лимитированное нумерованное издание

Автор выражает благодарность:

Марку Цизингу (Mark Ziesing) за терпение и поддержку,

Нэнси Коллинз (Nancy Collins) за её Симпатию дьяволу (Sympathy for the Devil)

Мики Перри (Micky Perry) за редакторскую помощь (опять) и Джулиану (Julian) за то, что помог мне частично восстановить утраченную невинность.

Джон Ширли — искатель приключений, воротившийся к нам из края тьмы и тревог, чтобы живописно поведать о своих странствиях. Мокруха — путешествие что надо, лихое и дикое, в равной мере ошеломит читателя кошмарами и чудесами. Я настоятельно рекомендую отправиться в него, если Джон Ширли — ваш проводник.

Они выставили её на свет, выкатив длинный алюминиевый ящик на маленьких, хорошо смазанных колёсах. В стерильном помещении было так холодно, что видимым становилось собственное дыхание. Он видел, как небольшое облачко проплыло над ней, рассеялось, поднялось снова и опять исчезло.

Её накрыли пластиковой плёнкой, будто кусок мяса на витрине супермаркета. Патологоанатом сдвинул плёнку, и Прентис увидел её лицо и туловище до грудины. Тело приобрело серовато-синий оттенок.

Поиздержалась.

Так высказался врач: поиздержалась.

Прентис подумал, что вид у неё, словно у грёбаной мумии.

С момента смерти миновало не более суток, а всё же она выглядела, будто мумия: серая кожа ввалилась в скелетные впадины, резко очерчивая челюсти, скулы и рёбра. Глаза выглядели так, словно кто-то их вырвал и заменил подгнившими виноградинами. Полные синюшные губы откатились, обнажив зубы в жуткой гримасе. Дёсны оттянулись так, что можно было видеть корни. По правой кисти тянулись длинные глубокие белые шрамы, оставленные как бы тонкой проволокой. Как если бы кто-то рассёк плоть и затем попытался тщательно стянуть края раны. Кроме этого, поперёк правой груди шёл иззубренный беловато-красный шрам, совсем немного не доходя до сморщенного поголубевшего соска.

Врач сообщил, что эти раны она нанесла себе сама.

Тело едва поддавалось опознанию, и всё же он понимал, что это Эми. Он видел над левой грудью татуировку ухмыляющейся летучей мыши. Вот только грудь эта сейчас так опала и уплощилась, словно перед ним старуха.

И он обонял исходящий от неё запах. Слабый.

Внутри поднялась кислотная волна.

— Хватит, — пробормотал он, и патологоанатом задвинул клацнувший ящик на место.

Прентис подумал, не врезать ли чуваку за такое неуважение к покойной, но потом до него дошло, какая это будет глупая выходка. О каком уважении речь? Жизнь и смерть уже высказали его Эми в полной мере.

Прентис развернулся и побрёл прочь. Где-то снаружи должен быть свет лос-анджелесского дня.

Прентис проехал во взятой напрокат «Тойоте Терсел» вниз по Сансет к Хайленд-парку, оттуда в Бархэм, пересёк скоростную автостраду, где от плотного металлического потока автомобилей отражалось яркое солнце. По извилистой, идущей под уклон дороге меж холмов, старых кондоминиумов и ранчо он добрался до Бэрбанка. Глаза его жгло, когда он въехал в Долину. Пальмовые деревья выгорели до пепельно-серого оттенка, подобного коже покойницы.

Артрайт когда-то заключил сделку с «Санрайз Студиос», и ему передали старый студийный актив — небольшое, переоборудованное под офис бунгало. «Санрайз» выкупила у «Метро Голдвин Мейер» много активов, а совсем недавно кто-то заполучил саму «Санрайз». Прентис не помнил, кто. Какая-то компания по производству слабоалкогольных напитков, а может, нефтяники. Или, не исключено, компания по производству слабоалкогольных напитков, принадлежащая нефтяникам, принадлежащим конгломерату по производству пластмасс. У ворот бунгало разместился «Чекпойнт Чарли»[6] в миниатюре. Чернокожий охранник в солнечных очках полицейского вида сверился со списком визитёров, просто чтобы увериться, что Прентис и впрямь приглашён Артрайтом на аудиенцию. Затем его направили на парковку F.

— Ф — для фуфла, — пробормотал Прентис, мрачно созерцая проплывающие мимо вереницы «Порше» и «Ягуаров». На парковке отыскалось только одно свободное место, но там трафаретом по асфальту было начертано: ЛУ КЕНСОН. Потрёпанная звезда потеряла контракт с «Санрайз» и Вылетела из Списка. Кенсон, скорее всего, вряд ли явится востребовать своё паркоместо, а Прентис уже опаздывал. Он не без колебаний — вдруг не повезёт? — припарковался там. Можно мыслить рационально, как математик, но в киноиндустрии лучше рассуждать категориями удачи и невезухи. Рано или поздно ты к этому приходишь.

Прентис вылез из машины и огляделся. Студия напоминала нагромождённые вкривь и вкось склады, а может, стойла с огромными распахнутыми дверьми. Залитые солнцем здания выглядели старыми и были выкрашены главным образом в унылый зелёный цвет. Краска облупилась. С другой стороны участка между зданий проглядывал фрагмент типичного жилого района: фальшивые фасады, используемые для съёмок типичных городских сцен в типичных полицейских боевиках.

Прентис взглянул на часы и почти вприпрыжку устремился по узкой дорожке между зданий. Он отыскал здание E и офис Зака Артрайта. Артрайт мог бы позволить себе роскошный офис в небоскрёбе из бетона и стекла, который «Санрайз» выстроила по соседству со старым студийным комплексом, но предпочитал оставаться в атмосфере золотого века Голливуда: на двери висела скромная табличка «Артрайт Пикчерз». Он привык к старомодным офисам-бунгало с потрескавшимися зелёными стенами и ненадёжными кондиционерами.

Впрочем, данный конкретный кондиционер работал даже слишком хорошо и издавал заметный шум, хорошо слышный из углового окна секретарши. Последняя, надо полагать, перестала его замечать. В комнате оказалось холодно, как в морге. Прентис вспомнил Эми, лежащую в холодильнике, выдвинутую с полки в лотке. Он старался об этом не думать, и целых полчаса ему даже удавалось.

Секретарша у Артрайта была пышногрудая, в обтягивающем платье, а ниже — тонкая, как ножницы. Золотистая тушь гламурно дополняла синие контактные линзы. Контактные линзы того же цвета, что и платье. Взъерошенные тёмные волосы оживляла золотистая полоска, и на золотой же цепочке с шеи свисал ньюэйджевый кристаллик.

— Привет, я Том Прентис...

Она подняла глаза от компьютера и одарила его мимолётной, но профессионально выверенной солнечной улыбкой.

— Проходите прямо в кабинет, Том, он вас ждёт.

Том, сказала она. А ведь они раньше не встречались.

С возвращеньицем в Голливуд.

Артрайт, само собой, говорил с кем-то по спикерфону, оседлав вертящееся кресло, которое упиралось в старинный стол с кожаной вставкой. Он носил выцветшие чёрные ковбойские сапоги и коричневую кожаную куртку, застёгнутую из-за слишком бойкого кондиционера. Длинные курчавые каштановые волосы были стянуты кожаными полосками в небольшой конский хвост. На остроносое мальчишеское лицо Артрайта загар ложился плохо, поэтому нос и щёки у него всегда выглядели слегка обгоревшими. Морщинки в уголках глаз и начинавший формироваться двойной подбородок выдавали неутешительную правду: он больше не был enfant terrible, как прозвали его журналюги всего пару лет назад. Зато у него недавно вышла пара хитов, занимающих первое и третье места по летним сборам, и выручки вполне хватало на новые громкие релизы. Все жаждали его увидеть, все хотели его очаровать, и Бадди, наверное, приложил немало усилий, устраивая Прентису встречу.

Прентис почувствовал себя побирушкой или шпионом. Шпион, Вылетевший из Списка и Вернувшийся Обратно, подумал он.

Артрайт подмигнул и указал на кресло. Прентис неловко сел в него, пытаясь не вытирать потные ладони о джинсы. Зря я сюда припёрся...

— Если клиент не хочет контракта, значит, не хочет, и всё тут! — говорил Артрайт в спикерфон. — Я не собираюсь пускать всё на самотёк. Блядь, каждый раз, как я предоставляю автору свободу творчества, получается ёбаная хуйня. Он получит пятьдесят сверху, но не больше. Лучшее, что я могу для него сделать.

— Не станет он разгребать это дерьмо, — возразил из спикерфона надтреснутый женский голос.

Прентиса покоробило, что при нём обсуждают какой-то контракт с таким видом и в таких выражениях, будто его тут и вовсе нету. Но, быть может, Артрайт стремится произвести на Прентиса впечатление. И не суть важно, что Прентис букашка. Демонстрация могущества у Артрайта получается самопроизвольно...

Прентис делал вид, что с интересом разглядывает интерьер офиса. Киношные постеры в рамах, развешанные по стенам, некоторые пятнадцатилетней давности, от самых старых фильмов Артрайта: Ад на земле, вестерн с Лу Кенсоном; Взяточники, exposé[7], снискавший Артрайту известный лоск; Тёплый нож, хитовый триллер. Тизер гласил: Храните нож под подушкой: там ему теплее...

Прентис уставился на постер Тёплого ножа. В голове у него пронеслась мысль: Какие же мы все мерзавцы. Все мы.

— ...креативный контроль никому не под силу, — говорил в спикерфон Артрайт. Отвернувшись от Прентиса, в воздух, отчего у него сделался вид, как у Джимми Стюарта, говорящего с Харви[8]. — Если бы хотел, взял бы Хагерстайн. Ей двадцать семь, и она чертовски хороша.

Артрайт вытянул под стол длинные ноги и покрутился в своём кресле с отсутствующим видом, словно забавляясь ультиматумом.

— Зак, ну приди в себя! — долетел, будто из воздуха, скрипучий женский голос. Прентис догадался, кто это может быть: Долл Бехгман, агент Джеффа Тейтельбаума. Прентис и Джефф вместе ходили в режиссёрскую школу в Нью-Йоркском университете, вместе снимали девочек, вместе делали претенциозные студенческие ленты на шестнадцатимиллиметровой плёнке. Прентис решил, что надо бы разведать, как там Джефф.

Очевидно, именно о Джеффе Артрайт пререкался с Долл Бехгман. Прентис один раз видел Долл: женщина средних лет, внешностью как Бетти Крокер[9], стилем диалога как Рой Кон[10].

Барракуда, как весело называл её Джефф. Чем яростнее она спорила с продюсерами, тем активнее Джефф её поддерживал. Кажется, в Артрайте Долл нашла достойного оппонента. Но она не сдавалась:

— Я же тебе говорю: у Джеффа инстинктивное понимание задачи. Эта Хагерстайн не напишет тебе нормальный экшен. Выйдет пшик, да и только.

— Тогда уговори Джеффа немного поступиться. Пускай пойдёт нам навстречу, Долл. Слушай, ко мне тут пришли... в общем, поговори ты с Джеффом.

— Завтра продолжим.

— Конечно. Пока.

Артрайт подкатился на кресле к телефону и нажал «отбой». Позерски склонил голову, испытующе глядя на Прентиса, и сказал:

— Том! Давно не виделись.

— Ага. Я в Нью-Йорке ошивался.

Прентис встречался с Артрайтом только однажды и был с ним не на короткой ноге. Артрайт на самом-то деле, скорее всего, и не помнит того эпизода.

Прентис позабавился немного с мыслишкой спросить, а что же в «Санрайз» уготовили Джеффу. Но, пускай даже Артрайт сознательно допустил его к телефонным переговорам, вслушиваться в подробности не просили, ведь так? Потом он понял, что и уточнять-то нет нужды. Артрайт продюсировал Копа по прозвищу Клинок-2 для «Санрайз», а Джефф предложил и написал сценарий Копа по прозвищу Клинок. Похоже, что ему доверили и продолжение, но он — как бишь там? — вышел из-под креативного контроля. Сценаристов иногда обуревает жажда Дефиса. Сценарист-продюсер, сценарист-режиссёр. Хотят почувствовать себя истинными игроками, покомандовать, припасть к театральным сборам. Джефф ещё не дошёл до этой стадии. Какого, спрашивается, хрена ему выходить из подчинения на рядовом боевике? Впрочем, Джефф искренне считал, что боевик может быть подлинным произведением искусства.

Артрайт демонстративно сверился с часами и спросил:

— Рад тебя снова видеть, что ты мне принёс?

Артрайту нужно, чтоб его зацепили сразу. Сейчас или никогда.

— Я принёс... — Прентис распростёр руки — и прыгнул со скалы в пропасть. — Я принёс комедию с сильным драматическим костяком, эдакую пародию на бадди[11]. — Он увидел, что глаза Артрайта затягивает плёнка равнодушия. Опять бадди... Прентис торопливо продолжал: — Полицейская на дежурстве в Сан-Франциско. Одна, в проблемном районе. Потом наконец обретает напарника: новичка, которому пофиг на её восемь лет выслуги, и он воображает себя альфа-самцом только потому, что она женщина, а какой из женщины, в самом-то деле, уличный коп? Естественно, посолить приколами по вкусу. Она пытается ему показать, что он совсем не так крут, как воображает себе, а он, в свою очередь, поймёт, что она-то как раз чертовски хороша в своём ремесле, и ему надо ещё многому, м-м, научиться. — Теперь даже самому Прентису сюжет казался на диво идиотским, мыльным и никудышным.

— Гм, — с новым проблеском интереса протянул Артрайт. — Сюжет, как бы это сказать, немного предсказуем. Отработан.

Да полно тебе, сукин ты сын, подумал Прентис. Все твои фильмы предсказуемы. Вслух он ответил:

— Всё зависит от того, как его преподнести. Покажем их на своих двоих, в беготне по району — это ведь совсем не то, что на машине. Сближает с людьми округи. Теми, кого они призваны защищать. Будут, разумеется, и сюжетные твисты. Я в общих чертах набросал сюжет, но, само собой, не упомянул их все. Мне эта история представляется ответом на Нацию пришельцев[12], только смешнее — и про людей, про мужчин и женщин. В такой ситуации мужчины и женщины зачастую бывают друг другу более чужими, чем пришельцы. Мы это обыграем. Поприкалываемся.

Нация пришельцев? Ещё один идиотский перл. Прентис, да соберись же ты.

Прентис ждал ответа. Он выложил карты на стол.

Артрайт мгновение созерцал пустыми глазами «Грэмми» на полке, в окружении сравнительно малозначительных призов, заработанных в рекординговой индустрии, потом резко кивнул, но вопреки кивку ответил:

— Разбитые окна не принесли кассы. А ты предлагаешь ещё один фильм про копов. Мне тяжело будет его продать.

То есть — продать студии. Убедить их. Чушь собачья. Если Артрайту и впрямь чего-то надо, он из кожи вон вылезет, а добьётся желаемого.

Что он там говорит? Ещё один фильм про копов. В ряду себе подобных: Коп по прозвищу Клинок, Разбитые окна. Фильмы про копов. Такое впечатление, что все ринулись снимать фильмы про копов.

— Разбитые окна — классический боевик, — возразил Прентис, понимая, что выглядит жалко. — Это не мой случай. Я бы и не пытался его написать: не смог бы удержаться и подмешал комедии. Вот в этом я мастер. У меня было два хита. — И провал, да ещё какой. — Как вы могли бы заметить на переговорах со студией, Разбитые окна в строгом смысле слова не полицейский боевик. Это фильм про взломщиков, и его проблема в антигероях. У моего сценария такой проблемы не будет. — Рубашка липла к потной спине. Когда с самого начала нужно извиняться и объяснять, уже ясно, что не взлетишь. Вот дерьмо.

— Хорошо, — сказал Артрайт, — передай мне набросок через Бадди. Я посмотрю. А есть у малышки имя или ты просто зовёшь её Младшенькая?

Прентис нервно рассмеялся.

— Рабочий вариант названия — Тендерлойн 7[13]. Действие будет происходить в Сан-Франциско.

— Ты ведь сам из Сан-Франциско, если я правильно помню? — без особого интереса переспросил Артрайт, встав с кресла. Таким образом он давал посетителю понять, что тому пора убираться.

Они обменялись рукопожатиями, и Прентис ответил:

— Я вырос в Сан-Франциско. Откуда ты узнал, что я там жил?

— Футболка 49-х[14] говорит сама за себя, — с улыбкой пояснил Артрайт, разжимая руку.

— А, ну да. Я и забыл облачиться обратно в костюм Кларка Кента[15].

Артрайт сделал вид, что фыркает от смеха. Вернувшись к столу свериться с календарём, он добавил, будто сам себе:

— И Эми упоминала.

Прентис уставился на него.

— Эми? Моя жена... бывшая? Эми?

— Гм. Я... — Артрайт глянул на Прентиса ничего не выражающим взглядом. Долю секунды он явно колебался. Артрайт, видимо, не хотел заводить об этом речь. — На вечеринке в Малибу. У Джуди Денвер. Я немного пообщался с Эми. Она была о тебе высокого мнения. И сама была приятная девочка.

Итак, Бадди сообщил Артрайту, что Эми умерла. Если только тот не прослышал об этом где-то ещё.

Неужели он делает Прентису одолжение из-за её смерти?

Господи, подумал он, это что же, я проложил себе дорогу по её трупу?

И Эми встречалась с Артрайтом. Артрайт работает с Джеффом. Мир не просто тесен, он битком набит.

— Да... — выдавил Прентис, — да, приятная девочка.

— Да. Такая трагедия. Слушай, у меня ещё поздний обед...

— Хорошо. Я попрошу Бадди переслать тебе набросок. Надеюсь, понравится.

— Всем, чем могу... Поговорим попозже, Том.

Артрайт принялся отдавать инструкции секретарше, а Прентис поспешил прочь.

Снаружи, после чрезмерно старательного кондиционирования, было просто дьявольски жарко, но он решил немного пройтись и поразмыслить. А что, если контракт с Артрайтом не выгорит? Тогда что? Артрайт обсуждал Джеффа Тейтельбаума. Господи, ну может, Джефф поможет...

Прентис остановился, прищурился на солнце, осмотрел один из фасадов.

Все декорации были ему знакомы, но эта вызвала особенный прилив узнавания. Вероятно, её использовали в Копе по прозвищу Клинок. Джефф тогда прислал Прентису полароидный снимок себя самого на съёмочной площадке Клинка, рядом с одним из этих вот фальшивых домов. Поддельные кирпичи стены на скорую руку расписаны поддельными граффити, но широкоугольная камера «Полароида» обнажила деревянные подпорки по ту сторону фасада, а Джефф на картинке присел на корточки в тени, заглядывая из реального мира в мир оживающих грез. Если быть точным, он глазел на исполнительницу главной женской роли Зену Холдбридж.

Несколькими месяцами раньше Джефф прислал Прентису открытку с Мауи. Джефф был из тех пацанчиков, с которых станется прислать открытку с Гавайев — на песке вытянулись девушки топлесс, а внизу нанесённая принтом подпись: Отличный вид из моего отеля, а? Джефф искренне прикалывался со всей этой кичухи.

Прентис шёл к паркоместу Лу Кенсона, и солнце припекало ему затылок. Добравшись до нужного ряда, он почувствовал, как в голове зарождается сильная, многообещающая боль. Машина, жарившаяся на солнце, представляла собой воняющий винилом адский котёл.

По спине Прентиса снова покатился пот.

— Ну и хрен с ними, с озоновыми дырами-то, — пробормотал Прентис, включая кондиционер.

Удаляясь от студии, Прентис попробовал прийти к каким-нибудь выводам о встрече — и не сумел. Артрайт отнёсся к его идее без фанатизма, но это совсем не значило, что будущего у неё нет. Он даже чуток набрался отваги — ибо, как судачили на вечеринках Гильдии сценаристов, Голливуд из тех мест, где если не сдохнешь, то наберёшься отваги.

Как обычно после переговоров с тузами киноиндустрии, Прентис понятия не имел, на каком он свете.

Центр содержания несовершеннолетних округа Лос-Анджелес

Когда сам себя режешь, приятнее всего. Вот какой вывод сделал Митч этим утром.

Это был не обычный нож, купленный в лавке, а заточка из блестящего металла, оторванного от рамы стального зеркала. Наверное, алюмооловянный сплав или что-нибудь в этом роде. Зеркало было не стеклянное, а металлическое, чтобы его не разбили, но сосед Митча, Лонни, день за днём трудился над рамой, отгибая туда-сюда, и сумел отколупать её по диагонали. Получились два куска металла, заострённые на манер стилетов. Лонни дополнительно заострил их в душевой, о железную трубу, одну заточку оставил себе, а другую дал Митчу для самозащиты. Низ каждой заточки обмотали обрывками полотенец, чтобы хват был крепче.

Митч был в Центре для несовершеннолетних, сидел на полу в комнатёнке, которую делил с Лонни. Ему удалось разжиться ампулкой крэка. Он был в одиночестве: Лонни вытащили во двор на физру. Комната несколько походила на помещения маленького общежития. Стены выкрашены в два тона, оранжево-коричневые у пола, светло-оранжевые выше уровня плеч. Потолочные лампы за предохранительными решётками. Окно забрано толстыми металлическими прутьями. В двери смотровой глазок. Дверь была закрыта. Митч сидел на линолеуме так, чтобы его не могли заметить, просто заглядывая в глазок снаружи. Пускай думают, что он во дворе играет с остальными в баскетбол.

Может быть, стоило пойти в душевую, а то крови будет... Смыть в туалет. Но он не мог больше терпеть. Надо было сделать это прямо сейчас. Он вонзил заточку глубоко в плоть предплечья. Боли не было. Он чувствовал их радость. Сладкое вязкое ощущение — сироп награды. В тазу... копчике... позвоночнике... голове.

Кровь струилась по его руке и стекала на пол. Это не нож, а так, игрушка. Зонд, сенсор, щуп.

Митч Тейтельбаум, семнадцати лет от роду, смахивал на своего старшего брата Джеффа: такой же тощий, с быстрыми карими глазами, вот только нос немного меньше, а щёки не такие пухлые. Митч пробовал отрастить усы и ограничился дюжиной курчавых тёмных волосков.

— Как собачьи усики, — хихикнула Эвридика, и он их сбрил.

Он сбрил их за два дня до встречи с Больше Чем Человеком — но он больше не помнил, сколько с тех пор прошло времени. Шесть недель? Два месяца? Во всяком случае, случилось это на следующий день после того, как он в последний раз увидел Джеффа.

Он давно уже не видел Джеффа. Он не видел ни Эвридики, ни её брата Орфея. Была у той и сестричка поменьше, с очередным мифологическим имечком: Афродита. Уродливей детей ещё поискать надо. Но Эвридика — самая симпатичная из всех встреченных им девушек, и такая секси... Как любил говаривать Джефф, если чёрная вообще может быть секси, то эта — секси белее прочих... У него учащалось дыхание от одного взгляда на неё — как она переступает с ноги на ногу... И — совсем уж невероятно — он, кажется, тоже вызывал в ней чувства. Когда повезёт избавиться от Больше Чем Человека, он собирался вернуться и разыскать её. Она наверняка терпеливо его ждёт.

— У всех бывает первый раз, — откомментировала она.

Мысли его медленно плыли в вязком мозгосиропе, покачивались и вихляли, будто провоскованные кораблики, которые они с Джеффом когда-то любили пускать в сточную канаву, цензурно именуемую Лос-Анджелес-ривер. Мозгосироп не имел отношения к наркотикам. Просто нужно же как-то называть это ощущение. Он пытался описать его Лонни, а тот решил, что Митч о наркоте, потому как слово мозгосироп звучало очень похоже. Но нет: никоим образом. Мозгосироп скорее напоминал радиотрансляцию.

