними лучами дня и поприветствовать луну.

После смерти Фридриха в 1840 году Даль продает эту картину с друзьями, созерцающими луну, Дрезденской картинной галерее – как образец лучшего периода Фридриха, как «глубоко прочувствованную, умиротворенную картину, дышащую природой», пишет сам Даль. Несколько лет она висит в музее, но потом Фридрих становится старомодным даже для Дрездена, и она исчезает в запасниках. Да, прототип всех картин с людьми, изображенными со спины и смотрящими на пейзаж вместе с нами, что позволяет нам и смотреть на них самих, и видеть природу их глазами, – эта картина пылится на полке в подвале. Современным становится другое искусство, начинаются новые времена, и бури во внутреннем мире человека (sehnsüchtige Innerlichkeit), воплощенные на картинах Фридриха, оказываются неактуальными. До такой степени, что в 1902 году журнал «Кунстварт» публикует репродукцию «Двоих созерцающих луну» с подписью: «Каспар Давид Фридрих – кто это?» «Это был», просвещает журнал огорошенную кайзеровскую Германию, «буйный революционер от мира искусства». Получив массу восторженных писем от читателей, в следующем номере редакция отмечает: «Создается впечатление, что наш предок, когда-то раздражавший почтенных граждан и вдохновлявший пылких юношей, спустя сто лет снова нашел почитателей».

Тридцать первого января 1937 года молодой ирландский писатель Сэмюэл Беккет приезжает в Дрезден и идет во дворец «Секундогенитур»[59] на террасе Брюля, в котором располагается музей искусства XIX века. Он записывает в дневнике: «Каспар Давид Фридрих. Целый зал». Да, в XX веке Фридрих действительно нашел нового почитателя. Беккет пишет, что еще раз сходил в этот тихий, сумрачный музей 14 февраля 1937 года, ровно за восемь лет до ужасной, трагической бомбардировки Дрездена: «Фридрих. В его пейзажах замечательная любовь к двум маленьким, усталым людям, например, на лунном пейзаже, единственная приемлемая форма романтизма: всё в миноре».

И только в 1970-е годы Беккет расскажет в интервью журналистке Руби Кон, что тот день был первым импульсом для «В ожидании Годо»: «This was the source for Waiting for Godot, you know»[60]. Дерево в первой версии авторских ремарок к пьесе – это дерево Каспара Давида Фридриха: «Проселочная дорога. Дерево. Вечер». Парадокс в том, что Беккет раскрывает свой тайный источник вдохновения, стоя перед картиной Фридриха «Мужчина и женщина, созерцающие луну» в Старой национальной галерее в Берлине. Эта картина – вариация первой дрезденской версии, одна из мужских фигур в ней заменена на женскую. Беккет очевидно недоумевает, откуда на картине в Берлине взялась какая-то женщина. Вероятно, растерянность из-за того, что как бы знакомая картина не соответствует его воспоминаниям, и является истинной причиной обязательного по сей день распоряжения из завещания Беккета: обе главные роли в пьесе «В ожидании Годо» должны играть только мужчины.

Но как же может быть такое, что в пьесе Беккета, главной пьесе театра абсурда, два человека бессмысленно ждут какого-то несуществующего Годо, они оба потеряны в пейзаже и в мире – а вдохновлена эта пьеса картиной, несущей прямо противоположный смысл? У Фридриха мы видим двух человек в гармонии с пейзажем, которые знают, что их ожидание существующего Бога будет вознаграждено.

Историк идей Исайя Берлин описал в своей книге «Истоки романтизма»[61], что глубоко прочувствованные и радикальные идеи не просто сильно меняются, когда нужно приспособить их к действительности. Зачастую они оборачиваются своей противоположностью. Они меняют свою природу – как у Беккета, который назвал картину «Двое созерцающих луну» «единственной приемлемой формой романтизма». И великолепно ошибся в ее интерпретации. Или он всё понял правильно, в отличие от нас, кто же знает?

А националистам романтизм в принципе кажется единственной приемлемой формой искусства, его провозглашают лучшим свидетельством «немецкой духовности». В 1940 году выходит статья на эту тему с таким ключевым тезисом: «В творчестве Каспара Давида Фридриха, не сравнимого с творениями никаких иных народов, вечная Германия всегда будет узнавать важнейшие черты своей души в чистейшей форме».

Когда во время Второй мировой войны сокровища Дрезденской картинной галереи приходится вывозить из-за приближающегося фронта, вечная Германия оберегает «Двоих созерцающих луну» как зеницу ока, ведь картина до краев полна ценнейшей духовностью. В 1942 году картину вместе с остальными работами Фридриха, хранившимися в Дрездене, отправляют в неприступный средневековый замок Веезенштайн, возвышающийся на скале в труднодоступной долине реки Мюглиц. Транспортировку осуществляют «Мастерские Хеллерау»[62] на дизельных грузовиках для перевозки мебели. В Веезенштайне стены метровой толщины, особенно чувствительные рисунки размещают в бывшей камере пыток, а картины – в бывшем рыцарском зале. Рядом ставят скелеты птиц и млекопитающих из зоологического музея и семь ящиков с южноамериканскими черепами из дрезденского музея гигиены.

Два охранника круглосуточно стерегут уникальные ценности. Однако, по сообщению местного гауляйтера, «мужчинам далеко до идеала по части уборки», и раз в неделю из Дрездена приезжает уборщица, так как картины и рисунки хранятся открытыми в стеллажах, в том числе «Сикстинская мадонна» Рафаэля.

Директор картинной галереи Герман Фосс после налетов на Дрезден 13 февраля 1945 года сам переезжает в замок, до которого всего полчаса пути, и присматривает за своим богатством – здания музеев уже разрушены. У него сомнительная двойная роль – он и директор музея, и специальный уполномоченный Гитлера по запланированному музею фюрера в Линце, поэтому он перевозит в Веезенштайн и произведения, предназначавшиеся для Линца. Восьмого мая 1945 года Веезенштайн переходит под контроль советской комиссии по трофеям, которой благодаря спецслужбам обо всём известно. «Где „Сикстинская мадонна“?» – таков первый вопрос советского офицера, причем задает он его по-немецки. Спустя несколько дней тысячи солдат Сталина устраивают в замковом парке огромную попойку, они веселятся до пяти утра; из замка приносят бокалы ручной шлифовки. Во время празднества или в последующие дни пропадают две картины Каспара Давида Фридриха, «Отдых во время сенокоса» и «Два путника у моря», а также несколько альбомов с набросками и его рисунки. Всё это известно в таких подробностях, потому что в те дни советской оккупации происходит чудо. Комиссия по трофеям собирает все лучшие картины музея и отправляет грузовиками, затем поездами в СССР. Но все работы именно Каспара Давида Фридриха они оставляют, ни одна не уходит в Советский Союз. Как будто Сталин знал, что национал-социалисты хотели сделать Фридриха своим главным художником, как будто он видел слишком много погибших немецких солдат с маленькой книжечкой про Фридриха в нагрудном кармане, как будто он знал, что Фридриха объявили святым покровителем вечной Германии. Да, весь дрезденский романтизм кажется Советам слишком токсичным, чтобы забирать его к себе в Москву.

И вот в октябре 1945 года к замку на конной повозке подъезжает реставратор Дрезденской картинной галереи, славный Альфред Унгер. Он показывает свое удостоверение с четырьмя печатями, потому что знает, что печати всегда помогают, даже с русскими, потом грузит «Двоих созерцающих луну», еще две картины Фридриха, одну Даля и одну Каруса, садится на козлы, берет поводья усталого коня и едет по камушкам и по кочкам в разрушенный Дрезден.

Эти «Двое созерцающих луну» вообще-то редко покидают Дрезден. Но вот в начале XXI века они летят в Нью-Йорк, чтобы показаться на стене музея «Метрополитен» рядом с другими «Двумя созерцающими луну» – их Фридрих в свое время написал для своего врача, которому так нравилась картина, что он согласился взять в качестве оплаты за свои услуги ее копию. Но когда эти две картины впервые встретились, никто не смог их увидеть. В запланированный день открытия выставки «Созерцающих», 11 сентября 2001 года, два самолета, захваченные исламскими террористами, врезаются в башни «Всемирного торгового центра» и разрушают их. Новая эпоха романтики закончилась, так и не начавшись. Вечером 11 сентября в Нью-Йорке никто не может созерцать луну, небо закрыто пеплом, а страх мешает поднять глаза.

Первая картина Фридриха, легально попавшая в Россию – «На паруснике». Возможно, это самая поэтичная из его картин, самая искренняя: мужчина и женщина на носу судна близки как ни на одной другой картине, на самом деле это сам художник и его жена, начинающие совместное плавание по жизни. Картина полна надежды, а в ее мечтательности (Sehnsucht) совсем нет боли, что редко бывает у Фридриха. Кажется, что художник на мгновенье поверил в возможность прекрасного будущего.

В 1820 году в мастерскую к Фридриху заходит молодой великий князь Николай Павлович, будущий царь Николай I, и видит на картине, еще стоящей на мольберте, – себя. Не только потому, что он, как и художник, относительно недавно женился по любви, причем на прусской принцессе Шарлотте[63], сестре того самого кронпринца Фридриха Вильгельма, который попросил у отца «Монаха у моря». Который, кроме этого, заразил фридрихоманией свою сестру, и та нашептала на ухо своему свежеиспеченному мужу, что в далеком Санкт-Петербурге будет чувствовать себя спокойнее с картиной Фридриха на стене. А именно эту картину великий князь Николай выбрал в мастерской Фридриха, вероятно, потому, что он с женой летом 1820 года действительно впервые совершил морское путешествие из Санкт-Петербурга в Германию – к тому же первое путешествие без двоих маленьких детей. Так что великий князь покупает в дрезденской мастерской Фридриха прежде всего сувенир на память о своем первом морском путешествии с любимой женой и без детей. Фридрих даже обескуражен стремительностью сделки. Романтизм – это еще и история недоразумений.

Спустя ровно двести лет картина «На паруснике» впервые вернется в Дрезден и встретит торжественный прием. Она прибудет из петербургского Эрмитажа, куда в итоге попали все картины Фридриха, принадлежавшие царской семье. И вот она у себя на родине, на немецко-российской выставке «Мечты о свободе»[64]. Эта картина и сегодня старается показать нам светлое будущее. В каталоге выставки министр иностранных дел России Сергей Лавров воспевает романтизм как «уникальное трансграничное направление в искусстве»[65] и Фридриха как его воплощение. В середине февраля 2022 года картина «На паруснике», эта ярчайшая мечта о свободе, возвращается в Санкт-Петербург. Спустя всего несколько дней после «трансграничного» праздника романтизма будут перейдены совсем другие границы, что разрушит мечту о свободе миллионов людей. Фридриховская утопия надолго останется недоступной для западного зрителя. Нам придется мириться и с такими парадоксами, если мы хотим заниматься историей картин Каспара Давида Фридриха.

Картина «На паруснике» возникает в голове Фридриха, когда в 1818 году он садится с женой на парусник в крошечной гавани в деревне Вик на Рюгене, возвращаясь на материк после свадебного путешествия. Прошло двести лет, картина висит в Санкт-Петербурге, начался украинский конфликт, грохочут пушки, а маленький порт Вик снова попадает в фокус мировой истории. В сентябре 2022 года сюда заходит «Андромеда», небольшая парусная яхта: пять кают, три туалета, газовая плита, холодильник. Достаточно места для аквалангистского снаряжения. Аренда яхты на неделю в низкий сезон обойдется в три тысячи евро. В Вике экипаж судна, пять мужчин и одна женщина, идут к Йетте Кнулль в супермаркет EDEKA, затариваются макаронами и фруктами. Они говорили на каком-то восточноевропейском языке, будет вспоминать смотритель порта, одеты были во всё новое. Небо в этот день ясное, виден даже остров Хиддензее на той стороне залива. Вот «Андромеда» выходит в море. В греческой мифологии Андромеда слушалась приказов Посейдона. А эта «Андромеда» слушается неизвестного восточноевропейского бога войны и воды. Судно держит курс в открытое море, в районе острова Борнхольм современные морские чудовища надевают водолазные костюмы и скрываются в морской пучине.

Спустя какое-то время взрывные устройства разрушат газопроводы «Северный поток – 1» и «Северный поток – 2», совершенно неромантично продолжавшие снабжать Германию российским газом. На поверхности видно только бурление газов, Балтийское море вдруг напоминает огромный стакан воды, в котором растворяется таблетка от головной боли.

А про кого рассказывает Кейт Уинслет в фильме «Титаник», когда ее рисует Леонардо Ди Каприо? Уж не про Каспара Давида Фридриха ли? Этот вопрос стоимостью в четыре тысячи евро ведущий игры «Кто хочет стать миллионером» Гюнтер Яух задает бойкой участнице весной 2023 года. Вопрос, собственно говоря, таков: каким тогда еще малоизвестным художником Кейт Уинслет так восхищалась у себя в каюте на «Титанике»? Пикассо, Ван Гог, Леонардо да Винчи или Каспар Давид Фридрих, спрашивает ведущий. «А-а, это когда он рисовал ее голую», – отвечает участница. И выбирает Ван Гога. Ведущий спрашивает – может быть, всё-таки Каспар Давид Фридрих? Не-е-т, отвечает участница, совершенно точно, Кейт Уинслет фанатка Ван Гога. Может быть, стоит позвонить другу? Да ну, тут всё ясно. Но, к сожалению, Кейт Уинслет говорит о Пабло Пикассо, она даже взяла с собой на «Титаник» несколько его картин, в фильме она ставит их у кровати и приговаривает: «Они великолепны. Ты как будто во сне. В них есть правда, но нет логики». Вообще-то звучит так, будто она в тот момент, незадолго до столкновения с айсбергом, говорила о Каспаре Давиде Фридрихе.

Январский день 1824 года, оттепель после долгих морозных недель. Фридрих выходит из дома и идет получать документ о своем назначении на должность профессора в академии. На берегу Эльбы он слышит скрежет сталкивающихся льдин, влекомых течением, у опор моста Августа громоздятся торосы причудливых форм. В принципе это знаменательный день, но на самом деле… На самом деле это позор. Каспар Давид Фридрих отдал бы всё на свете, чтобы стать преемником Кленгеля[66], ординарного профессора пейзажной живописи. Старательные студенты, достойный оклад, позволяющий наконец-то кормить семью без зависимости от бочек с селедкой, что присылают братья, от подачек со стороны друзей, когда ему на протяжении нескольких месяцев не удается продать ни одной картины. Но Фридриха назначают не ординарным профессором, а всего лишь, скажем так, неординарным. Разумеется, его демократические взгляды, его пламенные речи против князей – как бельмо на глазу. Но есть и кое-что похуже. Хуже всего то, что Фридрих пишет такие мрачные картины. Они там боятся, что он испортит молодежь, и поэтому не доверяют ему кафедру, вот ведь придурки.

От отчаяния Фридрих начинает писать картину, изображающую его ситуацию, и называет ее «Крушение надежды». Собственно говоря, так называется корабль, раздавленный на картине огромными льдинами, но всем понятно, что имел в виду художник. Большая мечта, заледеневшая и перемолотая Северным Ледовитым океаном. Он живет всего в ста метрах от академии, так удобно, одно к другому, но не судьба. Он не понимает почему. Да, теперь у него будет двести талеров вместо ста, но это означает, что он и впредь не сможет кормить семью без того, чтобы постоянно писать и продавать картины. Он в унынии бредет по террасе Брюля, чтобы забрать официальное письмо, снег набух оттепельной влагой, он выбирает тропинки посуше. Внизу трещит и стонет Эльба. Фридрих решает глянуть, вырос ли уже у опор моста Августа богемский пирог из торосов[67], подходящий для картины. Надо учиться у Господа Бога, сколько синего и коричневого тот использует, чтобы вдохнуть в белизну льда холодную жизнь. Он проходит мимо пышного здания академии, дальше, к мосту, ласковое солнце греет лицо, и тут он слышит пронзительные крики женщины, склонившейся над перилами моста.

От увиденного у художника холодеет сердце: несколько глупых мальчишек вылезли на лед. Никто не остановил их, и они попали в скверное положение. Пятеро или шестеро лежат на животе, двое убегают, а один в воде! Вокруг крики, двое мужчин спешат на помощь, но приходится быть очень осторожным, лед трескается, а путь до мальчишек вдруг оказывается таким долгим. Фридрих в ужасе отводит взгляд, зажмуривает глаза, он не может этого видеть.

И в памяти у него всплывают картины. Декабрь 1787 года. Вместе с Иоганном Кристофером, любимым братом, который всего на год младше, они в Грайфсвальде спускаются по стенке рва и садятся в лодочку, которая вмерзла в лед, она стоит выше, чем стояла летом в воде, лед вытолкнул ее. Это их шхуна, они представляют, что путешествуют по арктическим морям, дальним странам. В игре начинается шторм, и Фридрих, совсем погрузившийся в воображаемый мир, прыгает за борт. Лед трескается, и он камнем идет под воду. Холод такой, что ему кажется, что он мгновенно превратился в кусок льда. Зимнее пальто сразу становится невероятно тяжелым. Он почти не умеет плавать, но каким-то образом всплывает наверх. Но ударяется о лед! Он кричит в холодную воду, но никто не слышит. Его спасает Иоганн Кристофер. Не медля ни секунды, он прыгает в ледяную воду, хватает брата за руку и тянет обратно к полынье. Когда голова Фридриха оказывается на поверхности, оба пронзительно кричат – они и не подозревали, что могут издавать такие звуки. И в этот момент детское сердце Иоганна Кристофера навсегда останавливается. За что Бог поступил так с ним, за что, за что Бог поступил так со мной, за что? – спрашивает себя с тех пор Фридрих вот уже целых тридцать семь лет.

Только теперь, когда картина с ледяным морем почти готова, Фридрих понимает, что, глядя на лед, он видит Иоганна Кристофера и никогда не забудет его. То есть лед ломает не только его мечту, нет, он ломает и сердце брата, которому он обязан своей жизнью. Когда он снова поворачивается к мосту Августа и решается открыть глаза, он видит: мальчик жив. Он стоит, дрожа, на берегу Эльбы, он чудом избежал гибели. Фридрих начинает смеяться, он смеется, он хохочет и всё прощает своему Богу.

Всю жизнь на нем лежит свинцовая меланхолия – да, это парализующее чувство вины из-за того, что брат погиб, спасая его. «8.12.1787, сын свечника Фридриха, двенадцати лет, утонул, спасая упавшего в воду брата» – насколько лаконична запись в метрической книге церкви Святого Николая в Грайфсвальде, настолько тяжела запись в книге жизни Фридриха.

У него регулярно случаются периоды тяжелой депрессии, друзья называют ее «меланхолией», в двух старых источниках упоминается даже попытка самоубийства, утверждается, что густая борода на шее и на щеках призвана скрыть шрам от этой попытки. Его друг Карус тоже рассказывает о ней, а он знает, что говорит, – не только как лучший друг Фридриха, но и как личный врач саксонского короля, кроме того, именно он ввел в немецкую медицину понятие «психики»[68]. Помимо ответственности за смерть любимого брата, детская душа Фридриха мучается из-за того, что он в шесть лет потерял мать, вскоре после этого – сестру Барбару, а через три года после Кристофера – сестру Марию, всё это лишило его базового доверия к миру. У тихого, болезненного Каспара Давида было тяжелое, как свинец, детство. Он с трудом ищет свое место в жизни, а строгий, благочестивый отец мало помогает ему. Фридрих находит опору в вере и в природе. Но в 1801 и 1802 годах двадцатисемилетнего художника захлестнули особенно мощные волны меланхолии. Едва перебравшись в Дрезден, он сломя голову сбегает оттуда и возвращается на родину. В этом году в его альбомах появляются многочисленные рисунки скорбящих, мы видим отчаявшихся людей, прижимающихся друг к другу, корчащихся от боли. Яснее всего на раннюю смерть Иоганна Кристофера указывает рисунок от 15 января 1801 года, из которого его брат Кристиан позже сделал гравюру. На рисунке изображен мальчик примерно того же возраста, в котором был Фридрих, когда утонул его брат, он лежит у могильного холмика с крестом. А над ним порхает бабочка как символ воскресшей души.

Было очень трогательно, когда я впервые пришел к довольно нетрогательному надгробию Каспара Давида Фридриха на дрезденском кладбище Святой Троицы и на могильной плите лежала такая же розовая бабочка, только пластмассовая – траурный символ для посвященных.

«Северный Ледовитый океан» или «Крушение надежды», как часто называют эту картину из-за корабля, раздавленного и разорванного льдами, – одна из самых смелых картин Фридриха. Режиссер Петер Шамони очень любил ее, его замечательный фильм о Фридрихе «Границы времени» 1986 года целиком снят в снегах и на морозе, мы подолгу наблюдаем, как льдины плывут по Эльбе, сталкиваются перед мастерской Фридриха. Современникам картина «Северный Ледовитый океан» показалась ужасной. Они желали видеть зимние забавы, раз уж художник вздумал рисовать снег и лед. А почему лед на переднем плане такой коричневый, будто это раскуроченная земля? Это всё какая-то болезненная фантазия! До смерти Фридриха никто не хочет покупать картину – и после смерти тоже. И только один человек, французский скульптор Давид д’Анже, видит в ней «трагедию пейзажа». Понадобится время, чтобы и остальные разглядели одно из самых бесстрашных произведений Фридриха, понадобится примерно сто лет. Когда основатель «Баухауса» Вальтер Гропиус в 1922 году будет проектировать в Веймаре памятник жертвам Капповского путча[69], он поедет через изнуренную недавней войной, сотрясаемую инфляцией Германию в Гамбург, в Кунстхалле, где выставлен «Северный Ледовитый океан» Фридриха. Он делает зарисовки с картины и потом проектирует «Памятник павшим в марте», бетонная конструкция которого явно напоминает нагромождение льда на картине Фридриха. Гропиус любит такую символику, когда даже в беде проявляется что-то, устремленное вверх. Он провозглашает, что задача искусства – «возносить к небу чудеса». То, что Фридрих написал маслом на холсте, Гропиус реализует в скульптурной мастерской веймарского «Баухауса» – из бетона, который будто парит в воздухе. Когда к власти приходят национал-социалисты, они в 1936 году взрывают памятник, потому что чуют в нем дух «дегенеративного искусства». Они не подозревают, что тем самым взрывают Каспара Давида Фридриха, мечта которого в очередной раз терпит крушение.

Двадцать шестого июня 1835 года у Каспара Давида Фридриха случается инсульт и оказывается парализована правая сторона тела, то есть и правая рука, которой он рисует. Его внимательные врачи рекомендуют «во́ды». Они явно чувствуют, что несчастному человеку из приморского города поможет только вода. И вот в сентябре он едет в богемский Теплиц, снимает номер в гостинице «Цур Харфе». Семья приезжает с ним, водит его под руку, подбадривает, делает вид, что всё в порядке. А Фридрих всерьез ходит на «процедуры». Спустя годы крайней бедности он как раз сумел продать несколько картин русскому царскому двору[70], поэтому он и смог позволить себе поездку на курорт. В Теплице он заново учится ходить. В конце сентября 1835 года он пишет племяннику: «Я уже довольно неплохо держусь на ногах и надеюсь, что водные процедуры помогут и моей руке вернуться к работе».

