Marie Benedict

Carnegie’s Maid

С улицы доносились нежные мелодии рождественских гимнов. Но человеку, занятому делом, они не мешали. Расположившись за письменным столом из черного ореха в роскошно обставленном номере отеля «Сент-Николас», Эндрю Карнеги писал, как безумный, и дорогая перьевая ручка буквально летала по листу бумаги.

Он помедлил, подыскивая единственно верные слова. Оглядел кабинет, освещенный новейшими газовыми фонарями, и словно заново увидел его. Плотные желтые парчовые обои на стенах. Темно-зеленые бархатные шторы, подвязанные золотыми витыми шнурами. За окном — прекрасный вид на Бродвей. Это лучший гостиничный номер во всей Америке, а возможно, даже в Европе. Раньше, во время прошлых визитов в Нью-Йорк, Эндрю нравилось это осознавать. Раньше — да, теперь — нет. Шнуры, державшие шторы, наводили на мысли о крепких веревках, и он чувствовал себя узником, запертым в золотой клетке.

Он пытался уговорить мать поселиться в другом отеле, не столь вызывающе роскошном. Он был согласен на любую гостиницу, где его не преследовали бы воспоминания о Кларе, — хотя вслух в этом не признавался. Ему почему-то казалось неправильным останавливаться в «Сент-Николасе» без Клары. Он почти год искал ее, но все напрасно. Даже лучшие полицейские детективы и частные сыщики не смогли выйти на след.

Да, он уговаривал мать, но она не желала ничего слушать. «Эндра, — сказала она со своим неподражаемым акцентом, — атрибуты богатства — это право Карнеги, которое мы заслужили, и, видит бог, мы займем подобающее нам место». Он согласился, не имея сил спорить. Но сегодня, когда они заселились в люксовый номер «Сент-Николаса», Эндрю все-таки настоял на своем, проявив доселе неслыханную сыновью непочтительность: отправил мать в ее смежные комнаты и не внял ее просьбам посетить праздничный ужин у Вандербильтов — представителей почти высшего эшелона нью-йоркского общества, куда просто так не пробьешься. Ему требовалось побыть одному. Наедине с мыслями о Кларе.

Клара. Он прошептал ее имя, покатал во рту, словно глоток элитного джина. Он хорошо помнил их первую встречу. Следом за миссис Сили Клара вошла в гостиную «Ясного луга», их дома в Питсбурге. Она держалась так скромно и ступала так тихо, что он едва заметил стук ее туфель и шелест юбок, когда девушка пересекала комнату. А потом мать резким голосом начала задавать вопросы. Вот тогда Клара впервые подняла глаза. Она тут же снова потупилась, но он успел рассмотреть промелькнувший в ее взгляде проблеск острого ума, который скрывался за манерами серой мышки, обязательными для горничной леди.

Следом за этими воспоминаниями пришли и другие, еще более сокровенные, а с ними — желание, настолько сильное, что оно причиняло физическую боль. Впрочем, вскоре Эндрю отвлекли посторонние звуки: раскаты смеха и звон хрустальных бокалов доносились из большого столового зала, располагавшегося прямо под кабинетом. Он задумался о том, что за торжество проходило в этой позолоченной комнате. Может, крупные предприниматели из других городов съехались в Нью-Йорк на рождественскую неделю? Или кто-то из недосягаемой «первой десятки» богатейших нью-йоркских семей решил выбраться из своего замкнутого мирка неприступных особняков и посетить самый роскошный из городских ресторанов? Стоило ли ему спуститься и посмотреть?

«Прекрати, — мысленно осадил он себя. — Именно такие честолюбивые мысли всегда претили Кларе».

Когда-то он поклялся ей, что изберет иной путь, отличный от устремлений алчных промышленников и тщеславного высшего света. И сдержит клятву, пусть даже Клары не будет рядом. Он вернулся к письму, которое писал в память о ней и переписывал заново уже бессчетное количество раз. Нажимая на кончик перьевой ручки так сильно, что чернила просачивались сквозь тонкую бумагу, он выводил строчку за строчкой.

Я не должна была ехать. Не мне, а Сесилии или Элизе полагалось бы киснуть в смрадной общей каюте на трансатлантическом корабле. Это их право — а для Элизы и вовсе прямая обязанность, ведь она старшая из нас троих, — пуститься в путь и устроиться в новой стране. Но родители привели убедительные аргументы, почему сестрам следовало остаться дома: Элиза, недавно отметившая двадцать первый день рождения, находилась на пороге замужества, которое позволило бы нашей семье сохранить ферму на арендованных землях (я, наверное, тоже могла бы найти жениха, но отец говорит, что я слишком умна для брака), а пятнадцатилетняя Сесилия еще маловата для самостоятельного путешествия и к тому же слаба духом. Так что кроме меня спасать семью больше некому. Безусловно, родители были правы. Я согласилась с их соображениями и поднялась на борт «Странника», невероятно гордясь своей миссией. Однако теперь, сорок два дня спустя, отчаянно жалела о том, как заносчиво и надменно повела себя с сестрами перед отъездом. Я осознала, что считаться родительской síofra — волшебным ребенком-подменышем, способным принять любой облик, которого потребует Америка, — не самый счастливый удел. К тому же я безумно скучала по сестрам.

Яркий свет, хлынувший в приоткрытый палубный люк общей каюты, на секунду ослепил меня. Я невольно зажмурилась. Даже когда он немного померк, я продолжала сидеть с закрытыми глазами, стараясь впитать в себя больше тепла от осеннего солнца. Мне хотелось, чтобы солнечные лучи очистили меня, выжгли кислую вонь долгого трансатлантического перехода, осушили горькие слезы разлуки с домом.

Наверху ударили в корабельный колокол, подавая сигнал к высадке пассажиров. Я открыла глаза и нехотя оглядела каюту. Матери с вялыми младенцами на руках с трудом поднимались на ноги; напуганные звоном детишки постарше — исхудавшие, с ввалившимися глазами — цеплялись за материнские юбки. Отцы семейств и старики разглаживали ладонями свои грязные, помятые костюмы, пытаясь сохранить хоть какое-то подобие человеческого достоинства. Только немногочисленные молодые мужчины, fir òga, оставались достаточно бодрыми — и рьяными, — чтобы встать в очередь на выход.

Путешествие было нелегким, оно вымотало даже самых крепких fir òga. Почти три недели назад, после нескольких дней непрестанного волнения на море, на «Странника» обрушился шторм такой силы, что пассажиры нижней палубы попадали со своих коек прямо в холодную воду, поднявшуюся над полом на два фута[1]. В кромешной тьме безлунной ночи матросы и мои попутчики вручную качали большой корабельный насос. Корабль швыряло из стороны в сторону, будто тяжелое бревно на стремнине реки. Одна девушка из Дублина — на вид не старше шестнадцати лет, путешествовавшая, как и я, в одиночку, — врезалась в деревянный столб, подпиравший потолок общей каюты. Она упала без чувств на затопленный пол и больше не приходила в сознание, а утром умерла. Капитан прислал двух матросов, которые зашили ее в простыню, положив в ногах несколько больших камней, и выбросили за борт без единого слова напутствия или молитвы. Ее гибель и столь небрежное обращение с телом покойной произвели на всех нас тяжелейшее впечатление. Это казалось недобрым предзнаменованием: стало быть, вот как относятся к бедным переселенцам в новой стране.

По деревянному настилу над нашими головами уже гремели шаги, грохотали тяжелые дорожные сундуки. Мои спутники засуетились, бросились собирать свои скудные пожитки: заплечные сумки, плетеные корзины, ящики с инструментами, бесценные семейные фотоснимки, Библии и даже странный потрепанный кофр. Но я знала, что нам незачем торопиться. Нас пригласят на выход в последнюю очередь, когда на берег сойдут пассажиры первого и второго классов. Бедняки, едущие третьим классом на нижней палубе, всегда чего-нибудь ждали: каменных сухарей, затхлой воды и прогорклой овсянки, которой нам приходилось питаться на протяжении всего путешествия; спокойного сна без надсадного кашля соседей и криков младенцев; глотка свежего воздуха, не пропахшего рвотой и содержимым ночных горшков; бури на море, когда открывался люк и нас все-таки выпускали на палубу; возможности уединиться, которой здесь не было.

Я уже устала ждать, но нам оставалось лишь замереть перед лестницей без движения — не считая легкой качки корабля у причала. Рядом со мной встала юная мамочка с грудным младенцем. Ее темное платье, за время пути превратившееся в лохмотья, сплошь покрывали белесые пятна — следы постоянной морской болезни ее малыша. На вид ей было не больше семнадцати лет — младше меня на два года, — но вокруг ее глаз уже собрались глубокие морщины. На всем протяжении этого жуткого путешествия ей приходилось выдерживать груз не только собственных забот и страданий, но и страданий ее ребенка. Мне стало стыдно, что я предавалась такому унынию из-за личных бытовых неудобств и тоски по дому.

И сказала ей:

— Ádh mór[2].

Кроме искреннего пожелания удачи, я ничего не могла предложить этой девушке и ее малышу. Здесь можно было не опасаться строгого учителя, который отметил бы в табеле о поведении, что мы говорим по-ирландски, а не по-английски, как положено ученикам благотворительных сельских школ для детей бедноты. Здесь нас никто не отлупит линейкой за родной язык. Впрочем, эту юную мамочку вряд ли лупили линейкой за подобную провинность — скорее всего, она никогда не училась в школе.

Мои слова ее, похоже, удивили. По настоянию матери я старалась как можно меньше общаться с попутчиками, и за все время пути мы с этой девушкой ни разу не говорили. Я упорно держалась особняком, благодаря чему сохранила здоровье, хотя моя отчужденность обижала и даже, наверное, возмущала компанейских, общительных соотечественников. Девушка молча кивнула в знак благодарности — сил отвечать у нее не было.

Крышка люка открылась. В трюм ворвался чистый просоленный воздух. Я вдохнула его полной грудью, наслаждаясь мгновением невероятного счастья. Запах свежего ветра напоминал мне о доме, и я жадно вбирала его в себя.

— Строимся в очередь по одному! — крикнул сверху смотритель трюма. Этот человек с неприятно землистым и вечно кислым лицом издевался над нами все сорок два дня пути: не давал нам еды и воды в положенных количествах и по собственному произволу сокращал время наших прогулок на палубе, если ему казалось, что мы недостаточно перед ним пресмыкались. Если бы сейчас от него не зависел наш доступ к новой земле, я высказала бы ему все, что думала о его скотской жестокости, и уж точно не стала бы держать язык за зубами — вопреки наставлениям родителей.

Мы построились, как было велено, и опять замерли в ожидании. Наконец, получив какой-то сигнал, смотритель взмахнул рукой и приказал нам подниматься на палубу. Дыша друг другу в затылок, мы в последний раз вышли из душного, смрадного трюма и уже в меркнущем свете дня спустились по трапу на пристань Филадельфийского порта.

После стольких дней, проведенных в море, земля будто покачивалась под ногами. Находиться на устойчивой тверди было странно и как-то неловко. Кажется, тело успело привыкнуть к качке и теперь не понимало, как без нее обходиться.

Какие-то люди в черных форменных мундирах провели нас к зданию с вывеской «Карантинный досмотр». Долгими темными ночами мои попутчики обсуждали этот досмотр, заранее обмирая от страха. Со слов своих родственников, уже перебравшихся в Америку, они знали: если у кого-то из вновь прибывших обнаружатся признаки нездоровья, его посадят на карантин в портовом лазарете — на недели, а то и на месяцы; лазарет же — это такое ужасное место, куда входишь здоровым, а выходишь больным. Либо не выходишь вообще.

За себя я не боялась. Я точно ничем не заразилась. Благодаря маминым наставлениям я смогла уберечься от хворей. Но, судя по громкому кашлю, который доносился в нашей общей каюте со всех сторон, мои попутчики не отличались отменным здоровьем, а судьба каждого из нас зависела от всех остальных. Если санитарный инспектор обнаружит симптомы инфекции хотя бы у одного пассажира, то мы все засядем на карантин и будем сидеть до тех пор, пока не излечимся все до единого.

Мы выстроились в очередь к инспекторам. Я невольно морщилась, наблюдая за тем, как они осматривали пассажиров, — словно это не люди, а домашний скот. Инспекторы оголяли вновь прибывшим десны и поднимали веки в поисках проявлений болезней, перебирали волосы, отыскивая вшей и других паразитов, тщательно проверяли кожу и ногти на предмет желтой лихорадки или холеры, беззастенчиво рылись в багаже. Любого подозрения будет достаточно, чтобы всех запереть в лазарете. Я мысленно вознесла благодарственную молитву Деве Марии за то, что маленький мальчик, который уже давно кашлял по ночам, сейчас не издал ни единого звука.

Очередь потихонечку продвигалась, и подошел мой черед. Я сняла мятый капор и серое шерстяное пальто, развела руки в стороны и приготовилась к осмотру.

— С виду вполне себе ладная барышня, — шепнул мне на ухо бородатый инспектор, распуская мои густые темно-рыжие волосы, собранные на затылке в высокий узел. В его действиях и словах было что-то странно интимное и категорически непристойное. Но я не могла возмущаться. Одно резкое слово — и я все испорчу. Все надежды родителей пойдут прахом. Ведь они пошли на многие жертвы, чтобы купить мне билет на корабль, и я не имела права их предать.

Я спокойно кивнула, словно его замечание прозвучало вполне уместно — как мнение о моем безупречном здоровье. Но руки мои тряслись, пока я вновь закалывала волосы, а инспектор продолжал осмотр. Только когда он закончил со мной и занялся моим вещевым мешком, дышать стало легче.

С легкой тенью улыбки инспектор махнул мне рукой — мол, ступайте с богом. Кажется, я прошла карантинный досмотр, но как обстояли дела у других пассажиров?

Вместе с остальными меня провели в смежное помещение — большой грязный зал ожидания, где воняло мочой и немытыми телами. И нам снова пришлось ждать. Я поклялась себе: если сумею избежать карантина и ступлю наконец на американскую землю, то больше никогда не буду ждать.

По прошествии целого часа, в течение которого народ прибывал и прибывал, а общее напряжение нарастало, раздался звон колокольчика. Уставшие люди растерянно переглянулись: полагалось ли нам знать, что это означало?

Наконец дверь распахнулась, и с улицы в зал хлынул свет.

— Добро пожаловать в Америку! — объявил чиновник в очках.

Никто не произнес ни единого слова, но толпа выдохнула с явным облегчением. Друг за другом, в последний раз вместе, мы вышли под бледное осеннее солнце Америки.

Я вдохнула с надеждой.

Повсюду вокруг слышались возгласы радости и приветствий — моих теперь уже бывших попутчиков встречали родные и близкие. Но я шла дальше. Меня здесь никто не ожидал.

Я целеустремленно шагала вперед. Я совершенно не представляла, куда мне идти и что делать дальше, но не могла позволить себе неуверенность — ее приняли бы за слабость. Даже до нашей крошечной голуэйской деревеньки в предместье Туама доходили слухи о незадачливых иммигрантах, которые прибыли в Америку и стали жертвами беспринципных мошенников, только и ищущих, кого бы облапошить. Дома перед отъездом я храбрилась, убеждая родных и друзей, что мне все нипочем, но теперь засомневалась: справлюсь ли я совсем одна в незнакомой стране?

Если не считать крика чаек и топота лошадей, этот порт совсем не походил на гавани Голуэя. Торговцы рыбой расхваливали свой товар вроде бы на английском, однако для меня он звучал как совершенная тарабарщина. Мальчишки-газетчики выкрикивали свежие новости, но я опять же не понимала ни слова. На пристани пахло солью, рыбой и конским навозом, правда, и эти запахи отличались от домашних. Все забивала густая вонь, источаемая немытыми человеческими телами. Пассажиры, сошедшие с корабля, провели полтора месяца в бурном море без возможности нормально помыться, и даже морскому ветерку не удавалось их освежить. Портовые нищие и те воротили носы от вновь прибывших переселенцев.

Здесь, в толпе незнакомцев на пристани, я впервые по-настоящему осознала, насколько одинока в этой огромной чужой стране.

Сквозь невнятный гул голосов пробился явственный призыв:

— Клара Келли!

Кто-то выкрикнул мое имя.

Я прислушалась, но больше ничего не услышала. Должно быть, мне почудилось, ведь здесь меня никто не ждал.

— Клара Келли! Я ищу мисс Клару Келли из Голуэя!

Значит, все-таки не почудилось.

Я обернулась в ту сторону, откуда доносился голос, и разглядела его обладателя: высокого, чисто выбритого мужчину в шляпе-котелке и твидовом пальто отменного качества, явно не из дешевых. Я направилась к нему, но не стала подходить слишком близко — сперва следовало понять, что происходит и кто он такой. Вдруг это мошенник вроде тех, о которых рассказывали наши соседи О’Доннеллы? Их племянник Энтони приехал в Нью-Йорк, и на причале к нему подошел соотечественник-ирландец. Он завел разговор, пообещал подыскать ему чистую уютную комнату по разумной цене, а в итоге привел беднягу в какой-то запущенный, кишащий крысами доходный дом в трущобах Нижнего Ист-Сайда, поселил в комнате, где уже жили девять других иммигрантов, и заломил цену, во много раз превышавшую оговоренную изначально. Когда в следующем месяце Энтони не смог заплатить за жилье, этот ушлый обманщик вышвырнул его на улицу, да еще и отнял сундучок — единственное его имущество в Новом свете — якобы в счет уплаты задолженности. В последнем письме к родителям Энтони рассказал об этом бессовестном пройдохе, и с тех пор от него больше не было никаких вестей. Но даже эта ужасная участь — не худшая из тех, что выпадают на долю бедных растерянных мигрантов. Я подслушала, как О’Доннеллы взволнованным шепотом рассказывали моим родителям об одной девушке из соседней деревни, которая в одиночку приехала в Бостон и столкнулась с мошенником, взыскавшим с нее плату похуже, чем конфискация багажа.

Впрочем, этот мужчина не походил на злодея-обманщика. Моя младшая сестренка Сесилия назвала бы его «шикарным джентльменом», тем более что он стоял, прислонившись к полированной дверце черного дилижанса, запряженного парой серых в яблоках лошадей. Да и откуда бы мошенник мог знать мое имя?

Мужчина заметил, что я за ним наблюдаю, и спросил:

— Вы, случайно, не мисс Клара Келли? — Он говорил с сильным американским акцентом, но я его поняла.

— Да, сэр.

Он с сомнением оглядел мое старое пальто и заплечный мешок.

— Мисс Клара Келли, прибывшая на «Страннике»?

— Да, сэр, — ответила я, чуть присев в реверансе.

Он, кажется, удивился.

— Вы не такая, как я ожидал, — произнес он, тряхнув головой. — Но миссис Сили, конечно, виднее. Она свое дело знает, и я тут не советчик.

Я хотела спросить, почему он встречает меня в порту и кто такая миссис Сили, однако он меня опередил:

— Садитесь в карету, мисс. Нам пора ехать. Мы ждали вас больше часа. Все пассажиры второго класса давно прошли карантинный осмотр, и только вы где-то запропастились. Бог знает, что вас задержало, но теперь нам придется спешить, так как мы значительно отстаем от графика. Миссис Сили совсем не обрадуется нашему опозданию, тем более что она не поскупилась нанять дилижанс, чтобы доставить вас в Питсбург в целости и сохранности.

Я совершенно запуталась, но не пыталась вникать в слова незнакомца, услышав о Питсбурге. Он действительно предлагал отвезти меня в Питсбург, промышленный город, расположенный в трехстах с лишним милях от Филадельфии, — тот, в который я как раз и держала путь? Знакомые говорили, что там всегда можно найти работу, к тому же это единственное место в бескрайней Америке, где жили наши родственники — мамин троюродный брат с семьей. Родство не самое близкое, но и не такое далекое, чтобы нельзя было временно остановиться у них, пока я не устроюсь работать на текстильную фабрику или в какой-нибудь богатый дом, где потребуется прислуга.

Из денег, что родители выдали мне на дорогу, я заранее отложила несколько фунтов и пенсов на проезд до Питсбурга. Между Филадельфией и Питсбургом нет прямого железнодорожного сообщения, и мне предстояло изрядно поломать голову, чтобы выбрать самый дешевый из всех возможных маршрутов: часть пути — на поезде, часть — в почтовом дилижансе или на пароходе. Теперь же совершенно незнакомый человек предлагал отвезти меня в конной карете прямиком через горы Аллегейни и, похоже, не требовал платы. Наверное, глупо отказываться от такого подарка судьбы? Хотя, возможно, еще большая глупость — его принять?

У меня был выбор. Я могла бы сказать ему правду. Что я не та Клара Келли, которая ему нужна. Что Клара Келли — достаточно распространенное имя в Ирландии. Что Клара Келли, ехавшая вторым классом, вероятно, не пережила путешествие через Атлантику, раз до сих пор не сошла с корабля. Вспышки холеры и тифа унесли жизни пассажиров из кают всех классов. Болезни не различают богатых и бедных, перед ними мы все равны.

Или же я могла притвориться той, другой Кларой Келли.

По крайней мере, пока не доеду до Питсбурга.

Я смотрела на черную карету, пытаясь решить, как поступить. Сойдя с борта «Странника», я поклялась себе, что никогда больше не стану ждать, что сама буду распоряжаться своей судьбой каждый раз, когда предоставится такая возможность.

Незнакомец распахнул дверцу.

— Садитесь, мисс.

Я обернулась к нему и сказала:

— Прошу прощения за задержку, сэр. Этого больше не повторится.

И, шагнув вперед, поднялась по ступенькам в карету.

Я оказалась не единственной пассажиркой. Как только глаза приспособились к сумраку, я разглядела еще двух молоденьких девушек, моих ровесниц, с характерными для ирландок рыжими волосами. Но на этом мое сходство с ними заканчивалось. Они были одеты в платья с кринолинами и нижними юбками, широкими шелковыми поясами, рукавами-буф и высокими кружевными воротниками. Никогда в жизни я не носила таких красивых и модных нарядов. Честно говоря, я и барышень в подобных платьях не видела нигде, кроме как в замке Мартинов, родовом имении лорда Мартина, крупного голуэйского землевладельца, у которого моя семья — как и все прочие фермеры в наших краях — арендовала земельный надел. Мне довелось побывать в замке дважды: устраивая большие приемы, управляющий набирал временных помощниц на кухню из местных девчонок.

Пресвятая заступница Дева Мария, кем же была та, другая Клара Келли?

Судя по вытаращенным глазам девушек, мое появление их тоже явно обескуражило. Они ждали совсем не такую попутчицу. Требовалось скорее понять, как не выдать себя, чтобы не потерять место в карете. Как держаться, дабы обман не раскрылся?

Прежде всего, надо следить за речью. Эти девушки наверняка говорили по-английски красиво и чисто. Мой западно-ирландский выговор фермерской дочки будет резать им слух, пусть даже все наши деревенские соседи считали, что сестры Келли изъясняются «как благородные барышни» — благодаря папиному воспитанию. Я ни капельки не сомневалась, что та, другая Клара Келли разговаривала, как мои новые спутницы. В отличие от меня.

В карету заглянул посланец миссис Сили.

— Мисс Келли, мне нужно погрузить ваш багаж. Где он?

Как я могла признаться, что все мое земное имущество сложено в заплечной холщовой сумке? Настоящая Клара Келли наверняка путешествовала с большими дорожными сундуками, вмещающими красивые пышные платья; моя же сумка настолько мала, что в нее уместилось лишь самое необходимое. А вот мои драгоценные книги уже не вошли: ни поэзия, ни исторические описания, ни потрепанный экземпляр «Демократии в Америке» Алексиса де Токвиля — в нем папа черпал вдохновение в свою бытность участником Ирландского республиканского братства, я же использовала его как пособие для лучшего понимания жизни в Америке, куда собиралась уехать. По этим книгам отец учил грамоте всех своих дочерей (к изумлению и недовольству соседей-фермеров), и потому расставание с ними я воспринимала почти так же тяжело, как расставание с семьей.

Я ответила:

— Прошу прощения, сэр. Надо было сразу сказать. Мой багаж потерялся в пути.

Я очень надеялась, что сумела убедительно изобразить англо-ирландский акцент, с которым, как мне представлялось, изъяснялись мои новые попутчицы. За образец я взяла семью наших землевладельцев Мартинов.

Мартины. Я не хотела вспоминать о них и уж тем более использовать как пример для подражания. Собственно, из-за них мне и пришлось ехать в Америку. Когда опять пошли слухи о папином бунтарском прошлом и его былых связях с Ирландским республиканским братством — тайной заговорщической организацией, ставившей своей целью создание независимой Ирландской республики, неподвластной английской короне (помимо прочего, члены братства, называвшие себя фениями[3], выступали за то, чтобы каждый ирландский фермер-арендатор имел право на неотъемлемое долгосрочное владение землей при справедливой, посильной арендной плате; эти идеи возникли во время Великого голода в Ирландии, когда английские власти не оказали пострадавшим практически никакой помощи, что привело к массовой гибели людей), — англо-ирландцы Мартины применили к отцу репрессивные меры. Они принялись мало-помалу отбирать землю, составлявшую папин надел площадью в двадцать акров. Такая площадь позволяла выращивать сразу несколько разных культур, благодаря чему наша семья выжила во время Великого голода, — в отличие от многих других арендаторов со стандартным наделом в один акр, где сажали только картофель, который как раз и сгнил на корню. С сокращением земель убывал и семейный достаток. Требовалось найти дополнительный источник дохода, и этим источником стала я. С тем же успехом лорд Мартин, его жена и дочь могли бы самолично усадить меня в трюм «Странника» и отправить корабль через бурные воды Атлантики к американскому берегу.

— Потерялся? — переспросил кучер.

В его голосе явно слышалось недоверие. А может быть, он не разобрал мой притворный акцент? Как бы то ни было, мои слова смутили его, и мне следовало твердо придерживаться выбранной версии.

— Да, сэр. Во время шторма.

Я произнесла эту ложь и сразу пожалела об опрометчивой выдумке.

Девушки, тайком наблюдавшие за нашей беседой, уже не прятали лица за веерами, а открыто таращились на меня. Они тоже прибыли на «Страннике» и знали: хотя волны изрядно трепали наше старенькое китобойное судно — и однажды случилась достаточно сильная буря, затопившая трюмовые каюты, — настоящие штормы нас все-таки миновали. Они способны запросто разоблачить мою ложь.

Кучер недоверчиво сдвинул брови.

— Во время шторма? Эти барышни ничего не говорили о шторме. И матросы в порту тоже вроде бы не обсуждали никаких происшествий.

— Да, сэр. — Я решительно кивнула. Пускай барышни смотрят и щурятся с подозрением — я должна стоять на своем и убедить этого человека в том, что мне можно верить.

Он качнул головой — то ли с недоумением, то ли с досадой, я так и не поняла, что означал этот жест, — и захлопнул дверцу кареты. Я осталась наедине с двумя девушками, которые почему-то решили не выдавать мой секрет. Возможно, до поры до времени.

Щелчок кнута расколол неуютную тишину, и дилижанс тронулся. Резкий толчок застал нас врасплох, мы едва не попадали друг на друга, а потом сразу засуетились, пересаживаясь поудобнее и приводя в порядок свои вещи. Вскоре карета пошла ровнее, лишь изредка дергаясь, когда колеса наезжали на камень или попадали в глубокую колею. Снова воцарилась неловкая тишина, и мои спутницы, как и прежде, настороженно посматривали на меня.

Я уставилась в окно, притворяясь, будто увлечена проплывающими мимо видами. Сначала это была уловка, помогающая отгородиться от пристальных колючих взглядов попутчиц, но постепенно мое наигранное любопытство сменилось искренним изумлением. Мы уже покинули территорию порта и ехали по улицам Филадельфии, и я не видела привычных мне серых каменных зданий, заросших мхом и плющом. Никакой бурной зелени и древней истории, какими отличался Голуэй. Передо мной открывался новый город с широкими ровными улицами, пересекающимися под прямым углом; город, застроенный зданиями из красного кирпича, с ослепительно-белыми колоннами и оконными ставнями; город, увешанный яркими вывесками с названиями торговых лавок и даже перечнями их товаров. Все вокруг выглядело свежим и опрятным, хотя и не столь элегантным, как на улицах Лондона или Дублина, о которых я судила по гравюрам из папиных книг.

— Мисс Келли?

Я оторвалась от окна.

— Да, мисс… — Я растерянно умолкла, сообразив, что нас не представили друг другу.

— Я мисс Койн, а это мисс Куинн. Вы сказали вознице, что прибыли на «Страннике»?

Я все поняла. Эти девушки — по причинам, известным лишь им самим, — не разоблачили меня перед кучером миссис Сили, однако теперь, когда мы остались наедине, они не дадут мне отделаться малой кровью. Значит, надо держаться уверенно и стоять на своем, даже если моим собеседницам заведомо ясно, что рассказанная мной история лживая — хотя бы отчасти.

— Да, так и есть.

— И вы ехали вторым классом?

— Да.

Я надеялась, что мои слова звучали убедительно. Мне следовало соблюдать осторожность, чтобы не лишиться предоставленного шанса.

— Надо же, как любопытно. Мы с мисс Куинн ни разу не видели вас за все время пути.

— Я вас тоже не видела. Впрочем, я мало что видела со своего постоянного места на корабле.

Чтобы не сбиться с правильного акцента, я старалась говорить медленно и очень четко, и речь моя даже мне самой казалась фальшивой.

— Постоянного места?

— На полу в корабельной прачечной. Меня всю дорогу так сильно тошнило, что никто не хотел делить со мной одну каюту. Вот почему я так жутко одета. — Я указала на свой наряд. — Я безнадежно испортила все свои платья. Пришлось покупать одежду у других пассажирок.

Обе девушки с отвращением сморщились при слове «тошнило». Возможно, они и сами страдали от морской болезни, но приличные барышни не обсуждают столь грубые детали — это невежливо и непристойно. Как я и надеялась, разговор тут же иссяк.

Я снова повернулась к окну и попыталась сосредоточиться на диковинных картинах, открывавшихся моему изумленному взору. Но шепот спутниц отвлекал меня, и я стала прислушиваться к их приглушенному бормотанию в надежде узнать что-то полезное. Впрочем, мне удалось разобрать лишь несколько слов: «миссис Сили», «прислуга» и «миссис Карнеги».

— Верно ли я услышала: возница сказал, что вы едете в Питсбург к миссис Сили? — На этот раз ко мне обратилась вторая барышня, мисс Куинн.

— Да. И вы тоже?

— Мы тоже. Вы уже знаете, к кому вас направят?

Что значит «направят»? Я лихорадочно соображала, пытаясь придумать хоть сколько-нибудь подходящий ответ. Собрав по крупицам все скудные сведения, почерпнутые из подслушанного разговора, я вроде бы поняла, о чем велась речь. Кажется, меня спросили, к кому меня определят в услужение. Видимо, этим и занимается миссис Сили: подбирает прислугу для богатых питсбурских семей.

Неловкое молчание неприятно затягивалось, но меня буквально парализовало от страха дать неправильный ответ. И тут мисс Куинн спросила:

— Это же вы поступаете к миссис Карнеги?

Я ухватилась за эту подсказку:

— Да, так и есть.

Девушки как-то странно переглянулись. Это наверняка что-то значило, только я не понимала, что именно.

— Получается, вы новая горничная миссис Маргарет Карнеги? — продолжала мисс Куинн. — Нас тоже рассматривали кандидатками на это место, но потом миссис Сили решила, что образование позволяет нам претендовать на более высокие позиции гувернанток.

Теперь все стало ясно. Они, очевидно, считали, что я не гожусь на роль горничной при госпоже. Это не удивительно. С виду я походила на дочь небогатого фермера — кем, собственно, и была, — а такие девушки редко поднимались выше посудомойки, если им вообще позволяли служить в приличном доме.

— Да, — ответила я, добавив к голосу сталь. Если эти девицы собирались оспорить ту роль, которую мне поневоле пришлось играть, то пускай битва случится сейчас, чем в присутствии миссис Сили. Кем бы она ни была. По крайней мере, тогда я уже доберусь до Питсбурга.

Мисс Куинн стушевалась под моим пристальным взглядом и опустила глаза. Но мисс Койн выдержала его и все-таки высказала свое мнение — видно, давно просившееся наружу:

— Вы, конечно, простите, но ваш вид не соответствует положению. Внешний облик служанки важен как для ее собственной репутации, так и для репутации ее хозяйки, о чем горничной следует знать. Как гувернантки дочерей семейства Стэндиш и семейства Оливер, мы с мисс Куинн можем со всей ответственностью заявить: нас развернули бы прямо с порога, если бы мы явились в хозяйский дом одетыми, как вы, мисс Келли. И никакая морская болезнь не послужила бы нам оправданием. — Она сморщила нос, словно ощутила воображаемый запах уже при одной мысли о приступах тошноты. — Правда, вы поступаете в услужение к семейству Карнеги, а они, насколько мне известно, сами еще новички в высшем обществе и, возможно, пока не научились разбираться в прислуге.

Обе девушки захихикали над столь смелыми заявлениями мисс Койн.

Но если мисс Койн надеялась обескуражить меня своей речью, то она просчиталась. В действительности все получилось наоборот. Ее слова лишь укрепили меня в новой роли и подогрели упрямую решимость, которой, если верить родителям, во мне было в избытке. Мама с папой как раз и надеялись, что эта решимость пригодится мне в новой стране и впоследствии позволит переехать в Америку всей нашей семье, если случится худшее и Мартины все-таки отберут у нас землю.

Подумав о том, что родители не зря называют меня своей síofra, я попыталась представить, как сейчас повела бы себя та, другая Клара Келли. Затем сладко улыбнулась и сложила руки на коленях.

— Разве в Писании не сказано: «Крепость и красота — одежда ее»? Пусть моя репутация, о которой миссис Сили, безусловно, известно, говорит за меня. Репутация, а не платья.

Острый взгляд миссис Сили, казалось, пронизывал меня насквозь. Словно она сразу же разглядела самую суть, а именно — настоящую Клару Келли, скрытую за грязным потрепанным платьем и историей, которую я начала излагать. Моя показная уверенность начала улетучиваться. Ее сменил страх, и я понимала: если поддамся ему — если не посмотрю прямо в глаза миссис Сили, как посмотрела бы та Клара Келли, за которую я себя выдавала, — то навсегда потеряю возможность устроиться на работу, о которой до недавнего времени даже и не мечтала.

Я чувствовала себя ярмарочной торговкой, продающей дешевые леденцы под видом дорогих конфет. Но что еще мне оставалось? Я не могла упустить свой шанс.

А потому глубоко вдохнула и сказала:

— Приношу глубочайшие извинения, миссис Сили, за то, что прибыла к вам в столь жалком виде. Как я уже объяснила, путешествие по морю далось мне с трудом и прискорбно отразилось на состоянии моего гардероба, однако понимаю, что это не может быть оправданием. Тем более когда являешься в такой дом. — Я обвела сдержанным жестом гостиную миссис Сили, удивительно чистую и элегантную для Питсбурга — города, черного от копоти.

За краткую прогулку от дилижанса к дому миссис Сили я увидела на улицах столько грязи, что сначала не поверила своим глазам. Из высоких фабричных труб валил густой черный дым. Очертания белых вывесок, будто призраки, проступали на пепельно-серых стенах потемневших от сажи зданий. Почему мне никто не сказал, что индустриализация похожа на библейский ад?

Я виновато потупила взор, изображая пристыженность и смирение, и замерла в ожидании своего приговора.

Миссис Сили молчала. Я не смела поднять глаза. Она явно о чем-то задумалась. Возможно, пыталась соотнести состояние моего платья — грязного изначально, а теперь еще и почерневшего от сажи, успевшей впитаться в ткань буквально за пару часов пребывания в Питсбурге, — с моей относительно чистой и правильной речью. Возможно, соизмеряла свою репутацию как владелицы первоклассного бюро по найму домашней прислуги с тем ущербом, который могла понести, сделав ставку на меня. Из обрывков случайно услышанных — и нарочно подслушанных — разговоров между мисс Куинн и мисс Койн за восемь дней пути до Питсбурга я узнала, что моя изначальная догадка верна. Миссис Сили владела крупнейшим и лучшим в городе бюро по найму, в котором светские дамы за определенную плату подбирали себе в дом не каких-нибудь прачек или поломоек, а специально обученную высококвалифицированную прислугу. Она гордилась безупречной репутацией и придавала большое значение похвальным отзывам (она называла их «рекомендациями») о работе своих подопечных служанок. Должно быть, у той, другой Клары Келли рекомендации были превосходные, однако мой вид вызывал вполне обоснованные сомнения.

Терпение никогда не входило в число моих добродетелей, но сейчас вся моя будущность напрямую зависела от того, смогу ли я стать той Кларой Келли, которая требовалась миссис Сили. Продолжая хранить покаянное молчание, я наблюдала, как ее взгляд, задержавшись на складках моего грязного платья, переместился на мое лицо. Я посмотрела ей прямо в глаза. Она сомневалась. Сомневалась в моей истории, в моем акценте, в моей скромности. Но при этом хотела верить мне. Возможно, это было необходимо ей.

И она тоже пошла на риск.

— Значит, так. Первым делом нам следует привести вас в порядок, чтобы ваш внешний вид соответствовал вашим рекомендациям. Миссис Карнеги в точности знает, чего хочет от личной горничной. Может, вы и обладаете всеми необходимыми качествами, но она вряд ли разглядит их за столь грязным платьем. И таким запашком.

Запашком? От меня воняет? Видимо, я так давно не меняла одежду, что уже свыклась с собственным «благоуханием» и перестала его замечать. Кажется, Клара Келли действительно очень нужна миссис Сили, раз она готова закрыть глаза не только на грязное платье, но и на «запашок».

— Да, конечно, миссис Сили, — сказала я, присев в реверансе.

— Мне надо заботиться о своей репутации, не зря же я поставляю прислугу в лучшие питсбургские дома. — Она еще раз окинула меня придирчивым взглядом и покачала головой, словно сама не могла поверить в то, что собиралась направить такую убогую замарашку в приличную семью. — К тому же я вложила в вас немалые средства и надеюсь их вернуть. Одна только поездка в карете из Филадельфии до Питсбурга обошлась в сумму, сравнимую с вашим двухмесячным жалованьем.

Непрестанно вздыхая, миссис Сили подошла к платяному шкафу в дальнем углу гостиной. На стене над письменным столом я заметила лист со списком. В левой колонке стояли имена девушек, в правой приводился перечень их проступков. Буквы были большими и четкими, и я даже издалека смогла разобрать повторяющиеся слова: «ленивая», «неряшливая». Видимо, это служило предостережением для всех девочек, которых миссис Сили устраивала на работу. Я поклялась себе, что никогда не попаду в этот список.

Миссис Сили достала из шкафа простое черное платье и подошла с ним ко мне. Платье из камвольной шерсти — без всяких кружев и затейливых рукавов, отличающих наряды мисс Куинн и мисс Койн, какие, видимо, положены в питсбургских домах лишь гувернанткам, — напоминало обычное форменное одеяние служанки. Миссис Сили приложила его к моим плечам, оценивая размер, и произнесла нараспев, словно цитируя некий авторитетный источник:

— Хорошей служанке надлежит одеваться чисто, опрятно и скромно. — Затем быстро кивнула и объявила: — Да, как раз впору. Стоимость платья я добавлю к той сумме, которую вы должны мне за поездку в карете, и вычту из вашей первой зарплаты.

Я снова присела в реверансе:

— Да, миссис Сили.

Все что угодно, лишь бы она не передумала.

— Воду для умывания вы найдете в купальне. Поднимайтесь по лестнице, и справа увидите дверь. Когда приведете себя в порядок, принесите сюда ваше жуткое старое платье и бросьте его в огонь. — Она взяла кочергу и разворошила угли, догорающие в камине. — Его остается только сжечь.

Как только мы выехали из города, серую хмарь сменил чистый солнечный свет. Теперь, когда потемневшие от копоти высокие здания и многочисленные заводы, испускавшие в небо черные клубы дыма и сливавшие в реку черные воды, остались позади, я с изумлением поняла: день был вовсе не хмурым, а погожим и ясным. Ядовитый городской смог закрывал солнце.

Чем дальше мы отъезжали от Питсбурга, тем приятнее и радостнее становился пейзаж. Я не ожидала, что прямо за городом увижу поля и зеленые холмы — почти такие же, как дома в Ирландии. Карету начало сильно трясти, когда булыжная мостовая перешла в разбитую грунтовую дорогу, но я, вцепившись в сиденье, старалась сохранять осанку истинной леди. Мне не хотелось, чтобы на каменном лице миссис Сили вновь возникло недоумение.

Карета остановилась перед комплексом миниатюрных замков. Не совсем миниатюрных, конечно, но соответствующих нормальному человеческому размеру. Замков, построенных не для защиты от вражеских полчищ, а для жизни. Богатой жизни.

Миссис Сили сказала, что это предместье называется Хоумвуд.

Мы выбрались из кареты, и я поняла, что корсеты, к которым я привыкла дома, были довольно удобными и свободными: они совершенно не сковывали движений и не мешали работать. Корсет же, который я носила теперь, оказался очень тесным, и мне приходилось ступать медленно и величаво, чтобы не задыхаться при каждом шаге. Очевидно, характерная походка женщин из высшего класса — отнюдь не жеманство, а необходимость.

Миссис Сили подвела меня к замку-особняку со множеством башенок — я насчитала шесть штук, а потом сбилась со счета. На резной дубовой двери красовалась медная табличка с надписью «Ясный луг». Я направилась было к крыльцу, но миссис Сили дернула меня за руку:

— Что вы себе позволяете? Вы здесь служанка, а не гостья.

Мы обошли здание, миновав развешанное на веревках белье, спрятанное между каретным сараем и главным домом. Миссис Сили постучала в простую сосновую дверь, видимо предназначенную для слуг. Нам открыла молоденькая служанка, совсем еще девочка. Она вытерла руки о грязный передник и посмотрела на нас совершенно пустыми глазами:

— Да?

— Нам назначена встреча с миссис Карнеги.

Девушка ничего не сказала, но в ее пустом взгляде мелькнула растерянность. Надо думать, немногие гости хозяйки прибывают к дверям для прислуги.

— Будь добра, сообщи дворецкому, что к миссис Карнеги пришла миссис Сили, — отчеканила моя спутница. Это прозвучало как приказ, а не просьба.

— Миссис Сили? — Девушка широко распахнула глаза. Очевидно, даже слуги низшего ранга были наслышаны о моей попечительнице.

— Да. — Теперь в голосе миссис Сили явственно слышалось раздражение. — Как тебя зовут?

— Хильда, мэм.

— Позови дворецкого, девочка. Сделай милость.

Девушка молча кивнула и отступила от двери, освободив нам проход. Мы вошли в небольшой, выложенный бело-коричневой плиткой ромбиком коридор, который вел к судомойне при кухне. Судя по разгрому, царящему в этом закутке, наш приезд оторвал Хильду от чистки горы картофеля. Мне тут же вспомнилась кухня на родительской ферме. Если бы все сложилось иначе, я сейчас находилась бы дома. Или была бы на месте этой девочки.

— Пожалуйста, подождите на кухне, мэм. Я схожу за дворецким. — Хильда указала на уходящий влево коридор.

Мы с миссис Сили вошли в просторную кухню, отделанную белой керамической плиткой. Рядом с огромной чугунной плитой, на которой мама могла бы зажарить целого быка, стоял такой же огромный мужчина и что-то помешивал в необъятной медной кастрюле под массивным металлическим колпаком. От варева исходил опьяняющий запах — восхитительно пряная смесь из тушеного мяса, лука и трав; и я вдруг подумала, что уже очень давно не ела нормальной горячей пищи.

Услышав наши шаги, великан обернулся, и я увидела, что он чернокожий. Прежде мне не доводилось встречать цветных людей, ради свободы которых американцы вели Гражданскую войну.

— Добрый день, миссис Сили. — Он широко улыбнулся. — Вижу, вы снова к нам!

— Добрый день, мистер Форд. Надеюсь, что нынешний мой визит будет успешнее предыдущих.

— Значит, вы все же нашли подходящую горничную для хозяйки?

Его гулкий голос — приятный, почти убаюкивающий — походил на глухие раскаты далекого грома.

— Надеюсь, да. Хотя я не стала бы винить прежних девушек в том, что они не устроили миссис Карнеги. Не люблю говорить плохо о людях, но у вашей хозяйки высокие запросы.

— Ох, мне ли не знать! — хохотнул великан. — Расскажите мне об этой девушке.

И они заговорили обо мне, словно меня рядом не было. Вернее, не обо мне, а о другой Кларе Келли. Я внимательно слушала, впитывая ее историю. Она родилась в Дублине, но в семье потомственных англичан — некогда процветавших, а позже обедневших купцов. Хорошо образованная для девицы ее сословия — особенно в том, что касается домоводства, — Клара стала бы прекрасной женой для любого преуспевающего торговца, однако судьба распорядилась иначе. Разорившаяся семья уже не могла обеспечить дочери достойное приданое. Кларе пришлось поступить в услужение, однако в Ирландии, пережившей Великий голод, непросто устроиться горничной в приличный дом, поэтому после смерти родителей она решила перебраться в Америку в поисках новых возможностей.

Теперь я хотя бы узнала, что собой представляла та Клара Келли, чье место я заняла по воле случая. От этого знания мне стало неловко. Я еще острее почувствовала себя обманщицей, ведь мне единственной было известно, что настоящая Клара Келли не пережила путешествия через Атлантику.

Их разговор перешел на досужие сплетни о незнакомых мне людях, а потому я перестала прислушиваться и принялась украдкой рассматривать кухню. Стены, выложенные белой плиткой до уровня моей груди, сверху были покрашены светло-желтой краской. На них висели, а также стояли на столах новомодные кухонные приборы. На большом столе в центре, рядом с миниатюрными весами и несколькими ситами, я заметила странное приспособление, похожее на венчик-сбивалку, прикрепленную к какому-то гнутому рычагу. Рядом с дверью висело громоздкое устройство с тремя десятками кнопок, каждая из которых была подписана; я рассмотрела среди надписей «большую гостиную» и «синюю гостевую спальню».

Внезапно настенное устройство пронзительно зажужжало, и над кнопкой «большая гостиная» замигал огонек. Я испуганно вздрогнула и воскликнула, не подумав:

— Боже правый, что это?!

Миссис Сили уставилась на меня:

— Это домашний коммутатор. А что, в Ирландии таких нет?

Мое сердце бешено колотилось. Я собралась с духом, мысленно молясь Деве Марии, чтобы никто не заметил деревенского ирландского акцента, на который я сбилась от испуга.

— Прошу прощения, мэм. В тех домах, где мне доводилось служить, такого не было.

— Это и не удивительно, мисс, — сказал мистер Форд. — Наш хозяин, старший сын миссис Карнеги, старается приобретать все новейшие приспособления для домашнего обихода, как вы, наверное, видите сами. Не в каждом доме есть коммутатор.

Я попыталась припомнить, какой системой вызова слуг пользовались в замке Мартинов.

— В ирландских домах принята традиционная система с обычными колокольчиками.

Миссис Сили по-прежнему недоверчиво щурилась, но все же решила удовлетвориться моим объяснением. До поры до времени.

— Мистер Форд, наша встреча с миссис Карнеги была назначена на два часа. Уже десять минут третьего, и мне не хотелось бы, чтобы она думала, будто мы опоздали. Вы же знаете, как высоко она ценит пунктуальность. Может, нам стоит подождать в коридоре — так она узнает, что мы уже здесь? Даже если не готова принять нас сразу?

— Я больше часа назад передал в гостиную чай и пирожные для миссис Карнеги и ее гостей, так что, наверное, время дневных визитов подходит к концу. Я сам не вижу никакого вреда в том, что вы выйдете в коридор, но лучше бы уточнить у мистера Холируда. Мои владения простираются не дальше кухни.

В кухню вошел мужчина с аккуратной, ухоженной бородой и сединой в волосах. Он был одет в безупречно отглаженный темный костюм и держался с такой важностью, что я приняла его за хозяина дома. Я присела в реверансе, но он подошел к миссис Сили, даже не взглянув в мою сторону.

— Миссис Сили. Вы уже здесь. Миссис Карнеги еще в гостиной. Гости разошлись, но она беседует со старшим сыном. Вы со своей кандидаткой можете подождать в главной прихожей, пока она не закончит.

Из его слов стало ясно, что он не хозяин, а дворецкий. Мистер Холируд.

Не дожидаясь ответа, мужчина развернулся и повел нас по служебному коридору в прихожую, к парадному входу в хозяйскую часть дома. Чем дальше мы отходили от кухни, тем изысканнее и богаче становились интерьеры: простые сосновые потолочные карнизы сменились резными карнизами из красного дерева, обычные оконные стекла — витражами с яркими узорами из кобальтовой синевы, тыквенно-оранжевого и золотисто-желтого. Стало заметно прохладнее. Как будто все тепло дома было сосредоточено в кухне.

Мы остановились под сверкающей хрустальной люстрой, свисавшей с высокого потолка, расписанного причудливыми золочеными завитками. На стенах, обтянутых красной парчовой тканью, висели в позолоченных рамах парадные портреты дам и джентльменов. Турецкие ковры пурпурного цвета и мраморный камин дополняли интерьер, позволяющий гостям Карнеги ожидать хозяев с максимальным комфортом. Я никогда в жизни не видела столь роскошного помещения, где все к тому же было абсолютно новым, — я даже, казалось, чувствовала запах краски и лака, еще не успевший полностью выветриться.

Дверь в гостиную была чуть приоткрыта. Со своего места я видела кусочек комнаты, отделанной в огненно-красных тонах — настолько ярких, что они резали глаз. Оттуда доносились голоса. Миссис Сили, не сумев побороть любопытство, подошла ближе к двери, за которой раздался взрыв громкого смеха.

— Ох, мама, — произнес мужской голос. В нем слышался едва уловимый акцент, но я не поняла, какой именно. — Ты, как всегда, неподражаема. Никто не может рассмешить меня так, как ты. Я не устаю поражаться твоей четкой, прямолинейной оценке всех моих деловых партнеров.

— Эндра, кто-то же должен объективно оценивать тех людей, с которыми ты ведешь дело. В конце концов, ты же действуешь в интересах семьи. Том Миллер, эти братья Кломаны, молодой Гарри Фиппс и ваше объединенное металлургическое предприятие… Тут нужно все хорошенько обдумать. Как говорится, семь раз отмерить. — Часы пробили четверть часа. — Ой, батюшки, уже третий час. Эта чванливая миссис Сили должна привезти свою новую кандидатку, еще одну горничную. Будем надеяться, на этот раз она не попытается запродать мне кусочек угля под видом алмаза.

Мужчина вновь от души рассмеялся.

— Мама, не будь такой строгой. Миссис Сили не виновата, что у тебя столь высокие стандарты.

Женщина фыркнула:

— Ох, Эндра, ты склонен в каждой уточке видеть лебедя!

Зазвонил колокольчик. Мистер Холируд пригласил нас, и мы вошли в огненно-алую роскошь гостиной.

Стены красной гостиной сплошь покрывали картины: сельские пейзажи, зеленые холмы, овечьи стада, коровы на пастбищах — сцены, напоминающие мне о доме. Между картинами едва проглядывали обои из травленого вишневого бархата. Как будто хозяева дома боялись пустого пространства. Но что так пугало семейство Карнеги? Что могло просочиться сквозь брешь в их роскошном ограждении? Папа, помнится, говорил, что крепкие стены замка Мартинов призваны сдерживать натиск не только захватчиков, но и бедности.

— Стало быть, вы привели свою новую кандидатку, миссис Сили? — спросила невысокая коренастая женщина с маленьким вздернутым носом. Она сидела в кресле, обтянутом красной парчой, и я не сразу увидела ее посреди удушающей роскоши гостиной. По звонкому смеху, доносившемуся из-за двери, можно было бы предположить, что у хозяйки дома легкий, веселый характер, однако взгляд темных глаз, нацеленных на меня из глубин кресла, был подозрительным и суровым.

В отличие от сына, она говорила с очень сильным акцентом — густым, словно масло, намазанное на мамин ржаной хлеб. Шотландский — распознала теперь я.

Значит, это и есть моя будущая хозяйка?

— Да, миссис Карнеги.

Голос миссис Сили внезапно сделался кротким, почти заискивающим. Она слышала, как миссис Карнеги назвала ее чванливой, и, наверное, хотела сгладить это впечатление. Или, может быть, просто робела перед строгой дамой.

В этот момент я успела заметить тень человека, покинувшего комнату через другую дверь. Вероятно, это вышел сын хозяйки, которого я сразу не рассмотрела из-за волнения и яркости обстановки.

— С виду вроде бы все хорошо, но как она будет справляться? — Миссис Карнеги отпила чаю из тонкой фарфоровой чашки.

— У нее отличные рекомендации.

— Вы говорили, она служила в лучших домах?

— Да, миссис Карнеги.

Миссис Карнеги прищурилась, глядя на меня в упор.

— Если она служила в лучших ирландских домах, то чего же так таращится на мою гостиную?

К миссис Сили, похоже, вернулась ее всегдашняя самоуверенность.

— Возможно, — сказала она, — таких роскошных гостиных там нет.

Миссис Карнеги довольно улыбнулась. Безыскусная лесть явно подействовала на суровую матрону. Я сделала себе мысленную пометку и присела перед ней в глубоком реверансе, как присела бы дочка лорда Мартина перед королем Англии, почтившим визитом их замок.

Она взмахнула рукой, жестом велев мне подняться, но я заметила, что ей понравилась моя почтительность.

— Ни к чему церемонии, девочка. Мы обычные люди, и всё у нас по-простому.

— Да, миссис Карнеги.

Однако я не решилась поднять глаза, чтобы случайно не перейти границы дозволенного.

— Вижу, она вполне вежливая, — обратилась хозяйка к миссис Сили. — Но хороша ли она в работе?

— Судя по рекомендациям, да. Я направляю к вам лучших работниц.

— Последняя девушка, которую вы мне прислали, была явно не лучшей. Я не назвала бы ее даже посредственной. Я застала ее спящей посреди бела дня, когда мне уже следовало переодеваться к обеду. Нерадивая лентяйка — вот какое название ей подходит.

Я подумала о черном списке над столом миссис Сили и заметила испуг на ее лице. Она не сказала ни слова в защиту своей подопечной. И в свою собственную защиту.

— Она уже ознакомилась с распорядком? — спросила миссис Карнеги.

— Она только сегодня приехала в Питсбург, мэм. Но мне говорили, что она быстро учится.

— То есть вы не удосужились объяснить ей, какие порядки приняты в этом доме и что именно мне потребуется от горничной? — недоверчиво уточнила миссис Карнеги.

— У меня не было времени, миссис Карнеги. Она прибыла в город буквально пару часов назад. Если хотите, я могу проинструктировать ее прямо сейчас. Но мне ее рекомендовали как опытную и прекрасно обучаемую прислугу.

— Если она и вправду такая, как вы утверждаете, значит, проблем не возникнет. В конце концов, у нас все поставлено точно так же, как в лучших европейских домах.

— Разумеется, миссис Карнеги.

— Меня не смущает, что она ирландка. Но я должна быть уверена, что она не католичка. Ирландцы-католики, бегущие в Америку от разрухи после их голода, совсем не таковы, как работящие протестанты-ирландцы, приехавшие сюда раньше. Эти новые иммигранты-католики необразованные и грубые. Дай им волю, они разрушат нам всю демократию, особенно в нынешние беспокойные времена, когда идет Гражданская война. Я знаю, что творилось в Шотландии, когда толпы ирландцев ринулись туда и отобрали у шотландских рабочих работу на фабриках. Ирландку-католичку еще можно взять в услужение посудомойкой, но уж никак не моей личной горничной.