Он высвободился из футболки с эмблемой Iron Maiden и бросил её на пол. Лицо в железной маске, символ металл-группы, покрылось морщинами-складками и жутко заухмылялось. Не отводя от него взгляда, он рассёк грудь слева. Ему почудилось, что губы изображения шевелятся, и маска иронически скосила на него глаз. Он опустил взгляд на грудь и принялся смотреть, как методично режет сам себя ножом. Так же отстранённо и вместе с тем сфокусированно бреются или выдавливают прыщ. Рассекая лезвием заточки белую мягкую кожу, он пожалел, что не накачался: было бы глубже резать.

Глубже... глубже... кожа, мышцы, жировая ткань под грудиной сопротивлялись лезвию. Всё равно что разрезать заклеенный плотным слоем ленты пластиковый пакет — лента тянется, липнет к ножу. Толчок. Усилие.

Наконец нож рассёк грудину, лезвие показалось с другой стороны под соском, брызнул фонтанчик крови.

Только в этот момент он ощутил небольшую боль.

Блядь, что я с собой делаю? Как я сюда попал?

Тут мозгосироп снова облёк его мысли, боль исчезла, и он расслабился.

Вытащив заточку из груди, он продырявил ею джинсы и погрузил глубоко в бедро.

Он был не под наркотиками.

Он не рехнулся.

Он не чувствовал никакой боли.

Калвер-сити, Лос-Анджелес

— Я не видел Митча, гм, недель шесть или семь, — сказал Джефф, набив полный рот «доритос»[16].

Том Прентис и Джефф Тейтельбаум смотрели, как «Сан-Диего Падрес» учиняют «Доджерс» преизрядную порку. Для просмотра они расположились на софе-футон в двухуровневой квартире Джеффа, рядом с открытыми дверьми французского балкона. В комнате, однако, висел плотный сигарный дым: пока Прентис отлучался помыть руки и привести себя в порядок, Джефф курил сигары одну за другой. Джефф вообще любил курить с друзьями сигары: он заявлял, что это «гейский стиль». Шуточка в стиле Джеффа.

Из бассейна жилого комплекса доносились весёлые крики и визг плескавшихся. Чуть тянуло хлоркой. Жилой комплекс малоквартирных домов охранялся «по первому классу». Помимо охраны и телекамер на въезде, элитный статус подчёркивали такие детали, как спа, спортзал, сауна и бильярдная.

Гостиная у Джеффа оказалась в целом довольно аскетичная, не считая принта Нормана Рокуэлла с изображением розовощёкого улыбчивого пацана, гордо тянущего из озерца здоровенную рыбу на удочке. Джефф вырезал из глянцевых журналов маленькие фото голых девушек и приклеил их над рыбиной, так что те оказались у мальчонки на крючке.

По телевизору показали парочку бейсболистов и Фила Коллинза — те пили «Будвайзер». Потом трансляция матча возобновилась. Фернандо бросил с холма питчера, но рука у него сегодня была какая-то расхоложённая. Мартинес взметнул биту — чвя-я-я-як! — и в восьмой раз прочертил линию мимо третьей базы. А всего-то начало четвёртого иннинга! Проклятые «Падрес», похоже, уверенно ведут игру. Прентис старался сосредоточиться на спортивной программе и пиве «Текате» — это помогало ему отвлечься от мыслей в башке. Все мысли были только об Эми, и голове не снести их двоих.

Про Митча он, однако, слушать не хотел. Младший брат Джеффа — гораздо моложе того, неизменно ершистый. Родители Джеффа развелись, когда Митчу исполнился только год, и Джефф остался у папочки, сотрудника Национальной стрелковой ассоциации, лоббиста отмены ограничений на продажу оружия, а Митч — у матери, которую Джефф определял как «истеричку и содержанку». Прентис ни разу не слышал от Джеффа о ней ни единого доброго слова. Возможно, Джефф по-прежнему на неё злился, что оставила его. Джефф и Митч не виделись годами, поскольку родители их ненавидели друг друга, и мать всячески ограничивала права посещения. А потом — два года назад — Митч постучался к Джеффу в дверь, сбежав от очередного маминого бойфренда. Последнего Митч охарактеризовал кратко: «Это полная жопа».

Так и вышло, что Митч и Джефф стали жить вместе, и Джефф за два года успел вытащить брата из немалого числа передряг, в основном связанных с наркотой. Судя по доходившим до них вестям, мать их погибла: кажется, села за руль в подпитии. А потом — бинго — Митч пропал. Джефф неустанно названивал в Нью-Йорк и трепал Прентису нервы рассказами о поисках мальчишки. Прентису не хотелось, чтоб ему сейчас опять все уши прожужжали Митчем, в особенности когда он, Прентис, старательно пробует сосредоточиться на бейсболе. Уловить его неуклюжее величие и суматошный дзен.

Получалось не очень. Он не мог сосредоточиться на игре. Его мысли возвращались к первой встрече с Эми.

Опыт той встречи в общем суммировал опыт всех отношений с нею.

Нью-йоркское кафе промозглым октябрьским днём. Ланч с Глорией Цикарян, книжной художницей. За стеклом, по которому стекали струйки дождя, проносились кэбы — жёлтые, словно книжки для взрослых. Прентис и Глория попивали латте, взяв по салатику и сырному круасану. Свидание, думал Прентис, для Глории в большей мере, а для меня в меньшей. Глория была, пожалуй, даже красива — но какой-то тоскливой красотой, да и подбородок у неё достаточно безвольный... Глаза крупные, тёмные, того же оттенка, что кудрявые волосы, в беспорядке выбивавшиеся из-под красного беретика. Она одела цыганское платье цвета ржавчины с лифом, но декольте её наводило Прентиса скорей на мысли о подошедшем хлебном тесте.

Глория очень гордилась тем, что показала ему это маленькое кафе в Центральном парке, отделанное в стиле яппи из Санта-Фе. Бистро специализировалось на салатах, или «salades», как значилось в меню. Глория не прекращала трепаться о том, какое хорошее это место, пока Прентис не сказал, делая ей одолжение:

— Да, просто отличное.

Затем Глория ударилась в бесконечные жалобы: то её попросили проиллюстрировать серию научной фантастики, а в этом жанре она ни в зуб ногой, и пришлось поездить по конвентам, «где не протолкнуться от женатых жирдяев в возрасте с самодельными мечами, пояса у них такие широкие, а шляпы прям средневековые», и представляешь, они ещё приударить за ней пытались. То обложки в специализирующемся на дешёвых книжках-пейпербэках издательском доме, где Глория работает, совсем испоганились. Выходя из себя, Глория ёрзала на стуле, говорила сильно в нос и не давала прервать нытьё даже на секунду. Прентису подумалось, что с таким подходом паузы станут самыми ценными моментами их встречи.

А потом в кафешечные двери вломилась Эми с плейером Walkman, в мини-плащике: последний раз Прентис видел такой короткий дождевик в 1968-м. Тонкая, изящная, и во всех повадках сквозил аристократизм, который макияжем было не приглушить. В те дни у неё были волосы цвета кедра, так высоко подколотые, что открывались длинная шея и затылок. В мочки ушей продеты ониксовые серёжки — летучие мыши.

Эми остановилась сразу за дверью, бросая окрест короткие взгляды, спрятала Walkman в карман плащика, закрыла зонтик и выставила на всеобщее обозрение длинные ноги в тёмно-розовых колготках.

Завидев Эми, Глория на миг оцепенела и непроизвольно одарила её взглядом, способным убить на месте. Эми тоже её увидела и прямой наводкой устремилась к столу. Глория с тихим отчаянием вздохнула.

— Глори-и-и! — весело прощебетала Эми. — Я так и знала, что ты забьёшься от дождя в жуткое местечко, где хавчик дороже двух баксов не подают. Глория, у меня прекрасные новости!

— Это, — безнадёжно сказала Прентису Глория, — Эми Айзенберг, мы вместе угол снимаем.

— Господи! Ну ты и тянула меня представить. Слушай, а он большо-о-ой! Я не думала, что тебе нравятся большие. То есть большие мужчины, ну ты понимаешь, у них все органы достаточно...

— Эми, ты... — начала заикаться Глория, — ты... тебе что-то нужно? Мы собирались...

— Мне нужна твоя записная книжка, солнышко. Я запамятовала номер Полли Гебхарт. Потеряла.

Щебеча, Эми оглядывала Прентиса с ног до головы. Он ответил ей по возможности нейтральной усмешкой. Она раскрыла мокрый зонтик и опёрла о его стул, струйки потекли ему на брюки.

Глория вытащила записную книжку, открыла и досадливо упрекнула подругу:

— Эми, ну почему бы тебе самой не обзавестись записной книжкой? Надо же как-то организовать себя...

Эми взяла у неё блокнотик.

— Да я как раз собираюсь, мне сейчас придётся, что я хотела сказать: есть продюсер, который меня хочет, в смысле, как актрису, ну вы поняли... — Прентис впоследствии понял, что эта вот манера нет-нет, а ввернуть сексуальные намёки у неё сознательная. — И он мне отзвонился, это для шоу, недалеко от Бродвея, настоящий хэппенинг, куда мечтает попасть пол-Голливуда...

Она резко развернулась к Прентису и застыла, словно громом поражённая. Смотрела она на Прентиса, но говорила с Глорией.

— Эй, а это тот самый сценарист, о котором ты мне?..

— Едва ли я достоин так называться, — скромно ответствовал Прентис. Напускная скромность — лишний способ подчеркнуть свой истинный статус. — У меня всего один сценарий на счету.

Он только что отдал продюсеру свой первый сценарий, Четвёртую базу. Первый? Ха! Первый, который ему удалось продать. Пятый в общей сложности.

— Эми, если ты получила то, за чем явилась, — начала Глория, — мы...

— Не слушайте её, — доверительно сказала Эми Прентису, — это у неё такой способ пригласить меня присоединиться к вам. Я сейчас. Погодите минуточку.

Она подвинула стул от соседнего столика и оседлала его с видом приглашённой звезды крупного ток-шоу, которую ведущий просит поведать зрителям о новом проекте.

— Итак, это у меня первый настоящий прорыв, эта роль в Нежном пламени. Но ведь, Глория, ты помнишь, как тогда летом мы с Джули Кристи[17]?..

Глория вытащила сигарету (курением она обычно выражала гнев), коротко кивнула и уставилась в окно, выпуская туда дым. Официантка поймала её взгляд и покачала головой. Глория затушила сигарету в чашке из-под кофе.

Эми, не дожидаясь ответа Глории, продолжала в том же темпе:

— ...и я думаю, что получить эту роль мне помог коннектикутский кабриолет, ведь Эрвин... Эрвином звать моего агента, Том... Эрвин подсунул продюсеру видеоплёнку, на которой я работала вместе с Джули Кристи, а та изображала мою мать... Я, наверное, только капучино возьму. — Она ухватила проходившую мимо официантку за передник, ослепительно улыбнулась в ответ на вспышку недовольства, вызванную этим движением, и добавила: — Можно мне капучино, и шоколадной посыпки побольше? Буду вам бесконечно благодарна. Спасибо.

Глория не потрудилась скрыть стон. Прентис пожал плечами и заговорщицки подмигнул ей, будто говоря: Мы её сейчас выпроводим и продолжим посиделки. Но Эми просидела ещё добрый час, вывалив на них неформальное резюме своих ролей в кино и рекламных роликах, а также кратковременной карьеры бэк-вокалистки рок-группы (Прентис удивился, узнав, что девушка ещё и на аккордеоне умеет играть). Скучать с ней не приходилось: слишком весёлый нрав, так и брызжет энергией. Прентиса начал облекать животный эротизм всех её движений. Да, с ней было прикольно, и, несмотря ни на что, он радовался её появлению.

Наконец Глории понадобилось отлучиться на встречу с арт-директором издательства. Прентис оплатил счёт, и они вышли. Он собирался было предложить Глории проехаться вместе на такси, как тут Эми, будто прочтя его мысли, сказала:

— Том, я бы не прочь пройтись через Центральный парк в офис моего агента. Знаете ли, я немного струхнула...

— Струхнула, что можешь кому-то навредить? — с прорвавшимся сарказмом перебила Глория. — Эми, на дворе белый день. Центральный парк в это время дня совершенно безопасен.

— Там никогда не бывает совершенно безопасно. Я просто подумала, если бы Том согласился...

— Мы можем подвезти тебя на такси, — сказал Прентис. — Слишком дождливая погода для прогулок.

Он пожалел об этом решении, как только Глория и Эми затеяли спор, кому выходить первой. Глория проиграла: её офис был по эту сторону парка.

Выходя, она что было сил хлопнула дверью.

— Глория всё слишком серьёзно воспринимает, — со смехом заметила Эми.

Когда Прентис помогал ей выйти из такси у агентского офиса, то обнаружил, к собственному удивлению, что приглашает девушку на вечер в джаз-клуб.

Кроме того, он начал подозревать, что она на чём-то сидит.

Когда они встретились, чтобы отправиться в клуб, она предложила ему немного наркоты. Она называла эту хрень «X» — Прентису вещество было известно под названием «экстази», или МДМА. Нейротоксин, вызывающий у людей деланное дружелюбие и энтузиазм. У Эми, как он впоследствии узнал, вещество просто усиливало и без того свойственное ей в гипоманической стадии настроение.

Эми страдала маниакально-депрессивным расстройством — сама она предпочитала термин «биполярное расстройство». В госпитале Калвер-сити такой диагноз поставить не смогли.

Теперь же, вспоминая тот дождливый октябрьский день в Нью-Йорке, а потом — ночью — удивление Эми, когда Прентис заявил, что не употребляет наркоты и не станет принимать никакого X, он подумал: Да, скорее всего, это наркота. Какая-то другая наркота. Бадди знает: крэнк, метамфетамин, а может, новый, специально разработанный препарат. Наркота её сожрала. Превратила в мумию из алюминиевого ящика.

Но этого объяснения недостаточно. Там что-то ещё. Кто-то ещё. Кто-то дал ей золотую кредитку и двести баксов наличкой. Прентис точно знал, что Эми не работала. Значит, кто-то дал. Кто-то. Какой-то сукин сын.

Не иначе, какой-то грёбаный продюсер.

Центр содержания несовершеннолетних округа Лос-Анджелес

Лонни долго дёргал надзирателей. Это в первый раз он их о чём-то просил. Он с трудом сдерживал слёзы и рвоту. Он повёл их к себе в комнату, ругаясь, что те ползут, как сонные мухи.

Он показал им Митча.

Митч просто сидел там. Он сидел в странной позе, как младенец, с невинным выражением лица, и по полу под ним растекалась лужа крови.

Из рваных ран на его левой кисти свешивались лохмотья мяса: обрывки мышц. В одном месте через рану в груди было видно ребро.

Митч трясся мелкой дрожью, но продолжал методично резать себя. Заточка вгрызалась в плоть его правого бедра, пробиваясь к тазу.

Он улыбался отсутствующей улыбкой, зрачки расширялись и сужались, расширялись и сужались. Взгляд оставался расфокусированным.

Потом он заметил Лонни и надзирателей, связь прервалась, он бросил себя резать и пробормотал:

— Ой, ой, ой. Ой, как больно. Ой, ой. О нет.

А заточки из раны не вытащил.

Калвер-сити, Лос-Анджелес

— Еба-а-ать, ты это видел? — воскликнул Джефф так громко, что Прентис подскочил в кресле. — Он поймал! Он поймал грёбаный пиздоёбский мяч и уронил его, сука!

Прентис осел назад в кресло и откупорил ещё одну бутылку пива.

— Ага. Он там, наверное, на стадионе «Доджер» тебя услышал и перепугался, Джефф.

Поймал мяч и уронил его.

До Прентиса начинало доходить, что он винит себя в смерти Эми.

Он понял, что отношения получаются серьёзные, где-то на третьем свидании. Первое было конвульсивно-сексуальным. Второе — немного сдержанным, оба они инстинктивно приняли защитные стойки, преисполнившись некоторой неуверенности. К тому же маниакальная фаза всё только ухудшила. И тем не менее, даже в этом состоянии девушка продолжала его очаровывать. Она никогда не теряла привлекательности.

После второго свидания, простившись показно-вежливо, Прентис подумал, что они, верно, больше никогда не встретятся. Он сказал, что с её стороны как-то по-детски всё время только и трындеть о себе любимой; Эми ответила, что сам Прентис постоянно шутит, а ей хотелось поговорить о чём-то реальном. Он сказал:

— Именно. И ты не смогла.

Но двумя днями позже Эми удивила его, позвонив и пригласив на ужин. Вполне радушным тоном. Наверное, опять в светлой фазе. Во что это он влез, собираясь построить отношения с девушкой, подверженной резким переменам настроения? Не иначе, перефразируя президента[18], глубоко в дуду. Но он согласился. Она оказалась неплохой хозяйкой, хотя после готовки её кухня выглядела так, словно по ней торнадо пронёсся, и в таком состоянии пребывала ещё дня два. Жаркое было превосходное, малиновый мусс — исключительный, но не успел Прентис покончить с угощеньем, как девушка забралась к нему на колени, обвила бёдрами и принялась возиться с ширинкой. Он чувствовал у неё на языке вкус бренди и мусса. На этот раз она не носила колготок.

Первый раз в ту ночь занявшись любовью, они превратили это в долгий спазм страсти, от кресла до ковра. Но когда на диване это случилось опять, то началось томно, а превратилось в экстатический поиск друг друга. Он быстро научился поддерживать внутри неё мерный поршневый ритм, уравновешивая её подёргивания и толчки. Этого-то ей и было надо: его напряжённый член проник за оборки её плоти и вовлёк их обоих в редкой полноты слияние, завершившееся восхитительным оргазмом. Момент получилось рассчитать как нельзя точней: двери эмоционального восприятия раскрылись, они распахнули глаза и увидели друг друга. Ему явилась мимолётная мысль, что вплоть до этого момента их умелая и очень современная сексуальность сводилась лишь к взаимопользованию...

На миг все претензии и показуха остались в стороне, изоляции как не бывало, и они оба бессловесно поняли: вот оно, настоящее.

— Иисусе, — выдохнул он, потрясённый напором своих чувств.

После той ночи она бросила говорить о себе, о своих чувствах, раздутых амбициях, о людях, которые её-де «валидируют». Ну, по крайней мере, стала говорить меньше. Они могли тихо сидеть вместе в кресле у окна, держась за руки, о чём-то говоря или молча. Глядя на идущих по улице людей. Оба были вполне счастливы.

Я могу остаться с этой девушкой, думал Прентис.

Много лет у него не бывало меньше двух подружек за раз. Он не переставал ими жонглировать. Он постоянно искал, в кого бы ещё воткнуть член, и понимал, что движим в этом какой-то безотчётной тревогой. Тягу эту он был бессилен превозмочь.

Но и тогда, и сейчас он ощущал: ему чего-то не хватает. Секс не заменял реальной близости душ.

Интенсивность доставленных Эми переживаний преодолела его отчуждение. А может, и нечто большее: какое-то подспудное родство с ней, как если бы он знал её всю свою жизнь. Он чувствовал, что они с Эми близки корнями личностей.

И как же хорошо, что он так был ей нужен. Он был писателем, юмористом, фрилансером, перекати-полем, но в сравнении с Эми — устойчивее гибралтарских скал.

Это отняло некоторое время. На следующее утро после третьего свидания Эми проснулась в полной депрессии.

— Это не ты, — пробормотала она, скорчившись в углу кровати с чашкой утреннего кофе. — Это просто случается со мной, вот и всё. Это по мне бьёт. Я чувствую себя отлично, а потом — паскудно. Мне потом долго приходится приводить себя в норму.

Прентис убедил Эми показаться психиатру. Это далось нелегко: девушке такое уже советовали. Не помогало. Она могла бы прислушаться к его рекомендациям, будь тогда в приподнятом настроении, а сейчас, когда у неё всё из рук валилось, психотерапия казалась ей очередным дохлым номером, «как и все решения».

На этот раз, однако, дело не ограничилось психотерапией: Эми выписали лекарства. Лечение помогло. Она стабилизировалась, не потеряв присущей себе живости. Прентис почувствовал себя в безопасности и даже попросил Эми выйти за него замуж. Они сыграли свадьбу летом, в узком кругу, в самой что ни на есть неформальной обстановке: на крыше его дома. Гости в футболках, попивая на соседней крыше вино, кричали и веселились: «Давай-давай!», когда Прентис поцеловал девушку. Эми засмеялась и помахала им рукой: прыгайте, мол, к нам!

Она оставалась на медикаментозной коррекции всё время их брака, кроме последних трёх месяцев. До тех пор всё шло гладко. Она получила работу на независимой нью-йоркской киностудии. Прентис вознёсся на вершины бокс-офисов с Четвёртой базой. Всё было в порядке. Эми работала над собой. Ей уже долгие часы удавалось не заговаривать о себе, да и привычку всё время соперничать с другими девушками она преодолевала. А затем, в конце эмоционального девятого иннинга, Прентис уронил мяч.

Он завёл интрижку с Ниной Сполдинг, претенциозной старлеткой-танцовщицей. Фигурка у неё была отменная, и она просто вешалась Прентису на шею. Эми узнала. Нина, может, и нарочно, оставила недвусмысленное послание на автоответчике. Хрупкая, с трудом выстроенная самооценка Эми рухнула. Она соскочила с лекарств и ударилась в другую область. Тремя месяцами позже (это время они с Прентисом почти не переставая ругались) Эми ушла от него и обменяла Нью-Йорк на Лос-Анджелес...

Балаган в телевизоре Джеффа шёл своим чередом. Было ясно, что «Доджерс» обречены. Джефф, последовательный болельщик всех лос-анджелесских команд, пришёл в ярость, показал им средний палец и стал швыряться в экран чипсами.

— Да чтоб вам пусто было, сраные уёбки! У вас такие оклады, а «Падрес» рвут вас, как обезьяна газету, о Господи! И кто? «Падрес»! Вы хоть знаете, какая у этих парней средняя зарплата? Это просто позор!

Прентис отлучился в туалет. Чёртово пиво. Оттуда он окликнул Джеффа:

— Знаешь, я думаю, тебе не стоит досматривать матч до летального исхода. Может, переключимся лучше на баскет? Ну или, не знаю, фигурное катание. Проверь программу.

— Нет, я досмотрю это шоу уродов до конца. Я понесу этот крест вместе со всеми верными фанами «Доджерс»!

Прентис вернулся в комнату и несколько раз присел на корточки, разминая ноги. Он слишком долго сидел без движения. Снаружи сумерки уступали место ночи. Шум от бассейна почти стих. Через стены смутно пробивалось ворчание других телевизоров, главным образом на новостных каналах. Потом началась очередная рекламная врезка про пиво. Джефф поднялся, прошёл к французскому балкончику и уставился на догорающий вдалеке, над противоположной крышей, закат. Крыша была черепичная, имитирующая испанские домики. Такая же, как у собственного дома Прентиса.

— Ебать-копать, — молвил Джефф. — Ещё и братан...

Прентис вздохнул. Ну ладно, а вдруг разговоры о Митче отвлекут его от мыслей об Эми?

— Когда ты в последний раз его видел?

— Шесть или семь недель назад. Ты понимаешь, можно, конечно, вызвать копов, объявить его в розыск, но он же в строгом смысле слова не пропал. Он сказал, ему есть где жить. Не сообщил, у кого. Сказал, хочет жить своей жизнью, сделать карьеру, сколотить капитал, может, заделаться рокером и подписать контракт с рекординговым лэйблом...

Он пожал плечами.

— Джефф, мне кажется, рановато ему ещё сколачивать капитал.

Силуэт Джеффа против окна стоял спиной к Прентису. Тот видел, что плечи Джеффа напряглись.

— Хочешь сказать, что я его бросил на произвол судьбы?

— Я не обладаю достаточной для таких вердиктов юридической квалификацией, — сказал Прентис, вспомнив мумию в ящике.