И ему действительно удается восстановить контроль над правой рукой. Несколько рисунков, сделанных в горах около Теплица, выполнены еще дрожащей рукой. Но потом, осенью и зимой в мастерской в Дрездене, он снова начинает писать маслом. И что же пишет этот водяной человек, вернувшийся с вод? Разумеется, море, побережье Рюгена, которое он видел в последний раз десять лет назад. «Морской берег в лунном свете» – так называется огромное полотно, сто тридцать четыре на сто семьдесят сантиметров, его вторая по величине картина. Это мрачная, пугающая работа, свет луны пробивается сквозь грозные тучи, это прощальная картина, ее автор как будто знает, что ему уже никогда не доведется увидеть свое любимое море.

В 1975 году в передаче телеканала ZDF философа Эрнста Блоха, автора «Принципа надежды», спросили, как ему удается сохранять оптимизм после созерцания таких картин, как «Монах у моря», «Морской берег в лунном свете» или «Северный Ледовитый океан» Каспара Давида Фридриха. Тот отвечает: «Если есть еще на земле человек, сумевший нарисовать картину, и человек, глядящий на нее, значит, не всё потеряно».

Земля – Каспар Давид Фридрих, «Меловые скалы на острове Рюген» («Kreidefelsen auf Rüen»), 1818/19 (Kunst Museum Winterthur, Stiftung Oskar Reinhart, ©SIK-ISEA, Züich, Philipp Hitz)

Он никогда не забудет этот момент. Он ночевал в Заснице, в сарае у какого-то рыбака, утром поел немного хлеба и выпил молока, а потом пошел дальше по тропе, ведущей в лес к северу от деревни. Он входит под сень высоких буков, и его окутывает тишина. Он слышит только собственные шаги. Фридрих любит буковые леса, потому что только в них видны все времена года одновременно: земля покрыта скрученными, коричневыми буковыми листьями, оставшимися с прошлой осени и еще не сгнившими, вдоль тропы с весны прорастают молодые побеги бука, а густые, темно-зеленые кроны над головой рассказывают о силе лета. Он идет примерно двадцать минут в гору, преисполненный благоговения и сгорающий от предвкушения. Справа, меж высоких, голых стволов сверкает утро, встающее над морем. Незадолго до цели он быстро поднимается по песчаному склону, хватаясь за обнаженные корни деревьев. С каждым метром всё громче слышен шум волн, бьющихся о берег. И вот он видит их в первый раз: меловые скалы Рюгена. Он так много слышал о них. Но всё меркнет на фоне этой невероятной белизны слева и справа, такой настоящей и такой ослепительной. Ему даже приходится зажмурить глаза.

Интересно, как будет выглядеть мир, когда он навсегда закроет глаза? В 1804 году Каспар Давид Фридрих задает себе этот вопрос и принимается педантично вырисовывать то, что он совершенно серьезно назовет «Моя могила». Он рисует сепией, коричневыми чернилами, он наносит их тончайшей кисточкой – в последние годы он в совершенстве овладел этой техникой: слой за слоем он наносит коричневые тона и получает эффекты, впечатляющие зрителя. В основном он рисует сепией небеса над Рюгеном, а сейчас вложил всё свое мастерство в изображение собственной смерти. Да, Каспар Давид Фридрих – не самый безобидный художник. Спустя сто лет Джеймс Энсор[71] напишет себя в образе Христа на кресте, но чтобы в начале XIX века часами тщательно вырисовывать свою могилу – для этого нужна душа с очень глубокими омутами. Может быть, он хочет выставить напоказ именно своё влечение к смерти? Хочет, чтобы друзья утешали его? Или просто доводит тему автопортрета до логического завершения, то есть до гроба? Этого мы не знаем. Мы знаем только то, что Фридрих представляет рисунок в 1804 году на выставке Дрезденской академии, вместе с ксилографиями, которые его брат Кристиан выполнил по его рисункам. Названия гравюр тоже не очень-то жизнерадостные: «Женщина с паутиной между облетевших деревьев» и «Женщина с вороном на краю обрыва», они до сих пор затягивают зрителя в пучину меланхолии и безнадежности. Однако нарисовать свою «Могилу» – это, разумеется, гораздо круче. «Журнал роскоши и моды» с недоумением пишет: «Похоронная процессия добралась до церковного кладбища, где на многих могилах уже есть таблички с именами членов семьи Фридриха. Для его тела уже вырыта свежая могила. „Здесь покоится с Богом К. Д. Фридрих“, – написано на лежащем кресте». Кстати, после этих собственноручно устроенных похорон художник проживет еще тридцать семь лет. А рисунок не доживет до наших дней.

Через четыре года Фридрих снова воздвигнет крест. И его снова, судя по всему, поглотит сыра земля. В рождественские праздники 1808 года он приглашает всех своих дрезденских друзей-художников к себе в мастерскую, плотно занавешивает окна, зажигает факелы – и оставляет их одних со своей новой картиной. Сам он вроде уезжает в Нойбранденбург, за два дня до Рождества умерла его сестра Доротея, во много заменившая ему мать. Возможно, тот алтарь в мастерской был посвящен и ей тоже.

Из разных источников нам известно о том, что там было. Стол в центре помещения накрыт черной тканью, на ней стоит картина в роскошной золотой раме – «Крест в горах». Он хочет, чтобы мастерская выглядела как часовня, и его картина в резной позолоченной раме, изготовленной специально для этой картины, действительно напоминает алтарную икону.

На основании рамы вырезаны золотые колосья и виноградная лоза, призванные символизировать силу земли. Между ними всевидящее око, а в верхней части картины, в облаках – божественный свет. В центре – небольшая гора, поросшая елями, на ней крест с распятием, обращенный к последним лучам света и символизирующий силу небес. «Да будет свет» – для Фридриха это три самых загадочных и важных слова Божьих.

«Крест в горах», позже получивший название «Теченский алтарь», – одна из первых картин Фридриха маслом и невероятная провокация для консервативной Саксонии. Половина художественного мира Дрездена находится в мастерской и немеет от изумления. «Это чувство охватило всех, кто был в комнате, – пишет Елена фон Кюгельген[72], – как будто они пришли в храм. Самые отъявленные крикуны говорили тихо и серьезно, как в церкви». В том-то и проблема: Фридрих написал алтарь и объявил на своей картине природу святым местом. Строгий консерватор, камергер фон Рамдор[73] пишет для «Газеты элегантного общества» гневный текст, и в результате разгорается скандал, какого еще не видывал художественный мир Дрездена. «Неслыханная дерзость, – негодует фон Рамдор, – пейзажная живопись пытается прокрасться в церкви и взобраться на алтари». В ответ на это Фердинанд Гартман[74] и художник Герхард фон Кюгельген бросаются за Фридриха на амбразуру – и тоже нарываются на отповедь от Рамдора. Начинается бурный интеллектуальный спор о том, как может и должен являть себя Бог, что может и что должен позволять себе художник, а что – зритель. Этот спор заполняет газетные полосы одну за другой – а спустя два столетия, книгу за книгой.

Картина Фридриха и в самом деле предназначена для алтаря, конкретнее – для часовни Теченского замка, куда собирается переехать Франц Антон II, граф Тун-Гогенштейнский, после свадьбы с Терезией фон Брюль. Когда пара уже поженилась, а споры по поводу картины отгремели, ее вместе с дорогой рамой доставляют в замок в огромном ящике. Граф не очень-то интересуется искусством, но жена выпросила у него такой подарок. Но что же графиня Тунская делает с «Крестом в горах», возможно самым революционным христианским пейзажем всего романтизма? Она пообещала Фридриху, что картина будет находиться в ее домовой часовне. Но на деле она оказывается в ее спальне и воцаряется рядом с ее кроватью. Тоже своего рода поклонение природе. Как бы то ни было, девять месяцев спустя у нее рождается первый сын. И она, без шуток, дает ему имя Фридрих.

Христианин Фридрих считает, что дьявол – низкорослый, коренастый тип. Он родом с Корсики и говорит по-французски. Его имя – Наполеон. Его лично и французов вообще он считает разрушителями своей родины, всадниками апокалипсиса, скачущими по его немецким пейзажам. Французские оккупанты делают Фридриха пламенным патриотом. Когда Кристиан, самый близкий ему из братьев, в 1808 году присылает письмо из Франции, Фридрих отвечает, что больше никогда не откроет ни одного письма из этой страны. При этом он описывает свой идеал – объединенную Германию, черпающую силы для возрождения из древних истоков. С годами у него возникает причудливая смесь христианства и древнегерманских мифов, он одинаково почитает Иисуса из Назарета и херуска Германа. Когда Генрих фон Клейст ищет в Дрездене подходящее место для читки своей кровожадной пьесы «Битва Германа», он останавливает свой выбор на мастерской Фридриха, там его понимают, там его безопасное пространство (два года, с 1807-го по 1809-й, Клейст и Фридрих были близкими соседями в Пирнском форштадте), а Фридрих пишет картину «Могила Арминия» по мотивам «Битвы Германа»[75].

Поражения в битвах с Наполеоном под Йеной и Ауэрштедтом в 1806 и 1807 годах так расстраивают Фридриха, что он неделю не встает с кровати. Когда он затем выражает в своих картинах надежду на воскресение, то подразумевает Христа в той же мере, что и Родину. Он пишет древние германские курганы, могилу Арминия, а немного позже, в 1913 году, картину «Могилы воинов, павших за свободу». Над одной из могил возвышается камень с надписью HERMAN, указывающей на предводителя херусков, победившего римских захватчиков в легендарной битве в Тевтобургском лесу. Рядом Фридрих изображает свежие могилы своих друзей, погибших недавно, и все вместе они олицетворяют многовековую борьбу немцев-германцев с южными захватчиками. Повсюду на его картинах высятся вечные, непоколебимые древнегерманские дубы. Тем самым Фридрих утверждает, что немецкая природа переживет любые иностранные вторжения. Все его пейзажи тех лет пылают патриотизмом, на одном из них даже присутствует змей в цветах французского триколора с характерным дьявольским языком, извивающийся на скале. А люди на картинах часто одеты в старонемецкое платье[76], символ национального сопротивления; оно было запрещено в Германии так называемыми Карлсбадскими указами[77], но Фридрих из принципа изображает его на своих картинах, в том числе на полотне «Двое мужчин, созерцающих луну». Да, Фридрих – националист, патриот, и он открыто демонстрирует это на своих картинах. Это именно то, что высмеивал Гёте, называя «новонемецким религиозным патриотизмом». Но Фридрих относится к этой теме с предельной серьезностью. Он старается защитить от французского антихриста всё древнегерманское, лютеранское, нордическое, средневековое, да хоть относящееся к бронзовому веку. Когда в 1813 году начинается Освободительная война, Фридриха охватывает патриотическое воодушевление. Сам он слишком стар и боязлив для войны, но он берет в долг, добавляет свои последние гроши, и на собранные триста талеров приобретает своему другу, художнику Георгу Фридриху Керстингу, лошадь и военную униформу, чтобы тот смог вступить в отряд фон Лютцова[78].

Когда десять тысяч французских солдат в марте 1813 года входят в Дрезден, Фридрих сбегает из города, вверх по течению Эльбы. Он скрывается в рыбацкой деревушке Криппен, живет там в комнате маленького дома, принадлежащего его дрезденскому другу Фридриху Куммеру. Дома жмутся к высоким склонам узкой долины, и когда Фридрих с рюкзаком приходит в деревню, солнце уже скрылось за горой, Криппен погружается в тень уже в первые послеполуденные часы. Хорошее место, чтобы спрятаться. Фридрих так нервничает, что несколько недель не может рисовать, он с волнением ждет новостей о ходе войны. До него доходят слухи, что русская и прусская армии приближаются к другому берегу Эльбы, и его паника нарастает. Говорят, что французы взорвали мост Августа в Дрездене, тот самый волшебный мост, на который он смотрел из окон своей мастерской. Говорят, что прусский король и русский царь прибыли в Дрезден, потом говорят, что пришел Наполеон и его войска громят пруссаков и русских под Бауценом. Вокруг один лишь хаос. А в его душе – один лишь страх.

Проходят недели, и Фридрих снова начинает работать, в июне 1813 года он идет в горы и рисует ели. Рисует пихты. Долгими часами, будто стараясь запечатлеть каждую иголку. Он по-прежнему сидит в Криппене и надеется, что бури мировой истории пролетят мимо. Но утром 20 июня, когда он идет по деревне, происходит нечто чудовищное. Наполеон, этот антихрист, «враг всего хорошего», как Фридрих его называет, отправился с тремя офицерами на лодке вверх по Эльбе. И сходит на берег именно в Криппене. Французы решили воспользоваться перемирием, чтобы разведать дороги в Богемию. Судя по всему, Каспар Давид Фридрих видел его своими глазами, то ли из окна своего домика, то ли из леса на холме. Деревня застыла от ужаса. Фридрих продолжает рисовать, ну а что еще делать, он рисует ветку дерева, во всех подробностях, чтобы не поддаваться панике. Но это не помогает. По какой-то непонятной причине он пишет под датой на рисунке, 20 июня, одно слово – «болезнь». Кто именно болен – дерево, время или он сам – непонятно, но внезапное появление Наполеона в его укромном уголке должно было показаться Фридриху издевательской шуткой истории.

Он пытается снова спастись рисованием елей. Это занятие для него подобно успокаивающему массажу. Иногда он рисует пихты, иногда камни. День за днем. Но вот приходит день, и 20 июля, спустя ровно месяц со дня жуткой встречи с Наполеоном, он вдруг пишет под группой из пяти тщательно прорисованных елей политический лозунг: «Готовьтесь сегодня к новым боям / Немецкие мужи, слава вашему оружию» (вот удача, что эти строки прочитали уже после 1945 года, когда немецкие мужи поняли, что их оружие приносит только бесславие).

В ноябре 1813 года, после того как прусские и русские войска изгнали Наполеона из Дрездена, Фридрих возвращается из Криппена домой. Оказавшись в своей мастерской, он немедленно берется за краски. Его новые патриотические картины преисполнены страха, гнева, гордости, упорства. Он рисует французского солдата в лесу, тот заблудился среди елей, он слишком далеко зашел в земли немцев. Фридрих пишет стихи: «Мы молим тебя, Господь, освободивший нас от ига французов! Не позволяй никогда диким ордам опустошать наши поля и луга». И Фридрих пишет родные поля и луга, могилы своих христианско-германских героев, отдавших жизнь в борьбе с французами. Он многое потерял на этой войне – друга Теодора Кёрнера[79] и многочисленные иллюзии. Кроме того, война нанесла Фридриху непоправимый финансовый ущерб: в смутные времена ему никак не удается собрать те триста талеров, которые он потратил на военное снаряжение для друга Керстинга. Даже год спустя он вынужден писать брату Генриху письмо с мольбой о помощи: «Кажется, удача совсем отвернулась от меня».

Вскоре после смерти Фридрих совсем исчезает с поверхности земли. Его никто не помнит, художники стараются избегать сравнений с ним, романтизм быстро покрылся пылью. Стремительно взлетевшая звезда Фридриха начала быстро меркнуть в середине 1820-х годов, когда небо затмила комета Дюссельдорфской художественной школы, и окончательно погасла в момент его смерти в 1840 году; даже некрологи о нем написаны столь снисходительно, будто он всегда был неактуальным художником. Да, в эпоху Гёте многие присоединились к мнению главного авторитета, который постулировал, что Фридрих «пошел по неверному пути», которого лучше избегать.

В 1816 году выходит новый каталог Берлинской национальной галереи, которой принадлежат некоторые важнейшие работы Фридриха. Авторам приходится указывать на местожительство Фридриха, чтобы пояснить, кто он такой, да и упоминают его только один раз: «другие произведения Клейна из Нюрнберга и Фридриха из Дрездена». Вот и всё. Толстые книги по истории искусства Адольфа Розенберга и Рихарда Мутера, определяющие для образованной немецкой буржуазии второй половины XIX века, ни словом не упоминают Фридриха. Никто не описал это исчезновение лучше Райнера Марии Рильке: «История – это список опередивших свое время. Время от времени в толпе просыпается кто-то, не связанный с ней. <…> Будущее смело говорит через него; его время не знает, как относиться к нему, и из-за этой нерешительности теряет его. Он гибнет из-за промедления. Он умирает как одинокий полководец, как преждевременный весенний день, порывы которого не понимает ленивая земля. Но столетия спустя, когда с его бюстов облетели венки, когда его могила забыта и поросла травой, – он снова просыпается и его дух современником вселяется в мир своих внуков».

Рильке действительно годится Фридриху во внуки, и дух Фридриха вселяется в него. Рильке видит то, что не поняла «ленивая земля». Картина «Одинокое дерево» в Национальной галерее в Берлине, перед которой он раз за разом замирает от восторга, в последний раз – 4 июля 1905 года, производит на него такое впечатление, что он под ее влиянием удаляется к зеленым лугам, где и родились такие строки:

Лучше не скажешь. И точнее: каждое время пытается понять смысл картин Фридриха, и мы тоже пытаемся – но в какой-то момент нам приходится потупить взор, ведь только после преодоления воли к познанию появляется шанс понять Фридриха.

Но после понимающих внуков приходят правнуки, национал-социалисты. И в 1930-е годы они воображают, что им «дано познать» Фридриха – по-новому, совсем не открывая глаз. Еще во время учебы в Берлине Лени Рифеншталь восторгалась картинами Каспара Давида Фридриха, особенно ей нравилось «Утро в Исполиновых горах», с 1930 года выставленное в Королевском дворце в Берлине. Эта картина идеально отвечает ее вкусам. Она показывает бесконечную красоту и простор горных вершин – а в центре картины находится светловолосая женщина в белых одеждах, она держится за крест, установленный на вершине, и тянет наверх, к себе, слабого мужчину.

В 1932 году Рифеншталь исполняет главную роль в фильме «Голубой свет», она соавтор сценария и делает главной героиней блондинку, живущую в горах девушку Юнту, которая тянет наверх множество мужчин – потому что знает тайну голубого света. Когда мы видим ее, бегающую по горам, то камера всегда превращает ее в черную фигуру, снятую со спины на фоне бесконечных гор – в соответствии с заветами Фридриха.

Кто же в фильме решительнее всех идет за Рифеншталь в горы? Конечно, художник. Они борются друг с другом за тайну голубого света, это странный фильм, соединяющий романтическую ностальгию с болезненными фантазиями. Но это прежде всего фильм, в котором Рифеншталь яснее всего демонстрирует влияние картины Фридриха.

Может быть, у Рифеншталь так легко получилось изъять ту женщину с вершины на картине Фридриха и перенести ее в фильм потому, что эту фигуру рисовал вовсе не Фридрих? Его современники рассказывают, что Георг Фридрих Керстинг после совместного путешествия по Исполиновым горам в 1810 году дорисовал эту женщину и слабака-мужчину на картине Фридриха, который, как известно, плохо умел рисовать людей. А поскольку эти современники даже представить себе не могли ситуацию, когда женщина идет первой и вынуждена помогать мужчине, у них родилось предположение, что это вовсе и не женщина, а ангел.

Когда прусская принцесса Марианна видит эту картину в собрании своего родственника, короля Фридриха Вильгельма III, она узнаёт себя в женщине на вершине, которая держится за крест и тянет наверх унылого и неповоротливого мужа. Вместе с мужем они купили замок Фишбах в Исполиновых горах, и гора с картины Фридриха постоянно у нее на виду, а в 1830 году она поднимается на самую красивую вершину. В полном соответствии с картиной она велит установить на горе крест, и с тех пор вся возвышенность называется Кройцберг, что означает «Крестовая гора». Получается, что картина Фридриха послужила инструкцией для украшения его любимого пейзажа, причем инструкцией для принцессы, которая почувствовала родство душ с художником.

Было бы большой ошибкой считать Фридриха художником, который достоверно изображал немецкие пейзажи. Да, он сделал сотни реалистичных рисунков, зафиксировал каждую трещинку на камне, каждый листик на дереве, каждый изгиб тростника. Но весь этот багаж реалистичных изображений он хранит в альбомах, чтобы дни, или месяцы, или годы спустя воспользоваться ими. Очевидно, что ему не так уж важно, что Создатель поставил конкретное дерево или скалу на другое место – его картины представляют собой абстрактные коллажи из реалистичных элементов. Как бы нам ни хотелось видеть на картинах Фридриха какую-то конкретную вершину в Песчанниковых горах, или конкретную меловую скалу, или конкретный вид на Дрезден – ничего этого у Фридриха нет. Нет, всё гораздо сложнее. Нигде на природе мы не можем установить табличку с отсылкой на какую-то картину Фридриха. Фридрих рисует парусники на Балтийском море тончайшим штифтом, вырисовывает каждый канат, каждый парус, он долгими часами сидит на земле перед ельником в Исполиновых горах, пока ему не кажется, что он нарисовал каждую иголку. Но где потом всплывет эта елка на картине – в Исполиновых горах или еще где-то – неизвестно. Самый педантичный рисовальщик немецкого романтизма оказывается на самом деле концептуалистом, уж точно не натуралистом. Для изображения своих видений он пользуется всеми запасами памяти. Когда у него на картине где-то на горизонте выплывает из тумана портовый город, в этом городе можно разглядеть башни Штральзунда, башни Грайфсвальда, а иногда даже башню из Нойбранденбурга. Знаменитые развалины Эльдены под Грайфсвальдом у него иногда оказываются в Исполиновых горах или в Альпах. В его живописи всегда речь идет о «пейзаже», о «лесе», «гавани», «горах» – всё в кавычках, – а не о конкретных местах. Как бы нам или туристическим агентствам ни хотелось обратного. У него всё всегда не как полагается.

Это хорошо иллюстрируют десятилетия попыток локализовать пейзаж с одной из картин Гамбургского Кунстхалле. Это тем более трудная задача, потому что картина представляет собой почти абстрактный пейзаж: светло-зеленая полоса на переднем плане, две серые горные цепи за ней и затянутое облаками небо наверху. Современное название картины – «Горная местность в Богемии», в 1904 году ее выкупили у семьи Фридриха. Причем под названием «Пейзаж в Гарце». Ауберт, открывший Фридриха заново, пишет: «Особенно выделяется маленький летний пейзаж, явно из Богемии, с бледной горной цепью над светло-зелеными лугами». Другой исследователь уточняет, что это вид из Вармбруна на предгорья Исполиновых гор. Еще один утверждает, что это на плоскогорье Гарца, если посмотреть из местечка Танне в сторону Броккена. Историк искусства Карл-Людвиг Хох, в свою очередь, однозначно узнаёт на картине базальтовую гору Кляйс недалеко от городка Хайдав Северной Богемии. Но мы, пожалуй, прислушаемся к умному рецензенту, писавшему в 1832 году, когда пейзаж выставлялся впервые: «На картине мы ясно видим абстрактную фантазию художника». Или, чуть менее комплиментарно: «Три цвета и две линии – разве это пейзаж?»