Миссис Сили долго медлила с ответом, и у меня появилось время поразмыслить. Значит, подслушанные мною сплетни мисс Куинн и мисс Койн правдивы? Карнеги действительно перебрались в Америку не так давно, и поэтому миссис Карнеги столь болезненно и щепетильно относилась к иерархии среди иммигрантов? Это подтверждалось и замечанием миссис Карнеги, и ее сильным акцентом, и даже нерешительностью миссис Сили.

— Разумеется, она не католичка, миссис Карнеги. Она происходит из порядочной англо-ирландской протестантской семьи, оказавшейся в трудных жизненных обстоятельствах. Поэтому мисс Келли и пришлось поступить на службу.

Миссис Карнеги молча смотрела на меня — долго и пристально. Я ждала продолжения, чувствуя себя предательницей по отношению к своей семье. Все Келли — ревностные католики. Мои родители очень тверды в своей вере, и в минуты прощания на причале, провожая меня в Америку, отец заставил меня поклясться, что я не собьюсь с пути истинной католической веры «в этой новой, безбожной стране». Не провозгласить свою веру, столкнувшись со столь оскорбительным заявлением в адрес католиков, было равносильно отступничеству, но я знала, что принесу своей семье больше пользы, если сейчас промолчу и все-таки получу эту работу.

Наконец миссис Карнеги произнесла:

— Я возьму ее на испытательный срок в тридцать дней. И если не останусь довольной, то ни вы, ни она не получите плату.

— Я понимаю, миссис Карнеги.

— Стало быть, договорились. — Моя будущая хозяйка нажала ногой на кнопку, вделанную в пол. — Я вызвала Холируда. Он распорядится, чтобы ее багаж отнесли в комнату на третьем этаже. Она приступит к своим обязанностям сразу, как распакует вещи.

— Ах да, ее багаж. С ним произошла неприятность, мэм. Он потерялся во время шторма.

— У нее ничего не осталось?

— Ничего, кроме платья, которое на ней надето.

Миссис Сили не стала уточнять, что и это платье мне не принадлежало. Расскажи она, в каком жутком виде я явилась к ней в дом, это нанесло бы ущерб ее собственной репутации.

— В иные времена и одного платья было достаточно, — пробормотала миссис Карнеги себе под нос. — Мы найдем ей запасное платье для службы и ночную сорочку. Разумеется, стоимость всех вещей будет вычтена из ее жалованья.

— Конечно, миссис Карнеги, — быстро проговорила миссис Сили.

Миссис Карнеги с трудом поднялась из кресла и чуть пошатнулась. Я непроизвольно бросилась к ней, чтобы поддержать, — никогда не подумала бы, что женщина с таким сильным голосом и решительностью суждений может быть немощной, — но она раздраженно оттолкнула мою руку. А потом посмотрела мне прямо в глаза.

Ее взгляд поразил меня. В нем было что-то знакомое. Острый ум. Несгибаемая решимость. Вероятно, даже упрямая твердость. Твердость, которую не ожидаешь встретить в даме из высшего света. Но я хорошо знала это качество, ведь им обладал мой отец. Именно его упрямая твердость обеспечила нашей семье крупный земельный участок под ферму. Благодаря ей мы выжили во время Великого голода, имея возможность выращивать не только картофель. А теперь благополучие нашей семьи во многом зависело от меня.

Эта твердость меня восхищала. Но и пугала тоже. Как и моя будущая хозяйка.

В следующий раз мы с миссис Карнеги увиделись лишь после ужина.

После сорока двух дней, проведенных на «Страннике» в бурных водах Атлантики, — дней, наполненных скукой и непреходящей тревогой, — и еще восьми дней пути до Питсбурга в трясущейся душной карете моя новая жизнь в качестве другой Клары Келли началась незамедлительно. Разумеется, я не рассчитывала на долгую передышку в своих новых покоях — вряд ли мне сразу дали бы возможность помыться с дороги и хорошенько передохнуть, — но я думала, что меня официально представят всему штату прислуги и проведут небольшую экскурсию по особняку Карнеги, ознакомив с планировкой здания. Однако миссис Сили сразу ушла, оставив меня наедине с миссис Карнеги. Та передала меня в руки угрюмого мистера Холируда, а дворецкий тут же отправил меня работать — объявив, что можно начинать готовить на вечер хозяйскую спальню.

Пресвятая Дева Мария! Что значит готовить? Почему спальню надо готовить, если там просто спят?! Я никогда не чуралась тяжелой работы на родительской ферме, но это была совершенно другая работа: я ухаживала за животными, наводила порядок в доме, полола грядки на поле, собирала урожай, помогала маме стирать и стряпать на всю семью. Я не имела никакого понятия, чем занимаются личные горничные богатых хозяек. Немногие знания о жизни домашней прислуги я почерпнула из маминых воспоминаний о тех давних днях, когда она подвизалась посудомойкой. Все мои помыслы были сосредоточены лишь на получении этой работы, и я напрочь забыла о том, что мне придется ее выполнять.

Но миссис Карнеги считала, что я все знаю и все умею, и потому я попыталась получить необходимые сведения у мистера Холируда, пока он вел меня по лабиринту запутанных коридоров и черных лестниц в хозяйскую спальню. Придав лицу выражение почтительной кротости, я смиренно произнесла:

— Мне хотелось бы служить миссис Карнеги как можно лучше. Может быть, вы расскажете мне о ее предпочтениях и привычках? У каждой хозяйки свои запросы.

Мистер Холируд сдержанно хмыкнул.

— Я полагаю, ее запросы не отличаются от запросов ваших прежних хозяек. Ей нужна помощь с переодеванием, прической и прочими дамскими процедурами. Ее одежду следует содержать в чистоте и порядке, то же касается и ее личных покоев. Ей требуется сопровождение на прогулках и светских мероприятиях.

Когда мы поднялись на верхнюю площадку изогнутой лестницы из красного дерева, мистер Холируд помедлил и обернулся ко мне:

— Только не ждите, мисс Келли, что я буду давать вам какие-то указания. Не знаю, как принято в Европе, но здесь, в Америке, ни дворецкий, ни экономка не надзирают за личной горничной хозяйки дома. Личная горничная подчиняется только хозяйке. В связи с чем ее положение в доме является, можно сказать, исключительным, и она независима от прочего штата прислуги.

Меня удивило, что дворецкий не захотел помочь мне. Неужели он настолько загружен собственными делами, что не мог выделить десять минут на инструктаж новой служанки, пусть даже это и не входило в его обязанности, как он не преминул уточнить? Разве это такая уж непосильная задача? Я всегда думала, что если счастливы хозяева, то счастлива и прислуга. Но, конечно, не стала высказывать эту мысль. Вслух я произнесла совсем другое:

— Разумеется, мистер Холируд. Спасибо за разъяснения.

Он открыл дверь, выходящую на лестничную площадку, и отступил в сторону, освободив мне проход. Я вошла в спальню — не менее роскошную, чем гостиная на первом этаже. Обтянутая ярко-синими шелковыми обоями, расписанными вручную молочно-белыми розами, декорированная шторами и покрывалом с таким же пышным узором, комната напоминала маленький садик с настоящими цветами, вьющимися по декоративным шпалерным решеткам. Рядом с кроватью находилась мягкая кушетка, видимо предназначенная для дневного отдыха и позволяющая прилечь, не снимая корсета. Деревянные изголовье и изножье широкой кровати украшали резные розы, а прямо напротив располагался мраморный туалетный столик. И над всем этим великолепием возвышался огромный камин с массивной полкой из красного дерева, посередине которой стояла раскрашенная статуэтка херувима.

Ошеломленная пышным убранством, я застыла на месте, изумленно озираясь и представляя себе, как хорошо спится посреди этой шелковой роскоши! К тому времени, когда я более-менее пришла в себя и обернулась поблагодарить мистера Холируда, он уже ушел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Удалился незаметно, как и подобает хорошо вышколенному дворецкому. Оставшись одна, я окончательно растерялась — в отсутствие зрителей я совершенно не знала, что делать.

Но нельзя же бесконечно стоять столбом. Для начала я решила ознакомиться с обстановкой, чтобы потом притвориться опытной в обращении с хозяйкиными вещами. Я обошла спальню, открывая шкафы, сундуки и комоды с верхней и нижней одеждой и запоминая, где что лежит. Но, как бы мне ни хотелось задержаться среди изысканных тканей и тонкой вышивки, я перешла к туалетному столику, выдвинула ящик под зеркалом и принялась изучать кремы, духи и лосьоны, которыми пользовалась миссис Карнеги. Я попыталась запомнить точное расположение вещей, разложенных на белой мраморной столешнице: набор из четырех щеток для волос с ручками из слоновой кости, такие же расческа и зеркальце, маленький кожаный футляр, четыре флакона с ароматическими маслами. Платья миссис Карнеги — все в темных тонах — хранились в смежной со спальней небольшой гардеробной. Я внимательно рассмотрела их, пытаясь понять, каким образом всевозможные съемные воланы и турнюры крепятся к самому платью. Долго дивилась я и на ванную комнату — настоящее чудо с огромной ванной на бронзовых львиных лапах, с туалетом со смывом и с проточной водой, лившейся в фарфоровую раковину с мраморной полкой.

Но больше всего меня поразил — и удивил — примыкающий к спальне кабинет миссис Карнеги. Там стоял письменный стол из розового камня, буквально заваленный бумагами. Я, конечно, не стала в них рыться, но все же окинула поверхностным взглядом. Я ожидала увидеть приглашения на светские приемы, меню домашних обедов, списки продуктов для экономки и повара, письма к знакомым и от знакомых. Но бумаги содержали какие-то непонятные цифры, загадочные названия вроде «Пайпер и Шиффлер» и контракты металлургического предприятия. Зачем миссис Карнеги подобные документы? Неужели она разбирается в таких вещах? Может, в Америке женщины из высшего класса занимаются предпринимательством наравне с мужчинами? Да, в Ирландии женщины — особенно замужние или вдовы, — тоже работают, но только по дому, и лишь в самых отчаянных обстоятельствах им приходится трудиться на фабриках и заводах.

Пробили маленькие часы на каминной полке, и я поняла, что хозяйский ужин скоро закончится. Вспомнив о замеченной мною в шкафу стопке белья, нуждающегося в починке, я уселась на простой стул у стены и занялась штопкой. Пусть миссис Карнеги войдет и увидит, что я уже приступила к своим обязанностям, как и пристало хорошей горничной.

Я начала латать черный шелковый чулок, стараясь делать стежки с лицевой стороны незаметными, — как меня научила мама. В безопасном убежище хозяйской спальни, согретой горящим в камине огнем, меня быстро поклонило в сон. Веки отяжелели, иголка с ниткой выскользнула из пальцев, но тут в коридоре послышались шаги. Я встрепенулась, открыла глаза и даже успела поднять упавшую на пол иголку и вернуться к работе, прежде чем в комнату вошла миссис Карнеги.

Дверь широко распахнулась, я вскочила на ноги и застыла по стойке смирно. Не сказав мне ни слова, даже не посмотрев в мою сторону, миссис Карнеги прошла через комнату, села в мягкое кресло перед туалетным столиком и, не глядя в зеркало, принялась вынимать из волос шпильки. Она вела себя так, словно меня и не было. У меня возникло странное чувство, будто ей мешало мое присутствие. Хотя, возможно, она меня проверяла.

Я бросилась к ней. Ничего не зная о конкретных обязанностях личной горничной, я предположила, что служанка должна помогать госпоже переодеваться ко сну.

— Позвольте мне помочь вам, мэм.

Сощурив и без того крошечные глаза, она посмотрела на мое отражение в зеркале. Ее лицо оставалось непроницаемым, но она убрала руки и разрешила мне распустить волосы. Вынимая шпильки — миссис Карнеги носила старомодную прическу с прямым пробором, высоким узлом на затылке и обрамляющими лицо прядями, уложенными гладкими петлями над ушами, — я заметила, что она вся напряглась, застыла каменным изваянием. Ее как будто стеснял этот простой ритуал, по идее привычный для женщины ее положения. Но почему хозяйку богатого дома смущают услуги служанки? Возможно, семейство Карнеги и вправду разбогатело совсем недавно, как судачили мисс Куинн и мисс Койн?

Когда я закончила с прической, миссис Карнеги поднялась с кресла, чтобы я занялась ее нарядом. Я уверена, многие дамы сочли бы ее черное платье слишком строгим и слишком простым: гладкая ткань без узоров, никаких украшений, кроме вертикальных складок по бокам, — но фасон все равно был гораздо затейливее и изящней всего того, что мы носили дома. Я быстро оглядела платье, пытаясь понять, как его расстегнуть, и наконец обнаружила ряд крючков, скрытых под декоративным швом на спине. От волнения у меня тряслись руки, и я так долго возилась с крошечными крючками, что уже отчаялась добраться до нижних слоев одежды. Я ждала раздосадованных замечаний хозяйки, но она как-то странно притихла и спокойно наблюдала за моими усилиями в зеркале. Окаянные часы на камине размеренно тикали, отсчитывая долгие минуты, в которые я медленно освобождала миссис Карнеги от мягкого кринолина из конского волоса, обтянутого защитным чехлом, от корсета, нижних юбок и пояса, на котором держались шелковые чулки.

Наконец я сняла с нее все, кроме нижней сорочки. В этой простой хлопковой рубашке без рукавов, доходящей ей до колен, с распущенными белоснежными волосами, рассыпанными по плечам, миссис Карнеги стала похожа на девочку, крошечную и совсем беззащитную. Такая миссис Карнеги меня не пугала, но я ощутила неловкость и смущенно уставилась в пол.

Наверное, что-то почувствовав, она нахмурилась и строго проговорила в попытке напомнить мне о моей роли:

— Ты ничего не забыла?

Я совершенно не представляла, что она имела в виду. Я попыталась быстро сообразить, какие еще обязательные процедуры могут понадобиться светской даме перед отходом ко сну, но на ум ничего не пришло.

— Прошу прощения, мэм. Я жду указаний.

— Ты не обработала мне ногти, девочка, — сказала она, указав на столик, где, должно быть, находился маникюрный набор.

Видимо, на моем лице отразилось полное недоумение, потому что миссис Карнеги ткнула пальцем в хрустальную чашу, рядом с которой лежали посеребренные инструменты, и раздраженно пояснила:

— Набери сюда горячей воды и начинай подпиливать и полировать.

— Да, мэм. Впредь я уже не забуду. — Я сделала ей реверанс, схватила хрустальную чашу и со всех ног бросилась в ванную.

Мама часто рассказывала о запросах требовательных дам из семьи лорда Мартина, но, наблюдая за тем, как в чашу льется вода, я не вспомнила ничего такого, что было хоть как-то связано с уходом за ногтями. Да и откуда бы мама об этом знала? Она мыла посуду, чистила картошку, и дальше кухни ее не пускали. Пресвятая Дева Мария! Что же мне делать?

Когда я вернулась в спальню, миссис Карнеги снова сидела в кресле рядом с туалетным столиком. Я поставила хрустальную чашу на столик, опустилась перед хозяйкой на колени и спросила:

— Я могу уточнить, в каком порядке вы предпочитаете проводить процедуру, мэм?

Она секунду помедлила, пристально вглядываясь мне в лицо.

— В каком порядке она проходила у твоих прошлых хозяек?

По выражению ее лица было трудно понять: она проверяет мою компетентность или сама мало что смыслит в данном предмете. Быстро взглянув на разложенные на столе инструменты — две пары тонких маникюрных ножниц, кожаный полировальный брусок и несколько флаконов с ароматическими маслами, — я решила импровизировать.

— Обычно мои хозяйки сперва держали руки в воде, чтобы размягчить кожу вокруг ногтей. Потом я подравнивала ногти, полировала их мягким бруском и втирала в кожу крем или масло. Но если вы предпочитаете другой порядок, я сделаю так, как вы скажете, мэм.

— Меня устроит обычный порядок. При условии, что на полировку ногтей уйдет не меньше пяти минут, — сказала она, опустив руки в воду.

Занимаясь ногтями, я обратила внимание, что руки у миссис Карнеги очень шершавые, покрытые трещинками и темными пятнами, суставы же на пальцах распухли, словно у старухи, хотя старой она не была. Правду говоря, они напоминали руки моей мамы — женщины, всю жизнь усердно трудившейся и не чуравшейся тяжелой грязной работы, — а вовсе не нежные ручки богатой дамы.

Когда я втирала в кожу крем с розовым маслом, наши взгляды на миг встретились, и мы обе испытали неловкость. По комнате пронесся холодный сквозняк, и я поняла, что окна чуть приоткрыты. В наступившей тишине я произнесла, заикаясь:

— Хотите, завтра с утра я первым делом разожгу камин, мэм? В спальне к тому времени будет прохладно.

Она посмотрела на меня так, словно я пригрозила убить ее во сне.

— Надеюсь, девочка, ты не думаешь, что в этом доме царят расточительство и разгульная роскошь.

Я на миг замерла, прекратив втирать крем.

— Конечно, нет, мэм.

— Я надеюсь, что нет. Последняя горничная от миссис Сили почему-то решила, что мои сыновья чеканят американские доллары. Уверяю тебя, наш успех обусловлен исключительно бережливостью и упорным трудом.

— Да, мэм.

— И даже будь мы транжирами, доктор рекомендует проветривать спальни и приоткрывать окна на ночь для циркуляции воздуха и поддержания здоровой атмосферы в доме. — Она поднялась с кресла и выпрямилась во весь свой крошечный рост. — Я полагаю, что это практикуют и в тех домах, где ты работала раньше?

В ее голосе послышались обвинительные нотки. Я растерялась, не зная, какой ответ будет правильным. Стали бы спать с приоткрытыми окнами хозяева и хозяйки англо-ирландских домов, где работала настоящая Клара Келли? Это было бы странно при вечно сырой и холодной ирландской погоде. Хотя, может быть, так действительно принято в высших кругах. У богатых свои причуды.

Миссис Карнеги пристально смотрела на меня, словно пытаясь отыскать на моем лице следы осуждения. Я окончательно растерялась. Казалось, мое мнение о ней волновало ее так же сильно, как меня волновало ее мнение обо мне.

В эти мгновения я кое-что поняла. Мир богатства и роскоши действительно был для миссис Карнеги в новинку. В мой первый день в ее доме от разоблачения меня спасло только неведение самой хозяйки.

Неведение миссис Карнеги стало для меня настоящим подарком судьбы. Оно дало мне время освоиться в новом доме и в новой роли. Но я понимала: чтобы удержаться на этой позиции и не вызывать никаких подозрений у других светских дам, с которыми мне придется встречаться, находясь при хозяйке во время визитов на чай или на партию в вист — на восьмой день моей службы у миссис Карнеги как раз намечался прием с карточной игрой, — мне предстояло еще многому научиться. Я должна не только сделаться незаменимой для своей хозяйки, но и стать для нее своеобразным щитом в те минуты, когда она не была уверена в себе и ее поведение не вполне соответствовало правилам светского этикета.

Стук в окно поднимал меня по утрам ровно в пять — Карнеги наняли специального человека-побудчика, который стучал в окна слуг концом длинной палки и будил нас на работу, — и я приступала к своим ежедневным обязанностям, стараясь запоминать все пожелания и предпочтения хозяйки. Я уже знала, какую она носила прическу, и как именно надо укладывать складки драпировки над ее турнюром, и в какой час она предпочитала аромат лаванды, а в какой — розовой воды. Я запомнила, какой температуры должна быть вода для ее утреннего умывания, и какой щеткой требовалось чистить платья, и какие нитки необходимо использовать для починки ее чулок и нижнего белья, и на сколько шагов мне следовало отставать от нее на прогулках. Она не любила, когда на публике я подходила к ней слишком близко. Я зорко следила за выражением ее лица, отмечая, какие мои действия ей приятны, а какие — наоборот.

Мои попытки стать незаменимой проистекали не только из желания и умения угождать. Когда миссис Карнеги терялась в правилах хорошего тона, принятых в высшем обществе, когда она изучала мое лицо и явно ждала подтверждения, что стол к вечернему чаю сервирован должным образом или капор надет точно так, как приличествовало даме ее положения, я нарушала свое обычное молчание — миссис Карнеги считала, что прислуга должна быть тихой и незаметной, — и ненавязчиво восполняла пробелы в ее светских навыках рассказами о привычках моих вымышленных англо-ирландских хозяек. Я знала, что высшему обществу провинциального Питсбурга все равно не дотянуться до европейской аристократии с ее вековыми традициями, и надеялась, что мои робкие подсказки помогут миссис Карнеги почувствовать себя увереннее.

Моя задача облегчалась еще и тем, что первые семь дней мы с миссис Карнеги провели в относительной изоляции. Ее сыновья, Эндрю и Том, находились в отъезде (как неженатые джентльмены, они проживали в одном доме с матерью). Поначалу я думала, что они служили в армии и участвовали в Гражданской войне, о которой я много читала. Я решила, что в тот, первый день, когда я появилась в доме и невольно подслушала разговор миссис Карнеги со старшим сыном, он просто приехал на побывку и сразу отбыл обратно на фронт. Но мистер Форд — единственный из всего штата прислуги, кто отнесся ко мне по-доброму, — объяснил мне, что братья Карнеги, специалисты по железнодорожному делу, служили у бывшего начальника старшего мистера Карнеги, мистера Томаса Скотта, ныне помощника военного министра, отвечающего за военные перевозки. Таким образом, оба брата были освобождены от участия в боевых действиях, однако занимались военными делами. Меня это удивило, ведь я предполагала, что взрослые сыновья моей хозяйки, не желая освобождения от призыва, пойдут сражаться за страну, в которой добились такого успеха. Даже если они иммигранты.

В день накануне чаепития с вистом я вдруг с ужасом поняла, что совершенно не разбираюсь в правилах этой игры, а ведь мне предстояло присутствовать на мероприятии. В высшем обществе в вист играли уже больше ста лет, и мое полное невежество вряд ли удалось бы объяснить разницей между американским и европейским вариантами игры.

Обслужив миссис Карнеги, которая по обыкновению решила прилечь отдохнуть перед ужином, я спросила, могу ли на время оставить ее одну и заняться починкой одежды в рабочей комнате экономки — почти постоянно пустующем помещении, где я завтракала, пила чай и ужинала отдельно от прочей прислуги. Согласно правилам дома, на которые ссылался мистер Холируд, личная горничная госпожи не подчинялась ни дворецкому, ни экономке — строгой миссис Стюарт, низкорослой кубышке со вздорным характером. Я находилась на обособленном положении, и, наверное, поэтому все остальные служанки относились ко мне настороженно и не стремились к сближению.

Однако я не пошла в комнату экономки. Я спустилась на первый этаж, пробралась на цыпочках мимо двери в большую гостиную, где другие горничные занимались уборкой, и тайком проскользнула в библиотеку. Накануне, когда миссис Карнеги выбирала себе книгу для вечернего чтения, я присмотрела на полке «Справочник по домоводству от миссис Перкинс». Может быть, там отыщется объяснение правил виста?

Полированные книжные полки из красного дерева занимали в библиотеке все стены от пола до потолка. Чтобы добраться до самого верха, требовалась раздвижная стремянка. Свободными от книг в этой комнате были только фриз под потолком — полоска из темно-зеленой кожи с золотым тиснением — и место, занятое широким мраморным камином, перед которым стояли два кресла с подставками для книг, прикрепленными к подлокотникам для удобства читающих. У меня буквально чесались руки — так хотелось провести пальцем по кожаным корешкам и взять с полки томик из исторической секции: «Историю упадка и разрушения Римской империи» Эдуарда Гиббона или «Историю» Геродота. Мне всегда нравилось слушать папины лекции — вернее, пламенные тирады — по истории. Дома я перечитала все книги, с любовью собранные отцом. Но сейчас мысленно шлепнула себя по рукам. У меня здесь иная цель.

Я отыскала «Миссис Перкинс» и отошла в самый дальний и темный угол библиотеки — надеясь, что там меня никто не заметит. Первым делом я прочла оглавление. Правил виста в книге не было, зато я обнаружила несколько глав, посвященных выездам в свет и приему гостей. Но даже в «Утренних визитах», «Послеполуденных визитах» и «Званых обедах» — где содержалось много полезной информации, которая наверняка пригодится мне, когда я буду сопровождать миссис Карнеги на светских раутах, — ничего об игре в вист не нашлось.

Зато листая книгу в поисках нужных мне сведений, я наткнулась на любопытный раздел.

— Вам письмо, — сказала мне миссис Стюарт, когда я вошла в кухню с тяжелым подносом, нагруженным посудой после полдничного чая хозяйки.

— Мне?

Я действительно удивилась. Два месяца я ждала ответа на мое письмо, которое написала домой сразу, как только поняла, что остаюсь в доме Карнеги, и теперь не могла в это поверить. Корреспонденция приходила ежедневно, но для других слуг. Для меня — ничего. Мои чувства раскачивались, как взбесившийся маятник, между тревогой за близких и облегчением оттого, что никто не разыскивает настоящую Клару Келли.

— Даже два. — Лицо миссис Стюарт оставалось таким же унылым и скорбным, как всегда, несмотря на мое нарастающее волнение. Мы с ней общались мало и исключительно по рабочим вопросам, сводившимся к обсуждению пожеланий хозяйки относительно обеденного меню, просьбам о покупке новых швейных принадлежностей и передаваемых через меня замечаний о недостатках в уборке дома. Таким образом, наши с ней отношения были чисто утилитарными. Миссис Стюарт, как и вся остальная прислуга, считала меня приближенной хозяйки и, следовательно, не принадлежащей к их компании. Поэтому все они держались настороженно и сохраняли безопасную дистанцию.

Но почему два письма? Неужели Элиза и папа написали отдельно друг от друга? Нет, они вряд ли стали бы тратиться на одновременную отправку двух посланий. Скорее всего, письма были отправлены в разное время, но первое задержалось в пути и пришло вместе со вторым.

Миссис Стюарт вынула из глубокого кармана передника два потрепанных в дороге конверта и поднесла их к ближайшему светильнику на стене. Прищурившись, она прочитала:

— Одно из какого-то Туама, второе из Дублина.

При слове «Дублин» вся радость от предвкушения сразу двух писем от моей милой сестры Элизы улетучилась вмиг. В Дублине я никого не знала. В отличие от настоящей Клары Келли. Значит, это письмо для нее.

Я отнесла в судомойню поднос с грязной посудой, еще раз взглянула на два конверта (один, надписанный настолько родным и знакомым почерком, что он мог бы быть моим собственным, другой — почерком совершенно чужим) и убрала их поглубже в карман. В покои хозяйки я поднималась с трудом — ноги казались налитыми свинцом. Пока я помогала миссис Карнеги устроиться на предвечерний отдых — чуть ослабила ей платье, подложила под спину подушки, принесла из кабинета контракт с какой-то железнодорожной компанией, — письма жгли мне карман. Неужели мой обман раскрылся? Может, я работала у Карнеги последний день? Вести из дома, которых я ждала с таким нетерпением, уже вряд ли имели значение в свете внезапного письма из Дублина.

Миссис Карнеги указала на кучу кружевных чулок на полу рядом с креслом:

— Пока я отдыхаю, займись штопкой, Клара. Я позвоню, когда буду готова одеваться к ужину.

— Да, мэм.

Быстро присев в реверансе, я сгребла чулки в охапку и почти бегом бросилась в свою комнату, расположенную в крыле для прислуги.

Опустившись на латаное-перелатаное покрывало на своей кровати, я вынула из кармана оба письма. Руки у меня тряслись. Я провела дрожащим пальцем по строке с моим именем, написанным элизиным каллиграфическим почерком, — папа настойчиво требовал, чтобы все его дочери отрабатывали красивый, изящный почерк, — и решила на время отбросить страх и прочесть сначала письмо от сестры. Какая бы судьба ни ожидала меня по прочтении второго письма, адресованного другой Кларе Келли, она могла подождать еще пару минут. Если же окажется, что ситуация с папиной фермой улучшилась, мне будет легче принять удар, наверняка уготованный посланием из Дублина.

Я аккуратно вскрыла конверт кончиком швейных ножниц. Письмо от сестры было длинным, написанным мелким убористым почерком, который свидетельствовал о нехватке бумаги и почти непосильной дороговизне почтовых расходов. Я представила, как каштановые волосы моей любимой сестренки падали на плечо, когда она склонялась над бумагой. Элиза экономила место, и строчки лепились вплотную друг к другу почти без пробелов, хотя почерк оставался красивым и четким. Поначалу читать было трудно, но я быстро приноровилась.

Я пристегнула золотые часы на цепочке к лифу платья миссис Карнеги — последний штрих в ежедневном ритуале утреннего одевания. Затем, отступив на шаг, оглядела хозяйку и заметила на ее черной юбке серебристый волос. Я взяла специальную щетку для шелковых тканей и аккуратно сняла волосок. Все должно быть безупречно. Перед тем как уйти, мне надлежало убедиться, что у миссис Карнеги нет никаких нареканий. Это был мой первый выходной день за три месяца службы, и я не могла допустить, чтобы в мое отсутствие у строгой хозяйки возникли даже мимолетные сомнения в моей компетентности.

За минувшие три месяца я научилась не только умело прислуживать миссис Карнеги, помогая во всем, что касалось ее личных потребностей, но и выполнять другие обязанности, не требующие моего присутствия при ней, но отнимающие кучу времени. Я чистила ее платья, отмывала до блеска расчески и щетки для волос, крахмалила кружевные воротнички и муслиновые сорочки, мыла тазы, стаканы и кувшины, которые миссис Карнеги использовала в личных покоях; я следила за состоянием предметов ее гардероба и при необходимости штопала и зашивала белье и чулки. Я каждый день проверяла, есть ли у нее свежая питьевая вода, висят ли в ванной чистые полотенца, хорошо ли отглажено постельное белье, не пора ли менять цветы в вазах. Я уже не робела, когда мне приходилось сопровождать миссис Карнеги на ежедневных светских мероприятиях: утренних визитах и вечерних чаепитиях. И самое главное, я расплатилась с миссис Сили за платье и проезд из Филадельфии в Питсбург, и теперь у меня появилась возможность отсылать деньги домой. Мама с папой гордились своей síofra, и я тоже гордилась тем, что хорошо выполняла свой долг.

Поначалу я старалась во всем угодить миссис Карнеги исключительно для того, чтобы упрочить свое положение, но со временем поняла: мне искренне хотелось доставить хозяйке удовольствие. Видимо, это желание родилось из присущего мне от рождения стремления к невозможному — характерного свойства síofra. Мне далеко не всегда удавалось удовлетворить придирчивую миссис Карнеги. И меня постоянно тревожила мысль о том, что мой обман мог раскрыться в любую минуту. Но я старалась.

Миссис Карнеги рассматривала себя в зеркале. Я наблюдала за ней и ждала.

— Я выгляжу безукоризненно, Клара, — сказала она, не отрывая взгляда от зеркала. Услышав столь редкую в ее устах похвалу, я с трудом сдержала довольную улыбку. Миссис Карнеги категорически не приветствовала никаких проявлений эмоций, сопредельных с самолюбием.

— Я могу идти, мэм?

— Да, Клара. Но, пожалуйста, постарайся вернуться вовремя. После ужина ты мне будешь нужна.

— Да, мэм.

Сделав почтительный реверанс, я вышла из хозяйской спальни и поднялась по черной лестнице к себе в комнату, радуясь, что по пути не встретила старшего мистера Карнеги. После нашего странного разговора в библиотеке я видела его несколько раз, поскольку он пребывал в постоянных разъездах. К счастью, это означало, что мое общение с ним было сведено к минимуму и состояло (с моей стороны) исключительно из реверансов в те минуты, когда я провожала хозяйку в столовую на ужин или в гостиную для деловых разговоров с ее сыновьями. В присутствии старшего мистера Карнеги я чувствовала себя неловко и хотела бы видеться с ним как можно реже.

Оглядев свою крошечную каморку с ее скудным убранством — узкой металлической кроватью, комодом на три ящика, умывальником с кувшином и тазом, — я почувствовала искушение забраться под одеяло и проспать до вечера. С моего отъезда из дома прошло почти сто пятьдесят дней, и за все это время мне ни разу не представился случай как следует выспаться — без шума переполненной общей каюты и без довлеющих надо мной обязанностей прислуги. Но письмо Элизы напомнило мне о том, что я все-таки должна повидаться с маминой дальней родней — той самой, которая, собственно, и заманила меня в Питсбург; и я уже договорилась нанести им сегодня визит.

Зевая от соблазнительной мысли о сне, я надела серое твидовое пальто поверх форменного черного платья. Конечно, было бы неплохо переодеться для похода в гости, но из нарядов у меня имелось лишь платье, отданное миссис Сили, и оно практически не отличалось от формы служанки. К тому же после возвращения мне еще предстояло помочь миссис Карнеги подготовиться ко сну, и если я переоденусь сейчас, то придется переодеваться снова. К чему лишние хлопоты? Черное платье служанки вполне подходило и для выхода в люди.

Спускаясь по черной лестнице в кухню, я задумалась о предстоящем визите и сошла с нижней ступеньки с неожиданно громким стуком. Мэри и Хильда, наши посудомойки, оглянулись на звук, увидели, что это я, и, даже не улыбнувшись, сразу вернулись к своему занятию: они резали овощи для рагу на обед. Дистанция между горничной госпожи и остальным штатом прислуги походила на пропасть, которую мне еще предстояло преодолеть, хотя, честно говоря, у меня не было времени этим заняться. Лишь мистер Форд встретил меня дружелюбной улыбкой. Он, как и я, существовал в некоем собственном пространстве, отдельном от двух миров, в которых заправляли мистер Холируд и миссис Стюарт. Я не знала, что являлось причиной: то ли цвет его кожи, то ли положение в доме, — но я была очень признательна ему за маленькие проявления доброты в обстановке, в которой либо не замечали меня, либо (как та же Хильда) питали ко мне явную неприязнь.

— Как я понимаю, у вас выходной, мисс Келли, — сказал он.

— Да, мистер Форд, — ответила я, улыбнувшись. Мне хотелось плясать и кружиться на месте.

— Значит, приятного отдыха. Но возвращайтесь скорее. Не надо, чтобы хозяйка без вас заскучала.

Я вышла на улицу, впервые не обремененная обществом миссис Карнеги или списком поручений, и направилась по Рейнольдс-стрит к остановке конного трамвая, которому предстояло доставить меня в Аллегейни — городок, примыкающий к Питсбургу с западной стороны. Мороз щипал пальцы и щеки — теплые перчатки и шарф я пока не могла себе позволить, — но меня это нисколько не беспокоило. Я ощущала невероятную свободу и легкость.

По пути я с изумлением разглядывала дома, соседствующие с домом Карнеги. Мне уже доводилось бывать в некоторых из них, сопровождая хозяйку на ее утренних и послеобеденных визитах, однако сейчас, когда я шла одна, эти особняки казались еще более величественными и неприступными. Я с трудом верила, что теперь вхожа в такие дома. И не переставала удивляться тому, что моя уловка с подменой Кларой Келли сработала и продолжает работать.

Стоило подумать о той девушке, и мысли сами собой обратились к ее Томасу. Где он сейчас? Что с ним стало? После первого и единственного письма из Дублина он больше не проявлялся, но я часто представляла себе, как он ждет ответа от девушки, которую любит. Ждет с таким же нетерпеливым волнением, с каким я ждала писем из дома. Только Томас не дождется ответного письма. Он всегда будет думать, что Клара отвергла его любовь. Он никогда не узнает, что она умерла по дороге в Америку. Он не сможет оплакать свою потерю.

От этих мыслей я вновь испытала укол вины за свое невероятное везение — и за свою ложь. В качестве горничной в зажиточном доме я зарабатывала много больше, чем заработала бы на фабрике или в должности домашней прислуги низшего ранга вроде нашей посудомойки Хильды. И все же, прилагая массу усилий, чтобы заслужить расположение миссис Карнеги, я попросту не успевала обстоятельно поразмышлять об источнике своей удачи. Иногда я почти забывала, что получила такое хорошее место ценой гибели другой Клары.

От тяжелых мыслей мое замечательное настроение улетучилось. К остановке подъехала конка, и я шагнула с платформы в вагон. В такой час он был почти пустым, и мне одной досталась целая скамья. Как только мы с грохотом тронулись с места, я повернулась к окну и стала смотреть на городские пейзажи, выбеленные свежевыпавшим снегом. Чем дальше мы отъезжали от Хоумвуда, тем беднее становились дома, церкви и магазины, но под снегом город сверкал и искрился. Это волшебное зрелище всегда приводило меня в восторг.

Вскоре мы выехали на окраину Питсбурга — в промышленные районы с многочисленными фабриками и заводами. Опять пошел снег, но здесь он уже еле справлялся с висевшей в воздухе гарью и чернел сразу, как только ложился на землю. Когда конка пересекла подвесной мост между Питсбургом и Аллегейни, снег окончательно проиграл битву со смогом и копотью. Вместо снежинок с неба падали черные хлопья сажи, оседавшей на всех поверхностях вязкой чернильной пленкой.

Я вышла на остановке «Ребекка-стрит», спустилась со станционной платформы и присоединилась к людскому потоку, бурлящему на грязной узенькой улочке. Из-за витавшей в воздухе едкой гари, смешанной с испарениями от близлежащих кожевенных фабрик, у меня сразу же защипало в носу и запершило в горле. В этом удушающем хаосе я не увидела ни единой таблички с названием улицы и номерами домов. Возможно, я вышла не на той остановке? Я решила вернуться на станцию и обратиться за помощью к кондуктору или смотрителю.

Минуя длинную очередь, растянувшуюся по платформе, я подошла к билетному кассиру:

— Прошу прощения, сэр. Я ищу дом номер триста пятьдесят четыре на Ребекка-стрит. Вы не подскажете, в какую сторону мне идти?

— Это вам надо попасть в Закопченный квартал. Придется немного пройтись.

Я совсем растерялась. Я могла бы поклясться, что кондуктор в вагоне объявил остановку «Ребекка-стрит», когда мы подъезжали к станции.

— Это же остановка «Ребекка-стрит»?

— Да, мисс. Но вам нужна не Ридж-авеню, а другой район — Закопченный квартал. Та еще кроличья нора. Я могу подсказать общее направление, но, чтобы найти нужный дом, вам придется спросить у местных.

— Возможно, мне стоит взять кеб?

— Ни один кеб не поедет в Закопченный квартал, мисс. — И он отвернулся к нетерпеливому покупателю.

В точности следуя указаниям кассира, я направилась вниз по Ребекка-стрит, внимательно глядя под ноги, чтобы не наступить в конский навоз или размокшую грязь, однако все равно перепачкала туфли на улице, никогда не видавшей брусчатки. Галдящая стайка пронесшихся мимо уличных мальчишек чуть не сбила меня с ног, и я едва не налетела на группу мужчин, игравших в кости прямо на тротуаре, и на женщину, которая развешивала на веревке белье — только постиранное, но уже сероватое от копоти, пропитавшей всю улицу. Наконец я дошла до той части Ребекка-стрит, где начинались дома с триста тридцатыми номерами, темными силуэтами проступавшие на фоне кроваво-красного зарева от заводов и фабрик, расположенных прямо за ними. Меня поразило, что индустриальные кварталы так близко примыкали к жилым домам, буквально сливаясь с городскими улицами.

Нужный мне дом никак не находился. Немногочисленные угрюмые прохожие выглядели в лучшем случае неприветливо, и я опасалась спрашивать у них дорогу. Наконец мимо проковылял пожилой джентльмен с добродушным лицом, в заметно потрепанной, но безупречно чистой одежде, и я решилась обратиться к нему за помощью.

Он ответил с сильным немецким акцентом:

— Вы не можете найти триста пятьдесят четвертый дом, потому что на нем нет номера. Он между теми двумя домами.

Чувствуя себя нарушительницей границ, вторгшейся на чужую территорию, я подошла к строению, на которое мне указал пожилой джентльмен. Он сказал правду. Этот дом, втиснутый между двумя обветшавшими, но относительно крепкими с виду зданиями, был сбит из металлолома и старых рассохшихся досок; он казался еще более ветхим, чем все остальные, и располагался еще ближе к искрам, летящим от фабрики, гудящей на задах квартала.

То ли из-за своего расположения на склоне холма, то ли из-за собственной хлипкой конструкции, дом моих родственников клонился к соседнему — почти как пристройка с навесом. Никакой краски на стенах, только голые доски. В двух окнах на втором этаже вместо стекол была бумага. Этот бедный домишко стал бы и моим пристанищем, если бы не смерть другой Клары Келли.

Я не сразу решилась постучать в дверь. Больше всего мне хотелось бежать без оглядки из этого мрачного места — бежать от того, что могло бы стать моей судьбой, — но меня остановила мысль, что эти бедные люди ждали меня, готовились и, возможно, потратили все свои скудные сбережения на угощение в мою честь. Лишь обязательство перед родней удержало меня от постыдного бегства.

Стучать, однако, не пришлось. Дверь открылась сама.

— Мы уж думали, ты до нас не доберешься, — улыбнулся мне бородатый мужчина лет тридцати пяти. Это мог быть только мамин троюродный брат, Патрик Лэмб.

Он шагнул мне навстречу и стиснул в объятиях.

— Сразу видно, что ты дочка Элис. У тебя мамины глаза. Давай заходи, ты замерзла.

Щурясь от тусклого света свечей, я вошла в единственную комнату, занимавшую весь первый этаж дома Патрика. Когда глаза привыкли к полумраку, я разглядела беременную женщину с младенцем на руках. За ее юбку цеплялся полуторагодовалый малыш. Еще двое детей — мальчик и девочка лет, наверное, пяти и шести — стеснительно прятались за ее спиной. Все они стояли рядом с прямоугольным деревянным столом, накрытым к ужину, — в пепельно-серой комнате, насквозь пропитанной копотью от близлежащих заводов и фабрик.

— Ну, здравствуй, племянница. Как приятно увидеть родное ирландское лицо среди сплошных тутошних немцев, — сказала Мейв, жена Патрика. Миниатюрная, хоть и с большим животом, она была настоящей красавицей, но ее красоту сильно портили темные круги под глазами.

Глядя на четверых малышей — а ведь скоро появится пятый! — я легко представляла себе, как она уставала.

Патрик указал жестом на стол.

— Садись, не стесняйся. Расскажи, как добралась из Ирландии. Мы думали, ты соберешься к нам раньше. Но лучше поздно, чем никогда.

Я уселась за стол, накрытый, как я и предполагала, к праздничной трапезе блюдами из лучших продуктов, которые могла позволить себе семья моего дяди. Тушеный кролик, вареный картофель, буханка хлеба — сущая малость по сравнению с застольями в доме Карнеги, но все равно славный обед, незамысловатый и сытный. И, судя по состоянию дядиной семьи и их дома, деньги на этот обед были заработаны потом и кровью.

После нескольких месяцев притворного англо-ирландского акцента мой настоящий ирландский говор давался мне с трудом.

— Не стоило так тратиться.

— Вот еще глупости, — сказал Патрик. — Здесь у меня есть работа. Крепкая, постоянная работа на литейном заводе, как я писал твоей матери. Мы можем позволить себе снимать дом на семью. Без соседства с чужими людьми. — Он с гордостью посмотрел на жену. — Наши дети одеты-обуты, мы всегда можем их прокормить. Мы не голодаем, как было в Голуэе.

— А я беру штопку или шью по ночам. Тоже подспорье, — добавила Мейв, гордая своим вкладом в семейный достаток. — Вот сегодня опять буду шить.

Я застыла, не донеся вилку до рта. У меня все перевернулось внутри при одной мысли, что эта усталая хрупкая женщина, которая растила четверых малолетних детей — и ждала пятого, — шила и штопала по ночам при тусклом свете свечи, чтобы заработать лишние гроши и выставить достойное угощение для гостьи. Мне было очень неловко осознавать, что я отбирала еду у этих детишек. Кусок не лез в горло.

Но я не могла отказаться от угощения. Отказ оскорбил бы Лэмбов, а мне совсем не хотелось обижать эту гордую семью. Поэтому я съела все, что лежало в моей тарелке. За столом мы говорили о моей службе в доме Карнеги. Я сказала Патрику и Мейв, что работала посудомойкой. То же самое я написала домой. Ни одной девушке нашего социального происхождения не позволили бы служить личной горничной при хозяйке богатого дома, и никому в целом мире не следовало знать, каким нечестным путем я сумела устроиться на это место. Стыдясь своего вранья, я поспешила перевести разговор на житье-бытье Патрика и Мейв здесь, в Питсбурге. Они рассказали о непростой и опасной работе Патрика на чугунолитейном заводе; о постоянных конфликтах среди групп иммигрантов, стремившихся к более высокому положению в местной иерархии; о непрестанной битве Мейв с сажей и копотью — битве усердной, но заведомо проигрышной; об угрозе холеры из-за отсутствия канализации. Слушать об этом было больно, но я напоминала себе, что Лэмбам не нужна моя жалость. Хотя черная сажа накрепко въелась в их кожу и пропитала весь дом, хотя Патрику приходилось работать на опасном промышленном производстве, здесь они все равно жили лучше, чем в Голуэе, где люди гибли от голода целыми семьями, а многие из уцелевших остались без всяких средств к существованию.

Я тоже должна была жить в Закопченном квартале у Лэмбов, но судьба распорядилась иначе. Чем же я заслужила такое везение? И что еще важнее: как мне распорядиться своей удачей, помимо заботы о благе оставшейся дома семьи?

К остановке «Ребекка-стрит» я возвращалась уже в темноте, густой, как черный дым, клубящийся над заводскими трубами. Погруженная в свои беспокойные мысли, я ничего вокруг не замечала и чуть не упала, поскользнувшись в луже помоев у лестницы, ведущей на платформу. Мне хотелось скорее сесть в конку, где случайным попутчикам не было до меня никакого дела. Хотелось хоть ненадолго сбросить все свои маски и просто побыть собой.

В вагоне я выбрала место в самом дальнем от двери углу. В этом уединенном убежище, скрывшись в невидимости среди других пассажиров, таких же безликих и безымянных, как я сама, — и в полном противоречии с нашей культурой, осуждающей женщин за всякое проявление эмоций на публике, — я позволила себе расплакаться.

Умом я понимала, что не имела права на эти слезы. У меня была хорошая работа, о которой я не могла даже мечтать и которую никогда не получила бы, если бы поселились у Лэмбов, как планировалось изначально. Я посылала деньги своей семье. Да, я безумно скучала по близким, но здесь, в Америке, я им нужнее. По кому же я плакала? По всем иммигрантам, которые, как и Лэмбы, устремились на новую землю в надежде на лучшую жизнь, а в итоге жили в покрытых сажей домах, дышали копотью, трудились на заводах и фабриках, рискуя здоровьем, и при этом все равно благодарили судьбу? По всестороннему образованию, которое дал мне отец; образованию, не имевшему никакой цели, кроме как отточить ум, — чтобы стать идеальной служанкой? Если респектабельная служба — лучший удел для образованной девушки из низов, то это, наверное, многое говорит обо всем обществе в целом? Благодаря папиной выучке я как будто одним глазком заглянула в недосягаемый мир, куда так хотела, но не имела возможности попасть.

Через несколько остановок, на Грант-стрит в самом центре Питсбурга, какой-то мужчина уселся на ту же скамью, где в углу притулилась я. Он придвинулся почти вплотную ко мне, хотя скамейка была свободная и места хватало. Я вынула из кармана носовой платок и промокнула глаза, как будто они слезились исключительно от загрязненного воздуха. Следовало прекращать этот горестный плач. Одно дело — рыдать в одиночестве, пусть даже на людях, и совсем другое — лить слезы рядом с посторонним человеком.

— Мисс, у вас все хорошо? — спросил незнакомец.

Я не смотрела по сторонам, но чувствовала, как другие пассажиры с любопытством поглядывали на него. Он вел себя весьма необычно. Незнакомые мужчины не заводят бесед с незнакомыми женщинами. Нигде. Никогда. То, что он сделал, оскорбляло общественные устои даже больше, чем мои слезы на публике.

Я отодвинулась от него как можно дальше, отвернулась к окну и попыталась сосредоточиться на проплывающих мимо серых от копоти офисных зданиях и толпах рабочих — в основном пожилых джентльменов и совсем юных мальчишек, потому что большинство зрелых мужчин призывного возраста ушли на войну, — но мне мешало присутствие навязчивого незнакомца.

Он снова заговорил, обращаясь ко мне:

— Мальчишкой я работал рассыльным в телеграфной компании. Тогда гарь от заводов была еще гуще, все небо над городом затягивал черный смог, так что в иные дни я не мог разглядеть даже собственных рук прямо перед глазами. Я разносил телеграммы и, чтобы не нарушать сроки доставки, запоминал расположение улиц, потому что не всегда видел, куда иду. Иногда я помогал другим рассыльным, заблудившимся в темноте. Выводил их за руку — в прямом смысле слова. Из этого опыта я извлек один важный урок: когда ты сбился с пути, из темноты непременно появится рука помощи.

Я не понимала, зачем он рассказал мне эту историю и почему вообще со мной заговорил. Пытался меня утешить? Но, независимо от побуждений, его поведение было категорически неприличным, и мне не хотелось, чтобы другие пассажиры подумали, будто я чем-то его спровоцировала. Я придвинулась еще ближе к окну, так что стекло запотело от моего дыхания.

— Возможно, еще одно стихотворение Роберта Бернса поднимет вам настроение? — спросил незнакомец.

Я обернулась к нему, присмотрелась получше и только тогда поняла, что рядом со мной сидел старший мистер Карнеги.

Он продолжал как ни в чем не бывало:

— Хотя в прошлый раз, помнится, вы прослезились, когда я читал стихи мистера Бернса. Наверное, лучше выбрать другого поэта.

Заикаясь и путаясь в словах, я принялась извиняться. Мне действительно было неловко оттого, что я повела себя грубо и не поздоровалась с сыном хозяйки. И вдвойне неловко из-за своих горьких слез, столь неуместного на публике проявления эмоций.

— П-п-прошу прощения, мистер Карнеги, что не узнала вас сразу. Я не ожидала встретить вас в общественном транспорте. Пожалуйста, извините меня.

— Вам не за что извиняться, мисс Келли. — Любезно проигнорировав мою оплошность в несоблюдении правил хорошего тона, он ухватился за более безопасную тему о транспорте. — Да, я нередко езжу на службу в семейной карете. Но, честно говоря, мне больше нравятся поезда или конные трамваи. Я начинал свою предпринимательскую карьеру в железнодорожном бизнесе, где подвизаюсь и по сей день, и любая поездка по рельсам, так сказать, возвращает меня к корням.

— Это очень благородно, мистер Карнеги.

— Да какой же я благородный, мисс Келли. Мы, Карнеги, простые люди из простого шотландского городка.

Меня поразила его откровенность. Миссис Карнеги тщательно избегала всяческих упоминаний о происхождении своей семьи, хотя оставалась искренней патриоткой родной Шотландии. Я, разумеется, подозревала, что Карнеги — выходцы из низов, если судить по тому, что хозяйка была не знакома с нюансами поведения в высшем обществе и, хотя и не явно, все-таки обращалась ко мне за советом. Однако я не имела никаких подтверждений этой догадки, за исключением туманных намеков мисс Койн и мисс Куинн, барышень во всех отношениях неприятных. И вот теперь подтверждение появилось. Из первых рук.

Обезоруженная его искренностью, я заговорила свободно. Впервые с тех пор, как покинула Ирландию.

— Мистер Карнеги, жизнь в вашем доме нельзя назвать простой. Вы живете как в сказке. — Я сразу же пожалела об этих словах, нарушающих все границы дозволенного, и попросила прощения.

— Мисс Келли, вы опять извиняетесь, хотя не сделали ничего дурного, — сказал он. — Вы полностью правы. Мы живем отнюдь не просто. Я много работал, чтобы подарить матери дом и обеспечить ей безбедную жизнь, которой она, безусловно, достойна. И все же я подозреваю, что мы с вами росли в очень разных условиях, и мое воспитание не может сравниться с вашим.

Наш разговор проходил так легко и естественно, что я чуть было не рассмеялась и не сказала всю правду, чтобы развеять его ошибочные убеждения. Но вовремя остановилась, вспомнив о той Кларе Келли, которой стала теперь, и ограничилась туманной фразой:

— Боюсь, вы сильно переоцениваете мое воспитание, сэр. Мое детство и юность проходили не в роскоши, а в упорной учебе.

Я даже не покривила душой. Отец заставлял нас учиться с младых ногтей, желая, чтобы все три его дочери выросли образованными.

В глазах мистера Карнеги вспыхнули торжествующие огоньки.

— Значит, я все-таки прав. Вам и правда досталось богатое наследие.

В надежде увести разговор от себя я решила вернуться к теме поэзии:

— Как я поняла, Роберт Бернс — ваш любимый поэт, мистер Карнеги?

— Нет лучше поэта для сына Шотландии. А у вас есть свои предпочтения?

Я уже очень давно не вела интеллектуальных бесед с кем бы то ни было и поэтому не сразу нашлась с ответом.

— Мне нравятся многие поэты, мистер Карнеги, но больше всего я люблю стихи миссис Элизабет Баррет Браунинг.

— Я слышал это имя и читал несколько стихотворений, но, честно признаюсь, не являюсь знатоком творчества миссис Баррет Браунинг. Есть ли какое-то стихотворение, которое особенно дорого вам?

— Это сложный вопрос, мистер Карнеги. Каждое ее произведение — истинное сокровище. Но если бы мне пришлось выбирать что-то одно, я назвала бы «Аврору Ли». Только это не стихотворение, а большая поэма. В девяти книгах.

— В девяти книгах?! — воскликнул он. — Ваше любимое стихотворение занимает аж девять книг? Бесподобное произведение, полагаю.

Я рассмеялась, прикрыв рот рукой.

— Так и есть.

— Что привлекает вас в «Авроре Ли»?

Я надолго задумалась, выбирая наиболее безопасную из всех провокационных социально значимых тем, затронутых миссис Баррет Браунинг в «Авроре Ли», — поднимающих, прежде всего, вопросы о препятствиях, которые вынуждены преодолевать женщины, чтобы быть независимыми в мире, где доминируют мужчины. Я вовсе не хотела шокировать мистера Карнеги.

— Наверное, сила характера главной героини, писательницы по имени Аврора, и ее стремление к знаниям.

— Понятно. Вы отождествляете себя с ней?

— В какой-то мере. — Не желая углубляться в довольно рискованную тематику «Авроры Ли», я решила перевести разговор на личность самой поэтессы и ее убеждения, которые, как мне было известно из подслушанных разговоров, разделяли и Карнеги. — Мне также близки личные взгляды миссис Баррет Браунинг, в частности ее призывы к отмене рабства.

Мистер Карнеги серьезно кивнул.

— Я полностью поддерживаю такую позицию. Указ президента Линкольна, его Прокламация об освобождении рабов вдохновила меня написать собственный манифест против рабства.

— Значит, в этой войне вы выступаете на стороне Союза северных штатов?

— Так и есть, мисс Келли. — Он слегка приосанился. — В самом начале войны мистер Скотт, тогдашний помощник военного министра по департаменту перевозок, вызвал меня в Вашингтон и назначил своим помощником в области железнодорожного и телеграфного сообщения. В нашу задачу входило обеспечить бесперебойную работу транспорта и телеграфа для военных нужд.

— Это достойная служба, мистер Карнеги. Я уверена, что в этой должности вы принесли больше пользы Союзной армии, чем если бы сражались на поле боя.