— И то правда. Но... не знаю. Может, и так. И знаешь что? Я был, пожалуй, рад, как мальчуган на меня смотрит. Я с ума сходил, когда думаю, что он без меня наделает. А тут он пропал... и я искренне хочу оставить ему шанс жить своей жизнью.

— Поджав хвост?

— Типа того. Глупо. Я вчера звонил, пытался его найти. Кое-кого поспрашивал. Его тоже давно не видели. Он ушёл от своей девушки, Эвридики. Как в воду канул. Не исключено, гниёт сейчас в какой-то канаве.

— Он сидел на наркотиках? — спросил Прентис, оглядываясь в поисках выключателя, потому что тьма в комнате сгущалась.

— Иногда. Но редко. Я этого не переношу. Но без меня...

— Тогда он мог угодить за решётку. Недавно устраивали облаву на наркош.

Прентис включил свет. Джефф развернулся и посмотрел ему в лицо.

Двигаясь, словно в замедленном повторе, он стряхнул крошки чипсов с аккуратно подстриженной чёрной бородки, вытер нос тыльной стороной ладони, и Прентис увидел, что глаза его блестят от слёз.

— Я должен обзвонить полицейские участки и больницы. Попробую его найти.

Он направился было к телефону рядом с футон, положил руку на трубку и застыл.

— Я только вот что думаю. Возможно... едрит вашу мать, а я и не вспомнил...

— Что?..

— ...что последним человеком, который видел Митча... последним, кого я знаю... была твоя Эми.

Южный Лос-Анджелес

Придя в сознание на несколько минут, Митч решил, что это явно не тюремная клиника. Обычный госпиталь, потрёпанного вида, куда обычно свозят бедняков, и подчас они оттуда возвращаются, а иногда нет.

Он чувствовал себя более или менее нормально, пока не попытался шевельнуться. Ощущение возникло такое, словно он связан колючей проволокой. Лежи — и она тебе не слишком мешает; шевельнись — и вонзится в тело. Казалось вдобавок, что в кости ему залили свинец. Поднять их нечего было и думать.

Он скосил глаз на свою кисть, по которой тянулась чёрная полоса, а рана и кожа вокруг неё были обрызганы дезинфектантом оранжевого цвета. Его перевязали, как тряпичную куклу: по груди, ногам, рукам. Неужели он успел добраться и до таза? Успел ли совершить то, о чём думал, теряя сознание: оскопить себя?

Больше Чем Человек был бы рад...

Но его поглотило забытьё, и он утратил контакт с Больше Чем Человеком и со всем прочим. Пока не проснулся здесь, в этой кровати, в этом госпитале, в средоточии боли.

Не двигайся. Даже не шевелись. Потому что придёт такая боль, которую даже тошнота бессильна обуздать, и в конвульсиях ты задёргаешь руками и ногами, и боль нахлынет с новой силой, а потом... потом даже представить боязно.

Он лежал, плавая на течениях тошноты и медикаментозного дурмана, с пересохшей глоткой, а потом явилась медсестра и склонилась над ним, изумлённо покачивая головой.

Она спросила, как он, и Митч вымолвил:

— Болит.

На вид — полукровка, отчасти индианка, отчасти испанка. Акцент мексиканский.

— Это тошно, б’лит, — сказала она, меряя пульс.

— Болеутоляющее? — выдохнул он.

— Посмотрим, что доктор скажет.

— Воды?

— Тебе ничего нельзя принимать внутрь, но я тебе раствора глюкозы внутривенно дам, — сказала женщина, — полегчает тогда.

Она подкатила капельницу и воткнула ему в правую руку иглу, не переставая флегматично жевать резинку. Пахло от неё никотином. Глюкоза потекла по пластиковой трубке в длинную иглу, а оттуда — в центральную вену правой кисти. Подъюстировав иглу, медсестра безмолвно удалилась, надо полагать, на перекур.

Капельница отсчитывала капли, и по телу его растекалась прохлада.

Скорее всего, его теперь запихнут в психушку и станут вот так обкалывать. Ну, это рано или поздно бы произошло, чего уж там.

Он задумался, есть ли снаружи охрана и приказано ли особо стеречь его. Да ладно, о чём вообще говорить? Он слаб, истощён, и он по сути в тюрьме. Наверное, даже брату не разрешат позвонить, если руководство центра для несовершеннолетних не даст на то санкции. Раны стало колоть и жечь. Дотронуться до них он не мог.

Он держал веки сомкнутыми, жмурился так сильно, как мог.

Я буду так лежать долго, подумал он. Лежать и страдать.

Не будешь, если не захочешь.

«Я должен.»

Ступай с нами. Мы пошлём кого-нибудь тебе на выручку. Прямо сейчас тебя никто не думает охранять. Ты ведь просто пацан. Ты для них не очень важен. Да, охране велено за тобой приглядывать, но им это по барабану. Мы тебя вытащим.

«Взгляните, что вы меня принудили с собой сделать!»

Он это подумал скорей с досадой, чем с ненавистью. У него сил не было злиться на Больше Чем Человека. И чем дольше он слушал, как Больше Чем Человек говорит с ним, тем легче ему становилось.

И правильно. Если ты меня слушаешь, тебе должно становиться лучше.

Он почувствовал, как мозгосироп сочится по телу и немного утишает боль.

Большего я пока не могу для тебя сделать, пока ты там. Связь нестабильна.

«Я не могу сбежать. Я не могу пошевелиться.»

Мы тебе поможем.

Ужас и неохотное согласие. В такой последовательности.

Он сперва подумал, а не позвать ли кого-то на помощь, чтобы послали за Джеффом.

Потом подумал, что надо уйти вместе с Больше Чем Человеком.

Он знал, что позвать на помощь не сможет. Он знал, куда ему следует отправиться. У него было не больше свободы, чем у жидкости, вытекающей через слив.

«Я не...»

Попытайся же.

«Я не хочу...»

Скажи.

«Я не могу...»

— Он что, говорит во сне? — спросил тоном врача мужской голос. Казалось, что обладатель его думает вслух.

Митч открыл глаза и увидел врача. То был темнокожий коротышка в белом халате. Его привела медсестра.

— Я доктор Драндху.

Доктор говорил с индийским акцентом.

— Болеутоля...

— Я тебе не личный врач и выписать его не могу. Твой врач в реанимации, делает кому-то вырезание и вставку[19], ну ты понял. Он скоро. Я из Калвер-сити, работаю в тамошней частной клинике, потому что доктор Метцгер... это твой врач, доктор Метцгер... он сказал, что мне будет интересно на тебя взглянуть... — Он говорил отстранённо, не сводя глаз с ран Митча. — Очень, очень квалифицированная работа. Доктор Метцгер мастер своего дела. Непохоже, что ты потерял много мышечной ткани, так что, если нервы в порядке, совсем восстановишься, но останутся шрамы.

— У вас были ещё такие же пациенты? — удивилась его спутница.

— Если быть точным, то двое. Девушка и мужчина за сорок. Мы только этим утром его оперировали. Митч, ты сидишь на наркотиках? Это строго между нами.

— Нет.

— Ты уверен? Мы никому не скажем, клянусь.

Митч вместо ответа сомкнул веки.

Попытайся же. Объясни им.

Легко сказать.

Доктор задал ему ещё какой-то вопрос. Митч проигнорировал его: он слишком старался не соскользнуть в забытьё. Он услышал вопрос только со второго раза.

— Митч, с кем ты разговаривал, когда мы вошли? Ты слышишь голоса?

Митч не ответил и на этот вопрос.

Через несколько минут он услышал, что врачи ушли, но ощущение чьего-то присутствия не пропадало.

Он открыл глаза. В палате был Палочка-Выручалочка.

Это Больше Чем Человек прислал его.

Палочка-Выручалочка был низкого роста, с румяными щеками, очень светлыми голубыми глазами и такими большими мочками ушей, что это придавало ему сходство с сенатором в галстуке-бабочке, который баллотировался в президенты, но проиграл[20]. Лоб у него, напротив, был маленький. Он широко улыбался. Он носил старую коричневую куртку и тщательно выглаженную коричневую же рубашку, заправленную в коричневые полиэстеровые брюки. Волосы укладывал ёжиком. Вообще складывалось впечатление, что Палочке-Выручалочке без разницы, на кого походить. Он был сама чистота и аккуратность. Возможно, поэтому и ногтей на пальцах рук у него не было.

Митча прошибла паника.

— Нет. Не пойду.

— Тут никого, — ответил Палочка-Выручалочка высоким писклявым голосом, как у цирковых лилипутов. Собственно, росточком он ненамного их превосходил, от силы на дюйм или два. — И эти, в клинике, они все заняты. Я тебе кое-что принёс, чтоб ты не чувствовал боли, и привёз, чтобы тебе не пришлось идти. — Он вытащил шприц. — Морфин.

Он усмехнулся с ноткой извинения.

— Предпочли бы использовать прямую связь, но она поломалась, так что...

Он пожал плечами и улыбнулся ещё шире.

— Морфин? А, да. Пожалуйста.

Митч подумал, что пускай только Палочка-Выручалочка даст ему болеутоляющее, а потом он откажется идти. Нажмёт кнопку вызова медсестры. Позовёт на помощь.

Но когда Палочка-Выручалочка влил содержимое шприца в капельницу, Митча захлестнула тёплая волна равнодушия, и он позволил Палочке-Выручалочке сперва одеть себя, а потом пересадить в кресло-коляску.

На пути прочь из госпиталя, пока плохо смазанная коляска скрипела по коридорам и вестибюлю, Митч обнаружил, что лениво смотрит на свою руку, испещрённую зашитыми ранами. С концов торчали чёрные нитки, стягивавшие края ран. Они были похожи на ножки или антенны насекомых, роящихся в его коже.

Ему было всё равно. Он уснул.

Калвер-сити, Лос-Анджелес

— Ты уверен, что не спал с Эми?

— Мне кажется, я бы заметил.

— Не смешно, Джефф. Ты знаешь, о чём я.

— Нет, честно. Она просто заявилась и сказала, что ей негде переночевать. Митч был ею просто восхищён. Я думаю, его уважение к тебе возросло порядка на четыре, когда я сказал, что она твоя экс.

Они сидели в маленьком кабинете Джеффа. Хозяин устроился в оранжевом плетёном кресле, а Прентис — в обычном вертящемся со спинкой. Плетёное кресло Прентиса бы не выдержало. Он выбрал место рядом с компьютером, Джеффовой коллекцией календарей «Плейбоя» 1950-х и начала 1960-х и набором японских фигурок всяких годзилл. Другую стену занимали пыльные книжные полки и всякие редкости. Журналы и газеты в беспорядке нагромождены поверх дешёвых пейпербэков издательства Penguin и коллекции пальповых детективчиков — ещё одного Джеффова достояния. Каждый детектив был заключён в отдельный чистый пластиковый футлярчик. Наконец, в шкафу разместилась коллекция пистолетов Джеффа: маленькая, но впечатляющая.

Они ждали, пока прозвонит телефон.

— Она ночевала на футон, — вежливо сказал Джефф. — А Митч был вынужден спать на полу в спальном мешке. Я знал, что ты пытался ей устроить нормальную жизнь. Я с ней говорил, но она была сама не своя. Она сказала, что пытается собраться с мыслями. Сказала, что у неё наклёвывается контракт или что-то такое, но не знает, можно ли доверять тому парню. Я подумал, что она, наверное, собирается выторговать себе роль отсосом.

— Блядь.

— Именно. В любом случае — она не хотела много об этом говорить. Просто сидела на футон, поджав ноги...

— Она всегда так сидела, если место было.

— ...и глядела в ящик. Не мигая. Она посмотрела подряд четыре ситкома, но ни единой шутке не улыбнулась. Когда я уходил на встречу следующим утром, она всё ещё была там, на футон. Заснула. Я потом позвонил. Митч сказал, что она ушла. — Джефф сделал паузу, хрустя коленными суставами и глядя в никуда. — Я... наверное, у меня настроение было хреновое, потому что я наорал на Митча по телефону, сказал ему, чтоб искал себе работу и какую-то профессию. Или пускай-де проваливает назад в школу. А когда я вернулся, его тоже не было. Он даже записки не оставил. Ничего не сказал. Я не связываю его исчезновение с пропажей Эми. Может, и вправду нет связи. Наверное, нет...

— Как это так вышло, что я об этом только сейчас узнаю?

— Потому что Эми просила меня не говорить. И потому что я знаю, что ты иррациональный ревнивец. Я хотел сказать, что в жизни пальцем её не коснулся, но если бы рассказал тебе, что она была у меня, ты бы меня всё равно изжарил на медленном огне. Ты можешь развестись с женой или расстаться с подружкой, а три года спустя всё ещё будешь её ревновать. Даже если это ты бросил её. как обычно и происходит.

Прентис сморгнул.

— Это касается друзей. Не выношу, когда кто-то из моих друзей спит с моими бывшими. Не знаю, отчего меня это так беспокоит, всё-таки экс есть экс, должна быть, но...

Телефон звякнул, Джефф подскочил и рванулся к столу.

— Алло?

Пауза. Он навис над телефоном, как гриф над падалью, совсем рядом с Прентисом.

— Где? Центр для несовершеннолетних? Господи. А какой? Он полез за карандашом и жёлтым отрывным блокнотом.

— Ясно. Спасибо. Спасибо, офицер, я...

Повесив трубку, он пожал плечами.

— Лос-анджелесская полиция не тратит время на телячьи нежности. Они просто вешают трубку, когда болтать больше не о чем. Кажется, Митч в ЦСН. При нём обнаружили препарат, оборот которого ограничен, и бла-бла-бла.

— По крайней мере, мы знаем, где он...

— Хочешь со мной? Посмотрим, удастся ли нам до него добраться. Может, я добьюсь, чтоб мне его выдали на поруки.

Джефф, казалось, расслабился и был даже счастлив, что брат в ЦСН.

Он уже выходил за дверь, когда телефон снова зазвенел. Оказалось, тот самый коп, с которым Джефф только что общался. Джефф выслушал и сказал:

— А какого чёрта вы не... Алло? Бля.

Джефф снова переключился в режим замедленного повтора: он вешал трубку, садился в кресло и принимался рыться в бородке медленно, точно его смолой залили.

— Ну что стряслось? — поинтересовался Прентис.

— Его увезли в госпиталь. А потом он из этого ёбаного госпиталя сбежал. Никто не знает, где он сейчас.

Констанс была девственницей, это уж точно. Подумав, Эфрам решил, что девственницей более чем в одном смысле.

Они сидели в нанятом Эфрамом гостиничном номере. Стандартном, за пятьдесят долларов в сутки. Эфрам полагал, что неразумно будет заявиться с девочкой к себе в кондо — вдруг кто увидит. А здесь пакистанцам, управлявшим мотелем, на всё начхать. Мотель был рядом с Оклендским аэропортом, «для взрослых»: это означало, что в телепакете есть порнографический канал. Констанс и Эфрам сидели рядышком на кровати, лениво потягивали вино и смотрели порнуху. Эфрам, собственно, только делал вид, что пьёт. Вино ослабляло его способности.

Она смотрела видео — замыленная камера как раз наехала на гениталии. Смотрела с широко распахнутыми глазами и в некотором смущении, но, без сомнения, счастливая, потому что он нажимал нужные переключатели в её мозгу. Она бы сейчас радовалась зрелищу вылезающего из канализации чистильщика, с ног до головы в говне, если бы Эфрам ей приказал.

Она была невинна в более сладостном смысле, чем Меган. Констанс даже порнухи прежде не смотрела, хотя, как, запинаясь, поведала девушка на первой волне психогенного возбуждения, ей как-то предлагали посмотреть «грязное видео» на вечеринке у друзей. Она отказалась, сморщив носик при мысли о том, чтобы смотреть, как взрослые люди на полном серьёзе имитируют совокупление, и отказывалась до сих пор. Она думала о мальчиках в терминах флирта, танцев, свиданий и скромных поцелуев, иногда почитывая подростковые книжки «про любовь», где под конец книги все поцелуи можно было по пальцам пересчитать. Она видела картинки мужских гениталий, и папочка отвечал на любые её вопросы о сексе — с медицинской точки зрения. Она знала, как заниматься сексом и не забеременеть или не подхватить болячку. Её интересовал и сам процесс. До сих пор он интересовал её не очень сильно.

Ах, подумал он, ей становится всё интересней и интересней.

Она едва вышла из детского возраста и, пожалуй, не имела шанса испытать подлинное желание, пока Эфрам не возбудил его в нейрохимической обмотке. Он использовал ассоциативную технику, которую отточил на девушках с Девятой по Пятнадцатую.

Это было так просто. Подвергаешь женщину положительной стимуляции, пока не выработаешь в ней сперва реакцию на визуальный раздражитель, а потом на физический. После того, как сексуальный контакт индуцирует достаточное наслаждение, субъект примется ассоциировать с предметом контакта любое удовольствие, и соучастие её в контакте станет всё более настойчивым и навязчиво необходимым. Даже бешеным — по крайней мере, пока всё не устаканится, миновав фуги возбуждения и бездны душевного упадка. Но и после этого из губки всё ещё можно выжать несколько капель, если как следует её стиснуть...

Главный контроллер перехватил управление всеми остальными цепями мозга. Подавил выбор, естественно сложившийся характер, самоуважение, самооценку, надежду.

И, конечно, оставалось ещё наказание. Это весьма существенная часть психопрограммирования. В последнее время Эфрам Пикси, пресытившись обычными развлечениями, уделял ему всё большее внимание. Ха-ха. И не он один. Участвовал также незримый спутник и друг Эфрама.

«Гетто-бластер» играл струнные квартеты Бетховена, обладавшие для Эфрама астрологической значимостью в контексте эзотерического Негатива. Люди на маленьком вмонтированном в стену экране совокуплялись без особого энтузиазма, но с оплачиваемой энергией. Наконец он начал ласкать Констанс.

Она немного повыделывалась, но потом широко улыбнулась на посланных им волнах наслаждения. Сделала вялое усилие вырваться. Но её бёдра уже непроизвольно выкручивались ему навстречу, глаза одурманенно смотрели в никуда, засосав, как в слив, прежнюю личность, и он знал, что уверенно держит в своих пальцах нити этой маленькой марионетки.

У него были большие планы на эту девчонку. Он мог заставить её полюбить что угодно. Подошвы своих ботинок. Он мог заставить её трахаться с кем угодно. С немецкой овчаркой, скажем. Он мог заставить её умолять, чтоб Эфрам на неё нассал, и стонать от удовлетворения, когда он исполнит мольбу. Он мог поступить с ней так же, как с Двадцать Первой, активисткой Общества защиты животных. Ту он принудил пытать маленьких бездомных зверьков и кататься голой по их полурасчлененным тельцам, пока те пищали и умирали. Он мог заставить её влюбиться в мышеловку, в мёртвую кошку, в запах собачьего корма, мог сделать так, чтобы ей доставляло удовольствие пытать себя ножницами. Она бы упрашивала его снова и снова резать себя ножницами, чтобы девчонку опять захлестнули волны наслаждения. Он мог бы сделать так, чтобы ей доставляло наслаждение подпиливать ногти на его ногах своими зубами. Он мог бы сделать так, чтобы она с наслаждением мастурбировала в ванне, полной земляных червей. Или заставить её так поступить, используя Наказание. Он мог заставить её съесть живого голубя, даже если бы ей это совсем не понравилось.

Он мог даже принудить девушку к убийству её собственного папаши.

Из дневника Эфрама Пикси, 9 мая 1987 года

Мы всегда подчинялись этим правилам, чем бы ни были заняты. Когда мы чувствуем лёгкое удовлетворение, расчистив загромождённый ящик, это мозг вознаграждает рецепторы наслаждения. Когда нам немного жаль, что мы кому-то навредили — я научился глушить в себе это эмоциональное проявление, — это чувство переживает рецептор наказания. Когда мы испытываем прилив счастья на свежем ветру, или глядя на новые ботинки, или поедая мороженое, или участвуя в атлетическом состязании, или просто хорошо сделав работу за день, или, как это удаётся некоторым, занимаясь благотворительностью, — это счастье порождается встроенными в мозг цепочками реакций, и программируется оно точно так же, как у животных. Эти реакции залегают у социобиологических корней всего. Временами награды и наказания поступают небольшими порциями, так что мы их почти и не замечаем. Нас постоянно влечёт танец награды и наказания... Разумеется, наблюдает за этим гротескным балетом аудитория незримого мира. Сквозь сей незримый мир, пользуясь методиками тёмной астрологии, вполне возможно провидеть тиранию хореографа, Великого Программиста Награды и Наказания. Но лишь немногим открыто сие трансцендентное знание.

Гарнер почти потерял «Порше» из виду в трафике на Пятнадцатой. Ему пришлось проскочить на запрещённый сигнал, рискуя встречей с дорожными копами и ДТП. Ну и, само собой, рискуя выдать себя тому, кто управляет «Порше».

«Порше»? Машинка явно не для подростка. Скорее для наркодилера.

Он сидел рядом с мотелем в своей «Тойоте» 83-го года выпуска, соображая, что можно предпринять. Похититель и Констанс скрылись в мотеле. Не оставалось сомнений, зачем. Дочка знает, как предохраняться, глупо было думать, что её удастся удержать от экспериментов на сексуальной почве. Может быть, глупо. Но этот человек явно чем-то опоил или обколол Констанс. Гарнер не собирался ему потворствовать.

«Порше» одиноко стоял на тёмной стороне парковки, перед единственным номером, откуда вырывался свет. Наверное, они там. Констанс и этот сукин сын в номере.

Гарнер подумал, не вызвать ли копов. Она, блин, несовершеннолетняя. Но стоит ли впутывать полицию? Вдруг Констанс посадят в исправительный центр? Если похититель окажет сопротивление, его могут застрелить, и Констанс вместе с ним. Наркодилеру логично иметь при себе оружие... Гарнер пожалел, что не успел чётче разглядеть водителя «Порше» — он едва увидел, как двое входят в гостиницу.

Гарнер ощутил угрызения совести, что предаёт доверие дочки.

Он превратился в одного из тех монстров Старше Тридцати, о которых предупреждала Эбби. Но на каком-то другом уровне он чувствовал, что поступает верно. Следует доискаться правды. Немало подпитало его решимость сегодняшнее свидание с Алевтией.

Только не мою дочь. Я не позволю заманить её в эту ловушку. Даже если придётся волочиться за ней по пятам для вящей уверенности.

Он бы отступился, не иди речь о наркоте.

И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоём глазе не чувствуешь, чувак?[21] Он потворствовал себе, укрывался за собственной отрицаловкой.

Он услышал, как открылась боковая дверь, встряхнулся и вдруг понял, что делать.

Он собрался с мыслями, вылез из машины, открыл багажник и выудил оттуда лом.

Он обошёл мотель, приложился к замку. Заперто. Сбил его ломом. Взбежал по лестнице. Нужный ему номер заперт не был. Его приглашали войти.

Он набрал полную грудь воздуха, открыл дверь и переступил порог.

Он увяз в клею. В целом мире клея. Он не мог ни двигаться, ни видеть.

Кто-то взял из его руки лом. Он услышал, как запирают дверь номера. Потом чувства полностью отключились. Он ничего не слышал и не чувствовал. Соскальзывая в серую и совершенно инертную бездну, он успел ещё подумать, что его, наверное, ударили.

До Констанс медленно начинало доходить, что это, скорее всего, не сон.

Волны наслаждения откатились, она почувствовала ковёр под босыми ногами. Пятки царапало. Она ощущала дуновение воздуха на коже. Воздух был застоявшийся и душный. Она чувствовала тяжесть какой-то металлической дрыны в своей руке. Она совершенно ясно видела лицо своего отца.

Лицо его было пустым.

Существо, которое называло себя Майкл, перехватило контроль над мозгом её отца. Майкл, наверное, немного ослабил управление её собственным мозгом: ему тяжело подчинять своей воле более одного человека за раз.

Может, ей удастся воспротивиться Майклу?

Боль, подобная огненному ливню.