Итак, не стоит считать пейзажи Фридриха изображением реальности. Они скорее являются размыванием этой реальности. Первым это понял Рихард Хаман[81], историк искусства, написавший о том самом пейзаже: «Интенсивный аккорд зеленого луга и темно-лилового цвета с облачным небом, контраст тяжелых красок с легкими и воздушными приводит к растворению пространства и формы в цвете».

А если взять «Одинокое дерево», до того очаровавшее Рильке, что он в своем стихотворении буквально стал частью этой картины? Дуб в центре картины чудесным образом соединяет землю и небо, земное и трансцендентное. Но где же находится это земное? Картина написана в 1822 году по заказу берлинского банкира Йоахима Генриха Вагенера. В 1832 году, на первой выставке, картина носит название «Утро. Композиция» – и это слово «композиция» кажется очень подходящим для краткого и точного описания пейзажей Фридриха. Он составляет композиции из того, что хорошо сочетается. В коллекции Вагенера картина в 1828 году уже называется «Зеленая равнина», а в 1856 году, как ни странно, «Деревенский пейзаж в утреннем освещении», хотя на картине и деревни нет, и освещения маловато. Но век приближается к концу, и утро, судя по всему, теряет актуальность. В 1876 году в каталоге Национальной галереи, которой теперь принадлежит картина, она уже получила красивое название «Вечерний свет пасмурного неба», в 1878 году его заменяет куцый «Пейзаж в Гарце», а в 1906 году, на «Выставке столетия»[82], это уже «Пейзаж на закате». Название «Одинокое дерево» в какой-то момент даст картине скульптор Людвиг Тормелен[83]. И попробуй тут разберись. Мы не знаем, вечер это или утро, Гарц или Саксонская Швейцария. Рисунки, послужившие основой для деревьев на картине, были сделаны в Нойбранденбурге и в Исполиновых горах. Придется сдаться. Каспар Давид Фридрих вдыхает природу, чтобы выдохнуть ее в виде искусства.

Несколько раз Фридрих рисовал и сырую землю. Обычно это свежевспаханные поля близ Дрездена, на заднем плане видны городские церкви, но основное внимание художника направлено на землю. А еще есть картина «Поле под паром»: мы видим, в общем-то, только густой темно-коричневый цвет вспаханного поля. Над ним светящееся фиолетовое небо, какого еще не видела немецкая живопись. Эта нарисованная земля передает историю десятилетий, в течение которых Фридрих ходил по ней, держал в руках ее комья. Он знает силу будущего, скрытую в этой коричневой пашне: «Семя должно пролежать какое-то время в земле, если ты ждешь чего-то от этой земли».

В 1941 году искусствовед Карл фон Лорк по поручению вермахта проводит ревизию усадеб Мекленбурга, он ищет места для размещения беженцев и так оказывается в просторном замке Базедов у озера Мальхинер-Зее. Входит в столовую и не верит своим глазам: в сумраке отделанного деревом зала он видит пять картин, потемневших от дыма, и сразу опознаёт кисть Каспара Давида Фридриха. Вскоре, после чистки полотен, он в специализированном журнале гордо представляет недоверчивой публике пять ранее неизвестных картин: «Скалы на берегу моря», «Рыбаки на берегу Балтийского моря», «Солнечный день в Исполиновых горах», «Одинокий дом в сосновом бору» и «Горные вершины с плывущими облаками». Это пять умиротворенных, поэтичных пейзажей, наполненных меланхоличными нотками. Картина «Скалы на берегу моря» с ее волшебным лунным светом, сейчас принадлежащая музею в Карлсруэ, одна из моих любимых картин Фридриха.

Эти пять картин с 1826 по 1829 год купила у Фридриха мечтательная графиня Ида фон Хан-Хан. В 1926 году ей пришлось выйти замуж за владельца замка Базедов, графа Фридриха фон Хана, увлеченного коневода и ловеласа. Он ее двоюродный брат, поэтому у нее образовалась странная двойная фамилия. В 1829 году она беременеет, а он подает на развод, потому что больше интересуется разведением своих чистокровных лошадок. Судя по всему, муж позволял ей покупать себе в утешение картины Фридриха, но забрать их с собой не дал. После внезапного развода Ида Хан-Хан покидает замок, сначала она становится писательницей, потом переходит в католицизм и в конце концов открывает монастырь в Майнце. А ее картины Фридриха больше ста лет остаются висеть в столовой, всеми забытые, хозяин замка и его наследники в основном проводят время на свежем воздухе, с лошадьми. В тот год, когда картины были обнаружены, дворянский род Хан-Базедов закончился, последний его представитель, граф Фридрих Франц фон Хан, погибает в 1941 году в Таганроге на Восточном фронте.

Когда Советы в 1945 году добираются до замка и грабят его, они сжигают оставшиеся картины и мебель. Четыре картины Фридриха либо были проданы сразу после обнаружения, либо оказались у родственников фон Хана где-то в Западной Германии. Одна из них, «Рыбаки на берегу Балтийского моря», долго скрывалась от людских глаз и всплыла только в 1994 году на одном из лондонских аукционов. Столовая, в которой она когда-то висела и которую когда-то, говорят, расписывал великий Филипп Отто Рунге, сегодня зияет пустотой. А замок Базедов, напротив, известен стейками в своем ресторане.

У Фридриха настоящая идея фикс. Ему нужна любовь Гёте. Поэтому в июле 1811 года он на обратном пути из Гарца приходит в Веймар. Стучит в ворота дома по адресу Фрауэнплан, 1, и узнаёт, что король поэтов уехал в Йену. Фридрих решает отправиться за ним вслед. Там друг с забавной в таком контексте фамилией Кёте договаривается о встрече с Гёте, но им приходится снова догонять его и ехать на день рождения к Иоганне Шопенгауэр[84]. Фридрих никак не хочет замечать, что только докучает королю поэтов своими картинами. Он просит друга Кюгельгена отправить на осеннюю выставку в Веймаре целых девять его, Фридриха, картин. Это горные пейзажи, часовни в горах, зимние пейзажи и две картины с изображением гавани. Кюгельген догадывается, что отправляет в Веймар непростой груз, поэтому пишет сопроводительное письмо Иоганну Генриху Мейеру, правой руке Гёте в делах живописи: «Поскольку Фридрих так мечтал о том, чтобы показать веймарцам свои большие картины, я решил оказать ему такую услугу». И он надеется, пишет фон Кюгельген, что ответ из Веймара будет благосклонным, что в нем упомянут не только недостатки, но и что-то хорошее. Такое впечатление, что Кюгельгену давно известно о том, что Гёте сразу после встречи в Йене сказал, что Фридрих идет «по неверному пути». Уже все знают о неверном пути. Очевидно, что и герцог с супругой придерживаются того же мнения – и никто в Веймаре больше не хочет покупать Фридриха, весной 1812 года все девять картин невостребованными возвращаются обратно. Иоганн Генрих Мейер в своей статье для «Журнала роскоши и моды» вынес картинам Фридриха строгий приговор в духе своего господина и мастера: «Не всё, что встречается в природе, годится для отображения в искусстве и достойно его. От произведения искусства мы вправе требовать, чтобы оно доставляло удовольствие».

Но до Каспара Давида Фридриха долго доходит. Осенью 1812 года он с упрямством, достойным лучшего применения, снова отправляет в Веймар девять картин, на этот раз рисунков сепией. Среди них и тот самый макабрический рисунок «Моя могила», который не может не показаться Гёте отвратительным. И Мейер уже 11 июня 1812 года пишет Гёте, что и герцогской паре «больше ничего не нравится». Поэтому он и на этот раз отправит «бедняге Фридриху» не деньги, а его же картины. Всего за одиннадцать месяцев Фридрих сумел полностью разрушить свою репутацию в Веймаре.

В музее в Веймарском замке есть очень странная картина. Это Каспар Давид Фридрих, но на ней одни только горные вершины, это явно был большой пейзаж из Исполиновых гор, но картина утратила как минимум нижние две трети холста. Она имеет ширину сто шестьдесят семь сантиметров, а высота у нее всего сорок восемь сантиметров. Картина официально называется «Горная цепь при луне». Интересно, куда делась ее нижняя часть? У меня есть одно предположение. В 1815 году к Гёте в Веймар приезжали братья Буассере[85], и в числе прочего они говорили о Каспаре Давиде Фридрихе. Писатель поделился с ними своим гневом по поводу этого художника, который всё пишет и пишет меланхоличные картины. Сюльпис Буассере пишет в своем дневнике о припадке гнева у Гёте: «На картины Фридриха можно смотреть даже вверх ногами, Гёте очень злится на подобное; как он раньше бушевал и колотил по этим картинам, положив их на стол <…> стрелял по ним и т. д.». Да, так и написано. И глядя на странную полоску горного пейзажа в веймарском музее, можно только гадать, была нижняя часть расколочена на столе или расстреляна. Нужно бы проверить отпечатки пальцев на ней. Может быть, на суде Гёте ответил бы, что действовал в рамках необходимой самообороны, потому что иначе этот навязчивый Фридрих никогда не перестал бы слать свои картины в Веймар.

Каждое время по-своему ищет и находит Каспара Давида Фридриха. И удивительным образом каждое время не ограничивается одной причиной любить или ненавидеть его, а находит как минимум две. Когда в 1974 году по случаю двухсотлетия со дня рождения художника открываются две огромные выставки в Дрездене и Гамбурге и сотни тысяч посетителей устремляются смотреть на его картины, главные искусствоведы «поколения 68-го» издают небольшую книжку под названием «Буржуазная революция и романтизм»[86]. Не скрывая раздражения, они заявляют на своем обычном птичьем языке: «Является ли для ФРГ религиозно окрашенный доиндустриальный пейзаж Фридриха, понимаемый как негативная утопия, идентичным идеальному пейзажу индустриального общества? Представляется ли в ГДР искусство Фридриха, понимаемое как антиципация социалистического искусства, реальностью, как она есть, местом счастья?» Да, каждое время и каждая система стараются повернуть Фридриха так, как им удобнее. Но его живописи на это плевать. Она без потерь переживет и нашу любовь к ней. Как замечательно выразился современник Фридриха Геббель[87], «эту живопись надо любить брутто, а не нетто».

Восьмого января 1937 года солидный господин в шляпе является в Национальную галерею в Берлине и просит встречи с ее директором Эберхардом Ханфштенглем[88]. В книге посетителей остается запись: «Мартин Брунн, лично, предлагает купить у него картину „Вацманн“ (неизвестный мастер)». На вклеенной визитке зачеркнут адрес «Паризер-Штрассе, 27» и приписано от руки «Дармштедтер-Штрассе, 10», то есть ее владелец, хозяин фирмы по торговле благородными металлами, был вынужден перебраться в менее благородный район Берлина. Когда он показывает Эберхарду Ханфштенглю фотографию работы «неизвестного мастера», тот сразу догадывается, с чем имеет дело, уж больно хорошо этот автор знаком директору. Эта огромная картина – самая большая из написанных Фридрихом, уже десятки лет о ней не было никакой информации. Директор говорит Брунну, что готов немедленно купить картину, и о том, что это картина Фридриха. Он предлагает хорошую цену в двадцать пять тысяч рейхсмарок, и уже спустя двадцать четыре часа транспортная компания «Хаберлинг» забирает картину у Брунна в Национальную галерею.

На следующий день собирается закупочная комиссия музея и одобряет сделку – но в наличии только пятнадцать тысяч рейхсмарок. Где раздобыть недостающие десять тысяч? Ханфштенгль знает художественные вкусы рейхсканцлера, то есть его любовь к горной романтике, и отправляет письмо с просьбой к начальнику его канцелярии Отто Мейснеру, приложив фотографию «Вацманна». Спустя пару дней, 19 марта 1937 года, в Национальной галерее дополняют акт о покупке картины важной фразой: «Дополнительно получено десять тысяч марок от фюрера». А чтобы все об этом узнали, Адольф Гитлер сообщает во «Франкфуртской газете» от 9 мая: «Намедни директор Берлинской национальной галереи извлек из тьмы частного владения вид на гору Вацманн, на приобретение которого фюрер и рейхсканцлер выделил солидную сумму».

Это со многих точек зрения примечательное событие. До сих пор это единственное задокументированное пересечение Каспара Давида Фридриха и Адольфа Гитлера. Среди картин, изъятых для будущего «музея фюрера» в Линце, есть все оттенки немецкого романтизма, но нет ни одной картины Фридриха. Гитлер не упоминает его ни в одной своей речи. Есть только высказывания Геббельса о том, что «шеф», как Геббельс всегда называет Гитлера, очень любит нашего Фридриха. Но на самом деле Гитлер относится к картинам Фридриха примерно так же, как Гёте: они для него слишком мрачные, слишком многозначные, не до конца понятно, возвышают они немецкую душу или скорее тянут вниз. Но «Вацманн» – другое дело. Он такой гордый, мужественный, сверкающий, он возвышается над миром, светится величием, картину можно даже принять за образец того возвышенного горного мира, который Гитлер любит в фильмах Лени Рифеншталь.

Возможно, еще важнее то, что Фридрих написал Вацманна под тем же углом, под которым на гору смотрит Гитлер, когда сидит на террасе своей горной виллы под Берхтесгаденом, которая год назад стала его основной резиденцией. Когда такой вид подают на тарелочке с голубой каемочкой, то даже Гитлер не возражает против Фридриха и готов выделить на него немного денег. Всё правильно. Хотя всё совсем не правильно. Изображением величественной природы Фридрих поет оду ее создателю и выражает смирение человека, восхищающегося природой, – Гитлер же понимает эту картину как героические декорации для своих германско-альпийских мегаломанских фантазий.

Как там сформулировал историк идей Исайя Берлин? Одно из самых болезненных открытий состоит в том, что последующие эпохи могут превратить любые духовные достижения в их противоположность.

Эта история оказывается еще более удручающей, если вернуться к тому господину в шляпе, который в 1937 году продал картину Национальной галерее. Дело в том, что Мартин Брунн – еврей, а «Вацманн» Фридриха много лет висел в той комнате его квартиры, которую использовали для тайных встреч еврейской общины Вильмерсдорфа. А теперь Брунну и его семье нужны деньги на эмиграцию. Разумеется, Ханфштенгль умолчал об этом, общаясь с фюрером. Ханфштенгль не только постарался заплатить владельцу-еврею справедливую цену, хотя тот не знал, какое сокровище оказалось у него в квартире, в том же году, когда «Вацманна» выставили в Национальной галерее, он протестовал против удаления из экспозиций экспрессионистов как «дегенеративного искусства». И 26 июля, через полгода после приобретения «Вацманна», его увольняют – возможно, сыграли роль и слухи о том, что деньги Гитлера, отданные за шедевр Фридриха, мастера «нордической расы», попали в руки еврея. Как только становится известно об иудейском вероисповедании владельца, государство подвергает аресту деньги семьи Брунн, причем самым подлым образом в рамках «налога на еврейский капитал». Однако детям Брунна всё же удалось воспользоваться частью этих денег и в 1938 году эмигрировать в Англию, в 1941 году это получится и у родителей.

Вера горами движет. А вера Каспара Давида Фридриха обладает чрезвычайной силой. Тем не менее для того, чтобы «Вацманн» в 1824 году мог несколько месяцев расти в его новой мастерской дома «На Эльбе, 33», сегодня это набережная Террасенуфер, даже Фридриху нужна помощь. Потому что Фридрих никогда не видел гору Вацманн. Он вообще никогда не был в Альпах, он видел только Эльбские Песчанниковые горы, Гарц и Исполиновые горы. По сути дела, он ограничивался территорией будущей ГДР. Грайфсвальд, Нойбранденбург, Рюген, Дрезден. В награду за это в 1974 году была выпущена специальная почтовая марка ГДР.

Так как же Вацманн попал в дрезденскую мастерскую Фридриха? Так же, как к нему попали и все остальные альпийские вершины: благодаря рисункам друзей. Так же, как он пишет ледники по рисункам Карла Густава Каруса, так же и «Вацманна» он пишет по акварели своего любимого ученика Августа Генриха. Тот в 1820 году отправился из мастерской Фридриха в Италию, чтобы там утолить свою жажду (Sehnsucht) света. Но болезнь легких позволила ему добраться только до Альп, он умер в Инсбруке, больной и без денег, вундеркинд, возможно, гений, его акварели и рисунки из Альп принадлежат к числу самых смелых, что появились в Европе в эпоху романтизма. Пятнадцатого августа 1821 года он пишет в дневнике: «Два раза рисовал Вацманн и Берхтесгаден. Многое зависит от единства характера и атмосферы, доминирующих на картине».

Когда Фридрих видит акварели с Вацманном после смерти Генриха, он пытается добиться того самого единства характера и атмосферы. Он берет эти акварели в качестве основы для монументальной картины с Вацманном, призванной стать памятником его безвременно скончавшемуся ученику. И Фридрих не был бы Фридрихом, если бы в своей картине он ограничился одними Альпами – да, под массивной горой мы видим вырастающие из меланхоличного мрака сверкающие вершины Архенкопфа и Грюнштайна, как и на рисунках Генриха, но рядом с ними обнаруживается еще одна странная гора. Это гора Труденштайн в Гарце, которую Фридрих рисовал четырнадцатью годами ранее, 28 июня 1811 года, он взял и передвинул ее на пятьсот семьдесят один километр южнее, потому что ему не хватает интересной средневысокой горы перед Вацманном. (Пятью годами ранее он уже пересаживал Труденштайн, тогда на восток, гора возвышается на картине Фридриха «Местность в Исполиновых горах с поднимающимся туманом».)

В общем, Фридрих – довольно ненадежный свидетель: он пишет Вацманн с фотографической точностью, хотя никогда его не видел, но ставит перед ним геологическую формацию из Гарца, потому что ему так нужно – это то, что мы называем особенно реалистичной пейзажной живописью. А деньги на картину из зала еврейской общины в Берлине поступают от Гитлера, потому что она напоминает ему вид с его террасы в горах. Когда занимаешься Фридрихом и историей его работ, всё только усложняется.

Небольшая передышка. Перед домом на набережной Эльбы, 33, семейство Фридрих разбило маленький огороженный садик, с южной стороны на солнце из саксонской земли вырастает даже фиговое дерево, летом 1822 года оно приносит два плода, о чем Фридрих гордо докладывает жене Каролине. Далее он пишет: «Лук вырос высотой больше локтя, и у него созрели семена. Базилик цветет». Вот такой «Сад и огород» от 27 июля 1822 года.

Жутковато: еще во время Первой мировой войны Каспара Давида Фридриха объявили защитником Германии. В 1915 году выходит первая часть судьбоносного исследования норвежца Андреаса Ауберта о Фридрихе, а именно глава о «патриотических картинах» под абсурдным названием «Бог, Свобода, Родина». Это всё фрагменты, потому что Ауберт умирает во время работы над большой книгой о Фридрихе. Но этот фрагмент – первая книга о Фридрихе на немецком языке в истории. В предисловии особенно отмечается момент выхода книги, ведь это «время, когда Германии приходится защищать себя и свои ценности от враждебного мира». К счастью, бедный норвежец Ауберт к этому предисловию не причастен. Но всякий раз, когда Германия берется за оружие, она вспоминает о патриоте Фридрихе и о его картинах, обличающих французских захватчиков.

Есть у Каспара Давида Фридриха слабые картины, есть вымученные. Не все его произведения – шедевры, он, к счастью, был не Бог, а человек. Кстати, особенно трудно воспринимать его работы, на которых он пытался изобразить любовь. На них сразу вылезает вся его скованность, он расставляет по пейзажам картонные пары любовников, нелепые и ненужные. Мужчина и женщина неловко пытаются обняться в увитых цветами беседках. Печальнее всего это выглядит, пожалуй, на сепии «Лето» из Гамбургского Кунстхалле: чтобы все поняли, что происходит, даже деревья за любовной парой льнут друг к другу, а на передний план картины Фридрих усадил милующихся голубков. Женщина и мужчина увлечены друг другом и держатся за руки. Фридрих по-прежнему не умеет рисовать человеческие фигуры, голова слишком маленькая, руки как у моряка Попая, а чтобы его неумелость не слишком бросалась в глаза, Фридрих отбрасывает нижнюю часть тела. Мы видим фигуры только выше пояса. Любовь без всего, что ниже пояса, – кажется, это художественный идеал Фридриха. За это он тоже получил тумаков от «поколения 68-го». Петер Раутман[89] критикует его за «отсутствие хоть какой-то эротики» у любовных пар. И это, разумеется, следствие мелкобуржуазности и неспособности выйти за пределы своей социальной среды: «Социальный рост был возможен только через постоянное напряжение на работе, через подавление свободной сексуальности». К сожалению, благочестивый отец действительно с детства вбивал такие установки в голову бедному Фридриху. Самые ранние его работы, дошедшие до нас, это упражнения в каллиграфии, к которым отец принуждал отрока Каспара Давида. Первого января 1789 года пятнадцатилетнему юноше приходится в наказание за что-то писать такой текст: «Обуздай свою чувственность. Предпочитай развитие своей души всем чувственным радостям». К сожалению, на протяжении всей жизни он следовал этому завету. Бедняга.

Ну и как же выглядит идеальная земля Фридриха? Наверное, вообще без людей. Ближайшие друзья рассказывают, что он любит отделять себя от остальных. Сам художник пишет так: «Вы называете меня человеконенавистником, потому что я избегаю общества. Вы ошибаетесь, я люблю общество. Но чтобы не начать ненавидеть людей, приходится избегать общения с ними». Ну да. Фигуры людей, появляющихся в его пейзажах, кажутся последними представителями рода человеческого. Да, наблюдателями, бросающими последний взгляд на природу перед собственной гибелью. Апокалипсис неспроста был у Фридриха любимым местом в Библии.

Когда фридриховский «Вацманн» впервые выставляется в 1825 году, он вызывает недоумение у корреспондента «Литературно-дискуссионной газеты»: «Абсолютное отсутствие людей производит пугающее впечатление, глаз ищет хотя бы орла или козу – напрасно, тут нет никакой жизни, кроме жизни воздуха и света, на этой высоте застывает всякое биение живого чувства». Неуютно и художественному критику Карлу Тёпферу[90]: «Не буду отрицать, что при созерцании этих картин нас охватывает чувство одиночества, мрачной пустоты без надежды».