Я хотела сделать ему комплимент, но он поморщился, словно его покоробили мои слова. Видимо, его служба — как мне казалось, действительно важная в военное время — не считалась такой уж достойной среди его окружения.

— Это и правда большая честь: послужить с пользой стране, которой я стольким обязан. К тому же эта работа дала мне возможность завести личное знакомство с президентом Линкольном. Он иногда приходил к нам в контору и сидел за столом в ожидании ответа на телеграммы. Разумеется, я и теперь помогаю делу Союза своими усилиями по укреплению литейной промышленности и расширению производства железных изделий. В военное время спрос на железо велик, и мои предприятия, наряду со многими другими компаниями, удовлетворяют его.

Кондуктор прошел по вагону и объявил:

— Следующая остановка «Хоумвуд»!

Мы с мистером Карнеги поднялись со скамьи.

— Это была самая быстрая и приятная поездка из центра Питсбурга до дома, — сказал он. — Благодаря вам, мисс Келли.

На выходе из вагона он подал мне руку, словно я настоящая леди, а не горничная в его доме.

Когда мы спустились с платформы на Рейнольдс-стрит, я чуть отстала и пошла сзади, как привыкла ходить с миссис Карнеги. Однако, в отличие от своей матери, мистер Карнеги не устремился вперед в своем темпе, а сбавил шаг, чтобы идти вровень со мной.

— Расскажите еще что-нибудь о миссис Баррет Браунинг, — попросил он.

Непринужденно беседуя о поэзии, мы дошли почти до конца Рейнольдс-стрит и уже приближались к «Ясному лугу», когда я увидела идущую нам навстречу элегантно одетую барышню, которую я, кажется, знала в лицо. Заметив нас, она замедлила шаг и во все глаза уставилась на мистера Карнеги.

Он, очевидно, тоже узнал ее, остановился и приподнял шляпу. Деваться мне было некуда — да и не пристало служанке бросать хозяина одного посреди улицы, — поэтому я осталась стоять рядом с ним, опустив взгляд.

Мистер Карнеги сказал:

— Добрый день, мисс Аткинсон. Как всегда, очень приятно вас видеть.

Теперь, когда он назвал имя, я вспомнила ее. Незамужняя дочь доктора Аткинсона, одного из соседей Карнеги. На моей памяти она трижды бывала в гостях у моей хозяйки: на одном чае и двух званых обедах. Миниатюрная, хрупкая, острая на язык, с тонкими, мелкими чертами лица и очень красивыми волосами цвета воронова крыла, мисс Аткинсон, однако, не отличалась особенной миловидностью. Ее семейное положение — а вернее, отсутствие такового — не раз обсуждалась хоумвудскими дамами на чаях и обедах, на которых она не присутствовала.

— Это вы, мистер Карнеги. Я вроде бы вас узнала, но вы меня обескуражили, — проговорила она.

Я по-прежнему смотрела себе под ноги и не видела ее лица, но в голосе ее явственно слышался едкий сарказм наряду с нотками кокетства.

Мистер Карнеги ответил в своем обычном доброжелательном тоне:

— Прошу прощения, мисс Аткинсон. Мне больно думать, что я, сам того не желая, мог вас чем-то обескуражить. Подскажите, что я сделал не так, чтобы впредь такого не повторилось?

— Дело в том, мистер Карнеги, что я никогда прежде не видела, чтобы мужчина, живущий на Рейнольдс-стрит, шел по бульвару бок о бок с горничной и увлеченно с ней беседовал. Поэтому и не узнала вас сразу. — Мисс Аткинсон хихикнула, как будто сама эта идея казалась ей крайне нелепой.

Я затаила дыхание в ожидании реакции мистера Карнеги. Возможно, вся доброта, которую он проявлял ко мне в вагоне конки и в своем доме, сразу исчезнет, столкнувшись с осуждением со стороны знакомых из высшего общества. Может, честолюбивое стремление подняться из низов было для него превыше всего остального? У его матери, моей хозяйки, такое стремление, безусловно, имелось.

Его прежде мягкий, приветливый голос вдруг сделался ледяным:

— Я искренне не хотел вас огорчить, мисс Аткинсон, но все же не буду просить извинений за то, что увлекся весьма интересной беседой о миссис Элизабет Баррет Браунинг с мисс Келли. — Он повернулся ко мне. — Мисс Аткинсон, имею честь представить вам мисс Келли.

Я сделала глубокий реверанс, не отрывая взгляда от земли. Мое положение в доме Карнеги было весьма неустойчивым — к тому же строилось на обмане, — и я не желала ставить себя под удар, проявив непочтительность по отношению к даме из круга хозяйки, пусть даже при негласной поддержке ее обожаемого старшего сына.

— Добрый день, мисс Аткинсон, — сказала я, по-прежнему не поднимая глаз. Я старалась держаться как можно скромнее, чтобы она не посчитала меня дерзкой.

— Добрый день, мисс Келли, — произнесла она ледяным голосом. — И вам тоже доброго дня, мистер Карнеги.

Я подняла глаза только тогда, когда услышала звук ее удаляющихся шагов, и тут же встретилась взглядом с мистером Карнеги.

— Спасибо, сэр. Я очень вам благодарна.

— Мисс Келли, вы не должны меня благодарить за нормальное человеческое отношение, ведь вам выказали явное неуважение. Меня воспитывали деды, которые всегда презирали аристократию и возмущались несправедливым обращением с простыми людьми. Они разделяли политические убеждения чартистов, столь непопулярные среди британских правителей, и выступали за равные права для богатых и бедных. Я не буду стоять в стороне и молчать, когда в нашей демократической Америке звучат дискриминационные замечания, унижающие человеческое достоинство. — Он сделал глубокий вдох. — Но вернемся к миссис Браунинг.

И мы продолжили наш разговор о поэзии. Но, подойдя наконец к «Ясному лугу» с его двумя разными входами для хозяев и слуг, мы уже не могли притворяться, что между нами не существует никакой классовой пропасти.

Когда мистер Карнеги направился к лестнице главного входа, я сделала ему реверанс и сказала:

— Доброго вечера, сэр.

И прежде чем он успел ответить, развернулась и поспешила за дом, к двери для слуг.

Дамы дружно рассмеялись. Даже обычно хмурая миссис Карнеги улыбнулась замечанию миссис Вандеворт. Я с трудом подавила в себе удивление — моя хозяйка редко когда улыбалась, но сегодня на послеполуденном чае в ее гостиной царило весьма нетипичное веселье — и сохранила бесстрастное выражение лица, подобающее скромной горничной.

Отсмеявшись, миссис Джонс объявила:

— Хорошо, что я уже пожилая матрона и мне не надо затягивать талию до девятнадцати дюймов, как того требует мода от юных девиц.

— До девятнадцати? — хихикнула миссис Вандеворт. — Я слышала, что нынче в моде тринадцать дюймов. Бедные девочки, мне их искренне жаль.

— Как же они едят при такой-то утяжке?

— Очень редко. И очень мало.

Смех мигом стих, когда миссис Вандеворт спросила:

— Есть какие-то новости о войне?

— Мой муж убежден, — сказала миссис Джонс, — что президент Линкольн принял правильное решение, назначив Улисса Гранта главнокомандующим армией Союза, и теперь можно ждать скорых побед. Генерал Грант планирует смять войска конфедератов одновременным наступлением на многих фронтах: Восточном, Западном и Миссисипском.

— Мнение вашего мужа, безусловно, хорошо обосновано, миссис Джонс. Но я опасаюсь, что эта стратегия множественных фронтов приведет к еще большим потерям, — заметила миссис Вандеворт.

— Мы уже потеряли так много достойных молодых людей, — прошептала миссис Джонс, скорбно покачав головой.

Никто из женщин, присутствующих в этой комнате, не терял на войне сыновей или мужей, но среди их знакомых семей такие наверняка были. Я украдкой наблюдала за миссис Карнеги. Ее всегда неизменно прямая спина напряглась еще больше. Ей всегда делалось неуютно, когда разговор заходил о войне. Она как будто считала себя обязанной объясниться, почему ее сыновья сидят дома, а не воюют на фронте, хотя никто из ее окружения не стал бы открыто высказывать недоумение по поводу выбора Эндрю и Тома Карнеги.

Миссис Карнеги вступила в беседу:

— Эндра обедал с генералом Грантом, когда тот проезжал через Питсбург по пути в Вашингтон. Они знакомы еще с тех времен, когда Эндра служил в Вашингтоне в Военном ведомстве, где руководил перевозками на военной железной дороге и телеграфными линиями Союза.

— И как мистер Карнеги отзывается о генерале? — вежливо осведомилась миссис Вандеворт.

Я чувствовала, что дамы прекрасно осознают, для чего миссис Карнеги завела этот разговор.

— За обедом генерал Грант свободно рассказывал о своих военных планах. Эндра говорил, что он показался ему открытым, искренним человеком и проницательным, знающим военачальником, имеющим четкую, продуманную стратегию.

Миссис Джонс вздохнула.

— Возможно, тогда мы в надежных руках.

Миссис Карнеги явно испытала облегчение оттого, что ее вклад в беседу приняли столь благосклонно. Я заметила, как она бросила взгляд на часы на камине. Потом вопросительно глянула в мою сторону, и я поняла, что должна сбегать узнать, почему чай и пирожные до сих пор не доставлены в гостиную.

По дороге в кухню я размышляла о том, что Гражданская война почти не затронула дом Карнеги. Этот роскошный кокон был практически невосприимчив к тому, что творилось в стране. Война отражалась лишь на финансах Карнеги.

— Добрый день, мистер Форд.

Повар был в кухне совсем один — редкий случай.

— И вам доброго дня, мисс Келли. Дайте-ка я угадаю. Хозяйка волнуется, почему до сих пор не подали чай.

Мистер Форд подошел к огромному столу в центре кухни, на котором стоял поднос с крошечными воздушными пирожными. Удивительно, как повару удавалось готовить такие великолепные блюда при ограниченном рационе военного времени.

— Вы правильно угадали, мистер Форд.

— Хильда должна прислуживать за столом, но она что-то запропастилась на рынке. Бог знает, как можно столько времени выбирать лук. — Он налил кипятка в большой серебряный заварочный чайник и поставил его на поднос.

— Я сама все отнесу дамам, мистер Форд.

— Вы уверены?

Он удивленно взглянул на меня. В обязанности личной горничной хозяйки не входило таскать подносы из кухни и прислуживать гостям за столом, но мистер Форд, наверное, уже понял: я делала все возможное, чтобы угодить миссис Карнеги.

— Мне вовсе не трудно.

Он поставил на поднос серебряную сахарницу и кувшинчик со сливками.

— Как проходит визит миссис Джонс и миссис Вандеворт?

— Они говорят о войне.

Мистер Форд покачал головой и тихонько присвистнул. В «Ясном луге» все знали, что миссис Карнеги не жалует разговоры о войне.

— Сложная тема, тем более теперь.

— Что значит «тем более теперь»?

— Ну, так старшему мистеру Карнеги выпал номер по призывной лотерее.

У меня внутри все оборвалось. Конечно, назначение мистера Карнеги взволновало меня из-за его матери, однако после нашего с ним разговора в вагоне конки я и сама прониклась к нему настоящей симпатией и не хотела, чтобы он рисковал жизнью на поле боя.

— Значит, теперь он пойдет воевать?

— Нет, мисс Келли. Хозяйка потому так и печется о мнении общества. Старший мистер Карнеги купил себе освобождение от призыва. Его место на фронте займет кто-то другой, а он останется дома. Хотя дамы, возможно, об этом не знают.

— Разве это законно? Ему не грозят неприятности?

— Нет, мисс. Согласно Закону о всеобщей воинской повинности, богатые призывники могут не воевать, если подыщут себе замену. Никаких нарушений.

— Но кто согласится занять его место?

— Любой, кто нуждается в деньгах. Я слышал, какой-то ирландский парень, который только сошел с корабля, готов пойти воевать вместо него за восемьсот пятьдесят долларов.

Мне стало дурно. Восемьсот пятьдесят долларов — это и правда огромные деньги для любого отчаявшегося иммигранта. Я содрогнулась при мысли, что та же участь могла постигнуть и моего дядю Патрика. У меня не укладывалось в голове, как мистер Карнеги, провозгласивший себя убежденным сторонником дела Союза и равенства всех людей, решился отправить почти на верную смерть бедного иммигранта — человека, не имеющего ни малейшего отношения к Гражданской войне в Америке, — только ради спасения собственной жизни?!

Я подхватила тяжелый серебряный поднос, поблагодарила мистера Форда и поспешила обратно в гостиную. Приблизившись к двери, я услышала доносившийся из комнаты мужской голос и мысленно взмолилась Деве Марии, чтобы его владельцем оказался младший мистер Карнеги, заглянувший в гостиную к дамам. Я не знала, как отреагирую на присутствие старшего сына хозяйки после всего, что услышала от мистера Форда. Впрочем, я не сомневалась, что мои молитвы напрасны. Вряд ли застенчивый Томас Карнеги стал бы развлекать гостей матери светской беседой.

Это действительно был Эндрю Карнеги. Он стоял в центре комнаты и увлеченно рассказывал дамам, как его кованое железо укрепило балки неустойчивого моста, причем работы завершились буквально за считаные минуты до того, как по мосту прошло войско Союза, двигающееся в наступление. Мистер Карнеги увидел меня и кивнул, но не поприветствовал по имени. При всех демократических убеждениях он все-таки соблюдал правила своего круга, где было не принято лично здороваться с прислугой.

— Вы не подали кофе, мисс Келли, — осуждающе произнесла миссис Карнеги.

— Прошу прощения, миссис Карнеги. Я думала, дамы будут пить чай.

Я смутилась, получив выговор от хозяйки в присутствии мистера Карнеги.

— Миссис Вандеворт пьет только кофе. Вам следовало бы знать, — сказала она.

— Еще раз извините. Я сейчас же все принесу.

Поспешив обратно в кухню, я вдруг услышала за спиной тяжелые мужские шаги, отдававшиеся гулким эхом под сводами просторной прихожей. Я решила, что мистер Карнеги оставил дамское общество и направился к себе в кабинет. Однако когда я свернула в коридор для слуг, то он последовал за мной.

— Мисс Келли, можно вас на минуточку?

Я обернулась, пытаясь скрыть разочарование в нем за любезной улыбкой.

— Конечно, мистер Карнеги. Я полностью в вашем распоряжении.

— У меня для вас кое-что есть.

— Для меня?

Я что-то забыла в гостиной?

Он запустил руку за пазуху сюртука, вынул из внутреннего кармана какой-то сверток и вручил его мне. Маленький предмет оказался неожиданно тяжелым. Что это могло быть? И почему мистер Карнеги отдал его мне?

— Это мой вам подарок.

— Подарок?

Я окончательно растерялась. С чего бы хозяин дома вздумал сделать подарок служанке? Это казалось как минимум подозрительным, и я невольно попятилась. Мне сразу вспомнились все нехорошие истории, доходившие до Голуэя, — истории о домогательствах хозяев к девушкам из прислуги.

— Да, — сказал мистер Карнеги с широкой невинной улыбкой. Он как будто не подозревал о недвусмысленной подоплеке своего подарка, но как такое возможно? Он взрослый мужчина, а не зеленый неискушенный юнец. Он должен знать, как все устроено в этом мире. — Почту за честь, если вы сразу его развернете.

Я не знала, что делать. Хозяину дома не пристало что-то дарить служанке, особенно если служанка — личная горничная хозяйки. Но и сразу отказываться от подарка — даже от предосудительного — некрасиво.

Выбрав золотую середину, я осторожно проговорила:

— Мне очень приятно, мистер Карнеги, но я ничем не заслужила вашу щедрость.

— Еще как заслужили, мисс Келли. Вы открыли для меня восхитительный мир поэзии миссис Баррет Браунинг. — Он указал взглядом на сверток. — Я нашел первое издание «Авроры Ли» и хотел бы, чтобы оно было у вас, в вашей личной библиотеке.

— Нет, сэр, я не могу принять такой ценный подарок. Прошу вас, позвольте вернуть его вам. Пусть лучше книга хранится в вашей семейной библиотеке для удовольствия всех домочадцев.

— Я настаиваю, мисс Келли, на том, чтобы этот том остался у вас. Вы привыкли к иным горизонтам. Вы росли в мире, который был шире и больше того малого мира, где теперь вынуждены прислуживать моей матери. Но и малый мир можно расширить, и пусть мой подарок тому поспособствует. Как пишет миссис Баррет Браунинг: «Мир книг, он тоже целый мир».

День был особенно долгим и хлопотным, и к вечеру я совершенно выбилась из сил. Но прежде чем ложиться спать, решила перечитать письмо от сестры, которое спрятала для сохранности между страницами «Авроры Ли», чудесного издания в зеленом кожаном переплете с тиснением. Мне хотелось проверить, возникнет ли у меня при повторном прочтении то же тревожное чувство, которое я испытала, читая письмо в первый раз. Элиза почти ничего не писала о доме и о себе, зато буквально засыпала меня вопросами о моей жизни в Америке, притом что сестра знала меня, как себя самое, и должна была понимать, с каким нетерпением я жду новостей из Туама. У меня было стойкое ощущение, будто Элиза что-то скрывала.

Я перечитала ее послание и прислушалась к себе. Прежнее беспокойство вспыхнуло с новой силой. Так что я решила написать прямо и добиться ответов.

— Как ты думаешь, Клара, уместно ли будет устроить пикник? Может быть, радоваться еще рано, но, похоже, позиция Союза довольно крепка, а наша очередь проводить званый обед с пикником уже давно прошла. — Миссис Карнеги глядела в окно, за которым стояло свежее весеннее утро, утопавшее в пурпурном и белом цветении.

Бурная майская зелень напомнила мне о родном Голуэе в преддверии лета, и при воспоминании о доме мое настроение вмиг омрачилось. С последнего письма от Элизы меня не покидало тревожное чувство, будто дома случилось что-то нехорошее.

— Да, у нас мало поводов для веселья в эти последние недели, — продолжала хозяйка. — Но назначение генерала Гранта главнокомандующим, кажется, подняло боевой дух нашей армии.

Мы с ней были одни. Именно в такие моменты, когда мы оставались наедине, ее обычная суровость смягчалась, она становилась более откровенной и почти уязвимой. На публике миссис Карнеги всячески мной помыкала, постоянно указывая на какие-то надуманные просчеты с моей стороны. Ей нравилось демонстрировать новообретенную власть и выставлять напоказ свой статус состоятельной светской дамы, и, хотя мне претило подобное отношение, я понимала: даже ее постоянные придирки помогают мне в достижении главной цели — стать для нее незаменимой. Тем более когда мы общались один на один, она полагалась на мой якобы обширный опыт.

— Да, мэм, — ответила я и, отогнав мысли о доме, принялась расчесывать ее волосы. Ровно двести движений щеткой, как положено по утрам. — К тому же многие ваши знакомые сочтут недавнее одобрение Сенатом Тринадцатой поправки достаточным поводом для праздника.

Несколько недель назад я подслушала, как миссис Карнеги и ее сыновья провозгласили за ужином тост за принятую Сенатом конституционную поправку, запрещающую рабство и принудительный труд на территории всей страны[5]. В тот вечер я собиралась устроить по этому случаю маленький праздник для себя одной. Обслужив хозяйку перед отходом ко сну, я спустилась в кухню, чтобы налить себе чашку свежего чаю и перечитать те отрывки из «Авроры Ли», где миссис Браунинг рассуждает о порочной сущности рабства. Я думала, что никого не застану на кухне в столь поздний час, но, к моему изумлению, за рабочим столом сидел мистер Форд — впервые без дела — и тихо плакал.

При виде слез этого великана, всегда жизнерадостного и веселого, у меня сжалось сердце.

— У вас все хорошо, мистер Форд?

Он улыбнулся сквозь слезы.

— Даже лучше, чем хорошо, мисс Келли. Я не думал, что доживу до того дня, когда федеральное правительство запретит рабство.

Испытав облегчение оттого, что он плачет от счастья, я присела рядом с ним.

— Прекрасная новость!

— Это не просто прекрасная новость, мисс Келли. Это настоящее чудо. Если Союз победит в войне, я, может быть, снова увижу жену и дочурку. Перевезу их в Питсбург, где они будут свободны, как свободен я сам.

Меня поразили его слова.

— Я не знала, что у вас есть семья, мистер Форд.

— Обычно мне больно о них говорить. — Он вытер слезы краешком поварского передника и глубоко вздохнул. — Но не сегодня.

Чтобы его подбодрить, я притронулась к его руке и сказала:

— Может быть, вы расскажете мне о вашей семье?

Он ответил не сразу, сначала долго смотрел на мою тонкую бледную руку, лежащую поверх его огромной черной руки. Потом медленно проговорил, по-прежнему глядя на наши соединенные руки:

— У моей жены Рут золотые глаза. Не темно-карие, как обычно у нас, чернокожих, а светлые в золотистую крапинку. Они буквально искрятся на солнце. У Мейбл, моей дочки… У нее глаза точно такие же. Теплыми летними вечерами, когда солнце клонится к закату, они обе как будто светятся изнутри. — Он тихонечко рассмеялся.

Я улыбнулась.

— Они, наверное, очень красивые.

— Красивые, да. Но и сильные тоже. Рут-то уж точно. Мейбл тогда было всего пять лет. Именно Рут составила план побега и подтолкнула нас к действию.

— Какого побега? — Я не понимала, о чем он говорит.

Он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза.

— С плантации, конечно.

Я почувствовала себя глупо. Как можно было не догадаться, что мистер Форд — беглый раб? А близкие его до сих пор находились в рабстве. Мои тревоги о собственной семье разом померкли. На глаза навернулись слезы.

— Мне очень жаль, мистер Форд. А где сейчас ваша семья?

Он убрал руку из-под моей ладони.

— Я не знаю. В последний раз я их видел в тоннеле, в Северной Каролине. Мы шли к одной церкви, где прятали беглецов перед отправкой на север. Там был тайный подземный ход. Мы услышали наверху собачий лай. Я был поваром у хозяина и понимал: просто так он меня не отпустит и отправит погоню со сворой охотничьих собак. Лай становился все громче и громче. Егеря и собаки нашли вход в тоннель. Я подтолкнул Рут и Мейбл вперед — к проходу до церкви, — а сам остался, чтобы задержать людей и собак. Я не справился бы с ними, но у Рут с Мейбл все равно был бы шанс убежать. Их единственный шанс. Собаки набросились на меня, стали рвать, и я увидел, что жена и малышка никуда не ушли. Они вернулись, чтобы сражаться вместе со мной. — Он ненадолго умолк. — Я не помню, что случилось дальше. Очнувшись, я обнаружил, что лежу под завалом в обрушившемся тоннеле. Рут и Мейбл не было нигде. Уж поверьте мне, я искал долго.

Я не могла найти слов. Но нельзя выслушать такую историю и совсем ничего не сказать, поэтому я, заикаясь, произнесла:

— Мне очень, очень жаль, мистер Форд.

Я просто не знала, как еще поддержать его.

Он резко поднялся — ножки стула скрипнули. Подошел к плите, постоял пару секунд, а затем обернулся ко мне и улыбнулся той же приветливой, теплой улыбкой, которой встречает меня каждый день. Вот тогда-то я и поняла, что неизменно веселый и жизнерадостный человек, которым был для меня мистер Форд, — это лишь видимость. Маска, которую он надевал для других. Все мы — не те, кем старались казаться.

— Нам всем приходилось кого-то терять, разве нет? — прошептал он и принялся деловито подкладывать дрова в печь.

…Миссис Карнеги прервала мои воспоминания, продолжив беседу о пикнике — светском событии, казавшемся до неприличия несерьезным в свете его трагической подоплеки.

— Так и есть, Клара. Почти все наши знакомые будут рады отпраздновать Тринадцатую поправку. Разумеется, за исключением миссис Уилкинс.

Я поняла, что имеет в виду миссис Карнеги. На одном из званых обедов, где требовалось мое присутствие, я своими ушами услышала, как миссис Уилкинс сетовала, что в Военную академию пускают «негров». Слыханное ли дело! Какой позор! Мне пришлось постараться, чтобы скрыть торжествующую улыбку, когда старший мистер Карнеги ответил: «Это еще что! Представьте себе, я недавно узнал, что их берут даже на небеса!»

— Да, мэм, — сказала я, продолжая расчесывать ее волосы. Этот процесс успокаивал хозяйку, а сегодня она изрядно разволновалась из-за пикника. Я не сомневалась, что последует еще больше вопросов. — Вовсе не обязательно сообщать миссис Уилкинс о том, что послужило поводом для пикника.

— Это верно. — Миссис Карнеги помедлила, мысленно формулируя следующий вопрос. — Нас же не обвинят в черствости и бессердечии? В свете потерь, понесенных другими?

Очень остро осознавая свое положение недавней иммигрантки, не имеющей личной заинтересованности в войне (тем более что ни один из ее сыновей не участвовал в боях), она всерьез опасалась показаться бесчувственной по отношению к новым соотечественникам и тем самым уронить себя в глазах света.

— Вас никто ни в чем не обвинит, мэм. Мне кажется, что большинство ваших знакомых будут рады возможности немного развлечься. В годы войны у людей мало радости.

— Главное, чтобы Эндра одобрил.

Миссис Карнеги уже приняла решение, но было понятно, что она не станет рассылать приглашения, составлять меню или отдавать распоряжения слугам, пока ее обожаемый сын не благословит эту затею. С Томом, младшим мистером Карнеги, всегда остававшимся в тени старшего брата, никогда не советовались по великосветским вопросам и лишь поверхностно — по деловым. Иногда мне казалось, что в доме Карнеги он еще более незаметен, чем я сама.

— Я уверена, что мистер Карнеги знает, как будет лучше.

Чувство неловкости, которое я испытывала из-за книги, подаренной мне старшим мистером Карнеги, постепенно притупилось. Он стал бывать дома чаще, и я постоянно встречала его на дневных и вечерних приемах гостей, на которых сопровождала хозяйку. Он ни разу со мною не заговорил о своем неправомерном подарке. Он вообще меня не замечал и приветствовал при встречах лишь коротким кивком, как и подобает хозяину. Иногда мне казалось, что все наши прошлые разговоры мне попросту померещились, но у меня почему-то никак не шло из головы его решение не ходить на войну и отправить в армию вместо себя бедного иммигранта.

Глядя в зеркало на длинные серебристо-белые волосы миссис Карнеги, я решила набраться смелости и все-таки выступить с предложением:

— Я заметила, что дамы, следящие за модой, теперь носят другую прическу…

Прическа миссис Карнеги — с прямым пробором и высоким пучком на макушке — устарела десять лет назад даже в Ирландии, и я боялась, что кто-то из питсбургских светских дам укажет на это моей хозяйке. Виноватой тогда окажусь я, поскольку личная горничная госпожи должна следить за состоянием ее волос. А мне совсем не хотелось получить выговор на пустом месте.

— Неужели?

Ее ровный голос не выдавал никаких чувств. Не понимая, как миссис Карнеги восприняла мои слова, я все же продолжила на свой страх и риск:

— Да, мэм. Сейчас модно зачесывать волосы без пробора и укладывать свободным узлом на затылке. Иногда этот узел убирают в сетку или повязывают широкой лентой.

Миссис Карнеги поджала губы, видимо размышляя, как отнестись к моему предложению: выговорить мне за дерзость или, наоборот, похвалить.

— И как носить капор с такой прической? Во-первых, он плохо сядет. Во-вторых, волосы спереди будут растрепаны, когда я сниму капор внутри помещения.

— Полагаю, вместо капора можно носить легкую шляпку, которая не испортит прическу.

— В такой шляпке я буду выглядеть глупо. Нет. Мы уложим волосы, как я укладывала всегда, и я останусь верной своему привычному капору. Уж лучше выглядеть старомодной матроной, чем сконфузить моего Эндру подобным шутовством. Его репутация важнее всего остального, потому что его положением в обществе и возвышается наша семья.

Впервые я осознала, насколько моя ситуация похожа на ситуацию мистера Карнеги. Хотя масштаб несравним, ставки были одни и те же. Благополучие наших семей напрямую зависело от нашего личного успеха.

Весь бомонд Рейнольдс-стрит принял приглашения на пикник. В течение последующих двух недель персонал «Ясного луга» занимался исключительно подготовкой к предстоящему событию — под строгим присмотром миссис Карнеги. Поскольку мне не требовалось прислуживать за столом на пикнике — этим займутся миссис Стюарт, мистер Холируд, Хильда, Мэри и новый лакей Джеймс, — я думала, что останусь в особняке, когда все остальные уедут, и заранее предвкушала целый день отдыха в тихом доме. Но миссис Карнеги распорядилась иначе:

— Ты же знаешь, что миссис Питкерн подвержена обморокам. Тебе надо будет поехать с нами и держать свой саквояж наготове, если потребуется привести ее в чувство.

Тяжелый саквояж с полным инструментарием для ухода за дамскими нарядами и волосами, а также с набором нюхательных солей (чтобы приводить в сознание нежных особ, падавших в обморок из-за тесных корсетов, — что происходило с пугающей частотой) стал моим постоянным спутником.

Утром в день пикника весь дом наполнился восхитительными ароматами. Когда я закончила заниматься туалетом миссис Карнеги и она уединилась в гостиной со старшим сыном, чтобы окончательно определиться с рассадкой гостей, я пошла в кухню, следуя за аппетитными запахами. Весь стол в центре кухни был уставлен тарелками с угощениями: кусочки жареной курицы, говяжье филе с острым соусом, яйца, фаршированные всевозможными начинками, маринованная спаржа, бисквитные пирожные с персиками и кремом. Моя семья никогда в жизни не видела столь изысканных блюд в таком неимоверном количестве.

Мистер Форд, миссис Стюарт, Хильда и Мэри носились по кухне как угорелые и готовили большие корзины для упаковки еды. Второго лакея заранее отправили к месту будущего пикника в кибитке садовника, нагруженной столами, стульями и посудой, — с четкими указаниями, как все расставить. Мистер Холируд и Джеймс нетерпеливо расхаживали по кухне в ожидании, когда все корзины с едой будут собраны и готовы к погрузке в вернувшуюся кибитку.

Я слегка растерялась, глядя на это безумное мельтешение. И вдруг поняла, что впервые за все время службы в доме Карнеги не получила конкретного распоряжения насчет собственных обязанностей. Рассудив, что я совершенно свободна до тех пор, пока не придет время садиться в карету вместе с миссис Карнеги — а это будет еще нескоро, не раньше, чем к месту пикника уедет прислуга, — я предложила свою помощь Хильде. Я знала, что никто не попросит меня о ней напрямую, а уж она и подавно.

Хильда, укладывавшая в корзину яйца, фаршированные эстрагоном, язвительно проговорила:

— Ой, нет, еще платье испачкаешь, а тебе с хозяйкой ехать.

Все слуги отправятся на пикник в кибитке садовника. Мне единственной позволили добраться до места в хозяйской карете, хотя и на задней скамье. Еще больше поводов для неприязни ко мне со стороны Хильды, которая почему-то решила, что своим положением при хозяйке я принижаю всю остальную прислугу в целом и ее, Хильду, в частности.

Я тихо вышла из кухни, пытаясь скрыть слезы, которые предательски потекли по щекам. В этом доме мне не было места. Я не принадлежала ни к миру Карнеги, ни к миру прислуги. Даже моя родня, проживающая в Питсбурге, казалась чужой. Я оставалась такой же потерянной и одинокой, какой ощущала себя в первый день на американской земле, и компанию мне составляли лишь мысли и воспоминания о любимой семье.

Где-то вдали, за пастбищами, прогремел гром. Из-за лазурной синевы неба этот грохот казался невероятным, почти нелепым. В столь прекрасный весенний день, представший перед нами, словно огромный торт с яркой глазурью, приготовленный для пира ко дню рождения, никакого дождя быть не могло.

Никто из гостей, кажется, ничего не услышал. Разговор за столом продолжался как ни в чем не бывало. Каждый участник стремился высказать свое мнение и продемонстрировать осведомленность по тому или иному вопросу. Я уже начала думать, что просто ослышалась. Я стояла за стулом хозяйки и держала в руках саквояж с нюхательными солями, всегда готовая услужить миссис Карнеги или любой другой даме из ее гостей.

Неужели вся моя жизнь пройдет в непрестанном прислуживании? В этом слепом пространстве, где ты постоянно присутствуешь, но всегда остаешься невидимой и никогда не участвуешь в происходящем, где тебя можно легко заменить на любую другую служанку? Однажды я случайно подслушала, как мистер Холируд читал наставления подчиненным о благородном труде прислуги, но я не видела ничего благородного в вечной невидимости. Какое уж тут благородство, если ты беспрерывно — в угоду другим — подавляешь свои желания, взгляды и человеческие права?

Стол, накрытый белой льняной скатертью с бельгийскими кружевами, был сервирован по высшему классу: серебряные приборы, посуда из расписного фарфора, хрустальные вазы с пионами, срезанными в саду, хотя на поле, выбранном для пикника, в изобилии росли незабудки. Изысканные наряды гостей и роскошное убранство стола совершенно не сочетались с окружающим сельским пейзажем. Высшее общество наслаждалось природой, словно отгородившись стеклянной стеной. Как будто в их замкнутый мир не проникали ни шелест ветра, ни жужжащие мухи.

Снова прогремел гром. На этот раз громче. И еще раз, и еще. Теперь его услышали все.

— Это гром? — тревожно спросила слабонервная миссис Питкерн.

Все посмотрели на небо. На северном горизонте клубились черные тучи. Миссис Карнеги обернулась ко мне — в ее глазах промелькнул явственный ужас. Она так тщательно все распланировала на этот день, но, как ни странно, упустила из виду капризы погоды. Хотя внезапные ливни не редкость в Питсбурге.

Всегда жизнерадостный мистер Джонс объявил:

— Люди, без паники! Дождю до нас не добраться. Давайте все-таки воздадим должное великолепным десертам. Это безе, как я понял?

Вновь зазвенели хрустальные бокалы, серебро застучало о фарфор. Гости возобновили застолье, видимо решив, что буря стихнет сама собой, если ее игнорировать. Старший мистер Карнеги любезно беседовал с мисс Аткинсон. Лед, образовавшийся между ними в ту февральскую встречу на улице, как будто растаял. Сопровождая хозяйку на различные светские мероприятия, я невольно прислушивалась к разговорам дам, и мне было известно, что мисс Аткинсон получила образование за границей. Однако в ее нынешних репликах — сплетнях об общих знакомых и советах по выбору одежды для мистера Карнеги — я не заметила и намека на какое-то образование или глубину мысли. И я уже знала, как мистер Карнеги относится к ее политическим взглядам.

Обычно поджатые губы мисс Аткинсон растянулись в улыбке, и она громко захихикала в ответ на какую-то шутку собеседника. И даже схватилась за его руку чуть выше локтя, как будто шутка была столь блестящей, что ее нельзя выслушать без опоры, не рискуя свалиться со стула. Я смотрела на них и испытывала необъяснимое раздражение. Может быть, потому, что знала: мистер Карнеги способен вести настоящие, серьезные разговоры? Или потому, что считала мисс Аткинсон недостойной его внимания?

Гром прогремел прямо над полем, молния прорезала небо и ударила в ближайшую рощу. И сразу же хлынул дождь, словно только и ждал сигнала.

Я взяла миссис Карнеги под локоть, проводила ее до кареты и бросилась помогать остальным дамам. Они нервно смеялись и цеплялись за мою руку под хлещущим ливнем, пока я усаживала шестерых в карету, предназначенную для четырех человек. Старший мистер Карнеги втиснул столько же мужчин во вторую четырехместную карету, которую наняли специально для этого случая. Слуги под предводительством мистера Холируда принялись поспешно убирать посуду и все, что попадалось под руку, в кибитку садовника, пока та не начала опасно покачиваться от втиснутых в нее предметов обихода, мебели и перепачканного, мокрого персонала.

Снова сверкнула молния, прогремел гром. Кучера пытались успокоить испуганных лошадей. Они дожидались, когда мы с мистером Карнеги заберемся в кареты, но лошади были готовы сорваться и понести. Да и в любом случае ни в один из экипажей мы не поместились бы.

Мистер Карнеги махнул кучерам, чтобы отправлялись без нас.

Миссис Карнеги крикнула из окна:

— Не уезжайте без Эндры!

— Мы где-нибудь спрячемся, — крикнул он в ответ. — Как доберетесь до дома, пришлите карету за нами!

Лошади сорвались с места и галопом помчались по лугу. Мы с мистером Карнеги огляделись в поисках подходящего укрытия. Роща на краю поля казалась лучшим из вариантов. И мы со всех ног побежали туда, прикрывая головы руками в тщетной попытке уберечься от ливня.

С выбором мы не ошиблись. Густая листва защитила нас от дождя, стволы деревьев заслонили от ветра. Мистер Карнеги снял свой сюртук, расстелил его на земле и жестом пригласил меня сесть.

— Я не могу, сэр. Так нельзя.

— Я настаиваю, мисс Келли. Я не могу допустить, чтобы леди испортила свой наряд.

— Право, не стоит, сэр. Это лишь скромная форма служанки. Я благодарна вам за комплимент, но я никакая не леди, а всего лишь ее горничная.

Он опять указал на сюртук, не оставляя выбора, и мне пришлось подчиниться и сесть. Отказ был бы равносилен неповиновению приказу хозяина, за что мне грозило бы увольнение и — еще хуже — занесение в черный список миссис Сили. Хотя мистер Карнеги и не производил впечатления человека, способного на столь мелочную жестокость.

Он сел рядом со мной, прямо на мокрую траву, и сказал:

— Вы настоящая леди, мисс Келли. Среди моих знакомых женщин нет никого, кто сравнился бы с вами умом и изяществом манер.

Меня поразили его слова. Наверное, мне следовало оскорбиться. Или насторожиться и заподозрить неладное — учитывая многочисленные рассказы о лордах Мартинах, домогавшихся своих служанок. Но, честно говоря, его комплимент пробудил во мне странный восторг. Никто никогда не называл меня леди, и я испытала от этого тайное удовольствие, но больше всего мне польстила похвала моему уму. Папа всегда говорил, что я слишком горжусь своим развитым умом и эта гордость не доведет до добра, хотя он сам поощрял мою тягу к знаниям.

Я, конечно, не стала высказывать вслух эти мысли и произнесла лишь то, что от меня ожидалось:

— Вам не следует так говорить, сэр. Это недопустимо.

Компанейский, решительный, всегда уверенный в себе мистер Эндрю Карнеги покраснел, как мальчишка. Румянец смущения разлился по его щекам, словно неудержимый лесной пожар, контрастирующий с его медно-рыжими волосами.

— Прошу прощения, мисс Келли, если мои слова вас оскорбили. Я говорил слишком прямо и откровенно, позабыв, что вы происходите из кругов куда более благородных, чем мир грубых ткачей из Шотландии, откуда родом я сам. Я еще только учусь правильному обхождению в столь утонченной среде, и надо признаться, это не самая легкая наука.

У меня возникло чувство, что он говорит не о себе, а обо мне. Как же мы с ним похожи!

Мне, наверное, следовало объясниться.

— Мой упрек проистекает не из различий в нашем воспитании, а из различия в нашем нынешнем положении. Комплименты, которые вы сделали мне, уместны в беседах с дамами вашего круга, с той же мисс Аткинсон, но никак не с горничной, служащей в вашем доме.

Он надолго задумался над моими словами, а потом произнес:

— Я понимаю ваше беспокойство, мисс Келли, но все знакомые мне дамы слишком претенциозны и при этом поверхностны. Да, они образованы, но в их учености нет ни глубины, ни чувств. Особенно у мисс Аткинсон. — Он секунду помедлил и вновь покраснел. — В отличие от вас.

Мы неловко притихли, не зная, как вести себя друг с другом в обстановке предельной искренности, вне рамок разделенного на общественные слои мира, в котором существовали обычно. С первого дня в Америке я ощущала себя ненастоящей — какой-то искусственной и совсем на себя не похожей — и не хотела упустить внезапно представившуюся возможность говорить честно и откровенно, пусть даже моя откровенность была лишь частичной.

— Я так и не поблагодарила вас за подарок, — сказала я, не отрывая глаз от травинки, которую вертела в руках. — За прекрасное издание «Авроры Ли».

— Еще один недопустимый поступок, — заметил он.

Я принялась горячо извиняться за то, что поначалу попеняла ему на неподобающее поведение, но вдруг услышала его тихий смешок. Обернувшись, я увидела его озорную улыбку и поняла, что он меня дразнит. Пришлось одарить его испепеляющим взглядом, каким я обычно смотрела на папу, когда он подтрунивал надо мной, Элизой или Сесилией, и мистер Карнеги рассмеялся еще громче. Я не смогла удержаться и тоже рассмеялась.

Вся неловкость, сопровождавшая наше общение, прошла без следа, и я поняла, что его искренность в признании собственных затруднений открыла дверь между нами. На мгновение мне показалось, что я обрела настоящего друга и больше не одинока.

— Ослабь нитку, Клара, — велела миссис Карнеги.

Я слегка повернула моток пряжи, который держала в руках, чтобы ослабить натяжение черной шерстяной нити, тянущейся от клубка к спицам хозяйки. Миссис Карнеги вязала шарф для своего обожаемого Эндрю.

— Расскажи-ка подробнее о последних коммерческих сделках Томаса Миллера, — попросила она.

Мистер Карнеги пришел в библиотеку еще час назад, и весь этот час они с миссис Карнеги обсуждали «Сайклопс айрон»[6]. Мистер Миллер, вспыльчивый ирландец, давний приятель старшего мистера Карнеги, основал эту компанию после того, как его вытеснили из совета директоров другой сталелитейной компании, «Айрон сити фордж»[7], по настоянию остальных учредителей — Джона Фиппса, братьев Кломанов и младшего мистера Карнеги, ставшего пайщиком с подачи старшего брата. Потеря контрольного пакета акций, как говорится, взъерошила перышки мистера Миллера, но обаятельный Эндрю Карнеги быстро его успокоил и помог разработать новые уставные документы для «Айрон сити фордж» и «Сайклопс айрон», так что все стороны остались довольны.

Чугун и стальной прокат. Постоянная тема в разговорах хозяйки с ее старшим сыном. Даже я понимала, что в годы войны спрос на черный металл значительно превышал предложение: он шел на броню для боевых кораблей, на изготовление рельсов и паровозов, на оружие и боеприпасы. Из обрывков подслушанных разговоров я сделала вывод, что Карнеги стремились стать крупными игроками в данной отрасли производства и принимали все необходимые меры для воплощения своих планов в жизнь.

— Мама, ты знаешь Томаса Миллера уже много лет. Вряд ли я расскажу тебе что-то новое. Да и не могу вспомнить никаких подробностей о его предприятиях — за исключением тех, что относятся к металлургии, — добродушно проговорил мистер Карнеги.

— Эндра, — миссис Карнеги укоризненно поджала губы, — уж кто бы жаловался на память! Когда тебе было три года, ты уже запросто запоминал целые стихотворения на слух. Думаешь, я хоть на секунду поверю, что у тебя в голове нет полной картины бизнеса Томаса Миллера? Что ты не посвящен в его планы, которые он сам еще только обдумывает? Ты просто ленишься. Или что-то недоговариваешь. Вот я и прошу: расскажи, что происходит.

Мистер Карнеги густо покраснел и украдкой взглянул в мою сторону, словно проверяя, стала ли я свидетельницей его унижения. Я опустила глаза, сделав вид, что меня совершенно заворожил клубок пряжи в руках. Он, разумеется, понял, что я притворяюсь, но мне не хотелось встречаться с ним взглядом и тем самым смущать его еще больше.

Он рассказал матери об участии мистера Миллера в управлении «Айрон сити фордж» и о других предприятиях, которыми тот занимался, прежде чем основал «Сайклопс айрон». Миссис Карнеги не ошиблась: он знал мельчайшие подробности всех до единой коммерческих сделок мистера Миллера. Но почему же с такой неохотой об этом рассказывал? Почему вообще не хотел ничего говорить? Мне всегда казалось, что его отношения с матерью были близкими и доверительными и он ничего от нее не скрывал.

Я внимательно слушала, пытаясь соотнести новые сведения cо схемой деловых интересов Карнеги, которую не так давно начала составлять для себя. Нередко, когда я помогала хозяйке с шитьем или вязанием, в библиотеку заглядывал мистер Карнеги — побеседовать с матерью о делах и спросить у нее совета. Я старалась все запоминать, чтобы потом записать и осмыслить. Мне хотелось быть готовой, если вдруг миссис Карнеги решит заговорить со мной о чем-то подобном. Кто знает, к чему могли привести эти беседы?

Миссис Карнеги, как-то странно притихшая, продолжала вязать, и я позволила себе ненадолго отвлечься и мысленно обратиться к последнему письму от Элизы, которое получила в начале недели. Это письмо она написала украдкой, без ведома родителей, и наконец-то призналась, что Мартины еще весной отобрали у нас большую часть земли, причем не по одному акру за раз, как это происходило до моего отъезда в Америку, а сразу единым большим куском. В итоге у нашей семьи осталось всего восемь акров — вроде достаточно, чтобы не умереть с голоду, но они все равно еле сводили концы с концами. Деньги, которые я отсылала домой, стали не просто подспорьем, а настоящим спасением. Меня буквально трясло от беспомощности.

Нитка, тянувшаяся от клубка, ощутимо ослабла. Миссис Карнеги прекратила вязать. Она резко вдохнула, и я поняла, что хозяйка собиралась отдать старшему сыну приказ, замаскированный под настоятельный материнский совет. Но тут дверь распахнулась, и в библиотеку вошел младший мистер Карнеги, молодой светловолосый мужчина двадцати одного года от роду.

Он прошел мимо книжных шкафов, где стояли не только переплетенные в кожу тома, но и ящики для документов и всевозможных настольных игр, и уселся в свободное кресло напротив матери. На брата он не смотрел. Его лицо, обычно безмятежное — за стеснительной внешностью Томаса Карнеги скрывался спокойный, непоказной ум и искреннее дружелюбие, приберегаемое для немногих близких друзей, — теперь выглядело сосредоточенным и напряженным.

— Я слышал, вы говорили о «Сайклопс айрон» и «Айрон сити фордж», — обратился он к матери, по-прежнему не обращая внимания на брата.

Миссис Карнеги украдкой взглянула на старшего сына.

— Мы уже все обсудили, Том. Всего лишь мелкие, незначительные детали. Тебе это неинтересно.

— Мама, ты всерьез полагаешь, что мне неинтересна судьба компании, где я владею довольно крупным пакетом акций? — Его голос дрожал то ли от ярости, то ли от нервов. Подобное поведение меня потрясло.

— Не понимаю, о чем ты сейчас говоришь, — произнесла миссис Карнеги таким настороженным голосом, какого я у нее никогда прежде не слышала.

— Разве Эндрю тебе не сказал, что он собирается вложить деньги в «Сайклопс айрон» Тома Миллера? В предприятие, которое будет конкурировать с «Айрон сити фордж» — с моей компанией — за все крупные заказы по железу.

Младший мистер Карнеги был в ярости и едва не опрокинул кресло, когда резко вскочил, чтобы налить себе виски из бутылки, стоящей в серванте.

Я подумала, что он наверняка ошибался. Среди качеств, которыми я восхищалась в его старшем брате, на первом месте стояла непоколебимая верность семье — наша с ним общая черта.

Во взгляде миссис Карнеги промелькнуло искреннее изумление, но она быстро взяла себя в руки и сделала непроницаемое лицо.

— Мы еще не обедали, Том, — строго проговорила она. — Не рановато ли начинать пить спиртное?

— Не меняй тему, мама!

Старший мистер Карнеги поднялся на ноги.

— Не смей говорить с матерью в таком тоне, Том.

Младший мистер Карнеги обернулся к старшему брату впервые с тех пор, как вошел в комнату.

— Вот это сильно, Эндрю. И хватает же совести представляться порядочным человеком, утаивая от семьи свои грязные делишки.

Я чуть не ахнула, услышав столь серьезное обвинение. В моем присутствии между братьями ни разу не случалось ссор или недомолвок. В их отношениях неизменно царили единомыслие и солидарность, конечно, под ненавязчивым руководством старшего мистера Карнеги.

— Ты бредишь, Том. Видимо, это не первый твой бокал виски за сегодня.

Братья приблизились друг к другу и встали почти вплотную, лицом к лицу. Старший мистер Карнеги был значительно ниже ростом, но его это ничуть не смущало. Он не сошел с места, даже когда младший брат расправил плечи, стараясь казаться грознее и выше. Глаза старшего мистера Карнеги пылали гневом. Я впервые увидела его таким разозленным. Хотя я, наверное, тоже взъярилась бы, если бы кто-то из моих близких обвинил меня в нечестности по отношению к семье. При этой мысли я ощутила себя лицемеркой. Ведь я сама многое утаивала от родных.

— Твой грязный секрет выплыл наружу. Я знаю, что ты собираешься приобрести контрольный пакет акций «Сайклопс айрон», — негодующе проговорил Том. — И мы оба знаем, как эта покупка отразится на моей доле акций «Айрон сити фордж».

— На твоей доле акций? А кто дал тебе деньги на эти акции, Том? — Лицо старшего мистера Карнеги снова сделалось красным, но на этот раз не от стыда, а от ярости.

— Неважно, чьи были деньги. Акции куплены на мое имя. И они будут стоить гораздо меньше, когда «Сайклопс айрон» начнет бороться за те же контракты, что и «Айрон сити фордж».

Миссис Карнеги отложила вязание и взяла меня за руку. Я поняла, что она хотела встать между двумя обожаемыми сыновьями и пресечь ссору. Я помогла ей подняться с кресла и отошла в сторонку, чувствуя себя посторонней, беззастенчиво вторгшейся в частную жизнь совершенно чужой мне семьи. Однако хозяйка не велела мне выйти из комнаты, да я и сама предпочла бы остаться и посмотреть, чем закончится эта битва.

Старший мистер Карнеги прищурился, глядя на брата.

— Подумай сам, Том. Зачем мне вредить «Айрон сити фордж», я же вложил в нее немалые средства? Может быть, у меня есть далеко идущие планы? Планы, которые принесут выгоду и «Сайклопс айрон», и «Айрон сити фордж»? А значит, и нашей семье?

Миссис Карнеги открыла рот, как будто собиралась что-то сказать, но потом передумала и сжала губы. Она ждала ответа от младшего сына. Я тоже хотела его услышать. Меня и впрямь поразило, что старший мистер Карнеги не только имел тайные планы, в которые не посвящал родных, но и занимался какими-то странными — кажется, не совсем честными — махинациями. Или это было оправдано и он действовал во благо своей семьи? Похоже, сам мистер Карнеги именно так и считал.

Младший мистер Карнеги ответил не сразу. Он залпом допил свой виски и сердито уставился на старшего брата.

— Почему я должен тебе верить?

На лице старшего мистера Карнеги на миг отразилась неподдельная боль, и, клянусь, я увидела в его глазах слезы. Или это была лишь умелая манипуляция?

— А почему ты не должен мне верить, Том? Тебе исполнилось пять, когда мы приехали в Питсбург из Данфермлина, и с тех пор я неустанно заботился о тебе. Как ты можешь сомневаться в моих добрых намерениях?

Глаза младшего мистера Карнеги вспыхнули гневом.

— Ты забыл, что с четырнадцати лет я тоже работаю для семьи? Да, ты заботился обо мне, когда я был ребенком, и я начинал твоим скромным помощником, Эндрю, но теперь я взрослый мужчина с устоявшейся репутацией надежного и достойного доверия бизнесмена. Знающего, как сгладить все острые углы, которые ты постоянно создаешь.

— Прости меня, Том. Прости старшего брата, который иногда забывает, что ты больше не мальчик, но муж. — Старший мистер Карнеги вроде бы говорил искренне, но в тоне его все равно сквозила некая едва уловимая нотка снисходительности. Он явно чего-то хотел от своего младшего брата и вел беседу так, чтобы добиться желаемого результата. Я сумела это распознать, потому что сама часто действовала похожим образом — особенно теперь, когда от меня напрямую зависело благополучие моей семьи. Хотя я, наверное, все-таки не смогла бы откровенно лгать родным и втягивать их в свои хитрые манипуляции, даже ради их блага.

Чуть помедлив, мистер Карнеги продолжил:

— И ты, конечно же, прав. У тебя крепкая и безупречная репутация, и я могу полностью на тебя положиться, когда речь идет об управлении нашим бизнесом. Надеюсь, мои необдуманные слова не отвратят тебя от разработанного мной плана. Мне потребуется твоя помощь.

Лицо Тома немного смягчилось, но в его взгляде по-прежнему читалось настороженное недоверие.

— Что за план, Эндрю?

Глаза старшего мистера Карнеги сверкнули стальным беспощадным торжеством, и я вдруг поняла, что под приветливой внешностью скрывается жесткий, решительный и расчетливый человек.

— Я помогаю Тому Миллеру создать «Сайклопс айрон» и вкладываю в его предприятие свои средства с тем, чтобы уже в скором будущем объединить «Сайклопс айрон» и «Айрон сити фордж» в одну крупную компанию по производству чугуна и стали. Которая сумеет удовлетворить потребности войны в металле и, несомненно, обеспечит в будущем масштабное послевоенное восстановление и рост. Когда завершится слияние, контрольный пакет акций в новой объединенной компании будет принадлежать семье Карнеги. А у руля встанешь ты.

Младший мистер Карнеги изумленно уставился на брата.

— Не дури мне голову, Эндрю.

Старший мистер Карнеги издал короткий смешок.

— Я не стал бы врать тебе в таком деле, Том. Ты — мой воин в троянском коне, засланном в «Айрон сити фордж». Когда придет время, ты выскочишь из укрытия, мы вместе захватим власть в «Фордже» и объединимся с «Сайклопсом». Мы станем владельцами единой гигантской компании, которая займет ведущее место на рынке железа и со временем поглотит все мелкие предприятия.

Младший мистер Карнеги явно хотел что-то сказать — может быть, извиниться или, наоборот, продолжить яростные обличения, — но его опередила миссис Карнеги.

— Вот видишь, Том. Эндра всегда соблюдает твои интересы. — Она решила не заострять внимание на том, что соблюдение означенных интересов достигается за счет сомнительных махинаций, в которые ее старший сын вовлекает и младшего.

— Если так, мама, то почему он молчал? Почему я узнал обо всем из слухов, дошедших до братьев Кломанов?

Судя по изумлению, промелькнувшему в глазах миссис Карнеги чуть раньше, я сделала вывод, что она тоже не ведала о планах старшего сына и теперь задавалась тем же вопросом. Но она никогда не призналась бы в своем неведении, тем более в разговоре с младшим сыном. Пока она обдумывала ответ, вмешался старший мистер Карнеги:

— Потому что ты человек добрый и честный, Том. Большой бизнес — грязное дело, и я не хотел, чтобы ты пачкал руки и врал партнерам, пока о сделке не будет объявлено официально. Но я уже понял, что ошибался, скрывая от тебя свои планы.

— Я не ребенок, Эндрю, и не нуждаюсь в защите. А тебе не следовало врать родным людям.

— Извини, брат. Трудно избавиться от старых привычек. Я имею в виду, от привычки защищать близких. Что касается слияния компаний — это будет долгое и сложное предприятие. Нам придется врать старым друзьям. Но это необходимо, если мы хотим контролировать производство железа. — Он протянул брату руку. — Ты меня простишь?

Рука младшего мистера Карнеги заметно дрожала, когда он вытянул ее вперед. Братья обменялись рукопожатиями и вернулись на свои места. В комнате воцарилась неловкая тишина. Миссис Карнеги уселась в кресло и снова застучала спицами.