Боль пролилась на её череп и заструилась по позвоночнику. Всепоглощающая, оглушительная боль, такая, что даже вопить нет сил.

— Пожалуйста... — проблеял кто-то её голосом.

— Подними лом над головой твоего отца, — сказало существо.

Оно казалось удовлетворённым, хотя слова приходилось выдавливать в кратких паузах расконцентрации.

Она повиновалась сей же миг, надеясь, что боль прекратится. Боль значительно уменьшилась, но не пропала совсем. Ещё нет.

— Ударь ломом своего отца в правый глаз, — велело существо. Она поклялась бы, что ему понравилось произносить отца в правый глаз.

— Нет, — сказала она.

Больше она ничего не успела вымолвить. Новая боль отличалась от прежней, как лесной пожар от костра. Все её чувства пожрала боль. Каждый орган вопил и молил о пощаде.

Так легко освободиться. Просто ударить ломом...

Но лицо её отца проступало сквозь завесу пламени.

Нет. Нет.

Нет, я этого не сделаю.

Боль стала непереносимой. Её затошнило и повело. Казалось, что её мнёт в руках какой-то великан.

Она отвела руку в сторону, нацелила лом и ударила туда, куда намеревалась: по касательной. Она пыталась не думать об этом.

Отец упал, обливаясь кровью. Он получил рану головы, но остался жив.

Она услышала чей-то смех. Два коротких слога. Ха-ха.

— Я не дурак, дорогуша. Теперь по-настоящему. Склонись над ним...

Вдали взвыли сирены. Она застыла в ожидании. Тот, кто называл себя Майклом, тоже застыл в ожидании.

Сирены зарычали в нижнем регистре и удалились.

Сирены Эфраму не понравились. А что, если этот человек поднял тревогу? Копы могут вернуться с минуты на минуту. И найдут тело, если продолжить развлекуху. Как обычно, от трупов одни проблемы.

Гм. Пакистанцы, управляющие мотелем, дадут им описание Эфрама. Но регистрировался он, разумеется, по фальшивому водительскому удостоверению, да и того не проверяли особо. Значит, в этой стороне след оборвётся.

Если папочку не найдут мёртвым, копы, вероятно, будут менее расположены искать Эфрама. Едва ли свидетельства папаши примут всерьёз. В чём он может их убедить? Он же не поклянётся, что его дочурка точно тут была. Он ничего не видел... Хотя... Наверное, видел, как она садилась в машину. Впрочем, девчонка уже достаточно взрослая, чтобы копы приняли её за амурную беглянку. Никаких проблем. Никаких очевидных проблем.

У него остались ещё нереализованные планы насчёт этой девчонки. Он хотел её переделать, сочетая методы награды и наказания. Вместо того, чтобы убивать, можно превратить её в покорную и довольную соучастницу. Зачем избавляться от неё сейчас? Эфрам ненавидел облегчать себе пути таким способом.

Он вздохнул.

— Ладно, девочка. Я проявлю великодушие. Твой отец будет жить. Мы перенесём его обратно в машину, на которой он приехал, и отправимся своей дорогой. Надо мне избавиться от этого «Порше», и чем раньше, тем лучше...

Но как же было здорово. Насколько замечательнее всё теперь, без Акишра.

Куда же нам отправиться? задумался он, подхватывая вместе с девушкой бесчувственное тело.

В какое-нибудь место, где они с девчонкой не вызовут подозрений.

В место, где никого не удивят человек в возрасте и его молодая компаньонка. В место достаточно коррумпированное, чтоб обеспечить себе прикрытие.

Разве не очевидно? Лос-Анджелес.

Аламеда

Гарнер сидел у себя на кухне, прикладывая лёд к гудящей голове и ожидая звонка полицейских. Но ему казалось, что толку от копов не будет вовсе.

Свободной рукой он ощупал повязку. Слишком тугая. И частично блокирует зрение правым глазом.

Он снова попытался припомнить подробности нападения. Он вспомнил, как открывал дверь. Потом — бам! — и следующим его воспоминанием было, как над ним хлопочут парамедики. Кто-то нашёл его в стоящем на парковке авто.

Телефон прозвонил, и он ответил ещё до того, как затих первый звонок.

— Да!

— Преподобный Гарнер? Это Брент из Аламедского госпиталя...

Гарнер испустил вздох. Он много помогал госпиталю, и в отделе неотложной терапии его знали. Он консультировал выздоравливающих после передоза и спидоносцев. Но сейчас у него не было времени на дела госпиталя, он хотел только очухаться и продолжить поиски Констанс.

— Брент, я сейчас правда очень-очень занят...

— Я знаю... Я слышал. Но тут девушка умирает и просит послать за вами. Она на грани комы. Передоз крэка. Очень крупная доза. Думаю, её старикан обчистил барыгу, и они смалили всю ночь. Девушку зовут... Беренсон.

— О чёрт.

На грани комы. С крэком это обычно значит, что дело швах, и Алевтия умирает.

Он заслышал голос Алевтин, как только ворвался в палату неотложки. Она умоляла, стонала.

Гарнер развернулся и увидел её в одном из альковов. Обложенная льдом, она покоилась на госпитальной койке. Он понимал, что означают эти пузыри льда. Последнее, отчаянное средство сбить температуру тела, вызванную передозом крэка и смертоносной лихорадкой. Она умирает. А ребёнок?..

Две медсестры и врач хлопотали над ней. Мягко гудела аппаратура, отслеживая жизненные признаки. Теперь девушка снова лежала неподвижно. Перестала вопить и дёргаться.

— Мы снова её теряем, — сказал врач без всякого выражения.

— Где чёртова акушерка? — надрывным голосом, на грани истерики, вопросила одна из медсестёр.

Гарнеру хотелось подойти к Алевтии, потянуться к ней, взять за руку. Но уже слишком поздно; она лишилась чувств и что-то лопотала в приступе делирия.

Боясь что-то предпринять, он стоял и молча молился.

Проползла минута. Он стоял и смотрел. На мониторе, показывавшем сердечный ритм, появилась ровная линия. Устройство издало однократный ровный писк, жалобно возопив в никуда. Синий код. Сердце остановилось.

Они попробовали прямой массаж сердца и ничего не добились. Попытались запустить сердце разрядами дефибриллятора. Это вообще редко получалось, не сработало и для Алевтин. Она умерла.

— Что там насчёт кесарева? — спросила медсестра.

— Ребёнка тоже потеряли, — ответил хирург.

Гарнер подумал горько: Я молюсь в пустоту.

Копы. Надо идти к копам. Рассказать им про Констанс. Найти её.

С пересохшим ртом, слушая, как сердце бухает в груди, Гарнер на негнущихся ногах побрёл к выходу. Ему ничего не хотелось. Только отыскать Констанс.

Ребёнка тоже потеряли.

— Как и я, — вслух сказал Гарнер. — Я тоже потерял ребёнка.

Он не обращался ни к кому в особенности. Может быть, разве что к Богу.

Центр содержания несовершеннолетних округа Лос-Анджелес

Комната для посетителей была выкрашена белой краской, ярко освещена и уставлена дешёвыми оранжевыми пластиковыми стульями, по большей части такими кривобокими, что садиться страшно. Кроме них, комнату несколько оживляла только отретушированная фотография: осенний пейзаж в Новой Англии. Фотография была не повешена, а посажена на цемент.

Какой-то ребёнок разрисовал её фломастером, накалякав над лесным озером, утопавшим в оранжевом свете заката, комиксовое облачко со словами: Выпусти меня отсюда! Я тону в оранжевом дерьме!

Прентис и Джефф сидели одни в углу, ожидая Лонни. Надзиратель сказал, что Лонни был соседом Митча и дружил с ним ещё до ареста.

— Его друг? — озадачился Джефф. — Странно, что мы никогда не встречались.

— Нет, — сказал надзиратель, — не странно.

В другом углу комнаты мальчишка-чикано весело болтал на испанском с матерью. Мальчишка был толстенький, рябощёкий, с замысловатой причёской: Прентису казалось, что в голове у него кто-то пробил дырку. Вокруг шеи у мальчугана висела золотая цепь, разумеется, фальшивая.

Джефф неловко пошевелился в кресле.

— Думаешь, тот доктор наврал? Доктор Драндху?

— Иисусе, ну что за имечко — будто у злодея из сериалов про Флэша Гордона. Не знаю, Джефф... — Прентис пожал плечами. — Надо расспросить Лонни. Если Митч сам себя изуродовал...

— Это совсем на Митча не похоже. Он всё что угодно может выкинуть, но боль Митч ненавидит. Он вообще ненавидит любой дискомфорт, не то что ты со своим спартанским характером. И если бы он задумал себя увечить, то перед этим по крайней мере забрался бы в душевую. Я хочу сказать, что он никогда себя не запускал.

— Ну да. Эми тоже была с сумасшедшинкой, но я мог бы поклясться, что ей и в голову не придёт себя увечить. Но она же это сделала?

Он умолк, смутившись. Чикано и его мать свели головы теснее и стали вместе молиться по-испански.

Надзиратель сообщил:

— Почти каждый мальчишка тут из банды. Митч был среди них исключением.

Мальчик-чикано молился, слёзы текли по его щекам. Юные бандиты представлялись Прентису немного иначе. С другой стороны, здесь же нет companeros[22] мальчишки, чтобы увидеть это зрелище.

— Знаешь, — шепнул Джефф, — говорят, что девчоночьи банды хуже всех. Они теперь держат девчонок в особом месте. Они прямо как воительницы апачей. Пытают пленных. Нет, серьёзно. Если они кого-то поймали, нассали на него и пинают ногами — всё, ему не жить. Некоторые мальчишечьи банды удовлетворяются подобным унижением и отпускают жертву. С девками не так.

— Я рад, что в этом местечке раздельное обучение.

Запертая ранее дверь скрипнула и отворилась. Вошёл мальчишка. Кровей в нём было намешано вдосталь: немного восточной, может быть, вьетнамской, немного испанской, немного европеоидной. Длинные тёмные волосы ниспадали на плечи. Он носил футболку с эмблемой «Металлики», джинсы и чёрные высокие кроссовки «Адидас». Входя, он едва заметно склонил голову. Мускулистые руки его были покрыты самодельными татуировками: змеи и мультяшные девушки. За ним следовал чернокожий охранник с изрядным брюхом, в униформе цвета хаки, предусмотрительно расстёгнутой там, где выпирал живот, держа руку на кобуре.

— У тебя десять минут, Лонни, — сообщил охранник, — потом в Группу.

— Меня с этой Группы тошнит, — пробормотал Лонни, опасливо озираясь.

— Ты сам сделал свой выбор, дружок, — сказал охранник сипло. Вытащив сигарету из кармана рубашки, он разжёг её старой «Зиппо» и удалился.

Джефф и Прентис придвинулись к Лонни. Пожали его неожиданно мягкую руку. Представились.

— Превед-кагдила, — ответил Лонни спокойно, без всяких эмоций. Он полез свободной рукой в карман джинсов и выудил оттуда папироску. Осмотрел по очереди Прентиса с Джеффом, опустил глаза на пол, вернулся взглядом к посетителям.

— Чё надо, парни?

— Я брат Митча Тейтель...

— Я знаю, вы мне об этом уже говорили. В чём дело, я спрашиваю? Не хочу зря трепаться. Давайте быренько перетрём и разойдёмся. Митч мне тоже как брат, поняли?

— Лады, — кивнул Джефф. — Давай так договоримся: если ты сообщишь нам что-нибудь полезное, мы подмахнём нужные твоему адвокату бумаги. Типа, ты нам помог. Это тебе пригодится, когда настанет время выйти отсюда. Мы пытаемся понять, куда подевался Митч. Я не собираюсь делиться с копами тем, что ты мне расскажешь. Я сам его найду, мне копы для этого не нужны. Есть идеи?

Лонни затянулся сигаретой и посмотрел на них.

Прентис подумал, не предложить ли ему денег. Но почувствовал, что это против какого-то табу: утверждение Лонни о близкой дружбе с Митчем казалось безусловно искренним.

— В госпитале, — продолжал Джефф, — видели, как кто-то увозит его на коляске. Такой смешной человек, уже в возрасте... Есть у тебя идеи, кто он?

Лонни пожал плечами.

— Наверное, Больше Чем Человек.

Прентис уставился на него. Разве не было что-то в бумагах Эми, переданных ему в госпитале, про Больше Чем Человека? Кажется, и она сама говорила... не один раз...

— Понятия не имею, кто такой этот грёбаный Больше Чем Человек, — сказал Лонни, — но Митч так его прозвал. Он сказал, что кто-то из Дабл-Ки поможет ему прорваться в мир рекординговых лейблов. Митч хотел писать песни и всё такое прочее. Я ничего не знаю про этого Больше Чем Человека, кроме того, что он неебически богат.

— Что такое Дабл-Ки? — спросил Джефф.

— А ранчо такое. Где-то в окрестностях Малибу. Там часто вечеринки устраивают, с девушками, наркотой и прочим дерьмом. Я слышал про него и раньше, прежде чем Митч мне все уши прожужжал.

— Ты копам про это рассказал? — спросил Прентис.

— Да нет, канеш. — Мальчишка аж фыркнул. Переместился к стулу, на подлокотнике которого стояла оловянная пепельница, взял её одной рукой, а другой стряхнул туда пепел от папироски. Было в его движениях что-то неожиданно женское.

— Ты видел, как Митч... э-э... — Джефф поколебался. — Как он себя увечит?

Лонни скорчил гримасу омерзения, но такую же мимолётную, как при виде пролетающей мимо навозной мухи. Затем лицо его снова стало равнодушным.

— А то. Я ему велел вытащить заточку, иначе так отдубашу, что не встанет.

Прентис ждал, что мальчишка уловит иронию в собственных словах. Прекрати себя уродовать, а не то я тебя отдубашу. Но он этого не сделал. И, может статься, не случайно.

Следя, выходит ли из сигаретного фильтра хоть миллиметр дыма, Лонни продолжал:

— Да, блин. И он воткнул себе эту херовину в руку до кости... провернул... реально глубоко... всего себя истыкал... клянусь, он бы себе хуй и жопу отрезал. Я так думаю.

Джефф поморщился, а у Прентиса пересохло во рту.

— И боли он вроде как не чувствовал, — сказал Лонни. — Я даже решил, что он накурился или накачался чего-то, но теперь я так не думаю. Он сказал, что это сделали с ним духи. Я верю в духов. У меня тётя есть, она знает, как вызывать духов и подчинять их себе. Она суёт руки в костёр, и огонь не обжигает её. Я верю в духов, чтоб им провалиться.

На миг Лонни прикрыл глаза, и кадык его энергично заходил. Когда он снова открыл их, оказалось, что он плачет.

— Я ему сказал, что надеру ему жопу, если он ещё раз такое с собой сделает. — Теперь в голосе его звучала странная сентиментальность. — Он такой, он мой братец... — Лонни кинул взгляд на Джеффа, и от этого взгляда тот замер. — Ты его найдёшь в Дабл-Ки, так я думаю. Шевели ластами и забери его домой. Но даже не думай болтать копам. Если они туда нагрянут и его укокошат... если это из-за меня...

— Я тоже не хочу, чтоб его укокошили, — сказал Джефф. — Не волнуйся.

— Я не шучу. Поклянись своим хером, чувак. Поклянись, что потеряешь его, если скажешь копам.

Джефф расхохотался, но потом увидел, что Лонни абсолютно серьёзен.

— О Гос...

— Ты меня слышал. Клянёшься? Или я шепну словечко, его передадут моим друзьям, они поедут на то ранчо, и Митча там уже не будет, когда вы доберётесь. Поклянись на своём грёбаном хую, чувачелло.

Джефф обдумал услышанное и пожал плечами.

— Ладно. Клянусь своим хером.

Лонни многозначительно посмотрел на Прентиса. Прентис вздохнул.

— Клянусь... — он покосился на мексиканку (та стояла, обнимая мальчишку) и, понизив голос, прибавил: — ...своим хером.

Лос-Анджелес

— Я уже раньше слышал про ранчо Дабл-Ки, — сказал Джефф.

Они ехали по шоссе 101 в кабриолете Джеффа, откинув верх, но погода стояла безветренная, и было всё равно очень жарко. Тянучка едва ползла. Негромко играло радио, Том Пегги пел что-то о классных девчонках и плохих парнях, а большего Прентис разобрать не мог. Солнце отражалось от крыш и стёкол машин, бросало солнечные зайчики, медленно поджаривало макушку Прентиса. Он задумался, не начинает ли лысеть в этом месте. Мужское клеймо лысины, так его называют. Ещё и облысеть не хватало для полного счастья, подумал он. Потом глаза его остановились на негритянской семье — детей было семь или восемь, глаза грустные, набились в потрёпанный грузовичок, наружу торчат одёжки, посуда, всякий скарб, и ясно, что в этом-то грузовичке они живут...

Прентис, прекрати себя жалеть, подумал он.

— Джефф, — пробормотал Прентис, — ты когда-нибудь задумывался, есть ли на свете какая-нибудь хрень, которая на нас воздействует? Направляет нас? Велит нам видеть или не видеть что-то? Стоит себя пожалеть, как замечаешь кого-то, кому ещё хуже твоего...

— Имеешь в виду — направляет нас, как Бог? М-м, если у тебя такое ощущение, значит, твоё подсознание выкидывает кренделя. Жалеть себя — глупо, оно верно знает.

— Догадываюсь. Но порой я думаю... — Прентис, чувствуя себя идиотом, надул щёки. — Не обращай внимания. Чёртов трафик меня просто достал. Давай-ка выбираться отсюда на свободные улицы.

— Если нам вообще это удастся...

Передние машины немного продвинулись, Джефф прокатил кабриолет на несколько ярдов вперёд в тянучке, а Прентис тем временем сформулировал следующий вопрос:

— Ты сказал, что тебе доводилось слышать про это Дабл-Ки... про ранчо?

— Как и говорил пацан, оно возле Малибу. Думаю... Ты знаешь, если я правильно помню, это ранчо принадлежит Сэму и Джуди Денверам.

— Как будто мне положено знать, кто они такие.

— Помнишь Привет, Гонолулу? Это было их шоу. Они его выпустили, потом Город пушек, и ещё парочку, некоторое время они были на гребне волны, хотя это им легко давалось, ведь их спонсором был...

— Их спонсором было мыло «Горизонт». Очень смешно. Джефф, ты застрял в экшене.

— Я тебя просто просвещаю, челло.

— Ну да, — раздражённо сказал Прентис, — а ты помнишь, что какая-то местная шишка пережевала и выплюнула мою Эми? Моя карьера в жопе. Потом мы узнаем эту депрессивную хреномутию про Митча. У меня так напекло макушку, что на ней можно яичницу жарить. И меня после этого ещё надо просвещать? — Вновь испытав прилив жалости к себе, он осёкся. Но это так легко — искать в ней убежища. И Эми, засунутую в ящик, прихватить.

— Ну и вот, — не моргнув глазом, продолжил Джефф, — эти Денверы привыкли принимать у себя очень высокопоставленных друзей. Эдакую маленькую клику. У них полный фарш. А потом — пуфф! — исчезли из виду. Предполагается, что они так себе там и живут на покое. С авторских. Ведь Привет, Гонолулу постоянно повторяют... я думаю, дело всё в том обвинении. Совращение малолетних.

Джефф[23] скорчил гримасу.

— Да, Денверов обвинили в растлении малолетних. Детей какой-то горничной...

Он замолчал.

Прентис проследил вероятный ход мыслей Джеффа.

— Растление малолетних? И Митч там? Он не ребёнок, но... недавно им был.

Джефф кусал нижнюю губу.

— Не знаю. Это не доказано. Но дыма без огня не бывает. А дыма от них пошло много.

— Ну и хер с ним. Поехали в полицию. Скажем, что лица, ранее обвинявшиеся в растлении малолетних, похитили твоего младшего брата-подростка. Этого им хватит.

— Не знаю, чувак. Я обещал Лонни.

— Боишься, что у тебя хуй отвалится, Джефф?

— Да при чём тут хуй? Я слово давал! И к тому же... я не хочу, чтобы Митч снова попал в лапы копам. Я хочу сказать, мне прекрасно известно, что они там понимают под «нравственным оздоровлением». В этом чудном местечке он себя изрезал, как грёбаного бройлера, э?

— Ты и так ненавидел копов. — Подумав, он добавил: — Почему?

Джефф молчал полминуты, потом выдавил:

— Когда я был мальчишкой... я тоже...

Прентис кивнул и задержал взгляд на телефоне, установленном в машине Джеффа.

— Можно я позвоню по твоему телефону?

— Конечно. Он дребезжит, но сгодится.

— Спасибки. — Прентис вытащил трубку из гнезда на приборной панели и набрал номер агента. Бадди продержал его на линии минут пять, но Прентису всё равно нечего было делать в машине посреди тянучки, а до выезда оставалось ещё четверть мили. Он посмотрел на Джеффа.

И был удивлён — а потом перестал удивляться. Джефф плакал. Плакал тихо, и слёзы медленно стекали по его щекам. Наверное, думает о своём братишке. Прентис отвернулся, от нечего делать оглядел придорожные дома, рестораны: «У Дэнни», «Макдональдс», «Бургер Кингс». Игрушечно-черепичные крыши их уходили вдоль шоссе вдаль. Хотя бы так он оставит Джеффа в относительном одиночестве.

Наконец из металлического пиликанья на линии явился голос Бадди. Тот не стал тратить время на формальности, а сразу заорал в спикерфон:

— Превед Том кагдила слышь я грил с Артрайтом он грит что уделит твоему проекту серьёзное внимание! Не знаю, что это значит, но это ж лучше, чем «не стану я тратить своё время на такую хуйню», как он ответил последнему моему клиенту. Но гарантий я не даю. Ты знаешь, что тебе надо делать, если только не передумал, а ты ж не передумал, э? Я хочу сказать, студиям сейчас не нужны черновики, они не слишком часто выдают авансы, им нужен полный сценарий. Они могут тебя заставить переписывать его по десять тысяч раз. Но ты понял, что мне надо, спецом такой сценарий, чувак...

— Я над ним работаю. — Это была ложь. Прентис набросал полдюжины вариантов, но ничего в голове толком не оформилось. Сценарий напоминал ему локомотив без нормального давления пара в котле. Такой локомотив просто не сдвинет состав с места. Он твердил себе: Если мне дадут аванс, это меня мотивирует, я немного расслаблюсь в финансовом плане, это высвободит мою фантазию из пут... сперва мне нужны деньги... нужны деньги... Частью сознания он понимал, что ищет себе оправданий, но произнёс в трубку: — Но, Бадди, послушай, ну можно же выбить из них какие-то деньги для начала. У меня была пара неудач, но и репутация какая-никакая сохранилась. Я в Игре, чел, а если мы будем вести себя так, словно я не в Игре, то эти мудаки так и подумают.

— Послушай, законченный сценарий принесёт тебе больше денег. Я всё сказал.

— Как я уже говорил, я над ним работаю. Но на это уйдут месяцы. Мне нужен аванс. У меня счета накопились.

— Ну... Я над этим работаю. Вот. Слышь, а кагдила? Ты о`кей? Ну, я про Эми. Ты о`кей?

— Ага. Я о`кей. Э...

— О, лады, я тебе звякну, как всё наладится, о`кей? Чао!

— Бадди! Блин, задержи дыхание и не жми ты ещё секундочку на эту грёбаную кнопку! Послушай! Я не просто ною! Мне нужна работа! — На каком-то уровне он понимал, что говорит это для ушей Джеффа. Надеясь, что Джефф потянет за какие-то ниточки. У Джеффа связи. — Я хочу сказать, что мне на самом деле нужна работа. Мне нужен аванс, и точка!

На линии прошумели помехи, и часть ответа Бадди съела интерференция.

— ...думаешь, что нет? Я же тебе сказал... но раз у тебя счета... я что-то сделаю. Хочешь заняться слэшером? Это не для Гильдии, ты понял, это как бы из-под прилавка, может, десять кусков...