Двенадцатого апреля 1945 года, в 10:30 утра, генералы Дуайт Эйзенхауэр и Джордж Паттон отправляются в глубины шахты, захваченной американцами в Меркерсе, Тюрингия. Германский рейх заканчивает свой земной путь, и американцы осматривают его подземные сокровища. Они стоят глубоко под землей в соляном штоке рудника Кайзерода и видят там необозримые массы золота, которые разместил в феврале тут, за стальными воротами, берлинский рейхсбанк. Куда ни посвети фонариком – сплошные золотые слитки, из мешков блестят бриллианты, Эйзенхауэр нашел имперскую казну. Потом солдаты показывают генералам еще два предмета. Они ведут их к бюсту Нефертити, вывезенному сюда сотрудниками Берлинских художественных собраний. А потом к самой большой из обнаруженных картин, которая почти достает до потолка шахты, это огромный «Вацманн» Каспара Давида Фридриха, гора, спрятанная в горе. Пройдет всего две недели, и американцы под командованием генерала Паттона проедут на танках пятьсот пятьдесят семь километров от этой шахты в тюрингском горном массиве Рён до Берхтесгадена, и с террасы разрушенной резиденции Адольфа Гитлера перед ними откроется тот же вид на Вацманн, что и в середине апреля в Меркерсе. Солнечное весеннее утро, американские подразделения добрались до дачи Гитлера, а Вацманн волшебно сверкает перед ними, как нарисованный.

В начале сентября 1800 года Каспар Давид Фридрих садится в Саксонии в клеть и спускается в шахту во Фрайберге, открытую для посетителей. На дворе жаркий день. Он еще и вспотел, поднимаясь на гору, поэтому под землей сильно простужается. Затем он почти восемь дней лежит в постели и кашляет, не выходя на поверхность земли.

А еще «поколение 68-го» года не может простить Фридриху, что он был революционером только в облаках, но не на земле. Обвиняют в том, что его искусство не было направлено на свержение существующего строя, а сам он не был активистом. Да, он критиковал существующие порядки, правление князей, но сам при этом оставался олицетворением обывателя своего времени: «неспособный взять историю в свои руки», он прячется в «пассивность и полагается на закономерности хода истории». Он никогда, возмущаются представители «поколения 68-го», никогда не осознавал «диалектической связи между объективным процессом и субъективной деятельностью». Да, они требуют, чтобы Фридрих размахивал не кистью, а саблей. А он поступает совсем скверно: крестьяне на его картинах бредут по полям, как туман, люди на морском берегу стоят и смотрят на небо, как на мировой порядок, вот и получается, упрекает Фридриха Петер Меркер из 1974 года, что он «хочет идеологически легитимизировать пассивность своего класса, мелкой буржуазии». Что за бред.

Пассивность человеческих фигур у Фридриха – это именно что его прием, который активизирует всех остальных. Его современников. И нас. Эти фигуры приглашают нас посмотреть на мир их глазами. Они заставляют нас задуматься о нашем взгляде на мир.

Мало кто понял это так хорошо, как датский художник Вильгельм Хаммерсхёй. Благодаря норвежцу Андреасу Ауберту, который заново открыл Фридриха для Германии, Хаммерсхёй видит его работы примерно в 1900 году в Копенгагене и не может отвести глаз от картины «Женщина у окна». Какая странная картина. Женщина, Каролина Фридрих, стоит у окна и смотрит на улицу – и из-за того, что она стоит у окна, мы, смотрящие на картину, не можем выглянуть наружу. Она нам мешает. И нам не остается ничего иного, кроме как смотреть глазами этой женщины. Объединить этот взгляд с нашим взглядом на ее спину. Так мы одновременно ощущаем и пустоту помещения за ней, и полноту мира перед ней. На основе этой картины Фридриха копенгагенский художник Хаммерсхёй выстроил всё свое творчество, вернув тем самым Фридриха в город, где тот учился. Хаммерсхёй пишет энергию пространства, возникающую из-за перекрытого вида из окна и из-за женщины в окне. Хаммерсхёй в свой живописи на пороге XX века по-новому сформулировал тишину, неподвижный воздух, остановившееся время. Но в своих формулировках он пользуется словами Фридриха. Двери на картинах Хаммерсхёя иногда открыты, но открыты беспричинно, бесцельно, почти беспомощно. Хаммерсхёй – это Фридрих в замедленном воспроизведении. Его комнаты так пусты, потому что кажутся сценами, на которых как будто только что разыгрывалась драма Ибсена, Стриндберга или Чехова. Или будет разыгрываться. А нам не стоит забывать, что первой в этих тихих комнатах побывала Каролина Фридрих. Она не стоит у нас на пути, она указывает нам путь.

Возможно, у фигур, повернутых спиной к зрителю[91] на картинах Фридриха, есть совсем простое объяснение. Однажды он побывал в городке Эльстерверда и написал небольшой текст, противоречащий всем легендам, согласно которым отшельник Фридрих совсем не интересовался противоположным полом. Вот что он пишет: «И вспомнил я тех прекрасных девиц, которых видел несколько месяцев назад, когда был там проездом, и сразу поспешил в городок, стараясь успеть до темноты. Медленно шел по тихим улочкам и действительно встретил несколько красивых девиц; это были те же девицы, которых я видел ранее». А потом идет самое главное. Фридрих смотрит им вслед, пока те не скрываются за дверями домов: «Я хорошо различал их через оконные стекла. Но стоило мне любезно кивнуть им, как они краснели, быстро отворачивались и исчезали». Таким образом, Фридрих пишет спины женщин, которыми восхищается, поскольку они стыдливо отворачиваются от его слишком любопытного взгляда. И мы требуем установить в Эльстерверде мемориальную доску: «Здесь родился канонический образ фигур, повернувшихся спиной к Каспару Давиду Фридриху».

В 1820 году в мастерскую к Фридриху приходит Петер Корнелиус[92], новоиспеченный ректор Дюссельдорфской академии художеств и самый знаменитый представитель религиозной живописи, так называемых назарейцев[93], и Фридрих демонстративно садится на пол, предлагая Корнелиусу единственный стул. Он говорит, что таким образом выражает почтение высокому гостю. Но на самом деле он ненавидит назарейцев, презирает их попытки оживить Ренессанс и былую набожность, презирает их нерешительные метания между прошлым и настоящим. Набожный Фридрих уверен, что обновление веры может прийти только от самой природы и от современного человека, глаза которого способны увидеть создателя. Сидя на земле, он знает, что находится на почве фактов, а Корнелиус на самом деле сидит между двумя стульями.

Всё смешалось у него в голове. Каспар Давид Фридрих пишет картину в Дрездене, у себя в полутемной мастерской, и на мгновенье закрывает глаза. Корнелиус наконец-то ушел. Перед внутренним взором Фридриха появилась картина, но одновременно с ней пришло столько эмоций и обрывков воспоминаний, что он не может в них разобраться. Фридрих видит себя стоящим на окраине Засница на острове Рюген, вот он снова идет по длинной тропе через высокий буковый лес, совсем один, он еще молод, это было много лет назад, тогда его охватила хандра, но вид на морской простор со скалистого берега вернул ему душевное спокойствие. Одновременно в его голове мелькают воспоминания о драматическом походе на Меловые скалы четыре года назад, когда он перепугался за жизнь своего друга Куммера, это была штормовая ночь, а тот полез на скалистый выступ и застрял там, не мог сдвинуться ни вперед, ни назад. Фридрих вспоминает, как он подполз сверху к краю скалы и подбадривал Куммера, но тот только кричал ему сквозь дождь и ветер свои последние, отчаянные пожелания, просил что-то передать жене и детям в Дрездене, если он не переживет эту ночь на Меловых скалах. Фридрих снова ощущает холодный пот на спине, как тогда, когда он побежал звать на помощь лесника, вспоминает, как ломился к нему в дверь и как им обоим в конце концов удалось с помощью веревки вытащить совсем обессилевшего и промокшего Куммера наверх.

Все эти картины Фридрих видит, когда вспоминает о белоснежных Меловых скалах, так храбро поднимающихся над каменистым берегом к северу от Засница, похожих на зубы древнегерманского великана. Но вот в душе Фридриха появляется улыбка, он вспоминает, как был на этих скалах в прошлом году, как он снова смотрел с них вниз, на искрящуюся лазурь моря, могучий прибой которого хорошо слышен наверху – не то что на берегу сонной Эльбы, которая тихо несет свои воды под занавешенными окнами его квартиры. В прошлом году Фридрих побывал на Меловых скалах в необычной компании: с Линой, недавно ставшей его женой, во время свадебного путешествия. Она была в таком восхищении от вида, что не могла справиться с чувствами, он вспоминает, как она в полузабытьи стала срывать цветочки, растущие вокруг. Вместе с ними из Грайфсвальда приехали его любимый брат Кристиан с женой Элизабет, они вчетвером поднялись сюда через лес из Засница, это был ужасно долгий путь, потому что женщины постоянно спотыкались о корни и жаловались на неподходящую обувь. Но потом они всё же добрались до скал, и все разговоры прекратились, все благоговейно смотрели на белизну мела и синеву воды, а над ними сплелись зеленые ветви буков.

«И всё-таки не стоит путешествовать с бабами, – думает Фридрих, – в следующий раз поеду один». Но сейчас нужно написать картину. Вот только как соединить в одной картине все чувства, все причудливые воспоминания? Непонятно. Он роется в своих набросках, подбирает акварели и карандашные рисунки с Меловых скал, он хочет написать тот обрыв с максимальной точностью, это хоть какая-то опора. И тот могучий бук справа, где видна скала Малый Штуббенкаммер, он ведь рисовал этот бук, Фридрих лихорадочно роется в набросках двадцатилетней давности. Каждый раз, оказываясь в тупике, в живописи и в жизни, он ищет опору в природе. А люди на картине – с ними он потом как-нибудь разберется. Ох уж эти люди, лучше бы их вовсе не было, думает Фридрих. Но тут дверь мастерской открывается, в дверях стоит Лина, она говорит: «Обед готов, ты идешь?»

Русский писатель Александр Тургенев пишет в 1825 году о Фридрихе после долгого разговора с ним в мастерской: «Можно мечтать над его произведениями, но ясно понимать их нельзя, ибо и в его душе они не ясны. Это мечтания – сон, видения во сне и в ночи. <…> Так и слова его: он сам говорит, что объяснить ни мысль, ни картины, их изображающие, не может…»[94] Разве это не успокаивает?

«Меловые скалы на острове Рюген» – наверное, сегодня самая известная картина Фридриха. Но прежде всего это загадка. Мы не знаем, когда она была написана, и не знаем, для кого. Да, многочисленные гости его мастерской постоянно рассказывают о «рюгенских пейзажах», которые они видели у него, упоминают и Штуббенкаммер, белые скалы к северу от Засница, но никто никогда не видел человеческих фигур на переднем плане, а эту троицу было бы невозможно обойти вниманием. Сидящую слева среди цветов женщину. Стоящего в центре на четвереньках мужчину, который снял цилиндр, и еще одного справа, прислонившегося к дереву и глядящего вдаль. Написаны тонны литературы по вопросу о том, кто эти люди.

Если в центре Фридрих изобразил себя подползающим к краю обрыва, то с какой стати там цилиндр – Фридрих никогда не надевает ничего подобного, когда путешествует по своему любимому Рюгену. Может быть, это цилиндр молодожена? Нет, эта фигура скорее выступает антиподом человека с правой стороны картины в старонемецком платье, Фридрих очень любил писать эти костюмы, хотя они были под запретом. Немец-традиционалист справа уверенно смотрит вдаль, а горожанин в центре смотрит в никуда. А если картина как-то связана со свадебным путешествием и братом Кристианом, то получается нарушение семейной идиллии, если он убрал с картины жену брата Элизабет, которая была частью их четверки. Загадка на загадке. Фридрих слишком тщательно и ярко написал эти фигуры, это не просто чьи-то спины, сумрачные немые фигуры на других картинах, нет, если это и не конкретные персоналии, то совершенно точно персонажи.

Само присутствие таких непривычных фигур на картине Фридриха могло поспособствовать тому, что в течение XIX столетия все забыли о том, кто же написал их. Да, мы всегда должны держать перед глазами тот факт, что имя Фридриха было практически забыто с 1890 по 1900 год. Импрессионизм давно пришел на смену натурализму, образованная немецкая публика теперь знает Бёклина, Ленбаха и Тома́, их картины теперь висят в гостиных.

В Берлине на рубеже веков лучше помнят Карла Блехена[95], благодаря его почитателю Максу Либерману. Блехен был темпераментным пейзажистом, его работы отличали смелость и новаторство. На пейзажах Блехена часто стоят крупные человеческие фигуры, возможно, именно по этой причине в каталоге берлинского Аукционного дома Лепке[96] в 1903 году появляется вот такая картина «Карла Блехена»: «Меловые скалы Штуббенкаммер на Рюгене с видом на море. Стаффаж – три человека в костюмах своего времени». Когда картину в 1915 году повторно выставляют на аукцион в качестве картины Карла Блехена, ее приобретает известный коллекционер Блехена Юлиус Фройнд, один из самых примечательных немецких коллекционеров еврейского происхождения в вильгельминовской Германии. Фройнд вешает картину в свою роскошную, большую квартиру на недавно отстроенной Баварской площади в Берлине. Но он постоянно покупает новые картины, поэтому «Меловые скалы» постепенно мигрируют из гостиной в сторону одной из детских комнат. В 1908 году у него родилась дочь Гизела, и «Меловые скалы» уютно располагаются над ее кроватью. Там они благополучно переживут Первую мировую войну.

В 1920 году в гости к Фройнду приходит искусствовед Гидо Йозеф Керн[97], и хозяин гордо показывает свою коллекцию. Гостю интересно буквально всё, поэтому они даже заходят в комнату двенадцатилетней Гизелы, чтобы взглянуть на «Меловые скалы» Блехена. Но Керна, специалиста по Блехену, ждет разочарование. Блехен оказывается Фридрихом. Курт Карл Эберляйн публикует картину в журнале «Гений», причем невиданную для того времени цветную репродукцию, и «Меловые скалы» впервые сверкают на весь мир.

В 1930 году Фройнд продает своего нового Фридриха коллекционеру Оскару Рейнхарту[98] из Винтертура, спасая таким образом от гибели. Фройнду приходится эмигрировать, всю его коллекцию в 1942 году пускают с молотка, и она разлетается по свету, а квартиру на Хаберландштрассе, в которой так долго инкогнито жили «Меловые скалы», разрушают бомбежки 1945 года. Во время работы над этой книгой я сходил посмотреть на место, где сто лет назад стоял этот дом, там до сих пор пустота – там, где шестнадцать лет провисел волшебный воздух над морем у Меловых скал, написанный Фридрихом двести лет назад.

После эмиграции во Францию Гизела Фройнд уже будет зваться Жизель и станет очень известным фотографом. Первую «лейку» отец купил ей еще тогда, когда они жили на Баварской площади в Берлине. Когда в Париже ее спрашивают, откуда она родом, она отвечает с улыбкой: «Я выросла под Меловыми скалами на острове Рюген».

В 1903 году «Меловые скалы» еще считаются работой Карла Блехена, а их владельцем в аукционном каталоге указан прусский «принц Георг» – это довольно любопытно, однако до сих пор вызывает вопросы, как она попала к нему. Причем у этого принца было столько связей с Фридрихом, что можно надеяться на то, что скоро мы узнаем больше о загадочном укрытии, в котором главное произведение Фридриха так хорошо пряталось примерно с 1820 года до самого конца XIX века. Известно, что матерью Георга была увлеченная искусством Вильгельмина Луиза фон Ангальт-Бернбург, в родительском имении которой в Балленштедте придворным художником был сын Герхарда фон Кюгельгена, друга Фридриха. Кроме того, она близко общалась с художницей Каролиной Бардуа, писавшей портреты и герцогини, и Фридриха, а еще она ездила в 1821 году на лечение на Рюген и видела там Меловые скалы – всё складывается в единую картину. А муж Луизы, принц Фридрих Прусский, племянник Фридриха Вильгельма III, тоже приобрел картину Каспара Давида Фридриха, явно по совету кронпринца Фридриха Вильгельма IV, собиравшего картины Фридриха; она висит в его дворце на Вильгельмштрассе в Берлине, перестроенном по проекту Шинкеля. Но если кому-то вдруг покажется, что там-то и была зарыта картина – то нет, в описях той картине сопутствует приписка «крест», то есть у мужа явно была работа с каким-то христианским мотивом…

Как бы то ни было, отец Георга – большой романтик по части крепостей, и, когда он с женой переезжает на Рейн, чтобы руководить военной администрацией в новых областях Пруссии, он перестраивает в сказочном средневековом стиле крепость Райнштайн, а замок Йегерхоф становится центром интеллектуальной жизни Дюссельдорфа. Но где бы мы ни искали, в инвентарных книгах замка, на десятках акварелей принцессы Луизы с изображением всех ее комнат – нигде нет «Меловых скал», ни в Берлине, ни на Рейне. Так что до сих пор ничего не ясно – возможно, принц Георг, родившийся на Рейне в 1826 году, получил картину в наследство от родителей и как-то прошляпил авторство Фридриха, а потом приписал ее Карлу Блехену, потому что в конце XIX века это было модно. А может быть, он сам купил картину в Берлине уже как Карла Блехена. Как бы то ни было, принц Георг – великолепный эксцентричный персонаж в Берлине кайзеровской эпохи, открыто демонстрирующий свой дендизм и свою гомосексуальность, проводящий долгие берлинские дни, гуляя в Тиргартене, сочиняя исторические драмы и болтая с друзьями, а когда ему становится скучно, он покупает что-то из мебели или какую-нибудь картину. Когда он умирает в 1902 году, многое из этой мебели и картин переходит императору Вильгельму II, а «Меловые скалы» принца Георга в 1903 году выставляют на продажу у Лепке. Откуда бы он их ни взял – главное, что он сохранил их вплоть до XX века, за что ему спасибо.

На протяжении долгих, тревожных летних месяцев 1813 года Фридрих встретил в Криппене не только Наполеона. Нет, пока он в растревоженных чувствах бродил по окрестностям, он нашел два из своих главных мотивов. Когда смеркается и вокруг спокойно, он надевает сапоги и поднимается по крутым тропам в Эльбские песчаниковые горы. По пути он внимательно присматривается к камням вдоль дороги. Две сотни лет спустя фотограф и писатель Франк Рихтер пройдет по всем этим дорогам. Благодаря ему теперь мы знаем, что большой песчаниковый валун, рядом с которым стоят «Двое мужчин, созерцающих луну», находится у дороги под названием Пюшельвег, ведущей из Криппена в Райнхардтсдорф, сразу за последними домами деревни. А где находится камень, на котором стоит легендарный «Странник над морем тумана»? Его разыскал Карл-Людвиг Хох, когда писал докторскую работу о фридриховском «благоговении перед природой». Он до сих пор скромно лежит на склоне, нужно только подняться из Криппена на гору Кайзеркроне. На камень можно забраться и посмотреть вниз, в долину, а если повезет, то из долины даже поднимется туман.

Воздух – Каспар Давид Фридрих, «Странник над морем тумана» («Der Wanderer üer dem Nebelmeer»), ок. 1817 (bpk / Hamburger Kunsthalle, SHK / Elke Walford)

Каспар Давид Фридрих в любое время готов принимать гостей в своей мастерской в Дрездене. Он всегда предлагает визитерам свой стул, второго у него там нет, показывает картину на мольберте, над которой в данный момент работает, приносит из кладовки старые работы. Он любит поговорить о своей живописи и, разумеется, всегда надеется удачно продать какую-нибудь картину. Его мастерская – проходной двор, в одном из писем он упоминает, что в ней одновременно говорят на русском, французском и английском языках. Вечный день открытых дверей на набережной Эльбы, 33.

Есть только одно исключение: «Он сейчас рисует воздух, – говорит его жена гостю, позвонившему в дверь, – сейчас ему нельзя мешать, знаете, рисование неба для него – как богослужение». Да, именно так она говорила.

Каспар Давид Фридрих родился 5 сентября 1774 года в Грайфсвальде, в полчетвертого утра, и под необычными звездами: он Дева, и по знаку Зодиака, и по асценденту. По мнению астрологов, такая констелляция светил неизбежно означает аккуратность и любовь к порядку, и тому, кто хочет убедиться в наличии этих качеств у Фридриха, стоит заглянуть в его мастерскую, хотя бы на картинах его друга Керстинга: в ней царит идеальная чистота, она совершенно пуста, один стул, один мольберт, пол и стены без украшений. «Опрятность всему голова», – написал Фридрих в одном из ранних, трогательно неуклюжих стихотворений, а чтобы никто не сомневался, добавил в следующей строфе: «Люблю опрятность». Позднее он также ценит в живописи и в быту «идеальную чистоту».

Итак, живопись в духе немецкого закона о чистоте пива[99]. И, несмотря на постоянные визиты, Фридрих допускает в свою мастерскую всего три инструмента и вешает их на гвоздь в стене рядом с мольбертом: треугольник, линейку и рейсшину, чтобы точно рассчитывать золотое сечение для своих картин. Да, он неисправим: там, где мы хотим видеть только чувства, мечту (Sehnsucht), набожность, преданность природе, у Девы Фридриха весь эффект картины основан на перфекционизме и миллиметровой точности. Возможно, именно страсть к упорядочиванию так влечет его к Деве Гёте, который пытается весь мир встроить в некую высшую систему. А Гёте по асцеденту – Скорпион, поэтому он пускает по адресу Фридриха, двойной Девы, ядовитые стрелы, когда тот отказывается писать «поучительные» и «жизнерадостные» картины, какие ему были бы по нраву.

Фридрих любит звезды, планеты и луну. Да, он почитает повелителей неба. Но верит он только в силу Бога, а не звезд.

В 1974 году, к двухсотлетию со дня рождения Фридриха, в ГДР выпускают почтовые марки, посвященные художнику, который, вот счастье-то, и родился на территории будущей ГДР, и жил там, благоразумно отказываясь от поездок за Запад или за границу, об Италии он не смел и мечтать. В каталоге дрезденской «Галереи новых мастеров» Фридриха нелепейшим образом объявляют предтечей марксистского взгляда на человека, да и социалистического реализма тоже. Разве он не говорил, что люди – «рабы в руках князей»? Вот. Разумеется, о религии, ключевом факторе для понимания Фридриха, ни слова в стране, где даже ангелов переименовали в «новогодних кукол с крыльями». Однако накануне сдачи в печать Йоахиму Найдхардту, умнице-куратору, удается впихнуть в каталог свою статью о глубокой набожности Фридриха, о его вере в воскресение и христианском ожидании спасения – иначе, уверен Найдхардт, невозможно понять этого художника. Когда дирекция замечает статью, уже поздно, каталог напечатан – поэтому куратор Найдхардт получает нехристианский выговор, а директор, в свою очередь, социалистический орден за заслуги. В том же 1974 году Найдхардт едет в Гамбург на искусствоведческую конференцию, на которой обсуждают Фридриха, и не верит своим ушам. Нигде в мире в начале 70-х годов не было такого марксистско-ленинского подхода к Фридриху, как в академических кругах Западной Германии. Критики вне себя от того, что Хельмут Бёрш-Зупан в своем новом фундаментальном издании работ Фридриха повсюду разглядел христианские символы рая и воскресения – в березах, в елях, в якорях… Найдхардт с улыбкой говорит, что в ГДР порадовались бы, если бы узнали, как активно на Западе борются за марксистскую интерпретацию Фридриха.