— Том, ты сегодня увидишься с мисс Коулман? — осведомилась она как ни в чем не бывало.

Младший мистер Карнеги изумленно уставился на нее, словно не веря, что в такой напряженный момент она действительно спрашивала о его зарождающихся отношениях с дочерью металлургического магната Уильяма Коулмана.

Но меня совершенно не удивила ее прямота. Миссис Карнеги просто напомнила младшему сыну о его обязательствах перед семьей — укрепить романтические отношения, которые сослужат Карнеги хорошую службу в их стремлении контролировать производство железа. По ее убеждению, каждому следовало четко понимать, что от него ожидается и что ему положено делать. На свой лад миссис Карнеги была такой же безжалостной и непреклонной, как и ее старший сын.

От нее не укрылось выражение лица младшего сына. Она на секунду прервала вязание и строго проговорила:

— Что ты так смотришь, Том? Нельзя же все сваливать на Эндру. У каждого из нас есть своя роль. Клара, натяни нитку потуже, — велела она, напомнив мне о моей роли и о том, что играть ее надо безупречно.

После сцены в библиотеке я захотела хоть ненадолго сбежать подальше от «Ясного луга» с его тайными происками и интригами. Мне требовалось побыть в одиночестве и хорошенько подумать. Вместо того чтобы заняться штопкой в рабочей комнате экономки, где я рисковала наткнуться на раздражительную миссис Стюарт, я незаметно проскользнула мимо столовой — там Хильда чистила хрустальные люстры — и вышла на улицу через заднюю дверь для слуг. Мне повезло: в кухне не было ни души. Мистер Форд как раз спустился в погреб, чтобы набрать овощей для гарнира на ужин. Будь он на месте, я, наверное, не осмелилась бы покинуть дом. Я очень ценила доброе мнение обо мне этого наблюдательного и проницательного человека и не желала, чтобы он уличил меня во лжи или сам покрывал мою ложь, особенно после того, как я стала невольной свидетельницей откровенной нечестности старшего мистера Карнеги.

Уже во дворе я прислонилась спиной к стене дома и перевела дух. Что теперь? Мне, наверное, не следовало уходить далеко и надолго. Я могла понадобиться хозяйке в любую минуту. Нельзя рисковать своим положением. Благополучие нашей семьи сейчас зависело от меня еще больше, чем прежде. Но задний двор дома Карнеги — это вовсе не то, в чем я нуждалась.

Убедившись, что никто меня не заметил, я вышла на Рейнольдс-стрит и направилась в сторону торгового квартала в центре Хоумвуда. Мое присутствие на главной улице можно было бы объяснить тем, что я выполняла поручение хозяйки, но если я отклонюсь от обычного маршрута, то никакие оправдания уже не спасут. Я огляделась по сторонам, удостоверилась, что на улице нет никого, кто мог бы знать меня в лицо, и свернула на дорожку, ведущую в Хоумвудский парк, отчасти — окультуренный сад с клумбами и скульптурами, отчасти — поля и луга.

Сразу за парковыми воротами начинались тенистые заросли деревьев. Вишни и яблони соседствовали с кленами, липами и вязами. Вдоль центральной аллеи тянулись клумбы с цветами почти всех существующих в природе оттенков. За аккуратно подстриженной парковой лужайкой виднелся вполне дикий луг, на котором паслись коровы и козы. Это зрелище напомнило мне о родном Голуэе. Увижу ли я его снова? Вернусь ли домой? Что ждет меня по возвращении, особенно если лорд Мартин окончательно отберет у нас землю? И что ждет меня здесь, в Америке, если я продолжу служить у Карнеги? Как тогда сложится моя жизнь? Я чувствовала себя совершенно подавленной и растерянной.

Чуть в стороне от аллеи я приметила уединенную скамейку. Вновь оглядевшись и убедившись, что поблизости никого нет и никто не увидит меня в минуты возмутительного безделья, я подошла к ней и села. Луч солнца пробился сквозь пелену облаков. Я закрыла глаза и погрузилась в вихрь собственных мыслей, перебирая в уме все вопросы, которые мне предстояло обдумать.

Вдалеке раздались чьи-то шаги, но я не обратила на них внимания, пока они не приблизились почти вплотную. Когда я уже собралась уходить, на скамейку рядом со мной сел мужчина. Старший мистер Карнеги. Я расправила плечи, приготовившись встать, но он жестом остановил меня.

— Вижу, вы обнаружили мое любимое укрытие, мисс Келли, — приветливо произнес он, как будто сегодняшней сцены в библиотеке и не было вовсе.

— П-п-рошу прощения, сэр, если я вторглась в ваши в-в-владения, — проговорила я, заикаясь. Я окончательно растерялась и не знала, что делать: измышлять оправдания или сразу бросаться на меч. Мистер Карнеги снова застал меня в таком месте, где мне быть не положено, и я не могла каждый раз уповать на его снисходительность. Тем более теперь, когда я узнала, на что он способен ради достижения собственных целей.

— Я никому ничего не скажу, если вы тоже не скажете, мисс Келли.

— Я не совсем понимаю, о чем вы сейчас говорите, сэр.

— Простите за дерзость, но я отвечу прямо: мне кажется, мы оба прячемся от одного и того же человека. От моей матери.

Я села еще прямее, сразу насторожившись. Неужели миссис Карнеги увидела, как я выхожу со двора, и отправила следом за мной старшего сына, чтобы испытать меня? Да, я весьма опрометчиво пренебрегла своими обязанностями, сбежав на прогулку в то время, как должна была заняться делами, но все же я не настолько глупа, чтобы попасться в ловушку и злословить в адрес хозяйки. Если это и правда ловушка.

— Мне доставляет удовольствие служить вашей матери, сэр. Я благодарна судьбе за свое положение при такой хозяйке и не хотела бы, чтобы она думала, будто я от нее прячусь.

Мистер Карнеги нахмурился, словно его обидел мой ответ.

— Я полагал, мы с вами пришли к соглашению, мисс Келли: в этом мире, где искренность не в чести, мы все-таки будем друг с другом честны.

Мы будем честны? Поразительное замечание в свете тех ухищрений, о которых я только что узнала. Да, я действительно ощущала некое родство душ с мистером Карнеги, особенно в наших с ним редких беседах за пределами «Ясного луга», но он явно не из тех, кого называют глашатаями истины. К тому же и я рассказала ему о себе далеко не всю правду: скрыла свою настоящую личность и полностью перекроила себя, превратившись совсем не в ту Клару Келли, которой была от рождения. Вся моя честность проявлялась в откровенных высказываниях по тому или иному вопросу, никак не касавшемуся моей истинной биографии. И в любом случае сейчас было не лучшее время для искреннего разговора. Иначе мне пришлось бы признаться, что я убежала не только от своей хозяйки, но и от самого мистера Карнеги, который, как оказалось, не гнушался бесчестных действий, когда речь шла об успехе его деловых начинаний. Меня поразило и неприятно задело, что человек, вызывавший у меня такую симпатию, способен обманывать мать, младшего брата и близких друзей.

Я молчала, опасаясь сказать что-то не то.

— Мне очень досадно, что вы стали свидетельницей моей ссоры с братом, — сказал мистер Карнеги. — И увидели мою мать и меня самого, скажем так, не с лучшей стороны. Возможно, знай вы больше об истории нашей семьи, вы не стали бы судить нас так строго. Особенно это касается мамы.

— Я вовсе не осуждаю вашу семью, сэр, — поспешно проговорила я, хотя после сегодняшнего происшествия мое мнение о мистере Карнеги действительно переменилось не в лучшую сторону.

— И все же я представляю, как горько вам было присутствовать при такой отвратительной сцене. Вы позволите мне объясниться?

Я кивнула.

— Конечно, сэр. Но вы не обязаны ничего объяснять.

— Мы уехали из Данфермлина в тысяча восемьсот сорок восьмом году. Мне было двенадцать, Тому — пять. Он был прелестным ребенком. Светлый блондин с блестящими черными глазами. Мы уезжали без гроша в кармане. Наш отец, ткач, ткал парчовые ткани на ручном станке и считался лучшим из мастеров-кустарей во всем городе, но, когда в Данфермлине открылась ткацкая фабрика, он лишился заказов и не сумел приспособиться к новым условиям. А может, и не захотел приспосабливаться. Потому что любая новая должность на фабрике была бы ниже его прежнего положения. Его заработки сильно уменьшились, и мать практически в одиночку поддерживала семью. Она открыла маленький магазинчик, где продавала домашнюю выпечку, а по вечерам занималась починкой обуви, пока отец целыми днями сидел в своей мастерской, уставившись на пустой станок. Мать выбивалась из сил, чтобы мы, ее сыновья, всегда были накормлены и хорошо одеты. Но денег не хватало. Моя тетя уже тогда обосновалась в Питсбурге, и мать убедила отца перебраться в Америку, где, как ей представлялось, мы сумели бы устроиться лучше. Она с трудом наскребла денег на переезд — пришлось даже взять в долг у знакомых, — и мы приехали в Питсбург. Поначалу поселились в бедном грязном квартале, где жили наши родственники, рабочие литейного завода. Отец, вопреки ожиданиям, не нашел хорошего заработка на новом месте. На самом деле он окончательно впал в уныние, и мать снова пришла на помощь семье. Знакомый сапожный мастер давал ей работу, и она содержала нас всех. Без нее мы не выжили бы. Она была нашей спасительницей, нашей героиней. Отец же скончался через год после приезда в Америку.

— Примите мои соболезнования, сэр, — сказала я.

— Спасибо, мисс Келли. Правду говоря, мне казалось, что отец покинул нас задолго до собственной смерти. С тринадцати лет я зарабатывал сам, чтобы обеспечивать семью, хотя мать продолжала вносить свою лепту починкой обуви и частенько засиживалась за работой далеко за полночь. И это вдобавок ко всем домашним трудам, лежавшим только на ней, ведь прислуги у нас тогда не было и в помине. С тех пор так оно и повелось: я остаюсь главным кормильцем семьи, хотя Том — под моим руководством — помогает мне вести дела в компаниях, в которые я вложил средства. Это отнюдь не оправдывает недавнюю некрасивую сцену, но, надеюсь, вам станет понятнее, из чего все проистекает. Мама твердо решила, что мы никогда больше не будем жить в бедности. И я с ней солидарен. Я всегда помню о своем долге перед семьей. — Его лицо посуровело, взгляд стал отсутствующим, словно он вновь мысленно переживал те далекие трудные времена.

— Наверняка это очень тяжелая ноша.

Очнувшись от задумчивости, он посмотрел мне прямо в глаза.

— Не тяжелее, чем у многих. К тому же мне повезло. Я почти сразу устроился на работу. Таскал катушки на ткацкой фабрике. Потом следил за паровой машиной на механическом заводе.

— Вы хорошо поднялись с тех времен, сэр.

— Работа рассыльным в телеграфной компании предоставила мне отличные возможности. Помните, я рассказывал вам о ней в конке? И я использовал каждый шанс, чтобы закрепиться там. Дабы никогда больше не возвращаться в грязный и шумный фабричный цех. — Он невольно поморщился при воспоминании.

— Можно спросить, что за возможности?

— В «О’Райли телеграф» я быстро продвинулся от простого разносчика телеграмм до телеграфиста. Я старался трудиться как можно лучше, чтобы стать самым быстрым и самым умелым телеграфистом. Не просто ради прибавки и карьерного роста, а для того, чтобы все крупные предприниматели Питсбурга обращались только ко мне, когда им требовалось отправить или получить важное сообщение.

— Как вам это удалось?

— Я уже рассказывал, как запоминал расположение всех улиц и потому быстро и четко разносил телеграммы по адресам. В любую погоду, в любое время суток. Но я разносил не только телеграммы. Я завел на работе специальную тетрадь, куда записывал всю интересную информацию о бизнесе и финансах, которую мы получали по телеграфу. Собирая сведения по крупицам, я постепенно пришел к пониманию, как устроено промышленное и деловое сообщество Питсбурга. И, доставляя телеграммы бизнесменам, я передавал им все, что слышал об их собственных предприятиях и предприятиях, так или иначе связанных с областью их интересов. Меня знали, меня ценили за прилежание и острый ум. Вскоре я познакомился с мистером Томасом Скоттом, заместителем управляющего Пенсильванской железнодорожной компанией. Когда же мистер Скотт учредил для компании собственную телеграфную линию на участке Питсбург — Филадельфия, чтобы эффективнее управлять расписанием поездов, которые шли в обе стороны по одной колее, он предложил мне должность заведующего телеграфом и уже через несколько месяцев назначил своим первым помощником и личным секретарем. На этом посту я узнал все, что можно узнать о железнодорожном бизнесе, и работал усерднее прочих, доказывая свою незаменимость.

Незаменимость. Я ведь тоже стремилась к тому, чтобы стать незаменимой для миссис Карнеги. Я в который раз поразилась, насколько сильно мы с мистером Карнеги похожи в своих устремлениях, хотя очень надеялась, что у нас все-таки разные нравственные границы. Очевидно, он искренне не понимал, что его прежняя практика («разносить» конфиденциальные сведения из чужих телеграмм) была сомнительной с точки зрения морали — равно как и его тайные махинации, вскрывшиеся сегодня. Заботясь о благополучии своей семьи, он не гнушался ничем, видимо полагая, что благая цель оправдывает все средства. Впрочем, мне ли рассуждать о высокой морали, если мое пребывание в доме Карнеги изначально построено на обмане?

Мистер Карнеги широко и горделиво улыбнулся. Кажется, он с удовольствием рассказывал мне о своем восхождении, история которого, несомненно, была слишком грубой для ушей его нынешних друзей из великосветского общества. Или, возможно, слишком секретной. Наверное, на моем лице отразились все эти мысли, потому что его улыбка погасла сразу, как только он посмотрел на меня.

— Вероятно, вам показались вульгарными мои откровения. Девушке благородного происхождения ни к чему столь вопиющая проза жизни.

— Боюсь, вы глубоко заблуждаетесь насчет моего благородного происхождения. Мы уже обсуждали этот вопрос, но я повторю еще раз: я получила достойное образование, однако мое детство и юность проходили вовсе не в праздной роскоши. А теперь обстоятельства сложились так, что я должна обеспечивать себя сама и стараться поддерживать свою семью. Точно так же, как вы.

Он даже не представлял, насколько мы с ним похожи. И как отчаянно я завидовала его успеху.

Он опять улыбнулся, и на этот раз я не смогла разгадать, что скрывалось за его улыбкой.

— Вы всё понимаете.

В моей голове промелькнула безумная и до конца не сформулированная идея, которая вряд ли имела шанс воплотиться в жизнь. Тем более что я женщина. Но идея все же настойчиво требовала обсуждения.

Не успев хорошенько задуматься о моральных последствиях, я все-таки задала свой вопрос:

— Как вы добились успеха? Как сумели изменить свою судьбу?

Я сама толком не знаю, чего именно ожидала. Может быть, рассчитывала, что мне дадут некий универсальный шаблон, открывающий путь к успеху. Но никакого шаблона я не получила. Однако мой вопрос вызвал множество разнообразных ответов. В те дни, когда мистер Карнеги был дома — по долгу службы ему приходилось часто уезжать, да и многочисленные предпринимательские начинания требовали его личного присутствия в конторе, — мы встречались на той же скамейке в Хоумвудском парке, пока моя хозяйка отдыхала после обеда. На этой скамейке, каждый раз укладываясь в полчаса, он дарил мне надежду — для меня и для моей семьи.

Я знала, что не смогу в точности повторить его путь. Но если бедный шотландский иммигрант сумел пробиться к вершинам успеха, может, и для меня найдутся какие-то варианты. Я сама начала в это верить, хотя была женщиной, а возможность подняться с самых низов до верхов, ломая все устоявшиеся социальные преграды, имелась лишь у мужчин. Да и та появилась совсем недавно.

Как бы там ни было, я внимательно слушала. И училась.

Мистер Карнеги сделал блестящую карьеру в Пенсильванской железнодорожной компании. Благодаря трудолюбию, проницательности и усердию он дошел до нынешней должности начальника Западного направления Пенсильванской железной дороги и отвечал за безопасность движения на всем вверенном ему участке. Действительно, головокружительный взлет для простого шотландского паренька, как он любил себя называть. Однако своим настоящим успехом он был обязан отнюдь не стремительному восхождению по ступенькам карьерной лестницы — что вообще редко кому удается, — а инвестициям в разнообразные прибыльные предприятия. Когда-то он ничего не знал об этом. Как я.

— Что такое инвестиции, мистер Карнеги? Вы передаете какую-то сумму из собственных средств на развитие чьей-то чужой компании? Как бы даете деньги взаймы?

Во время этих встреч в парке у нас сложился открытый дружеский диалог. Мистер Карнеги терпеливо отвечал на мои многочисленные вопросы о мире бизнеса и даже поощрял меня спрашивать как можно больше. Очевидно, ему импонировала роль знатока и наставника и нравилось свободно делиться своими реальными мыслями — наверное, не всегда совпадавшими с теми сдержанными, тщательно продуманными соображениями, которые он излагал светским знакомым и деловым партнерам.

— Нет, мисс Келли, инвестиции — это не займы, хотя банки и частные лица, безусловно, предоставляют займы компаниям. Инвестиции — это возможность приобрести долю в бизнесе на паях с другими акционерами. Можно сказать, инвестируя в компанию, вы как бы покупаете ее кусочек. Если компания приносит доход, то вы получаете дивиденды — свою часть от прибыли в виде денежных выплат. — Он рассмеялся. — Только представьте: ничего не делать и получать деньги. Невероятно.

Я рассмеялась вместе с ним. Я выросла в мире, где каждому — за исключением аристократии — приходилось трудиться не покладая рук, чтобы заработать себе на хлеб, и мне действительно казалась странной идея о деньгах, получаемых безо всяких усилий. Папу подобный вариант уж точно обескуражил бы, и я хорошо представляла себе изумление на лице самого мистера Карнеги, когда десятью годами ранее мистер Скотт предложил ему акции «Адамс экспресс», только что ставшей партнером Пенсильванской железнодорожной компании, и уже в следующем месяце мистер Карнеги получил свой первый чек с дивидендами в размере десяти долларов.

Первый, но далеко не последний, как сказал мистер Карнеги. Поначалу он делал малые вложения, полагаясь на рекомендации мистера Скотта, но со временем разработал собственную методику: инвестировать не только в компании, но и в отдельных доверенных людей; инвестировать исключительно в те фирмы, которые изучил сам; инвестировать в предприятия, производящие наиболее востребованные товары и услуги, спрос на которые неуклонно рос. Однако решающим фактором для решения об инвестициях стал доступ к инсайдерской информации о компаниях и их нынешних и будущих сделках. Я усомнилась в законности такого пути, однако мистер Карнеги заверил меня, что ничего незаконного в нем нет, хотя вопрос о моральной стороне дела все же оставался открытым.

Пустившись в свободное плавание, независимо от мистера Скотта, мистер Карнеги стал вкладывать деньги в нефтяные компании, занятые разработками месторождений в западной части Пенсильвании, а также в партнеров железнодорожных концернов, которые поставляли уголь, дерево и железо для строительства мостов, путей и вагонов. Об этих контрактах он как раз знал из инсайдерской информации благодаря своему положению в Пенсильванской железнодорожной компании. Когда я спросила названия предприятий, мистер Карнеги почесал в затылке и перечислил «Питсбургский зерновой элеватор», «Вестерн Юнион» и «Гражданскую пассажирскую железную дорогу», после чего заявил, что вложился во множество разных фирм и не все из них помнит. Мне с трудом в это верилось. Хотя зачем ему утаивать информацию от меня, безобидной служанки?

Ключевым фактором его метода, признался мистер Карнеги, было и остается тщательное исследование. Еще раньше он мне рассказывал, что ему — и другим юным рабочим Питсбурга — повезло получить бесплатный доступ к личной библиотеке полковника Джеймса Андерсона, разбогатевшего на железном бизнесе. Эта библиотека состояла из четырехсот томов и открывалась для юных рабочих каждую субботу по вечерам. Там, утверждал мистер Карнеги, бедный шотландский мальчишка, которым он был когда-то, получил знания об устройстве американского бизнеса. Именно библиотека полковника Андерсона превратила его в успешного предпринимателя.

— А если у человека нет доступа к такой библиотеке? — спросила я. Не считая библиотеки полковника Андерсона, которой молодые рабочие Питсбурга могли пользоваться безвозмездно, но лишь по субботам и только при наличии документа, подтверждающего их занятость, я никогда прежде не слышала об общественной библиотеке, открытой для публики без запредельных членских взносов.

— Я могу сказать, что я сделал, чтобы получить доступ. Когда я был мальчишкой, библиотека полковника Андерсона предназначалась исключительно для юных рабочих, занятых ручным трудом. К таким рабочим не относились рассыльные вроде меня самого и другие молодые ребята, в основном служащие в конторах, чей труд не считался ручным. Возмущенный таким положением дел, я написал письмо в редакцию местной питсбургской газеты и убедительно попросил полковника Андерсона открыть свою библиотеку для всех юношей, которые работают и живут своим трудом. Вы, наверное, уже догадались, что произошло дальше.

— Вы его убедили.

Мистер Карнеги широко улыбнулся.

— Да, убедил. С того самого дня библиотека полковника Андерсона принимала всех работающих молодых людей, так что у них — и у меня — появилась возможность каждую субботу брать на дом по одной книге и обменивать через неделю на новую. Мои глаза разбегались! Каждый раз приходилось делать непростой выбор среди такого множества сокровищ. Что взять сегодня? Вдохновляющие «Американские приключения на суше и на море» Пола Аллена или «Практические заметки о фабричных станках и других механизмах» Робертсона Бьюкенена? Сентиментальную «Историю Шотландии» сэра Вальтера Скотта? Полезные «Лекции по основам химии» Джозефа Блэка? Классические «Путешествия натуралиста вокруг света на корабле „Бигль“» Чарльза Дарвина? Или «Прогресс демократии» Александра Дюма? Я хорошо помню, как стоял перед этими книжными полками, окрыленный и ошеломленный открывшимися мне перспективами. Я всегда носил книгу с собой и читал в перерывах, когда на работе случалась свободная минутка.

— Какая чудесная история.

— Это не просто история, мисс Келли. Библиотека полностью перевернула мою жизнь. Без преувеличения можно сказать, что она сделала меня тем, кем я стал. Именно ей я обязан своими успехами.

— Наверняка не только вы, мистер Карнеги, но и многие, кто пользовался этой библиотекой благодаря вам, — заметила я и добавила шепотом, не успев хорошенько подумать, стоит ли произносить это вслух: — Хотя ваше воззвание в печати все равно не открыло бы доступ в библиотеку полковника Андерсона, например, мне.

— Вам не нужно беспокоиться о доступе в библиотеки, мисс Келли. Вы сами знаете, что библиотека «Ясного луга» всегда открыта для вас. — Мистер Карнеги гордо выпятил грудь. — Я собрал в ней экземпляры почти всех книг, какие имелись в коллекции полковника Андерсона.

А как быть таким людям, как мой дядя Патрик, не имеющим доступа к книгам? В детстве и юности у него не было возможности заняться самообразованием, а библиотека полковника Андерсона закрылась с началом Гражданской войны. Хотя дядя Патрик и пытался меня убедить, что здесь их семья живет лучше, чем дома, их положение все равно оставалось отчаянным и безысходным, и я очень за них беспокоилась.

— А если у самого обыкновенного человека нет возможности посещать бесплатную библиотеку из тех немногих, что открыты для простых людей, то как он сумеет пробиться наверх? Вы упоминали, что образование и тщательные исследования — основной ключ к успеху.

Его горделивая поза разом утратила изрядную долю величественности.

— Такой человек в данном случае и вправду окажется в невыгодном положении. Хотя далеко не все знания берутся из книг. Сама жизнь — хорошая школа.

— Но не та школа, о которой вы говорили сейчас, мистер Карнеги, — довольно резко произнесла я, разозленная этой несправедливостью. Горькое замечание вырвалось само собой, и я невольно прикрыла ладонью рот, запоздало сообразив, что, наверное, не стоило этого говорить. Я совсем не хотела его рассердить. Ведь я и так рисковала своим положением, встречаясь с ним в парке, — можно сказать, ходила по острию ножа.

Но он, кажется, не заметил моего непростительно резкого тона. Возможно, за долгие годы общения с матерью, женщиной строгой и острой на язык, нарастил броню.

— Да, мисс Келли. Вы полностью правы. Надеюсь, когда-нибудь найдется способ исправить эту несправедливость.

Я решила испробовать другой, более мягкий путь, чтобы получить интересующий меня ответ — ключ к моему собственному восхождению.

— А как вашей матери удалось столько всего узнать? Будучи женщиной, она не имела доступа в библиотеку и в деловой мир, однако я вижу, что вы всегда обращаетесь к ней за советом. Она ваш первый и самый надежный советник в вопросах бизнеса.

Он медлил с ответом. Может быть, я перешла границы дозволенного? Личная горничная госпожи, как и любая другая прислуга в доме, не должна проявлять интерес к хозяйским делам.

— Мама всегда отличалась острым умом. Она не получила полноценного образования. Однако мой дед Моррисон — как я уже говорил, он был лидером местного чартистского движения, выступавшего за то, чтобы представители рабочего класса получили места в парламенте и выдвигали собственные программы по улучшению условий для беднейших слоев населения, — побуждал своих дочерей к чтению. Когда мы приехали в Америку, мать читала все книги, которые я брал в библиотеке полковника Андерсона, изучала газеты, собирала сведения по крупицам из любого возможного источника, чтобы лучше понять, как устроена жизнь в этой стране. Она всегда быстро училась и все схватывала на лету. Мама — умнейшая женщина из всех, кого мне доводилось встречать, к тому же она наделена великолепной интуицией.

Похоже, при выборе собственного пути мне стоило ориентироваться на пример моей хозяйки, а не мистера Карнеги. Но как проложить такой путь? Без сына, на которого можно влиять, без мужа, готового стать мне партнером, без денег для инвестиций. Как простая женщина из самых низов, не имеющая средств, могла бы совершить почти немыслимое восхождение к вершинам успеха?

Впрочем, сейчас было некогда отвлекаться на беспокойные размышления о собственном будущем. Сейчас следовало внимательно слушать мистера Карнеги, который принялся излагать свой грандиозный план на ближайшие годы: связать воедино все инвестиции и принадлежащие ему предприятия с тем, чтобы занять лидирующее положение в различных отраслях металлургии. Меня поразили масштабы его видения, и мне отчаянно захотелось принять участие в столь впечатляющем начинании, хотя я, конечно же, понимала, что это никак невозможно.

— Я вижу связь между этими отраслями, мисс Келли. Я знаю, что надо сделать, чтобы они стали более эффективными, более производительными. Это одна из причин, по которой я не пошел воевать и подобрал человека себе на замену. Уверен, я послужу Союзу гораздо лучше, наращивая производство и удовлетворяя неуклонно растущие потребности в железе, чем сражаясь на поле боя.

Я сомневалась, что его выбор полностью определялся этой альтруистической мотивацией, — я уже поняла, что амбиции играли немаловажную роль в его решениях, — но была рада, что за отправкой бедного ирландца в армию Союза стояли иные причины, нежели страх за свою шкуру и эгоизм.

Вдалеке зазвонили церковные колокола.

— Прошу прощения, мистер Карнеги, мне пора возвращаться. Уже скоро я понадоблюсь вашей матери.

Он тоже поднялся, и мы вместе пошли по извилистой дорожке к парковым воротам. Воздух полнился гулом насекомых, пробудившихся от осенней дремы из-за необычайно теплой погоды, который дополнял еще один звук — хруст гравия под нашими ногами. Мы шли молча.

Мистер Карнеги первым нарушил молчание, обернувшись ко мне так стремительно, что я даже вздрогнула от неожиданности.

— Иногда у меня возникает чувство… — Он тряхнул головой. — Нет, я не должен этого говорить.

— Что говорить, мистер Карнеги?

— Иногда у меня возникает чувство, что вы единственный человек в целом мире, с кем я могу беседовать откровенно. Единственный, кто меня знает и по-настоящему понимает.

Я испытывала те же чувства по отношению к нему, хотя честно старалась подавить их в себе. Я еще не встречала мужчину, настолько близкого мне по духу. Мужчины, которых я знала дома, были простыми фермерами с минимальным уровнем образования и весьма скромными устремлениями, направленными исключительно на поддержание хозяйства. Здесь, в новой стране, я сталкивалась с мужчинами равного мне социального положения, слепленными из того же самого теста, но привязанными разве что не к земле, а к фабричным станкам и литейным цехам. Я посмотрела прямо в глаза мистера Карнеги и увидела в них свои крошечные отражения. Может быть, я просто зеркало для него? Внимательный слушатель, в чьем присутствии можно практиковаться в изложении мыслей, которые впоследствии составят его историю. Или он чувствовал ко мне нечто большее?

Он шагнул ко мне и взял меня за руку. Я, наверное, должна была насторожиться, но не стала сопротивляться. Мы оба были в перчатках (он — в черных кожаных, мягких, как масло; я — в коричневых, связанных из грубого хлопка, отданных мне за ненадобностью от щедрот миссис Стюарт), но я ощутила тепло его ладони.

— Я постоянно думаю о вас, мисс Келли. За время наших встреч в парке я написал вам бессчетное количество писем, пытаясь выразить свои чувства к вам, но все эти письма способными передать мое восхищение и, осмелюсь сказать, преклонение перед вами. Можно ли мне надеяться… — Он помедлил, подбирая слова.

Я не знала, что будет дальше. Я даже не понимала, какого именно продолжения хотела сама, но тут окружающую нас тишину прорезал отчетливый голос:

— Это вы, мистер Карнеги?

Я сразу узнала мисс Аткинсон. Вот уж кого мне совсем не хотелось видеть. И уж тем более я не желала, чтобы именно мисс Аткинсон застала нас с мистером Карнеги в такой щекотливой ситуации: наедине, вдвоем, в парке. Держащимися за руки. Я отдернула руку, свернула с дорожки и пошла прочь через заросли деревьев, надеясь скорее затеряться в их густой тени.

После той встречи в парке прошло три дня, полных тревог и смятения, и три бессонные ночи. За все это время я ни разу не видела старшего сына хозяйки. Я, как положено, прислуживала миссис Карнеги в ее спальне, в гостиной и библиотеке, но мои мысли были заняты совершенно другим. Слова мистера Карнеги никак не шли из головы. Каждый раз, когда кто-нибудь входил в комнату или выступал мне навстречу из-за угла коридора, мое сердце на миг замирало: то ли от радостного предвкушения, то ли от страха — я сама толком не знала. Мои чувства к старшему мистеру Карнеги менялись чуть ли не ежечасно.

Утром четвертого дня, когда я относила на кухню поднос с посудой после завтрака миссис Карнеги, я так сильно задумалась по дороге, что чуть не сбила с ног миссис Стюарт, раздающую Хильде и Мэри очередные задания для ежедневной уборки.

— Прошу прощения, — сказала я, присев в реверансе.

— О, мисс Келли. — Миссис Стюарт на секунду прервала беседу с подчиненными ей служанками, с которыми обращалась сурово, но все-таки с большей сердечностью, чем со мной. — Вы в последнее время так заняты при хозяйке, что у меня не было случая застать вас одну. Чтобы отдать письмо.

Она вынула из кармана передника письмо от Элизы и вручила мне. Я хотела спросить, как долго она носила его в кармане, чтобы теперь осчастливить меня и тем самым напомнить: у нее имелись способы показать свою власть надо мной, хотя формально я ей не подчинялась. Но я не собиралась с ней ссориться — лишние сложности мне ни к чему, — и потому ответила только:

— Спасибо, миссис Стюарт.

Миссис Карнеги ждала меня в спальне, куда мне следовало вернуться уже через пару минут. Но я спешила прочесть письмо от сестры. С момента получения от нее последней весточки — о том, что у нас отобрали большую часть земли, — меня снедали дурные предчувствия. Я хотела убедиться, что дома все хорошо. А потому, поднявшись по лестнице для слуг, не пошла сразу в покои хозяйки, а пробралась на цыпочках в пустующую гостевую спальню. Тихонько прикрыла за собой дверь и присела на краешек кровати, накрытой парчовым покрывалом цвета зеленого яблока.

У меня не было при себе ножниц, и я аккуратно надорвала конверт, стараясь не повредить ни единого слова, написанного Элизой.

Уже не имело значения, только ли совпадением объяснялась наша разлука с мистером Карнеги. Я не могла позволить себе задаваться вопросом, не нарочно ли он избегает меня, разъезжая по металлургическим предприятиям в соседних штатах. К тому же, как я знала, у него действительно много дел. Бумаги, разбросанные по письменному столу в кабинете хозяйки, подтверждали, что мистер Карнеги совместно с мистером Миллером начал строительство крупного сталепрокатного завода для «Сайклопс айрон», и ему требовалось перенять опыт подобных предприятий. Однако поспешность его отъезда и продолжительность отлучки стали для всех весьма неожиданными, и моя хозяйка непрестанно сокрушалась, в том числе потому, что ее старший сын пропустит званый обед, который семейство Карнеги давало сегодня вечером. Я убеждала себя, что отсутствие мистера Карнеги — благо для меня, ведь мне непозволительно думать о нем иначе, нежели как о хозяине дома, куда меня взяли служанкой. К тому же мне не давала покоя мысль о мисс Аткинсон, заставшей нас в парке вдвоем: что она видела, чего не видела? Письмо от Элизы заново разбередило мой страх, связанный с возможной потерей работы в доме Карнеги; теперь мне следовало особенно крепко держаться за это место и не допускать никаких просчетов.

Я решила трудиться еще усерднее, чтобы поддерживать свою семью. Это был мой долг перед близкими.

— Пожалуйста, Клара, затяни корсет туже.

Миссис Карнеги говорила мне «пожалуйста», только когда мы оставались с ней вдвоем. Я покрепче схватилась за шелковые завязки и потянула изо всех сил. Каким-то чудом мне удалось еще больше затянуть корсет на пышной талии хозяйки, уменьшив ее как минимум на четверть дюйма. Когда все было готово, я помогла миссис Карнеги облачиться в черное шелковое платье, купленное специально для сегодняшнего званого обеда. Проходясь по этому платью особой щеткой для шелка, я рассматривала его многочисленные оборки и тонкую вышивку из блестящего черного бисера, думая о том, что оно почти не отличалось от десятка других черных парадных нарядов в гардеробе хозяйки, а стоило целое состояние. Таких денег семье моего дяди Патрика хватило бы на год, так что его жене Мейв не пришлось бы искать дополнительный заработок и портить глаза шитьем по вечерам при тусклом свете свечи, когда ее пятеро детишек ложились спать. На эти деньги моя семья в Голуэе могла бы снять пусть простой, но отдельный дом, оплатив аренду на год вперед.

Когда платье было застегнуто на все мелкие пуговки, миссис Карнеги подошла к зеркалу, придирчиво осмотрела себя со всех сторон и даже покрутилась на месте, отчего бисерная вышивка заискрилась на свету.

— Хорошо смотрится, правда, Клара? — спросила она, взглянув на меня в зеркале. Как бы пренебрежительно она ни относилась ко мне на публике, когда мы оставались вдвоем, хозяйка по-прежнему доверялась моим суждениям.

На мой взгляд, это траурно-черное платье выглядело точно так же, как и все остальные. Но для миссис Карнеги малейшая разница в расположении оборок и складок имела большое значение. Старательно придав лицу сдержанно-восхищенное выражение, я ответила:

— Смотрится очень изысканно, миссис Карнеги.

— Непохоже на бекон с маслом?

Я едва не рассмеялась, услышав от хозяйки это простонародное выражение, означавшее нечто чрезмерно экстравагантное. Так могла бы выразиться моя мама, но уж никак не миссис Карнеги, всегда следившая за речью, чтобы не оконфузиться в высшем обществе.

— Нет, мэм.

Она улыбнулась своему отражению той самой немного неловкой улыбкой, которую, как я не раз замечала, подолгу отрабатывала перед зеркалом, готовясь к светским мероприятиям. Оставшись довольной, хозяйка уселась за туалетный столик, чтобы я уложила ей волосы и обработала ногти. Я сделала все как положено, закрепила последний кусочек черного кружева на ее удручающе старомодной прическе и приготовилась уходить.

— Приятного вечера, миссис Карнеги. Я приду к вам после ужина.

— И куда это ты собралась, Клара?

— Подожду, пока ужин закончится и вы позовете меня к себе.

Не получив от нее никаких указаний на вечер, я рассудила, что смогу уйти в свою комнату и заняться делами до ухода гостей. Меня дожидалась гора чулок, нуждавшихся в штопке, и я уже давно предпочитала сидеть с рукоделием в своей спальне, а не в рабочей комнате миссис Стюарт, куда меня пускали, но без особой радости.

— Ты будешь нужна мне с аптечкой. Сегодня на ужин придет миссис Питкерн.

— Прошу прощения, мэм. Я не видела ее имени в списке гостей.

— Сначала она отказалась от приглашения, сославшись на болезнь. Но, как я понимаю, ей стало лучше. Должно быть, она так сильно хочет послушать последние сплетни, что даже готова на время забыть о своих многочисленных надуманных хворях и почтить нас своим присутствием. — Миссис Карнеги, которая никогда не болела настолько, чтобы не суметь встать с постели, не испытывала никакого сочувствия к недомоганиям других.

— Да, мэм. Я соберу саквояж и буду рядом.

Я поднялась в свою комнату, где держала саквояж «первой дамской помощи». Проверив, всё ли на месте — ножницы, нитки, наперстки, пудра, расчески, щетки для одежды и набор нюхательных солей, — я защелкнула замок и поспешила в прихожую перед гостиной. Проходя через кухню, поздоровалась с мистером Фордом, украшавшим огромное блюдо с бараниной веточками розмарина.

— Как я понимаю, миссис Питкерн все-таки приняла приглашение на ужин, — сказал он с улыбкой.

Я рассмеялась и приподняла свой саквояж.

— Как вы догадались?

— Крепитесь, милая. Без хозяина вечер будет долгим.

— Что вы имеете в виду, мистер Форд?

— Вы можете вспомнить хоть один званый обед или ужин, проходивший без старшего мистера Карнеги?

Я покачала головой. Мне не единожды приходилось сопровождать хозяйку на крупных светских мероприятиях, и старший мистер Карнеги присутствовал там всегда.

— Ну вот. Подумайте, кто будет сегодня сидеть во главе стола, — сказал мистер Форд, недвусмысленно намекая на миссис Карнеги и ее тихого, робкого младшего сына. Оставив меня с этой мыслью, он вернулся к своему занятию.

Я поспешила в хозяйскую часть дома и заняла свое место в прихожей у входа в большую гостиную, где гостям миссис Карнеги подали аперитив перед ужином. Не имея других занятий, я прислушивалась к разговору, доносившемуся из-за двери. Говорили в основном джентльмены — об успешной кампании войск Союза в долине Шенандоа и о недавнем переизбрании президента Линкольна. Разговор был обнадеживающим и легким — видимо, из-за присутствия дам. Когда в беседе возникло затишье, в гостиную как по команде вошел мистер Холируд и объявил, что ужин подан.

Карнеги, Уилкинсы, Питкерны, Далласы и мисс Аткинсон с отцом, доктором Аткинсоном, прошли мимо меня в столовую. Сердце мое заколотилось при виде мисс Аткинсон, которую я не ожидала встретить на сегодняшнем вечере. Как и миссис Питкерн, она с отцом первоначально отказались от приглашения.

Я стояла, скромно потупив глаза, и не смотрела на проходивших мимо гостей, но все равно почувствовала на себе пристальный взгляд мисс Аткинсон. Впрочем, мне могло показаться. Щекам стало жарко от прилившей крови, и я мысленно взмолилась Деве Марии: пусть мне действительно лишь показалось, пусть я просто выдумываю проблемы там, где их нет.

Дождавшись, когда гости рассядутся за столом и скрип отодвигаемых стульев затихнет, я поспешила занять свое место в коридоре для слуг — не прямо у двери в столовую, но все же в пределах слышимости. В столовой царила тишина, пока мистер Холируд и подчиненные ему лакеи подавали первое блюдо — пряный суп с кресс-салатом. Затем серебряные ложки мелодично застучали по тонкому фарфору, гости отведали творение мистера Форда, и неловкое молчание сменилось дружными похвалами отменному первому блюду. Миссис Карнеги не без гордости сообщила, что у нее служит прекрасный повар.

При упоминании о мистере Форде разговор за столом перешел на тему прислуги — тему, поистине неисчерпаемую и весьма подходящую, чтобы заполнить любые пустоты в беседе. Теперь говорили в основном дамы. Они обсуждали своих экономок, дворецких, лакеев и горничных — и непрестанно хвалили друг друга за умение выбирать хороших слуг. Миссис Уилкинс принялась рассказывать о своей личной горничной, и я сразу навострила уши. Наверняка речь зайдет и обо мне, это лишь вопрос времени.

— Кажется, вы не ошиблись с выбором Клары, миссис Карнеги, — заметила миссис Питкерн.

Я затаила дыхание, ожидая, что скажет обо мне хозяйка.

— Она, безусловно, справляется гораздо лучше своей предшественницы, которую мне предоставила миссис Сили. Прежняя служба в лучших домах Дублина стала для Клары хорошей школой, хотя мне все равно пришлось переучивать ее согласно нашим американским стандартам.

— Вы проделали замечательную работу, — сказала миссис Питкерн, и миссис Уилкинс с ней согласилась.

Я невольно улыбнулась этому комплименту от миссис Карнеги и согласию дам. Похоже, как минимум одно затруднение в моей странной новой жизни — где я притворялась другой Кларой Келли, опытной горничной при требовательной хозяйке, — я преодолела успешно.

Мисс Аткинсон, всегда скорая на язык, была на удивление молчалива во время этой застольной беседы. Но когда дамы закончили хвалить друг друга за успешное формирование штата прислуги и в разговоре снова возникла пауза, мисс Аткинсон взяла слово:

— Ваша Клара действительно образцовая горничная, хотя, клянусь, пару недель назад я видела ее в парке в разгаре дня, сразу после обеда. Я это запомнила, так как мне показалось весьма необычным, что служанка пошла на прогулку одна, без хозяйки, в такое время.

Смутные страхи, столько дней не дававшие мне покоя, наконец обрели четкую, конкретную форму. Мисс Аткинсон все-таки видела меня в парке. Она просто ждала подходящего случая, чтобы упомянуть об этом. Сообщит ли она всем присутствующим о том, что я была не одна, а в компании мистера Карнеги?

— В парке? — удивилась миссис Карнеги. — Не может быть, мисс Аткинсон. Я строго слежу за расписанием Клары, и после обеда она либо проводит время со мной, либо занимается рукоделием в комнате экономки.

— Я уверена, миссис Карнеги, что это была она. — В голосе мисс Аткинсон явственно слышалось довольство. — Я не могла ошибиться. Я часто вижу ее рядом с вами и успела запомнить в лицо. Да и ее жуткое пальто трудно спутать с чьим-то другим. Вы же не думаете, что я вас обманываю?

Я знала, что моя хозяйка не осмелится возразить, тем самым пойдя на открытую конфронтацию. Ее положение в высшем питсбургском свете было еще довольно шатким, и она не могла позволить себе прилюдно спорить с такой уважаемой в обществе дамой, как мисс Аткинсон. Свой властный характер и вспыльчивый нрав миссис Карнеги проявляла лишь при общении с сыновьями и домашней прислугой. Я догадывалась, что произойдет дальше: миссис Карнеги сочтет своим долгом обсудить со мной наедине обвинения мисс Аткинсон, а затем доложит этой юной леди о назначенном мне наказании. Причем не исключалось и увольнение, поскольку мисс Аткинсон высказала нарекания в мой адрес в присутствии общих знакомых.

Я услышала, как миссис Карнеги резко втянула в себя воздух, готовясь ответить, но ее прервал стук распахнувшейся двери, разнесшийся эхом по всей столовой.

— Эндра, ты вернулся! — с явным облегчением воскликнула моя хозяйка.

Мне живо представилось, как она улыбалась старшему сыну первой за вечер по-настоящему теплой улыбкой, тем более радостной, что он появился исключительно вовремя и спас ее от неприятного разговора. Несмотря на смятение, вновь охватившее меня при неожиданном возвращении мистера Карнеги, я мысленно возблагодарила его за то, что хозяйка отвлеклась от мисс Аткинсон и пагубных новостей, которые та, без сомнения, готовилась сообщить.

Как только словоохотливый и компанейский мистер Карнеги сменил своего молчаливого младшего брата во главе стола, гости сразу же оживились. Разговор плавно перетекал от политики к бизнесу, от войны к светским сплетням — без единой неловкой задержки. Я хорошо представляла себе, как горящие глаза старшего мистера Карнеги и его неизменно оптимистичный настрой заряжают всю компанию, собравшуюся за столом, и, несмотря на все мои страхи, радовалась его возвращению.

Мистер Холируд и двое лакеев ненавязчиво меняли приборы и блюда. Следом за супом подали запеченных устриц, а затем — тушеного барашка с розмарином и картофельным пюре. Восхитительные, аппетитные ароматы растекались по всему дому. У меня заурчало в животе. Сегодняшний ужин для слуг состоял всего-навсего из ветчины, квашеной капусты и нарезанных кусочками свежих яблок. Однако о том, чтобы сбегать сейчас на кухню за нетронутыми остатками хозяйской трапезы, не могло быть и речи. Мне придется дождаться позднего вечера, когда хозяева и хозяйка уже лягут спать, и только потом я смогу спуститься на кухню за чем-нибудь вкусным, уповая на щедрость мистера Форда.

Мистер Холируд и Джеймс уже готовились внести в столовую огромное блюдо с шарлоткой под взбитыми сливками, как из комнаты донесся оглушительный грохот.

— Клара, скорее сюда! — крикнула миссис Карнеги.

Когда я влетела в столовую, миссис Питкерн лежала без чувств на полу в окружении встревоженных дам. Ее муж стоял рядом с ней на коленях и держал ее за руку. Лицо ее было красным, дыхание — прерывистым и слабым.

Я открыла флакончик с нюхательной солью и поднесла его к носу миссис Питкерн. Едкий запах не привел ее в чувство. Дамы встревожились еще больше. Женские обмороки на светских приемах — явление обычное, но нюхательная соль, как правило, сразу же возвращала упавшую в сознание.

Я на секунду поднялась и шепнула на ухо хозяйке:

— Может быть, мистер Карнеги проводит мужчин в гостиную? Мне нужно ослабить ее корсет, чтобы облегчить дыхание.

Миссис Карнеги подозвала к себе старшего сына, вполголоса отдала ему распоряжение, и он тут же увел из столовой всех гостей — и джентльменов, и дам, — так что со мной и лежащей без чувств миссис Питкерн осталась только моя хозяйка. Мистер Холируд послал лакея за врачом, а я поспешно расстегнула ряд мелких пуговиц на спине платья миссис Питкерн и ослабила шнуровку на ее туго затянутом корсете. Распахнув ее платье пошире, насколько это было возможно в таких обстоятельствах, я опять поднесла к ее носу флакон с нюхательной солью. Безрезультатно. Тогда я широко распахнула ее лиф — гораздо шире, чем позволяли приличия, — и опять поднесла соль. На этот раз она шумно вдохнула и открыла глаза.

— Спасибо, Боже, — прошептала миссис Карнеги.

Я помогла миссис Питкерн сесть, чтобы ей стало легче дышать.

— Благодарить надо не Бога, — с трудом выговорила она между двумя хриплыми вдохами, — а вашу Клару.

Гости разъехались. Слуги улеглись спать. Даже мистер Форд, который часто работал почти до рассвета, потому что страдал затяжными бессонницами, ушел к себе в комнату неожиданно рано. Как обычно, я помогла миссис Карнеги подготовиться ко сну. К моему изумлению, она ни словом не упомянула ни миссис Питкерн, ни мисс Аткинсон. Я даже подумала, не снял ли случай с миссис Питкерн с меня все обвинения, высказанные мисс Аткинсон. Но на самом деле сомневалась, что сумею отделаться так легко, и не знала, чего теперь ждать.

Я закрыла за собой дверь хозяйских покоев и, обессиленная, поплелась к черной лестнице для слуг. Рассохшиеся половицы скрипели при каждом шаге, но мне показалось, что среди этого скрипа я расслышала, как кто-то тихонько окликнул меня по имени. Тряхнув головой, я решила, что мне просто почудилось от усталости: день был долгий и непростой. Но когда до меня вновь донеслось «мисс Келли», я уже не могла списать это на усталость. Я обернулась и поняла, что голос доносился не из спальни хозяйки, а с нижней площадки главной лестницы.

Стараясь ступать как можно тише, чтобы не потревожить хозяйку, я подошла к лестнице, глянула вниз и увидела старшего мистера Карнеги.

— Можно вас на два слова, мисс Келли?

Хотя все инстинкты подсказывали, что мне надо отказаться, — сейчас следовало особенно тщательно избегать ситуаций, способных показаться компрометирующими любому стороннему наблюдателю, — я не могла отказать в простой просьбе хозяину дома, не рискуя нажить себе лишние неприятности.

Он не стал дожидаться, когда я спущусь, а сразу направился к двери в библиотеку. Я послушно пошла следом за ним по пустому и темному коридору. В библиотеке тоже было темно, ее освещали лишь огонь, потрескивающий в камине, и две тусклые газовые лампы над каминной полкой.

Мистер Карнеги закрыл за нами дверь и сказал:

— У вас был тяжелый день, мисс Келли. Могу я вам предложить бокал бренди для восстановления сил?

Мне не понравилось, что он закрыл дверь. Да, мы неоднократно встречались в парке с глазу на глаз, и во время этих прогулок у нас сложились приятные, доверительные отношения, но сейчас мне сделалось неуютно и даже тревожно с ним наедине: в хозяйской библиотеке, за плотно закрытой дверью, в столь поздний час. Это было чревато весьма неприятными последствиями.

— Я не так сильно устала, мистер Карнеги.

— Прошу вас, мисс Келли. Окажите мне честь.

Мне пришлось согласиться:

— Да, сэр.

— Мисс Келли, я, кажется, неоднократно просил вас не называть меня сэром, — сказал он с притворной досадой, разливая бренди по двум бокалам.

Янтарный напиток искрился в хрустальных гранях. Мистер Карнеги вручил мне бокал и поднял свой в безмолвном тосте, как я поняла, в мою честь. Я кивнула и отпила маленький глоточек. На вкус бренди был как огонь и неземное блаженство, слитые воедино.

— Мы в долгу перед вами, мисс Келли. Вы спасли гостью этого дома.

Собственный выдох показался мне огненным, как у дракона.

— Глупости, сэр. То есть мистер Карнеги. Я всего лишь выполняла свои обязанности горничной при хозяйке.

Я надеялась, что столь недвусмысленное указание на мое положение в этом доме поможет избежать неуместного разговора. Того разговора, который мистер Карнеги завел со мной в парке. Разговора, который мне втайне хотелось продолжить — и которого я так боялась, особенно в свете бед, постигших мою семью.

— Я думал, что предел ваших обязанностей — поднести даме флакончик с нюхательной солью, а не провести полный комплекс реанимационных мероприятий. Доктор Мортон сказал, что, если бы не ваши решительные, грамотные действия, миссис Питкерн могла бы и не очнуться.

— Я рада, что с ней все хорошо, мистер Карнеги. — Я залпом допила бренди. Мне хотелось как можно скорее уйти, не показавшись при этом невежливой. — Спасибо за бренди и добрые слова. Но, как вы сами заметили, сегодня был долгий тяжелый день. Прошу меня извинить, но я должна идти.

Сделав ему реверанс, я шагнула к двери.

Он прикоснулся к моей руке.

— Пожалуйста, не уходите, мисс Келли. Я… я уверен, что мне следует объясниться. После нашего разговора… в тот день в парке… я постоянно думаю о вас.

Я застыла на месте, но не решилась обернуться к нему. Я просто ждала продолжения, надеясь и одновременно страшась того, что мне предстояло услышать. Ждала и твердила себе, что мои надежды могут обернуться еще большей бедой для всей нашей семьи. Мистер Карнеги слегка сжал мою руку.

— Мисс Келли, в нашу последнюю встречу в парке я сказал об ощущении непринужденности и свободы, которое приходит ко мне в вашем присутствии. Я сказал о своем восхищении вами и вашим умом. И признался в глубоких и искренних чувствах к вам. — Он помедлил, видимо ожидая от меня какой-то реакции.

— Да.

— Я понимаю, что говорил, возможно, слишком прямо и откровенно, но мои чувства подлинны. Я испытываю к вам, мисс Келли, нечто такое, чего не испытывал ни к одной другой женщине. Да, наши нынешние обстоятельства необычны, но надеюсь, со временем они будут преодолимы.

Он снова помедлил.

Я не знала, как реагировать. Мое сердце требовало дать один ответ, а мои обязательства — совсем другой.

Мистер Карнеги заговорил первым, нарушив затянувшееся молчание:

— Но мне не хочется строить догадки. Я хочу быть уверен. Смею ли я надеяться на взаимность?

Я наконец обернулась к нему и чуть отстранилась, так что его рука соскользнула с моей. Я расправила плечи и выпрямилась во весь свой невеликий рост.

— Мистер Карнеги, я не могу позволить себе роскошь поддаваться каким-либо чувствам, которые у меня могли бы возникнуть. Мисс Аткинсон видела нас вдвоем в парке. Она не сказала вашей матери, что застала меня наедине с вами, однако все-таки сообщила, что я гуляла по парку в разгаре рабочего дня. Непростительный проступок для прилежной служанки.

Я ожидала достаточно бурной реакции на эти слова, но на лице мистера Карнеги не дрогнул ни один мускул.

— С мамой я разберусь сам, мисс Келли. Пожалуйста, не расстраивайтесь из-за мисс Аткинсон. Оно, право, того не стоит. Если вы разделяете мои чувства…

Я не дала ему договорить.

— Мистер Карнеги, вы, кажется, не понимаете. Я не могу рисковать своим нынешним положением. Обвинения в мой адрес со стороны такой уважаемой в обществе дамы, как мисс Аткинсон, грозят мне увольнением, причем увольнением с позором, после которого меня не возьмут горничной ни в один дом. Непозволительно терять место, дающее средства к существованию не только мне, но и всей моей семье.

— Мисс Келли, я с трудом верю, что одна-единственная прогулка в парке в неурочное время погубит всю вашу карьеру.

— Прогулка в парке наедине с вами, мистер Карнеги, безусловно, погубит меня навсегда. И мне кажется, если начнутся расспросы, то мисс Аткинсон не станет молчать о том, что в тот день в парке я была не одна. Тем более что ранее она встретила нас вдвоем на Рейнольдс-стрит.

На его лице промелькнула тревога, тут же сменившаяся выражением твердой решимости. Мистер Карнеги привык получать именно то, что хотел.

— Пожалуйста, мисс Келли, позвольте мне все уладить. Существует множество приемлемых объяснений для нашей совместной прогулки в парке. Я не готов отказаться от наших встреч из-за мелочности мисс Аткинсон. — В его глазах, казавшихся почти черными в полумраке, плясали отсветы пламени из камина. — Эти минуты очень много значат для меня. Вы очень много значите для меня.

Я чуть было не согласилась, видимо смягчившись под действием согревающего бренди. До встречи с мистером Карнеги я еще ни с кем не ощущала столь пронзительного единения душ. Наши тайные разговоры в парке были единственными мгновениями чего-то подлинного и настоящего в моей нынешней жизни, наполненной притворством. Мгновениями, когда я прокладывала путь к надежде. Но я не могла подвергать риску благополучие своей семьи. Если я потеряю работу, им грозит нищета. Сейчас они держались только за счет заработанных мною денег. Напомнив себе об этом, я собралась с духом.