— Ты серьёзно?

— Я понимаю, что это хуйня на постном масле, но если тебе так нужны деньги... ну, просто продержаться, сделал и забыл. Возьмёшь псевдоним. Он прямо на видео пойдёт. Слэшер прямо на видео. Ясно? Рабочее название Свежая нарезка.

— Охеренно смешно.

Прентис пять секунд размышлял. Первым его побуждением было вернуться к работе бармена. Но ведь Бадди искренне пытается ему помочь, нельзя же швырять эту благотворительность парню в лицо...

— Бадди, дай я с этим пересплю, лады? Если ещё что подвернётся...

— Я тебе звякну. У меня тут на другой линии...

— Понял. Чао.

Прентис повесил трубку. Ему подумалось, что он понемногу поворачивает нос по тому же ветру, какому следует Артрайт. А вот и выезд из пробки. Неплохое начало проекта. Но, стоило им выехать на параллельную улицу, как обнаружилось, что там ведутся дорожные работы. От стука отбойных молотков закладывало уши, дорога терялась в облаках синего дыма.

За ремонтируемым участком тянучка была ещё хуже.

Окрестности Малибу, Калифорния

Митч плавал на дне бассейна. Старого бетонного бассейна, заполненного водой. Тёмно-зелёной, практически чёрной. Он был под водой и всё же мог дышать — кто знает почему. В зеленовато-обсидиановой толще что-то шевелилось. Что-то большое. Эта штука приближалась к нему. Это было облако извивающихся червей. Червей.

Черви извивались и слабо поблёскивали в просачивающемся через слои воды свете. Они смыкались вокруг него. Он вдохнул и почувствовал, как они заползают ему в глотку, проползают и протискиваются в бронхи, извиваются в лёгких, рождая там чуть ощутимую боль...

Черви были в его лёгких.

Он дёрнулся, пытаясь их выкашлять, выплюнуть...

...и упал с кровати, больно ударившись о пол. Он ощутил ладонями половицы из твёрдого дерева. Часть постельного белья соскользнула на пол вместе с ним и теперь подстилала щёку. Он спал. Он заснул. В кровати. В госпитале. Он был...

...не в госпитале. Он теперь это видел, с усилием приподнявшись на колени.

Всё его тело ныло. Каждое движение заставляло стискивать зубы.

Он был в незнакомом помещении. Тут царила тьма, и цвета комнаты вроде бы перетекали друг в друга, плавно менялись, когда он не смотрел прямо на предметы обстановки. В углу виднелся фрагмент старых обоев с узором из декоративных садовых крючков и распускающихся розовых бутонов. Возможно, именно этот узор и породил галлюцинацию о червяках.

И всё же на миг ему показалось, что облако червей прямо тут, уходит от взгляда, хищно нацеливается на него. На краткий миг. Затем он встряхнулся, и жуткая галлюцинация пропала.

В комнате была старинная кровать с бронзовыми украшениями. Металлические ножки у краёв матраса носили следы царапин.

В комнате была единственная дверь.

Он потащился туда, превозмогая боль. Он раньше смеялся над неуклюжими стариками. Никогда больше не буду смеяться, Господи, взмолился он, если так Ты решил меня наказать. Он взялся за бронзовую ручку старой деревянной двери с искусной резьбой. Дверь была заперта в двух местах: на старый врезной замок с костевидным ключом и, как он почувствовал, поскрёбшись в неё, на дополнительный навесной замок высоко снаружи.

Ему захотелось разрыдаться, но он не смог. Слишком тяжело это было — плакать. Он набрал полную грудь воздуха. Всё в порядке, приказал он себе, всё в порядке.

Он принюхался к воздуху и уловил неприятный надоедливый запах, вроде запаха гниющих цветов. Казалось, что гниют розы на обоях.

Ещё он услышал смех, идущий непонятно откуда. Сдавленный, словно бы ссохшийся смех, очень хорошо сочетавшийся с запахом гниющих цветов. До него доносилась какая-то иностранная музыка, отчасти арабская, отчасти восточная, отчасти южноамериканская. Музыку издавало устройство навроде расстроенного стереопроигрывателя.

Шум пробивался через единственное окно комнаты. Большое панорамное окно, почти полностью утопавшее в тени, сквозь которую лишь местами проступали блики света. Он вспомнил урок биологии, на котором они вскрывали ящерицу: учитель тогда оттянул чешуйки на её брюшке, поднял к свету, и все увидели розово светящиеся вены...

Розы.

Подобравшись к окну, он увидел огромные толстые розы. Он никогда ещё не видел таких больших роз. Венозные тени получались от игры света меж толстых розовых стеблей: некоторые были толщиной с его запястье, а острые шипы походили на динозавровые гребни.

Окно было заколочено наглухо.

Нагнувшись заглянуть в единственный светлый уголок оконного стекла, он увидел из красно-зелёной пещерки роз людей, медленно движущихся по замусоренной террасе. Большинство блуждали в одиночестве, другие молча стояли в тенях у края. На террасе стояла крупная каменная печка-гриль, в ней светились угли и жарились стейки, да так, что почернели и скрутились. Их вроде бы никто не ел. Какая-то женщина, слепо бродя по террасе, выбрела на середину, наклонилась, обхватила себя руками: плечи её содрогались. Остальные не обращали на неё внимания. У неё из рук что-то выпало: большая зелёная винная бутылка. Она разбилась о камни, забрызгав их красным вином и покрыв осколками зелёного бутылочного стекла. Женщина повалилась на террасу почти плашмя, лицом вниз, будто её кто-то пнул сзади под колени, и осталась лежать, скорчившись. В нескольких футах от неё прошла пара человек, но ничем не выдала своего присутствия. Они даже не глянули на неё. Спустя пару минут на террасе появился Палочка-Выручалочка, нагнулся над упавшей, взял её под локти, поднял. Удивительно было видеть такую силу у коротышки, почти карлика. Женщина поднялась, и Палочка-Выручалочка увёл её, продолжая поддерживать под руки. Теперь походка у неё была вполне уверенная. (Что это за музыка? Откуда?)

Кто такой Палочка-Выручалочка? Тот коротышка из госпиталя. Узнавание пробудило в Митче некоторые воспоминания: проблески, картинки из скверно отредактированной видеозаписи. Тьма отступает на миг, достаточно долгий, чтобы он увидел через стекло, как машина проезжает через автоматически затворившиеся за ними воротца. Чернокожий охранник держит на поводках пару скалящихся собак. Круговая дорожка. Большой дом. Кресло-коляска. Запах роз и старого ликёра. Ещё один дом, поменьше. Большая каменная конюшня, статуя жокея с покрытым ржавчиной железным кольцом в руке. Полуразвалившийся «Мерседес», тоже ржавый, в поросшем травой дворике с одной стороны маленького дома. Голоса. Смех, а может, рыдание. Тьма смыкается вновь.

Воротца. Он снова вспомнил воротца, через которые его провезли: из чёрного металла, покрытые сверху замысловатым орнаментом. Там были два больших скрещенных костевидных ключа, украшенных лиственной резьбой. В центре орнамента.

Двойные ключи.

Это ранчо Дабл-Ки.

Музыка внизу внезапно выключилась. Несколько секунд тишины, затем взрыв оглушительного смеха. Опять молчание. Залаял пёс. Нет, завыл — издал несколько пронзительных, жалобных, перепуганных рулад на высоких тонах, и снова всё стихло.

Из холла донеслись новые голоса. Один голос был низкий, глубокий, и Митч узнал его по резонансу даже прежде, чем собственно по тембру. Больше Чем Человек. Митч метнулся к двери так быстро, как мог, прижал ухо.

— Этот не участвует, мы станем его тут культивировать. Ему надо выдать...

Выдать что? Он не расслышал. Может, судно?

Больше Чем Человек продолжил:

— Через месяц-другой он...

Не слышно. Но Митч с головокружительной, тошнотной, как килевая качка, уверенностью понял, что Больше Чем Человек говорит о нём.

— Нет-нет, он не собирается становиться... — Не слышно. — ...неважно, но он может нас удивить. Спарить его с...

Кто-то бормочет, может, Палочка-Выручалочка, отвечает Больше Чем Человеку. Потом снова голос Больше Чем Человека:

— ...если только не вернётся этот мудак Эфрам...

Пропал. Звук пропал. Потом:

— ...не станут его искать, не нужно...

Больше Чем Человек внезапно умолк.

Он понял, что Митч его слышит.

Митч отскочил от двери.

О нет-о нет, завизжал маленький перепуганный мальчик внутри его головы. Собственно, то была часть самого Митча. Она вопила: О нет-о нет-о нет.

Митч сказал ребёнку: Всё в порядке. Я отсюда выберусь. Я выберусь.

Но это было всё равно что успокаивать ребёнка, вокруг которого в пламени пожара рушится родительский дом. Ребёнок был не из глупеньких. Он всё понимал.

Митч с необыкновенной ясностью осознал, что Больше Чем Человек лгал ему. Больше Чем Человек лгал всегда и во всём, лгал про необходимость немного поторговать собой во имя карьеры в музыкальном бизнесе, о том, чтобы немножко задержаться здесь, а потом выйти на свободу.

На свободу? Выхода не было. Митча не отпустят никогда и ни за что.

Когда Митч снова пришёл в себя, на дворе уже было темно. Он не помнил, как ложился, не помнил, как заснул.

В дверях кто-то стоял.

Он слышал, как там возятся с замками. Он представил, как встаёт с постели, крадётся к двери, набрасывается на вошедшего, нокаутирует его, бежит к лестнице.

Но ему даже сидеть было адски больно.

Если бы непрожаренный гамбургер мог ощущать себя, подумал Митч, он бы чувствовал себя так, как я сейчас.

Он посмотрел на свои руки. Я сам это с собой сделал. Я сам с собой сделал.

Ему снова и снова приходилось это повторять, убеждая себя. Чувство ирреальности происходящего не оставляло.

Дверь раскрылась, и вошёл Палочка-Выручалочка, неся на пластиковом подносе бутылочку перекиси водорода, бинты и губку.

Кривоногий и куклолицый Палочка-Выручалочка. От него воняло креозотом и горячим собачьим жиром. Он игнорировал придушенные вопросы Митча, громко насвистывая себе под нос без определённого мотива, будто пытался заглушить их. Он заставил Митча лечь на постель и сменил повязки, смочив раны пузырящейся перекисью.

Он улыбался, перебинтовывая Митча ловкими пальцами без ногтей, улыбался, забирая то, что приносил, улыбался, выходя из комнаты.

— Увидимся в бане, — сказал Палочка-Выручалочка на прощание.

Он не запер дверь за собой. Митч уставился на слегка приотворённую створку, и надежда поднялась в его голове, как навострённые уши гончей. Потом вошёл Больше Чем Человек, и гончая издохла.

— Привет, Сэм, — сказал Митч с усилием.

— Кагдила, Митч? — спросил Больше Чем Человек. Митч всегда думал о Сэме Денвере как о Больше Чем Человеке. Так его ребята на улице прозвали. Больше Чем Человек нёс деревянный поднос, на котором стояли чашки с пыреем, помидорами и брюссельской капустой. Рядом лежали какие-то таблетки, наверное, витаминки. Деревянная вилка. Керамическая кружка сока, наверное, морковного.

Больше Чем Человек был мускулистый, загорелый, носил белую льняную куртку, а под ней — раскрашенную в технике сибори цветастую футболку. Льняные брюки, белые парусиновые туфли без носков. У него была небольшая бородка, под затуманенными голубыми глазами прорезались морщинки, зачёсанные назад светлые волосы начинали редеть. Но двигался он с неожиданной энергией юноши.

Митч знал, что Больше Чем Человек не носит оружия, а ещё он знал, что это не важно.

— Пырей, Митч! — провозгласил Больше Чем Человек моложавым добродушным голосом. — Пырей! — Тут голос его сделался немного отстранённым, точно он в действительности сам себя не слушал, вопреки заложенной в слова сердечности. — Пырей прочищает кровь, перестраивает клетки, обновляет чакры, реэнергетизирует жизненные потоки! Не слишком, а как раз в меру, немного альфа-альфа, немного томатиков! Господи, Митч, да ты уже через пару дней по крышам скакать будешь!

— А то, — сказал Митч. Он был сердит. Его тошнило, но он был сердит. — Я его съем, Сэм. — Он держал язык за зубами. Можно ли вообще задавать вопросы этому человеку? Позволит ли он это?

— А витамины! — провозгласил Больше Чем Человек, поставив поднос Митчу на колени. — Вот витамин А. В морковном соке тоже полно витамина А! То, что нужно больным и выздоравливающим! Он сделает тебя сильным! У нас тут скоро большой хэппенинг, все знаменитости! Ты там нужен!

— Отлично, — сказал Митч. О чём это он? О песнях?

— В том числе и от рекординговых лэйблов, — подмигнул Больше Чем Человек. — Они тут зависают. Страдание создаёт характер — ты уже почти готов. Лежи и поправляйся, а потом увидишь, как рекординговые лэйблы падут к моим ногам.

Митч с каменной, тяжёлой, как глыба, уверенностью почувствовал, что Больше Чем Человек врёт. Не будет никакой карьеры в звукозаписи. Не для Митча.

Говори. Что угодно. Скажи что-нибудь, приказал себе Митч. Всё что угодно, только бы ему понравилось.

— Отлично. Я в восторге, Сэм!

— Пускай старый добрый Палочка-Выручалочка о тебе позаботится, и всё будет спок! — Больше Чем Человек с ослепительной флуоресцентной ухмылкой поглядел на Митча и двинулся к двери.

Митча охватила паника.

— А... Сэм! Послушай... Боль... Мне что-нибудь нужно... приглушить... она...

— Я тебе дам немного лекарства, но совсем немного, чтоб ты не присел на иглу! — весело откликнулся Больше Чем Человек, проходя в дверь. Голову он чуть скосил набок, совсем как Рональд Рейган в хорошем расположении духа. Впрочем, на возбуждённого какаду он походил больше. Иногда в промежности у Больше Чем Человека что-то дёргалось. Иногда глаза его затмевала дымка эйфории. Иногда улыбка его превращалась в клоунскую маску.

— Но я думал про мозгосироп... про Награду...

Митч сказал это с колотящимся сердцем. Он на игле? Да, пожалуй, он уже таки на блядской игле.

Усмешка Больше Чем Человека стала подобна сияющей рекламе. Он с тошнотной важностью оглядывал Митча.

— Награду, — сказал он наконец без всякого выражения, — требуется заслужить.

Митчу полегчало, когда Больше Чем Человек вышел и закрыл дверь. Даже несмотря на то, что он её не просто закрыл, а запер.

Митч принудил себя съесть принесённую пищу. Выпил витамины, заглотав их с помощью морковного сока. Потом пришёл Палочка-Выручалочка и принёс ему стакан какого-то средства, может, «дилли», судя по характерному ощущению после его приёма: будто тебя плавит и растворяет в постели. Дилаудид[24]. Боль начала отступать...

За дверью возобновился шум. Сначала показалось, что он доносится из холла, но потом звук стал приближаться.

Митч открыл глаза и уставился на дверь. Через минуту зрение сфокусировалось. Он стал слушать.

Это была не шаркающая походка Палочки-Выручалочки, а сухой царапучий звук, как если бы что-то волокли по лестнице... или что-то по ней взбиралось. Звук раздавался ещё некоторое время, а потом стих.

Парень вполне себе ничего, подумала Констанс. Улыбка у него классная.

И член тоже, сказал ей Эфрам.

Да, подумала она вынужденно, и член тоже.

Впрочем, когда Эфрам ей что-то говорил, это не было похоже на обычный разговор. В её голове возникали не слова, а пара-другая картинок. Идеи. Но Эфрам был там, в ней, вместе с ней.

Она теперь знала его настоящее имя: Эфрам. Она ещё кое-что о нём знала. Она знала, что Эфрам убийца. Она уловила это в стробирующем калейдоскопе их ментального единения. Он был убийцей, но не позволял ей беспокоиться по этому поводу.

Они заприметили молодого человека в стейк-хаусе «Сиззлер»[25]. Он сидел через проход и в нескольких столиках от них. У него были длинные волнистые каштановые волосы, падавшие на плечи, новенькая джинсовая куртка с эмблемой «Леви Штраус» и золотые часы.

Он выложил на стол перед собой ключи от машины; на пластиковом брелке значилось BMW. У него было пригожее, симпатичное лицо, немного латиноамериканское. И член у него, наверное, вполне ничего. Хороший член. Отличный член. Отличный грёбаный хуй.

Констанс съела большую часть стейка, хотя есть ей совсем не хотелось. Она опасалась того, что Эфрам с ней сделает, откажись она есть. Они останавливались в «Сиззлере» уже вторую ночь подряд. Прошлой ночью они заказали ужин из креветок (в меню значилось: «Принесём столько, сколько сможете съесть»), и Констанс заявила, что не голодна. Тогда Эфрам хлестнул её Наградой, как электрошокером, и наслаждение нарастало в ней всё время, пока она смотрела на креветки, а потом ела, ела и ела, очищая блюдо за блюдом, а он сидел и безмолвно хохотал, да так, что бока тряслись, глядя на неё, подстёгивая её болевым хлыстом, стоило ей пожаловаться, что у неё желудок переполнен, подстёгивая хлыстом наслаждения, когда она ела ещё, так что даже большие парни, сидевшие в ресторане, парни, которым ничего не стоило опустошить пять тарелок за раз, изумлённо уставились на девушку, когда она пошла за седьмой порцией, и ей хотелось плакать, но Эфрам не отпускал, он заставлял Констанс есть торопливо, жадно, чавкая и причмокивая, пока её не вырвало полупереваренными, полупережёванными креветками, и она запачкала весь стол, и он заставил её вылизать часть стола, и возНаградил её за это, и никто в ресторане не осмеливался подойти к ней и сказать, чтоб перестала, и когда они уходили, Эфрам расплатился стодолларовой купюрой, носившей следы её рвоты, засунул кассирше в стойку и сказал: «Просто извините за это отвратительное зрелище», и она снова попыталась от него сбежать, и он опять наказал её за это, омерзительно, пока они уезжали...

И этой ночью она съела свой стейк.

Она выглянула в окно, посмотрела на уличные огни. Под тяжёлым, стально-индиговым небом парами тянулись придорожные фонари. Ближе к ресторану виднелись вывески мотеля, заправки и фастфудов. Это место было так похоже на предыдущее виденное ими, что казалось, будто и дня не прошло вовсе, а они не проехали сотни миль.

— Давай, Констанс, — сказал Эфрам вслух, когда намеченный им молодой человек встал и направился к двери.

Они пошли следом. Констанс захотелось предупредить несчастного, но она даже не попыталась этого сделать, потому что знала, что Эфрам ей всё равно не позволит.

А почему бы она должна его предупреждать? (Её собственная мысль? Эфрамова? Она больше не знала.) Зачем ей это? Она увидела мир таким, каким не видела никогда прежде. Даже сидя и глядя в телевизор вместе с Эфрамом, она познавала мир с совершенно иной стороны.

— Ты только подумай, — говорил Эфрам. — В Эфиопии правительство убивает тысячи своих подданных. Наше собственное правительство потакает красным кхмерам, на чьей совести миллионы невинных жизней. Ты только глянь, как травят нас промышленники — а ведь все знают, что фабричные выбросы отравляют воздух и воду, и люди умирают из-за этого, но индустриальные воротилы не ведают жалости, и мы слишком привыкли к своему комфорту, чтобы воспротивиться им. Ты только подумай: сколько тысяч женщин насилуют каждую неделю? Сколько убивают? Скольких детей запирают в туалетах и ебут там, превращают в сексуальных рабов? Скольких? Сколько народу делает деньги на нервно-паралитических ядах? Ты только посмотри! Изобретатель нейтронной бомбы вещает по CNN, что мы обязаны использовать её против врагов, и аж светится от радости! И скольких ещё мы истребим по его милости? Констанс, ты меня вообще слышишь? Каждый день во всём мире от голода умирают пятьдесят тысяч детей! Подумай только о масштабе страданий! На Цейлоне, в Бирме, в Гватемале людей мучают и убивают по воле правительства — но ведь мы в безопасности, к чему нам здесь об этом знать? А так ли это? Какой у нас выбор? Если нас не забьют до смерти бейсбольными битами, если мы не умрём от рака рядом с какой-то АЭС, то... что нам остаётся? Какова наша Награда? Телевизор и пиво! А потом — смерть! Или ещё хуже: заточение в психушках или домах престарелых. Медленная, мучительная, ужасная смерть! Уничтожение! Констанс, да будем же наконец собой самими! Давай по крайней мере поохотимся всласть, пока сами не стали добычей! Давай возНаградим себя чужими муками вместо того, чтобы страдать! Зачем скрывать правду? Мир сотворён для убийств!

Он всё это сказал, но она не была уверена, что хоть слово прозвучало вслух.

— Привет, — сказала она красивому молодому человеку в джинсовой куртке.

Она подошла к нему на парковке за мотелем.

— Как тебя зовут?

Он посмотрел на неё, потом на Эфрама, потом снова на девушку.

Он клюнул.

— Деррил. А, м-м, это...

— Элоиз. А это Бенни. Мы, ну как тебе сказать, немножко пресытились, и мой приятель любит смотреть...

Глаза Деррила расширились, он покраснел, что-то пробормотал, переминаясь с ноги на ногу, и наконец выдавил:

— Ну, э-э, это так странно... вау...

— Ему, собственно, даже не обязательно смотреть. Он согласен просто послушать. Он посидит в ванной. Люди всё равно тебя услышат. В соседнем номере.

— И то правда. Какая мне разница?

Она так и видела, как он прикидывает похвастаться этой историей перед друзьями. Про странного старикашку и его не менее чудаковатую содержанку.

Деррил глянул на стоящего в паре шагов Эфрама. Тот не смотрел на парочку, но только на звёзды, проступившие в разрыве облачности. Эфрам часто смотрел на звёзды и, казалось, видел там много странного. Иногда он с ними разговаривал.

— Э... — начал Деррил. — У тебя или?..

— У тебя, — сказал Эфрам, не сводя глаз со звёздного неба. Деррил повёл их. Открыл дверь. Впустил их обоих.

Он не переставал мяться и смущаться. Констанс это едва заметила, ведь Эфрам запустил ей в мозги мягких змеек наслаждения, позволил им сползти вниз по хребту, перебраться через таз, опять подняться, охватить пустоту, которую она привыкла называть сердцем... она даже не подозревала, что там так пусто... она сняла одежду и выпила немного Blue Nun[26] Деррила, дала ему поласкать своё тело, перекатилась и села сверху...

— О да, — простонал он, — я люблю девушку сверху.

Констанс ни о чём не думала, она просто делала то, что диктовали ей блестевшие звёздным светом пальцы кукловода Эфрама изнутри мозга. Они там чувствовали себя так же вольготно, как рука в облегающей перчатке. Констанс воткнула себе в вагину член Деррила (и за это её вознаградили импульсом наслаждения, от которого у неё спина выгнулась дугой, но Деррил ошибочно решил, что наслаждение доставлено им самим), не глядя протянула руку за спину, а Эфрам вышел из ванной, подать ей нож.

В комнате было темно, если не считать телеэкрана, на котором показывали какую-то хрень, да ещё мертвенный свет просачивался через задёрнутое белыми шторами окошко. Недалеко пролегала трасса-фривей, и оттуда доносился слабый шум. Разные машины и грузовики шумели по-разному. Иногда реально большая машина заставляла здание едва заметно сотрястись. Свет рекламного щита «Пицца Хат», такого огромного, что он даже отсюда был превосходно виден, сочился сквозь шторы в уголке окна, и силуэты красных букв очерчивались на стене номера. Она видела буквы: Р, Z, Н, Т. Деррил включил вмонтированный в стену у изножья кровати телевизор, настроив его на канал MTV, но выключив звук, и там пошла реклама дизайнерских джинсов, потом появилась Даунтаун Джули Браун[27], подбоченясь, кривляясь и приплясывая, вубба-вубба-вубба[28], затем — видео со Стингом (ей захотелось посмотреть, она всегда считала Стинга классным чуваком... за это её наказали болевым хлыстом... а потом нахлынула волна наслаждения, когда Констанс подумала: Ладно, лучше я трахну этого чувака и порежу его ножом, только не трогай меня). И звук детского плача, сердитые голоса с парковки, хлопок автомобильной двери, пофыркивание с фривея, и лучик света от фар грузовика прорвался сквозь шторы, выхватил бутылку Blue Nun...