Гёте всё-таки решает дать шанс этому странному Каспару Давиду Фридриху. У него есть, конечно, ощущение, что этот художник пошел по «неверному пути», а еще он признавался братьям Буассере, что ломал картину Фридриха, чтобы «охладить его пыл», но так уж и быть, он попробует не быть таким, потому что сейчас этот чудак Фридрих может пригодиться. Гёте увлечен англичанином по имени Люк Говард[100], которому первому удалось проникнуть в казалось бы непроницаемые облака на небе и встроить их в стройную систему: stratus, cirrus, cumulus[101] и так далее, наконец-то у невыразимого над нашими головами появились имена, Гёте взволнован и благодарен, он немедленно пишет довольно плохое и очень облачное стихотворение на эту тему.

А потом он через свою симпатичную подругу Луизу Зейдлер, которая покорила и сердце художника, спрашивает у Фридриха, не сможет ли тот нарисовать для него три главные формы облаков, своего рода графическую иллюстрацию, чтобы она всегда была у него перед глазами и не нужно было выглядывать в окно. И Гёте, и Луиза Зейдлер знают, что Фридрих прекрасно справится с такой задачей, да, ведь он по дружбе помогал Луизе рисовать «воздух», как это тогда называлось, на ее картинах, в чем она без стеснения признаётся.

Итак, наступает момент, которого Фридрих ждал много лет: король поэтов дает ему небольшое, несложное поручение. Очевидно, что он хочет восстановить мир между ними. И именно за этот момент многие любят Фридриха, потому что он говорит «нет». Это без меня. Я по-другому понимаю искусство, отвечает он. И, скорее всего, думает при этом: по-другому понимаю небо.

Очень облачным днем 8 октября 1816 года Зейдлер пишет в Веймар, что из-за обращения Гёте над мягкой душой Фридриха сгустились черные грозовые тучи. Она еще немного ходит вокруг да около, потому что не хочет приносить Гёте плохие новости, кому же захочется сообщать кумиру своей эпохи об отказе. Но вот, вымучивает она дальнейший текст, такая неприятность, но Фридрих увидел «в этой системе издевательство над пейзажной живописью». Да, к сожалению, она вынуждена сообщить господину тайному советнику в Веймар: Фридрих «опасается, что легкие и свободные облака будут принудительно встроены в эту рабскую иерархию». Как строгая гувернантка, Зейдлер называет Каспара Давида Фридриха «непослушным».

Ах, как же Фридрих прав, что не слушается. Небо для него – волшебное, священное место, он не может низвести его до естественнонаучного учебного пособия, как того желает тайный советник, который так ценит порядок в минералах и созвездиях. Который и на небе хотел бы всё расставить по полочкам.

Писатель Ральф Ротман в своей очень облачной «Теории дождя» свел отношения между Гёте и Фридрихом, то есть между классицизмом и романтизмом, к максимально короткой математической формуле:

Классицизм: А плюс В равно С.

Романтизм: А плюс В равно бесконечность.

Когда Фридрих по утрам и по вечерам выходит гулять вдоль Эльбы, над рекой и городом обычно царит восхитительный, торжественный покой. А больше всего он любит, когда город укутывают туманы или когда накрывает белая вата, делая реальность не такой назойливой. Одни только церкви Старого и Нового города торчат из клубов тумана. «Когда природу окутывает туман, – пишет Фридрих, – она становится больше, грандиознее, она обостряет фантазию и создает напряженное ожидание, как девушка под вуалью». Да, Фридрих любит, когда природа надевает на свое лицо вуаль, а его ассоциации с укутанной девушкой свидетельствуют о том, что для него это почти эротическое переживание. Туманное для него значит красивое.

Фридрих ненавидит жару. Он вырос на море, и для него чем прохладнее воздух, тем лучше. А шуба, подаренная братом Генрихом, делает его настолько самоуверенным, что он совершает долгие прогулки даже на морозе в минус двадцать. Когда он возвращается домой, с шубы сыплется иней, а с рыжих бакенбард – льдинки. Но это не проблема. На следующее утро он опять идет гулять, потому что ему «доставляет огромную радость закутаться и бороться с зимой».

Разумеется, горячая история ледяных отношений между Гёте и Каспаром Давидом Фридрихом еще не закончена. Последний акт их вечной пьесы, иногда трагедии, а иногда комедии, начинается вечером невыносимо жаркого 27 июля 1994 года во Франкфурте-на-Майне. Двое мужчин прячутся вечером на выставке «Гёте и живопись» во франкфуртской галерее Ширн. Когда на город опускается темнота, они нападают на охранника, отбирают ключи, связывают его и заталкивают в кладовку. Затем они похищают с выставки две картины английского романтика Уильяма Тёрнера и одного Фридриха, картину «Клубы тумана», который случайно висит рядом, а у них в сумке еще остается место. То есть Фридрих – рыба, случайно попавшая в сеть. Потом садятся с сумкой в грузовой лифт, открывают похищенными ключами ворота на улицу, со стороны Франкфуртского собора. И растворяются в ночи. Три картины были застрахованы на сумму шестьдесят два миллиона марок.

Случайная свидетельница видит, как воры выходят из музея и укладывают картины в припаркованную машину. Она хочет вызвать полицию и бежит к ближайшей телефонной будке, но перед будкой толпятся злые люди, машины которых полиция эвакуировала из-за какого-то праздника и которые хотят поскандалить по этому поводу. Никто не пропускает даму к телефону. И ей удается сообщить о краже только тогда, когда воров и след простыл.

Кража? А разве это не было с самого начала сплошным недоразумением, что именно такую туманную, мрачную картину Фридриха показали на выставке, посвященной Гёте? В небе громоздятся облака, не поддающиеся никакой систематизации, они рассказывают свою историю, освещенные сзади далеким вечным светом. То есть картина дрезденского вечернего неба с множеством взлетевших ворон, создающих волшебную атмосферу напряженной тишины, томительной меланхолии (sehnsüchtige Melancholie), за которую мы так любим Фридриха – и которую так ненавидит Гёте.

Поэтому не так уж и очевидно, что 28 июля 1994 года неизвестными была совершена «кража» картины с выставки, как может показаться людям, плохо знакомым с историей искусства. Может быть, юридически это была «необходимая самооборона согласно параграфу 32» или, по крайней мере, случай «оправданной необходимости согласно параграфу 34», а воры хотели вызволить картину Фридриха из опасной ситуации. Их действия также можно интерпретировать как «освобождение заложника», ведь Фридрих вряд ли хорошо себя чувствовал на выставке про Гёте, так что воры спасли его от издевательства со стороны псевдодруга. Да, для этого они связали охранника и украли картину, но это можно считать «действиями в случае крайней необходимости согласно параграфу 904 федерального свода законов». Но ничего из вышеперечисленного не упоминалось в суде над взломщиками. Их закатили в тюрягу на восемь и одиннадцать лет, к сожалению, их адвокаты мало разбирались в истории мировой культуры. В противном случае они процитировали бы одну фразу из каталога выставки «Гёте и живопись», которая неопровержимо доказывает, что картине Фридриха нечего было там делать: «Картина „Клубы тумана“ – характерный пример того, что увлечение Фридриха атмосферными феноменами не резонирует с метеорологическими интересами Гёте».

Той же ночью, когда стало известно о краже, шокированная директриса франкфуртской галереи срочно требует связи с директором Гамбургского Кунстхалле, потому что Фридриха для выставки взяли именно оттуда. Она не может дозвониться и оставляет сообщение на автоответчик, рассказывая о случившейся трагедии. Она пытается дозвониться в Гамбург и на следующее утро, но директор не подходит, мобильных телефонов тогда еще не было, и она опять оставляет сообщение. Она совсем ничего не понимает, когда в полдень ей звонит злой гамбургский директор и спрашивает, почему она до сих пор с ним не связалась. Оказывается, она оставляла сообщения гамбургскому стоматологу с такими же именем и фамилией.

Дерзких воров схватили довольно быстро, они по глупости оставили на двери грузового лифта отпечатки своих пальцев, уже имея при этом судимости и будучи известными полиции, поэтому вскоре их задерживают в привокзальном районе Франкфурта. Но от картин ни слуху ни духу. В тюрьму садятся только исполнители, а о заказчиках по-прежнему ничего не известно, они скрылись в «клубах тумана», густых, как на картине Фридриха. И вот что интересно: иногда облака как будто рассеиваются, но потом сгущаются еще сильнее и покрывают всю историю густым туманом.

Под подозрение в качестве заказчика попадает югославский мафиози по кличке Стево, на франкфуртском диалекте «старина Штефан». Он вроде бы пытается быстро продать Фридриха и обоих Тёрнеров в Марбелью, но ничего не выходит, и он решает хранить их, пока шум не утихнет. Поэтому он берет три картины, кладет в багажник своего «Мерседеса» и едет в автомастерскую некоего Йозефа С., венского механика, который по полдня лежит под машинами. Уже много лет он тюнингует машины боссов югославской мафии.

Мастерская неприметно расположилась во дворе на Вальдшмидтштрассе во Франкфурте, прямо напротив огромного зоопарка в районе Остенд. Когда Йозеф С. лежит под машинами, он слышит крики из птичника, а иной раз, когда уже стемнело, тявканье африканских гиен.

Итак, в августе 1994 года Стево приезжает сюда и просит своего доверенного автомеханика о небольшом одолжении. Можно оставить эти три старых картины, завернутые в покрывала, где-нибудь между шин? «Не вопрос», – отвечает Йозеф С., для него такие услуги – часть сервиса, как он потом скажет в суде. На колоритном австрийском диалекте он скажет: «Югослав как бы невзначай спросил – мол, пусть они полежат у тебя за шинами?» Конечно, пусть полежат.

В какой-то момент в криминальную полицию поступает сигнал, что Стево – заказчик дерзкого похищения картин, и полицейские пытаются выйти на след через подставных покупателей, но безуспешно. Вскоре Стево задерживают в его любимой пивной «Синяя вода» во Франкфурте, он тогда еще удивил полицейских просьбой дать ему допить пиво.

Его арестовывают, но за следующий день выпускают – не хватает улик. У него отличный адвокат. Адвоката зовут Эдгар Либрукс. Либрукс носит клетчатые пиджаки и галстук, он сын философа и скульптора, защитник по уголовным делам с обширными связями в криминальном мире. Через несколько лет лондонская галерея Тейт, еще не потерявшая надежду найти две свои ценные картины Тёрнера, присылает во Франкфурт своего лучшего специалиста, и тот заходит в канцелярию Либрукса во франкфуртском районе Вестенд. Тайный агент Юрек Рокошински по кличке Рокки, «Калле Блумквист»[102] по кражам произведений искусства, на какое-то время переезжает во Франкфурт, чтобы найти и вернуть обе картины Тёрнера – действительно связанные с Гёте, в отличие от картин Фридриха, потому что представляют собой реакции на его учение о цвете, они называются «Свет и цвет» и «Тень и тьма».

Рокки просит помощи в поисках Тёрнера, и хитрющий Либрукс просит у франкфуртской прокуратуры гарантий того, что это будет «чрезвычайная ситуация», не подпадающая под действие законов, чтобы эта история не превратилась для него в «Шоу ужасов Рикки Хоррора». Прокуратура соглашается, что возвращение картин важнее преследования заказчиков. Как прекрасно, когда искусство вдруг оказывается важнее закона. Также Либрукс требует гарантий, что его не обвинят в сокрытии краденного, а то будет еще прекраснее, если он поможет, а потом получит обвинение (хотя это едва не произойдет).

Получив гарантии, он начинает действовать. До сих пор неясно, что ему было известно изначально и что он разузнал, но Эдгару Либруксу пришлось ходить темными тропами и ловить рыбу в мутной воде, пока не наступает ночь, когда два посредника завязывают ему глаза и снимают повязку только в лесной хижине под Оффенбахом. Там Либруксу темной ночью показывают одну из двух украденных картин Тёрнера с подходящим названием «Тень и тьма». Возвращаются ли картины затем в свое укрытие за шинами или остаются в хижине под Оффенбахом – никто не знает.

А вот что мы знаем точно: Либруксу удается получить от галереи Тейт согласие на выкуп в размере пяти миллионов фунтов за каждую из картин – а затем он передает их в своей франкфуртской канцелярии счастливым лондонским галеристам, в 2000 году первую, а в 2002-м вторую. Выкуп за первого Тёрнера он передает посредникам в неприметном пластиковом пакете на пешеходной улице Цайль во Франкфурте. Или посредникам посредников, кто их разберет. Во второй раз он передает деньги в чемоданчике, на скамейке в парке города Бад-Хомбург. Передает кому? В суде Либрукс называет их просто «люди». Название картины Тёрнера «Тень и тьма» идеально подходит всей этой многолетней игре в прятки.

Название картины Каспара Давида Фридриха «Клубы тумана» тоже отлично описывает туманные, многолетние поиски картины. В какой-то момент все потеряли надежду. Страховая компания уже выплатила Гамбургскому Кунстхалле, которому принадлежит произведение, компенсацию в 1,9 миллиона марок – и музей сразу тратит эти деньги на новые приобретения, чтобы не пришлось возвращать их в городской бюджет.

Но вот в начале января 2003 года, спустя девять лет после кражи, в канцелярию Эдгара Либрукса приходят два слегка потрепанных мужичка, это Йозеф С. и его друг Хартмут К., у них потухшие глаза, им уже за шестьдесят. Они рассказывают, как в свое время хранили картины Тёрнера за автомобильными шинами. И о том, что у них осталась еще одна картина, и это Фридрих. Им надоело хранить ее за шинами, а «владельцы», как они выражаются, давно уехали из Франкфурта. Те югославские мафиози, которым Йозеф С. так долго понижал клиренс их «мерседесов», ездят теперь на высоких кроссоверах или вообще сгинули, поэтому ему пришлось закрыть мастерскую и открыть кафе в привокзальном районе. Он желает получить выкуп от Кунстхалле, чтобы вместе с друганом перебраться на Кубу. Начать там новую жизнь и всё такое. Либрукс связывается с Кунстхалле и пытается подобраться к картине. Он каждую неделю снижает цену, старые жулики паникуют, они ощущают себя под колпаком, а им хочется в Гавану. Йозеф С. вроде даже женился на двадцатилетней кубинке, чтобы получить гражданство. Но не будем придираться, жена Каспара Давида Фридриха тоже была младше почти на двадцать лет.

Сначала аферисты-путешественники требуют от Либрукса полтора миллиона евро. Потом сумма снижается до двухсот пятидесяти тысяч евро. Либрукс сам берет взаймы в Швейцарии и выкупает картину, потому что Гамбургский Кунстхалле еще ищет мецената для этой операции.

Место передачи Фридриха он не раскроет ни на одном судебном процессе, но вот что нам известно: вечером 16 июля 2003 года Эдгар Либрукс едет на своем «Мерседесе-кабрио» в неизвестное место и возвращается с картиной Фридриха, завернутой в грязные тряпки. Он не знает, куда положить картину, открывает крышку рояля, стоящего в углу его огромного кабинета в канцелярии, и прячет картину под этой крышкой. Следующие недели ему приходится обходиться без игры на рояле.

Когда он звонит менеджеру Гамбургского Кунстхалле и сообщает, что Фридрих у него, у того перехватывает дыхание. Во-первых, потому, что меценат, готовый дать двести пятьдесят тысяч евро, в последний момент соскочил, дело показалась ему слишком скандальным, а во-вторых, потому, что придется возвращать 1,9 миллиона марок страховки, которые давно потрачены. И вот Либрукс сидит с картиной, с долгом в двести пятьдесят тысяч евро, которые он выплатил жуликам, а теперь еще и с обвинением от Кунстхалле в сокрытии краденого. Переговоры ни к чему не приводят. Фридрих лежит в рояле. Надо возвращать двести пятьдесят тысяч евро. В такой ситуации даже этот человек со стальными нервами теряет самообладание. 26 августа от открывает рояль, достает закутанного в тряпки Фридриха и едет в галерею Ширн, расположенную в паре кварталов от него. Возможно, Либрукс подумал, что не только убийцы возвращаются на место преступления. Похищенные ценности тоже могут возвращаться – «я решил пошутить», с улыбкой скажет Либрукс в суде. Пожалуй, Каспару Давиду Фридриху достался не самый плохой адвокат.

Ну так вот – Либрукс паркует свой «Мерседес-кабрио» прямо напротив заднего входа в Штирн, рядом с ратушей, берет Фридриха под мышку, заходит внутрь и вручает недоумевающему охраннику, охранник звонит завхозу, растерянный завхоз забирает картину. Либрукс едет в свою канцелярию и играет на освобожденном рояле что-то из Моцарта.

Спустя несколько дней картину спецтранспортом доставляют из Франкфурта в Гамбург. Гамбургский Кунстхалле с благодарностью принимает ее и уже осенью 2003 года возвращает в экспозицию. Из-за того, что Кунстхалле не желает возмещать Либруксу сумму выкупа в двести пятьдесят тысяч евро, тот подает в суд. И благодаря суду мы знаем все увлекательные подробности этого фантастического ограбления. Кунстхалле требует квитанцию о передаче суммы выкупа. «В привокзальном районе Франкфурта не принято выдавать квитанции за краденный товар», – отвечает Либрукс с ехидной улыбкой. Суд признает его правоту. Кунстхалле обязан компенсировать его затраты. А Либрукс говорит, что преступники в этой ситуации вели себя гораздо порядочнее, чем музей.

В 2003 году внимательные посетители могли заметить, что в верхней части «Клубов тумана», у рамы, видны три отпечатка пальцев. Люди гадали, чьи это отпечатки – Стево, Эдгара Либрукса, посредников или завхоза франкфуртской галереи. Но как бы то ни было, это свидетельства отличной детективной истории.

В Дрездене можно сесть в замечательный скоростной поезд старого типа и наслаждаться неторопливой поездкой, есть австрийские блинчики и клецки, успеть утром посмотреть в Дрездене на «Большой заповедник» Фридриха, днем на «Монаха у моря» в Берлине, а к вечеру завершить программу «Странником над морем тумана» и «Ледовитым океаном» в Гамбурге. Важно не забыть и о вернувшихся на свое место «Клубах тумана», которым никак не навредили годы, проведенные за шинами и в рояле. Но мое сердце за десятки лет покорила маленькая и практически неизвестная картина Фридриха из Гамбургского Кунстхалле. Она называется «Проплывающие облака», имеет размер всего восемнадцать на двадцать четыре сантиметра – и содержит в себе целый мир.

На этой картине доминируют горизонтальные полосы: наверху облака как будто неподвижны и напоминают занавес, где-то над далекой равниной тянутся после грозы дождевые тучи, еще дальше видны горы, на переднем плане полоска густой зелени, а в самом низу, прямо перед нами – гряда темных камней. То, что кажется точным, написанным с натуры пейзажем, на самом деле представляет собой, как и всегда у Фридриха, смесь воспоминаний и фантазии. В одном из писем 1820 года он честно называет эту маленькую картину «смутным воспоминанием о Броккене». В Гарц он ездил в 1810 году, в то время и появились наброски. За прошедшие десять лет туман в голове Фридриха рассеялся. И сгустился. Тучи улетели. И вернулись. Кажется, что ветер дует слева, а на заднем плане – справа. Какой-то хаос. Так что же мы тут видим? Я полагаю, что мы смотрим прямо в голову Каспара Давида Фридриха.

Он берет образ природы, чтобы внутренним взором заглянуть в себя, он пишет туман и облака, но на самом деле рассказывает о природе человека. Об одновременности и неодновременности в наших головах, о множестве вещей, происходящих в один и тот же момент, о мыслях и умозаключениях, двигающихся зачастую в разные стороны. Зачастую туманных. Противоположные движения воздушных масс в горах становятся для Фридриха символом того, что мы сегодня называем многозадачностью.

Облака для Фридриха – не просто облака. Для Фридриха облака нагружены христианским мистицизмом. Человеку не дано увидеть божественный свет, и Бог закрылся туманом и облаками, чтобы человек мог переносить его присутствие.

А поскольку облака говорят о Боге, они отражают, как сформулировал друг Фридриха, художник Густав Карус, душевные состояния смотрящего на небо: «Как летящие по небу облака непрерывно изменяются, так меняется и внутреннее состояние человека. Всё, что отзывается в его груди, все просветления и помрачения, развитие и распад, созидание и разрушение, всё это плывет в формах облаков перед нашим взором». Именно так мыслит и Фридрих. В 1823 году он дарит одну свою картину брату Адольфу, и тот благодарит его, говоря, что в его душе «такая же буря, как на картине», а брат-художник отвечает: «Буря очищает воздух».

Да, небо на картине замечательно своим внутренним противоречием: оно показывает нам мир таким, какой он есть, но зритель ищет на картине не его, а себя, свой душевный трепет – и находит, зритель видит подтверждения или опровержения своим жизненным установкам. Либо пожимает плечами и проходит мимо. И когда мы, такие современные, с бурями в душе, ежедневно слышим, что только медитация поможет нам от урагана ожиданий и цифрового потопа «непрерывных изменений», то давайте вспоминать эту маленькую картину. Никто не научит нас принимать и отпускать мысли, как облака, лучше Каспара Давида Фридриха. Он показывает нам, чем могут быть облака: дарами неба.

Кому из современников посчастливилось посмотреть в глаза Каспару Давиду Фридриху, тот так описывает их цвет: небесно-голубой.

Как вообще облака попали на картины, эти образования из водной взвеси, которые меняются за сотую долю секунды, вырастают и улетучиваются, громоздятся и проносятся, превращаются во что-то совершенно иное, если хоть на секунду отвести взгляд от неба? Рисовать облака, настоящие, реалистичные облака – сложнейшая задача для любого художника. Примерно в 1820 году два европейских художника вдруг делают облака своими главными героями, это Джон Констебл в Англии и норвежец Юхан Кристиан Клаусен Даль, масляными красками переносящий итальянское небо на маленькие картонки. Эти двое – первые, кто действительно всерьез отнеслись к облакам при всей их эфемерности. Один из них, Джон Констебл, сын мельника, всю жизнь направлявшего мельницу по движению облаков, чтобы правильный ветер помог смолоть муку, Джон Констебл каждый день выезжает на Хэмпстедскую пустошь под Лондоном, достает масляные краски и смотрит на небо. И небо смотрит на него. Это английские облака, северяне, в них много серости, будущего дождя, много ветра, они проносятся по его небольшим эскизам, выполненным на картоне и холсте, вместе с облаками в историю искусства вошла и скорость. Поразительно, что в этот момент он рисует именно то, что его земляк Люк Говард классифицирует в нескольких километрах от него.

А норвежец Даль начинает превращать облака в искусство на противоположном, южном краю Европы в 1819 году; скандинав пишет южные облака, фантастические, наполненные духотой, густо-серые или снежно-белые, они проплывают над Неаполитанским заливом и спорят с облаками пепла над Везувием. Здесь поколением раньше Гёте во время своего «Итальянского путешествия» осознал, как меняется природа в тот момент, когда ты смотришь из окна и превращаешь ее в картину, именно здесь Даль увековечивает первые примеры превращения облаков в произведения искусства.