— Мистер Карнеги, позвольте мне объяснить вам мою ситуацию. Я могу говорить так же прямо, как вы говорили со мной?

— Разумеется, мисс Келли.

— Десять лет назад в Ирландии случился Великий голод. Я была еще маленькой. Однажды мама собрала в корзинку свеклу с нашего огорода и велела отнести ее Флэнаганам, нашим соседям. Тогда мы владели большим наделом земли — больше, чем все остальные фермеры в нашей округе, — и выращивали не только картофель, который в тот год весь загнил на корню. Мама переживала за Флэнаганов, потому что не видела их в деревне уже две недели, и, хотя у нас не было лишней еды, мы понимали: их положение еще тяжелее, чем наше. Флэнаганы жили на самом краю заболоченной пустоши. Я прошла несколько миль через лес, добралась до их дома и постучала в дверь. Мне никто не ответил. Меня с детства учили, что нельзя заходить в чужой дом без разрешения хозяев, но я принесла людям еду, которая — я знала — их обрадует, и не хотела оставлять гостинцы у двери снаружи, где их могли бы украсть. Поэтому я вошла в дом.

На мои глаза навернулись слезы. Хотя прошло больше десяти лет, то страшное зрелище навсегда запечатлелось в моем сознании. Не только в памяти, но и в самом сердце.

— И что я увидела, мистер Карнеги? Вся семья Флэнаганов… мать, отец, четырехлетний сынишка и дочка, еще грудная малышка… все были мертвы. Они погибли от голода. От них почти ничего не осталось. Их кости торчали даже сквозь несколько слоев одежды, которая не спасала голодных людей от зимних холодов.

Я вытерла слезы, размазав их по щекам.

— Великий голод в Ирландии прошел, но бедность осталась, мистер Карнеги. Моя семья борется с ней каждый день. Вы говорили мне, что именно воспоминания о былой бедности мотивируют вас продвигаться наверх ради блага вашей семьи. Что ж, мои решения определяются теми же воспоминаниями и тем же долгом перед семьей.

Я подошла к двери, секунду помедлила на пороге и обернулась к нему:

— Поэтому вы должны понимать, мистер Карнеги, что я никак не могу проявлять свои чувства, которые, возможно, к вам и питаю. И не могу рисковать благополучием своих близких, продолжая встречаться с вами наедине.

— Мама, ты не должна была рыться в моих бумагах.

Я застыла на месте. Миссис Карнеги отправила меня за корзинкой с пряжей, и я спешила в гостиную, чтобы помочь ей вязать новый шарф для младшего мистера Карнеги. Но теперь не решалась войти. Я никогда прежде не слышала, чтобы старший мистер Карнеги разговаривал с матерью в таком жестком тоне. Обычно они либо мягко подтрунивали друг над другом, либо вели серьезные деловые беседы. Сейчас же мистер Карнеги был по-настоящему рассержен, и мне в голову пришла тревожная мысль: могли ли в этих бумагах содержаться какие-то записи обо мне?

— Ты обвиняешь меня в том, что я сую нос куда не следует, Эндра? С каких пор мне отказано в доступе к твоей деловой корреспонденции? — Моя хозяйка почти кричала на своего обожаемого старшего сына.

— Это не деловая корреспонденция. Это моя личная переписка с Томом Скоттом.

У меня отлегло от сердца. Вряд ли мистер Карнеги стал бы писать обо мне мистеру Скотту. Но я по-прежнему не решалась войти в гостиную и предпочла постоять в коридоре для слуг и дождаться, когда мистер Карнеги уйдет. После того вечернего разговора в библиотеке мы с ним не виделись уже два дня, и я не хотела, чтобы наша встреча состоялась в такой напряженный момент.

— Личная переписка? — фыркнула миссис Карнеги. — Я не назвала бы личным письмо к твоему начальнику в Пенсильванской железнодорожной компании. К человеку, который в течение многих лет упоминается в наших с тобой деловых разговорах.

— Конкретно это письмо было личным. — Мистер Карнеги говорил тихо, но его голос буквально звенел от злости.

— Ты считаешь, что просьба к начальству отправить тебя в американское представительство в Глазго — это твое личное дело? Ты собираешься бросить нас с Томом управлять в одиночку всеми созданными тобой предприятиями, хотя сам понимаешь, что Том еще не готов к подобной ответственности. Твое решение касается всей семьи. Оно не может быть личным!

Он собрался ехать в Шотландию? Почему? Потому что я его оттолкнула? Хотя я сама отказалась от всякой надежды на отношения между нами, мне все равно стало грустно при мысли, что он уедет из этого дома — и исчезнет из моей жизни. «Прекрати, — сказала я себе. — Так будет лучше». В отсутствие мистера Карнеги пропадет и соблазн отступиться от долга.

— Мама, я взрослый успешный мужчина двадцати восьми лет, и у меня могут быть личные причины для такой просьбы. Конкретно сейчас меня интересует должность в Шотландии. Это все, что тебе стоит знать.

— Эндра, тебе же известна пословица: «Каждый дурак заработает деньги, но только мудрец сохранит заработанное». И оставляя свое состояние в руках неопытного младшего брата, ты ведешь себя как дурак.

— Мама, я никуда не уеду, предварительно не убедившись, что приняты все необходимые меры не только для сохранения нашего капитала, но и для его приумножения. Ты должна мне доверять.

Миссис Карнеги разрыдалась.

— Эндра, я просто не понимаю. Мы всегда обсуждали такие решения. Почему ты не посоветовался со мной? Почему ты сейчас не хочешь ничего говорить? Как ты можешь уехать, бросив меня и Тома?

Мистер Карнеги молчал. Человек, никогда не лезший за словом в карман, онемел перед горем матери.

Потом до меня донесся звук шагов и голос младшего мистера Карнеги:

— Что у вас происходит? Вы так кричите, что я услышал даже из своего кабинета. И выглядите вы оба злыми как черти.

Я предпочла бы остаться и узнать, что старший мистер Карнеги ответит брату, но моя хозяйка, не выдержав этого неприятного разговора, вышла из комнаты. Ее шаги разнеслись гулким эхом по главной лестнице. Я вихрем промчалась через кухню — мимо застывших с открытыми ртами мистера Форда и Хильды, которые тоже наверняка слышали жаркую перепалку между хозяином и хозяйкой, — и поднялась по черной лестнице. До двери в спальню миссис Карнеги я успела добраться раньше ее самой. Мне совсем не хотелось, чтобы она думала, будто я в курсе ее ссоры с сыном.

— Я сейчас нужна вам, мэм? — спросила я, когда она, задыхаясь, поднялась по лестнице.

— Да, Клара. — Она протиснулась мимо меня в спальню.

Я вошла в комнату следом за ней. Взяла ее под руку, помогла сесть на кушетку. Повернувшись ко мне спиной, она тихо расплакалась.

Я подала ей чистый носовой платок и спросила:

— Принести что-нибудь, что могло бы вас успокоить, мэм? Ваше вязание? Книгу из библиотеки?

— Меня ничто не успокоит, Клара.

— Может быть, чаю с печеньем? Или рюмочку бренди?

— Единственное, что меня способно утешить, — это преданность старшего сына. А ее ты вряд ли мне обеспечишь.

Да, это правда. Более того: я почти не сомневалась в том, что сама являлась причиной ее слез.

Мистер Карнеги не получил должность в Шотландии, о которой просил. Моя хозяйка обрадовалась этой новости, но радость была недолгой: сын ясно дал ей понять, что в любом случае намерен покинуть Питсбург. Он не рассказывал ей о причинах, заставлявших его бежать, но я все понимала. И он знал об этом.

Он продолжал заниматься делами, связанными с бесконечными разъездами. А в тех редких случаях, когда он бывал дома и не мог избежать встречи со мной, я постоянно чувствовала на себе его взгляд, пока прислуживала его матери. При этом обычно общительный мистер Карнеги становился задумчивым и молчаливым. Только на светских приемах, в присутствии посторонних, он вновь превращался в приветливого, компанейского, уверенного в себе предпринимателя. Наблюдая за этим разительным преображением, я вспоминала наш с ним разговор, случившийся в тот единственный раз, когда он случайно застал меня одну в гостиной «Ясного луга».

— Что вы видите в этой комнате? — спросил он.

Поначалу вопрос меня обескуражил. Ответ казался очевидным, но я уже знала: в мистере Карнеги нет ничего очевидного. Я обошла комнату по кругу, давая простые ответы:

— Я вижу красивые картины на стенах. Вижу кресла в стиле Людовика XV, обтянутые красным шелком. С бахромой и короткими гнутыми ножками. Вижу фигурный паркет и красный ковер с цветочным узором. Вижу обои из красной парчи, а над ними — нарисованный фриз с распустившимися розами. Камин из каррарского мрамора. Ониксовые часы на каминной полке. Канделябры из Франции. Фарфоровые вазы из Англии. На столе в центре комнаты — кувшин из Австрии, расписная плитка из Германии и набор фигурок из слоновой кости с Востока.

Он изумленно уставился на меня.

— Впечатляющее изложение, мисс Келли. Откуда вам известны такие подробности?

Я улыбнулась чуть озорной улыбкой.

— Я не раз слышала, как ваша мать рассказывала все это гостям.

— Конечно, вы слышали. Я задал глупый вопрос. — Он рассмеялся. — Хотите узнать, какую еще историю способна поведать нам эта комната?

— Да, мне было бы интересно.

— Эту комнату можно читать, как открытую книгу. Каждый предмет — слово в рассказе.

Я оглядела гостиную, пытаясь разгадать заключенную в ней историю. Но видела лишь хаотичное пространство, загроможденное дорогими вещами.

— Боюсь, для меня эта книга закрыта. Вы мне ее не прочтете?

— С большим удовольствием. — Он аккуратно взял меня под локоть, словно даму из высшего общества, пришедшую с визитом. Я и вправду почувствовала себя гостьей, а не служанкой.

Свободной рукой он указал на камин и на стол в центре комнаты.

— Вещи, которые вы так замечательно описали, поведают «читателю» или гостю, что семья, проживающая в этом доме, много и основательно путешествовала по миру.

— Понятно.

Я не стала уточнять, что Карнеги никогда не путешествовали на Восток, как можно было бы предположить по костяным статуэткам. Но понимала, как это «слово» вплетается в общее повествование комнаты и как хозяева дома используют такие «слова», чтобы передать определенное сообщение гостям.

Он отпустил мой локоть, взял меня за руку и подвел к стене, где висело больше всего картин.

— Эта коллекция произведений искусства, безусловно, указывает на то, что обитатели «Ясного луга» не чужды культуре.

Он принялся объяснять, что именно каждая картина говорила наблюдателю о семье, проживающей в этом доме. Я кивала, но слушала вполуха. Все мои мысли были сосредоточены на одном: на тепле его руки, которая держала мою. Мне хотелось, чтобы он крепче стиснул мою ладонь, но в то же время я очень боялась, что в гостиную войдет Хильда и застанет нас в таком компрометирующем положении.

Деликатно высвободившись, я спросила:

— А мебель тоже важна для рассказа? Или шелковые обои? Что они добавляют к истории?

— Прекрасный вопрос. Эти вещи роскошные и дорогие, но не чрезмерно. Они сообщают гостям, что хозяева «Ясного луга» — люди вполне обеспеченные, однако не кичатся своим богатством. Они достойные и утонченные. — Он пустился в подробные описания тканей на стенах и каждого предмета мебели, но я снова не слушала, пораженная одной мыслью. В тот день я многое поняла о мистере Карнеги.

Эта «книга», составленная из вещей, походила на повествование о его собственной жизни. Той жизни, которую он сам создавал для себя. Я наблюдала, как он орудовал словами — словно художник кистью, — и каждое слово было мастерским штрихом, важным для сотворения единого целого. Только получалась у него не обычная картина — я присутствовала при рождении шедевра.

Миссис Карнеги назначила большой званый обед на 15 апреля. Предполагалось, что это будет совместное празднование в честь окончания Гражданской войны (после сражения при Аппоматтоксе генерал Ли сдался генералу Гранту и подписал полную капитуляцию) и отъезда старшего мистера Карнеги в путешествие по Европе, которое он решил совершить, не получив должность в Шотландии. Он собирался уехать в конце апреля вместе с двумя друзьями, Гарри Фиппсом и Джоном Вандевортом, и поначалу миссис Карнеги приняла это решение в штыки. Впрочем, ярость хозяйки быстро угасла. Когда стало понятно, что ее старший сын твердо намерен покинуть Питсбург, она прекратила сопротивление и начала с удовольствием обсуждать его будущее путешествие, которое в узком кругу знакомых называла не иначе как «джентльменской поездкой». К моему огромному облегчению, этот круг не включал мисс Аткинсон. Недавно было объявлено о ее помолвке с джентльменом из питсбургского Ист-Энда, и теперь они с миссис Карнеги крайне редко встречались в свете. У меня же стало чуть меньше поводов для тревог.

Однако утром 15 апреля пришло известие о смерти всеми любимого президента Линкольна, на которого накануне вечером было совершено покушение. Праздничное настроение сменилось скорбным, но Карнеги решили не отменять мероприятие. Они спешно отправили слуг по домам всех приглашенных, письменно извещая гостей о том, что на обеде будут соблюдены правила траура и сам он пройдет как поминальная трапеза в честь президента Линкольна. Изначально экстравагантное меню, включавшее свежие дыни, пряный бульон, лосося, ветчинный мусс с горошком, филе шатобриан, жареную утку и десерт, сократили до приличного минимума. Все слуги надели на рукава черные траурные повязки, на окнах повесили черные шторы. Хозяева дома облачились в траурные одежды, хотя эта скорбная перемена практически не отразилась на облике миссис Карнеги, которая и прежде носила только черное.

Гости тоже оделись подобающим образом, и в начале вечера за столом царило мрачное настроение. Со своего места в коридоре для слуг, где я, как обычно, дежурила с саквояжем наготове, я слышала хвалебные речи в адрес президента Линкольна — истинного отца нации, приведшего ее к победе.

Наконец слово взял старший мистер Карнеги:

— Когда я служил в Вашингтоне руководителем департамента телеграфного сообщения под началом помощника военного министра Скотта, мне выпала честь лично встречаться с президентом Линкольном. Иногда он приходил к нам в контору и сидел за столом в ожидании ответа на телеграмму. В глазах и речах этого честного и прямого человека сквозил неприкрытый интеллект. Но самым ярким и замечательным качеством президента Линкольна был не его ум и даже не смелость его убеждений, а совершенная демократичность его повседневных поступков. Он одинаково относился ко всем людям без исключения, независимо от их должности и положения. И все мы должны следовать его великому примеру.

Раздался звон бокалов под одобрительные возгласы гостей.

Когда присутствующие джентльмены отдали дань уважения покойному президенту, разговор перешел на предстоящую поездку в Европу мистера Карнеги, мистера Фиппса и мистера Вандеворта. Каждое пожелание доброго пути неизменно сопровождалось звоном хрустальных бокалов, и горестное настроение за столом постепенно сменилось едва ли не радостным. Удивительно, как людям удается одновременно скорбеть и праздновать.

Раздался скрип ножек стула по полу, и как-то вдруг вышло, что рядом со мной возник мистер Карнеги. Я никогда прежде не видела такого блеска в его глазах, хотя знала, что он означает: точно так же блестели глаза у завсегдатаев голуэйских пабов, где мне изредка доводилось бывать вместе с семьей. Мистер Карнеги был пьян, что меня удивило, ведь он не одобрял пьянства и обычно воздерживался от спиртного.

В коридоре мы находились с ним одни. Мистер Карнеги стоял так близко, что я чувствовала запах виски в его дыхании. Он взял меня за руку и сказал:

— Прошу меня извинить, мисс Келли, если я позволяю себе недопустимую вольность. Но в связи со скорым отъездом у меня остается совсем мало времени, чтобы поговорить с вами наедине. Признаюсь, мне было мучительно видеть вас, не имея возможности с вами поговорить.

Осмелюсь ли я сказать правду? Я устала от лжи и притворства, устала скрывать свои настоящие чувства. Я желала быть искренней. Хотя бы раз.

— Мне тоже, мистер Карнеги.

— Вы понимаете, почему я уезжаю, да? Вы сами решили, что мы больше не должны видеться. И не должны говорить о наших чувствах друг к другу.

— Да, — сказала я, глядя в пол.

— Одно ваше слово — и я никуда не поеду.

Мистер Карнеги взял меня за подбородок и заставил поднять голову. Он напряженно смотрел в мои глаза, словно надеялся отыскать в них то самое слово «останься», которого не услышал из моих уст.

Мне ужасно его не хватало, и я с трудом устояла перед искушением выполнить его просьбу.

— Я хотела бы попросить вас остаться, мистер Карнеги. Честное слово. Но я не могу. У меня есть обязательства перед семьей. Я должна зарабатывать деньги и поддерживать близких.

— Я готов помочь вашей семье. У меня есть для этого средства. — В его голосе слышались нотки мольбы.

Я помедлила, пытаясь понять, что он предлагал на самом деле. Мы продолжим тайно встречаться, а он финансово поддержит моих близких? Вряд ли он подразумевал нечто большее, иначе выразился бы по-другому. И что дальше? Что произойдет, если я ему надоем или его мать узнает о наших неподобающих встречах и примет меры? Учитывая его глубокую преданность семье, я, скорее всего, потеряю работу вместе с надеждой устроиться на похожее место с сопоставимой зарплатой — возмущенная миссис Карнеги наверняка постарается отомстить мне, — и моя семья окончательно пропадет. Нет, я не могла позволить себе пойти на поводу у чувств. Мне следовало твердо стоять на своем — но уважительно, чтобы не обидеть мистера Карнеги.

Я не рисковала смотреть ему в глаза — боялась, что мое сердце дрогнет. А потому отвела взгляд и молча покачала головой.

Он отпустил мой подбородок, но продолжал крепко сжимать мою руку.

— Я понимаю, мисс Келли, и восхищаюсь вашим самоотверженным чувством долга перед семьей. Я скоро уеду и перестану вас беспокоить. Но пока я еще здесь, могу ли попросить об одном одолжении?

У меня внутри все оборвалось. О чем он хотел попросить? Я всегда полагала, что мистер Карнеги стоял выше тех отвратительных выходок, которые позволяли себе состоятельные господа по отношению к служанкам. Возможно, я ошибалась.

— Пожалуйста, назовите меня по имени. Мне необходимо услышать, как вы произносите мое имя вслух. Исполните хотя бы это единственное мое желание.

Такая просьба казалась вполне невинной.

— Эндрю, — прошептала я и почувствовала, как тает моя решимость.

Он притянул меня ближе к себе, я посмотрела ему в глаза, и тут из столовой донесся резкий, чуть раздраженный голос:

— Эндра!

Мы оба застыли.

— Эндра! — Голос стал громче. — Что ты делаешь рядом с кухней?

Его мать. Моя хозяйка. Мгновение, заключавшее в себе столько невероятных возможностей, было упущено.

Я всегда думала, что нет ничего более блеклого и унылого, чем ирландская зима. Хмурое серое небо без намека на проблески солнца. Голые ветки деревьев тянутся к этому беспросветному небу. Непрестанные холода и промозглая сырость, от которых не спасает никакое тепло от камина. Но я ошибалась. Нет ничего хуже начала питсбургской зимы после отъезда мистера Карнеги.

Не то чтобы эта зима оказалась суровее предыдущей. Хрустящие морозы, пронзительный ветер и черный от заводской копоти снег — городской смог доходил даже до дальних предместий — были точно такими же, как и в мою первую зиму в Питсбурге. Единственное отличие — отсутствие мистера Карнеги. Только когда он уехал в Европу, я по-настоящему поняла, сколько надежды и света он дарил мне одним своим существованием, даже когда прекратились наши тайные встречи в парке.

Без него моя жизнь превратилась в бесконечную рутинную службу у строгой, требовательной хозяйки, чей характер стал еще тяжелее с приходом зимы.

Лишившись обожаемого Эндры, единственного человека на свете, который мог смягчить ее суровый нрав, миссис Карнеги правила в доме железной рукой и с той же тщательностью и непреклонностью контролировала деловые вопросы семьи. Хотя старший мистер Карнеги оставил младшему брату подробные, четкие инструкции по управлению семейными предприятиями и инвестициями, миссис Карнеги упорно настаивала на том, чтобы вести все дела совместно с ним в качестве соправительницы.

Теперь я сопровождала хозяйку уже не на утренних визитах и послеобеденных дамских чаепитиях с вистом в Хоумвуде, а в разъездах по питсбургским конторам Карнеги. Я всегда находилась рядом с ней на деловых совещаниях по вопросам, связанным с деятельностью «Сайклопс айрон», «Айрон фордж», «Юнион телеграф», «Лохиэль айрон», «Кистоун бридж», «Централь транспортейшн», «Колумбия ол», «Пионер кэул», «Адамс экспресс» и многих других строительных, горнодобывающих, железнодорожных и металлургических предприятий, чьими акциями владели Карнеги. На совещаниях миссис Карнеги лишь молча слушала и не высказывала своего мнения — в присутствии посторонних она умело поддерживала впечатление, что младший мистер Карнеги самостоятельно управлял делами, — но дома, наедине с сыном, ее сила характера и интеллект раскрывались в полной мере. Она ожила в этой новой для себя роли, и я окончательно поняла, сколь потрясающе умна эта женщина. Кроме того, я много узнала о промышленности, действующей в Америке по окончании Гражданской войны.

Отсутствие старшего мистера Карнеги не только способствовало проявлению поразительных деловых качеств моей хозяйки, но и позволило ее младшему сыну в какой-то степени выйти из подчиненной роли. Я не раз слышала, как он возражал указаниям матери в беседах с глазу на глаз. И хотя изначально именно мать подтолкнула его к ухаживаниям за мисс Люси Коулман — все ради блага семьи Карнеги, — теперь младший мистер Карнеги добивался ее руки уже по личным причинам. Они составляли прекрасную пару, и даже со стороны было видно, что эти двое питали друг к другу симпатию и искренний интерес. Совместные семейные ужины Карнеги и Коулманов происходили все чаще и чаще, и я с удовольствием наблюдала, как он проявлял внимание к девушке явно не по принуждению, а по собственному желанию.

В действительности старший мистер Карнеги, хотя и находился в отъезде, никогда не отсутствовал дома полностью. Несколько раз в неделю в «Ясный луг» приходили длинные письма с экзотическими штемпелями на конвертах. Миссис Карнеги и ее младший сын взяли в привычку читать их друг другу вслух после обеда. Моя хозяйка упивалась подробными описаниями путешествия на самом новом и самом быстром трансатлантическом корабле под названием «Шотландия» и смеялась над рассказами старшего сына о поездке в родной Данфермлин, город его детства, который после Америки показался ему «совсем крошечным», — в первую свою ночь там он не спал до утра, распевая шотландские песни в компании родственников. Ее интересовала любая подробность, любой его отзыв о европейских музеях и театрах, концертных залах, ресторанах и архитектурных красотах. Ее сын становился истинным джентльменом, и она, очень скучая по нему, радовалась тому положению, которое он приобрел в этой честно заслуженной поездке, и даже хвасталась им перед хоумвудскими подругами.

Однако мне письма мистера Карнеги не приносили утешения. Наоборот, лишь ухудшали мое настроение. Рассказы о его веселых приключениях, его удивительные впечатления в компании друзей делали мое собственное положение еще более удручающим. И вовсе не потому, что я завидовала. Просто в такие минуты мои чувства к нему вспыхивали с новой силой, как бы я ни старалась подавить их в себе.

— Ты слушаешь, Том? — раздраженно спросила моя хозяйка.

Младший мистер Карнеги неохотно закрыл газету, которой наслаждался у ревущего камина, положил ее к себе на колени и изобразил внимание. Я догадывалась, что его не особенно интересовали эти «путевые заметки», поскольку он регулярно получал от старшего брата отдельные письма с требованиями присылать отчеты о состоянии семейного бизнеса и различными указаниями по каждому конкретному предприятию. Томас Карнеги считал себя человеком, способным принимать самостоятельные решения, и часто не соглашался с твердым намерением брата постоянно реинвестировать принадлежащий семье капитал. Окажись он сам во главе всех предприятий, не раз сетовал молодой хозяин в беседах с матерью, он вел бы дела осторожнее, применяя более консервативный подход: хранил бы часть денег в надежном банке и выплачивал бы накопившиеся долги. Впрочем, он неукоснительно выполнял все распоряжения старшего мистера Карнеги, утверждавшего, что послевоенный период — самое подходящее время для агрессивного инвестирования, потому что потребность в металлах и железных дорогах наверняка будет расти. При всей своей юношеской браваде младший мистер Карнеги никогда не осмелился бы бросить вызов брату.

— Я весь внимание, мама, — ответил он.

Миссис Карнеги подозрительно прищурилась.

— Уж не сарказм ли мне слышится в твоем голосе, Том?

Младший мистер Карнеги уронил газету на пол и сложил руки на коленях.

— Конечно, нет. Я тебя слушаю, мама.

— Вот и славно, — с победной улыбкой проговорила она и начала читать вслух.

Миссис Вандеворт протянула свою чашку Хильде, чтобы та подлила ей чаю. Хильда бросила на меня неприязненный взгляд, видимый только мне. Я уже успела привыкнуть к ее раздражению из-за того, что ей приходилось разливать чай гостям, когда на кухне ее ждала куча работы, а я — этакая белоручка — просто стояла и бездельничала с саквояжем в руках. Может, я и посочувствовала бы ей из-за неравенства нашего положения в доме, если бы она проявила хоть чуточку дружелюбия по отношению ко мне.

— Похоже, мальчики неплохо проводят время в Германии, — сказала миссис Вандеворт, обращаясь к моей хозяйке и другим гостьям: миссис Йорк, миссис Коулман и ее дочери Люси. После ужина дамы собрались в гостиной на чай со сластями, а джентльмены удалились в библиотеку курить сигары и пить портвейн. В мягком свечении газовых ламп, оттеняющих алое и золотое убранство гостиной, даже морщинистое лицо миссис Йорк казалась свежим и миловидным.

— Так и есть, — ответила миссис Карнеги. — Эндра прислал нам прекрасный отчет об их поездке в Дрезден. Как я поняла, им особенно понравился вечер в Semperoper.

Я невольно поморщилась от ее жуткого произношения. Даже не зная немецкого, я понимала, что название дрезденского оперного театра должно звучать совершенно иначе.

— Да, это было чудесно, — согласилась миссис Вандеворт и отпила глоток чаю.

Миссис Карнеги поставила чашку на блюдце и торжественно достала письмо из кармана, скрытого в пышных складках ее платья из черного шелка. Этот момент неизменно наступал. Поскольку мистер Карнеги писал домой часто и очень подробно, моя хозяйка имела заметное преимущество в том, что касалось новостей о путешествии «мальчиков» по Европе, и пользовалась им с удовольствием.

— Позвольте мне зачитать вам отрывок из последнего письма от Эндры.

Миссис Вандеворт не смогла сдержать вздох — то ли досады, то ли покорности судьбе, я так и не поняла.

— Конечно, читайте, — сказала она. — Я всегда рада любым новостям о наших сыновьях.

Миссис Карнеги тихонько откашлялась и объявила:

— Я сразу же перехожу к самому интересному… Да, вот оно.

— Карнеги явно накладывают на тебя свой отпечаток, Клара, — крикнула мне Мейв через комнату, занимавшую весь первый этаж их с Патриком дома на Ребекка-стрит. Она стояла в кухонном закутке и мыла в тазу с кипяченой водой морковь и картофель, которые я принесла к нашему запоздалому праздничному обеду. Ни в одном из домов в Закопченном квартале не было водопровода, а вода из общественного колодца пахла нечистотами и требовала продолжительного кипячения.

— Почему ты так говоришь, Мейв? Потому что я принесла мясо? — крикнула я в ответ. Нам приходилось кричать из-за шума, который создавали пятеро детей и непрестанно грохочущая фабрика, расположенная прямо за домом. Зная, где я планировала провести свой единственный рождественский выходной, мистер Форд перехватил меня на выходе из дома и, пожелав мне счастливого Рождества, потихоньку подсунул сверток с говяжьей вырезкой в мою корзинку с буханкой хлеба и овощами — гостинцами для родни.

Мейв переложила вымытые овощи на кухонный стол, и я уселась их чистить вместе с ее старшей дочерью, почти семилетней Мэри.

— Нет, не поэтому, — рассмеялась Мейв. — Хотя я очень тебе благодарна за мясо. В жизни не видела такой нежной говядины и прямо жду не дождусь, когда Патрик придет с работы и узнает, какое роскошество ждет его на обед.

В отличие от Карнеги, владелец литейного завода, где трудился Патрик, не дал своим рабочим ни одного выходного. Они работали и в канун Рождества, и в сам праздник, и на следующий день, традиционно тоже считавшийся праздничным на всех предприятиях. Завод не успевал выполнять все контракты, и ни о каких выходных — даже рождественских — не могло быть и речи.

— Тогда что значит «Карнеги накладывают на меня отпечаток»? — спросила я. Мейв уже отвернулась обратно к плите, и, пока она стояла ко мне спиной, я попыталась оттереть пятна сажи, въевшейся в столешницу. Мне не нравилось, что чистые овощи соприкасаются с копотью, но я не могла допустить, чтобы Мейв видела, как я чищу ее стол. Я не хотела обидеть ее. Не хотела, чтобы она подумала, будто я осуждаю ее как хозяйку, неспособную поддерживать чистоту в доме.

— У тебя изменилась речь, Клара. Ты теперь говоришь как настоящая аристократка. Как богатая барышня из Дублина, а не деревенская девчонка из Голуэя, — сказала она, обернувшись ко мне. Снова худенькая и хрупкая после рождения пятого ребенка, который сменил четвертого на ее бедре, Мейв по-прежнему казалась невероятно уставшей. Черные круги под ее глазами так и не прошли. На самом деле они стали даже заметнее, чем прежде. — Ты и держишься по-другому.

Я настолько привыкла к своей роли дублинской Клары Келли, опытной горничной при богатой хозяйке, что почти и забыла, какой была настоящая Клара Келли.

— Я и не замечала. Извини.

— Тебе не за что извиняться, Клара. Это просто мое наблюдение. И знаешь, даже забавно. Патрик мне говорил, что вы с сестрами всегда отличались от простых деревенских девчонок. Потому что отец приучил вас думать по-мужски.

Меня поразили ее слова. Я понимала, что она совсем не хотела меня обидеть. Мейв была женщиной простой и бесхитростной, всегда говорила все начистоту и сейчас лишь повторяла общепринятое среди родственников мнение о нашей семье. Кажется, я была чужой здесь даже больше, чем думала.

— Теперь нам придется как следует постараться, чтобы вернуть нашу прежнюю деревенскую девочку, иначе как мы найдем тебе мужа? — со смехом проговорила Мейв.

Мужа? Я внутренне напряглась, молясь Деве Марии, чтобы Патрик и Мейв не задумали сосватать меня сегодня же вечером. Но Мейв уже отвернулась и занялась сидящим на бедре ребенком и скворчащим на сковороде мясом. Может, она просто пошутила.

Хлопнула входная дверь, отчего весь хлипкий дом содрогнулся. Патрик встал на колени, чтобы Мэри, Энтони и Джон смогли его обнять. Мейв улыбалась, наблюдая, как дети встречали отца, и то ли не замечала, то ли не придавала значения тому, что мордашки детишек перемазались заводской сажей, въевшейся в каждую пору на коже Патрика. Хотя перед тем, как войти в дом, он всегда тщательно мыл лицо и руки у общественного колодца.

К моему несказанному облегчению Патрик пришел один. После слов Мейв я всерьез опасалась, что он приведет на обед неженатого сослуживца. Я уж точно не собиралась искать себе мужа в Закопченном квартале, хотя никогда не призналась бы в этом родным.

Патрик поднялся на ноги, аккуратно отцепив от себя детишек, висевших на нем, как цветы вьющегося жасмина — на лозе. Он подошел ко мне и крепко обнял, оставив черное пятно сажи на белом манжете моего рабочего платья.

— Редко ты к нам заходишь, Клара.

— Я прихожу, когда есть возможность. Ты сам знаешь, как мало у нас выходных, — сказала я, имея в виду его собственную ситуацию с работой в рождественские дни.

— Это верно. Приходится праздновать урывками. — Он шумно втянул носом воздух. — А чем это пахнет?

— Клара принесла мясо к нашему праздничному столу, — сообщила Мейв.

Патрик присвистнул.

— Какие добрые, щедрые люди твои Карнеги. Сегодня я говорю о них только хорошее, хотя они не дают тебе времени повидаться с родней.

Я не стала разубеждать Патрика в щедрости своих хозяев.

— Они, может, и скупы на свободное время, но не на мирские блага, — сказала я ему в тон.

— А что твой хозяин, мистер Эндрю Карнеги? Небось, славный малый? — спросил он ехидным голосом, заранее ожидая худшего. Как от любого из работодателей.

Я почувствовала, что краснею.

— Он неплохой человек. Когда бывает здесь, в Питсбурге. Пока что он не вернулся из своего путешествия по Европе.

— Что-то ты зарумянилась, Клара, — заметила Мейв.

— И вовсе я не зарумянилась, — горячо возразила я и, кажется, покраснела еще сильнее. — У вас жарко, Мейв.

— Ты там осторожнее, Клара, — нахмурился Патрик. — А то мало ли что взбредет в голову богатеям. Сама знаешь, как это бывает.

— Он не богатей. Он сам из простых, как мы с вами.

— Только он шотландец, а не ирландец. И теперь он богатый, не бедный. — Патрик скрестил руки на груди и пристально посмотрел на меня. — И он твой хозяин. Вы с ним неровня.

— Так и нет ничего, чтобы мне осторожничать. Мы с ним просто общаемся иногда. С ним приятно поговорить. То есть было приятно, пока он не уехал.

— Сдается мне, это и к лучшему, что он уехал, Клара. Приятные разговоры между хозяином и служанкой, знаешь ли, до добра не доводят. Да и твой отец надает мне по шее, если я не проведу с тобой строгую воспитательную беседу.

— Считай, что беседа проведена. Хотя ты затеял ее безо всякой разумной причины и зря потратил свое красноречие.

В комнате воцарилась неловкая тишина. Мы с малышкой Мэри продолжили чистить морковь и картофель. Мейв вернулась к плите, где тушилась говядина. Патрик пощекотал Джона, тот залился звонким смехом, и напряжение разрядилось.

— Что слышно из дома, Клара? — спросил Патрик, усевшись на стул рядом с печкой.

Я на секунду застыла. Я не знала, известна ли Патрику с Мейв наша бедственная ситуация, и, памятуя о маниакальной папиной скрытности, решила соврать:

— Все, как обычно. Сообщения об урожае и запасах на зиму. Деревенские сплетни о спорах соседей за землю.

Патрик с Мейв переглянулись.

— И ничего больше? — Голос Патрика прозвучал натянуто.

Я отложила нож и обернулась к нему:

— А что еще должно быть?

Патрик, который обычно не лез за словом в карман, промолчал.

— Мне кажется, ей надо знать, — тихо произнесла Мейв.

Патрик тяжко вздохнул.

— Фении планировали поднять вооруженное восстание одновременно в Ирландии и Нью-Йорке. В Ирландию оружие привезли из Америки, и американские солдаты, которые только что отвоевали в Гражданской войне, согласились пойти в наемники к Ирландскому республиканскому братству. Английские власти об этом узнали и теперь ведут розыск лидеров фениев. — Он помедлил. — К которым относится и твой отец.

— Ты ошибаешься, Патрик. Папа сочувствует фениям, но не участвует в их движении. И уж тем более не может быть лидером. Да, в первые годы после Великого голода он высказывал радикальные мысли, потому что злился на английское правительство, не оказавшее помощи голодавшим ирландцам. В то время идеи фениев о свободе и равенстве всех людей всецело имели смысл, так он мне говорил. Но с тех пор прошло много лет, его взгляды давно поменялись, хотя слухи о его прошлых симпатиях к фениям действительно стали для Мартинов хорошим поводом, чтобы лишить нас части земель.

— Значит, о земле ты знаешь?

— Я знаю, что Мартины заблуждаются.

— Клара, я думаю, твой отец ничего тебе не говорил, чтобы защитить тебя. Судя по письмам, которые мы получаем из дома, он не терял связи с фениями и всегда оставался одним из их лидеров. Просто движение ушло в подполье. А теперь, даже при отсутствии доказательств, Мартины под давлением Короны принимают еще более жестокие меры против твоего отца.

У меня дрожал голос, дрожали руки.

— И что это значит?

— Это значит, что Мартины отменили договор на аренду всей земли. Увы, у вас больше нет ни фермы, ни дома.

— Элиза мне написала, — призналась я. — Но она ничего не писала о нынешних папиных связях с фениями. Она говорила, что Мартины отобрали землю на основании старых слухов.

— Скорее всего, она просто не знает всей правды, Клара. — Патрик ненадолго умолк и покачал головой. — Как и все фении, твой отец как раз выступал против сгона ирландских арендаторов с земли. Он надеялся на отмену подобной практики. Он хотел, чтобы сроки аренды на землю не менялись по прихоти землевладельцев и чтобы все люди имели право владеть землей, а не только арендовать ее. Мне очень жаль, Клара. Нам всем очень жаль. Твой отец — хороший человек.

— Я чувствую себя ужасно, находясь так далеко от семьи.

Мне было горько от собственной беспомощности, но при этом во мне нарастали обида и злость на отца: тайком от близких он возглавлял подготовку восстания против властей, рискуя нашим благополучием; мне же пришлось ехать в Америку, чтобы обеспечить дополнительный доход на случай, если мы из-за его действий потеряем ферму. Как можно требовать подобной жертвы от собственной дочери? От всей семьи? И ради чего? Ради дела, которое — пусть и достойное само по себе — имело так мало шансов на успех?

— Все равно ты ничем не помогла бы им, Клара, — сказал Патрик, пытаясь меня успокоить. — В действительности работать в Америке, вдали от ирландского политического безумия, и отправлять деньги домой — это лучшее, что ты сейчас можешь сделать для своей семьи. Где они нынче живут?

— У маминой сестры в пригороде Голуэя. — Я расплакалась от беспокойства и злости. — Почему он ничего мне не сказал? Почему они врут в своих письмах?

Врут о ферме и о причинах, по которым ее отобрали. Врут о том, кем был отец.

Мейв подошла ко мне и обняла со словами:

— Мы все выдумываем небылицы, Клара. Иногда для себя, иногда для других.

На обратном пути в Хоумвуд я вышла на станции «Либерти-стрит», за несколько остановок до Рейнольдс-стрит. В такое позднее время на практически пустынной платформе было темно, свет горел только в будке кассира. Полчаса назад, выходя из дома Патрика, я собиралась вернуться прямо на Рейнольдс-стрит. Но уже в пути подумала, что, может быть, сумею найти утешение в католической церкви — единственной на весь Питсбург, — располагавшейся неподалеку от станции «Либерти-стрит».

Я подошла к освещенному окошку кассы и спросила кассира:

— Вы не подскажете, как пройти на Семнадцатую улицу?

Он посмотрел на меня с явным неодобрением.

— Вы, что ли, ищете церковь Святого Патрика?

— Да, сэр.

— Я не принял бы вас за католичку. — Последнее слово он произнес так, словно плюнул.

Потрясенная его грубостью — я знала, что в Питсбурге не жалуют католиков, но считала местных людей более терпимыми, чем ирландцы, — я отшатнулась и пошла прочь. Кассир все-таки смилостивился и крикнул мне в спину:

— От платформы налево и прямо по Либерти-авеню. Через пару кварталов увидите пересечение с Семнадцатой.

Выложенная булыжником Либерти-авеню оказалась широким проспектом, таким же людным и оживленным, словно сейчас был не праздничный вечер, а полдень рабочего дня. Свет от уличных газовых фонарей позволял разглядеть покрытые копотью мутные витрины торговых лавок и черный снег под ногами. Лошади тянули перегруженные повозки; возницы высматривали подходящие места, где могли бы остановиться и выгрузить ящики и корзины. Мальчишки-рассыльные, торговцы, закрывающие магазины, и фабричные рабочие, заступающие на вечернюю смену, протискивались в толчее мимо меня — не грубо, но целенаправленно.

Я чуть не прошла мимо церкви, но все-таки вовремя разглядела круглую, увенчанную крестом башню, почти скрытую зданием склада на углу Либерти-авеню и Семнадцатой улицы. Церковь Святого Патрика, стоявшая посреди многолюдного торгового квартала, представляла собой прямоугольное сооружение из камня и дерева — ничем не примечательное и отличавшееся от других лишь крестом над входной дверью и пристроенной сбоку каменной башней. По сравнению с пресвитерианскими молельными домами Хоумвуда эта церковь казалась простой и невзрачной, однако выглядела гораздо богаче, чем католические церкви у меня на родине. Из-за правительственных запретов на исповедание католической веры в Голуэе наши богослужения проходили в наскоро возведенных, временных, крытых соломой постройках, а то и вовсе под открытым небом — насколько позволяли соображения безопасности. Только в последние годы в Ирландии начали строить более солидные, постоянные католические церкви, но они все равно имели двойное предназначение — служили еще и приютом для местных школ.

По странной иронии судьбы о питсбургской католической церкви — единственной в городе и одной из немногих во всей Западной Пенсильвании — я узнала благодаря миссис Карнеги и старшему мистеру Карнеги. Однажды вечером, еще прошлой зимой, во время обычной деловой беседы моя хозяйка и ее старший сын обсуждали прежнее здание церкви Святого Патрика, располагавшееся на Четырнадцатой улице. Пенсильванская железнодорожная компания собиралась приобрести участок на Четырнадцатой улице для расширения железной дороги, которое, по мнению мистера Карнеги, непременно потребуется Питсбургу по окончании Гражданской войны. По его распоряжению компания приобрела землю на Семнадцатой улице и профинансировала строительство новой церкви Святого Патрика — с тем, чтобы снести старое здание на Четырнадцатой улице и построить на его месте железнодорожный комплекс. Церковь, возле которой я стояла сейчас, открылась для богослужений совсем недавно, 15 декабря, меньше чем две недели назад.

О ее новизне можно было судить по незаконченной грубой внешней отделке и грудам досок и кирпичей вдоль дорожки, ведущей к входной двери. Очевидно, строители торопились завершить основные работы до начала рождественских служб, но стройка еще продолжалась. Впрочем, парадная дверь выглядела полностью готовой: из массивного дуба, с искусной резьбой, представляющей сцены из жизни Христа, и многочисленными навесными замками.

Внезапно я разволновалась. Я не была в католической церкви с тех пор, как покинула Ирландию. Не имела возможности. Все считали меня Кларой Келли, доброй англо-ирландской протестанткой, и поэтому каждое воскресенье мне приходилось посещать службу в хоумвудской пресвитерианской церкви вместе со всей остальной прислугой из дома Карнеги. Поразит ли меня Божий гнев, как грозила нам, девочкам, мама, за неоднократные пропуски воскресной мессы? Я всегда отмахивалась от ее наставлений, полагая их старомодными суевериями, но теперь чувствовала себя неуютно.

На крыльце рядом с дверью лежала стопка газет. Чтобы хоть как-то унять нарастающую тревогу, я схватила один экземпляр. Это был «Католический вестник». Я вошла в вестибюль церкви, пролистала газету и обнаружила, что, за исключением нескольких статей о событиях в разных приходах, основную часть издания составляли объявления от ирландских католиков, ищущих своих родственников, потерявшихся в Америке.

Сгорбившись у камина в темной библиотеке, я пыталась разобрать крошечные буковки «Деловых новостей Аллегейни» в тусклом мерцании почти догоревших углей. На страницах мелькали уже знакомые мне фамилии бывших начальников мистера Карнеги в Пенсильванской железнодорожной компании, мистера Скотта и мистера Томсона, связанных с семейством Карнеги почти во всех инвестиционных и предпринимательских начинаниях. Я исправила свою таблицу, указав Скотта и Томсона партнерами в еще одном предприятии Карнеги.

Эта сложная схематическая таблица, теперь занимавшая двенадцать страниц, начиналась как простой список предприятий Карнеги и контрольных пакетов акций, которыми они владели. Со временем список превратился в большую таблицу, куда я вносила все данные из невольно подслушанных разговоров хозяйки с ее младшим сыном, со знакомыми на светских мероприятиях и с бизнесменами на производственных совещаниях, где я также бывала. Когда набралось достаточно сведений, я создала «карту» взаимосвязей между предприятиями Карнеги и стоящими за ними людьми. Это было достаточно просто, не сложнее сокращенного пересказа статей английского законодательства, регулирующего положение Ирландии, или подробных конспектов по истории Европы, которые я составляла по заданию отца. Разница лишь в тематике и участниках событий.

Разобравшись в системе этих взаимных связей, я расширила свою таблицу, «подключив» бизнес Карнеги к коммерческой деятельности всего региона, и это помогло мне глубже понять влияние Гражданской войны — ее продолжительности и завершения — на всю страну. Я узнала, что после войны федеральные контракты на поставку железа, угля и прочих товаров существенно сократились, однако промышленные мощности производителей выросли многократно, и им стремились найти применение. Развитие железнодорожного сообщения способствовало росту индустрии и торговли, поскольку дороги местного сообщения объединялись в единые транспортные сети, протянувшиеся с востока на запад и с севера на юг, что значительно удешевляло перевозку людей и товаров. По мере расширения сети железных дорог вновь возник спрос на металл, а также на паровозы, колеса и строительство мостов.

Все происходило именно так, как предсказывал мистер Карнеги. Теперь я поняла: хотя мистер Карнеги уволился из Пенсильванской железнодорожной компании, он продолжал участвовать в этом бизнесе и в ходе нынешней европейской поездки наверняка пользовался своими глубокими познаниями в данной области, а также личным знакомством с мистером Скоттом и мистером Томсоном — его партнерами почти в любом предприятии, так или иначе связанном с железной дорогой. Он всерьез нацелился стать одним из ведущих американских предпринимателей — как минимум в железнодорожной, железной и сталелитейной промышленности.

Работая над своей таблицей, я осознала, что невидимость имеет определенные преимущества. Играя роль идеальной служанки, по определению слепой и глухой ко всему, что происходит вокруг, я присутствовала при самых конфиденциальных беседах хозяйки. Моей наградой становилась информация, на основе которой я делала собственные прогнозы. Правда, пока у меня не было денег для инвестиций. Но потеря земли и те бедствия, которые обрушились на нашу семью из-за папиных политических убеждений, натолкнули меня на идею. Я буду откладывать деньги — по чуть-чуть каждый месяц, — а когда наберется достаточно, инвестирую их, как это сделал мистер Карнеги. Возможно, я сумею скопить необходимую сумму, чтобы перевезти всю семью в Америку. Мистер Карнеги разбогател именно на инвестициях, верно? Эта мысль давала мне надежду.

За моей спиной скрипнула дверь. Я осторожно выглянула из-за спинки кожаного кресла, полностью скрывающей меня от любого, кто мог бы войти. Дверь была плотно закрыта. Видимо, звук донесся снаружи: ставень или карниз скрипнул от ветра. Я вернулась к газете.

Скрип раздался снова. На этот раз я поднялась, покрепче сжала в руках газету, свою тетрадь и книгу по экономике и приготовилась к бегству. Мне не хотелось, чтобы мистер Холируд или миссис Стюарт застали меня в библиотеке. Они и так постоянно следили за мной и выискивали недочеты, чтобы сообщить о них миссис Карнеги.

Дверь открылась, лишив меня возможности сбежать незамеченной. Я лихорадочно соображала, как объяснить свое присутствие в библиотеке в такой поздний час, и остановилась на отговорке, что миссис Карнеги отправила меня за книгой.

Но, увидев, кто вошел в комнату, я не смогла произнести ни единого слова — у меня буквально отнялся язык. Это был старший мистер Карнеги.

— Мисс Келли, — сказал он, задыхаясь, как будто бегом поднимался по лестнице. — Я не ожидал встретить вас здесь.

— М-м-мистер Карнеги, — произнесла я, заикаясь. — Я не знала, что вы вернулись домой из Европы. Прошу прощения за мой внешний вид. — С распущенными волосами, в халате, накинутом поверх ночной рубашки, я чувствовала себя почти голой. Я неловко разгладила смятый халат, словно отсутствие складок на ткани придавало мне большей презентабельности.

— Вам не за что извиняться, мисс Келли. Вид у вас совершенно благопристойный. — Он улыбнулся. — Вы не могли знать о моем возвращении. Я никого не предупреждал. Хотел устроить сюрприз.

— Да, вы вернулись несколько раньше, чем сообщали в последнем письме. Из Англии, если не ошибаюсь. Вы писали, что собираетесь приехать домой в конце весны и привезти необходимое снаряжение для стрельбы из лука, которым увлеклись в путешествии.

— Вы почти дословно передали мои слова.

— Я с удовольствием слушала, когда миссис Карнеги читала вслух ваши письма.

— Я надеялся, что у вас будет возможность их прочитать. Или послушать. — Он понизил голос почти до шепота. — Отчасти я писал их для вас.

Я притворилась, будто не расслышала последнюю фразу.

— Миссис Карнеги будет в восторге. Я пойду ей сообщу?

— Спасибо, не надо, мисс Келли. Я сам дам ей знать завтра за завтраком. Хочу посмотреть, какое у нее будет лицо, когда она войдет в столовую, а там сижу я и читаю газету, — сказал он со смешком.

Я улыбнулась.

— Вы с ней всегда знаете, как заставить друг друга смеяться.

— Я надеюсь, она засмеется, а не испугается.

— Она обрадуется вашему возвращению. Она очень сильно по вам скучала.

— Только она? — спросил он с надеждой в голосе.

Я ответила честно, хотя и уклончиво:

— Нет, не только. Всем в «Ясном луге» вас не хватало.

Мы замолчали, не зная, о чем говорить дальше. Тиканье часов на камине как будто сделалось громче, но я боялась нарушить эту неловкую тишину, опасаясь, что любой мой вопрос прозвучит слишком натянуто или слишком двусмысленно, особенно в свете последнего разговора перед его отъездом.

Наконец мистер Карнеги спросил:

— Как вы жили эти последние десять месяцев, мисс Келли?

— Надеюсь, я хорошо служила вашей матери, мистер Карнеги.

— Я спрашивал не о матери, мисс Келли. Я спрашивал о вас.

Его неожиданное появление вкупе с его прямотой выбили меня из колеи, и я ответила, позабыв о своей обычной осторожности:

— Это были тяжелые месяцы.

— Надеюсь, вас никто не обижал в этом доме? — В его голосе явственно прозвучала тревога.

— Нет-нет, — поспешила я уверить его. — Мне было трудно по личным причинам.

— Мне тоже, мисс Келли.

— Удивительно это слышать. Ваши письма наполнены только восторгами и описаниями невероятных приключений. В них нет и намека на какие-то трудности.

— Я писал все это для успокоения матери, — сказал он. — Не желая ее волновать.

— Думаю, это правильное решение. Она достаточно встревожилась, когда узнала о вашем Комитете по матримониальным вопросам.

Мистер Карнеги озадаченно нахмурился.

— По каким вопросам?

— Матримониальным, — ответила я нарочито небрежно, как будто сама совершенно не обеспокоилась и не испытала укола ревности, услышав об этом «комитете». — Как я поняла, ваш друг мистер Вандеворт написал о нем матери в одном из писем, и та рассказала миссис Карнеги.

— Ванди любит устраивать из всего драму. — Он покачал головой. — Одна глупая шутка на поздней пирушке, и он тут же мчится рассказывать матери. А мне теперь придется устранять пагубные последствия. Завтра же и займусь.

— Ваша мама боялась, что вы соберетесь жениться сразу по возвращении в Питсбург. — Я тихонько хихикнула, вспомнив о преувеличенно трагических переживаниях хозяйки. — Или, еще хуже, привезете домой молодую жену-иностранку.

Он опять хохотнул, а потом вдруг посерьезнел:

— В вопросах женитьбы у меня все остается по-прежнему.

Я смотрела себе под ноги, чтобы даже случайно не встретиться с ним взглядом, хотя очень хотела бы заглянуть в его глаза и понять, что скрывалось за этой фразой. Возможно, с моей стороны это было самонадеянно, но мне почему-то казалось, что он сейчас говорил обо мне. Однако я знала: лучше не искать ответа, потому что ни к чему хорошему это не приведет. Я нервно сжимала в руке газету и книги, которые прятала за спиной.

— Что вы читаете, мисс Келли? Новые стихи Элизабет Баррет Браунинг?

— Боюсь, все не так интересно. Это просто газета, личные записи и информативный текст, — сказала я, по-прежнему пряча все за спиной.

— Можно мне посмотреть?

Я замялась, не зная, что делать. Как мистер Карнеги отнесется к тому, что я изучаю его предприятия и инвестиции? С одной стороны, я хотела узнать его мнение, с другой — боялась.

Впрочем, выбора у меня не было, и я отдала ему книгу, тетрадку и сложенную газету.

— Я еще понимаю «Деловые новости Аллегейни», но «Политическая экономия» Алонзо Поттера? — озадаченно пробормотал он. — Это тяжелое чтение, мисс Келли. Да и слог не столь замечательный, как у миссис Браунинг.

— Я пытаюсь больше узнать о мире бизнеса. Завершить образование, начатое с вами.

Разумеется, я не стала ему говорить, зачем мне это нужно.

— О нюансах устройства бизнеса лучше всего узнавать от людей, а не из книг.

— Мой учитель уехал в Европу, — сказала я с улыбкой. — И разве вы сами не получили образование из книг в библиотеке полковника Андерсона?

— Туше! — Мистер Карнеги тоже улыбнулся и вытащил из-под книги мою тетрадь. — Вы позволите мне посмотреть?

Я молча кивнула.

Первые две-три страницы он пролистал быстро, а потом сбавил темп и стал внимательно вчитываться в записи.

— Потрясающе, мисс Келли! Как вы пришли к такому глубокому пониманию? Вы демонстрируете впечатляющие познания не только о бизнесе семьи Карнеги, но и о промышленных предприятиях Питсбурга и о железнодорожных и металлургических компаниях национального масштаба.

— Я провожу изыскания. И слушаю. Даже когда мне, возможно, не следует слушать.

Он оторвался от моей тетради и посмотрел на меня.

— Все самые ценные сведения мы получаем именно из разговоров, не предназначенных для наших ушей, мисс Келли.

— Ваша мама и миссис Сили с вами не согласятся. Хорошая горничная живет лишь для того, чтобы прислуживать своей хозяйке. У нее не должно быть других устремлений, и она не подслушивает хозяйские разговоры.

Он рассмеялся в ответ на мои возражения.

— Такой ум, как у вас, вряд ли способен отключиться от разговоров вокруг. И в любом случае вы — не обычная горничная, мисс Келли. Вы глядите на мир точно так же, как я. Проводите связи между промышленностью и историей, видите взаимодействие всех отраслей. Большинство бизнесменов смотрят на мир слишком узко. Я думал, что одинок в своих взглядах.

Мои щеки горели, и я мысленно возблагодарила царящий в библиотеке полумрак. Он знал мою слабость: мне нравилось, когда восхищались моим интеллектом.

— Вы мне льстите, мистер Карнеги.

— Это не пустая лесть, мисс Келли. Вы задумались о вероятных деловых партнерствах, к которым я сам еще даже не подступался. Будь вы мужчиной, я немедленно нанял бы вас на работу. — Он помедлил, а когда заговорил снова, голос его стал мягче, сочувственнее. — Но вы не мужчина. Поэтому, пожалуйста, позвольте мне вам помочь. И кто знает? Возможно, потом вы поможете мне.