Сперва она отрезала ему соски. Нож был такой острый, что это почти не стоило ей усилий. Ниагарский водопад наслаждения, посланный Эфрамом, обрушился на девушку, а на лице молодого человека отобразились ужас и смятение (прикольно, разве нет?), сложная смесь чувств, а потом, в призрачном свете телеэкрана, красиво полилась кровь. Разумеется, Деррил какое-то время пытался сопротивляться, но вскоре призрачные пальцы Эфрама дотянулись до его мозга, парализовали и обдали электрошоком наслаждения, отчего парень захихикал и скорчил гримасу на манер Джокера, поистине жуткую-уголки губ растянулись чуть не до ушей, и эта улыбка никуда не делась, даже когда Констанс вспорола ему брюшную полость, точно открывая консервы открывашкой (в следующий раз, оживился Эфрам, воспользуемся именно открывашкой...), и всё это время она не переставала покачиваться на его бёдрах, выдавливая семя, а нож выдавливал из его чрева остальные жизненные соки, и разве ж это не здорово, если посмотреть под нужным углом и увидеть, как расплавленный воск наслаждения ползёт по хребту в сторону сердца, и только так, твердила себе Констанс, можно спастись, сбежать от того, что ты делаешь; угнездиться, закопаться поглубже в дарованное Эфрамом наслаждение.

— Добрый день...

Прентис взглянул в сторону открытой передней двери.

Там стоял полицейский в униформе, глядя сквозь сетку от насекомых.

— Здравствуйте, меня зовут сержант Спаркс. Я ищу Джеффа Тейтельбаума?

Прентису подумалось, что даже копам тут свойственна раздражающая калифорнийская привычка превращать любое утверждение в вопрос. Он глянул в сторону открытой двери спальни. Ну что, я завтра пойду на терапию? У меня развилась боязнь оставаться в одиночестве?

Прентису в таких случаях всегда остро хотелось спросить: ну так ты идёшь или не идёшь?

Он поднялся с подлокотника софы, на котором сидел, неловко потоптался на месте несколько мгновений, решая, стоит ли самому поговорить с этим офицером или подождать Джеффа из ванной.

— А, э-э...

Но тут звякнула цепочка на двери ванной, и оттуда рысью выбежал Джефф.

— Да-да, офицер, пожалуйста, — сказал он, отдёргивая сетку. — Входите прямо сюда.

Офицер Спаркс телосложением напоминал кеглю: плечи узкие, бёдра широкие. Он носил дизайнерские очки в толстой оправе. От него веяло усталой властностью. Лицо у него было грустное, как у панды. Он принёс папку для документов. Время от времени прикреплённая к его поясу рация оживала, выбрасывая в эфир треск статических помех, и что-то бормотала в пространство.

— Садитесь, офицер, — сказал Джефф, отирая ладони о зад своих шорт цвета хаки. Он нервничал, но старался как можно тщательнее прятать от собеседника свою ненависть ко всем копам просто за то, что они копы.

— Я приехал расследовать ваше заявление о пропаже брата, как там его... Митч Тейтельбаум?

— Совершенно верно, — сказал Джефф. — Митч.

Он стоял у двери, словно готовясь в любой момент выпроводить копа восвояси.

— И мы поехали поговорить с мистером Денвером?

— Вы лично? — спросил Прентис. Он не был уверен, что это особенно важно, но ему так казалось.

— Гм? А, да, сэр. Я лично. Я и мой напарник. Мы пришли к заключению, что мальчика там нет, и мистеру Денверу неизвестно его местопребывание. Но могу ли я спросить... что вы услышали от него? — Он улыбнулся уголком рта. — Мы тоже его ищем. Он должен был бы находиться в ЦСН. Из всего, что мне известно, следует, что он должен быть там. Отсыпаться.

— Его там нет, и весточки от него тоже, — сказал Джефф ровным голосом. — Никакой. Что вы имели в виду, сказав отсыпаться?

— Он некоторое время... — Коп заглянул в свою папку. — При нём найден кокаин. Есть вероятность, что он на нём сидит.

— Он не наркоман, и он ни на чём таком не сидит, — Джефф скрестил руки на груди, потом безвольно уронил их по сторонам туловища, затем снова поднял на уровень груди. — Слушайте, а вы вообще хоть обыскали это местечко? Поместье Денвера?

— Нет, сэр, у нас не было ордера на обыск. И чтобы получить его, требуется более убедительное свидетельство, чем слова того пацанёнка из ЦСН.

Прентис подумал, не рассказать ли копу об Эми. О том, как её нашли мёртвой, о её связях с Денвером. О кредитке. Об историях про Больше Чем Человека. Но коп едва ли сочтёт и эти свидетельства убедительными. Только факты, пожалуйста. Только факты. По одному за раз. Да и самому Прентису возможная связь теперь представилась довольно... шаткой.

— Этот Денвер в чём-то замешан, — сказал Джефф. — Я уверен, что он замешан в каком-то дерьмище.

— Мне он кажется более или менее обычным продюсером из Малибу, — пожал плечами полицейский. — Это значит, что, да, он может быть замешан в каком-то дерьмище, но, думается, не в похищении детей. У меня чуйка на такие вещи. Я привык уважать свою чуйку? Этот пацан не на Ранчо. Так мне говорит моя чуйка... Есть ли у вас ещё какое-то подтверждение версии о том, что его похитили, неизвестное нам?

Джефф пожевал губу и наконец ответил:

— Нет, но...

Спаркс нацарапал какую-то пометку в своих бумагах, оглянулся, и вид у него сделался такой, как если бы ему только что пришло в голову: раз кокаин был найден при Митче, то он вполне может обнаружиться и здесь.

Подумав, он сказал:

— Если у вас появится какое-то подтверждение, лучше идите в ФБР. Это их парафия. — Он посмотрел на Джеффа. — Вам не кажется, сэр, что Митч мог связаться с каким-то наркоторговцем? Я хочу сказать, учитывая его характеристику...

— Ладно. Забудьте. Я должен был сразу понять, — резко оборвал его Джефф и так дёрнул дверь, что та чуть с петель не слетела. Полицейский поднялся, оглядел помещение, поколебался.

— Я как раз собирался спросить, нельзя ли мне воспользоваться вашим телефоном...

— В кондитерской лавке есть, — сказал Джефф, указывая через дверь в нужном направлении.

Челюсти копа заходили ходуном, а щёки пошли пятнами.

— Не лучший способ добиваться помощи от полиции, сэр, — проворчал он, пересекая комнату.

— Из ничего вычтешь ноль — ничего не получишь, — сказал Джефф, захлопнув дверь. — Господи-и-и!

Они с Прентисом уставились друг на друга и внезапно залились смехом. Смех Прентиса был более искренним.

— В кондитерской лавке есть! — повторил Прентис, тряся головой от хохота. Затем он бросил смеяться и сказал: — Погоди.

Джефф удалялся на кухню, но замер и оглянулся через плечо.

— Что?

— Он сказал: Этот пацан не на Ранчо. Так выразился этот толстозадый коп. Как будто...

Джефф кивнул.

— Как будто ему это место хорошо знакомо. Он называет его просто «Ранчо». Как будто он там не в первый раз.

Сбежать из школьного автобуса оказалось не очень сложно. По правде сказать, подумал Лонни, даже совсем легко. Автобус, перевозивший ораву малолетних правонарушителей из ЦСН в Гриффит-парк, где им полагалось день-деньской красить лавки, был стандартный, школьный, с эвакуационной задней дверью. Дверь эта оказалась незаперта, и пока вооружённый водитель на полдороге к парку вступил в перебранку с заблокировавшим две полосы на спуске грузовиком почтовой службы, Лонни увидел свой шанс и воспользовался им. Он распахнул заднюю дверь, выпрыгнул в неё и устремился напрямик через тянучку к ограде трассы. Он вскарабкался на ограду, перелез через неё и побежал по бетону к большой мелководной сточной канаве, которую политкорректно именовали Лос-Анджелес-ривер. Он некоторое время бежал вдоль оной канавы, потом взобрался на трубопровод и перепрыгнул к другой ограде. Теперь он очутился в Восточном ЛА, в грёбаном баррио, где намерен был найти Эвридику.

Вместо Эвридики он отыскал Орфея. И всё это время — думал о третьем человеке, а именно Митче. Грёбаный сучёныш Митч.

Иногда ты что-то делаешь и куда-то бежишь, даже не думая о том, что с тобой происходит. Тело само знает дорогу, а разум блуждает где-то в другом месте. Лонни автоматически отмечал перемены окружающей обстановки, преодолевая очередной бетонный каньон и очередную ограду. Он выбирался на улицы.

Здесь было много маленьких домов, иногда фанатично вылизанных, с заборчиками и садиками; иногда — заброшенных и замусоренных. Стайки маленьких же, но шумных детей-метисов носились между куч мусора. Местное население с подозрением оглядывало бегущего во весь опор Лонни. Все дома, чистые или грязные, обладали двумя общими характеристиками: они были низкие и выглядели дёшево. Жаркие коробки, из которых в раскалённую печку лос-анджелесского лета тянулся кухонный дым.

На заброшенных домах красовались замысловатые граффити. Картины эти проносились перед его глазами, как россыпь полароидных моменталок. Мысленным оком он видел Митча. Они с Митчем укрываются под одеялами в свете фонарика, им обоим по семь лет, они хихикают и судачат о том, откуда берутся дети, а потом Лонни трогает Митча за безволосый лобок...

Нет. Это же не Митч. Он перепутал. То был Гэвин, тот маленький мальчик под одеялами много лет назад. Гэвин, ставший нынче уличным сутенёром на бульваре Санта-Моника, Гэвин, который приводит своих шлюх к большим тачкам и насаживает на маленькие хуи. Теперь Лонни вспоминал, как они двое забрались на второй ярус кровати Гэвина. Ему было тринадцать, а Гэвину всего одиннадцать. Они даже не думали о том, чем занимаются, как о сексе. Это называлось «мы просто попробуем». Трудно было думать об этом как о сексе даже и много позже. Примирись Лонни с таким восприятием ситуации, это бы означало, что Лонни пидор.

Митч. Митч не единожды позволял Лонни обнять и приласкать себя, когда жаловался ему на своих грёбаных родителей, но ни разу не разрешил зайти дальше этого, не дал Лонни «просто попробовать», и Лонни не заставлял его, хотя однажды коснулся рукой...

Квартал Эвридики. Он достиг его. Он увидел покосившийся, подпёртый пластиковыми ящиками домишко с заваленным старыми игрушками двориком. Тут обитали Эвридика, Орфей и Афродита со своей тётей. Тётя была алкоголичкой и дополнительно пристрастилась к сладкому сиропу, которым, по собственным утверждениям, «лечила хронический бронхит». Тем не менее старая карга заботилась об Эвридике с Орфеем лучше, чем их мамаша. Иначе бы их уже давно сцапали парни из детской службы: ну как же, мамаша пыталась продать их невинные жопы за наркоту. Грёбаная крэконюхачка.

О папаше достаточно было сказать, что он отбывает двенадцать годков в Сан-Квентине.

Лонни прошёл по бетонным плитам и остановился у подножия трухлявой деревянной лестницы — осмотреть двор. В жухлой траве и на спёкшейся глине валялись старые пыльные игрушки, надо полагать, сломанные в тот же день, как их сюда привезли из игрушкосэконда. Грузовички с оторванными колёсами, вжаренные солнцем в глину, как археологические древности, гоночные машины, оранжевые и зелёные пластмассовые пистолетики. Он заметил на голове куклы Барби спёкшуюся колбаску собачьего дерьма, формой похожую на огромного червя. Одёжки куклы куда-то подевались, волосы выпали, одна ручка тоже отсутствовала. Конечно, это всего лишь игрушки, но каждый раз, глядя на них, Лонни чувствовал грусть и тошноту. На покосившемся деревянном крылечке возникли двое детей. Афродита, восьмилетняя чернушка в пыльных шортиках и застиранной футболке с ниндзя-черепашками, тащила за собой совсем маленького ребёнка, ещё, можно сказать, ползунка. Кузена. На малыше были испачканные дерьмом подгузники. Лонни за двадцать футов слышал запах говна.

— Орфи! — позвала Афродита, отвернувшись к дому. — Тут Эврин приятель припёрся, с которым она шашни водит!

Лонни дёрнул уголком рта. Он никогда не водил шашней с Эври. Это Митч её любил. Или говорил, что любит.

На крыльце появился Орфей, держа в руке стакан охлаждённого малинового вина. Он прогнал Афродиту и малыша внутрь.

Орфей был высокий, худощавый, мускулистый, как баскетболист. Он носил кроссовки «Рибок», спортивные штаны и футболку «Лос-Анджелес Лейкерс», которая была ему тесновата. В левом ухе торчала серьга с фальшивым алмазом. На шее висело такое же фальшивое золотое ожерелье. На ожерелье значилось: ОРФЕЙ.

— Привет, чувак, — сказал Лонни. — Как ты?

— Йо, Лонни. Где Эври?

— Какого хера ты меня спрашиваешь? — удивился Лонни. — Это ж твоя сеструха.

У Лонни неприятно засвербело в кишках. Эвридика пропала.

— А Митч твой корефан, потому я тебя спрашиваю. Ты был в Центре, так что не надо мне тут заливать, что ты Митча не видел. Ты знаешь, где Митч. Эври с Митчем?

Лонни гневно плюнул на обломки бесколёсного трактора.

Ты был в Центре, так что не надо мне тут заливать, что ты Митча не видел.

Это на что же Орфи намекает?

— Я пришёл сюда отыскать Митча, — признался Лонни. — Я-то думал, он с Эври.

— Да Митч же ж уводил Эври трахаться с теми старыми извращенцами. На ранчо. Ты знаешь, где это?

— Ранчо? Нет. Но я думал, что он мог пойти туда. А какого хера? Туда бус не ходит... я подумал, что он тут...

— Тебя выпустили под наблюдение?

— Ага, — соврал Лонни.

— А кто у тебя офидос? Бентли?

— Нет.

Лонни не хотелось говорить про офицера-досмотрщика. У него не было офицера-досмотрщика.

— Ты думаешь, она там?

— Ага. У Денвера. Она вчера ночью должна была вернуться. Не знаю, где это. Митч знает.

— Может. Но он был в госпитале. Его там сейчас нет. Он сбежал.

Ранчо. Митч. А теперь ещё Эвридика.

Где это? Что это за грёбаное место?

Западный Голливуд

Эфраму пришлось сунуть какому-то парню полсотни баксов, чтобы Констанс пропустили с ним: она же была несовершеннолетняя. Но внутри её возраст не имел никакого значения. Там было много девушек. И парней тоже, в основном подросткового вида.

Она никогда не бывала на такой дискотеке, если это была дискотека. А так её называл Эфрам. Комната была длинная, белая, с четырьмя гигантскими видеоэкранами и сполохами цветных прожекторов. Сейчас на экранах пела Джанет Джексон... нет, видео с Джанет только что закончилось, появилась Тейлор Дейн. В комнате имелась длинная прозрачная пластиковая барная стойка — каким-то трюком освещения дизайнеры добились иллюзии, будто люди на дальнем конце стойки сидят ни на чём, парят в воздухе. Ещё там было составлено вместе много столов, и в дальнем углу Констанс заметила танцплощадку. Зеркала по две стороны её придавали этому углу комнаты сходство с вагонным купе. По третью сторону как раз и находился огромный видеоэкран, на котором двумерная, несколько выше себя самой в жизни Тейлор Дейн танцевала в одном темпе с полудюжиной геев и гетеродевушек.

Констанс отвлекалась на все эти детали, даже на то, как скользят цветовые сполохи прожекторов по чёрным плиткам пола, чтобы как-то сдерживать подступающую панику. Страх обволакивал её, точно облако москитов. Дурные предчувствия: не накажет ли её Эфрам? Чтобы не думать о папе... Чтобы не думать о тех, кого они с Эфрамом убили.

Она знала, что большая часть её собственного сознания теперь отгородилась от мира, словно испуганный котёнок, забившийся поглубже в переноску. Чтобы как-то держать себя в руках, приходилось игнорировать скулёж котёнка. Например, ей захотелось отлучиться в туалет, и тут же нахлынул страх — нет, нет, не делай этого, не думай об этом... Ей захотелось в туалет, но ведь Эфрам мысленно последует туда за нею, и Констанс это смутило.

Я обязан за тобой присматривать. Иначе ты попытаешься сбежать — там ведь по дороге есть окна и боковые двери.

Сбежать? Она усмехнулась и отпила ещё кока-колы.

— Сегодня вечером мы никого не возьмём с собой, — сказал Эфрам. — Тут больше девушек. Это шлюхи, причём не из дешёвых. Они выслеживают богатеньких посетителей бара. Мы позволим одной увериться, что она меня зацепила. Я хочу кое-что попробовать... и лучше с женщиной. Причём женщиной помоложе. Благодарение небесам за молоденьких девочек, ха-ха.

Констанс кивала.

Не надо об этом думать. Не надо думать. Не надо думать.

Она отхлебнула кока-колы. Видеоэкран мигнул и показал группу «Poison», с причёсками, словно у какаду, в костюмах, обрызганных флуоресцентной краской; за спинами исполнителей дешёвыми спецэффектами поднимались облачка сухого льда.

Она всё-таки не удержалась от одной мысли, но тут же отогнала её.

Из дневника Эфрама Пикси, 22 июля 199... года

...но этого больше недостаточно. Моя методика посреднического использования нейронных путей для добычи наслаждения не полностью предохраняет меня самого. Меня тоже используют. Меня преследует чувство, что некий аспект астрологии Негатива, выражаемый грозным сочетанием сокрытых созвездий, остаётся тайной для меня точно так же, как и для простых смертных. Потаённый аспект. Неужели кто-то сознательно скрывает его от меня, желая подстроить мне ловушку? Кто? Денвер? Акишра?

Неужели это они заманили меня в ЛА?

Нет. Я — Эфрам Пикси, властелин своей судьбы. Нет на свете людей, более достойных этого звания.

Всё же я нервничаю. Или, во всяком случае, мои аппетиты разыгрались не на шутку. Возможно, настало время снова прибегнуть к Мокрухе. Но если я это сделаю, то привлеку внимание Акишра.

И тем погублю себя.

Или нет? Это ведь Лос-Анджелес. Они кормятся здесь часто и обильно. Вполне возможно, что Безымянный Дух привлёк меня сюда, чтоб дымовой завесой укрыть от них, предоставить мне поле действий, на котором Акишра не обнаружат меня в переплетениях великого гобелена страданий и декаданса. Здесь так много психических эмиссий...

Вероятно, я теряю веру, но тем настоятельней нуждаюсь в поддержке Духа. Что, если Дух планирует вознести меня к экзальтации именно в этом месте, и затем-то направил туда? Кажется возможным, что Дух подталкивает меня к Возлиянию. Но как требователен, как энергозатратен сей ритуал! И вместе с тем — сколь грандиозен по своим последствиям, как только дело сделано! Ха-ха...

У Духа может найтись и ещё одна причина подталкивать меня к Мокрухе. Это идеальный способ сбить со следа Констанс тех, кто её разыскивает. Когда ей было двенадцать, отец зарегистрировал её отпечатки пальцев. Они попали в полицейскую картотеку, составляемую для нужд поиска и посмертной идентификации исчезнувших детей. Я вижу, что в мозгу её продолжает тлеть надежда. Ей не обязательно сохранить все пальцы в целости, чтобы оставаться полезной мне. Совсем нет.

Я сделал выбор.

Мокруха.

Деловой центр Лос-Анджелеса

Гарнер наперёд знал, что скажут ему в полиции. Он удостоился словесного эквивалента пожатия плечами. В Лос-Анджелесе тысячи, десятки тысяч пропавших подростков. Большинство из них — бездомные, беглецы обоих полов, ютятся в заброшенных развалюхах и под фривеями, некоторые становятся проститутками и наркоманами. Подав заявление в полицию, он добился единственного результата: имя Констанс попало в центральный компьютер лос-анджелесского департамента.

Теперь он взял курс на запад и выехал на фривей. Он обрадовался, что ему нужно не на восток. К юго-востоку, по ту сторону разделительной полосы, тянучка была плотной, как свернувшаяся кровь.

Он перевёл пятьсот баксов на счёт детективного агентства, заранее понимая, что те если и оторвут зады от кресел, то ограничатся рутинными расспросами: вы видели эту девушку? вы видели эту девушку? вы видели эту девушку? В местах, где она, скорее всего, появлялась.

Разумеется, его предположения насчёт этих мест могли оказаться ошибочными. Он вообще мог ошибиться, предприняв поиски Констанс в этом городе. А если даже дочка именно в этом городе, то какой же он, едрит твою налево, огромный.

Но он приучился доверять своей интуиции. Он всегда полагал, что интуиция — наряду с прихотливыми узорами происшествий и совпадений, слагающими ткань жизни, — это разновидность Господней азбуки Морзе.

А может, он просто дурачил себе голову.

Ему требовалось о чём-то думать, чем-то себя занимать, лучше всего — поисками Констанс. Он должен был. Он начал с Голливуд-бульвара, показывая картонку с наклеенными на неё фотографиями Констанс всем, кто соглашался ответить на его вопросы. Он неустанно и бесплодно рыскал по Голливуду, Фэйрфаксу, деловому центру Лос-Анджелеса. Особое внимание он уделял проституткам, пытаясь выяснить у них контакты местных торговцев юными цыпочками. Кто они? Как их найти?

Вполне возможно, что как раз для этой цели мерзкий ублюдок похитил Констанс.

Он бороздил улицы двое суток, отсыпаясь в грузовичке и экономя деньги для взяток. Наконец он напал на повторяющийся след: Больше Чем Человек. Так прозвали богатого субчика из киноиндустрии, чьи рекрутерские сети, казалось, с особой охотой вытягивали из людского моря заплутавших подростков.

И тогда же он услышал об убийствах. Пацаны на улицах сильно важничали, рассказывая о них. Но, если не считать состояния, в каком были найдены тела, то знали они только, как их называть.

Мокруха.

Калвер-сити, Лос-Анджелес

Прентис пытался ни о чём не думать. Универсальный навык, широко применимая техника выживания. Иногда приходится просто закрыть глаза и сделать то, что должен.

— Джефф, а ты знаешь наверняка, где находится Митч? — Осторожно, напомнил себе Прентис, прислоняясь к столешнице в офисе Джеффа. Нельзя скатываться до разговора в стиле того копа, что сюда нагрянул. Это сразу же обратит Джеффа в твоего врага.

Джефф задумчиво сидел на краю стола. Предвечерний свет ложился пыльными полосами через консольные жалюзи.

— Ты меня спрашиваешь, знаю ли я наверняка, где находится Митч? Если б знал наверняка, мы бы не начинали эту блядскую дискуссию.

Я ему помогаю, подумал Прентис. Я правда ему помогаю. Вся эта паранойя рушит обе наши жизни. И мы оба её эмоционально подпитываем. Я — из-за Эми, а Джефф — из-за того, что он чувствует вину за Митча, которого бросил на произвол судьбы.

Эми являлась Прентису во сне, и природа этих снов не оставляла сомнений в психически неадекватном характере взаимосвязи личности Прентиса с воспоминаниями о ней. Лучше уж их разом отстрелить...