Вернувшись из Италии в Дрезден, этот самый Даль идет в гости к Каспару Давиду Фридриху – и Фридрих ошеломлен увиденными этюдами с облаками. Он сам так не делает, ему такое не нравится, на природе он только делает рисунки карандашом, а еще записывает, какого цвета небо и где расположены тени. Иногда он даже нумерует нарисованные облака. А потом он воссоздает небо в своей сумрачной мастерской – уже кистью. Но писать сразу красками, на природе? Даль уговаривает и уговаривает, и вот в 1824 году Фридрих решается. Он смотрит на небо и пишет его, сохранилось три таких этюда. На них чудесный свет, золотой закат, никогда ночное свечение воздуха над горизонтом не получалось у него таким нежным и неземным, как на этих этюдах. Тонкие слои отдельно покрыты лаком, краски светятся всеми оттенками от золотисто-желтого до розового, фиолетового и синего. «Вечер, октябрь 1824», нацарапал Фридрих обратным концом кисти по свежей краске одного из этюдов. Человек, не подписавший ни одной своей картины, фиксирует тут вместо подписи момент создания. Светлое небо, наполненное теплым воздухом. Облаков почти нет, только какие-то намеки, пусть Даль рисует облака, а Фридриху нужно время, ему нужно медленно вчувствоваться, дать облакам вырасти, настояться, как это происходит перед его внутренним взором. Похоже, что Фридрих слишком легко дал себя уговорить на эту затею, что он сам испугался того, как хорошо у него, специалиста по небу, получается схватывать небесные моменты. Да, он написал всего лишь «Вечер», но в сумерках этого вечера он показывает сумерки всего мира. Наверное, это напугало самого Фридриха. Его сознание будто заново переживает шок Просвещения. У него такое чувство, что он грешит, спонтанно рисуя облака, грешит в отношении серьезных замыслов того, кто создал небо и землю. Он знает, что в Италии такими этюдами с натуры занимаются в основном французы, а это делает их еще более подозрительными в его глазах. Они слишком католические. Но Фридрих не знает, где ему, протестанту, исповедоваться, когда он пишет святое небо так быстро, как будто это дерево, его пугает, что можно так просто добиться эффекта, что можно за несколько минут написать воздух определенного момента.

Именно это и коробит его. Сила картины, созданной при помощи не внутреннего, а одного только внешнего взгляда. Поэтому Фридриха постоянно мучает вопрос: а можно ли вообще делать то, что делает Даль? Не попадаешь ли ты таким образом в лапы к дьяволу? Но крепкий парень из Норвегии не понимает такого вопроса. Он просто рисует то, что видит, причем с неслыханной скоростью. В чем тут может быть проблема? Он смеется над скептиками вокруг. А набожные аскеты из Дрездена зажмуриваются от таких картин. Он что же, сделал облака главными персонажами на небе, и при этом забыл, что там есть и кое-кто поглавнее, то есть Бог? Да, такое внимание к облакам является провокацией, не будем забывать об этом. Есть кое-что «повыше облаков», постарался недавно донести до молодых любителей этюдов фон Шадов[103], директор Дюссельдорфской академии. А когда жена художника Каруса вместе с мужем приходит в мастерскую к Далю и видит эти бесконечные портреты облаков, она восхищена их техническим совершенством, но и обеспокоена. По пути домой она обнимает мужа, серьезно смотрит на него и спрашивает: «А этот Даль, он в Бога-то верит?»

В живописи Каспар Давид Фридрих был значительной фигурой, но настоящим революционером он стал в разведении канареек. Задолго до того, как маленькие желтые птички распространились в Германии, Фридрих подробно изучил все подробности их содержания, чистки клеток и окружил себя этими певчими птицами. Откуда же он их взял? Откуда он знает всё о них? Загадка. Книги о канарейках стали выходить через два поколения после его смерти. «Катехизис разведения канареек» издан в 1901 году, «Канарейка – член немецкой семьи» в 1908-м. Но канарейка уже в 1820 году – член семьи Каспара Давида Фридриха, и он пишет о ней в письмах к брату так запросто, будто речь идет о кошке.

Например, он беспокоится о том, как следует обрабатывать жердочки в клетках, чтобы на них заползали блохи и их можно было потом убрать. Второго октября 1825 года он пишет брату в Грайфсвальд: «Дорогой Адольф, знаешь, как чистить канареек от насекомых? Надо брать не обычные жердочки, а тростник, как растет в Грайфсвальде, и в каждой палочке проделать три дырочки, примерно такого размера – О. Блохи заползают в эти дырочки, раз в восемь дней их нужно вытряхивать и на всякий случай проливать трубочки кипятком». Даже в уходе за канарейками у Фридриха проявляется чистоплотная Дева. А годом ранее он писал: «После того как я принес своему кенарю другую самку, у меня на изгороди выросли еще восемь птенцов, причем вот что удивительно: все восемь самцы?» Очень странно. Понятно, что художник-молодожен решил дать жену и своему кенарю. Но почему, ради Бога, на живой изгороди перед домом у него живут восемь канареек-самцов? Или его пара высидела восемь птенцов, одних мальчиков, и те летают днем поиграть на изгородь? Это тоже было бы странно, и не только потому, что канарейки обычно откладывают четыре-шесть яиц. А самое главное: где клетки с канарейками стоят в квартире Фридриха и что же так восхищает нашего германца, любителя северных морей, немецкой флоры и фауны, в этих маленьких южных птичках?

Вообще-то канарейки становятся популярными в Германии только в конце XIX века, их завезли тирольские шахтеры, благодаря им канарейки добрались даже до Гарца. И у этого была важная причина. Канарейки умеют не только красиво петь, они обладают способностью получать кислород не только во время вдоха, но и во время выдоха. Поэтому они очень чувствительны к ядовитым газам, и когда в глубоких темных шахтах под землей содержание кислорода в воздухе снижается до такого уровня, что канарейки теряют сознание и падают с жердочек, то у людей остается еще двадцать минут на то, чтобы выбраться в безопасное место.

С приезжими гостями Каспар Давид Фридрих любит ходить в Йоханнеум[104] рядом с Фрауэнкирхе и осматривать там специальный «кабинет Розальбы» с пастелями Розальбы Каррьеры[105]. Он в восторге от изображения четырех стихий, которые она нарисовала в 1746 году для саксонского двора, которому Каррьера во многом обязана своей карьерой. Четыре рисунка полны грации и эротики, на них женщины в стиле рококо соблазнительно играют со стихиями – огнем, водой, землей и воздухом. Фридриху больше всего нравится аллегория воздуха. На этом рисунке женщина безуспешно пытается поймать канарейку, которая порхает рядом с ее головой. Из-за попыток поймать птицу ее декольте, скажем так, впускает всё больше воздуха. Это живописное щебетание в стиле рококо – возможно, самое непристойное, что Каспар Давид Фридрих видел в своей жизни. А еще канарейка в клетке была в живописи XVII века символом непорочности.

Американский писатель Курт Воннегут в двух аспектах близок Каспару Давиду Фридриху. Когда он был американским солдатом и попал в плен, его держали в подвале огромной дрезденской скотобойни, построенной именно на том месте в дрезденском заповеднике, где Фридрих ста годами ранее написал свой, возможно, самый меланхоличный (sehnsüchtig) пейзаж, «Большой заповедник». На осушенных влажных лугах «большого заповедника» разыгрывается действие «Бойни номер пять», одного из самых пронзительных антивоенных романов в истории. Воннегут находится в подземной тюрьме под скотобойней, когда в ночь на 14 февраля 1945 года союзники почти сносят Дрезден с лица земли. Герой романа Билли Пилигрим описывает закаты над разрушенным городом, как будто видит небо Каспара Давида Фридриха. Настоящее становится руинами будущего. Позднее Курт Воннегут создаст на основе своего военного опыта в дрезденском заповеднике «теорию искусства как канарейки в угольной шахте». «Эта теория утверждает, – пишет Воннегут, – что художники нужны обществу, потому что обладают особой чувствительностью. У них очень высокая чувствительность. Они падают, как канарейки в отравленных угольных шахтах, задолго до того, как крепкие мужики почуют опасность».

В 1835 году любитель канареек Каспар Давид Фридрих чуть не падает с жердочки. С ним случается инсульт, правая половина тела оказывается парализованной. Его тело сигнализирует о том, что политическая атмосфера в Германии отравлена, что после Карлсбадских декретов всем свободомыслящим людям нечем дышать. А когда Фридрих умирает 7 мая 1840 года, официальной причиной смерти указывают «паралич легких».

Тридцатого августа 1819 года, когда часы на башне бьют полдесятого, маленькая Эмма Фридрих впервые вдыхает своими легкими прохладный дрезденский воздух, но она не кричит, нет, она чихает. Она чихает, приветствуя мир, и делает это двенадцать раз. Должно ли это что-то значить? «Я не знаю. Эмма Ф.», – пишет трехлетняя Эмма 10 декабря 1822 года на полях письма своей матери, «я не знаю» – только эти три слова дошли до нас от дочери Каспара Давида Фридриха. Неужели набожный христианин невольно произвел на свет экзистенциалистку?

Что самый знаменитый немецкий художник XX века говорит о самом знаменитом немецком художнике XIX века? Герхард Рихтер поясняет, почему Фридрих так важен для XXI века: «Картины Каспара Давида Фридриха не в прошлом, в прошлом остались некоторые обстоятельства их появления. А если они хороши, то они касаются и нас».

Стекло на картинах Каспара Давида Фридриха, образно говоря, никогда не переставало отражать смотрящих сквозь него, ни в XIX, ни в XX, ни тем более в XXI веке. Каждое время видит в нем себя, и зачастую эта зрительская рефлексия в стекле перед картиной перекрывает нежные краски самих картин Фридриха.

Нам очень мало известно о первооткрывателе Фридриха, норвежце Андреасе Ауберте. Когда он в 1893 году приезжает в Дрезден, он, к своему изумлению и радости, встречает в бывшей квартире Фридриха на набережной Эльбы, 33, сына Даля – Иоганна Зигвальда, который хранит много произведений Фридриха, принадлежавших отцу, а этажом ниже живет пожилая сноха Фридриха Каролина. Она вдова сына Фридриха Густава Адольфа, умершего четырьмя годами ранее, с ее помощью и с помощью сохранившихся документов начинается расследование Ауберта, в последующие годы он регулярно приезжает в Дрезден и Грайфсвальд, чтобы искать новые картины и документы. До сих пор неизвестный источник информации о самом Ауберте – мемуары Карла Шефлера[106]. Именно ему город Берлин обязан прекрасной характеристикой, что он «обречен на то, чтобы становиться, но не быть». Остальная страна благодарна ему за замечательный журнал «Искусство и художник»[107], который около 1900 года определял эстетические приоритеты, а Шефлер является его редактором. Именно в этом журнале выходят тексты Ауберта о Фридрихе. Шефлер рассказывает в своих мемуарах, как Ауберт пытается реконструировать каждую подробность из жизни Фридриха, как он снова и снова приходит в редакцию, чтобы рассказать о своих открытиях. Когда он находит обручальное кольцо Каролины Боммер или «Большой заповедник» в отдаленном женском монастыре. По словам Шефлера, «Ауберт по уши влюблен в Каспара Давида Фридриха». Именно такой человек и был нужен Фридриху, по уши влюбленный. Искра любви быстро перескочила на всех, способных видеть. Прежде всего на директоров музеев Альфреда Лихтварка в Гамбурге, Хуго фон Чуди в Берлине и Вольдемара фон Зайдлица в Дрездене, которые на рубеже веков начинают покупать картины для своих музеев у семьи Фридриха. И которые активно участвуют в важнейшей «Выставке столетия» в Берлине в 1906 году, которая моментально возвращает Фридриха из небытия в центр внимания общественности. На «Выставке столетия» демонстрируются целых тридцать пять картин Фридриха, в основном из семейного наследия. Шире представлены только более актуальные герои немецкой живописи XIX века – Арнольд Бёклин, автор «Острова мертвых», Ансельм Фейербах и Вильгельм Лейбль. Сегодня эти три героя стоят глубоко в тени Фридриха.

Воздух на картинах Каспара Давида Фридриха неподвижен. Даже когда облака громоздятся на ночном небе над морем, нам кажется, что художник поймал тихий, напряженный момент перед тем, как что-то случится. Природа замирает, когда Фридрих смотрит на нее, для него она задерживает дыхание – и это заставляет умолкнуть людей, стоящих или идущих на картинах перед ее лицом. Они не произносят ни слова. Вместо слов – благоговение, удивление, волнение. Он наносит своей кистью бесчисленные слои и создает такие тонкие цветовые нюансы, что нам уже кажется, будто мы чувствуем движение воздуха над лугами и полями, пока покой не достигает и наших беспокойных глаз. Бескрайняя меланхолия (Sehnsucht) струится из всех картин Фридриха, как неповторимый свет.

Фридрих выглядывает в окно, смотрит налево, через Эльбу, на запад: заходящее солнце подсветило серые тучи, и они пылают золотисто-желтым. А перед самым закатом облака вспыхивают красным, как будто где-то горит огонь и их еще греет его тепло. Потом нежно-розовый и серый постепенно смешиваются на небе, потом их игра затихает. На голубом небосводе величественно проступает нежный месяц, и луна вступает в свои ночные права.

В этот теплый весенний вечер Фридрих очень долго смотрит в окно. К нему подходит сын, и они вместе смотрят на ежевечернее представление. Мать зовет ужинать, но отец с сыном продолжают смотреть на небо. Да, сейчас, кричат они, начинайте без нас. Сегодня такое красивое небо. Тогда Каролина и Эмма тоже прибегают к ним, и они стоят у двух окон, зачарованные чудесным светом. Надо написать Каролину и Эмму у окна, думает Фридрих. Доносится бой часов с Фрауэнкирхе, и облака окончательно скрываются в усталой, безликой серости.

Густав Адольф говорит отцу: я хотел бы научиться рисовать такое небо. Не стоит учиться у меня рисованию неба, сын мой, отвечает Фридрих. Поднимись к Далю, посмотри, как он рисует новые облака, которых так боится госпожа Карус. У него получается поймать их своей кистью, эти стремительные вечерние облака за окном, а я так не могу, мне нужен покой. Мне нужно закрывать ставни, чтобы придумывать картины.

С ума сойти. Обе картины, считающиеся сегодня главными произведениями Каспара Давида Фридриха, – «Меловые скалы на острове Рюген» и «Странник над морем тумана», совершенно неизвестны на протяжении ста лет после их рождения в дрезденской мастерской Фридриха. О них никто не писал, никто их не видел, это просто загадка какая-то.

«Меловые скалы» всплывают в 1903 году как работа Карла Блехена, и в 1920-е годы ее трагическим образом опознаёт как произведение Фридриха тот самый Курт Карл Эберляйн, который в 1940 году постарается сделать Фридриха предтечей нацистов. А «Странник» выплывает из тумана истории в 1939 году, через девяносто девять лет после смерти Фридриха. И находит его снова сомнительный тип: это берлинский арт-дилер Вильгельм Август Луц. Луца с 1937 года привлекают в качестве эксперта по произведениям искусства, которые нацисты изымают у евреев. То ли Луц предлагает «Странника над морем тумана» Гитлеру для будущего «музея фюрера» в Линце, то ли он общается в Гансом Поссе, закупающим искусство романтиков для национал-социалистического государства, – этого мы не знаем. Будем исходить из того, что в первые годы войны «Странник над морем тумана» висит в галерее на Курфюрстенштрассе, 127, в Берлине. Точно известно, что Луц продает картину коллекционеру Эрнсту Хенке – самое позднее в 1943 году, и это становится началом маленькой, довольно загадочной и очень туманной Одиссеи. От Эрнста Хенке картина попадает в семейную коллекцию Эткера[108] в Билефельд; в 1950 году картина в принципе впервые выходит на свет, ее большую фотографию публикует журнал «Искусство и красивый дом». Чуть позднее «Странник» снова начинает странствовать, хотя на этот раз это скорее прогулка – к Паулю Херцогенрату, арт-дилеру из Билефельда, старшему другу Рудольфа-Августа Эткера. Потом картина отправляется к другому вестфальскому промышленнику, к Хуго Обервелланду в Галле, и остается там до 1970 года. На протяжении этих тридцати лет высказывались сомнения в авторстве Фридриха. Многим фигура человека кажется слишком большой, звучали предположения, что автор картины – друг Фридриха Густав Карус. По этой ли или по какой-то иной причине семья Обервелланд передает картину в штутгартскую галерею Бюлер. А та продает ее в декабре 1970 года за невероятную для того времени сумму в шестьсот тысяч марок Гамбургскому Кунстхалле.

И с этого момента начинается триумфальное шествие «Странника над морем тумана» – сегодня это, наверное, самая знаменитая картина Фридриха. Она поразительна. У Фридриха нет более символических картин. Нет таких больших фигур со спины. Картина производит огромное впечатление.

Так как же могло получиться, что такая картина сто лет была скрыта от любопытных взглядов людей? Почему она никогда не выставлялась в академии? Почему все владельцы никому ее не показывали, даже после 1906 года, когда Фридриха благодаря «Выставке столетия» провозгласили главным немецким художником XIX века?

Кажется, на картине изображен саксонский лесничий по имени фон ден Бринкен, говорит Луцу один из прежних владельцев. Час от часу не легче. В почтенном семействе фон ден Бринкен нет ни одного саксонского лесничего. Был один человек, связанный с лесом, причем довольно тесно, он был главным лесничим у русского царя, – но не прослеживается никакой связи между этим Юлиусом фон ден Бринкеном и Фридрихом. Но неважно, саксонский лесничий или российский, с чего бы ему заказывать такую картину? Если уж он выкладывает столько денег, то почему он изображен со спины? И если он лесничий, то почему покупает у любителя хвои Фридриха одну из немногих картин, на которой нет совсем никакого леса?

Человек стоит над облаками. Это революция. «Странник над морем тумана» находится в позиции, которая через сто лет, с появлением первых самолетов, вдохновит знаменитого художника Казимира Малевича, уроженца Киева, ведь кто раньше мог смотреть сверху на облака: «Религиозный духовный путь человека собирается только достигнуть неба, быть с Богом, но совсем не собирается воплотиться в него. Помирился человек с мыслью, что высоты, в которой существует Бог, не достигнуть, мало того, он даже не смеет думать об этом. И на самом деле, где та высота, где вершина, достигши которой мы бы сказали, вот мы на вершине всех вершин, мы совершенны, я, человек, теперь достиг той границы, в которой перестаю быть человеком, я Бог»[109]. Мы знаем, что именно это не было целью Фридриха, он никогда не бросал вызова Создателю, а лишь искал и славил его. Но новаторство его картины огромно. Странник смотрит на небо, но не вверх – нет, небо лежит у его ног. И это странным образом актуально. Вместе с тем картина полностью соответствует стремлениям (Sehnsucht) своего времени. «Как трепещу я, глядя на мир с вершины», – пишет поэт Йозеф фон Эйхендорф, духовный собрат Фридриха. Или вот, он же: «И я однажды поднялся на тихую вершину, и тайный трепет охватил меня». Фридрих поднимался на множество вершин, в Гарце, в Песчаниковых горах, в Исполиновых горах, и воспевал трепет, охватывающий его на вершине. На вершине странник вступает в разговор с самим собой, с миром и Богом. Да, Бог, о котором говорит Фридрих, которого он рисует, он живет в душе. Когда человек погружается в свой внутренний мир и ищет там Бога, то, по Фридриху, он начинает приближаться к себе. Это и трогательно, и странно, потому что тот Бог, которого находит Фридрих, всегда Бог одиночества. «Мне нужно быть одному и знать, что я один, чтобы полноценно видеть и чувствовать природу. Мне нужно отдаваться тому, что меня окружает, сливаться с моими облаками и скалами, чтобы быть тем, кто я есть». Это слова Каспара Давида Фридриха. Но так мог бы сказать и «Странник над морем тумана». Судя по всему, мы видим на картине не лесничего, а «монаха над морем тумана».

Можно рассказывать историю картин Каспара Давида Фридриха по птицам, летающим на них. Например, это девятнадцать чаек, кружащих на берегу моря вокруг головы монаха. Есть множество ворон, взлетающих над осенними полями, будто желающих проиллюстрировать экспрессионисткую поэзию Георга Тракля. А «Женщина с вороном на краю обрыва» показывает: птицы присутствуют не просто так, они много значат. Что-то глубокомысленное или неприятное. Есть маленькие птички, нашедшие укрытие в нишах заброшенного аббатства и пытающиеся пережить зиму. Есть лебеди, прильнувшие друг к другу тонкими шеями в лунном свете. На картине «Лето» мы видим двух воркующих голубков, а когда свобода немецкой мысли оказывается под угрозой, Фридрих пишет горного орла. А в конце жизни всё чаще рисует сову. Сова сидит на деревьях или летает, она символ мудрости, она начинает летать с наступлением темноты. Такое впечатление, что звуки птиц – единственные, которые Фридрих готов терпеть в этом мире. И что птицы для него – идеальные символические фигуры, гораздо лучше таких трудных людей. Тут в нем говорит не только художник, но и любитель канареек.

«Я попробовала, – пишет Юдит Шалански[110], – представить себе мир без птиц. Это была ужасная картина, абсолютная тишина, конец света».

Каспар Давид и Каролина Фридрих души не чают в молодом датчанине по имени Нильс Лауриц Хёйен[111], который в 1822 году приезжает в Дрезден учиться живописи. Они даже приглашают его к себе отмечать Рождество, Каролина готовит «что-нибудь питательное», как она выражается, жаркое с клецками, братья Каспара Давида Фридриха снова прислали из Грайфсвальда великолепных гусей. Молодой датчанин ест до отвала. А потом печально рассказывает Фридрихам о своей невесте, которая отмечает Рождество в далеком Копенгагене. А он снова и снова вспоминает их последнюю прогулку у воды. «Я нарисую это для вас!» – восклицает Фридрих – и рисует, а затем отправляет картину невесте в Копенгаген, она приходит к ней раньше, чем возвращается жених.

Нильсу Хёйену мы обязаны самыми красивыми словами о воздухе на картинах Фридриха. Наверное, во время этого праздника он хорошо рассмотрел их. При мыслях о картинах Фридриха он сразу вспоминает «изумительное исполнение воздушных фрагментов». Или так: «Тяжелый, синеватый зимний воздух, плодородный, влажный весенний воздух, ясное утреннее небо, волшебство в бликах лунного света, неторопливо поднимающийся речной или утренний туман – всё это виделось мне с потрясающим правдоподобием».

Очень рано, еще в 1805 году, один необычный господин замечает в произведениях Каспара Давида Фридриха особую религиозность, причем этот господин носит весьма примечательное в данном контексте имя – Готхильф[112]. Работа Готхильфа фон Шуберта «Воззрения на ночную сторону естественных наук»[113] описывает то, как Фридрих в своих произведениях дает представление о жизни по ту сторону всего земного, показывая одну лишь природу, которая волшебным образом содержит в себе это представление. Это очень верное наблюдение. Природа как «готхильф» небес.