Это было заманчивое предложение. Выйдет ли из него что-то толковое? Может, вместе мы сумели бы нанести позолоту на мою схематическую таблицу, так чтобы она засияла точностью и насыщенностью? И подобрать наиболее перспективные пути инвестирования на основе всех наших инсайдерских знаний, чтобы у меня накопилось достаточно денег для спасения семьи? Или в наши с ним деловые отношения снова вторгнутся чувства?

— Ах, мистер Скотт, вы неисправимый шутник! — воскликнула моя хозяйка. Меня всегда поражала ее почти кокетливая манера общения с бывшим начальником, а теперь бизнес-партнером ее старшего сына. Она больше ни с кем так себя не вела. Впрочем, другого такого человека действительно не было: статный красавец шотландско-ирландского происхождения, мистер Скотт поднялся на самый верх в крупной железнодорожной компании и помог подняться старшему мистеру Карнеги. Лишь на него строгая миссис Карнеги изливала все свое нерастраченное обаяние, и мистер Скотт был достаточно вежлив, чтобы отвечать тем же.

— В приятной компании приятно шутить, — парировал он.

По-девичьи хихикнув, миссис Карнеги позвонила дворецкому и дала знать, что пора подавать послеобеденные напитки. Мистер Холируд явился с серебряным подносом, уставленным хрустальными графинами. Он налил виски величавому седовласому мистеру Томсону, президенту Пенсильванской железнодорожной компании, и хереса — мистеру Скотту. Мистер Карнеги по своему обыкновению отказался от спиртного, а миссис Карнеги, которая тоже почти никогда не пила, велела налить и ей рюмочку хереса.

— Великолепный обед, мэм. — Мистер Томсон потянулся бокалом к рюмке миссис Карнеги. Это были едва ли не первые его слова за весь вечер. Раньше я думала, что его молчаливость объясняется надменной сдержанностью, но потом мистер Карнеги объяснил мне, что мистер Томсон, успешный бизнесмен, на самом деле очень застенчивый человек.

— Нам невероятно приятно, что мы доставили вам удовольствие, сэр, — произнесла миссис Карнеги. Как и мистер Скотт, мистер Томсон способствовал быстрому и неизменному успеху ее старшего сына, и она всегда относилась к нему с особым почтением — без каких-либо кислых взглядов в его адрес.

— Как я понимаю, вы, джентльмены, собираетесь обсудить «Юнион айрон миллз»[8] и «Кистоун бридж компани»[9], — сказала моя хозяйка.

Мистер Скотт и мистер Томсон покосились на мистера Карнеги, явно пытаясь понять, одобряет ли он то, что его мать берет на себя инициативу в их деловом разговоре, особенно когда дело касается двух компаний, в которых они оба имеют тайные интересы. Он молча кивнул. Одним из качеств, которыми я больше всего восхищалась в мистере Карнеги, была его вера в то, что женщина может сравниться с мужчиной в деловой хватке. Очень немногие мужчины в его окружении считали так же.

— Я не буду вам мешать, лишь пожелаю удачного заключения контрактов на строительство мостов, которые потребуются вам для успеха всего предприятия, — продолжала миссис Карнеги. — Доброго вечера, джентльмены.

Она поднялась из-за стола и отправилась к себе в спальню. Мужчины тоже поднялись и приготовились идти в библиотеку, где их ждали сигары и крепкие напитки. Я поспешила следом за хозяйкой вверх по главной лестнице, чувствуя на себе пристальный взгляд мистера Карнеги. На самой верхней ступеньке я обернулась и улыбнулась ему. Наши отношения поднялись на новый, деловой уровень, однако мои чувства к нему никуда не исчезли. И как я догадывалась, его чувства ко мне тоже не изменились. Но мы о них больше не говорили. Мы обсуждали почти исключительно промышленность и финансы, старательно делая вид, что никаких тайных взаимных чувств нет и в помине.

То ли под действием хереса, то ли от внимания мистера Скотта, но настроение миссис Карнеги заметно улучшилось. Она тихонечко напевала все время, пока я расстегивала ее платье, помогала ей облачиться в ночную рубашку, расчесывала ее волосы — ровно двести движений щеткой — и втирала крем в ее руки. Она уже собралась ложиться и вдруг обернулась ко мне:

— Клара, я думала почитать перед сном, но забыла книгу в библиотеке. Она лежит на комоде. Будь добра, принеси ее мне.

— Да, мэм.

Не желая мешать разговору мужчин, я спустилась на цыпочках по черной лестнице для слуг, стараясь не наступать на особо скрипучие ступеньки. Уже в коридоре я задумалась, как незаметнее проникнуть в библиотеку и взять нужную книгу.

Вдруг из-за двери библиотеки донесся раскатистый рев. Я инстинктивно рванулась вперед, желая убедиться, что там никто не пострадал, но застыла на месте, услышав громкий, срывающийся на крик голос мистера Карнеги. Джентльмены так жарко спорили? Я подошла ближе к двери и прислушалась.

— Разве я не владею половиной средств, выделенных тебе для вложения в «Кистоун бридж»? — Я узнала голос мистера Скотта. Обычно спокойный и ровный, сейчас он дрожал от ярости.

— Да, владеешь. Но это не дает тебе права диктовать мне решения, которые я принимаю в рамках деятельности компании, — так же яростно проговорил мистер Карнеги. Кроме той единственной ссоры с братом, свидетелем которой я стала, я больше ни разу не слышала, чтобы он повышал на кого-то голос. — И вам тоже, Эдгар, с вашими пятью процентами.

— Я и не претендую, — сказал мистер Томсон. В отличие от голосов мистера Скотта и мистера Карнеги, его голос звучал совершенно спокойно.

— Позвольте напомнить подробности сделки, которую мы заключили, — раздраженно продолжал мистер Карнеги. — Пенсильванская железнодорожная компания под вашим руководством подписала контракты на сооружение мостов с «Юнион айрон миллз» и «Кистоун бридж». «Юнион айрон» поставляет металл для мостов, «Кистоун бридж» осуществляет строительство. Вы, джентльмены, получаете прибыль от контракта Пенсильванской железнодорожной компании с «Кистоун бридж» и еще одну прибыль — от контракта между «Кистоун бридж» и «Юнион айрон миллз», потому что владеете акциями обеих компаний. Владеете, разумеется, негласно, через подставных лиц.

— Я только за, — сказал мистер Томсон, попыхивая сигарой. Едкий дым проникал даже за дверь, и я с трудом сдерживала кашель. — Если это законно.

— Это законно, Эдгар. Больше того, вы оба ничем не рискуете, а лишь пожинаете все плоды. Все риски я беру на себя: заключаю перекрестные сделки, организую финансирование, обеспечиваю проектирование безопасных конструкций и контролирую строительство мостов и проходящих по ним участков железной дороги. От вас я прошу лишь одного: чтобы вы одобрили мое начинание. А когда наш проект выйдет за рамки Пенсильванской железнодорожной компании, вам вообще не придется участвовать в обсуждениях. В нашем соглашении нет положения, дающего вам право контроля над принимаемыми решениями. Это моя прерогатива. — Его голос звучал жестко и непреклонно. Меня особенно поразило, что он говорил таким тоном с людьми, которые формально превосходили его по положению.

Куда подевался тот мягкий, доброжелательный человек, которого я знала? Куда подевался мой терпеливый и чуткий наставник? После его возвращения прошло полтора месяца. Мы решили, что стены «Ясного луга» предоставляют нам немало возможностей для общения — хотя бы пятнадцать минут наедине, — несмотря на постоянное присутствие где-то поблизости его матери, брата и целого штата прислуги. Так действительно безопаснее, чем встречаться в парке, где однажды нас застала мисс Аткинсон. Проходя мимо меня в коридоре, мистер Карнеги сообщал мне о новых проектах и предприятиях в области металлургии или железнодорожного строительства, и я все записывала в тетрадь. Когда я поднималась по лестнице со стопкой свежего постельного белья для хозяйки, он вполголоса пересказывал мне содержание делового письма, полученного накануне. Пока гости расходились после очередного приема, мы с мистером Карнеги обсуждали подслушанные мной разговоры о новых методах закалки железнодорожных рельсов. Я повсюду носила с собой тетрадь, пряча ее в глубоком кармане своего форменного платья, всегда готовая к разговору.

Мистер Скотт продолжал настаивать:

— Твой проект по мостам слишком крупный и сложный. Давайте пока ограничимся местными рамками. Может, прибыль будет не столь высока, но и риски — которые ты подчеркнуто готов взять на себя — значительно снизятся.

— Я никогда не считал тебя трусом, Том, — яростно проговорил мистер Карнеги. — Если мы сразу не примем участия в торгах по крупным заказам на сооружение мостов, то контракты — как первый, так и все последующие — достанутся конкурентам. А я не намерен терять ни единого крупного заказа. Вы понимаете? Я приложу все усилия, чтобы обеспечить успех этому предприятию.

Скрипнуло кресло. Кто-то поднялся на ноги.

— Довольно споров, вы оба. Ты знаешь, Эндрю, что меня восхищает грандиозный размах твоих замыслов, но давайте не будем забывать: без нас, железнодорожников, многие из этих планов не принесут никаких плодов, — вмешался мистер Томсон.

— И давайте не будем забывать, что без меня этих планов не было бы вовсе, — ответил мистер Карнеги. Он не собирался отступать перед этими влиятельными людьми и подчиняться их воле.

В библиотеке воцарилась тишина, и стало слышно, как тикали каминные часы. Кажется, разговор джентльменов зашел в тупик. Будет ли продолжение? И не слишком ли я задержалась, упустив возможность ускользнуть незамеченной? За дверью послышалось шевеление и звуки шагов. Я попятилась прочь и почти сразу на кого-то наткнулась.

Испуганно обернувшись, я увидела мистера Карнеги. Должно быть, он вышел из библиотеки через вторую дверь, расположенную возле камина.

— Клара, вы подслушивали? — прошептал он.

Я отшатнулась так резко, что ударилась плечом о стену. Он рассердился, застав меня в коридоре? В его голосе не было злости, но меня напугала его яростная перепалка с мистером Скоттом и мистером Томсоном. Я поняла, что совершенно не знала этого человека. Он оказался изменчивым, как síofra. Стоило ли доверять ему будущее всей моей семьи?

Я быстро придумала оправдание:

— Нет, я пришла кое-что взять по поручению вашей матери. Мне надо поторопиться. Она меня ждет.

— Стало быть, вы не слышали моего разговора с мистером Скоттом и мистером Томсоном?

— Нет.

— И упустили прекрасную возможность. — В его голосе явственно слышалось разочарование.

— В каком смысле?

Я совсем растерялась. Мне с трудом верилось, что он и правда хотел, чтобы я слышала этот малоприятный разговор.

— У нас разгорелся достаточно бурный спор о контрактах Пенсильванской железнодорожной компании с «Юнион айрон миллз» и «Кистоун бридж». Я довел до их сведения, что намерен добиться успеха любой ценой. Я не остановлюсь ни перед чем, и их тоже ничто не должно останавливать, если они собираются вести бизнес со мной.

— Мне жаль, мистер Карнеги, что я не слышала этого разговора. Прошу меня извинить. Мне действительно надо идти, чтобы не заставлять ждать хозяйку. — Я сделала реверанс и чуть ли не бегом бросилась к лестнице для слуг, стремясь скорее подняться в относительно безопасную спальню миссис Карнеги. Уж лучше получить выговор от хозяйки за то, что не смогла принести ей книгу, чем предстать перед джентльменами в библиотеке.

Поднимаясь по лестнице, я размышляла о том, как по вечерам, в уединении своей спальни, после долгого дня, проведенного в заботах о капризной и требовательной миссис Карнеги, я опять начала думать о мистере Карнеги не только как о наставнике в вопросах бизнеса и финансов. При свете дня я гнала от себя эти мысли, чтобы они, не дай бог, не возникли в его присутствии. Следовало соблюдать равновесие, чтобы удерживать зыбкий баланс между сменой ролей, которые мне приходилось играть ежедневно. Ролей, от которых — как я неустанно напоминала себе — зависело благополучие моей семьи. И теперь, когда обнаружилась изменчивая натура мистера Карнеги, я была вынуждена прилагать еще больше усилий, отгоняя эти мысли. Я и так словно шла по натянутому канату и понимала, что должна ступать еще осторожнее, потому что в любую минуту этот канат мог дернуться и оборваться по прихоти одного человека.

— Клара, пожалуйста, позаботься о гостьях. Эта погода подпортила их туалеты, — сказала миссис Карнеги, когда в дом вошла небольшая компания хоумвудских дам, прибывших в «Ясный луг» на чаепитие с вистом.

Дождь хлынул внезапно, и гостьи успели промокнуть до нитки за те считаные секунды, пока дошли от своих карет до крыльца.

— Дамы, прошу за мной. — Я указала на главную лестницу, ведущую на второй этаж, где миссис Карнеги держала роскошно обставленную гостевую спальню, оснащенную всем необходимым как раз для подобных случаев. Поднимаясь первая, я то и дело оглядывалась на ходу, проверяя, идут ли они следом. Слушая их причитания о жуткой погоде, я вспоминала родной Голуэй, где проливные дожди шли чуть ли не ежедневно, и поражалась тому, насколько изнеженны и капризны эти великосветские леди.

Миссис Питкерн, миссис Уилкинс и миссис Коулман вошли за мной в спальню, оформленную в светло-зеленых тонах. Миссис Питкерн сразу же прилегла на кушетку, чтобы отдышаться после подъема по лестнице — ее тугие корсеты не позволяли ей сделать и десятка шагов без отдыха. Миссис Коулман уселась за туалетный столик с большим зеркалом в позолоченной раме и принялась поправлять свою сложную прическу. Может быть, она и не умела вести беседы, но в модных прическах знала толк. Я взяла щетку и предложила миссис Уилкинс стряхнуть капли с ее платья цвета лаванды, и все дамы тут же попросили позаботиться и об их платьях тоже.

Занимаясь чисткой нарядов, я по привычке прислушивалась к разговорам, ведущимся вокруг меня. Миссис Уилкинс, самая почетная гостья в доме миссис Карнеги — жена судьи Уильяма Уилкинса, одного из богатейших людей Питсбурга, и дочь Джорджа Далласа, бывшего вице-президента Соединенных Штатов Америки, — сетовала на погоду. Миссис Коулман говорила лишь на одну тему, занимавшую все ее мысли, — о назначенной на лето свадьбе ее дочери Люси и Тома Карнеги. Подготовка шла вовсю, и ни одна мелочь не ускользала от пристального внимания миссис Коулман, хотя основная часть свадебных мероприятий должна была проходить в «Ясном луге». Миссис Питкерн, наконец отдышавшись после подъема по лестнице, принялась жаловаться на погоду, на своего дворецкого, на садовника, на пастора в церкви и — с особенной горечью — на трудности телеграфного сообщения с Филадельфией, где жила ее замужняя дочь. Остальные дамы участливо слушали претензии миссис Питкерн, давно известные всем ее знакомым, и с большим сочувствием поддержали недовольство телеграфом. Телеграфная служба, согласились они, и правда работала весьма нестабильно. Из-за любого каприза погоды связь прерывалась, вызывая досадные сбои в передаче важных сведений о значимых светских событиях. Как получилось, что в такой развитой стране, как Америка, вопрошали они с искренним возмущением, настолько плохо работает телеграф?!

Я застыла со щеткой в руке, не дочистив платье миссис Питкерн. Внезапно в мою голову пришла мысль. Пенсильванская железнодорожная компания владела землей по всему штату, и, если им требовалось расширить свои владения, они попросту выкупали нужные участки, как это произошло с тем питсбургским кварталом, где раньше располагалась католическая церковь Святого Патрика. И у компании имелась собственная телеграфная линия, установленная вдоль железных дорог. А почему бы не провести линии общественного телеграфа параллельно с железнодорожными линиями — разумеется, с разрешения Пенсильванской железнодорожной компании? При таком расположении появится больше возможностей наблюдать за их состоянием, поскольку мимо все время идут поезда, и ремонт поврежденных участков займет меньше времени, ведь бригаде ремонтников будет проще добраться до нужного места по железной дороге, а выехать она сможет незамедлительно. К тому же я точно знала, кто сумеет получить разрешение у Пенсильванской железнодорожной компании и создать такую телеграфную компанию.

Укоризненный голос миссис Питкерн вывел меня из задумчивости:

— Клара, вы не дочистили мою юбку.

При всех своих горестях безупречное состояние платья — лазурно-голубого, со светло-серой отделкой — миссис Питкерн ставила превыше всего.

Пряча улыбку, я продолжила чистку. Удивительно все же устроено наше мышление: как только я начала понимать принципы, на которых строился бизнес в этой стране, озарения стали случаться в самые неожиданные моменты.

Я все еще улыбалась, спускаясь по лестнице следом за дамами с неизменным саквояжем в руке. И уже представляла, какое будет лицо у мистера Карнеги, когда я поделюсь с ним своей идеей.

— А вот и мой внук! — воскликнула миссис Питкерн.

Ее внук? Я не знала, что внук миссис Питкерн, о котором она постоянно рассказывала, вгоняя в скуку мою хозяйку, будет присутствовать на чаепитии для взрослых дам. Вряд ли это понравится миссис Карнеги.

Поскольку я шла последней, идущие впереди дамы загораживали мне обзор. Только когда миссис Питкерн преодолела последние ступеньки, я разглядела стоящего за руку с няней маленького мальчика в накрахмаленном белом матросском костюмчике. Судя по поджатым губам и кислому выражению на лице миссис Карнеги, вышедшей в вестибюль навстречу гостям, я не ошиблась в своих прогнозах.

— Это кто к нам пожаловал? — спросила моя хозяйка, хотя точно знала, кто это такой. С тех пор как Роберт, сын миссис Питкерн, вернулся в Питсбург из Нью-Йорка, та непрестанно рассказывала всем о внуке и каждый раз сокрушалась, что семья сына поселилась не в Хоумвуде, а в Сьюикли.

— Это мой милый Роберт-младший, — проворковала миссис Питкерн. — Узнав, что он приедет в Хоумвуд, я настояла, чтобы мисс Куинн, его няня, на минуточку привела его к нам. Я же знаю, что вы хотели его увидеть.

Преувеличенно изображая восторг, дамы засуетились вокруг малыша.

Мисс Куинн? Так звали одну из девиц, с которыми я ехала из Филадельфии в Питсбург. Впрочем, Куинн — достаточно распространенная фамилия, и поначалу я не особенно забеспокоилась. Но когда дамы ушли в гостиную, где их ждал чай с пирожными, я наконец разглядела знакомое лицо и столь же знакомое платье с рюшами и пышными рукавами.

Внутри у меня все оборвалось. Я не забыла, как недобро отнеслись ко мне мисс Куинн и мисс Койн во время нашего путешествия в карете. Не забыла и то, в каком жутком виде я предстала тогда перед ними. И чего ждать теперь? Сумеет ли одно несвоевременное упоминание о том моем потрепанном платье и старенькой дорожной сумке навредить моей нынешней репутации? Я решила, что самая безопасная линия поведения — не выходить из роли другой Клары Келли. Собственно, для всех я и была именно той Кларой.

— Мисс Куинн, какая приятная встреча! — произнесла я радушно, словно приветствуя лучшую подругу.

— Мисс Келли?

Мисс Куинн ошеломленно уставилась на меня — аккуратную, спокойную и уверенную в себе, совсем не похожую на ту мисс Келли, которую она знала. Она крепко стиснула руку своего юного подопечного, схватившись за него, как утопающий — за соломинку.

— Да, это я. Та самая мисс Келли, которая ехала с вами в карете из Филадельфии.

— Служба в доме Карнеги пошла вам на пользу. Вас не узнать, мисс Келли.

Она рассматривала мое невозмутимое лицо, новую модную прическу и идеально отглаженное черное шерстяное платье.

— Я приму это за комплимент, мисс Куинн.

— Это и был комплимент, — быстро проговорила она, и ее голос чуть дрогнул. Чего она так боялась? Опасалась, что я стану мстить за ее прежнюю грубость? Неужели я настолько переменилась?

— Как вы устроились? Довольны ли службой? Если я правильно помню, вы говорили, что вас определили в семью в Ист-Сайде? Но миссис Питкерн, я слышала, упомянула Сьюикли и назвала вас няней Роберта. Хотя вы с мисс Койн, помнится, метили в гувернантки.

— После моего первого назначения миссис Сили решила, что место няни подходит мне лучше. — Она посмотрела на Роберта-младшего.

— Вот, наверное, было досадно. — Это едкое замечание вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

— Да, но пришлось согласиться. Выбор небольшой: либо приладиться к тому, что есть, либо возвращаться домой. А в Дублине почти нет работы для гувернанток и даже нянь.

— Это верно, — кивнула я. Все-таки что-то общее у нас с ней было.

Она осмотрелась.

— Вы прекрасно устроились, мисс Келли. Другие няни, с которыми мне доводилось встречаться, только и говорят, что о вашем мистере Карнеги.

— И что они говорят? — спросила я, чувствуя, как жар приливает к щекам.

С чего бы питсбургской прислуге судачить о моем мистере Карнеги? Я тут же поразилась тому, откуда во мне взялось столько ревности и собственнических инстинктов. Я всегда думала, что мои чувства к нему оставались тихими и мечтательными.

— Что мистер Карнеги уверенно движется к статусу крупнейшего магната в железнодорожной и металлургической промышленности. И что когда-нибудь он станет самым богатым человеком в мире.

Я улыбнулась ее словам.

— Мне действительно повезло служить в доме Карнеги.

— Мисс Келли, — раздался за моей спиной мужской голос. В вестибюль вышел мистер Карнеги, и его широкая улыбка и сияющие глаза будто осветили все вокруг. — Вот вы где. Я вас всюду искал. Можете уделить мне минутку и разрешить наш с Томом спор о миссис Элизабет Баррет Браунинг? Вы у нас главный знаток ее творчества.

Мисс Куинн оторопела от того, с каким уважением обратился ко мне мой хозяин, знаменитый на весь Питсбург мистер Карнеги. Я быстро попрощалась с ней, присев в реверансе, улыбнулась ему и подумала, что мисс Куинн права. Я действительно стала другим человеком.

Гости одобрительно загудели, когда старший мистер Карнеги поднял хрустальный бокал, готовясь произнести тост.

— За Люси, прекрасную невесту моего дорогого брата Томаса. Мы рады принять тебя в семью Карнеги, — сказал он, глядя на мать, а не на притихшую, бледную от волнения девушку, о которой говорил.

Моя хозяйка одарила его широкой счастливой улыбкой. Она редко так улыбалась. Но сегодня был особенный день. Сбылась ее давняя мечта — женить младшего сына на девушке из самого что ни на есть высшего света Питсбурга, и к тому же на дочери богатейшего в городе сталелитейного магната. Возможно, еще более ее радовало то, что пугающий Комитет по матримониальным вопросам оказался шуткой и ее обожаемый Эндра по-прежнему оставался при ней.

Я стояла за спиной миссис Карнеги, чуть поодаль от стола, и украдкой рассматривала жениха и невесту, одетую в кружевное свадебное платье цвета слоновой кости, — этот цвет вошел в моду после свадьбы королевы Виктории, выбравшей его для своего подвенечного наряда. Однако новая миссис Карнеги чуть изменила традиционный фасон, добавив каскад оборок на юбку и шотландские кружева ручной вязки на лиф. Также согласно обычаю, получившему распространение благодаря королеве Виктории, невеста украсила гладко зачесанные каштановые волосы венком из флердоранжа, символа девичьей чистоты, и мирта, олицетворяющего любовь и домашнее счастье. Этот венок из нежнейших цветов очень шел ей и придавал невинную прелесть ее в целом простому, невыразительному лицу. Из тех же цветов был составлен невестин букет, и они же стояли в серебряных вазах по всему праздничному столу. Столовую наполняли насыщенные цитрусовые и пряные ароматы, и казалось, будто благоуханное лето шагнуло с улицы прямо в дом.

Гости, сидевшие за столом, застеленным белоснежной льняной скатертью с бельгийскими кружевами и сервированным новым фарфоровым сервизом с выгравированными серебряными инициалами молодоженов, подняли бокалы. Струившийся в окна столовой солнечный свет превратил красное каберне в сверкающие за хрустальными гранями рубины. Жених наклонился к невесте, та смущенно зарделась, не поднимая глаз, и они одарили друг друга нежным, застенчивым поцелуем. Возможно, впервые за все время знакомства.

Зазвенели бокалы, и как по команде открылась дверь. Мистер Холируд и двое лакеев подали первое блюдо: запеченных устриц. Гости — весь высший хоумвудский свет и двое дальних шотландских родственников, которых приодели по случаю торжества и усадили на дальнем конце стола, — сразу же оживились и приступили к еде. Я внимательно слушала, не скажет ли кто что-нибудь интересное, но все разговоры были сосредоточены на свадебной церемонии и пышном пиршестве, приготовленном для гостей.

В перерыве между сменами блюд отец невесты откашлялся и встал. Миссис Карнеги бросила обеспокоенный взгляд на своего старшего сына. Я тоже не понимала, что происходит. Мистер Коулман уже произнес первый тост за жениха и невесту, и этим его роль в застолье должна была ограничиться. Кажется, он собирался снова выступить с речью.

Мистер Коулман поднял бокал.

— Не каждому выпадает удача выдать дочь замуж в семью, которую ты изначально считаешь почти родней, особенно если это семья из далекой, но дорогой сердцу Шотландии. — Он сделал паузу, давая гостям отсмеяться. — Но нам с миссис Коулман повезло. Мы рады, что породнились с семьей Карнеги, и я хочу выпить за наш плодотворный союз.

Плодотворный союз? Я понимала, на какую именно плодотворность намекал мистер Коулман, однако чуть было не рассмеялась, подумав и о другого рода «плодотворности» — результате объединения предприятий мистера Коулмана и мистера Карнеги, союза металлурга и нефтяника. Это была одна из немногих сделок, которую мистер Карнеги, инвестировавший и в разработки нефти, заключил без участия мистера Скотта и мистера Томсона.

Мистер Коулман и старший мистер Карнеги подняли бокалы, салютуя друг другу, и я поняла, что этот тост адресовался не новобрачным. Моя хозяйка буквально лучилась улыбкой, глядя на старшего сына. В ее глазах, как и в глазах мистера Коулмана, старший мистер Карнеги был героем сегодняшнего торжества не в меньшей степени, чем его младший брат.

Мистер Холируд и двое его подопечных лакеев унесли устриц и подали новое блюдо — салат с мясом омара. В следующие два часа сменилось еще семь блюд: салат с ананасом, королевский бульон, жареная говяжья вырезка под соусом из хрена, тушеная спаржа со шпинатом, фрикадельки из форели, фаршированные баклажаны и жареная куропатка под хлебным соусом. Гости нахваливали угощение, восхищаясь изысканным вкусом и разнообразием, а мне это роскошное пиршество виделось в совсем ином свете. Для меня оно ничем не отличалась от обстановки самого «Ясного луга», как мне ее разъяснил мистер Карнеги: каждое блюдо сообщало гостям о респектабельности и богатстве хозяев дома.

На десерт в первую очередь должны были подать свадебный торт. Однако мистер Холируд и его подручные лакеи расставили на столе серебряные подносы с кофейными пирожными и канапе с икрой, сырным суфле и клубникой со сливками. Такой сбой в тщательно разработанном расписании привел в ярость мою хозяйку. Я поняла это по тому, как она сжала губы и расправила плечи. Но она не могла допустить, чтобы гости подумали, будто в ее доме — да еще в день свадьбы сына — что-то пошло не по плану, и продолжила беседовать с миссис Уилкинс как ни в чем не бывало. Словно именно эти блюда и планировались для первой смены десерта.

Зная, что миссис Карнеги играла определенную роль, я украдкой обвела взглядом столовую и задумалась о том, какие роли играли гости. Коулманы казались вполне довольными своим положением богатых промышленников, но кем они были на самом деле? Неужели миссис Коулман такая же пустая и скучная, какой представлялась на первый взгляд, а мистер Коулман такой же жесткий? Может быть, у себя дома, за закрытыми дверями, они совершенно другие? Может, это верно относительно каждого, кто находился в этой комнате? Не исключая и меня саму. Наверное, мои родители и не узнали бы свою Клару, если бы увидели меня сейчас.

Не в силах больше терпеть столь вопиющее нарушение своих планов, миссис Карнеги шепотом подозвала меня к себе и велела узнать у мистера Форда, почему до сих пор не подали свадебный торт.

Я сделала реверанс у нее за спиной и поспешила на кухню. Свадебный банкет близился к завершению, и вся кухонная прислуга, за исключением мистера Форда, собралась в судомойне и уже принялась за мытье гор фарфора и столового серебра, оставшегося после первых девяти блюд. Большая часть работы закончилась, настроение у служанок заметно улучшилось, и я слышала, как они добродушно подтрунивали друг над другом. Даже строгая миссис Стюарт по случаю праздника не ворчала на девушек, а хихикала вместе с ними. Меня в это содружество так и не приняли, и я давно потеряла на это надежду.

Свадебный торт стоял на центральном столе. Высокий красивый трехъярусный торт, искусно декорированный завитками из белой сливочной помадки и крема. Почти готовый к подаче гостям, но еще без засахаренных лепестков роз, которые должны были украшать верхний ярус. Они лежали на блюде рядом с тортом, а мистер Форд неподвижно стоял у стола и глядел в одну точку.

Теперь я поняла, почему мистер Холируд подал пирожные раньше торта вопреки указаниям миссис Карнеги. Ничего другого ему не оставалось. Торт еще не готов.

— Мистер Форд, у вас все в порядке? Миссис Карнеги послала меня спросить, почему до сих пор не подали торт.

Повар не ответил. Он так и стоял, глядя в пространство совершенно пустыми глазами.

— Мистер Форд? — Я прикоснулась к его плечу и заглянула в его лицо. — Мистер Форд, вы меня слышите?

Его взгляд вроде бы прояснился, но все равно оставался рассеянным.

— А, это вы, Клара. То есть мисс Келли.

— Мистер Форд, сегодня день свадьбы младшего мистера Карнеги, и гости ждут торт. Если вы сильно устали, скажите мне, что надо делать, и я сделаю все сама. А вы пока отдохнете.

Словно не слыша меня, он произнес, как бы продолжая прерванный разговор:

— Понимаете, эта свадьба напомнила мне о моей собственной жене. О моей Рут. Никак не могу перестать о ней думать.

— Я все понимаю, но миссис Карнеги… — Я осеклась, вовремя сообразив, что не стоит поторапливать мистера Форда в такой момент. Его горе важнее, чем точный срок подачи торта. Я решила прямо сейчас поделиться с мистером Фордом одним своим планом, который уже привела в действие в надежде ему помочь. — Мистер Форд, после нашего разговора о письме из Бюро по делам вольноотпущенников, где говорилось о вашей жене и дочери, я обсудила дальнейшие меры со старшим мистером Карнеги. Из нескольких случайно подслушанных разговоров я знала, что он знаком с генералом Оливером Ховардом, начальником этого Бюро. Мистер Карнеги попросил генерала Ховарда лично проследить за поиском вашей семьи, так что расследование продолжается. Их по-прежнему ищут.

— Генерала Ховарда? — переспросил он. Его голос звучал невнятно и хрипло, как бывает спросонья.

— Да. Если кто и способен помочь разыскать вашу семью, то только он.

Все еще погруженный в воспоминания, мистер Форд принялся расхаживать взад-вперед по кухне.

— Это хорошо. Это очень хорошо.

Мистер Холируд вихрем ворвался в кухню.

— Где, черт возьми, этот торт? Его уже давно пора подавать!

Я ни разу не слышала, чтобы мистер Холируд ругался бранными словами, даже когда изрядно сердился на кого-нибудь из прислуги. Я так поразилась, что потеряла дар речи. Впрочем, быстро взяла себя в руки и заступилась за мистера Форда:

— Торт уже почти готов, мистер Холируд. Мистеру Форду осталось лишь украсить его розовыми лепестками, и он как раз собирался этим заняться, когда вы вошли.

Мистер Холируд посмотрел на повара, который не произнес ни единого слова и не рванулся к столу, чтобы скорее покончить с декором. Видимо заподозрив неладное, дворецкий не стал ничего ему выговаривать и обратился ко мне:

— Мы сейчас уберем со стола и вернемся за тортом. И я ожидаю, что он будет готов.

— Да, мистер Холируд. Все будет готово.

Дождавшись, когда он вылетит из кухни, я принялась поспешно раскладывать засахаренные лепестки на верхнем ярусе торта в некоем подобии узора. Я решила не спрашивать совета у мистера Форда, который совершенно потерялся в раздумьях о прошлом.

Когда я вышла из спальни миссис Карнеги, черноту ночного неба уже разбавляла кобальтовая синева, предвещавшая рассвет. Свадебные торжества затянулись до поздней ночи. По окончании продолжительного банкета для гостей играл струнный квартет, после чего им были предложены крепкие напитки и десерты. Затем жених и невеста ушли в подготовленную для них спальню, а гости еще долго беседовали за столом, пока миссис Питкерн не заметила, что небо за окнами уже начало светлеть, а потому пора и честь знать.

Я помедлила на лестничной клетке. Я мечтала скорее подняться к себе и лечь спать, но захотела проверить, в каком состоянии находился мистер Форда после нашего вечернего разговора. Может быть, он уже встал? Он нередко хлопотал на кухне в очень ранние часы — пек свежий хлеб на грядущий день или наводил порядок в кладовке, — однако после банкета миссис Карнеги отпустила на отдых всю кухонную прислугу, и мистер Форд получил возможность как следует выспаться. В отличие от меня. Впрочем, сегодня миссис Карнеги, на удивление великодушная, сказала, что утром я ей не понадоблюсь. Вероятно, она и сама собиралась проспать до полудня.

Я тихонько спустилась по черной лестнице в кухню. Там было темно, не горели даже тусклые газовые лампы, которые мистер Форд зажигал в ранние утренние часы. Видимо, он еще спал. Я развернулась обратно к лестнице и столкнулась нос к носу с мистером Карнеги.

Мое сердце застучало так громко, что он тоже наверняка его услышал.

— Вы меня напугали.

Пару недель назад он попросил не называть его мистером Карнеги, а обращаться к нему по имени — разумеется, когда мы бывали наедине, — но меня страшила подобная фамильярность. Поэтому я стала избегала любых обращений в наших с ним разговорах. Он заметил это и начал делать то же самое.

Он рассмеялся.

— Прошу прощения. Я прокрался на кухню, как ночной вор, верно?

— Да, хотя не мне вас корить. Я сама таюсь здесь в темноте.

— Кстати, да. И что вас сюда привело? Я признаюсь вам как на духу: мне захотелось еще тех чудесных эклеров с кофейным кремом.

— Почему вы не попросили кого-нибудь из прислуги принести их вам?

— Последние две недели им всем пришлось много работать — по настоянию моей матери, — так что они заслужили хотя бы день отдыха.

— Я с удовольствием подам вам эклеры. — Я шагнула к кладовой.

Мистер Карнеги удержал меня, поймав за руку.

— Пожалуйста, не беспокойтесь. Я вполне в состоянии сам себя обслужить.

Он вытащил блюдо с пирожными и переложил на тарелку все оставшиеся кофейные эклеры.

— Вы так и не сказали, что привело вас на кухню, хотя, если уж по справедливости, вам тоже нужен хороший отдых.

— Я хотела проведать мистера Форда.

— У него что-то случилось? — Мистер Карнеги придвинул тарелку с эклерами ближе ко мне и жестом предложил угощаться.

Я покачала головой и ответила:

— Он загрустил. Свадьба вашего брата разбередила в нем воспоминания о собственной семье.

— Вот бедняга. Вы рассказали ему о расследовании генерала Ховарда?

— Да, рассказала. Надеюсь, он отдохнет, а это известие поднимет ему настроение.

— Хорошо. Я верю, что мы разыщем его семью. У генерала Ховарда есть все средства для поиска и доступ к архивам большинства южных плантаций.

Тарелка с эклерами, украшенными цветами из шоколадной глазури, так и стояла на столе между нами. Ни один из нас не потянулся к пирожным, хотя после долгого и тяжелого дня я с радостью поела бы.

— Пожалуйста, угощайтесь, — предложил мистер Карнеги.

В любой другой день я вежливо отказалась бы, как подобает служанке, но на этот раз я слишком устала. И очень хотела попробовать что-нибудь из сластей, на которые смотрела весь вечер, но могла лишь облизываться издалека.

— Кстати, у меня есть для вас очень хорошая новость, — сказал мистер Карнеги.

Я молча кивнула, потому что уже откусила эклер, и рот мой наполнился восхитительной сладостью нежной кофейной начинки.

— Ваша компания уже в деле, мисс Келли.

Я вытерла рот салфеткой и спросила:

— Я не совсем понимаю — о чем это вы?

— О вашей телеграфной компании.

— О моей телеграфной компании?

— Да. Она называется «Кистоунский телеграф». — Он говорил с большим воодушевлением, явно довольный тем, что сообщал мне эту новость. — Вы подали гениальную идею — протянуть линии общественного телеграфа вдоль железных дорог. Я переговорил со Скоттом и Томсоном, и они с радостью согласились предоставить нам все необходимые права, чтобы провести линию на участках, принадлежащих Пенсильванской железнодорожной компании. В обмен на негласное партнерство, само собой. Я учредил «Кистоунский телеграф» и заключил контракт с Пенсильванской железнодорожной компанией. Согласно условиям контракта, мы платим им ежегодные взносы в размере четырех долларов за милю, а они предоставляют нам землю под телеграфные столбы вдоль собственной линии.

Я прижала ладонь ко рту.

— Даже не верится.

Он улыбнулся.

— Уж поверьте. Я также взял на себя смелость выделить вам пятьдесят акций новой компании. Точно так же, как мистер Скотт предложил мне акции десять лет назад, когда я помог ему заключить эксклюзивный контракт с «Адамс экспресс» на доставку их корреспонденции поездами Пенсильванской железнодорожной компании.

— Пятьдесят акций — мне?!

Мне хотелось глупо хихикать от мысли, что я, простая деревенская девчонка из Голуэя, теперь владела частью телеграфной компании. Я продолжала зажимать рот ладонью, сдерживая неуместный смешок.

— Да, именно вам. Но это еще не все новости. На самом деле все намного лучше.

— Мистер Карнеги, я не знаю, что может быть лучше, чем пятьдесят акций «Кистоунского телеграфа»!

— Я же просил называть меня Эндрю.

— Эндрю, — произнесла я. Мне вдруг стало неловко, словно я допустила фатальную оплошность и разоблачила себя перед миром. Я с трудом подавила желание оглядеться по сторонам в поисках свидетелей моего почти непристойного поведения.

— «Тихоокеанская и Атлантическая телеграфная компания» заинтересовалась вашей идеей, и им нужна телеграфная связь с Филадельфией.

Почему мистер Карнеги — Эндрю — вдруг заговорил о «Тихоокеанской и Атлантической телеграфной компании»? Я не понимала. При чем тут она, если мы вели речь о моей компании «Кистоунский телеграф»?

— Чтобы протянуть линию от Питсбурга до Филадельфии по маршруту, который Пенсильванская железнодорожная компания предоставила вашей компании, «Тихоокеанская и Атлантическая телеграфная компания» предложила купить «Кистоунский телеграф» — за шесть тысяч своих акций и контракт на проведение телеграфной линии, которое возьмет на себя одна из моих компаний. Также они выплатят нам хорошую премию по срочной сделке. И это при том, что мы еще не выкопали ни одной ямы для телеграфного столба, не протянули ни одного провода и не потратили ни одного доллара.

— Но зачем вам… нам… продавать «Кистоунский телеграф»?

— Затем, что держатели акций «Кистоунского телеграфа» получают от этой продажи высокую премию. За каждую вашу акцию «Кистоунского телеграфа», которая теперь превращается в акцию «Тихоокеанской и Атлантической телеграфной компании», они дают двадцать пять долларов. То есть вы получаете тысячу двести пятьдесят долларов.

Я сама не почувствовала, как у меня отвисла челюсть от неожиданного известия, что у меня появились тысяча двести пятьдесят долларов — огромная сумма, которую я не чаяла заработать за всю свою жизнь, — но, видимо, это произошло. Потому что мистер Карнеги — Эндрю — подошел ближе и закрыл мне рот, аккуратно подняв мой подбородок указательным пальцем.

— Обналичить премиальную выплату можно будет чуть позже, если вы захотите ее обналичить. Но это ваши деньги, и вы вольны ими распоряжаться по собственному усмотрению.

Я сразу подумала об Элизе, Сесилии, маме и папе. Наконец я смогу их спасти. Мне с лихвой хватит средств, чтобы вырвать их из нищеты и перевезти всю семью в Америку. А пока не наступило «чуть позже», когда можно будет получить деньги на руки, я хотя бы дам им надежду. Мне не терпелось скорее написать письмо Элизе и сообщить ей прекрасную новость.

Позабыв о приличиях, я его обняла. То ли из благодарности за возможность спасти семью, то ли от радости из-за нашей невероятной удачи, то ли еще по какой-то причине — я сама толком не знала. Я попросту не смогла удержаться. Он поначалу напрягся, застыл под моими руками, а затем тоже обнял меня и прижал к себе. Кажется, мой внезапный порыв его ошеломил. Я и сама была ошеломлена.

— Я же сказал, Клара, что у меня очень хорошие новости, — прошептал он. — Теперь вы поможете своей семье.

Мы смотрели друг другу в глаза, и я гадала, что будет дальше. В это мгновение. В ближайшие дни и недели.

А потом в кухню вошел мистер Форд.

Молодожены уехали в свадебное путешествие по Европе, и в «Ясном луге» воцарилась гулкая тишина. Младший мистер Карнеги был человеком спокойным и тихим, и я никогда бы не подумала, что в его отсутствие в доме станет так пусто. Но с отъездом молодых улетучилось и радостное волнение предсвадебных приготовлений, и «Ясный луг» словно погрузился в летаргию.

Частые и продолжительные деловые поездки старшего мистера Карнеги — Эндрю, как я приучала себя его называть, — усиливали ощущение пустоты в доме. Президент Джонсон санкционировал строительство семи мостов через реки Миссисипи и Миссури. С учетом прибыли, получаемой «Кистоун бридж» и «Юнион айрон миллз» от подрядов на сооружение мостов, мистер Томсон и мистер Скотт поддержали амбициозные планы Эндрю и согласились, что «Кистоун бридж» следовало побороться за эти мосты и доказать свою конкурентоспособность в масштабах страны. Зная об этой договоренности, я совершенно не удивилась, когда Эндрю и его негласные партнеры решили, что он должен бросить все силы на получение этих контрактов. И теперь все его время занимали поездки по Среднему Западу и командировки в Вашингтон и Нью-Йорк, где он «выбивал» у железнодорожных компаний заказы на строительство мостов и собирал средства для оплаты стального проката компании «Юнион айрон миллз» путем продажи мостовых облигаций и акций. Он периодически возвращался в Питсбург, но лишь для того, чтобы проконсультироваться с инженерами и производителями металла по конкретным вопросам строительства. В его отсутствие я продолжала изучать и разрабатывать бизнес-схемы — по вечерам, когда завершала дневные обязанности при хозяйке, — но чувствовала себя оторванной от него и от надежды, которую он мне дарил. К тому же меня беспокоило, что приходится так долго ждать выплаты премиальных денег за акции, потому что в последнем письме Элиза описывала нынешнюю ситуацию в Голуэе как «безрадостную в лучшем случае». Я боялась расспрашивать мистера Карнеги, потому что не знала, как задать этот вопрос, не раскрывая своего реального положения.

— Мама, я думаю, что нам надо поехать в Нью-Йорк, — заявил Эндрю, спрятавшись за «Утренней хроникой», ежедневной газетой, выходящей в Вашингтоне. На полу у его кресла лежали уже прочитанные «Нью-Йорк таймс», «Ежедневные новости Питсбурга» и еще несколько изданий. Судя по размеру стопки, он долго набирался смелости, чтобы объявить об этой поездке.

Прежде чем отвечать, моя хозяйка попробовала заглянуть за развернутую газету, которую держал ее сын, из-за чего мне пришлось резко податься вперед, чтобы ослабить нитку вязальной пряжи, натянувшуюся между нами. Эндрю продолжал скрываться за газетой, не опустив ее даже на дюйм, так что миссис Карнеги была вынуждена говорить, обращаясь к политической рубрике, освещающей проекты законов, предложенных президентом Джонсоном.

— В этот рассадник порока? Где беспринципный коррупционер Уильям Твид контролирует правительство и не менее коррумпированные финансисты Фиск и Гулд контролируют капиталы? Мне совершенно не хочется туда ехать, Эндра.

— «Кистоун бридж» не выдержит конкуренции по заказам на мосты через Миссисипи без дополнительного финансирования, а ты сама знаешь, что все основные инвесторы сосредоточены в Нью-Йорке. — Он опустил газету ровно настолько, чтобы взглянуть на мать поверх листа. При этом его взгляд на долю секунды задержался на мне. — И нам надо дать Тому и Люси возможность побыть в доме одним. Теперь это их дом, так что пусть привыкают хозяйничать.

Что значит «их дом»? Неужели Эндрю собирался передать право собственности на особняк своему младшему брату? Наверное, теперь, когда Томас женился, молодой семье нужен собственный дом, но почему обязательно «Ясный луг»? И что станет со мной? Мы с Эндрю редко говорили о чем-либо, кроме бизнеса, и никогда не обсуждали дела его матери и младшего брата.

Миссис Карнеги выглядела не на шутку напуганной. Зная свою хозяйку, я могла с уверенностью предположить: она никогда не задумывалась о том, что Том и Люси будут претендовать на «Ясный луг», хотя подобная практика была довольно распространена среди ее светских знакомых. «Ясный луг» принадлежал только ей и — в меньшей степени — Эндрю. С ее точки зрения, Тому и Люси надлежало просто вписаться в уже существующий порядок вещей. Или купить себе новый дом.

— Почему это нас вытесняют, Эндра?

— Похоже, так принято в американских богатых семьях. В любом случае нам с тобой надо набраться новых впечатлений. Не все же сидеть в одном Питсбурге. Давай проведем в Нью-Йорке осень? Молодожены привыкнут к новому дому, а мы приобщимся к культуре и развлечениям большого города.

Я старалась унять дрожь в руках, крепко вцепившись в клубок для вязания, но меня всю трясло от волнения при мысли, что мне предстоит сопровождать хозяйку и Эндрю в Нью-Йорк. Там у меня будет больше возможностей для общения с ним — и больше доступа к деловой информации. Может быть, мне представится случай увеличить свои активы? Я чуть не рассмеялась, подумав о том, как растут мои собственные устремления. Скоро они смогут сравниться с грандиозными амбициями самого Эндрю.

Хозяйка медлила. Я с замиранием сердца ждала ее ответа и мысленно молилась Деве Марии, чтобы она согласилась.

— Мама? — нетерпеливо проговорил Эндрю. — Ты слышала, что я сказал о поездке в Нью-Йорк на всю осень?

— Конечно, слышала, Эндра. Голос у тебя громкий, а я не глухая. — Ее вязальные спицы тихонько постукивали друг о друга. — Я думаю над твоим предложением. Это мое материнское право. Переехать на время в Нью-Йорк, уступить дом Тому и Люси… Ты просишь, чтобы я полностью изменила привычный уклад. Это серьезное дело, и мне нужно время на размышления.

Моя хозяйка прибегла к своей излюбленной тактике: она всегда напоминала о своих материнских правах, когда хотела пристыдить старшего сына и заставить его замолчать. Но сейчас это было оправдано. На ее месте я ответила бы точно так же.

— К тому же, Эндра, у нас есть общественные обязательства здесь, в Питсбурге, — добавила миссис Карнеги. — Мы должны представить обществу Тома и Люси.

— Никакие общественные обязательства не воспрепятствуют поездке в Нью-Йорк. Представь, мама, ты проведешь целый сезон среди высшего света Америки, а не только Питсбурга.

Щелканье вязальных спиц тут же смолкло. Эндрю Карнеги прекрасно знал, как сыграть на слабостях своей матери.

— Хорошо. Я полагаю, что Том и Люси смогут занять свое место в обществе и без нашего руководства. К тому же Коулманы всегда будут рядом, если им потребуется подсказка. Да и в Нью-Йорк мы уедем не навсегда, а лишь на несколько месяцев. Дождемся их возвращения, представим их обществу — и можно ехать.

Я заметила, что она согласилась лишь на поездку, но не согласилась отдать дом новобрачным.

— Великолепное решение, мама, — сказал Эндрю, как обычно представив все так, будто она пришла к нему самостоятельно, а вовсе не с его подачи.

— Я хочу выпить чаю. Мне надо взбодриться, — объявила миссис Карнеги. — Будь добра, Клара, сходи на кухню и скажи, что сегодня мы будем чаевничать раньше обычного. Пусть подают прямо сейчас.

По дороге к кухне я подумала, что хозяйка находит особенное удовольствие в том, чтобы командовать мной. В каждой комнате у нее была кнопка для вызова прислуги, но ей нравилось наблюдать, как я бегаю туда-сюда, выполняя ее распоряжения.

Я ожидала застать в кухне Хильду, но там оказался только мистер Форд, занятый приготовлением ужина.

— Прошу прощения за беспокойство, мистер Форд. Я знаю, что еще рано, но хозяйка желает пить чай сейчас же.

Без единого слова и без всегдашней теплой улыбки он подошел к центральному столу, где уже стоял наготове поднос с безе, яблочными тарталетками и крошечными сэндвичами с форелью, взял заварочный чайник и вернулся к плите, на которой в огромном ковше с утра до вечера кипятилась вода.

— Как проходит ваш день? — спросила я.

Но он не ответил. Лишь покачал головой.

Я не знала, что еще можно сказать. После той ночи, когда мистер Форд застал нас с Эндрю в объятиях друг у друга, он перестал со мной разговаривать. Вернее, он говорил, но лишь по необходимости. Я пыталась ему объяснить, что это были невинные объятия, бессознательный отклик на хорошие новости, которые мне сообщил мистер Карнеги, однако мистер Форд оставался неумолимым. Он просто закрылся, отгородившись от меня стеной молчания. Потеряв его доброе расположение, я лишилась единственного друга в этом доме — да, впрочем, и во всем городе. Не считая Эндрю, конечно, но наши отношения с мистером Карнеги были слишком запутанными и сложными, слишком рискованными во всех смыслах, чтобы считать их просто дружбой.

Как обычно, держась на два шага позади хозяйки, я вошла в вагон поезда, оправлявшегося в Нью-Йорк. Кондуктор проводил нас к дверям купе. Коридор был таким узким, что я боялась, как бы миссис Карнеги — женщина пышных форм, да еще в многослойных юбках — не застряла в проходе. Когда она благополучно протиснулась в дальний конец вагона, кондуктор распахнул перед ней массивную дверь из красного дерева с витражным окошком.

— Добро пожаловать в купе «Серебряный дворец», мэм.

Купе напоминало миниатюрную гостиную богатого дома. Восточные ковры устилали пол, бронзовые люстры с хрустальными подвесками свисали с потолка, два широких кресла с шоколадно-коричневой обивкой стояли рядом и — вот удивительно! — в глубине прятались две односпальные кровати, установленные в два яруса, одна над другой, почти скрытые за красными парчовыми шторами, которые можно было задернуть для уединения.

Я не сумела сдержать вздох изумления. Я привыкла к вагонам с жесткими деревянными скамьями — или вообще без сидений, — с голым полом и с черными окнами в корке сажи. У меня сразу мелькнула мысль: что подумали бы о таком великолепии мои родители и сестры? От нее мне стало грустно. Кто-то купался в роскоши, а кто-то, как моя семья, прозябал в нищете. Я почувствовала себя виноватой за то, что наслаждалась милостью семьи Карнеги в то время, как мои близкие еле сводили концы с концами.

— Потрясающе, правда? — раздался за моей спиной голос Эндрю. Я удивленно обернулась. Я не ожидала, что он так быстро приедет на вокзал из центральной конторы.

— Да, сэр.

Слово «сэр» предназначалось исключительно для ушей миссис Карнеги, которая беседовала с кондуктором, но стояла достаточно близко и наверняка слышала, что происходило у нее за спиной.

— Это особенный вагон. Высшей категории, произведен на заводе Вудраффа. Обычно такие вагоны ходят по другой линии, но я попросил, чтобы его предоставили для нашего путешествия.

Услышав голос своего обожаемого старшего сына, миссис Карнеги сразу же поспешила к нему и, оттеснив меня в сторону, стиснула его в ревнивых объятиях. Он улыбнулся мне поверх ее головы. Я поняла, что вся эта роскошь предназначалась не только для моей хозяйки.

— О чем ты говорил с Кларой? — спросила она, подозрительно глядя на меня.

— Я рассказывал ей о Вудраффских спальных вагонах. Помнишь, мама, как я заключил первую сделку с компанией Вудраффа? — спросил он, выскользнув из ее крепких объятий.

Она встала прямо напротив него, тем самым исключив меня из беседы.

— Конечно, помню. В тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году. Или пятьдесят девятом?

Эндрю чуть сдвинулся в сторону, чтобы все же видеть и меня.

— Да, в пятьдесят восьмом. Клара, я познакомился с мистером Вудраффом, когда отправился в очередную командировку по делам Пенсильванской железнодорожной компании. Он сам обратился ко мне с предложением о спальных вагонах. Показал мне разработанную им модель, и я передал информацию мистеру Скотту и мистеру Томсону.

— И на них это произвело впечатление, — перебила его миссис Карнеги. Не меняя положения, она обращалась только к своему сыну, демонстративно не замечая меня. — И предложение Вудраффа, и твоя дальновидность, Эндра. Они сразу купили два спальных вагона компании для Пенсильванской железнодорожной компании. И в знак благодарности выделили тебе долю в компании Вудраффа.

Я заметила, что миссис Карнеги ни словом не упомянула о том, что у мистера Томсона и мистера Скотта тоже была своя доля в компании вудраффских спальных вагонов. Собственно, это стало одним из условий контракта с Вудраффом. Эндрю поделился со мной этой конфиденциальной информацией, когда я завершала свою таблицу акционных активов Карнеги. Неужели его мать не знала об интересах мистера Томсона и мистера Скотта в Вудраффской компании? Неужели ей и правда не известно, что Томсон и Скотт постоянно использовали инсайдерскую информацию для инвестирования в компании, с которыми собирались заключать партнерские контракты? И не только Томсон и Скотт, а почти все владельцы компаний, включая и ее собственного сына. Мне не верилось, что моя хозяйка — женщина умная и искушенная в вопросах бизнеса — не в курсе этой распространенной предпринимательской практики, которая поначалу показалась мне крайне сомнительной. Возможно, ей просто хотелось думать, что ее обожаемый сын стоял выше всех махинаций.

— Твои память и деловое чутье, как всегда, поразительны, мама. — Эндрю с гордостью обвел взглядом купе. — Мы прошли большой путь от тех двух первых вагонов, верно?

Миссис Карнеги провела пальцем по шелковой бахроме, свисавшей с подлокотника мягкого кресла.

— Верно, Эндра. — Она на секунду умолкла и вдруг жестко прищурилась. Ее лицо посуровело. — Теперь ты просто обязан победить этого клятого Пульмана в вашей гонке за спальные вагоны. Ты же с ним справишься, да, Эндра?

— Когда это я не справлялся, мама? — ответил он, и его взгляд сделался таким же жестким, как у нее.