— Митч, скорее всего, нарочно тебя изводит, человече, — сказал Прентис. Всё, что он сейчас говорил, было призвано убедить его самого точно так же, как и Джеффа. Он уходил от обострения темы. От ощущения, что какая-то бесценная часть его личности гниёт и разлагается, пока он пробует играть по сценарию Артрайта. — Я хочу сказать, ты подумай логически. Митч мечтает стать рок-звездой. Вполне возможно, что он отирается в той толпе на Сансет-бульваре, вниз по Виски, в других клубах. Я хочу сказать — вполне возможно, что он побывал у Денвера. А потом ушёл и снова затерялся в городе.

А как насчёт Эми? подумал Прентис. Как насчёт её связи с Денвером? Её смерти?

Он подавил эту мысль. Иногда приходится просто закрыть глаза и...

— Возможно, ты прав, — нехотя отвечал Джефф. — Но вся эта бренчащая на гитарах толпа... их там охеренно много, челло. Как мне его в ней отыскать, при условии, что он действительно там?

— Пройдись на своих двоих. Опроси клубных тусовщиков. Может, тебе даже повезёт наткнуться на Митча. Я хочу сказать, если ты...

Он осёкся. С его губ чуть не сорвалось: ...если ты подашь на Денвера в суд, то рискуешь потерять кучу денег и стать врагом Артрайта. Но если он это скажет, Джефф[39] сразу поймёт, что Артрайт надоумил Прентиса.

Это неправильно. Прентиса всего так и корчило изнутри. Неправильно, неправильно, неправильно, неправильно. Слово колотилось о стенки его разума, точно колокол. Неправильно.

Джефф устало потянулся.

— Я чертовски устал обо всём этом думать. Я завтра решу, как поступлю.

Прозвенел телефон. Джефф ответил монотонно:

— Да. Здравствуйте... Да, он здесь.

Он передал трубку Прентису и вышел.

Прентис приложил трубку к уху.

— Том Прентис слушает.

— Приветик, «Том Прентис слушает». Это Лиза.

У Прентиса снова свело кишки. Он почувствовал предвкушение... и страх.

— Привет. Я рад, что ты позвонила.

— Слушай, Зак хочет, чтоб я тебя пригласила на вечеринку для некоторых его друзей. Она пройдёт на их территории, но всем займётся он, я так думаю. И... гм... он меня попросил поинтересоваться у тебя... он был так загадочен... что там с Джеффом? Что бы это ни значило.

— М-м... всё хорошо.

Подслушивает ли Джефф? А с чего бы ему подслушивать?

— Я обо всём позаботился.

— Отлично, я так думаю. Я в любом случае не в курсах, что у вас там за дела. Впрочем, пригласить нас на вечеринку — это довольно мило с его стороны, ты не находишь? Заодно сэкономим.

— Я бы с удовольствием на тебя потратился. — Но он радовался, что не придётся. Он почти истощил свои запасы. Может, лучше написать тот слэшер? — Если на то пошло, я бы с тобой в Багдад полетел на F-16.

— Рада слышать. Я люблю свидания во взрывном стиле. Да, я почти забыла сказать, Артрайт устраивает вечеринку у Денверов в субботу...

— Где? — Он не сумел скрыть изумления.

— У Денверов. Он это так сказал, ну я так поняла, что ты знаешь, кто это. Ты меня не просветишь?

Она дала ему записать время вечеринки и адрес, они обменялись ещё парой малозначащих реплик и простились.

Он повесил трубку. Превосходно, сказал он себе. Вопрос насчёт Митча можно будет прояснить прямо на месте.

Тогда чего ты так испугался? была его следующая непрошеная мыслишка.

Западный Голливуд

— Впервые увидев Мокруху, я отказался поверить, что это когда-то было человеческим существом. Если бы я поверил, я бы, наверное, обосрался, — сказал Блюм. — В конце концов, я всё равно обосрался.

Он был на шесть дюймов выше Гарнера, но сутулился так, что, сидя в кресле, казался почти того же роста. Неаккуратные редеющие волосы не скрывали клоунскую залысину на лбу. Лицо у него оказалось усталое, циничное, с длинным тонким носом и, скорее, непримечательными чертами. Типичными для частного сыщика. Он снова приложился к пиву.

— Вы уверены, что не хотите пива или чего-нибудь такого? — спросил он у Гарнера. — Не люблю пить в одиночестве.

Предложение прозвучало соблазнительно. Гарнеру иногда нестерпимо хотелось выпить, чтобы немного притупить гложущий внутренности страх за Констанс. Но он не собирался пускать коту под хвост годы воздержания, дав себе слабину.

Гарнер покачал головой.

— Не-а. Я лучше «Севен-Ап», если вам это поможет.

Они сидели в уголке бара под неприятно дребезжащими часами с изображением кота Феликса. Гарнер предпочёл бы расположиться ближе к двери: в таверне воняло выдохшимся пивом и мочой.

— Сколько таких тел вы повидали? — спросил он.

— Это если называть их телами... Два.

Блюм тяжело поднялся со скамьи и отошёл к барной стойке. Через несколько минут он вернулся, неся в одной руке двойную текилу, а в другой — стакан шипучки. Он сел, протянув Гарнеру стакан.

— У них нету «Севен-Ап». Только «Спрайт».

— Сойдёт. Отлично. Так вы говорили...

Блюм опрокинул двойную текилу в один присест, надул щёки и грустно покачал головой.

— Если бы там не осталось черепа, вы, скорей всего, даже не узнали бы в этой куче мяса человеческие останки. Там всё перемешано. Просто... мокрые кости. Орошённые кровью, переломанные кости. Орошённые... кровью и ещё какой-то гадостью. Мочой и флегмой, мне кажется. Возможно, ещё дерьмом из раздавленной прямой кишки. Переломанные кости, раздавленные внутренности, лужа крови. Одежды не было. Непохоже, чтобы это откуда-то выкопали: слишком свежие останки. Непохоже, чтобы кто-то осквернил могилу. Поверьте мне, кости были как новые. В одном случае сохранился череп с остатками плоти, а ещё глаза... гм, один глаз уцелел. Но без век.

Гарнер сглотнул, во рту у него стало очень сухо. Он сделал долгий глоток «Севен-Ап». Ткани его тела стали подобны пескам пустыни в ожидании животворного дождя.

— А не могла это быть подделка? Кости, украденные из какой-то медшколы или... там попадались органы?

— Попадались. Те, что не перемололо в... кашу.

— А кожа?

— Я не встречал. Но там много всего было... так навскидку и не скажешь, что. Мне не слишком-то хотелось наклоняться ближе.

Это большой город. Это не обязательно она.

— Но... почему вы вообще...

— Как я слышал, это все были молоденькие девчушки, судя по костям, — пожал плечами сыщик. — Я не хочу показаться вам слишком жестоким и всякое такое, но...

— А идентификация?..

Он не договорил. Сердце так бухало в груди, что ему на миг почудилось, будто Блюм вот-вот услышит.

— Нет. То, что уцелело, что не переломано и не перемолото, даже не стали регистрировать. Вы же понимаете, кости могли вытащить откуда угодно: копы подумали так же, как и вы сейчас. Нет возможности приписать их каким-то определённым пропавшим девушкам. Идентификация крайне затруднена. В ЛА и округе сейчас так много подростков пропадает... это что-то неслыханное.

— Угу, я понимаю.

У Гарнера в стакане шипучки оставалось на палец. Он смотрел на медленно, очень медленно таявший в стакане лёд.

— Если покрутиться по городу денек-другой, особенно если вы сами нездешний, то начинаешь понимать, что статистика исчезновений подростков довольно правдоподобна, Блюм.

— У вас есть отпечатки пальцев вашей девочки?

— Да. Я оставил их вашему начальству в офисе ещё при первом визите. И я предоставил их полиции. Они должны уже попасть в главный компьютер полицейского управления ЛА.

— Насколько мне известно, с Мокрухи пока ещё ни разу не удавалось снять отпечатки. Вы, пожалуйста, не смотрите на меня так, я понимаю, что предположение довольно шаткое, но что, если бы мы попросили копов ещё раз всё проверить, просто чтобы исключить такую вероятность, и если бы они нашли на этих телах какие-нибудь отпечатки... по правде говоря, это и телами-то назвать сложно...

— Я это уже слышал, — процедил Гарнер сквозь зубы.

Внезапно его скрутил приступ тошноты. Его замутило от вони мужского туалета, от выдохшегося пива, от перегара, которым пропах сам Блюм. Ему захотелось накричать на Блюма, сказать, что тот сам себя губит выпивкой, но потом успешно выработанный самоконтроль взял верх, и Гарнер ограничился только:

— Мне бы на воздух нужно. Просто имейте в виду её приметы, ладно? Я с вами созвонюсь.

Гарнер выбрался из пивнушки, ковыляя, точно пьяный. Точно пьяный. Из любимой Блюмовой дешёвой пивнушки. Несколько мгновений Гарнер брёл, точно выпивоха, но в голове у него царила ужасающая, тошнотная ясность.

Санта-Моника, Калифорния

В её голове появлялись картинки — вроде бы ниоткуда. Но она знала, откуда именно. Не Эфрам, не Бог и не Сатана посылали их. Они исходили от неё самой, от той части её естества, у которой Констанс не сумела отобрать способность что-то чувствовать. Констанс сидела сейчас под лимонным деревом на заднем дворике нанятого Эфрамом маленького кондо. Растянулась в шезлонге. На ней были белое бикини, которое купил Эфрам, и очки от солнца, которые девушка надевала всякий раз, как он ей позволял. Эфрам нажал какие-то кнопки в её мозгу, и поэтому она не чувствовала боли.

Эфрам остался в домике, увлечённо царапая что-то в своей маленькой записной книжке. Единственное время дня, когда он оставлял её в одиночестве, и она пыталась насладиться относительной свободой от него. Впрочем, ей было превосходно известно, что он продолжает на свой манер наблюдать за ней. Наверное, даже подумать не позволит о том, чтобы перебраться через ту белую деревянную ограду и сбежать. Она сидела тихо и смотрела на себя саму, удерживаемую стальными штырями. Довольно чёткое мысленное изображение, что-то вроде слайдопроекции. Констанс, пронзённая тремя стальными прутьями дюймовой толщины, так что один торчит в буквальном смысле слова у неё из груди, другой пересекает шею, а третий — виски, то бишь, надо полагать, проходит через мозг. Констанс счастливо улыбалась, болтала, щебетала, не подавая и виду, что стальные прутья ей мешают.

Потом картинка пропала, чтобы смениться другой. Констанс на вечеринке, говорит с гостями так, словно она здесь хозяюшка, но вокруг шеи у неё туго стянутая удавка, лицо почернело от удушья, будто она мертва или... да нет же, она не совсем мертва, она постоянно балансирует на краю смерти от удушения, но не пересекает этот край, не совсем, ещё нет, и прохаживается по залу, пожимает руки, обнимает гостей, улыбается, извиняется: «Простите за эту верёвку!» — сдавленным, придушенным голосом. Никого это вроде бы не удивляет.

А потом она увидела себя в стальном шаре, который оказался слишком тесным, чтобы поместиться в нём с удобством, но втиснуться она в него всё же сумела, скрючилась, выгнулась, подтянула ноги, принялась выкручиваться в поисках выхода, потому что знала — должен где-то здесь быть выход, должна отыскаться дверка наружу, она пыталась её найти, но не могла, а стенки шара медленно сужались...

Она почувствовала его приближение ещё до того, как услышала слова.

— Констанс?

— Что?

— Мы уезжаем сегодня вечером, у нас встреча кое с кем в мотеле.

Она кивнула. Она старалась ничего не чувствовать. Она в этом неплохо натренировалась. Эфрам с недавних пор увлёкся проститутками. Сначала та девчонка с дискотеки, потом стал названивать по объявлениям в специальном разделе лос-анджелесской газеты знакомств. Констанс видела логику в его действиях: у этих девушек не было бандырей или бандерш, они промышляли самостоятельно и никому обычно не рассказывали, куда направляются. Или Эфраму так казалось. А может, он и ошибался. Констанс указывала, что девушки должны отдавать себе отчёт, как рискуют, уходя в неизвестность с этими странными людьми, не исключено, что кое у кого есть парни или какие-нибудь близкие знакомые, и те ждут их возвращения... Но Эфрам говорил: нет, эти девчонки слишком наглые и самоуверенные, да и потом, он уже влез к ним в мозги и благополучно избавил от остатков сомнений.

— Одной меньше, одной больше, — говорил Эфрам, — никто не заметит ещё один упавший плод под деревом, на котором все уже сгнили, ха-ха.

Ни одна девушка ещё не удивилась, завидев Констанс с Эфрамом, они привыкли к чудачествам клиентов. Привыкли трахаться втроём и вчетвером. Сидя рядом с Эфрамом в обитом толстым слоем синего плюша тёмном закутке бара Говарда Джонсона, Констанс чувствовала подступающие возбуждение и предвкушение. На миг ей подумалось, что это Эфрам накачивает её такими чувствами, а потом она сообразила — нет, то её собственные эмоции, сорвавшиеся с привязи. И она поняла, с тоской и облегчением, что понемногу становится той, в кого Эфрам желал её превратить. Значит, теперь он будет её меньше наказывать — и она станет новым человеком, совсем другим человеком, и Констанс больше не придётся отвечать за то, что она натворила. Старой Констанс больше не будет, она... отомрёт. Отпадёт, как сгнивший плод.

Девушка, которую Эфрам наметил очередной жертвой, оказалась немного полновата, и Констанс заметила в её глазах беспокойство: толстушка пробиралась в закуток, чуть переваливаясь на высоких каблуках, таща перед собой большую сумку — не иначе, вместилище рабочей одежды. Девушка нервничала, как бы этот старпёр её не отверг из-за того, что она толстовата, и тогда она потеряет обещанный крупный гонорар. Локоны у неё были светлые, накладные, выбивались из плохо разделённой причёски. Зубы в коронках, тёмный глубокий загар, символической длины чёрное платьице. И крупный задок.

Эфрам улыбнулся ей.

— Дорогая, а ты, наверное, Наоми! Присаживайся. Хочешь выпить?

Они выпили, поболтали немного, и Эфрам отправил толстушке-проститутке конверт через столик. Констанс почувствовала, что у неё влажнеет вагина, представив, что произойдёт со всей этой плотью в ходе ритуала Мокрухи.

Отлично, подумала Констанс, вот так и надо. Я реагирую. Я приучаюсь восторгаться при мысли об этом. Наверное, Эфрам будет доволен.

От Эфрама потянуло одобрением, как тёплым ветерком от нагревателя в холодной комнате.

Девушка отпустила несколько глуповатых реплик насчёт сексуальности Констанс, наверное, просто потому, что чувствовала себя обязанной это сказать. А Констанс понравилось. Ей начинало льстить женское внимание. Она в жизни не считала себя на такое способной — да что там, месяцев шесть назад одно упоминание об этом заставило бы её с омерзением фыркнуть: «Хадость!». Но по сравнению с прочими изменениями, случившимися в её характере и аппетитах, этим можно было и вовсе пренебречь.

Пропустив парочку «маргарит», Наоми сделалась разговорчива и пошла без умолку судачить о своём житье-бытье. Констанс подумалось, не стимулирует ли уже Эфрам центры наслаждения девушки.

— И вообще, — говорила Наоми, — я повстречалась знаете с кем? С кинопродюсером? И он, понимаете, мной заинтересовался? И он хочет меня, э-э, привлечь к своему следующему фильму, а я ему, Да ладно, я ж не вчера родилась, а он: Нет, правда, я тебе назначу кастинг прямо сейчас — ты позвони моей секретарше, хорошо? И, я так скажу, я всегда предчувствовала, что так будет, я всегда знала, что мне уготована великая судьба. Мне это сказала моя гадалка. Она бросает карты и говорит: тебе-де уготована великая судьба!

Эфрам усмехнулся при этих словах.

— Я в этом тоже совершенно уверен, Наоми. Ха-ха.

Наоми продолжала лепетать:

— И, я так скажу, я всегда знала, что я какая-то особенная, даже когда не видела этого расклада карт? Вы знаете? Потому что я, э-э, я всегда чувствовала в себе талант, я его использовала, когда с клиентами, им это нравится, они это любят, я воплощаю все эти, знаете, роли, которые они просят, и у меня разные костюмы есть, и я попросту становлюсь этими персонажами, например, Эльвирой. Ну, вы в курсе, Эльвира с, ну, ТВ? И вот, значит, я притворюсь Эльвирой, у меня будут чёрные парик и платье, и они мне скажут: Да хватит нас разыгрывать, ты и есть Эльвира, ты всё это время её играла, нет? А я скажу, что нет, но у меня есть талант, и всегда был, и всякое такое...

Наконец у Эфрама остекленели глаза, а это значило, что девушке недолго осталось жить. Он оплатил счёт, взял Наоми за пухлую ручку с множеством серебряных колец, и продолжавшая весело болтать проститутка последовала за Констанс и Эфрамом наружу, через парковку, на второй этаж мотеля, в номер 77, и там Эфрам включил порноканал. Девушка не обратила особого внимания, только болтовня её перетекла немножко в иное русло: как она играла во взрослом видео, и знакома с некоторыми тамошними актрисами, и как режиссёр всегда ей говорил, что она из них единственная наделена подлинным талантом... и у неё всегда был этот талант, всегда присутствовало ощущение собственной великой судьбы...

Эфрам некоторое время забавлялся с ней в этой комнате, посылая в девушку разряды наслаждения — не очень сильные, приписанные Наоми прикосновениям Констанс. Наконец Наоми бросила лепетать, и они погрузились в ирреальный мирок. Там стоял плотный розовый туман, возникший, казалось, из ниоткуда, наполнивший комнату запахом одновременно цветочно-насыщенным и кожистым. То был островок уединения, где единственной допустимой формой одежды считалась чёрная кружевная комбинация Наоми, а единственным окном остался телеэкран, где крутилась-дёргалась пикселизованная плоть, раздавались показные вздохи и происходили деланные соития, и всё это под дешёвый хип-хоперский саундтрек; и единственным очажком постоянства в нём, если не считать клиторальных узелков, слизистых мембран и мерно хлопающих огромных грудей Наоми, являлся толстый коротышка, мастурбирующий в углу.

Он просто был там, представал как часть фона, он всегда был там, а две девушки ласкали друг друга на кровати — и проститутка, обыкновенно превосходно отмерявшая время тактами своего мысленного счётчика, с лёгким, очень лёгким удивлённым трепетом погружалась в раковину забвения, уходя от потока времени.

И фоновый коротышка был источником наслаждения и обновления, странным и божественным учредителем этой самосогласованной вселенной.

И так оно продолжалось, пока сам Эфрам не снял чары, заявив, что намерен проделать кое-что особенное... снаружи.

— Снаружи? — озадачилась девушка. Она и позабыла, что Снаружи существует. Теперь память об окружающем мире частично вернулась, потому что Эфрам позволил. Она кивнула и нахмурилась. Её охватили смешанные чувства. Она была заинтересована — из финансовых соображений, ведь появлялся повод запросить больше денег, но и встревожена, почуяв риск. — Хорошо, попробуем. Как если бы это где-нить в деревне... я в таком видео однажды снималась, и у меня хорошо получилось, мы там были как обнажённые наездницы, знаете? И, э-э...

Пока Наоми щебетала, Констанс, зная, чего хочет Эфрам, одевала девушку, улыбалась, кивала, прижималась к ней грудью, выполняла свою работу. Одновременно Констанс фокусировалась на посылаемых Эфрамом волнах наслаждения, ища в них убежища. Ей нужно было где-то скрыться, потому что упоминание про Снаружи, про место, где пройдёт Ритуал Возлияния, уничтожило её прежнюю выдержку, и она почувствовала, будто заживо сохнет изнутри, словно в ней разрастается знакомая пустота, то самое чувство, которое посещало её, когда ею пользовались немного больше должного... когда ею пользовались, а она пыталась самоизолироваться от осознания собственной вины.

Вскоре все они оделись, и вокруг появился обнажённый мир. Неприкрытая ночь заставила Наоми растерянно моргнуть, пока они брели по аллее. Наоми лепетала что-то насчёт «съёмок в деревне» и «профессионального подхода к работе на открытом воздухе», но всерьёз, разумеется, не перечила, потому что Эфрам ей бы не позволил. Эфрам сжимал невидимыми пальцами центр управления девушкой, посылая ей небольшие наказания и значительные награды.

Место, которое он загодя подметил, находилось на парковке пекарни здоровой пищи в квартале резиденций Венеции, в десяти минутах неспешной ходьбы от ресторана, мотеля или бара, или что это было, Говарда Джонсона.

Куда ни глянь, по обе стороны гравийной аллейки тянулись домики с деревянными изгородями, а во дворах росли маленькие пальмы, цитрусовые деревья и подсолнухи. Всего в трёх кварталах на запад простиралось море, и сюда доносился его слабый запах, а также — скорее надоедливый аромат какого-то летнего цветка, безуспешно взывающего во тьму об опылении. По улице полз шепоток машин, а от домов долетал слабый гомон обывателей, допивавших пиво над недогрызенными останками зажаренных на гриле кур. Они слышали их, но не видели. И их вроде бы никто не видел тоже.

Парковка пекарни с трёх сторон была огорожена цементными стенами, в асфальте просверкивала россыпь гравия. Над пустынным пространством слабо сиял единственный желтоватый фонарь, а от пекарни вообще не слышалось ни звука. Тянуло дрожжевым тестом и мелассой. От этого запаха Констанс затошнило.

Эфрам прихватил с собой большой пекарский нож, и Констанс удивилась, зачем: он впервые озаботился чем-то подобным в своих вылазках. Он как раз вытаскивал нож из чехла, когда они вышли на парковку. Девушка даже не заметила, но принялась оглядываться, нервно хихикая.

— Вау. Я думаю, всё будет о`кей. Вы знаете, я много кого видела, некоторые просто любят это делать во всяких странных местах, и я, ну вы понимаете, всех удовлетворяю, я так думаю, что это мои способности актрисы...

Констанс улыбалась, кивала и раздевала девушку: прямо под жёлтым подслеповатым фонарём и несколькими видными сквозь смог звёздами. Эфрам заговорил, обращаясь к звёздам, сокрытым за звёздами, воззвал к Безымянному Духу на языке, смутно напоминавшем индийские наречия, но не вполне. Девушка с овечьим туповатым изумлением поглядела на него, и глаза её остановились на лезвии ножа. Она открыла рот. Потом закрыла, бросила вокруг ищущие взгляды — где одежда и сумка?

Констанс видела, что Наоми намеревается подхватить одёжки и спастись бегством. Пустота внутри Констанс пробудилась, и она чуть не предупредила девушку, но тут по ней самой ударило болью и наглой никчёмностью, ибо Эфрам наказал её, повелел: Ничего не говори. Я могу взять тебя, а не её.

Констанс даже обрадовалась бы.

Меня, а не её? Убей же меня!

Наоми сгребла одёжки и кинулась бежать. Эфрам легко поймал её, хотя и стоял поодаль. Она споткнулась и упала, вскрикнув, как маленькая девочка, разбившая колено. Эфрам дал ей подняться, а затем призвал Безымянного Духа, кем бы это существо ни было. Оно почти поддавалось визуальному восприятию, хотя и было невидимым. Казалось, клубок мглы вытеснил воздух и закружился вокруг девушки, облекая её полупрозрачной трубкой или, вернее сказать, огромными ртом и глоткой, пастью с усиками, растущими на губах, без лица и головы, в которой бы находилась эта пасть, с одной только влажной полостью, чашечкой, полной дрожащих антенн...

...и пасть сомкнулась вокруг девушки. Тяжёлые груди и живот её мгновенно опали. Незримый Дух, направляемый Эфрамом, поглотил её. Облёк Наоми с головы до ног, стиснул груди, зад, плечи и бёдра, сдавил и скрутил, словно бы выкручивая влажное полотенце. Выдавливая внутренности девушки...