Фридрих пишет, что тот, кто «создал небо и землю, окружает меня, и его любовь защищает меня». Но часто он чувствует себя таким же беспомощным перед лицом Бога и мира, как «Монах у моря», которого он нарисовал в 1810 году. Это отчаяние не сразу бросается в глаза на картинах Фридриха, оно незаметно просачивается, прячется, иногда о нем можно только догадываться. Наверное, самая главная ценность лучших полотен Фридриха и состоит в том, что они задают вопросы, не давая ответов. Ласло Фёлдени[114] метко замечает, что на всех его картинах «царит неопределенность, что открывается нам – Бог или отсутствие Бога». Все его небеса и весь воздух говорят о неутоленном метафизическом голоде Фридриха. Может быть, поэтому и наша тоска по чему-то высшему (Sehnsucht) продолжает всматриваться в эти картины даже двести лет спустя.

Без паники, больше не будет никаких усложнений. Тот, кто выстраивает вокруг Каспара Давида Фридриха слишком большие теории, тот принижает его картины и лишает их части их загадочного обаяния. Да, пора бы немного освободить его от «священной ауры», как настойчиво советовал еще в 1974 году, то есть пятьдесят лет назад, Вернер Хофман[115]. С тех пор ситуация с дифирамбами только усугубилась. Но сам Фридрих презирает слишком ученые разглагольствования об искусстве, ведь голова никогда не должна оказываться важнее сердца, он говорит: «Ты хочешь знать, что такое красота? Спроси эстетов, и в беседе за чаем тебе пригодятся их мнения, но у мольберта – нет, там ты должен почувствовать красоту».

Заглянем еще раз в небольшую скромную квартиру Каспара Давида и Каролины Фридрих на третьем этаже, в Дрездене, на набережной Эльбы. Ее помещения знакомы нам по картине Фридриха «Женщина у окна» и по картинам Керстинга из мастерской Фридриха.

На картине «Женщина у окна» жена Фридриха Каролина совершенно бессовестно заслоняет от нас вид из окна. И как бы нам ни хотелось, мы не можем взять и попросить Каролину Фридрих сделать шаг в сторону, чтобы и мы могли увидеть Эльбу, лодки, высокие тополя на противоположном берегу. Очевидно, что ее муж так и задумал. И вот она уже двести лет стоит так.

Может быть, Фридрих написал ее так, чтобы нам пришлось перевести взгляд выше, туда, где воздух. В верхней части окна, над Каролиной мы видим светлые облака на бледно-голубом небе, а перед ними – черную оконную раму, которая напоминает крест на горной вершине.

Это такая же расстекловка окна, которую мы видим на известных картинах, изображающих мастерскую Фридриха. Из комнаты не открывается никаких видов. В нижней части окна устроены деревянные ставни, у Фридриха они всегда закрыты, чтобы был сумрак, чтобы боковой свет не мешал ему рисовать. Но в мастерскую сверху прорывается голубое небо. И будит наши мечты (Sehnsucht).

Марсель Пруст хорошо понял это скрытое послание Каспара Давида Фридриха. В «Поисках утраченного времени» он советует: «Старайтесь всегда сохранить кусок неба над вашей жизнью».

Восемнадцатого апреля 1820 года в родном доме Фридриха в Грайфсвальде со стены падает большой автопортрет художника. Это день начала конца.

Фридрих очень страдает от того, что начиная с середины 20-х годов и особенно в последнее десятилетие жизни его ценят всё меньше. Например, «Газета элегантного мира» ворчит, что красота природы у него всё время какая-то «сумрачная, темная, туманная». А «Венский журнал» ропщет, что Фридрих «раньше» был популярен, но, «к сожалению, стал очень однобоким из-за своей черной меланхолии». Фридрих читает всё это и записывает в толстом дневнике свои мысли, которые сводятся к одному: это всё печально, ужасно, нелепо и правдиво. Когда критики всё чаще журят его за то, что он рисует только туман или зиму, он записывает, что туман и зима сейчас, «к сожалению, не котируются». И что не стоит по этому поводу переживать. Скоро критики отправят на свалку истории осень, потом придет черед лета, а потом и весны. Всё рано или поздно теряет популярность. Поэтому нужно просто подождать, и зима снова получит «по заслугам», с модой всегда так. Предположим, что при написании этих строк Фридрих улыбается. «На губах Фридриха, – пишет его друг Готхильф фон Шуберт, – всегда виднелся отсвет улыбки». Приятно представлять себе это.

В сентябре 1835 года Фридрих едет с семьей на воды в богемский Теплиц, чтобы избавиться от последствий инсульта, ведь он почти не может ходить, не говоря уже о рисовании, а там как раз происходит важная встреча монархов: приехали русский царь Николай I, прусский король Фридрих Вильгельм III, саксонский король и даже веймарский герцог. Они якобы решают политические судьбы Европы. Но де-факто они соревнуются в том, у кого больше коллекция картин Каспара Давида Фридриха. А на самом деле никто из этих четырех монархов не интересуется искусством – они накупили за последние десятилетия картин Фридриха для своих жен и сыновей. И больной художник, бредущий мимо них по парковым дорожкам, опираясь на дочь, невидим для них, как воздух.

В наследии Фридриха есть одна особенно трогательная картина. Мужчина и женщина стоят в вечерних сумерках перед массивными кладбищенскими воротами и смотрят на могилы за воротами, над которыми тянется туман. Из мягких клубов тумана поднимается в воздух белый силуэт ангела, дарующего утешение. Может быть, это Фридрих и его молодая жена, глядящие на могилу своего ребенка, родившегося в 1821 году мертвым? Как их визит связан с другими могилами и с окутывающей всё атмосферой священнодействия? Жуковский, русский друг Фридриха, которому мы обязаны такими пронзительными словами о его произведениях, пишет, увидев эту картину в мастерской: «Это супруги, только что схоронившие свое дитя; они видят среди ночного мрака его могилу, которую можно различить в глубине кладбища»[116]. Но художник, по мнению Жуковского, «хотел обратить наши мысли к будущей жизни. Несчастные родители остановились в дверях кладбища. Их взор, обращенный к могиле их ребенка, поражен каким-то таинственным видением. И точно, колеблющийся туман, ее окружающий, кажется оживленным; им представляется, что их дитя восстает из могилы, что тени его предков направляются к нему, простирая свои объятия»[117]. Спустя сто лет великий абстракционист Василий Кандинский скажет, что только русские понимают романтическую душу немцев.

Кстати, ворота для большой картины с кладбищем Каспар Давид Фридрих довольно точно скопировал с ворот кладбища Святой Троицы в Дрездене. Если пройтись по этому кладбищу, то можно найти могилу самого Каспара Давида Фридриха. Это грубая каменная плита, установленная там, вероятно, в 1930-е годы, на которой вместо Caspar написано Kaspar, а рядом более ранние плиты его родни – но не померанской, а боммеранской, то есть родных его жены, урожденной Боммер. В вечерних сумерках осени туман поднимается из травы точно так же, как на картине Фридриха. И кто знает, может быть, над могилой Фридриха иногда парит ангел, я бы этому совсем не удивился.

В декабре 1843 года, когда Фридрих уже мертв и лежит на кладбище Святой Троицы, происходит распродажа его имущества, и картину с кладбищем покупает не кто иной, как его друг и сосед Юхан Кристиан Даль. Он сам был инициатором этого аукциона, чтобы собрать деньги для вдовы и троих детей Фридриха. Но никто не хочет покупать его картины, и тогда он покупает сам – разумеется, ничего не сказав Каролине. Даль покупает на аукционе почти все рисунки, сепию и акварели, «Кладбище», а еще большой пейзаж «Местность в Исполиновых горах» и знаменитый «Северный Ледовитый океан». В результате у него оказываются одиннадцать важнейших картин Фридриха. Когда сам Даль умирает, в 1859 году в Дрездене проводится распродажа его имущества – и снова никому не нужны картины Фридриха, они возвращаются в семью Даля. Акварели и рисунки даже не выставляли на продажу.

Уже давно наступил расцвет Дюссельдорфской художественной школы – помпезные пейзажи, многочисленные рыцарские замки, яркие эмоции, пафос. Одна из главных звезд – Карл Фридрих Лессинг. И уже в 1848 году в уважаемом «Энциклопедическом словаре изобразительного искусства» мы читаем: «Каспар (Kaspar!) Давид Фридрих считается предтечей лессинговского направления в пейзажной живописи». Вот так быстро проходит слава. К 1890 году самое большое собрание Фридриха по-прежнему пребывает в доме «На Эльбе, 33» в Дрездене, этажом выше над квартирой Фридрихов – причем принадлежит оно сыну Даля Зигвальду, тоже художнику. Каспар Давид Фридрих догадывался, что опередил свое время. Он сравнивал себя с гусеницей: «Я превращусь в куколку и дам времени решить, что выйдет наружу – разноцветная бабочка или червяк». Бабочка вылетит только на заре следующего, XX века.

Пятое июня 1822 года в Дрездене – теплый, почти летний день. С раннего утра до позднего вечера почти ничего не происходит в мастерской Каспара Давида Фридриха на набережной Эльбы, 33. Пару часов он рисует тончайшей кисточкой сложное небо. Он немного скучает по жене, которая вместе с дочкой уехала за город. Он думает, а не пойти ли в пивную. Но продолжает рисовать и терзаться сомнениями. Вокруг тишина. Близится вечер, становится прохладнее, и вдруг в квартиру Каспара Давида Фридриха через открытое окно залетает с Эльбы ласточка. Она испуганно мечется по тесным комнатам, сначала пролетает мастерскую, потом коридор, потом пытается на кухне вырваться на свободу. Она ударяется об оконное стекло, и тогда Фридрих берет ее своими большими ладонями; она так напугана, что почти не сопротивляется. Каспар Давид Фридрих несет ласточку к открытому окну и выпускает на волю. Он будет вечно помнить первые взмахи ее крыльев в вечернем воздухе, его переполняли благодарность и меланхолия (Sehnsucht).

Эта книга появилась на свет благодаря бесчисленным советам, поправкам и дополнениям множества историков искусства, которых я от всей души благодарю за деятельную поддержку и долгие беседы, это: доктор Александр Бастек, доктор Маркус Берч, доктор Хольгер Биркхольц, профессор доктор Хельмут Бёрш-Зупан, Кристиан фон ден Бринкен, доктор Штефани Бук, доктор Ян Бюргер, профессор доктор Вернер Буш, доктор Себастиан Доэ, доктор Бернхард Эхте, Ласло Фёльдени, доктор Бирте Френсен, доктор Ральф Гляйс, профессор доктор Йоханнес Граве, Матиас Ханс, профессор доктор Килиан Хекк, Матильда Хайтман-Тайлефер, профессор доктор Торстен Хоффман, доктор Алисон Хокансон, профессор доктор Вольфганг Холлер, Харри Йёльсон-Штробах, доктор Йозефина Карг, доктор Томас Кемпер, доктор Феликс Кремер, доктор Катарина Крюгель, доктор Петра Кульман-Ходик, профессор доктор Лотар Леддерозе, Катя Либенау, Гер Лёйтен (†), профессор доктор Бернхард Маац, Михаэль Мор, доктор Кристина Мёзль, доктор Клаудия Мюллер, доктор Йоханнес Натан, профессор доктор Ханс Йоахим Найдхардт, доктор Натали Нойман, доктор Элизабет Новак-Талер, Карл-Йохан Ольсон, Штефан Пукс, доктор Сабина Ревальд, Франк Рихтер, профессор доктор Сандра Рихтер, доктор Давид Шмидхаузер, профессор доктор Вернер Шнелль, доктор Герд Шпицер, доктор Клаус-Дитер Штефан, доктор Беттина Верхе, Томас Верле и Херман Цшохе.

Особая благодарность моему редактору Елене Фрам, издателю Оливеру Фогелю, агенту Матиасу Ландверу; также Юдит Шалански за основы, а Марку Зинану за обращение к разуму.

Книга была написана в тех местах, где Фридрих провел основную часть своей жизни. То есть в Дрездене, в Грайфсвальде (спасибо архиву Института им. Каспара Давида Фридриха в Грайфсвальдском университете), в Исполиновых горах, в Копенгагене и в Заснице на Рюгене, где я благодаря Кристофу Мюллеру смог посмотреть на фридриховское море. Часть книги написана в Берлине, в городе, где Фридрих пробыл совсем недолго в 1798 году, не оставил никаких следов и сразу уехал в Дрезден. Но я работал за письменным столом, расположенным почти ровно посередине между берлинской квартирой Юлиуса Фройнда, где два десятка лет висели инкогнито «Меловые скалы на острове Рюген», и бывшей художественной лавкой Луца, в которой в 1939 году неожиданно объявился «Странник над морем тумана». Разумеется, и одинокий «Монах у моря» в Старой национальной галерее навсегда сделал Берлин одним из тех мест, где можно встретиться с Фридрихом.

1774

Каспар Давид Фридрих родился 5 сентября, став восьмым из десяти детей мыловара Адольфа Фридриха в Грайфсвальде (в то время – шведская Померания).

1781

Умирает мать Фридриха.

1787

8 декабря двенадцатилетний брат Фридриха Кристофер погибает, спасая тонущего Каспара Давида.

1794

После первых уроков рисования у Иоганна Готфрида Квисторпа в Грайфсвальде Фридрих начинает четырехлетнее обучение в Датской королевской академии искусств в Копенгагене.

1798

В октябре Фридрих переезжает в Дрезден.

1801

Большое путешествие на Рюген после творческого и духовного кризиса. Фридрих рисует штифтом и сепией.

1805

Фридрих получает половину первого приза на организованном Гёте Веймарском конкурсе.

1808

Написан «Теченский алтарь», одна из первых картин Фридриха маслом; она вызывает бурные споры о задачах пейзажной живописи.

1810

18 сентября Гёте навещает Фридриха в его дрезденской мастерской и видит картину «Монах у моря». В октябре картину экспонируют в Берлине, ее приобретает прусский король Фридрих Вильгельм III для своего наследника.

1813

Дрезден оккупирован французскими войсками. Фридрих и Наполеон оказываются в один и тот же день в Криппене. Фридрих пишет патриотические картины.

1816

Фридрих становится членом Дрезденской академии. Начало дружбы с Карлом Густавом Карусом.

1818

21 января – неожиданная женитьба на Каролине Боммер. В июле и августе свадебное путешествие в Грайфсвальд, Штральзунд и на Рюген. Картина «Меловые скалы на острове Рюген» возникла на основе воспоминаний об этом путешествии.

1819

Рождается дочь Эмма, в последующие годы появляются еще одна дочь, Агнес Адельгейд, и сын Густав Адольф.

1820

Семья Фридриха переезжает в дом на набережной Эльбы, 33, в Дрездене.

1821

Приезд русского поэта Василия Жуковского, который становится близким другом Фридриха и организует приобретение многих его картин русским императорским двором.

1823

Этажом выше в доме «На Эльбе, 33» поселяется норвежский художник Юхан Кристиан Клаусен Даль, который становится близким другом Фридриха.

1824

Фридрих не получает должности профессора пейзажной живописи в Дрезденской академии, что становится сильным ударом. Он пишет картину «Северный Ледовитый океан».

1826

Последнее путешествие Фридриха на Рюген.

1832

Саксонское художественное объединение приобретает картину «Большой заповедник».

1835

С Фридрихом случается инсульт, правая половина его тела парализована.

1840

7 мая Фридрих умирает и оказывается в полном забвении.

1906

Интерес к Фридриху возрождается в связи с «Выставкой столетия» в Берлине.

1920

Установлено, что автором картины «Меловые скалы на острове Рюген» является Фридрих.

1939

В Берлине обнаружена картина «Странник над морем тумана».

1974

На больших выставках в Гамбурге и Дрездене по случаю двухсотлетия со дня рождения Фридриха его провозглашают центральной фигурой в немецкой живописи XIX века.

2024

Еще более масштабные выставки в Гамбурге, Берлине, Дрездене и Нью-Йорке закрепляют статус Каспара Давида Фридриха как центральной фигуры в немецком искусстве XIX века.

Книг о Каспаре Давиде Фридрихе больше, чем его картин. Чтение бесчисленных трудов и статей, написанных за последние сто двадцать лет, сопровождало мои изыскания и написание этой книги.

Тому, кто хочет продолжить путешествие по духовному и интеллектуальному континенту, открытому и описанному Фридрихом, его земной жизни и заоблачным высям, я советую следующие основополагающие труды.

На данный момент самым подробным и глубоким обзором жизни и творчества Фридриха является иллюстрированная книга: Grave J. Caspar David Friedrich. München: Prestel, 2012 / расширенное издание 2021 года.

Если нужен более краткий вариант, рекомендуется следующее издание: Scholl C. Caspar David Friedrich und seine Zeit. Leipzig: Seemann, 2015.

Подробный каталог произведений с указанием исторических источников был издан ровно пятьдесят лет назад: Börsch-Supan H., Jähnig K. W. Caspar David Friedrich. Gemälde, Druckgraphik und bildmäßige Zeichnungen. München: Prestel, 1973. Позднее Хельмут Бёрш-Зупан излагал свой взгляд на Фридриха в многочисленных статьях и книгах, подчеркивая прежде всего христианские аллегории отдельных элементов на картинах. Итог своих изысканий он подводит в книге: Caspar David Friedrich: Seine Gedankengänge. Berlin: Deutscher Verlag für Kunstwissenschaft, 2023.

Вернер Буш в те же десятилетия подходил к творчеству художника с другой стороны: он занимался математическими принципами его композиций, которые проявляются в использовании золотого сечения и гипербол (например, в работе: Caspar David Friedrich. Ästhetik und Religion. München: C. H. Beck, 2002). Свой взгляд на Фридриха он изложил в книге: Romantisches Kalkül. Leipzig: Schlaufen Verlag, 2023.

Также заслуживает внимания книга Вернера Зумовски, посвященная открытиям и ошибкам в атрибуции картин Фридриха, а также утраченным картинам: Caspar-David-Friedrich-Studien. Wiesbaden: F. Steiner, 1970.

Рисунки Фридриха представлены в превосходно иллюстрированном двухтомнике: Grummt C. Caspar David Friedrich. Die Zeichnungen. Das gesamte Werk, 2 Bände. München: C. H. Beck, 2011.

В 2021–2022 годах вышли два тома Франка Рихтера, в которых представлен подробный анализ рисунков, легших в основу всех картин Фридриха, а также документальная хронология его жизни (к сожалению, пока есть только авторское издание).

Для погружения в духовные глубины пейзажей Фридриха можно порекомендовать следующее издание: Körner J. L. Caspar David Friedrich. Landschaft und Subjekt. München: Fink, 1998.

Самым глубоким философским анализом творчества Фридриха я считаю книгу: Földényi L. Caspar David Friedrich. Die Nachtseite der Malerei. München: Matthes & Seitz, 1993.

Основной этой книги стали аутентичные письменные свидетельства самого художника. Они представлены и сопровождаются великолепными комментариями в следующем издании: Zschoche H. Caspar David Friedrich: Die Briefe. Hamburg: ConferencePoint, 2006. Тот же автор подробно изучил женские портреты Фридриха в книге «Frauenbilder» (Frankfurt, 2015) и рассказал о его путешествиях на Рюген: Caspar David Friedrichs Rügen: Eine Spurensuche. Dresden: Verlag der Kunst, 2021.

А в юбилейном 2024 году, когда отмечается двухсотпятидесятилетний юбилей со дня рождения художника, мы с нетерпением ждем каталогов к большим выставкам в музеях и художественных институциях Винтертура, Гамбурга, Берлина, Дрездена, Веймара, Грайфсвальда и Нью-Йорка.

Померания – историческая область на юге Балтийского моря, в которой находится родной город Фридриха Грайфсвальд. В настоящее время Западная Померания является частью немецкой федеральной земли Мекленбург-Передняя Померания. – Примеч. пер. Здесь и далее, кроме специально оговоренных случаев, примечания научного редактора.

В оригинале у Фридриха «gelepscht». Происходит от жаргонного слова «lepsch» (встречаются формы написания «läppsch», «läbbsch»), означающего ребячество, делание глупостей, в форме глагола может употребляться как кувыркаться, прыгать.

Стеклянный дворец – выставочный зал в Мюнхене. Сооружение из стекла и чугуна было возведено в 1854 году по образцу лондонского Хрустального дворца, появившегося за три года до этого. Стеклянный дворец полностью выгорел в результате пожара в 1931 году. – Примеч. пер.

Sehnsucht (зе́энзухт) – характерное для немецкого романтизма смутное томление по недостижимому идеалу, по высшей действительности, по совершенной гармонии жизни и искусства. Часто переводится на русский язык словосочетанием томление духа. В более повседневных контекстах может переводиться на русский язык как меланхолия, мечта, тоска и т. п. Ввиду значимости термина для книги мы каждый раз отмечаем его присутствие в оригинале, также в форме прилагательного (sehnsüchtig). – Примеч. пер.

Штахус (нем. Stachus) – неофициальное название площади Карлсплац, одной из центральных площадей Мюнхена. – Примеч. пер.

«Дом искусства» (первоначально «Дом германского искусства» [нем. Haus der Deutschen Kunst]) – выставочное здание, построенное в 1937 году по проекту Пауля Людвига Трооста при личном участии Адольфа Гитлера. Во время правления национал-социалистов в этом здании проходили ежегодные «Большие германские художественные выставки».

Датская королевская академия искусств, основанная в 1754 году, была одним из главных художественных образовательных учреждений в Северной Европе начала XIX века. Каспар Давид Фридрих проходил обучение в академии с 1794 по 1798 год.

Иоганн Йоахим Фабер (1778–1846) – немецкий художник-пейзажист.

Nu – характерное междометие саксонского диалекта, употребляемое в устной речи как выражения согласия, удивления или в некоторых случаях раздражения.

Альфред Лихтварк (1852–1914) – выдающийся немецкий историк искусства, музейный деятель и педагог. Первый директор Гамбургского Кунстхалле. Совершил ряд исследовательских поездок в восточные области Германии с целью приобретений работ немецких романтиков, в том числе полотен Каспара Давида Фридриха.

Монастырь Эльдена (Kloster Eldena) – один из древнейших монастырей в Померании, основанный в 1199 году в окрестностях Грайфсвальда. В 1535 году во время Реформации аббатство было упразднено. Монастырь сильно пострадал во время Тридцатилетней войны, и до настоящего времени сохранились лишь руины отдельных строений.

«Мировое искусство» (Weltkunst) – немецкий художественный журнал, основанный в 1930 году. На протяжении XX века издание неоднократно прерывалось. Журнал выходит до сих пор.