Я принялась разбирать вещи хозяйки, превращая купе в некое подобие ее хоумвудской спальни: разложила на столике ее любимые косметические принадлежности, разбрызгала в воздухе ее духи, распаковала дорожные сумки и переложила белье в комод. Мне не сказали, где я буду спать, и я сомневалась, что миссис Карнеги захочет делить со мной двухъярусную кровать. Наверное, мне придется ночевать в кресле или в соседнем вагоне на обтянутой плюшем скамейке, которая все равно мягче, чем моя кровать дома в Голуэе.

При мысли о родном Туаме мое сердце сжалось. У нас больше нет дома. Я уже никогда не увижу ферму, и звонкий ручей, и пологие холмы, набегающие друг на друга, словно изумрудные волны, и наш домик с белеными стенами и соломенной крышей. Почему я не думала об этом раньше? За всеми переживаниями о семье, еле сводившей концы с концами в Голуэй-Сити, я как-то выпустила из виду факт, что навсегда потеряла дом своего детства. Это казалось неважным по сравнению с бедственным положением моих родных, ведь сама я, поступив в услужение в богатый дом, жила очень даже неплохо.

— Клара, — окликнула миссис Карнеги, прервав ход моих горестных мыслей. — Спроси у моего сына, в котором часу будет ужин. Мне надо знать точное время, чтобы успеть переодеться к столу.

— Да, мэм.

Я вышла в коридор и направилась к купе Эндрю, борясь с нарастающим беспокойством. Я пыталась наслаждаться неожиданной роскошью путешествия и не поддаваться глупой тревоге, но снова вспомнила прощальный разговор с мистером Фордом, и на душе стало скверно. Особенно теперь, когда мне предстояло пусть ненадолго, но все же остаться с Эндрю наедине.

Утром я пришла на кухню забрать у мистера Форда корзину с едой, которую он приготовил для нашего путешествия. Я думала, что он молча отдаст мне корзину и этим все и ограничится. Но он неожиданно произнес:

— Не стоит вам ехать в Нью-Йорк, мисс Келли.

Меня удивило, что он со мной заговорил, а его слова обескуражили.

— Я не могу не поехать, мистер Форд. Я сопровождаю хозяйку.

— Думаю, вы понимаете, что я имею в виду. Вам не следует путешествовать вместе с мистером Карнеги. — В его голосе не было гнева и осуждения, лишь сочувствие и беспокойство. И я вдруг поняла, что все эти месяцы после свадьбы младшего мистера Карнеги мистер Форд избегал меня вовсе не потому, что сердился, а потому, что искренне за меня переживал. Просто он не хотел встречаться с еще одной болью после того, как утратил надежду разыскать жену и дочку, хотя их поиски продолжались.

— Мистер Форд, я очень ценю ваше мнение. Но как я уже объясняла, между мной и мистером Карнеги нет ничего, что выходило бы за рамки приличий.

— То есть объятия в темноте — это, по-вашему, вполне прилично?

Я густо покраснела.

— Да, я согласна, само объятие было ошибкой. Однако ничего подобного между нами не происходило ни прежде, ни впредь. И в тот раз я его обняла просто в порыве радости. Он сообщил мне хорошие новости делового характера. Вот и всё.

Мистер Форд недоверчиво покачал головой.

— Какие у вас двоих могут быть новости делового характера, да еще требующие объятий?

— Мистер Карнеги учит меня разбираться в предпринимательстве. Я ему помогла в одном деле, и он меня вознаградил.

— Вознаградил? — Мистер Форд чуть ли не рассмеялся.

— Он заплатил мне за идею акциями компании, которые стоят хороших денег.

— И что же, он выдал вам на руки доллары? Или эти самые акции — уж не знаю, что это такое?

— Нет, — очень тихо ответила я.

Вопросы мистера Форда разбередили во мне беспокойство. Я и сама хотела бы знать, когда я все-таки получу деньги за те самые акции. Но я не решалась спросить у Эндрю, долго ли еще ждать. Я боялась, что покажусь слишком жадной до денег и вообще лишусь права на эти акции, а значит, и на премиальную выплату.

Мистер Форд взял меня за руку и крепко ее сжал.

— Послушайте, мисс Келли. Я знаю, как это бывает, и надеюсь, вы все-таки примете к сведению предостережение от умудренного жизнью старого человека, повидавшего многих хозяев и многих служанок, перешедших границы дозволенного. Для служанок все это добром не кончается.

Я постучала в дверь купе Эндрю, зная, что он откроет сам. Многие мужчины его положения путешествовали в сопровождении камердинера или дворецкого, но только не Эндрю. Он любил подчеркнуть, что вырос в простом окружении и привык самостоятельно заботиться о себе.

Эндрю открыл дверь и улыбнулся своей обычной приветливой, обезоруживающей улыбкой.

— Клара! Входите, пожалуйста.

Слова мистера Форда все еще звенели у меня в ушах, и я не решилась переступить через порог.

— Я пришла по поручению вашей матери. Она спрашивает, в котором часу будет ужин.

— Ужин в шесть, — сказал он. — Может, вы все-таки уделите мне пару минут, Клара? Я хочу показать вам одно интересное приспособление в купе. Вудраффская разработка по моему поручению.

Его приглашение очень напоминало ту ситуацию, от которой меня столь настойчиво предостерегал мистер Форд.

— Я все увижу отсюда. Думаю, мне не стоит входить к вам в купе в такой непосредственной близости от купе вашей матери, — заметила я.

Радостный, как дитя, он продемонстрировал мне письменный столик из красного дерева, который складывался к стене, когда пассажиру требовалось больше места. Я наблюдала за представлением из коридора.

Он обернулся ко мне с гордым видом, явно ожидая похвалы.

— Гениально, Эндрю! — отозвалась я.

Он с размаху уселся на обитый бархатом табурет рядом со столиком, как бы подчеркивая его мягкость.

— Когда мы с Вудраффом еще только обсуждали идею вагонов для путешествий класса люкс, приближалась война и на них почти не было спроса. Но теперь трансконтинентальное железнодорожное сообщение активно развивается, а люди хотят комфорта в дальних поездках.

— Люди, у которых есть деньги на этот комфорт.

— Да, удовольствие действительно не из дешевых. Простому человеку оно, к сожалению, не по карману. А пульмановские спальные вагоны еще дороже вудраффских.

— Ваша мать говорила о Пульмане. Кто это?

— Пульман — наш конкурент. Сейчас в эксплуатации находятся восемьдесят восемь вудраффских вагонов по контрактам с Пенсильванской железнодорожной компанией и другими ведущими среднеатлантическими компаниями, и до недавнего времени именно эти вагоны доминировали на рынке спальных вагонов. А теперь Пульман с его вагонами прибирает к рукам Средний Запад — ту территорию, где мы собирались расширить наш бизнес. И это особенно настораживает в свете слухов о том, что Объединенная Тихоокеанская железнодорожная компания планирует предоставить франшизу на спальные вагоны для своих трансконтинентальных поездов.

— И вам нужно исключить Пульмана из числа претендентов на контракт с Объединенной Тихоокеанской компанией.

— Вот именно.

— Расскажите подробнее о вагонах компании Пульмана. Чем они отличаются от вудраффских?

Эндрю дал краткий обзор инженерных решений по каждому типу вагонов, отметил различия в конструкции и размерах и признал, что пульмановские вагоны прочнее, тише и даже немного комфортнее вудраффских. Ирония в том, сказал он, что Пульман построил свои спальные вагоны, используя разработки Вудраффа.

— Похоже, Вудраффу будет непросто конкурировать с ним. А что, если объединить две компании?

— Я уже предлагал Пульману объединиться, причем сулил ему очень хорошие деньги. Я думал, что он согласится, — ведь ему нужны средства для расширения производства. Но он очень упрямый. И недоверчивый.

— Похоже, он достойный соперник, — пошутила я.

— Даже слишком достойный.

Мне в голову пришла одна мысль. Хотя Эндрю наверняка сам додумался до этой же идеи, а потом по какой-то причине отказался от нее. Все-таки решение слишком уж очевидное. Посмеется ли он над моим предложением?

— Вы сказали, что Пульман строит свои вагоны, используя разработки Вудраффа?

— Да.

— У Вудраффа есть патенты на эти изобретения?

Эндрю поднялся и начал расхаживать взад-вперед по купе.

— Патенты есть.

— А что, если вы пригрозите подать в суд на Пульмана за незаконное использование запатентованных разработок Вудраффа? Я забыла, как называются такого рода дела.

— Иски по нарушению патентного права. Интересная мысль.

— Да. Если он не соглашается по-хорошему объединиться с Вудраффом, то разъясните ему, что вы подадите на него в суд за нарушение патентного права. Вы говорили, ему нужны средства для расширения производства, значит, он не захочет тратить свой капитал на защиту в суде. Возможно, у него не останется выбора, кроме как принять ваши условия.

Мне показалось, что я услышала свое имя. Я прислушалась, но все было тихо. И снова переключила внимание на Эндрю. Он так долго смотрел на меня, что мне стало боязно. Что он сейчас скажет? Но вместо ответа он рассмеялся. Я совсем растерялась, не зная, как реагировать на этот смех.

— Клара, — произнес он, успокоившись. — Не меньше десятка профессиональных консультантов помогают мне с делом Пульмана, но отличное решение предложили мне вы — горничная моей матери. И придумали его меньше чем за минуту. Вы гений.

— Клара! — Сердитый голос хозяйки раздался прямо у меня над ухом. Миссис Карнеги вышла следом за мной в коридор, пребывая в ярости.

Обернувшись, я увидела ее злое, налитое кровью лицо и смущенно пробормотала:

— Прошу прощения, мэм.

— Почему ты так долго? Я отправила тебя к сыну с одним вопросом. О чем еще вы можете разговаривать столько времени?

Эндрю выглянул из купе с книгой в руке.

— Клара не виновата. Это я ее задержал, мама. Попросил подождать, пока не найду в багаже книгу. Я подумал, что тебе захочется почитать ее в путешествии.

Она шумно выдохнула и сказала:

— Хорошо. Клара, возьми книгу и возвращайся в мое купе. Эндрю, когда мы должны быть готовы к ужину?

Он сверился со своими карманными часами.

— Ровно через полчаса.

— Пойдем, Клара. Ты потеряла так много времени у дверей моего сына, что теперь нам придется спешить. Иначе я не успею переодеться к столу.

Разумеется, миссис Карнеги возложила всю вину на меня, а не на своего обожаемого Эндру.

— Да, мэм, — сказала я, глядя на книгу, которую он вручил мне. Это был его экземпляр «Авроры Ли».

Поезд замедлил ход, приближаясь к вокзалу на Тридцатой улице Нью-Йорка. Дорога от Питсбурга до Нью-Йорка, крупнейшего города Америки с населением более восьмисот тысяч человек, заняла шесть дней, и теперь путешествие подходило к концу. Все сумки уже были собраны и готовы для передачи носильщикам, мы переоделись в дорожную одежду. Я продолжала играть роль скромной, услужливой горничной, но внутри у меня все дрожало от мысли о скором прибытии на Манхэттен.

Миссис Карнеги стояла у окна, загораживая мне обзор, и мне приходилось тянуть шею, чтобы видеть, как поезд по лабиринту путей приближался к вокзалу. Зрелище не впечатляло: удушливый дым, сажа и гарь, как в Питсбурге, — чего я никак не ожидала. Я думала, что один из центральных нью-йоркских вокзалов должен быть безукоризненно чистым и роскошным — под стать самому городу.

Но я ошибалась. Поезд подъехал к невзрачному зданию из красного кирпича, похожему на складские постройки возле церкви Святого Патрика в Питсбурге, — зданию, насквозь пропитавшемуся несмываемой копотью индустриализации.

— На удивление простенько для вокзала Центральной железной дороги Нью-Йорка, — презрительно фыркнула миссис Карнеги.

— Особенно если учесть, что президент этой компании командор Корнелиус Вандербильт — богатейший человек Америки, — кивнул Эндрю. — Мистер Томсон никогда не допустил бы, чтобы станция Пенсильванской железнодорожной компании смотрелась так неказисто.

— Как говорится, о вкусах не спорят, — произнесла миссис Карнеги с таким важным видом, словно она — недавняя иммигрантка, приехавшая в Америку из Шотландии без гроша в кармане, и приверженица старомодных фасонов в одежде и прическах — была законодательницей вкусов. Я чуть не рассмеялась вслух.

Протиснувшись по узкому коридору, мы подошли к выходу из вагона.

— Мама, ты знала, что траурный поезд президента Линкольна проходил через эту станцию по пути на Восточное побережье? — спросил Эндрю. — Представь себе, здесь находился его гроб.

— Довольно мрачно, тебе не кажется? — поморщилась моя хозяйка.

— Ничего мрачного, просто момент в истории, — заметил Эндрю.

Меня удивили его слова. История знает немало жутких и мрачных событий. И если эти события остались в прошлом, то это вовсе не значит, что они стали оправданными и приемлемыми. Интересно, что сказал бы Эндрю об ужасных условиях жизни ирландских иммигрантов в Нью-Йорке, о которых мне столько рассказывали Патрик и Мейв? Что сказал бы Эндрю о моих соотечественниках, которые ютились в трущобах Нижнего Манхэттена, без окон и водопровода, по девять человек в одной комнате, кишащей крысами, и платили за это удовольствие четыре доллара — почти недельную зарплату? Он посчитал бы обоснованным с точки зрения истории, что мои родные вчетвером теснились в крошечной комнатке на сыром чердаке тетиного дома, а до ближайшего отхожего места им приходилось проходить четверть мили?

Неужели Эндрю забыл, кто он и откуда? Он сам иммигрант, и если бы он не сумел так подняться, то сейчас ничем не отличался бы от тысяч других приезжих, прозябающих в нищете. Я сразу же отругала себя за эту мысль. Кто я такая, чтобы его осуждать? Я сама пользовалась плодами его успеха. Я получала зарплату из его денег и путешествовала вместе с ним. Я помогала ему в делах и служила его матери, притворяясь совсем другой Кларой Келли. Так кто из нас забывался — он или я? Моя зависимость от его денег заставляла меня отказаться от собственной иммигрантской истории.

На платформе к нам подошел человек в форменном кителе с начищенными до зеркального блеска медными пуговицами и спросил с некоторой нерешительностью:

— Сэр, это вы мистер Карнеги?

— Да, это я.

— Прошу вас, следуйте за мной. Я провожу вас к вашей карете.

Мы вышли из здания вокзала на углу Десятой авеню и Тридцатой улицы. Носильщик загрузил в карету чемоданы Карнеги и мою скромную дорожную сумку. Мы расселись внутри и двинулись на юг к отелю «Сент-Николас», трясясь по неровным булыжным мостовым, испещренным выбоинами и ямами. Вытянув шею, я смотрела в окно на проплывающий мимо город. Высокие элегантные здания соседствовали с заброшенными пустырями или ветхими деревянными лачугами. Уличные торговцы с тележками, продававшие мидий, цветы, жареные каштаны и всевозможную экзотическую еду, конкурировали с модными магазинами, в витринах которых под полосатыми тентами были представлены новейшие модели дамских шляпок и перчаток. Коровы и козы бродили по широким полям рядом с элегантно одетыми мужчинами и женщинами, гуляющими по мощеным тротуарам. В открытые окна кареты проникала гремучая смесь запахов: дамских духов, жареных орехов, фабричного дыма и конского навоза. Мне хотелось скорее написать письмо домой и рассказать маме с папой и сестрам о диковинной мешанине всего, из чего состоял город Нью-Йорк. Может быть, мой рассказ сумеет развлечь их, тогда они ненадолго забудут о своих бедах.

Вскоре — по-моему, как-то уж слишком быстро — мы подъехали к входу в отель «Сент-Николас» на углу Бродвея и Брум-стрит. По дороге Эндрю рассказывал матери, что этот отель настолько роскошен — первое здание в американской истории, строительство которого обошлось больше чем в миллион долларов, — что с ним не сравнится даже «Астор Хаус», считавшийся до недавнего времени лучшим в городе. Я уже успела привыкнуть к восторженным преувеличениям Эндрю, но обнаружила, что в данном случае его заявление вполне обосновано.

И внутри, и снаружи отель «Сент-Николас» напоминал настоящий дворец — как я себе представляла современные дворцы: белый мраморный фасад, американские флаги над входом, великолепный просторный вестибюль с лестницей из беленого дуба, хрустальные люстры, картины на стенах и панели из красного дерева с золоченой отделкой.

Портье проводил Карнеги к стойке регистрации постояльцев, а я осталась стоять у белой романской колонны, рядом с многочисленными чемоданами миссис Карнеги, завороженно разглядывая богатых гостей отеля. Мимо меня проходили дамы, одетые в полосатые платья — настолько модные, что я даже не знала, как назвать эти фасоны, мужчины с галстуками и карманными платками ярких цветов, дети в нарядах, которые могли бы соперничать со свадебными одеяниями. Я настолько увлеклась этим зрелищем, что миссис Карнеги, по ее утверждению, пришлось трижды произнести мое имя, прежде чем я откликнулась. Хотя за ней водилась привычка преувеличивать недостатки в моей работе, в данном случае я была склонна ей поверить.

Портье и носильщики, нагруженные чемоданами, сопроводили нас в номер, состоявший из двух гостиных, двух спален и двух гардеробных, каждая — со своей отдельной ванной. Широкие окна с бархатными шторами, отделанными золотым шитьем, выходили на Бродвей. На стенах висели газовые светильники и зеркала, и сквозь приоткрытую дверь ванной я разглядела, что ее стены облицованы панелями орехового дерева. Номер был оборудован разными современными удобствами: от системы вызова персонала до центрального отопления.

При всей своей показной искушенности, миссис Карнеги не смогла сдержать возгласа восхищения:

— Ах, Эндра! Жалко, что твой отец не дожил до этого дня.

Упоминание о покойном мистере Карнеги меня поразило. О нем никто никогда не говорил. Он был словно призрак, одновременно всевидящий и незримый.

— Да, мама. Я тоже хотел бы, чтобы он это увидел. — Эндрю взял ее за руку. — Вы с ним достойны лучшего, — сказал он, при этом взглянув на меня.

Носильщики разнесли чемоданы по комнатам, и уже в самом конце один из них спросил, подхватив мою скромную дорожную сумку:

— Это ваше, мэм?

— Это вещи моей горничной, — ответила миссис Карнеги, указав на меня.

— Куда прикажете их отнести, мэм?

— В комнату для прислуги.

Портье обратился ко мне:

— Вас проводить в вашу комнату, мэм? Так вы сразу будете знать, где найти ваши вещи и где вам предстоит поселиться.

— Вы позволите, миссис Карнеги? — спросила я, сгорая от любопытства. Если судить по обстановке отеля, комнаты для прислуги здесь тоже должны быть невероятно роскошными.

— Да, Клара. Но сразу же возвращайся, чтобы скорее начать распаковывать вещи.

Я сделала ей реверанс и вышла из номера следом за портье. Он привел меня в дальний конец коридора, к неприметной двери, за которой обнаружилась лестница, ведущая на самый верхний этаж, к номерам для прислуги. Эта темная лестница из обычной сосны, без всяких декоративных излишеств, разительно отличалась от шикарной парадной лестницы в вестибюле. Отведенный мне номер, чистый, но скромно обставленный — с односпальной кроватью, умывальным столиком, маленьким комодом на три ящика и узким платяным шкафом, — напоминал мою спальню в «Ясном луге».

И как тогда понимать слова Эндрю о том, что я тоже достойна лучшего? Не зря же он посмотрел на меня, когда произнес эту фразу. Впрочем, горничная и не должна ожидать большего, напомнила я себе. Однако контраст между номером Эндрю и моей собственной комнатой вызвал в памяти предостережения мистера Форда насчет хозяев и служанок. Хотя я постоянно твердила, что мои отношения с Эндрю совсем другие и мне не нужно ничего бояться, я все-таки мысленно помолилась Деве Марии, чтобы мрачные предсказания мистера Форда не сбылись. Потому что если я оступлюсь, то упаду не одна. Я утяну с собой в пропасть всю свою семью.

Миссис Карнеги заявила, что пребывание в Нью-Йорке требует обновления гардероба. Эндрю организовал встречи с лучшими городскими портнихами, которые сами являлись к ней в номер отеля «Сент-Николас», где миссис Карнеги и ее старший сын собирались провести всю осень. Так что первые дни в Нью-Йорке, пока Эндрю с утра до вечера встречался с инвесторами и руководителями железных дорог, я провела в стенах отеля, рассматривая эскизы моделей и образцы тканей вместе с хозяйкой и приходившими к ней портнихами. В результате всей суматохи у миссис Карнеги появилось четыре новых платья, которые, на мой взгляд, практически не отличались от всех остальных ее платьев, если не считать нескольких дополнительных оборок на юбках и небольшой корректировки в фасоне лифа. Я старалась не думать об их стоимости и о том, как пригодились бы эти деньги моей семье.

Но я знала, что моя хозяйка не войдет в нью-йоркское общество без идеальных нарядов, особенно в свете намеченного на ближайшую пятницу вечера в Музыкальной академии, где, как нам сообщили, обычно собирался весь высший свет. Всем было известно, что в высших кругах нью-йоркского общества заправляли женщины. Безусловно, не любые женщины, а жены и дочери из немногочисленных богатейших семей, потомков первых голландских переселенцев, сколотивших свои состояния на торговле и считавших себя настоящей элитой из старой гвардии, в отличие от нуворишей, разбогатевших на нефти, железных дорогах и фондовых рынках — как те же Карнеги. К таким нуворишам великосветские дамы Нью-Йорка относились со сдержанным презрением и не спешили принимать их в свой круг. Впрочем, ни Эндрю, ни его не менее честолюбивая мать не собирались сдаваться, даже не попытавшись.

— Как идут дела с платьями, мама?

Зычный голос Эндрю донесся даже до гардеробной номера миссис Карнеги, где я штопала ее чулки. Иногда мне казалось, что я только и делала, что подшивала и чинила хозяйкины вещи.

— Замечательно, Эндра. Я думаю, ты будешь доволен.

— Прекрасно. Я хочу, чтобы ты выглядела лучше всех на опере в Музыкальной академии.

— К чему столько хлопот и пустой суеты? Дома в Хоумвуде мы общаемся с лучшими людьми Питсбурга, и нам всем достаточно званых обедов и чаепитий с вистом.

— В том-то и дело, мама. Мы с тобой можем себе позволить окунуться в культурную жизнь Нью-Йорка, а не довольствоваться тем, чего «достаточно».

Миссис Карнеги рассмеялась.

— Ах, Эндра. Тебе всегда всего мало.

— Погода сегодня чудесная. Не желаешь сходить на прогулку? Сколько дней ты просидела в отеле практически взаперти, встречаясь лишь с портнихами и модистками?

— Я бы не сказала, что «взаперти», Эндра. Ты знаешь, что в фойе нашего отеля есть почтовое отделение, книжная лавка, туристическое агентство, телеграфная контора и четыре ресторана? А еще пять общих гостиных! В одной из них — парчовые шторы с настоящим золотым шитьем и свежие цветы в вазах, которые ежедневно меняют. Расточительство как оно есть! — Моя хозяйка прищелкнула языком. — Никакой экономии.

— Тебе больше не нужно заботиться об экономии, мама. Ты можешь позволить себе любые траты. — Скрипнуло кресло, и я поняла, что Эндрю поднялся на ноги. — Пойдем, прогуляемся по Бродвею.

— С удовольствием. Я позову Клару, она поможет мне приготовиться к выходу.

— Давай возьмем Клару с собой, — предложил он.

Сердце мое замерло при мысли о предстоящем выходе в город.

— Зачем нам Клара? — Голос хозяйки заметно напрягся.

— Я подумал, что это будет полезно.

— Мы обойдемся и без нее, Эндра. Вряд ли мне понадобится ее помощь на короткой прогулке по улице. Ты будешь рядом, и если я вдруг устану, то обопрусь о твою руку.

— Ты не поняла, мама. Я имел в виду, что ей самой будет полезно узнать, где находятся ближайшая аптека, галантерея, шляпная мастерская и прочие дамские магазины.

— Да, пожалуй. Ей следует знать, куда придется ходить по моим поручениям.

Очень скоро мы вышли на улицу и сразу же окунулись в суматошное безумие Бродвея. В этот раз я не злилась из-за того, что мне приходилось всюду следовать за хозяйкой, ни на миг не упуская ее из виду. Наоборот, я радовалась, что у меня есть ориентир, по которому можно держать направление. Иначе я точно потерялась бы среди стука копыт, скрипа колес, криков уличных торговцев и голосов сотен разных людей.

Иногда мистер Карнеги замедлял шаг, чтобы указать на перчаточную мастерскую или аптеку с хорошим выбором лекарств, но в остальном мы шагали в хорошем темпе, пока не дошли до небольшого прекрасно ухоженного парка с раскидистыми деревьями, извилистыми дорожками и множеством скамеек, приглашающих присесть отдохнуть.

— Мама, — сказал Эндрю, когда мы вошли в парк через высокие кованые ворота. — Если тебе вдруг захочется передышки от чудес под крышей «Сент-Николаса», я рекомендую этот парк. Я часто захожу сюда по вечерам, подышать свежим воздухом, прежде чем возвращаться к тебе в отель. — Он обращался к матери, но смотрел на меня. Я сразу все поняла.

В воздухе плыли мелодии «Нормы» Винченцо Беллини. Я закрыла глаза и полностью отдалась дивной музыке, на миг позабыв, что сидела не в зале, а в фойе, на длинной скамье, предназначенной для прислуги. Хотя опера была мне незнакома, некоторые мелодии навевали воспоминания о классических композициях, которые мы с сестрами разучивали дома в Голуэе. В то время как наши соседи играли и пели ирландские баллады, нарушая закон, запрещающий всякую голуэльскую культуру, отец прививал нам вкус к более возвышенной музыке. Это еще одна причина, по которой я не пользовалась особой популярностью среди голуэйских парней.

Я уже несколько недель не получала писем от Элизы. Конечно, корреспонденция приходила в Питсбург, и пересылка в Нью-Йорк занимала какое-то время, но настолько длительный перерыв настораживал. Что происходило дома? Как справлялась моя семья? Мне претила необходимость притворяться в переписке, будто я не знала об отцовской причастности к фениям, и подавлять злость на папу, подвергшему опасности всю семью. Какими бы ни были мои опасения по поводу собственного положения в доме Карнеги, я понимала, как сильно мне повезло: у меня была еда, крыша над головой и зарплата, достаточная, чтобы поддержать семью, — и, возможно, я сделаю для них даже больше, если все-таки получу те премиальные деньги за акции, которые Эндрю оформил на мое имя.

Девушка-горничная, сидевшая справа от меня, тихонько откашлялась. Я приветливо улыбнулась ей, готовая завести разговор, но она отвела взгляд и повернулась к своей соседке по правую руку. Они принялись о чем-то шептаться, а я даже слегка растерялась. Кажется, я не сделала ничего, что могло бы ее обидеть.

Музыка смолкла, и капельдинеры открыли двери, ведущие в зал. Зрители — элегантно одетые дамы и джентльмены — начали выходить в фойе, где во время антракта работал буфет и подавали аперитивы. Знакомые дамы приветствовали друг друга осторожными объятиями — чтобы не смялись прически и платья, — а джентльмены здоровались, пожимая руки.

Эндрю и миссис Карнеги тоже вышли из зала. Я смотрела на них, и внутри у меня все сжималось. Оба невысокого роста, они выглядели совсем крошечными на фоне статных, высоких мужчин и женщин — и до ужаса старомодными в своих парадных нарядах, хотя нас уверяли, что и костюм Эндрю, и платье его матери сшиты по самой последней моде. Эндрю сделал вид, что потягивает шампанское из хрустального бокала, и попытался заговорить с джентльменом, стоявшим рядом. Я наблюдала за ним, нервно кусая губы.

— Глянь на этих двоих, — донесся до меня шепот девушки, которая не пожелала со мной познакомиться. Она обращалась все к той же соседке справа. Они обе смотрели на Эндрю и миссис Карнеги.

— Смелые люди, если отважились показаться среди высшего общества, — так же шепотом ответила ее соседка.

— Как будто их в него когда-нибудь примут.

— Ты обратила внимание на длину рукавов этой дамочки? Откуда она взяла этот фасон? Наверняка из какой-нибудь мещанской газеты. Никто из дам высшего общества не позволит себе выйти в свет с рукавами до середины кистей. Рукава должны прикрывать только запястья. — В голосе девушки слышался ужас от столь вопиющего нарушения тайных правил приличия.

— Представляю, что говорит об этой парочке моя хозяйка, миссис ван Ренсселер, своей подруге миссис Моррис. Видишь, как они на них смотрят? Словно на какое-то диво!

— Впрочем, откуда бы этой женщине знать о надлежащей длине рукавов? Как говорит миссис Райнлендер, моя хозяйка… — Речь девушки-горничной сделалась тоньше и звонче, и в ней появился почти британский акцент: — «Не надо, чтобы о наших обычаях знали повсюду. Демократия демократией, но нельзя допускать в наш избранный круг всех и каждого».

Вторая девушка захихикала.

— Моя хозяйка твердит то же самое. Наверняка миссис ван Ренсселер и миссис Моррис разбирают по косточкам осанку этой дамы. Видишь, как она горбится? Где ее гордая стать? Где лебединая шея?

— Нельзя винить наших хозяек за то, что они так дивятся на этих двоих. Они обе почти не выходят из дома, общаются с узким кругом знакомых, и развлечений у них не так много. Эта маменька с сыном, думаю, кажутся им экзотическими животными из зверинца.

Девушки-горничные продолжали высмеивать Карнеги, а я мысленно молилась Деве Марии о том, чтобы антракт поскорее закончился и у этих девиц больше не было повода для злословия. Словно в ответ на мои молитвы прозвенел гонг, призывающий зрителей в зал.

— Как ты думаешь, Клара, вечер удался? — спросила хозяйка.

Именно этого вопроса я и боялась. Каждое утро, после выхода в свет накануне — в оперу, на концерт или ужин в ресторане «Дельмонико», — миссис Карнеги неизменно интересовалась, насколько успешно прошло вчерашнее мероприятие.

Я многое знала, но не могла сказать правду. Я провела немало вечеров, сидя на скамьях для прислуги в фойе Музыкальной академии, театров и ресторанов, и успела наслушаться разговоров других служанок, которые сплетничали о высшем обществе Нью-Йорка и высмеивали потуги Карнеги войти в него, причем девушки не таились, даже зная, что я их горничная. Я уже уяснила, что вечерние выходы Карнеги на периферию нью-йоркского высшего света — в те единственные места, где сливки общества появлялись публично, — не одобрялись элитой, ревниво охраняющей свои границы. Несмотря на все богатство Эндрю, местная «старая гвардия» никогда не пропустит Карнеги в этот круг.

Да, я не могла сказать правду. И поэтому солгала:

— Ваше платье было самым красивым во всем ресторане, мэм.

Миссис Карнеги сдержанно улыбнулась.

— Но ведь там были дамы моложе меня, и в нарядах гораздо красивее.

— На мой взгляд, их наряды уж слишком фривольные, мэм. Я считаю, что платье должно отличаться безупречным стилем и качеством и соответствовать всем стандартам моды. Ваш наряд в этом смысле остается вне конкуренции.

Мои усилия вознаградились еще одной сдержанной улыбкой.

— В «Дельмонико» странный способ подачи блюд, — заметила миссис Карнеги. — Их приходится выбирать из меню. К этому надо привыкнуть.

— Мои прежние хозяйки в Ирландии предпочитали именно такой способ: выбор из списка в меню. — Из подслушанных разговоров я знала, что ресторанные меню, позволяющие заказать каждое блюдо отдельно, а не в комплексе, были созданы по образцу, принятому в Европе. Я рассудила, что это будет вполне безопасное замечание.

— Я все думаю, когда же нас пригласят на прием к кому-то из настоящих ньюйоркцев. Почти все наши знакомые здесь — это руководители железнодорожных компаний, прибывшие в Нью-Йорк по делам. А больше мы с Эндрю ни с кем не общаемся. — Она словно размышляла вслух. — В Питсбурге было гораздо проще заводить нужные знакомства. Мы переехали в подходящий район, подружились с соседями. И сразу же начались званые ужины, концерты и чаепития.

Что я могла ей ответить? Что здесь, в Нью-Йорке, такого не случится? Что никто из богачей «старой гвардии» вроде Рокфеллеров или Райнлендеров никогда не пригласит Карнеги на чай в свой особняк на Четырнадцатой улице? Неужели они ради этого и приехали в Нью-Йорк? Какой в этом смысл? Когда я думала о настоящих, серьезных проблемах, с которыми приходилось сталкиваться многим людям, таких как нехватка денег, недостаток еды и отсутствие нормального жилья, — о проблемах, известных не понаслышке и самой миссис Карнеги, — это стремление в высший свет казалось мне легкомысленным и пустым.

Поэтому я промолчала.

Словно прочитав мои мысли, миссис Карнеги пояснила:

— Я хочу, чтобы Эндра вращался в наивысших нью-йоркских кругах. Он этого достоин. — Она придирчиво оглядела в зеркале свою прическу, которую я только что уложила.

Мне было любопытно узнать, хотел ли Эндрю того же. Если я не собиралась давать волю чувствам и твердо решила ограничить наше с ним общение исключительно деловой сферой, то его отношение к высшему нью-йоркскому обществу не должно бы меня волновать. Однако я волновалась, и само это волнение уже говорило о многом.

Я получила ответ в тот же день. Уставшая после долгих хождений по магазинам в поисках идеальных зимних перчаток, миссис Карнеги прилегла отдохнуть раньше обычного. Как только она задремала и все звуки в ее спальне стихли, я тут же схватила пальто и помчалась на улицу. Я уже заготовила себе оправдание: если мне встретится кто-нибудь из знакомых Карнеги, я скажу, что хозяйка отправила меня в аптеку.

Обычно мы встречались с Эндрю гораздо позже, но я нисколько не сомневалась, что он уже ждал меня в парке. Я хорошо знала его расписание — каждое утро за завтраком они с матерью обсуждали свои планы на день в моем присутствии, — и его встреча с банкирами из Атлантического национального банка должна была завершиться еще час назад. Все последние недели мы с ним составляли список возможных инвесторов, готовых участвовать в новых железнодорожных проектах, и выявляли ключевых игроков на этом огромном, во многом таинственном рынке. Иногда мы спорили: например, я считала, что местные банки, действующие в регионе, где будет строиться мост, охотнее выделят деньги на его сооружение, Эндрю же настаивал на том, что крупные ссуды от национальных банков обеспечат проектам больший престиж, а значит, и дальнейшее финансирование. Но все наши споры решались мирно, и меня всегда поражало, с каким уважением Эндрю относился к моим идеям.

Правда, сегодня меня беспокоили не только вопросы большого бизнеса. Кто он, этот человек, с которым я связывала надежды на будущее моей семьи? Что для него по-настоящему ценно?

Эндрю уже сидел на нашей любимой скамейке под густой сенью деревьев. Увидев меня, он улыбнулся и поднялся. Мы оба уселись и сразу же заговорили о его сегодняшней встрече с банкирами, не опасаясь, что нас увидит кто-нибудь из знакомых, — ведь здесь их практически не было. В Нью-Йорке я ощущала невероятную свободу, которой лишилась, покинув родной Голуэй. Здесь, в безымянной суете большого города, вдали от посторонних глаз и ушей, мы с Эндрю могли говорить искренне и свободно.

К волновавшему меня вопросу я подступила издалека:

— Значит, вы все же решили добиваться финансирования через нью-йоркские банки?

— Знаю, вам не нравится эта идея, но я убежден, что поддержка со стороны банковского сообщества Нью-Йорка придаст нашим проектам определенную авторитетность, — сказал он, пыхнув сигарой.

— Вы уверены, что вами движут только соображения «авторитетности»?

— Что вы имеете в виду?

— Возможно, вам кажется, что поддержка со стороны крупных банков Нью-Йорка обеспечит вам доступ в местное высшее общество?

Он густо покраснел, тем самым подтвердив мои подозрения.

— Почему вы об этом спросили, Клара?

— Кажется, ваша мама полна решимости примкнуть к недоступному высшему свету Нью-Йорка. Вы любите ее, постоянно стремитесь порадовать и, вероятно, полагаете, что деловые связи и есть путь наверх.

— Одно не исключает другое, — осторожно проговорил он.

— Не исключает, но и не гарантирует.

— Откуда вам знать?

В его голосе появились жесткие, воинственные нотки, какие я слышала во время спора с мистером Скоттом и мистером Томсоном. Лицо Эндрю тоже переменилось: обычное дружелюбное выражение как будто скрылось за темной, непроницаемой маской.

Я совершенно забыла о своем положении служанки в доме, где он был хозяином. О положении, которое оставалось неизменным, несмотря на наши с ним необычные отношения и его обещания, что скоро у меня будут собственные деньги. Я чуть отодвинулась от него и сказала:

— Прошу прощения. Я переступила границы дозволенного.

Темная маска исчезла, и он снова стал прежним — тем Эндрю, которого я знала.

— Клара, между нами нет и не может быть «границ дозволенного». Наше общение — по-настоящему искреннее и честное, и тем оно ценно. Если вы говорите, что двери в нью-йоркское высшее общество останутся закрытыми, независимо от моих деловых связей с местными банкирами, то я вам верю.

Я попыталась ему объяснить:

— Слуги говорят более откровенно в компании других слуг и высказывают суждения, на которые не решаются их хозяева.

— Вы что-то услышали?

— Не только услышала, но и многое поняла из разговоров прислуги. У представителей высшего света Нью-Йорка нет титулов, как у аристократов в Европе, поэтому им приходится придумывать, чем они могут отличаться от простых горожан. У них существуют особые правила, почти как в тайном обществе. Правила, неизвестные за пределами их тесного круга.

— О каких тайных правилах вы говорите?

— Вроде бы мелочи, незаметные посторонним. Длина рукавов. Фасон платья или костюма. Манера держаться. Особые обороты в речи. Так они отличают своих от чужих. И не пускают «не тех» людей в свой обособленный, замкнутый мир. — Я помедлила, не зная, стоит ли продолжать. Ему вряд ли понравится то, что я собиралась сказать. Меня заранее страшила его вероятная реакция. Она могла многое поведать о его истинной натуре.

Но все же решилась продолжить:

— Эндрю, скорее всего, они будут вести с вами дела, однако никогда не примут в свой круг. Командор Вандербильт уже много лет добивается положения в высшем свете, и на него до сих пор смотрят свысока. Притом что он президент Центральной железной дороги Нью-Йорка и урожденный американец, а не недавний иммигрант. Недавнему иммигранту практически нереально примкнуть к элите нью-йоркского великосветского общества. Возможно, вам стоит сосредоточить усилия на мистере Вандербильте и его круге общения. Это вполне достижимая цель.

Он прищурился с выражением сосредоточенности и решимости, так хорошо мне знакомым. В нем пробудился азарт борьбы.

— Как можно узнать эти тайные правила высшего света?

Такой вопрос удивил и разочаровал меня. Я почему-то была уверена, что у него — как и у меня самой — вызовет острое отторжение этот социальный барьер, отмеченный неприятием иммигрантов. Если Эндрю так сильно стремился к вершинам общества, то никакого совместного будущего у нас с ним быть не могло. Хотя я упорно твердила себе, что наши отношения сосредоточены лишь на бизнесе, мои чувства к нему и мечты никуда не исчезли. В высшем свете нет места для бывшей служанки, а значит, мне нужно заранее смириться с безрадостными перспективами и оставить пустые надежды.

— Зачем вам знать их секреты? Вы надеетесь все-таки войти в их круг?

Его глаза широко распахнулись. Кажется, он не ожидал такого вопроса.

— Я никому не позволю взять надо мной верх.

Никогда прежде я не слышала, чтобы он так прямо и откровенно говорил о своих честолюбивых стремлениях. Я невольно повысила голос:

— Эти люди из старого нью-йоркского высшего общества не принимают идею равенства. Они ставят себя выше всех остальных. Я думала, вы выступаете за свободу и равные возможности для всех. А местная элита исповедует прямо противоположные взгляды.

— Пока что ни бедность, ни недостаток образования, ни культурные различия не помешали моему восхождению наверх.

— Зачем вам стремиться наверх, к тем, чьи взгляды противоречат вашим собственным? К тем, кто ставит себя выше вас? Одно только их высокомерие уже очень многое говорит об их отношении к демократии.

— Это вызов, Клара. Я никогда не пасовал перед вызовом.

— Разве вы не говорили, что вам нравятся американские принципы равенства и возможность подняться над собственным положением, которая здесь открывается перед каждым? Это те самые принципы, за которые боролись ваши предки в чартистском движении и за которые борется мой отец. И ваш успех — наглядный пример того, как высоко может подняться простой человек, получив такие права. Вам надо прокладывать другой путь, Эндрю. Собственный путь.

Он резко встал и сердито уставился на меня. Его лицо словно окаменело, взгляд сделался жестким, будто кремень.

— Никто не смеет указывать, что мне делать, Клара. Ни Скотт, ни Томсон, как вы сами могли убедиться. Ни моя мать. И уж тем более не вы.

Сестра милосердия в белом форменном платье вышла из спальни миссис Карнеги и тихо прикрыла за собой дверь.

— Ее кашель проходит, сэр. Но ей нужно следить за дыханием и проводить регулярные лечебные процедуры.

— Как вас вызвать, если нам потребуется ваша помощь? Через портье? — спросил Эндрю, хмурясь от беспокойства за мать.

Пару дней назад моя хозяйка слегла с простудой — состояние, весьма необычное для такой энергичной женщины, никогда не жалующейся на здоровье. Накануне у нее начался сухой кашель, сильно встревоживший ее сына, хотя, с моей точки зрения, это было результатом обычного переутомления. Нью-Йорк с его поздними вечерними мероприятиями и бешеным ритмом городской жизни измотал миссис Карнеги, и ей следовало хорошенько отдохнуть. Но позволить себе этот отдых она могла лишь по болезни.

— Я останусь с ней на всю ночь, сэр. Посмотрим, как она будет чувствовать себя завтра утром, — сказала сестра милосердия и добавила, быстро взглянув на меня: — Но не думаю, что это что-то серьезное.

— Вы уверены? — уточнил Эндрю с видимым облегчением. Он не привык к тому, чтобы его мать, женщина во всех отношениях сильная, проявляла слабость, и ее болезнь, даже легкая, не на шутку его напугала.

— Да, сэр. Хотите с ней повидаться, пока она не уснула?

— Конечно. — Он глубоко вздохнул и вошел в спальню к матери.

Я испытала огромное облегчение, когда он скрылся за дверью. После того неприятного разговора в парке наши с ним отношения сделались напряженными. Я его знала совсем с другой стороны, и то, как он проявил себя в той беседе, мне не понравилось. Он стремился в элиту нью-йоркского общества, где для меня не было места. Я убеждала себя оставить пустые мечтания о том, что когда-нибудь мы с Эндрю сможем дать волю взаимным чувствам — да, у меня возникали такие мечты, как бы я ни старалась их подавить, — и сосредоточиться на долге перед семьей. Моя эмоциональная привязанность к Эндрю мешала этой сосредоточенности, и я сомневалась, что смогу и дальше поддерживать с ним исключительно деловое общение. Мне следовало довольствоваться своим жалованьем у миссис Карнеги и щедрым подарком Эндрю в виде пакета акций. Очень мягко, чтобы не задеть его гордость и не дать ему повода рассердиться и уволить меня или отобрать акции, я сохраняла дистанцию и уклонялась от его упорных попыток поговорить наедине.

Мы с сестрой милосердия остались в гостиной одни. Ее накрахмаленная до хруста белоснежная форма и спокойная, деловая манера держаться произвели на меня впечатление, и мне захотелось побольше узнать о ее профессии.

— Вы давно служите сестрой милосердия?

— Еще в детстве меня вдохновили газетные заметки о Флоренс Найтингейл. Вы знаете, кто это?

— Да. Когда я была маленькой, у нас в Ирландии рассказывали о ее работе во время Крымской войны.

Она улыбнулась.

— Это пример подлинного героизма и служения людям. В юности я хотела учиться сестринскому делу, чтобы пойти по стопам мисс Найтингейл, но оказалось, что в нашей стране такая возможность есть лишь у монахинь. У нас не было школы для медсестер, как та школа в Англии, которую открыла мисс Найтингейл. Когда началась Гражданская война, армия Союза объявила, что ищет женщин-добровольцев для создания корпуса сестер милосердия, которые пройдут подготовку в военных полевых госпиталях. Я вызвалась сразу.

— Я не знала, что женщины служили в армии.

— Это неудивительно. Мы шли добровольцами и поэтому не состояли на официальной службе. Насколько я знаю, в газетах о нашей работе не сообщали.

Пораженная ее инициативностью и отвагой, я сказала:

— Спасибо за вашу работу и службу, мисс… — Я смущенно умолкла, сообразив, что не знаю, как ее зовут.

— Карлайл. Моя фамилия Карлайл.

Я сделала ей реверанс и представилась:

— А я мисс Келли. Очень рада знакомству, мисс Карлайл. Для меня это честь и огромное удовольствие.

Я сидела на узкой кровати в своей спальне на этаже для прислуги и штопала черные шелковые чулки миссис Карнеги. Мне не нравилось рукодельничать в этой сумрачной комнате без окон. Гораздо удобнее было бы расположиться в мягком кресле у окна в гардеробной хозяйки и штопать при свете дня или под яркой газовой лампой. Но выбирать не приходилось: сегодня о миссис Карнеги заботилась мисс Карлайл, и я ушла к себе. За шитьем я размышляла о профессии сестры милосердия. Раньше я никогда не задумывалась о том, что у женщин бывают и другие профессии — за пределами сферы обслуживания или замужества (если считать замужество профессией). Куда еще женщина могла устроиться на работу? Например, Эндрю нанимал девушек-телеграфисток для своей телеграфной компании, но это была очень редкая возможность.

В дверь постучали. Я откликнулась не сразу, потому что со мной здесь никто не общался и я никого не ждала. В коридоре я часто встречала других служанок — только женщин, мужчины жили в отдельном крыле — и приветливо им кивала, но они не пытались со мной познакомиться: все равно это знакомство было бы очень недолгим, ведь все мы здесь находились временно.

— Мисс Келли, — донесся из-за двери незнакомый женский голос. — Курьер принес вам посылку.

Посылку? Кто, скажите на милость, будет слать мне посылки? Уж точно не моя семья, а кроме них мне никто даже писем не писал. Я забрала большую картонную коробку у гостиничной горничной, следившей за порядком на этаже женской прислуги, и, закрыв дверь, положила ее на кровать поверх тонкого синего покрывала. Длинная прямоугольная коробка почти с меня ростом была перевязана розовой атласной лентой и пахла сушеной лавандой.

Я потянула за кончик ленты, убрала ее в сторону и осторожно приподняла крышку. В коробке лежало пышное платье из шелка цвета небесной лазури. Широкая бархатная лента более темного голубого оттенка опоясывала талию и шла как бы шнуровкой по переду лифа до самого ворота. Крошечные синие кристаллы, украшавшие горловину, создавали иллюзию сапфирового ожерелья.

Это изысканное и нарядное платье, подобающее для бала или вечера в Музыкальной академии, наверняка попало ко мне случайно. Хотя непонятно, как курьер от портнихи мог совершить столь очевидную и вопиющую ошибку. Тем более что, передавая посылку, он назвал мое имя.

Я уже собиралась закрыть коробку и отнести ее вниз к портье, как вдруг заметила в складках юбки маленький плотный конверт. Он был не подписан и не запечатан, и я решила проверить, что там внутри.

Я спускалась по парадной лестнице «Сент-Николаса» медленно и осторожно, маленькими деликатными шажками. В таком сверкающем, великолепном наряде я притягивала взгляды и ощущала себя странно и неуютно, так как привыкла быть невидимкой. Хотелось сжаться в комок и сделаться крошечной и незаметной, что было никак невозможно в роскошном платье, предназначенном для привлечения внимания.

Взоры окружающих устремлялись на меня — или мне так казалось. Видели ли они ирландскую фермершу за элегантной нью-йоркской леди, величаво плывущей по лестнице? Заподозрил ли кто-то во мне обманщицу и самозванку? Я боролась с желанием развернуться и убежать в свою темную спальню на этаже для прислуги, где жила одной лишь ложью. Я долго размышляла о том, стоило ли принимать приглашение Эндрю — и что оно означало для моего представления о нас: кем являлся каждый из нас по отдельности и кем мы были вместе. В конце концов я четко осознала, в чем заключалась моя ответственность перед собой и всей моей семьей, — и приняла приглашение, держа в голове эти соображения.

Эндрю ждал у подножия лестницы и тоже смотрел на меня во все глаза. Под его пристальным взглядом мне стало совсем неловко, и я даже задумалась, хорошо ли сидит на мне платье. В моей комнате было лишь крошечное ручное зеркальце на комоде, так что я не сумела увидеть себя перед выходом. К тому же у меня возникли серьезные проблемы с тем, чтобы самостоятельно зашнуровать замысловатый корсет, прилагавшийся к платью, затянуть все завязки и застегнуть мелкие пуговки на спине, — однако в итоге я окончательно избавилась от сомнений в необходимости помощи горничных. Я надеялась, что сумела справиться с этим изысканным платьем и что оно сидело на мне, как должно.

Когда я сошла с нижней ступеньки, Эндрю не взял меня под руку, как того требовал этикет, а продолжал изумленно смотреть на меня.

— Со мной что-то не так? — все-таки спросила я.

— Вовсе нет, — сказал он, краснея до корней волос. — Просто вы… совершенно другая.

— Совсем на себя не похожая?

— Наоборот, Клара. Вы сейчас еще более настоящая. Как будто форма служанки — это лишь маскарадный костюм, а это платье — ваше естественное одеяние.

Теперь пришел мой черед покраснеть.

— Спасибо за платье, Эндрю. Я не уверена, что допустимо принимать такой щедрый подарок, но, как вы видите, решила забыть о приличиях. По крайней мере, на сегодняшний вечер.

— Я рад, что вы приняли его. Это значит, что я прощен.

Он взял меня под руку, и мы пошли через сверкающий позолотой вестибюль «Сент-Николаса». Я пыталась двигаться легким, скользящим шагом, как ходят настоящие светские дамы, но быстро оставила эти попытки. Вечернее платье было намного теснее и жестче, чем привычное мне одеяние служанки, и я боялась, что выгляжу скорее наигранно, чем элегантно. И все же, когда мы с Эндрю шли к выходу, коридорные и портье почтительно кланялись, а швейцар распахнул перед нами дверь, чего никогда не сделал бы перед невидимой горничной Кларой Келли. Я как будто проходила здесь впервые. Теперь я поняла, почему Эндрю так рвался войти в высшие светские круги, хотя по-прежнему не одобряла это стремление.

Всю дорогу в карете от Бродвея до Юнион-сквер мы молчали. После того злополучного разговора в парке между нами многое переменилось — наши с ним разногласия никуда не исчезли, как не исчезли и мои горькие мысли о том, чего хотел Эндрю и что это значило для меня, — и мы оба не знали, как начать разговор и о чем говорить. К тому времени, когда мы подъехали к зданию Музыкальной академии, я решила на сегодняшний вечер принять свою новую роль. Вжиться в нее точно так же, как вжилась в роль другой Клары Келли. А потом будь что будет.

Выходя из кареты, я улыбнулась Эндрю. Он снова взял меня под руку, и мы вступили в освещенное свечами театральное фойе. Я уже держалась так, словно сама принадлежала к этому миру богатства и изысканной роскоши. Капельдинер встретил нас у дверей в зрительный зал и почтительно проводил к местам в партере. Усевшись в мягкое, обитое бархатом кресло, я оглядела огромное пространство: красная парчовая отделка, золоченая лепнина, пасторальные фрески и хрустальная люстра размером с карету. Интерьер оказался гораздо более великолепным, чем я представляла себе, сидя в фойе на скамье для прислуги.

Наверняка это был самый большой в мире оперный театр. Пять ярусов поднимались к сводчатому куполу высотой футов в восемьдесят. На всех ярусах располагались частные ложи, каждая — с собственным позолоченным балконом и восемью креслами.

— Это те самые ложи, о которых судачили горничные, — прошептала я себе под нос.

— Прошу прощения, Клара. Я вас не расслышал.

Я прошептала чуть громче:

— Эти частные ложи напомнили мне один разговор между горничными. Я сидела поблизости и невольно подслушала. Семьи из «первой десятки»…

— Что такое «первая десятка»?

— Это самая верхушка нью-йоркского высшего света. Они финансировали строительство Музыкальной академии и зарезервировали за собой частные ложи для себя и своих друзей. Вандербильты и другие богатые люди, не вхожие в высшее общество, уже много лет безуспешно пытаются получить доступ в эти ложи. А теперь ходят слухи, что обеспеченные предприниматели и торговцы, не имеющие своих лож, построят себе другой оперный театр, еще более грандиозный. Театр, который затмит Музыкальную академию и разорит ее.

— Интересно, — проговорил Эндрю, пряча в бороде озорную улыбку. — Но меня, разумеется, больше не интересуют дела нью-йоркского высшего света — если только они не касаются моего бизнеса.

Я улыбнулась, радуясь перемене его мнения. Но потом подумала, что перемена выглядит слишком уж радикальной (вдруг он сказал это лишь для того, чтобы сделать приятное мне?), и моя улыбка тут же погасла.

Свет в зале померк, оркестр заиграл первые такты «Травиаты». Я уже прослушала две оперы и одну симфонию, сидя под дверью в зрительный зал, однако не была готова к грандиозному зрелищу, сопровождавшему музыку. Красный бархатный занавес разъехался в стороны, открывая роскошный парижский салон, где проходил светский прием и величественные герои спектакля выпевали свою трагическую историю.

Захваченная волнующей историей любви Альфреда и Виолетты, я полностью погрузилась в происходящее на сцене. Хотя мне хотелось, чтобы Виолетта ответила на чувства Альфреда и ушла к нему от своего любовника, барона, я очень остро сопереживала ее внутреннему конфликту, вызванному растущими чувствами к Альфреду (È strano… Ah, fors’è lui[10]) и стремлением к свободе (sempre libera[11]). Мое сердце рвалось на части, когда Виолетта, все же поддавшаяся эмоциям, согласилась уйти от Альфреда по настоянию его отца, утверждавшего, что ее отношения с Альфредом губят не только его собственную репутацию, но и репутацию всей его семьи.

Не понимая, в чем дело, я шепотом спросила у Эндрю:

— Почему отношения Альфреда и Виолетты губят его репутацию?

— Виолетта — куртизанка, — прошептал он в ответ.

Мои глаза округлились от изумления. Я знала, кто такие куртизанки. И порадовалась полумраку в зале, помешавшему Эндрю увидеть, как вспыхнули мои щеки.

Я чуть не расплакалась от горестно-трогательной арии Виолетты в конце второго акта (di questo core non puoi comprendere tutto l’amore[12]), но все же сумела сдержать подступившие слезы. В антракте мы с Эндрю вышли в фойе, где был устроен буфет с прохладительными напитками. Прогуливаясь среди зрителей — светских дам и джентльменов, за которыми еще две недели назад я наблюдала со скамьи для прислуги, — я никак не могла отделаться от ощущения, что это сон. Чувство нереальности происходящего только усилилось, когда шлейф моей юбки задел скамейку, на которой сидели рядком служанки, одетые в неприметные черные платья.

Официант передал нам хрустальные бокалы с кларетом, и я сказала:

— Я очень вам благодарна, Эндрю, за дивный вечер. Я даже не думала, что опера может быть такой трогательной.

— Это чудо, не правда ли? Надо признаться, те оперы, которые я слушал в Европе, не идут ни в какое сравнение с непревзойденными постановками здесь, в Академии.

— У вас есть любимая опера? — спросила я.

— До сегодняшнего вечера я назвал бы любое другое из произведений Джузеппе Верди, которые мне посчастливилось посетить в Европе. Но сегодня, здесь, с вами, «Травиата» как-то особенно отзывается в моем сердце. Может быть, из-за сходства дилеммы главных героев с нашей собственной. По крайней мере, с моей стороны.

Видимо, на моем лице отразился ужас, потому что Эндрю поспешно добавил, заикаясь от смущения:

— Р-разумеется, з-за исключением отсылки к куртизанкам. Если только вас не возмутило, что я сравнил нашу собственную ситуацию с ситуацией Альфреда и Виолетты.

Встревоженная этим явным намеком на наши взаимные чувства — которые никуда не исчезли, хотя мы давно перестали о них говорить, — я ответила с нервным смешком:

— Меня возмутило именно сравнение с куртизанкой.

Мы рассмеялись. То ли от облегчения, то ли от тревожного предчувствия предстоящего разговора, которого было не избежать. К счастью, именно в эту минуту прозвучал гонг, приглашающий зрителей обратно в зал.

Я вернулась в придуманный мир «Травиаты», желая скорее узнать, чем завершится последний акт. Я полностью погрузилась в историю, происходящую на сцене, где все притворялись и никто не был тем, кем казался. Почти как семейство Карнеги. И как я сама.

Ожидаемый и неизбежный разговор засел между нами в карете, как третий попутчик, которого мы оба боялись и с которым все же отчаянно хотели завести знакомство. Никто из нас не желал начинать первым, но слова рвались наружу, и было невозможно оставить их невысказанными.

Я вспомнила обещание, которое дала себе, сойдя с борта «Странника»: что никогда больше не стану ждать, когда моя жизнь начнется по-настоящему. Я уже неоднократно нарушала данный обет, но в этот раз сдержу слово. Я сделала глубокий вдох, словно готовясь нырнуть в глубину, и тихо произнесла:

— Во время антракта вы говорили о сходстве нашей собственной ситуации с ситуацией Альфреда и Виолетты. — Я смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Возможно, мне и хватило смелости поднять сложную тему, но я боялась реакции Эндрю на эту смелость.

— Да, — сказал он и судорожно сглотнул. Никогда прежде я не видела его столь нерешительным и беззащитным. — Между нами стоит барьер. Не такой трагический, как между Альфредом и Виолеттой, но тем не менее вполне настоящий. Звучит нелепо, да. Потому что даже при нашем нынешнем положении хозяина и служанки мы с вами абсолютно равны. Я приехал в эту страну нищим иммигрантом, причем будучи ниже вас по рождению. — Он помедлил, порывисто вдохнул и продолжил: — Но я все же надеюсь, что не ошибся, когда взял на себя смелость предположить, будто наши чувства взаимны. Как чувства Альфреда и Виолетты.

Я подняла глаза и увидела, что он смотрел на меня. Смотрел с ожиданием и неприкрытой тревогой.

— Вы не ошиблись.

Он взял меня за руки и спросил:

— Правда? — Его голос дрожал от волнения, словно он не решался поверить моим словам.

— Да, правда. Хотя я понимаю, что в это трудно поверить, ведь год назад я сама вас оттолкнула. — Его взгляд вспыхнул надеждой, и я нерешительно замолчала. Но все же заставила себя продолжать. Я должна была это сказать, хотя теперь и мой собственный голос дрожал и срывался от страха перед его вероятной реакцией и из-за смешанных чувств, разрывавших мое сердце. — Тем не менее нельзя давать волю эмоциям. Вам известно, что я помогаю семье деньгами, которые зарабатываю, служа горничной, и ваша ко мне привязанность способна все усложнить. Я не могу потерять должность и лишить своих близких поддержки. Однако есть и другая причина. В высшем свете меня никогда не примут, а вы ясно дали понять, что стремитесь на самый верх. Поскольку там для меня места нет, то нет места и рядом с вами. У нас нет будущего, хотя я допускаю — может быть, и самонадеянно, — что вы этого хотели бы. Пожалуйста, поймите меня правильно. Я очень благодарна вам за все, чему вы меня научили, и за подаренные вами акции, которые очень помогут моей семье, но, полагаю, нам надо признать: у нас нет и не может быть общей дороги.

Эндрю смотрел на меня и молчал. Его молчание пугало меня сильнее любых слов, потому что он никогда не молчал и всегда знал, что сказать. А дальше произошло нечто еще более неожиданное. Он рассмеялся.

— Ах, Клара, вот за это я вас и люблю. Любая другая на вашем месте смягчилась бы сердцем после оперы, платья и моих слов и не отвергла бы мысль о нашем возможном совместном будущем. Но вы тверды духом, верны своим нравственным убеждениям и, самое главное, предельно честны. В вас есть все, что меня восхищает. Ваш отказ лишь укрепляет во мне уверенность в моих чувствах.

Я озадаченно нахмурилась. Наверное, это смотрелось комично, потому что, взглянув на меня, он рассмеялся еще сильнее.

— Ваши слова заставляют меня ценить вас еще больше и дают основания верить, что вдвоем мы сумеем преодолеть все преграды и создать постоянный союз. Клара, если вы разделяете мои чувства, то я хочу, чтобы вы стали моей женой.

— Я думала, вы хотите только богатства и доступа в высшее общество. — Мой голос снова задрожал.

— Однажды вы сами сказали, что мне надо прокладывать для себя другой путь. Родословная — это фактор случайности. Она не дает человеку права на общественное уважение. Истинного уважения можно добиться только добрыми и полезными делами. Стало быть, никакая «первая десятка» и все им подобные не имеют значения для меня. А вы имеете. — Он еще крепче сжал мои руки. — Могу я надеяться на ваше согласие?

Что мне оставалось? Я долго пыталась противостоять своим чувствам, зная, как сильно во мне нуждалась моя семья. Я не имела права подвести дорогих мне людей. Но, возможно, одно все-таки не исключало другого и мне вовсе не следовало отказываться от Эндрю, чтобы поддерживать близких? Я размышляла о том, сколько всего мы могли бы достичь вместе с ним, и сомневалась, что когда-нибудь снова встречу мужчину, который оценит мой внутренний потенциал и захочет соединить свою жизнь с умной и сильной женщиной.

— Да, Эндрю.

Даже произнося эти слова, я задавалась вопросом, правильный ли выбор сделала. Как я могла понять, что для него это не минутная прихоть и что его чувства ко мне никогда не изменятся? И как он себя поведет, если узнает, кто я такая на самом деле?

В карете было темно, лишь отблески уличных фонарей мелькали за окнами, но я услышала и ощутила, как Эндрю придвинулся ближе ко мне. Его голубые глаза, теперь казавшиеся почти черными, блестели даже во мраке, и я почувствовала у себя на губах его жаркое дыхание.

— Мы найдем выход, Клара. Мы будем вместе. Я даю слово.

Его мягкие губы прикоснулись к моим, и я подумала, что он действительно найдет выход. Он всегда добивался поставленных целей. Может быть, моя судьба и впрямь будет похожа на судьбу героини «Авроры Ли», которая, преодолев многочисленные преграды, все-таки обрела счастье с любимым мужчиной?

Тайные встречи в парке. Мимолетные соприкосновения пальцами на ходу. Жаркие деловые дискуссии в коридоре для слуг. Шепоты в темной гостиной, когда миссис Карнеги ложилась спать. Мое время в Нью-Йорке складывалось из обрывочных минут — быстротечных, но ценных, — когда мы планировали будущее, надеясь, что Эндрю подготовит почву и сумеет убедить мать принять наши с ним отношения. Я разрешила себе надеяться на то, что мои сокровенные мечты — спасти семью и быть с Эндрю — все-таки осуществятся

Но когда мы вернулись в Питсбург, нас встретил совсем не такой «Ясный луг», каким мы его оставляли. В этом доме хозяйничала молодая чета Карнеги, которая прекрасно обжилась в Хоумвуде за несколько месяцев нашего отсутствия. Визитные карточки, адресованные миссис Карнеги, предназначались уже не моей хозяйке, а жене младшего мистера Карнеги, и бывшая мисс Люси Коулман теперь составляла ежедневное столовое меню и отдавала распоряжения экономке. Иногда после обеда в «Ясный луг» приезжали друзья Тома Карнеги — сыграть пару партий в бильярд. Молодожены часто музицировали вдвоем в гостиной и вместе читали в библиотеке.

Лишь штат прислуги остался прежним. Мистер Форд продолжал готовить свои кулинарные шедевры, сияя неизменно приветливой, теплой улыбкой, как будто его собственная семья до сих пор не считалась пропавшей без вести. Мистер Холируд, его команда лакеев, миссис Стюарт, Хильда и постоянно меняющийся состав кухонных помощниц исправно несли свою службу. Занимаясь привычными хозяйственными делами и поддерживая «Ясный луг» вроде бы в прежнем состоянии, они лучше остальных знали, насколько все действительно переменилось в доме при новых хозяине и хозяйке.

Эндрю нужно было съезжать. Скоро и старшей миссис Карнеги тоже придется уехать. И что тогда будет с нами?

На ближайшие несколько недель, «пока мы не определимся с дальнейшей стратегией», как сказал Эндрю, он решил поселиться в отеле «Юнион депо» рядом с железнодорожным вокзалом на станции Юнион в центре Питсбурга. Вполне удобное место для ежедневных визитов в городскую контору и частых поездок на Средний Запад, в Вашингтон и Нью-Йорк, но совсем неудобное для посещения «Ясного луга».

Наши встречи стали требовать еще большей изобретательности, чем в Нью-Йорке. Если хозяйка отправляла меня с поручением к модистке или в лавку перчаточника, я выбирала необычный маршрут, мимо конторы Эндрю на Грант-стрит, где поблизости располагалась тихая чайная, совершенно пустая в полуденные часы, в которой мы могли спокойно побыть вдвоем, пусть даже и считаные минуты. Приезжая к матери в Хоумвуд — теперь эти визиты происходили по предварительной договоренности, — Эндрю являлся за час до назначенного времени, пока миссис Карнеги еще отдыхала у себя в спальне, и это позволяло нам ненадолго уединиться в библиотеке.

Иногда я задумывалась о том, что сказали бы мои родители об этих ухищрениях. Они уж точно не хотели для меня такой жизни. Когда папа занялся подготовкой восстания фениев и отправил меня в Америку, чтобы было кому поддержать семью, он, вероятно, понимал, что новая страна меня так или иначе изменит. Но, посылая меня на чужбину, они с мамой и не предполагали, что я стану настолько двуличной, независимо от своей сущности síofra. Папа наверняка осудил бы меня, даже притом что сам подверг риску всю нашу семью, — и осудил бы сурово. Возможно, столь же сурово меня осудит и Бог, которому я когда-то молилась в маленькой католической церкви в Голуэе.

Торопясь вернуться к хозяйке после очередной тайной встречи с Эндрю — оправданием моего затянувшегося отсутствия служила сумка якобы с покупками из аптеки, — я ворвалась в дом через заднюю дверь для прислуги и чуть не налетела на миссис Стюарт.

— Прошу прощения, мэм.

— Вы так долго пробыли в Нью-Йорке, что забыли все правила этого дома. Здесь не носятся как угорелые, — заметила она, поправляя свой белый накрахмаленный воротничок с таким обиженным видом, словно я сбила ее с ног, а не задела подолом краешек ее юбки. Я знала, что вся прислуга «Ясного луга» считала мою поездку с хозяйкой в Нью-Йорк своего рода длительным отпуском, из-за чего их неприязнь ко мне только усугубилась.

— Я просто хотела скорее отдать хозяйке все, что ей нужно, миссис Стюарт.

— Прямо-таки идеальная служанка.

Я решила принять это едкое замечание за комплимент.

— Стараюсь.

Повесив пальто на вешалку, я прошла через кухню к двери на черную лестницу.

— Эй, погодите, — окликнула меня миссис Стюарт. — Чуть не забыла. Вам письмо. — Она выудила из кармана конверт и протянула его мне.

Я уже почти два месяца не получала весточек из дома и теперь бросилась за письмом сломя голову.

— Спасибо, миссис Стюарт.

Поднявшись до середины черной лестницы, я присела на ступеньку. Здесь меня не увидит никто из хозяев и никто из прислуги. Дрожа от нетерпения, я вскрыла конверт.

От горячего чая поднимался пар. Я наклонилась над чашкой, чтобы согреть озябшие щеки. По календарю был апрель, но весна еще не добралась до Питсбурга.

— Попросить холодной воды, чтобы остудить чай, Клара? — спросил Эндрю, легонько коснувшись моей руки. Он был в перчатках, уже во второй паре за день. Первая пара почернела от питсбургской сажи еще до обеда, и их пришлось заменить.

Я подняла голову и посмотрела в его глаза. Умные, добрые, проницательные глаза — единственные, видевшие во мне настоящую Клару Келли, пусть он и не знал, что до моей сути ему пришлось пробираться сквозь обманные внешние оболочки.

— Спасибо, Эндрю, не нужно. Мне надо согреться, — тихо ответила я.

Хотя исходившее от чашки тепло унимало жжение на замерзших щеках, ничто не могло исцелить боль в моем сердце. Бедняжка Сесилия! Я никогда не увижу, как она повзрослеет и превратится из девочки в женщину. Даже страшно представить, что чувствовали мама с папой и Элиза, наблюдая, как Сесилия медленно угасала на их глазах. Боль и беспомощность, которые они ощущали тогда, теперь захватили меня. Моя семья не должна более оставаться в Ирландии, где их ждала лишь убийственная, беспросветная нищета. Следовало скорее перевезти их сюда. Но я не могла рассказать Эндрю о своих бедах. Ни о смерти младшей сестры, ни об отчаянном положении близких, ни о той Кларе Келли, которая сошла с корабля в Филадельфии. Как же спасти мою семью, сохранив отношения с Эндрю? Что он подумает обо мне, обнаружив, что во мне нет ни грана той честности, которой он так дорожит, и что я годами обманывала и его самого, и его любимую мать? Как он отреагирует, узнав, что я всего лишь дочь бедного фермера, чья семья умирает в трущобах Голуэй-Сити, и поэтому хочу скорее получить деньги, которые он мне обещал? Я совершенно не представляла, как раздобыть эти деньги, не признавшись во всем. А потому мысленно собрала волю в кулак, приготовившись к неизбежному.

— Да, весна что-то запаздывает. Но представь, Клара, скоро станет тепло, и мы снова сможем встречаться в парках, а не в чайных и коридорах «Ясного луга».

Он говорил о весне, а я боялась загадывать так далеко. Я могла думать лишь о сегодняшнем дне, о предстоящем признании. От осознания того, что я должна сделать, мое сердце рвалось на куски. Вся моя жизнь в Америке построена на изначальном обмане, и я не видела другого способа спасти семью, кроме как раскрыть этот обман. И тем самым разбить все надежды на будущее с Эндрю.

Эндрю вынул из внутреннего кармана два конверта и положил их на стол между нами. Я не потянулась за ними, и он спросил:

— Тебе неинтересно, что там?

После вчерашнего письма от Элизы конверты меня пугали. Они казались предвестниками беды, а не носителями добрых вестей. Я вдруг поняла, что совершенно не хочу их открывать.

— Наверное, там деловые бумаги. Может быть, предложение от инвестора по контракту на строительство моста через реку Миссури? — высказала я свою первую догадку. — Я знаю, в последнее время ты много работал над привлечением инвестиций для этого проекта.

— Эти бумаги касаются вопроса, над которым я работал гораздо усерднее, чем над проектом моста через реку Миссури. Вопроса, который занимает меня уже не один год. И который гораздо важнее любых мостов.

— Даже не представляю, что может быть важнее моста через реку Миссури. — Я пыталась шутить, хотя мне было вовсе не весело.

— Пожалуйста, Клара. — Он подхватил со стола конверт, что поменьше, и протянул его мне. — Я хочу увидеть твое лицо, когда ты это прочтешь.

Я взяла столовый нож и вскрыла конверт. Внутри лежал сложенный лист бумаги. Я вытащила его, развернула и прочла вслух:

— «К сведению мисс Клары Келли. Депозитный счет номер два-четыре-девять-семь-шесть в Банке Питсбурга: сумма в размере тысячи двухсот пятидесяти долларов доступна для снятия в отделении банка»… Ах, Эндрю, — прошептала я, не веря своим глазам. Вот они, средства, в которых я так нуждалась. Уже у меня в руках. И мне не пришлось совершать никаких трудных признаний, чтобы получить их.

— Это те премиальные деньги, которые «Тихоокеанская и Атлантическая телеграфная компания» выплатила за твою долю акций «Кистоунского телеграфа» — компании, основанной благодаря только твоей гениальной идее о расположении линий общественного телеграфа вдоль железной дороги. — Эндрю улыбнулся. — Открой второй конверт, Клара. Это моя благодарность за твою помощь в деле с железнодорожными вагонами.

Я не поняла, о чем он говорил. Мы с ним обсуждали пульмановские и вудраффские вагоны всего однажды, в первый день нашей поездки в Нью-Йорк.

Руки мои заметно дрожали, когда я открывала второй конверт. На стол выпал лист плотной бумаги весьма характерного вида. Акционерный сертификат. Я опять прочла вслух:

— «Настоящим доводим до всеобщего сведения, что Клара Келли является владелицей ста акций Вудраффской компании железнодорожных вагонов. Акции могут быть обналичены или переданы другому лицу только в конторах вышеуказанной компании и только в личном присутствии вышеуказанного акционера при обязательном предъявлении данного сертификата».

— Тебе больше не нужно прислуживать моей матери, Клара. Теперь ты женщина с собственным капиталом. И мы с тобой равны по положению.

По моим щекам потекли слезы, но я не могла вымолвить слов благодарности и любви, захлестнувших сердце. Неужели я все же сумею спасти семью и сохранить отношения с Эндрю?

Он протянул руку и бережно смахнул слезы с моей мокрой щеки.

— Сегодня не время для слез, моя милая Клара. Пора рассказать обо всем маме.

Улицы Закопченного квартала по-прежнему утопали в грязи и навозе. Стайки все тех же оборванных беспризорных детишек слонялись по сумрачным переулкам, безработные мужчины играли в кости прямо на тротуарах. Фабричный дым все еще затягивал небо, искры летели в опасной близости от деревянных домов на Ребекка-стрит. В воздухе витал запах протухшей еды и человеческих нечистот. Но сегодня меня уже не задевала беспросветная жуть, царившая в этом унылом месте. Эндрю пообещал поговорить со своей матерью на следующей неделе, и я еще позавчера написала родителям и сестре, что совсем скоро у них будут билеты на пароход до Америки. Всего неделя — и моя жизнь изменится навсегда.

Возможно, сегодня я в последний раз посещала Лэмбов в качестве горничной миссис Карнеги, — вот о чем я размышляла, обходя кучи конского навоза и уворачиваясь от хлопавшего на ветру белья. Я обдумывала разные способы, с помощью которых могла бы вытащить дядину семью из этой дыры, используя средства Эндрю, находившиеся в нашем общем распоряжении. Я еще не решила, как скажу Эндрю о скором приезде моей семьи и что буду делать, когда они появятся здесь. Открою ли ему свое настоящее происхождение или продолжу врать? Впрочем, у меня было время подумать, пока родители с Элизой не доберутся до Питсбурга. Благополучие близких превыше всего.

Я подошла к дому Лэмбов и постучала. Мне никто не ответил, даже когда тонкая дощатая дверь начала дребезжать от настойчивых ударов.

Где они? Почему их нет дома?

К моему изумлению, Патрик вышел откуда-то из-за угла.

— Я надеялся, что успею тебя перехватить, Клара.

Я озадаченно нахмурилась.

— Я что, пришла не в то время? Или не в тот день?

— Нет, ты пришла точно в срок.

— Тогда где же все?

— Просто мы… — Он уставился в землю и пнул камень носком ботинка. — Мы здесь больше не живем.

Я хотела спросить, отчего это произошло, но вовремя осеклась: он так гордился, что сумел обеспечить свою семью отдельным жильем, добротной одеждой и едой в достатке. Патрик явно смущался и чувствовал себя неловко, и мой вопрос мог задеть его достоинство. Поэтому я спросила о другом:

— А где вы живете?

— Пойдем. Я тебя отведу. Мейв и детишки уже заждались.

Мы перешли на другую сторону улицы, прошагали немного вперед, и через пять коротких кварталов Патрик указал на ветхое двухэтажное здание, которое ничем не отличалось от прежнего дома Лэмбов.

— Мы почти на месте.

Пока мы подходили, я задавалась вопросом, почему семья Патрика переселилась из одного съемного дома в другой — в точно такую же бедную лачугу практически в двух шагах от их бывшего жилья. Он открыл хлипкую дверь, и я приготовилась поприветствовать Мейв и детишек. Однако нас встретила какая-то незнакомая темноволосая женщина: молча кивнув нам с Патриком, она сразу же отвернулась к своим трем малышам, худеньким и белобрысым, копошившимся на полу у ее ног. На первом этаже этого дома жила совсем другая семья.

Наверх вела шаткая деревянная лестница. Наши шаги отдавались на ней гулким эхом. Мейв распахнула дверь, шагнула мне навстречу и заключила в объятия.

— Здравствуй, Клара!

Их с Патриком дети тоже столпились у двери и потянулись ко мне. Я опустилась на колени, чтобы им было удобнее меня обнять, и вынула из кармана подарок: сверток с пирожными, которые мне потихонечку сунул мистер Форд, когда я выходила из дома Карнеги. Детишки тут же принялись спорить, кому достанется самое большое пирожное. Я поднялась на ноги и отдала Мейв корзину с гостинцами: тремя буханками свежего хлеба, куском ветчины, печеным картофелем, говяжьей грудинкой, спаржей и яблоками. Мейв заглянула под ткань, защищавшую продукты от уличной грязи и копоти, и тихо взвизгнула от восторга.

— Клара, не надо было так тратиться! Этих продуктов нам хватит на целую неделю. Или ты ограбила Карнеги?

— Глянь-ка, Мейв, — усмехнулся Патрик. — Она опять покраснела как маков цвет. А ведь мы ее предупреждали, чтобы не заглядывалась на хозяина.

Я понимала, что они просто шутят, но меня неприятно задели такие предположения. Видимо, я стала слишком чувствительной к любым замечаниям о Карнеги.

— Никого я не грабила. Мистер Форд, повар в доме Карнеги, узнал, что я иду навестить родных, и собрал мне корзинку с гостинцами.

Мейв заметила мое беспокойство и быстро проговорила:

— Мы всё понимаем. Пожалуйста, поблагодари за нас мистера Форда.

И она вернулась к готовке. Патрик забрал у меня пальто и положил его на перевернутый ящик, служивший столом, — единственную поверхность, не занятую сохнущим бельем и швейными заказами Мейв. Только теперь я как следует разглядела новое жилище Лэмбов — всего одну комнату без окон, камина и вентиляции. В углу стояла двухъярусная кровать, напомнившая мне койки в общей каюте на трансатлантическом корабле. Другой мебели я не увидела, кроме нескольких ящиков и стула, на который уселся Патрик. В помещении пахло немытыми телами, угольной копотью, нечистотами и подгоревшей едой. Мейв готовила обед на маленькой жаровне, практически на открытом огне — это было опасно, но что еще оставалось? В другом углу стояли потертые сундуки, в которых, должно быть, хранились какие-то вещи; однако, судя по жуткому состоянию одежды Патрика, Мейв и детишек, эти сундуки ни разу не открывались с момента их переезда. Все покрывал толстый слой черной сажи.

Я потеряла дар речи, глядя на этот ужас. Неужели моя семья в Голуэе жила точно так же? Мое замешательство не укрылось от Мейв, и она поспешила предложить тему для разговора.

— Мы рады, Клара, что ты вернулась из Нью-Йорка, и с нетерпением ждем рассказов о большом городе. Развлечений, как ты понимаешь, у нас здесь немного.

Явно пытаясь избежать моих очевидных вопросов, Мейв и Патрик сосредоточенно занимались детьми и готовкой еды, пока я описывала поездку в Нью-Йорк. В конце концов мне надоело теряться в догадках, и я прямо спросила:

— Может, вы все же объясните, что происходит?

Патрик отвел глаза в сторону, словно боялся встретиться со мной взглядом.

За него ответила Мейв:

— Патрик теперь безработный. Его уволили.

Я потрясенно застыла.

— Что?! Когда мы общались в последний раз, ваш завод был настолько загружен, что тебе приходилось работать в две смены. Что случилось?

Я обращалась к Патрику, но Мейв снова выручила его:

— Ты же знаешь, что Патрик был сталеваром на заводе «Айрон сити фордж»?

Я знала, кем работал Патрик, но не знала где. «Айрон сити фордж» — одна из металлургических компаний, в которой Эндрю и его младший брат когда-то имели свои интересы. Тем не менее я кивнула, решив, что эта подробность не столь важна.

— Около года назад «Айрон сити фордж» объединилась с компанией конкурентов «Сайклопс айрон» в новое предприятие под названием «Юнион айрон». Это объединение произошло в самом конце Гражданской войны, когда спрос на чугун и железо упал, — принялась объяснять Мейв, но я уже начала понимать, как именно это слияние (произошедшее, как мне было известно, с подачи Эндрю) ударило по Патрику. — Сначала все оставалось по-прежнему, сменилось лишь название. Заводы работали бесперебойно. Но потом цены на их продукцию резко упали, и владельцы «Юнион айрон» решили, что можно закрыть несколько производств, раньше принадлежавших двум разным компаниям: «Айрон сити» и «Сайклопс». С их закрытием часть рабочих уволили. В том числе и Патрика.

Возможно, потеря работы была временной. Ухватившись за эту мысль, я спросила:

— Наверняка в городе есть и другие заводы, где требуются рабочие руки?

Мейв ответила со своей обычной прямотой:

— В Питсбурге нет работы для сталеваров. Вернее, она есть, но туда не устроиться. Людей, оставшихся без работы, гораздо больше, чем свободных мест. Мы сейчас живем на сбережения и на те деньги, что приносит мое шитье. Нам пришлось выехать из прежнего дома и снять жилье на паях с Коннорами, оказавшимися в такой же безвыходной ситуации. Если Патрик не найдет работу в ближайшее время, я даже не знаю, как мы будем справляться.

Мне стало дурно от беспокойства и чувства вины.

— Может, вам стоит вернуться домой?

Патрик наконец-то вступил в разговор и яростно произнес:

— Домой? И где я, по-твоему, буду работать в Голуэе, Клара? На ферме? Но у нас больше нет фермы, мы потеряли ее еще во время Великого голода. Мои братья сами живут в нищете. В Ирландии нет работы, как ты сама должна знать.

— А если попробовать найти что-то в другом городе?

— Даже если бы там был гарантированный заработок, у нас все равно нет денег на переезд. Нет, Клара, мне необходимо найти место в Питсбурге. Иначе нам конец.

Выйдя из коридора для слуг, я направилась в библиотеку. Эхо моих торопливых шагов разносилось по всему «Ясному лугу», но мне было уже все равно, услышат ли меня другие слуги, новые мистер и миссис Карнеги, моя хозяйка или Эндрю. Я больше не стану тихонько стоять в уголке.

Мне надоело быть невидимкой. Мне надоело ждать. И я очень сердилась.

Распахнув дверь в библиотеку, я увидела Эндрю. Он сидел в кресле перед камином, курил сигару и читал сборник стихов своего любимого Роберта Бернса. Он улыбнулся мне и указал на соседнее кресло.

— Посиди со мной, Клара. Мамы нет дома. Она вернется еще через час-полтора. У нас есть время.

— Я лучше постою, Эндрю.

— Что случилось?

— Сегодня я была в гостях у моих дальних родственников из Ирландии. Они живут на Ребекка-стрит…

— Мы там жили, когда только-только приехали в Питсбург, — перебил меня Эндрю.

Я не могла допустить, чтобы мысли о нем и его семье, живущей в трущобах на Ребекка-стрит, — теперь в это уже невозможно было поверить, — помешали мне высказать все, что я собиралась сказать. Не давая увести разговор в сторону, я решительно произнесла:

— Мой дядя работал сталеваром. Ты знаешь, что это такое?

— Конечно, знаю. Это одна из важнейших профессий в металлургии.

— Мой дядя Патрик когда-то работал сталеваром на заводе компании «Айрон сити фордж», — сказала я с упором на «когда-то».

— Бывшей компании Тома.

— Да, пока она не слилась с «Сайклопс айрон», компанией, которую ты основал для конкуренции с «Айрон сити», чтобы объединить их в одно предприятие «Юнион айрон». Ведь именно ты организовал это слияние?

— Да, так и есть. У тебя превосходная память, Клара, — сказал он одобрительно. — Хотя, к сожалению, ты узнала об этих планах, став свидетельницей довольно-таки некрасивого разговора между мною и братом.

— В этой истории все некрасиво, — отрезала я, не пытаясь скрывать раздражение. — Ты знал, что при объединении двух компаний закрылись заводы, а сотни людей лишились работы?

Он невозмутимо курил сигару, казалось, не замечая моего гнева. Может быть, я недостаточно ясно выразила свои чувства? Видимо, я так привыкла играть роль скромной, тихой служанки, что потеряла способность проявлять сильные эмоции. На его лице не появлялось никаких признаков беспокойства, и от этого мое возмущение нарастало.

— На самом деле буквально на днях «Юнион айрон» преобразовалась в новое предприятие под названием «Карнеги, Кломан и компания», потому что у одного из наших партнеров, Тома Миллера, возникли принципиальные разногласия с другими пайщиками. Я как раз собирался тебе сообщить, чтобы ты исправила свою таблицу. Так вот, отвечая на твой вопрос: реорганизация компании действительно спровоцировала увольнение нескольких сотен рабочих. После слияния заводов возникла определенная избыточность рабочих мест, что повлекло за собой неизбежные сокращения, — буднично произнес Эндрю.

Его спокойствие разозлило меня еще больше.

— А тебе не пришло в голову, что из-за этих «неизбежных сокращений» сотни семей лишатся единственного дохода? Что они потеряют жилье, что им будет нечем кормить детей? Я думала, ты выступаешь за справедливость и равные возможности для всех людей. Я думала, ты останешься верен своим убеждениям, которые помогали тебе подняться, когда ты сам только приехал в эту страну. — Мой голос сорвался на крик.

Эндрю резко поднялся на ноги.

— Тебе не кажется, Клара, что ты слишком драматизируешь?

— Нет, мне не кажется. Это действительно трагично, ведь уже через месяц у моих родных не останется денег, чтобы платить за тесную комнатушку в ветхом, полуразрушенном доме, который они снимают в складчину с другой семьей. Мне страшно вообразить, что с ними будет, когда у них кончатся все сбережения, а новой работы они не найдут, потому что у них нет возможности посещать бесплатные библиотеки и нет шанса переучиться на другую профессию.

— Раньше ты не говорила, что у тебя есть родственники в Питсбурге. Кто они, Клара? Почему ты о них не рассказывала? Я хотел бы с ними познакомиться. — Эндрю нарочно уводил разговор в сторону.

Я чуть было не выложила всю правду. Я скрывала не только свою семью, но и свою настоящую личность. Но я решила играть по его правилам и игнорировать его попытки увильнуть от разговора.

— Тебя совсем не волнует, что махинации со слиянием компаний, которые укрепляют твое положение и твой доход, причиняют реальный вред реальным людям? — спросила я. — Таким же, как ты, иммигрантам. Я думала, ты вырос в семье чартистов, которые боролись за равенство и справедливость и понимали, что самые бедные, самые незащищенные люди особенно страдают, когда сильные мира сего — будь то в бизнесе или в правительстве — бездумно меняют мир вокруг себя.

— Клара, в бизнесе иной раз приходится принимать жесткие решения. Ты сама знаешь. И к сожалению, иногда получается так, что эти решения бьют по людям. Но в любом случае мы поможем твоему дяде. Я не брошу семью в беде.

Он надеялся меня успокоить, предложив помощь. Когда-то я пришла бы в восторг, услышав, что он говорит о моей семье как о своей собственной. Но не теперь.

— Где забота о людях, Эндрю? Где сочувствие? Не только к моему дяде, но и ко всем остальным, пострадавшим от сокращений при твоих махинациях с «Карнеги, Кломаном и компанией», «Кистоунским телеграфом», «Кистоун бридж», «Коулман ойл», «Пайпер и Шиффлер», «Вудраффскими спальными вагонами»? Я могу перечислять до бесконечности. Ты не хочешь узнать, что стало с людьми, потерявшими работу? Не хочешь предложить им помощь, еду и жилье, деньги, возможность учиться — хоть что-нибудь? Не хочешь выяснить, где теперь тот ирландский иммигрант, который за несколько сотен долларов пошел на фронт вместо тебя? Выжил он или нет? Я готова поспорить, что тот Эндрю, который только приехал в эту страну, не отмахнулся бы от чужих бед. Мне кажется, ты забыл, что они — люди. Такие же люди, как ты. — Я помедлила и спросила: — Ты забыл, кто ты такой?

Мы стояли лицом к лицу и сверлили друг друга взглядами. Ситуация неприятно напомнила мне ссору Эндрю с его младшим братом по поводу «Сайклопс айрон» и «Айрон сити фордж». Эндрю сжал кулаки, его лицо побагровело от гнева. Он жестко прищурился и открыл рот, собираясь что-то сказать, но тут в коридоре внезапно раздался голос миссис Карнеги:

— Это ты, Эндра? Ты где?

Мы застыли как два изваяния. Звук шагов моей хозяйки становился все громче. Я развернулась и без единого слова направилась к двери, распахнула ее и едва не столкнулась с миссис Карнеги. Вместо того чтобы сделать почтительный реверанс и извиниться за свою неуклюжесть, я молча протиснулась мимо нее, поднялась по лестнице и закрылась в своей крошечной спальне на этаже для прислуги.

Я должна была радоваться неожиданно образовавшейся передышке. Сразу после завтрака в компании младшей четы Карнеги моя хозяйка велела подать ей карету и уехала по каким-то делам, и у меня появилось чуть больше времени, чтобы спокойно и неторопливо заняться подшивкой и штопкой ее вещей. Но я не радовалась. Я тревожилась.

Во время вчерашнего вечернего ритуала отхода ко сну и сегодняшних утренних приготовлений миссис Карнеги была необычно задумчивой, напряженной и молчаливой. Я не знала, как Эндрю оправдал перед ней наше присутствие в библиотеке вдвоем и чем объяснил мое очевидно подавленное состояние. Я не видела его с тех пор, как в гневе выскочила из комнаты, чуть не сбив с ног хозяйку. И поскольку совершенно не представляла, какие он выдвигал аргументы, и не понимала, что будет дальше, я тоже хранила молчание, обслуживая миссис Карнеги.

Ее непривычная молчаливость сама по себе была поводом для беспокойства, но столь внезапный отъезд — она даже не сообщила мне о своих планах, чего никогда не случалось раньше, — растревожил меня не на шутку. Миссис Карнеги всегда держала меня в курсе своего распорядка, чтобы я могла распределить время сообразно ему, и в большинстве случаев я сопровождала ее на визитах и всевозможных светских мероприятиях. Куда она уехала? Почему ничего мне не сказала?

Изнывая от беспокойства, я ходила кругами по спальне хозяйки, раскладывала по местам ее вещи, перебирала белье для штопки и искала подсказки, где она могла быть, но через час все же не выдержала и спустилась на кухню. Там вовсю шла подготовка к обеду для новой миссис Карнеги, на который она пригласила своих хоумвудских подруг. Мне подумалось, что, возможно, моя хозяйка как раз потому и уехала: чтобы не мучиться мыслью, будто ее вытесняют из «Ясного луга». Что, если ее внезапный отъезд никак не связан со мной и Эндрю?

— Моя хозяйка вернется к обеду? — спросила я у мистера Форда, который раскладывал на серебряном подносе аккуратно нарезанные мини-сэндвичи.

— Она вам не сказала? — удивился он.

Хильда, маячившая у него за спиной, захихикала и прошептала якобы на ухо Энни, новой посудомойке, но так, чтобы я тоже услышала:

— Разве личная горничная не должна знать расписание своей хозяйки?

— Нет. — Я обращалась только к мистеру Форду, демонстративно не глядя на Хильду. — После завтрака мы с ней не виделись.

— Я, кажется, слышал, как она говорила младшей миссис Карнеги, что у нее назначена встреча в городе.

Встреча в городе? Она об этом не упоминала, хотя я всегда сопровождала ее во время подобных выездов. С одной стороны, я желала отправить сообщение Эндрю — спросить о его матери, спросить о нас, — но, с другой стороны, я ощущала опасность. Плохое предчувствие мучило меня. Что станется с нами теперь, после вчерашней ссоры в библиотеке? Что вообще происходит? Не поставила ли я под удар всю свою семью?

К счастью, рабочая комната экономки оказалась свободной — после завтрака миссис Стюарт занялась инвентаризацией бельевых шкафов. Без ее пустой болтовни и злобных сплетен я могла слышать все, что происходило в доме. Мой обостренный тревогой слух улавливал, как Хильда и Энни наводили порядок в гостиной, как мистер Форд что-то тихонечко напевал себе под нос, нарезая овощи для супа, как мистер Холируд учил Джеймса правильно чистить столовое серебро, как младшие мистер и миссис Карнеги украдкой целовались в коридоре у двери в гостиную.

Я слышала всех, кроме моей хозяйки.

Наконец, в четыре часа пополудни, спустя шесть часов после ее отъезда из дома, в прихожей раздались характерные шаги. Я отложила шитье и помчалась наверх по черной лестнице, чтобы встретить хозяйку у дверей ее спальни. Что бы миссис Карнеги ни думала после вчерашнего, что бы ни произошло между мною и Эндрю, я должна была понять, чего следовало ожидать.

Скромно опустив глаза, как подобало хорошей служанке, я сказала:

— Надеюсь, ваша встреча прошла удачно, мэм.

Она улыбнулась. Только это была не приятная, приветливая улыбка, а скорее злорадная усмешка. Да, уголки ее губ приподнялись, но лицо оставалось сердитым и хмурым.

— Клара. Как раз ты-то мне и нужна.

Я вошла в спальню следом за ней.

— Вам помочь переодеться к обеду, мэм?

Она обернулась ко мне. В ее взгляде читалась странная смесь отвращения, триумфа и горькой обиды. Она больше не улыбалась.

— Ты прямо-таки идеальная горничная, Клара. Всегда предвосхищаешь мои потребности. Всегда такая услужливая и внимательная.

— Да, мэм. Я стараюсь, — нерешительно ответила я. Ее слова вовсе не походили на комплимент. И даже не потому, что она всегда была скупа на похвалу. Сам ее голос звучал неприятно и жестко.

— Всегда готовая дать совет по поводу подходящих нарядов, правильного поведения, грамотной речи. На основе богатого опыта службы в лучших дублинских домах, как я понимаю?

— Да, мэм.

— Но до того, как попасть ко мне в дом, ты же нигде не служила горничной, верно, Клара?

У меня внутри все оборвалось. Ей известна правда.

— Знаешь, с кем я сегодня встречалась?

Я покачала головой, не решаясь заговорить.

Миссис Карнеги принялась нервно расхаживать по комнате.

— Я встречалась с миссис Сили. Ты ее помнишь, конечно? Она заплатила за твой билет до Америки. Организовала карету из Филадельфии до Питсбурга. Определила тебя ко мне в дом.

— Да, мэм.

— Я попросила ее провести для меня небольшое расследование. Я уже несколько месяцев наблюдаю за тобой и моим сыном и захотела проверить одну догадку. Миссис Сили с большим изумлением выяснила, что Клара Келли, которую она наняла для меня, скончалась на корабле по пути в Америку. Как оказалось, в Ирландии у нее остался сердечный друг, почти жених, по имени Томас, который пытался ее разыскать. По моей просьбе миссис Сили написала ему письмо, поскольку Клара была сиротой без семьи и больше никто, кроме этого Томаса, не интересовался ее судьбой. Изучив записи судового журнала «Странника», корабля, на котором Клара отправилась из Дублина, миссис Сили собрала всю историю воедино и разобралась, что произошло. Каким-то образом, явно обманным, ты — кем бы ты ни была — заняла место настоящей Клары Келли. — Миссис Карнеги почти кричала, брызжа слюной. — Я так тебе доверяла…

Я невольно попятилась.

— Я сейчас же покину ваш дом, мэм.

Она угрожающе шагнула ко мне.

— Ты не просто покинешь мой дом — и этот город — немедленно. Ты навсегда прекратишь все контакты с моим сыном. Я подозревала, что между вами зарождаются некие отношения, и поэтому затеяла разбирательство. Я никогда не позволила бы своему Эндре жениться на горничной, но я скорее умру, чем допущу, чтобы он связал свою жизнь с самозванкой и лгуньей!

Она шагнула назад, сделала глубокий вдох, провела рукой по волосам и сказала:

— Если ты попытаешься так или иначе связаться с Эндрю, то я сообщу ему, что ты обманщица и мошенница худшего сорта. Что ты притворилась погибшей девушкой ради собственной выгоды. Если же ты уйдешь прямо сейчас и прекратишь всякое общение с моим сыном, то я не стану его разубеждать, будто ты сбежала из-за вашей вчерашней любовной размолвки.

Она снова приблизилась ко мне и ткнула пальцем в мою грудь.

— И не смей думать, что я отпускаю тебя с добром из милосердия к тебе. Я забочусь о сыне. Я хочу, чтобы он шел навстречу своей судьбе, не испытывая унижения от твоего отвратительного обмана.

Миссис Карнеги не оставила мне выбора. Я сама не оставила себе выбора. Если Эндрю узнает, кто я в действительности такая, — если узнает, что все эти годы я ему лгала, — то он и сам не захочет иметь со мной дело. А вдруг он решит отомстить мне за обман? Тогда пострадает моя семья. Я не знала, мог ли он закрыть мой банковский счет, чтобы я не сумела забрать деньги, в которых так сильно нуждались мои родные. Но я видела темную сторону Эндрю и не имела права рисковать их благополучием — даже если и существовал некий призрачный шанс, что Эндрю простит мою ложь и все равно захочет на мне жениться. Эндрю не должен узнать, кто я такая на самом деле, а значит, я должна исчезнуть — сразу и навсегда. Это единственный выход.

— Прощайте, миссис Карнеги, — тихо произнесла я и закрыла за собой дверь. Не только в спальню хозяйки, но и в наше с Эндрю будущее.

Тихо всхлипывая на ходу, я поднялась по черной лестнице в свою теперь уже бывшую комнату на этаже для прислуги. Я пыталась утешить себя мыслью, что, оставшись в памяти Эндрю дочерью англо-ирландского торговца из Дублина Кларой Келли — женщиной, вдохновлявшей его в бизнесе и в любви и призывавшей его проложить для себя другой, лучший путь, не отмеченный корыстолюбием и жаждой наживы, — я, возможно, сохраню свое влияние на него. Даже если при этом больше не буду с ним рядом.

Сборы в дорогу заняли считаные минуты. Вытирая текущие по щекам слезы, я переоделась в подержанное черное платье, которое выкупила у миссис Сили два с лишним года назад. Моя форма служанки и лазурно-голубое платье для вечера в Музыкальной академии останутся здесь. Там, куда я отправлялась, они мне не понадобятся. Я пришла налегке в этот мир поддельной Клары Келли — и уйду налегке.

Я взяла с собой только «Аврору Ли» и два конверта: с акционным сертификатом и уведомлением из банка. Символы несбывшейся любви и нового будущего моей семьи.

Я тихонько спустилась в кухню по черной лестнице, не желая привлекать внимание к своему уходу и надеясь выскользнуть из дома никем не замеченной. Но мистер Форд не дал мне так просто уйти.

Он перехватил меня прямо у лестницы, затащил в кладовую и закрыл дверь, чтобы отгородиться от любопытных глаз Хильды и Энни, которые мыли посуду в примыкающей к кухне судомойне.

— И куда это вы собрались с дорожной сумкой, мисс Келли? — шепотом спросил он.

— Вы были правы, мистер Форд. Для служанок все это добром не кончается.

Он взял меня за руки и вздохнул.

— Все хозяева сделаны из одного теста, рабовладельцы они или нет.

— Мистер Карнеги ни в чем не виноват. На самом деле я очень многим ему обязана. Я сама навлекла на себя беду, притворяясь не той, кто я есть.

— Если бы это было преступлением, то мы все сидели бы в тюрьме, мисс Келли. Мы все притворяемся в этой жизни. Так или иначе.

По кухне разнесся грохот. Мы с мистером Фордом затаили дыхание, решив, что это Хильда или Энни уронили что-то из посуды.

— Она в кухне, мама? — прогремел мужской голос.

Это была не Хильда. И не Энни. Это был Эндрю.

Судя по характерному звуку шагов, следом за ним в кухню вошла миссис Карнеги.

— Я же сказала, Эндра. Она уволилась. Можешь искать ее в кухне, на этаже для прислуги, в библиотеке, по всем углам в этом доме. Но ты ее не найдешь. Она уведомила меня, что уходит. Собралась и ушла. — Моя теперь уже бывшая хозяйка старалась говорить буднично и деловито, но в ее голосе явно сквозило самодовольство.

— Клара не могла просто взять и уйти, мама.

— Может быть, ты не так хорошо знаешь Клару, — заметила миссис Карнеги.

Неужели она собиралась раскрыть мою тайну? «Нет, пожалуйста, не сейчас!» — мысленно взмолилась я. Не раньше, чем я сниму деньги со счета. Мое сердце бешено заколотилось. Мне стало дурно. Я отчаянно взмолилась Деве Марии, чтобы миссис Карнеги сдержала слово и не рассказала Эндрю правду обо мне, если я уйду немедленно и не попытаюсь с ним связаться.

— Это ты, мама, не знаешь Клару. Она не могла уйти, не попрощавшись. На самом деле она вообще не должна была уходить. — Он сделал три четких, размеренных шага. Я представила, как он подходит к матери и встает прямо напротив нее. — Что ты с ней сделала?

— Зачем мне что-то с ней делать, Эндра? Она обычная горничная, каких сотни. Ее легко заменить. Мне она не нужна. И тебе тоже. — Как всегда, хитроумная миссис Карнеги напомнила Эндрю о его положении, тем самым предоставив ему возможность достойно выйти из неприятного спора. — И вообще, что ты так разволновался из-за какой-то служанки?

— Клара очень много для меня значит, мама, нравится это тебе или нет. У нас с ней были планы на будущее.

Услышав, как Эндрю произнес эти слова, как он бросил вызов матери, защищая меня, я с трудом поборола желание выйти из кладовой и открыться ему. Искушение было действительно велико. Но что станет с его чувствами, когда мать расскажет ему всю правду? Не обернется ли его любовь отвращением? Крошечный шанс, что Эндрю будет меня любить, даже узнав неприглядную правду, совершенно несопоставим с тем ущербом, который он способен нанести моей семье из желания отомстить. Мне придется уйти. Придется забыть о нем.

Голос Эндрю зазвучал еще громче:

— Я обыщу весь дом, расспрошу всю прислугу, найду ее родственников, лично объеду все железнодорожные и каретные станции. Так и знай, мама. Я обязательно ее найду!

Они вышли из кухни. Звук их удаляющихся шагов отдавался приглушенным эхом в кладовке, где прятались мы с мистером Фордом. Я тихо расплакалась, и он крепко обнял меня. В его теплых объятиях я на мгновение утешилась.

— Вы были мне хорошим другом, мистер Форд. Моим единственным другом в этом доме, — прошептала я, глотая слезы.

— Вы тоже были хорошим другом, мисс Келли, — прошептал он в ответ. — Единственным, кто за меня заступался перед хозяином или хозяйкой. И единственным, кто помогал мне искать семью.

— Я очень надеюсь, что вы их найдете. Генерал Ховард продолжает расследование.

На стене у двери висел лист с описью содержимого кладовой — эту опись вела миссис Стюарт. Рядом на полке лежал грифельный карандаш. Я оторвала чистый уголок листа, написала на нем адрес Лэмбов и отдала мистеру Форду.

— Это только для вас. Пожалуйста, дайте мне знать, когда разыщете своих родных.

— Спасибо. Но вам надо идти, если вы не хотите, чтобы вас нашли.

Я выскользнула из объятий мистера Форда, и он первым вышел из кладовой — убедиться, что в кухне никого нет. Из судомойни доносились голоса Хильды и Энни; девушки притихли во время стычки Эндрю с его матерью, а теперь снова принялись болтать за работой. Я надеялась, что они останутся там еще хотя бы на пару минут, а я смогу незаметно уйти.

Мистер Форд обернулся ко мне:

— Давайте, пока никого нет.

Сжав на прощание его руку, я бегом бросилась к двери на улицу и вышла в ночь. В небе сияла луна, освещая мне путь к Рейнольдс-стрит. К вечеру стало прохладнее, в воздухе веяло свежестью. Мне дышалось легко и свободно, как не дышалось уже очень давно.

За годы жизни в Америке я сыграла так много ролей, что совсем потеряла себя. Бросалась от одних идеалов к другим: ирландским и американским, коммерческим и альтруистическим, фенианским, чартистским и демократическим, своим идеалам и идеалам Эндрю, — пока окончательно не растерялась, перестав понимать, во что я верила на самом деле. Но отныне все будет иначе.

Я вышла в ночь и пошла собственной, новой дорогой.

Я развернула письмо, положила на письменный стол и разгладила листы рукой. Бумага поизносилась от времени и сделалась почти прозрачной. Это письмо я получила тридцать с лишним лет назад и перечитывала столько раз, что давно выучила наизусть, но все равно постоянно носила с собой. Оно стало моим талисманом, напоминанием, что я выбрала правильный путь. И сегодня я хотела прочесть его еще раз, прежде чем отправиться в одно место, крайне важное для меня.

Запись на первом листе была сделана незнакомой рукой — от имени человека, которого я когда-то знала очень хорошо, — и датирована январем 1869 года.

Действие «Горничной Карнеги» — истории об иммигрантах, добившихся невероятных успехов, и о зарождении филантропии как широкомасштабного явления — происходит во второй половине XIX века. В отличие от других моих книг, отправной точкой которых стал конкретный исторический документ или реликвия, идея «Горничной Карнеги» возникла без всякой связи с каким-то памятником старины или произведением искусства. Она зародилась из наших семейных легенд: больше ста лет назад у моих предков — бедных ирландских иммигрантов, многие из которых даже не ходили в школу, — появилась возможность заняться самообразованием в первой Библиотеке Карнеги, открывшейся в Питсбурге. Благодаря доступу к книгам и бесплатным учебным курсам они смогли выбраться из нищеты и дать своим детям достойное образование, так что мы, их потомки — потомки неимущих фабричных рабочих — стали врачами, юристами, профессорами, и некоторые из нас даже учились в университетах Лиги плюща. На протяжении нескольких поколений Эндрю Карнеги занимал важное место в истории нашей семьи, и мне всегда было интересно, что заставило этого человека — крупного сталепромышленника, мультимиллионера, долгое время считавшегося бессердечным и беспринципным дельцом, — обратиться к благотворительности.

Еще сильнее меня заинтриговало открытие, что Карнеги активно занялся благотворительностью не в зрелые годы, когда стал богатейшим человеком в мире, а гораздо раньше. В декабре 1868 года, в возрасте тридцати трех лет, он написал самому себе письмо, в котором обозначил планы на ближайшее будущее: сосредоточиться на собственном образовании и «улучшении участи бедных собратьев». Удивительная метаморфоза: успешный предприниматель, всегда стремившийся к накоплению богатства, внезапно решил передать деньги нуждающимся. Именно благодаря этому решению изменилась судьба моей собственной семьи. Изучая материалы, я обнаружила, что историки до сих пор не пришли к единому мнению относительно причин, побудивших Карнеги обратиться к благотворительности и написать это загадочное письмо, которое он хранил до конца жизни. Я попыталась ответить на этот вопрос, сочинив историю, основанную на исторических исследованиях. Я очень подробно проанализировала биографию Эндрю Карнеги, стараясь понять, как он стал тем человеком, который позже написал статью «Евангелие богатства» и раздал на благие дела большую часть своего огромного состояния.

Некоторые историки полагают, что Карнеги мог измениться под влиянием личных отношений, но это лишь гипотеза, не подтвержденная документально. Однако мысль показалась мне интересной, и я, подключив фантазию, заполнила пробелы фактами собственной семейной истории. В XIX веке женщины из нашей семьи работали прислугой в домах богатых промышленников. Почему бы не предположить, что какая-нибудь ирландская иммигрантка, во многом похожая на моих прапрабабушек, — умная, но не имевшая возможности получить образование, — вдохновила Карнеги на благие дела, тем самым изменив жизни многих тысяч людей, получивших доступ к бесплатным библиотекам и другим образовательным учреждениям? В конце концов и сам Эндрю Карнеги начинал как бедный иммигрант — предприимчивый, умный, трудолюбивый, но лишенный нормального образования. Так я придумала Клару Келли и поместила ее в реальную историю жизни Эндрю Карнеги — чтобы отдать дань уважения тысячам иммигрантов, которые создавали нашу страну. И тогда, и сейчас.

Я хотела бы перечислить имена всех людей, перед которыми я в долгу: всех моих далеких предков, отважившихся переехать в эту страну, много трудившихся ради своей семьи и добившихся невероятных успехов в жизни, благодаря чему я смогла получить образование, необходимое для создания этой книги. Но назвать каждого невозможно, имена многих затерялись в истории, поэтому я просто скажу, что бесконечно признательна всем за их мужество, стойкость и готовность пожертвовать собой ради блага родных и близких.

Огромное спасибо моему блистательному литагенту Лоре Дейл, которая направляет меня и поддерживает все мои начинания. Большое спасибо всем прекрасным сотрудникам издательства Sourcebooks, особенно моему замечательному и талантливому редактору Шане Дрес; восхитительной Доминик Ракка; потрясающим Валери Пирс, Хайди Вайланд, Хизер Мур, Латее Уильямс, Хизер Холл, Стефани Грэм, Маргарет Коффи, Шону Мюррею, Бет Олиничак, Тиффани Шульц, Эдриенн Крог, Хизер Моррис, Дэниель Макнотон и Трэвису Хазенору. Я невероятно благодарна всем библиотекарям и книготорговцам, которые поддерживают меня и мои книги, включая сотрудников Библиотеки Карнеги в Питсбурге и музея «Фрик Питсбург», чья помощь при поиске материалов для «Горничной Карнеги» была неоценимой.

Большое спасибо моей семье и друзьям, особенно команде из Сьюикли: Иллэне Рая, Келли Клоуз и Понни Кономос Ян. И конечно, я очень признательна моим мальчишкам — Джиму, Джеку и Бену: благодаря им троим все наполняется смыслом.

Фут — мера длины, равен 30,48 см. Здесь и далее прим. пер., если не указано иное.

Желаю удачи (ирл.).

Фении — воины легендарной дружины в древних ирландских сказаниях.

Перевод С. Маршака.

В данном случае автор, возможно, ради построения художественной реальности, вольно обращается с исторической хронологией. Тринадцатая поправка к Конституции США была принята Конгрессом 31 января 1865 года и вступила в силу в декабре 1865 года.

Cyclops Iron Company — металлургический завод «Циклоп».

Iron City Forge — кузнечный завод Железного города (одно из неофициальных названий Питсбурга).

Union Iron Mills — Объединенные металлургические заводы.

Keystone Bridge Company — Кистоунская мостостроительная компания.

Странно… может быть, это он (ит.).

Всегда свободна (ит.).

Если бы ты знал весь жар любви моей, души страданье (ит.).