Вольфганг Гурлитт (1888–1965) – немецкий торговец искусством, коллекционер, издатель и галерист. Во времена национал-социализма участвовал в продаже конфискованных произведений «дегенеративного искусства», а также выполнял поручения, связанные с приобретением работ для «Музея фюрера» в Линце.

Иоганн Готфрид Квисторп (1755–1835) – немецкий художник, архитектор и преподаватель. В 1788 году был назначен преподавателем архитектуры и академического рисунка при Университете Грайфсвальда.

Знаменитая «Рисовальная книга Прейслера», созданная немецким художником Иоганном Даниэлем Прейслером (1666–1737). Первые три тома были изданы в Нюрнберге в 1728–1731 годах. В 1734 году вышел русский перевод пособия «Основательные правила, или Краткое руководство к рисовальному художеству, изданные от Иоанна Даниила Прейслера, управителя Нюренбергской академии живописного художества». Издательство Императорской академии наук, Санкт-Петербург, 1734 год.

«Симплициссимус» (Simplicissimus) – немецкий литературно-художественный иллюстрированный сатирический журнал, выходивший еженедельно с 1896 по 1944 год. – Примеч. пер.

Георг Якоб Вольф (1882–1936) – немецкий историк искусства, журналист и популяризатор искусства. Сотрудничал с журналом «Искусство для всех». Наибольшим спросом среди современников пользовался подготовленный им богато иллюстрированный альбом «Немецкие живописцы-поэты» (Deutsche Maler Poeten. München: Bruckmann, 1920).

Речь идет о посмертной публикации орнитолога, профессора и популяризатора естествознания Курта Флёрике (Floericke Dr. K. Der deutsche Wald und seine Vögel; Franckh’sche Verlagshandlung, 1935).

В немецком оригинале имя олененка читается «Бамби». – Примеч. пер.

«Бунтарь без причины» (англ. Rebel Without a Cause) – американский художественный фильм в жанре подростоковой драмы, поставленный режиссером Николасом Рэем в 1955 году. В главной роли снялся Джеймс Дин, поп-икона американской молодежи 1950-х годов.

Бреслау – столица Силезии. После Второй мировой войны вошел в состав Польши. Польское название города – Вроцлав.

На картине «Большой заповедник» («Das große Gehege») изображен природный парк-резерват в Дрездене. – Примеч. пер.

«Мост» (Die Brücke) – художественная группа, основанная в 1905 году в Дрездене. Является первым художественным объединением немецкого экспрессионизма.

Одни из четырех ворот крепости Нойбранденбург, памятник кирпичной готики. Фасад, обращенный к городу, украшает скульптурная группа из восьми адорантов (от лат. adoratio – обожание, поклонение) – фигур с простертыми к небу руками.

Герхардт фон Кюгельген (1772–1820) – немецкий художник-портретист. Был профессором в Дрезденской академии художеств. Являлся членом Прусской и Императорской академии художеств в Санкт-Петербурге. В начале XIX века совершил поездку в Россию.

Район Дрездена, расположенный к востоку от старого города и названный в честь города Пирна.

Дом не сохранился.

Нойштадт – район Дрездена. – Примеч. пер.

Речь идет о «Мессе из смутных времен» (лат. Missa in angusti is; также известна как Нельсон-месса, Hob. XXII: 11) – третья из шести знаменитых поздних месс Йозефа Гайдна была завершена летом 1798 года. Входит в цикл, созданный в период 1796–1802 годов в честь княгини Марии Херменегильд, супруги князя Николая Эстергази II. Это сочинение отличается патетикой и героическим характером. Название «Нельсон» (в Англии ее также именовали «Коронационной» и «Imperial») связано с блестящей морской победой знаменитого адмирала под Абукиром, разгромившего французскую эскадру, следовавшую из Египта во Францию.

Парковое королевство Дессау-Вёрлиц (нем. Dessau-Wörlitzer Gartenreich) – садово-парковый ансамбль в Саксонии-Анхальт, заложенный в XVIII веке. В 2000 году включен в список всемирного наследия ЮНЕСКО. Особая достопримечательность парка – остров Штайн, на котором расположен единственный в Европе искусственный вулкан.

Большой сад – парк и дворцово-парковый ансамбль в Дрездене. – Примеч. пер.

Филипп Отто Рунге (1777–1810) – немецкий художник, мыслитель и теоретик, автор оригинального учения о цвете. Наряду с Каспаром Давидом Фридрихом считается ярчайшим представителем немецкого романтизма в изобразительном искусстве.

Карл Густав Карус (1789–1869) – придворный врач саксонского двора, выдающийся немецкий ученый, теоретик, преподаватель, психолог и художник. В 1817 году познакомился с Фридрихом и начал брать у него уроки рисования. В 1831 году опубликовал свой главный труд по художественной теории – «Девять писем о пейзажной живописи» (1815–1824), в котором он поэтическим языком изложил свое понимание искусства.

Исполиновы горы (нем. Riesengebirge, чеш. Krkonoše, польск. Karkonosze) – горный массив в Силезии и Богемии, сейчас на территории Польши и Чехии, наиболее высокая часть Судет. – Примеч. пер.

Другим завсегдатаем этого постоялого двора, вернее биргартена при нем, был знаменитый немецкий поэт и драматург Фридрих Шиллер. Именно его именем впоследствии был назван этот сад, который продолжает работать по сей день.

«Риенци, последний трибун» – третья опера Рихарда Вагнера, принесшая ему долгожданный успех. Премьера оперы состоялась 20 октября 1842 года в придворном Королевском театре Дрездена.

Герберт фон Эйнем (1905–1983) – немецкий историк искусства. В 1943 году вступил в Национал-социалистический союз немецких доцентов. После войны продолжил преподавательскую деятельность в университетах Западной Германии. В 1976 году был удостоен ордена за заслуги перед ФРГ.

Зенитные башни (нем. Flakturm) – большие наземные бетонные сооружения, вооруженные артиллерией ПВО, использовавшиеся люфтваффе в годы Второй мировой войны с целью защиты стратегически важных городов от воздушных бомбардировок антигитлеровской коалицией и координации воздушной обороны. – Примеч. пер.

Речь идет о знаменитой картине Адольфа Менцеля «Концерт для флейты Фридриха Великого в Сан-Суси» (1852).

Тут Иллиес делает явную отсылку к другой знаменитой картине Менцеля – «Железопрокатный стан (Современные циклопы)» (1872–1875).

Отсылка к «Фаусту» Гёте. Гретхен спрашивает Фауста о его отношении к христианской церкви. Фауст пространно описывает свое мировоззрение и заканчивает такими словами:

Роман «Последние дни Помпеи» (1834) был написан под впечатлением от знаменитой картины Карла Брюллова, с которой Эдуард Бульвер-Литтон познакомился на выставке в Милане в 1833 году.

Курт Карл Эберляйн (1890–1944/1945) – немецкий историк искусства, приверженец идеологии национал-социализма. Автор пропагандистской работы «Что есть подлинно немецкое в немецком искусстве?» (Eberlein K. K. Was ist deutsch in der deutschen Kunst? // Schriften zur deutschen Lebenssicht. Band 1. Leipzig: E. A. Seemann, 1934, S. 7–10.)

Герхильда Вебер (1918–1996) – немецкая актриса театра и кино. Пик карьеры пришелся на эпоху национал-социализма. Исполнительница главных ролей в пропагандистских фильмах Третьего рейха.

Gottbegnadeten-Liste (нем.) – список работников искусства: композиторов, музыкантов, художников, актеров и режиссеров и т. д., составленный в 1944 году рейхсминистерством народного просвещения и пропаганды при личном участии А. Гитлера. Занесенные в список работники искусства получали бронь от службы и освобождались от прочих трудовых повинностей.

Карл Май (1842–1912) – немецкий писатель, поэт, композитор, автор приключенческих романов (в основном вестернов), многие из которых экранизированы. Более всего известны книги о вожде апачей Виннету. – Примеч. пер.

Луиза Зейдлер (1786–1866) – немецкая художница, работала при дворе Веймарских герцогов. Училась живописи у Герхарда фон Кюгельгена, поддерживала дружеские отношения с Иоганном Вольфгангом Гёте, Фридрихом Керстингом и многими другими знаменитыми современниками и современницами.

«Тиме-Беккер» (нем. Thieme-Becker) или «Всеобщий лексикон художников от Античности до современности» («Allgemeines Lexikon der Bildenden Künstler von der Antikebiszur Gegenwart») – немецкий биографический справочник в тридцати семи томах, посвященный деятелям искусства и выпущенный в 1907–1950 годах. Одно из крупнейших и наиболее авторитетных изданий в своей сфере, насчитывающее биографии более ста пятидесяти тысяч персоналий.

Гёте И. В. Страдания юного Вертера. Пер. Н. Касаткиной.

Каролина Бардуа (1781–1864) – немецкая художница. Училась живописи у Герхарда фон Кюгельгена. Учредительница знаменитого литературного салона.

По словам бывшего заведующего сектором живописи XIX–XX веков и скульптуры отдела истории западноевропейского изобразительного искусства Государственного Эрмитажа Бориса Иосифовича Асварища, эта картина действительно много лет назад попадала в поле его зрения. Однако ему так и не удалось получить информацию ни о владельце полотна, ни о ее дальнейшем месте пребывания.

Rosenblum R. Modern Painting and the Northern Romantic Tradition: Friedrich to Rothko. New York: Harper & Row, 1975.

Первый вариант статьи назывался «Различные чувства, испытываемые перед морским пейзажем Фридриха с фигурою капуцина». Подробнее см.: Эстетика немецких романтиков / пер., сост. и коммент. А. Михайлова. М.: Искусство, 1987.

Цит. по: Эстетика немецких романтиков / пер. А. Михайлова. М.: Искусство, 1987. С. 364.

Там же.

Цит. по: Юнгер Э. Излучения. Февраль 1941 – апрель 1945 / пер. Н. Гучинской, В. Поткиной. СПб.: Владимир Даль, 2002. С. 138.

Цит. по: Жуковский В. А. Дневники, письма-дневники и записные книжки 1834–1847 // В. А. Жуковский. Полное собрание сочинений и писем в 20 т. Т. 14. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 195.

Построенный в конце 1890-х годов дворец, убранство которого выполнено в необарочном стиле, расположен прямо на берегу Эльбы на знаменитой террасе Брюля. Он предназначался для младшего брата последнего короля Саксонии Фридриха Августа III – принца Иоганна Георга, на что указывает само название дворца (букв. «второй по рождению», лат.), обозначающее особый порядок наследования, предоставляемый второму в роде принцу (и его потомкам) правящей династии или аристократической фамилии. После разделения Саксонских художественных собраний Дрездена в 1931 году во дворце вплоть до 1945 года размещалась галерея Новых Мастеров.

«Вы понимаете, это был источник для „В ожидании Годо“» (англ.).

Berlin I. The Roots of Romanticism. Princeton: Princeton University Press, 2001.

Знаменитые мастерские Хеллерау (нем. Deutsche Werkstätten Hellerau), основанные в 1898 году, занимались производством мебели. Расцвет фирмы пришелся на эпоху 1920-х годов, особой популярностью до сих пор пользуются предметы мебели этой фабрики, выполненные в стиле ар-деко.

Принцесса Фридерика Луиза Шарлотта Вильгельмина Прусская (1798–1860) – будущая императрица Александра Федоровна Романова, супруга императора Николая I.

«Мечты о свободе. Романтизм в России и Германии» – масштабный международный выставочный проект, осуществленный Государственной Третьяковской галереей и Художественными собраниями Дрездена в 2020–2021 годах.

Цит. по: Мечты о свободе. Романтизм в России и Германии / Гос. Третьяковская галерея, Гос. художественные собрания Дрездена. М.: Hirmer, 2021. С. 7.

Иоганн Христиан Кленгель (1751–1824) – немецкий художник-пейзажист.

Скорее всего, Иллиес имеет виду пирог «шайтерхауфен» (žemlovka или zemlbába; также известен как Semmelbaba). Старинный десерт, популярный в Баварии, Австрии, Чехии, Словакии и Словении. Главным ингредиентом являются ломтики старого белого хлеба, запеченные с яблоками, корицей, изюмом, миндалем и смесью из взбитых яиц с молоком.

Карл Густав Карус как ученый, работавший на стыке метафизических, натурфилософских эмпирий и чистого позитивизма, живо интересовался тайной жизнью духа. Именно он первым ввел в обиход научной психологии своего времени понятие «бессознательного».

Капповский путч – вооруженный мятеж, предпринятый армейскими кругами и консервативными политиками в марте 1920 года против демократического правительства Веймарской республики.

Посредником в этих сделках выступал В. А. Жуковский, неоднократно направлявший просьбы членам императорской семьи о поддержке своего немецкого друга.

Джеймс Энсор (1860–1949) – бельгийский художник, график и живописец. Один из родоначальников символизма и экспрессионизма.

Елена фон Кюгельген, в девичестве Цёге фон Мантойфель (1774–1842), происходила из семьи немецких балтийских баронов. В 1798 году познакомилась с Герхардом фон Кюгельгеном, брала у него уроки рисования, позже они поженились.

Фридрих фон Рамдор (1757–1822) – немецкий художественный критик, публицист, дипломат и юрист. Именно с его разгромных статей против полотен Каспара Давида Фридриха начался так называемый Ramdohrstreit, в котором принимали участие как сторонники, так и противники новаторского творчества Фридриха.

Фердинанд Гартман (1774–1842) – немецкий художник, с 1811 года член Прусской академии художеств.

Арминий (лат. Arminius; 16 год до н. э. – 21 год н. э.) – вождь древнегерманского племени херусков, нанесший римлянам в 9 году н. э. одно из наиболее крупных и сокрушительных поражений в битве в Тевтобургском лесу. В XIX веке Арминий в образе херуска Германа стал особой мифологической и символической фигурой в Германии. – Примеч. пер.

Старонемецкое платье (нем. Altdeutsche Tracht) – национальный немецкий костюм, состоявший из широкого плаща и берета, в эпоху Наполеоновских войн стал символом сопротивления, из-за чего французские оккупационные власти в Дрездене ввели запрет на его ношение. После разгрома наполеоновской армии старонемецкое платье пользовалось большой популярностью среди студенческих союзов и сторонников объединения Германии, выступавших против решений Венского конгресса. Его популярность среди свободолюбивых молодых людей была настолько велика, что новые власти выпустили специальный указ, запрещающий его ношение.

Карлсбадские указы – серия реакционных указов и цензурных предписаний в государствах Германского союза, принятых 20 сентября 1819 года на конференции в городе Карлсбаде (сейчас Карловы Вары, Чехия). В частности, эти указы запрещали деятельность националистических студенческих братств (нем. Burschenschaften), предписывали уволить всех либерально настроенных профессоров университетов и усилить цензуру прессы.

Отряд фон Лютцова, также известный как «черная дружина», был создан по инициативе барона Адольфа фон Лютцова в феврале 1813 года для борьбы с французскими захватчиками.

Теодор Кёрнер (1791–1813) – немецкий писатель, драматург и поэт-патриот. Участник Освободительной войны 1813 года.

Пер. Т. Сильман.

Рихард Хаман (1879–1961) – немецкий историк искусства. После Второй мировой войны сделал преподавательскую карьеру в Восточной Германии.

Выставка столетия (нем. Jahrhundertausstellung deutscher Kunst) – легендарная художественная выставка, прошедшая в Берлине в 1906 году. Всего было показано более двух тысяч живописных полотен и три тысячи графических работ. Выставка полностью заполнила здание Старой Национальной галереи и частично несколько залов Нового музея, расположенных на Музейном острове. Значение этой выставки заключается в том, что на ней были заново открыты многие имена немецких художников эпохи романтизма, в том числе и Каспара Давида Фридриха. Оргкомитет выставки возглавляли выдающиеся историки искусства Гуго фон Чуди, Вольдемар фон Зайдлиц, в статусе неофициального советника выступал Юлиус Мейер-Грефе.

Людвиг Тормелен (1889–1956) – немецкий скульптор и историк искусства. Был приближен к кругу поэта Штефана Георге, которого он неоднократно портретировал. В 1933 году приветствовал приход национал-социалистов.

Иоганна Шопенгауэр (урожд. Иоганна Трозинер; 1766–1838) – немецкая писательница. Содержала литературный Салон, гостями которого были самые прославленные поэты и литераторы того времени. Мать философа Артура Шопенгауэра и писательницы Аделе Шопенгауэр.

Сюльпис Буассере (1783–1854) – немецкий архитектор, историк искусства, коллекционер, один из первых специалистов по готической архитектуре. Выступил инициатором завершения строительства Кёльнского собора.

Мельхиор Буассере (1786–1851) – немецкий историк искусства и коллекционер. Впоследствии художественное собрание братьев Буассаре ляжет в основу Старой Пинакотеки в Мюнхене.

Hinz B., Kunst H. -J., Märker P. Bürgerliche Revolution und Romantik. Natur und Gesellschaft bei Caspar David Friedrich. Giessen: Anabas, 1976.

Фридрих Геббель (1813–1863) – немецкий прозаик и драматург. При жизни прославился своей театральной обработкой древнегерманского эпоса «Нибелунги».

Эберхард Ханфштенгль (1886–1973) – немецкий историк искусства и музейный деятель. С 1934 по 1937 год возглавлял Берлинскую национальную галерею. После войны до 1953 года был директором Баварских художественных собраний. В 1948 году по протекции американских оккупационных войск Ханфштенгль работал в комиссии по возврату изъятых национал-социалистами художественных произведений их прежним владельцам.

Петер Раутман (род. 1941) – немецкий историк искусства. С 1979 года работал в Высшей художественной школе в Бремене, с 2002 по 2007 год занимал должность ректора.

Карл Тёпфер (1792–1871) – немецкий писатель, драматург, публицист, актер, театральный деятель и музыкант.

Изображения фигур со спины (нем. Rückenfiguren) – характерный художественный прием Фридриха, который он использовал во многих своих работах и который имеет особое символическое значение. Фигура, повернутая спиной к зрителю, задает определенную модель поведения, когда смотрящий на картину вынужден уподобиться изображенной фигуре, в каком-то смысле стать ее двойником. Тем самым художник меняет психологию восприятия как изображенного на картине, так и окружающего мира.

Петер Корнелиус (1783–1867) – немецкий живописец, график и педагог. В 1811 году в Риме присоединился к художественному союзу назарейцев. После возвращения в Германию возглавлял Дюссельдорфскую и Мюнхенскую академии изобразительных искусств.

Назарейцы или Союз святого Луки – творческий союз немецких и австрийских художников, основанный в Риме в начале XIX века. Члены этого художественного братства проповедовали в своем творчестве возврат к религиозной живописи Раннего Возрождения.

Цит по. Тургенев А. И. Хроника русского. Дневники (1825–1826). М.; Л.: Наука, 1964. С. 287.

Карл Блехен (1798–1840) – немецкий художник, прославившийся своими романтическими пейзажами.

Речь идет о художественном аукционном доме Рудольфа Лепке – семейной фирме, основанной в начале XIX века. Аукционный дом Лепке до сих пор действующая фирма, штаб-квартира которой, как и прежде, расположена в Берлине.

Гидо Йозеф Керн (1878–1953) – немецкий историк искусства, живописец, график и торговец искусством. С 1937 года специальный представитель фюрера и рейхсканцлера в комиссии по реорганизации немецких музеев современного искусства и «чистке» государственных музейных собраний от произведений «дегенеративного искусства».

Оскар Рейнхард (1885–1965) – швейцарский коллекционер и меценат. В 1951 на основе его собрания был основан Художественный музей Винтертура.

Закон о чистоте пива, или Райнхайтсгебот (нем. Reinheitsgebot) – закон о правилах производства пива и торговли им, изданный баварским герцогом Вильгельмом IV в 1516 году. Главный пункт закона гласит, что для производства пива должны использоваться лишь три ингредиента: вода, ячмень (ячменный солод) и хмель.

Люк Говард (1772–1864) – британский химик-фармацевт. Член Лондонского королевского метеорологического общества. В 1803 году в своем «Эссе о видоизменениях облаков» вывел общепринятую классификацию облаков.

Виды облаков: слоистые, перистые, кучевые. – Примеч. пер.

Калле Блумквист – герой произведений Астрид Линдгрен, юный сыщик. – Примеч. пер.

Речь идет о Фридрихе Вильгельме фон Шадове (1788–1862) – немецком живописце, графике и педагоге. Входил в художественное братство назарейцев, после возвращения в Германию вместе Петером фон Корнелиусом основал Дюссельдорфскую художественную школу, которую позже возглавил.

Йоханнеум (нем. Johanneum) – строение эпохи Ренессанса, расположенное на площади Ноймарк в Дрездене. Изначально в нем находились конюшни и каретный двор. В XVIII веке в нем экспонировалась художественная коллекция саксонских курфюрстов.

Розальба Каррьера (1675–1757) – итальянская художница эпохи рококо. Прославилась среди современников виртуозным исполнением портретов и композиций, выполненных в технике пастели. В Дрездене хранится самая большая в мире коллекция ее работ.

Карл Шефлер (1869–1951) – немецкий художественный критик и публицист, один из идеологов Берлинского сецессиона и ярый противник абстрактного искусства.

«Искусство и художник» (Kunst und Künstler) – художественный журнал, основанный известным торговцем искусства Бруно Кассирером, выходил с 1902 по 1933 год.

Эткер (нем. Oetker) – династия немецких предпринимателей, занимающихся производством продуктов питания. Всемирно известна торговая марка Dr. Oetker. – Примеч. пер.

Цит. По: Малевич К. Бог не скинут. Искусство, Церковь, Фабрика. Витебск: УНОВИС, 1922. С. 24.

Юдит Шалански (род. 1980) – немецкая писательница, дизайнер и редактор серии книг о природе в берлинском издательстве Matthes und Zeit. Родилась в Грайфсвальде.

Нильс Лауриц Хёйен (1798–1870) – первый датский художественный критик и историк искусства. Подвижник датской национальной художественной школы.

Готхильф Генрих фон Шуберт (1780–1860) – немецкий естествоиспытатель и философ. Имя Готхильф (Gotthilf) можно перевести как «Божья помощь» или «помощник Бога».

Schubert G. H. Ansichten von der Nachtseite der Naturwissenschaft. Dresden: Arnold, 1808. Эта книга имела огромное влияние на художников и писателей того времени. Отражение идей, изложенных Шубертом, можно найти в произведениях многих романтиков, в частности Эрнста Амадея Гофмана или Каспара Давида Фридриха.

Ласло Фёлдени (род. 1952) – венгерский эссеист, теоретик кино, литературовед и переводчик. Считается одним из ведущих интеллектуалов Венгрии. Занимался темой меланхолии. – Примеч. пер.

Вернер Хофманн (1928–2013) – выдающийся австрийский искусствовед, куратор. С 1969 по 1990 год – директор Гамбургского Кунстхалле. – Примеч. пер.

Цит. по: Жуковский В. А. Письма 1818–1827 гг. // В. А. Жуковский. Полное собрание сочинений и писем в 30 т. Т. 16. М.: Языки славянских культур, 2019. С. 387.

Там же.