...выдавливая внутренности через рот. Теперь казалось, что девушка стоит в центре маленького торнадо, и в едином пароксизме движения Наоми вывернуло наизнанку, большие и малые кости, твёрдые и мягкие ткани, все органы вылетели, вырвались, выскочили через рот в гротескном подобии акта деторождения, словно рот её превратился в вагину, а в кишках все эти годы только и вызревало, ожидая шанса высвободиться, некое чудовищное дитя. Наоми сжалась и внезапно расширилась, частично вылетев наружу через кончики пальцев, что уничтожило как сами пальцы, так и отпечатки, по которым их можно было бы идентифицировать, в подобии кроваво-красного праздничного фейерверка, частично же — через соски, ибо груди её взорвались под внезапным натиском давления морских глубин, созданного Эфрамом внутри её тела, и соски выскочили, как пробки от шампанского, а груди опорожнились, как пенные бутылки. Чрево вырвалось через вагину, а прочие внутренности — через прямую кишку. Большая часть того, что ещё оставалось от неё, включая череп, мозг и туловище, раскололась и вылетела через обретший неожиданную гибкость рот. Сто шестьдесят фунтов пульверизованной женской плоти взорвались и были поглощены воронкой Духа, как внезапно выросшим асфальтовым слоем гудронируемого шоссе. И процесс этот привёл в неистовство каждый нерв в теле Наоми, посылая Эфраму сигналы одновременно чудовищные и сладостные, канализируя ощущения осколков нервной системы девушки. Эфрам поглотил большую часть их и, придя в долгожданный экстаз, отмерил тщательно выверенную толику Констанс.

Она восприняла её на волнах жидкостных вспышек, ощущениями, превосходящими боль и переопределяющими наслаждение, и на миг насытилась, заполнив навязчивую пустоту внутри себя сокрушительным, всепоглощающим наслаждением за пределами наслаждения, испив виноподобной эссенции, выдавленной из целого человеческого существа, испив психически и на миг, пускай дразняще краткий, индукцией чьей-то цельности дополнив до утраченной целости себя самое. Тело Наоми опало, как выжатый виноград, опустилось влажной липкой тряпицей вывернутой наизнанку кожи на асфальт.

Осталась лужа крови, переломанных костей и перемолотой плоти, а ещё прядка светлых волос, точно срезанная с какого-то химерического животного шерсть.

Констанс и позабыла про взятый Эфрамом нож, пока тот не заставил её опуститься на колени рядом с останками Наоми. Пока Эфрам не взял Констанс за левую руку и не уткнул её в асфальт рядом с дымящимися останками Наоми, и тогда Констанс подумала: наконец-то он и меня собирается убить.

У Констанс не осталось сил сопротивляться, особенно сейчас, на Мокрухе, когда она была ещё пьяна Наоми, истощена прокатившимся через неё цунами ощущений. Она была послушной игрушкой вроде Гамби в руках Эфрама.

Ну пожалуйста, позволь ему меня убить. Как раз подходящее время. Но вместо этого он приложил лезвие ножа к её безымянному пальцу и отсёк его под второй фалангой.

Перепилил висящий на тоненьком клочке кожи обрубок, уткнул его в кучу, бывшую Наоми, и навесил снятое много недель назад с шеи Констанс золотое ожерелье с её именем: КОНСТАНС. Констанс не испытывала боли — он нажимал нужные мозговые кнопки, избавляя девушку от неприятных ощущений, чтобы она не потеряла сознание от шока. Но глухо отдавшийся в её теле скрежет лезвия по костяшке вернул её назад, в жуткое самоосознание, и она, будто в первый раз, увидела новыми глазами жалкую груду останков Наоми, и ей почудилось, что в самом центре кучки пульверизованной плоти она узнаёт искорёженные, сплющенные черты лица девушки, слепо глядящего на неё в ответ.

В комнате, куда бросили девушку, обстановка была довольно скудная. Всего-то — кровать, окошко, санузел с грудой салфеток вместо туалетной бумаги. Там было темно. Единственным источником света оставалась зарешечённая лампа накаливания над головой. Лампа горела тускло. Она видела, что из-под запертой двери, ведущей в холл, тоже просачивается свет, и ещё немного его исходило через дырку в стене — из соседней комнаты.

Она повернулась — поглядеть на кровать. Белья не выдали, если не считать единственной чистой белой простыни. Как в убежище. Она стояла в центре комнаты, похлопывая себя руками по бокам. Они раздели её до нижнего белья и даже одеяла не дали.

Она теперь была совершенно уверена, что ни карьера модели, ни карьера певицы ей здесь не светит.

Тело Митча понемногу поправлялось, а его разум начал сдавать. Иногда ему слышались голоса, хотя он был уверен, что в доме и снаружи никого нет. В следующее мгновение он понимал, что это шелестят розовые стебли.

Когда явился Палочка-Выручалочка, Митч его поначалу не признал. Коротышка выглядел как обычно, однако по какой-то причине идентифицировать знакомое лицо Митчу не удавалось. Для Митча это существо было ходячей функцией, телесным модулем, созданным для определённой работы, апофеозом угрозы, таившейся в доме. Палочка-Выручалочка двигался, как персонаж видеоигры, делал то-сё, пиликал так-сяк. Потом он исчезал. Игра заканчивалась.

Голос Эвридики привёл Митча в чувство.

— Митч?

Стена приглушала его.

— Подойди, поговорим!

Они раньше уже переговаривались через дыру в стене, но Митч мало что мог сказать.

— Ну что? — устало протянул он. — Я просто лежу. Мы здесь. Всё.

Как давно это было? Несколько часов назад. Потом он сидел на краю кровати, уставившись на обои. Узор то выплывал из фокуса, то возвращался. Сколько часов он так провёл? Он пожал плечами, встал, подошёл к стене, отодвинул шкафчик, нагнулся к дырке.

— Митч, ты... в порядке?

У него участилось сердцебиение и пересохло во рту.

— Эвридика, — ласково сказал он. — Я с ума схожу. Я теряю рассудок.

Он услышал в её голосе подступающее отчаяние:

— Сколько ты здесь?..

— Не знаю. Несколько дней. Может, несколько недель. Не уверен. Они меня не выпускают. Я блуждаю по странным местам внутри головы. Я видел та-акую гадость в той комнате, куда тебя запихнули, и снаружи... Эври... нам надо...

Им надо что? Он не знал точно.

— Я не могу открыть окно, — сказала девушка. — Твоя комната устроена так же?

— Ага. Тут нету аттических потайных дверей. Ничего нету. Выхода нет.

— Единственный способ — наброситься на кого-то, пока они проходят в дверь.

Он нахмурился.

Она что, всерьёз воображает так поступить?

— Они не позволят. Они знают, что ты делаешь. Они знают, о чём ты думаешь, что ты замышляешь. Так что веди себя, пожалуйста, хорошо. Умоляю. Они нас не выпустят, и точка.

— Выход есть всегда. Вот мерзавцы! Грёбаные ублюдки врали. Они нам всё время лапшу на уши вешали...

— Надо остаться здесь. Может, нам дадут ещё мозгосиропа.

— Чтоб я этого больше не слышала! — прошипела она, и он услышал, как девушка в неистовстве стучит кулаком о стену. — Чёрт побери, ну почему ты такой размазня? Митчи, мы обязаны отсюда выбраться. Мы... мы должны...

— Я всегда любил тебя, — неожиданно вырвалось у него.

Эвридика помолчала немного, потом ответила:

— Мы это обсудим, когда выберемся отсюда.

— Не сможем.

— Митч!!!

— Не сходи с ума. Мы не сможем. Если только... гм...

— Как?

— Если только... не станем такими же, как они. Нам надо... научиться... ими быть.

Уоттс, Лос-Анджелес

Гарнер нашёл их на углу парковки пункта гашения дорожных чеков. Они все там были. Окна киоска пестрели объявлениями. Гасим любые чеки! Заказ автобусных билетов, обналичка, обеды в офис, переводы Western Union.

В противоположном углу парковки он увидел небольшую дисконтную лавку алкогольных напитков «У Буббы». Выстроившаяся очередь мерно колыхалась между пунктом обналички чеков и алкогольной лавчонкой. Они стояли рядом. Они смеялись, спорили, толкались, шутили и неустанно рыскали глазами вокруг. Временами они высылали на разведку девушку-толкачку, которая, если повезёт, могла загарпунить клиента. В полном сборе пушеров здесь бывало до сорока, а иногда — всего десять. Зависит от состава дневной смеси. Гарнер сидел в грузовичке и смотрел на них, потягивая ликёр из бутылки, когда к нему приблизилась девушка. Чернокожая или, вернее сказать, кофейная, потому что кожа её была обильно умащена кремом. Низкорослая, но симпатичная, хотя уже испитая. Глаза большие, животик плоский и неплохо накачанный, футболка с укороченным воротом, откуда так и выпрыгивали груди. С футболки на него смотрела разукрашенная золотыми и серебряными красками кошачья мордочка с приклеенными на фабрике фальшивыми пластиковыми изумрудами вместо глаз.

— Ты сегодня как? — спросила она тоном, каким обращаются толкачки к белым парням.

Он пожал плечами.

— Как тебя зовут?

— Гретхен.

— Я... — Он поразмыслил. Когда он сидел на наркоте, его уличное прозвище было Тощий. — Я Тощий.

— Ага. Что с тобой сегодня стряслось, Тощий?

Она с ним деликатничала и сознательно пользовалась «белым», культурным английским. Вероятно, у неё неплохое образование. Довольно многие наркоши могут им похвастать. Гарнеру встречались безжалостные шлюхи-кокаинщицы с двумя дипломами.

— Что со мной стряслось? — фыркнул Гарнер. — Моя дочь умерла. Её убили. Я хочу, чтобы мне все мозги перетрахали. Чтобы у меня мозги вылетели через жопу. А ещё мне нужна какая-нибудь пизда.

Она поглядела на него и рассмеялась.

— Тогда ты прямо по адресу, чувак!

Они сидели в грязной конуре, которую кузен Гретхен, Хардвик, называл своей «берлогой». Когда-то это были апартаменты-студия с одним спальным местом. За исключением матраса, на который Гарнер, Гретхен и Хардвик забрались с ногами, а также алюминиевого стула с отломанной спинкой, в комнате не нашлось никаких предметов обстановки. Ах да, ещё в углу валялась груда тряпья. Даже холодильник и плиту вынесли и загнали старьёвщикам — наверное, не дороже пятидесяти баксов за лот.

Гарнер отдавал себе отчёт, что заявляться сюда глупо и опасно. Он слышал доносившиеся снизу голоса. Время от времени кто-то бухал в дверь и ревел: «Шо такоэ?» Хардвик отгонял незваных гостей, не открывая, однако Гарнер понимал, что рано или поздно те не только вернутся, но и прорвутся внутрь. Ещё он понимал, что чем выше численное превосходство незнакомцев, тем непредсказуемее последствия их визита. Сам Хардвик был негр, высокий, мускулистый. Недавно, в очередной раз выйдя на поруки, он переменил тюремную причёску. Макушка его была аккуратно выстрижена, и по обе стороны головы каллиграфическим шрифтом выписано имя подружки: ТАША. Частично имя возлюбленной поросло быльём, поскольку деньги, предназначенные для парикмахерских экзерсисов, Хардвик тратил на крэк. Он носил поношенную майку «Лейкерс» без рукавов, чёрные рабочие шорты и пластмассовые сандалеты. В данный момент затуманенные глаза его были скошены на трубку с крэком, зажатую между губ.

Гарнер с Гретхен тоже смотрели на трубку, ожидая своих затяжек.

Гарнер, разумеется, уже получил свою пару; Гретхен показала ему, как набить крэк в трубку, переплавить его пламенем зажигалки и получить правильный приход. Руки его так тряслись от нестерпимого желания выхватить у Хардвика трубку, что ему волей-неволей приходилось зажимать их между колен.

Он понимал, что такой поступок будет крайне неблагоразумным. В конуре Хардвика он не заметил никакого оружия, но на локтевом сгибе негра красовалась выцветшая тюремная татуировка, а вены носили явственные следы раннего периода наркотической карьеры, когда Хардвик предпочитал трубке шприц. Что важней всего, Гарнер понятия не имел, кто такой Хардвик. Вернее, он знал только, что это кузен Гретхен. О Гретхен у него тоже не было никаких сведений, если не считать общей информации: бывший лицензированный медицинский работник с окладом медсестры сорок пять кусков в год, а ныне кокаиновая шлюха.

Гарнер полагал, что Хардвик может оказаться убийцей. Да и Гретхен тоже. Возможно, они так и промышляют: заманив сюда парней при деньгах, ебошат их по затылку, а потом грабят. Или убивают.

А может, и нет. Может, они просто подождут, чтоб он нагрузился до беспамятства, стырят его деньги и разделят между собой. Может, у неё СПИД и сифилис — этого ещё не хватало, ведь теперь, основательно накурившись, он твёрдо намеревался засадить ей, да и первоначальная сделка это предусматривала. Если б его в своё время не измолотили до полусмерти, он бы за два года сгорел от СПИДа.

Гарнер наслаждался неисчерпаемым разнообразием открывшихся возможностей.

Всё дозволено. Если повезёт, его даже убьют.

Трубка наконец дошла до Гарнера. Пальцами, похожими на вибрирующие вилки, он принял её и затянулся. Он почувствовал приход. Комната поплыла, налилась диковинными цветами, закрутилась вокруг него бешеным вихрем. В ушах загудело. Потом приход закончился.

Он удивлённо уставился на трубку, а Гретхен уже отобрала её.

— Чё-т’ не очень, — промямлил он.

— А чо, у тебя хороший заход был, — возразил Хардвик, подцепил с матраса какую-то соринку и повертел между пальцев — не крупица ли это кокаина?

— Нет... Я... — Гарнер затряс головой. Дурман оборвался резко и грубо. Следующий приход, понимал он, произведёт ещё меньший эффект. До сегодняшнего вечера он ни разу не пробовал крэка, но в старые деньки запросто добивал героин кокаином, смалил как надорванный и понимал, чего ожидать. Отличный приход, потом откат, потом приход поменьше и откат посильнее, затем приход ещё слабее и откат даже суровее.

Он не слишком хорошо себя чувствовал. Но он добился, чего хотел. Он словно окаменел, стал глух и нем. Именно к этому он и стремился.

Констанс представлялась ему странным далёким сном, аберрацией всей жизни. Констанс и годы службы священником. Он оставил их позади и вернулся на улицы, которым принадлежал. В прошлое. Он снова принялся сжигать себя, как самокрутку.

Он с нетерпением ожидал следующей затяжки. Наконец она подошла. Приход его не удовлетворил. Он уведомил их об этом.

— Едрит твою мать, да ты нам весь товар выкурил, — сказал Хардвик. — Больше нету. Но я знаю, где ещё достать. Заначь мне две сотни, я тебе четвертушку раздобуду.

Гретхен покачала головой, глядя на Гарнера, но тот выудил из кармана рубашки двести долларов (остаток денег он предварительно запихал в обувь) и трясущимися руками протянул их Хардвику.

— Давай, только быстро!

— Мне надо взять твой вэн, бро, — сказал Хардвик, осадив Гретхен взглядом.

Гарнер уставился на Хардвика. Комната плыла перед его глазами.

— Вэн? Не ‘наю, чувак...

— Эй, я ж тебе свой айди оставлю. Ты тут. У меня дома, в моей берлоге, чел. Ты же знаешь, я вернусь.

— Ага. Да.

Слова обрели смысл. Ага. Точно. Он протянул Хардвику ключи от машины. Тот поднялся и исчез за дверью.

— Вот же ж урод, — в сердцах сказала Гретхен. — Надеюсь, это у тебя не последнее бабло?

Санта-Моника

Погожим ароматным вечерком, когда солнце превращало смог в красочную штору, опущенную над самым горизонтом, до Констанс внезапно дошло.

Дошло, что она способна сбежать от Эфрама. Всё, что ей для этого требуется — помучиться немножко. Разве ж это сложно? Ерунда. Он и так причинил ей вдоволь страданий.

Ну и?

Она взглянула на свою искалеченную руку. Обрубок пальца был туго забинтован. Он отрубил ей палец, а она едва ощутила это. Она была не в себе и с трудом воспринимала происходящее.

Я сумею.

Что ей остаётся? Метаться между экстазом и пронзающими грудь стальными прутьями?

Она сидела на заднем дворе нанятого им домика и смотрела, как пчёлы лениво вьются над лежащей в углу горкой гнилых лимонов. Пчёлам вроде бы не очень хотелось лимонов. Они попросту не способны были оставить плоды в покое.

А может, лимоны становятся слаще, когда гниют?

Она посмотрела на изгородь и воротца в ней.

Эфрам ушёл в душ. Он немного отвлечён, хотя, разумеется, и продолжает следить за ней на свой лад. Сейчас он наблюдает за ней не так пристально, как привык. Не покарал же он её за такие мысли?..

— Вперёд, — проговорила она. — Уходи от него.

Она поднялась и пошла к воротцам. Всего-то ярд, а кажется — вечность. Она достигла их, отодвинула щеколду, распахнула калитку, вышла на дорожку...

Это было похоже на удар чёрной молнии. Негативный разряд пришёл с негативных созвездий, с потаённых ярусов небосвода, пролетел тысячи световых лет и ударил по жалкой мошке, которой была Констанс. Он вонзился ей в череп, расколол позвоночник, взорвался в кишках. Ей почудилось, что внутренности её лопнули, и всё тело наполнилось разбрызгавшимся дерьмом. Она завизжала, согнулась в три погибели, но продолжила идти.

Констанс.

Она выбралась на дорожку, усыпанную гравием. До конца аллейки и выхода на улицу оставалось ещё около сорока ярдов. Она побрела в том направлении, а потом ей отказали ноги. Она свалилась, как подкошенная. Он дотянулся до двигательных нейронов мозга. Он остановил её. Она лежала ничком, чувствуя, что нижняя половина тела превратилась в пронизанную болью и тошнотой гранитную статую.

Потом тяжесть пропала. Ей показалось, что ангел махнул крылом между ней и болью.

Боль ушла.

Она снова почувствовала ноги.

Она не испытывала больше чудовищной тяжести.

В том месте, где у неё подкосились колени, в гравийной дорожке остались глубокие царапины.

Ну ладно, проваливай, Констанс. Убирайся, ты, грязная шлюшка. Ты всё равно не любишь меня. Ты меня никогда не любила. Вали. Убирайся. Наслаждайся собой.

Слова эхом отдались в её голове и затихли.

Она поднялась на ноги. Неужели он и впрямь отпускает её?

Она пошаркала по дорожке. Добралась до угла, повернула. У неё не было ни цента. Хотя постойте, в джинсах... доллар мелочью.

Доллара как раз хватило, чтобы купить билет на автобус до города — тот резво подкатил к девушке по бульвару, точно в нетерпении предвкушая долгожданную встречу.

Голливуд

Она знала, что это Сансет, в Голливуде, и толпа, клубящаяся у входа в рок-клуб, скорее всего, собралась послушать какую-нибудь восходящую звезду тусовки. Она слышала, как внутри колошматят по инструментам рокеры. Было часов одиннадцать вечера, спустилась темнота, а она проголодалась и устала. Вот, пожалуй, и всё, что она знала. Она позвонила папе домой, попросив оплатить вызов с его кредитки. Ответил мальчишеский голос.

— Резиденция преподобного Гарнера!

— Кто вы? — спросила она. Мальчишка объяснил, что его зовут Джеймс, а папа нанял его присматривать за домом, пока сам в разъездах, и она сказала ему:

— Это Констанс. Я просто хотела сказать папе, что со мной всё в порядке, и я... э-э...

И тут она повесила трубку. Она сама не понимала, почему так сделала. Почему не рассказала, где её искать? Почему не захотела чтобы папа её разыскал?

Она снова подумала про копов. Но ведь она убивала людей, и плевать, что это Эфрам её заставил. Она убивала. Она пытала и резала людей на части, и стоит ей выдать Эфрама, как полицейские загребут в кутузку и её тоже.

Они ни за что не поверят, что её принудили всё это совершить. Они ни за что не поверят, каким именно образом Эфрам её заставил.

Какие у неё доказательства? Никаких.

Разумеется, она может по крайней мере донести на Эфрама. Остановить убийства. Они ухватятся за любую ниточку, ведущую к Мокрухе. Они проверят её сообщение.

Почему же она этого не делает? Донести легко и без денег, позвонив 911. Что её останавливает?

Она сжалась. Эмоции пришли в такое расстройство, что она совершенно растерялась, не понимая, как поступить, куда податься. Одна эмоция постепенно возобладала над остальными. Она не сразу распознала это ощущение.

— Нет, — сказала она вслух. — Забудь. Нет.

Она встряхнулась, чтобы избавиться от мерзкого ощущения, и пошла к зевакам, не вполне понимая, чего ей надо.

Она отыскала их без особого труда. Трое парней, явно без подружек. Парни с фантастическими многоцветными причёсками, подобными оперениям экзотических птиц, в кожаных куртках, с бейджиками и военными инсигниями на отворотах — выделяются из толпы как могут, любыми официальными и в то же время неуместными побрякушками.

— Приветик, парни, — сказала она, остановившись рядом и сделав вид, словно только что их заметила. — Я вас нигде не встречала? На вечеринке в Долине у той чиксы? Как бишь там её?

Она держала искалеченную руку в кармане куртки.

— О... Оливия? — подсказал один из парней. Он был в тёмных очках и чёрных крагах без пальцев. Как и у остальных, пояс его был утыкан металлическими шипами, и такие же шипы торчали на отворотах ковбойских сапог из змеиной кожи.

— Ага, — согласилась Констанс. — Я думаю, что как-то так. Оливия. Я немножко выпила. Плохо помню.

— Вау, — сказал другой, повыше, светловолосый, с крупным кадыком. Он купился. — Ты знаешь, я тебя припоминаю. Это не ты та чикса, что в бассейн свалилась?

— Точняк. Это была я, прикинь?

— Ой, чувиха-чувиха, — цокнул языком самый маленький, он же, судя по манерному вялому рту и коровьим глазам, самый тупой из троицы. Темноволосый, прыщавый, со сросшимися бровями. — Так и не поймёшь, что реально набралась, пока не свалишься, угу? — Он выговаривал нарвалась, а не набралась, и понешь вместо поймёшь. — А какого хера нарываться, пока не нарвалась, п’няешь?

— Понимаю, — сказала Констанс с принуждённой усмешкой. Зеваки подбирались ближе к дверям. Трое неприязненно поглядывали на дородного вышибалу, дежурившего там. — Мне ещё нет двадцати одного. Думаете, меня пустят?

— Ага, чувиха, чо ж не пустили б, — ответствовал маленький тупица. — Они всё пофиксят. Если нету двадцати одного и не пьёшь, всё равно запускают в клуб, п’няешь? Можешь себе прохлаждаться в главном зале. Слышь, косяк пропустить не хошь?

Маленький прыщавый тупица заплатил за напитки и снеки. Он всё время её тискал и трогал за руку, воображая, что уж на эту-то ночь Констанс точно его. Двое приятелей тупицы тоже пытались её закадрить, как могли, но девушка держалась поближе к маленькому прыщавому идиоту. Его легче было контролировать.

В рок-клубе царил полумрак, но время от времени по залу плясали разноцветные световые зайчики, испускаемые со сцены, и выхватывали идеально ровные столбы крутящегося сигаретного дыма. Стены дрожали от рёва инструментов рок-банды, неистовствовавшей на липких от пива подмостках. Один раз Констанс увидела, как со лба ведущего вокалиста упала капля пота и тут же испарилась, пролетая над жарким софитом возле динамиков. У басиста оказались курчавые тёмные волосы, и вообще он был, пожалуй, симпатяшка.

Тяжёлые волны металлического саунда накатывали из «маршаллов» и уносились в толпу, так что большую часть времени Констанс отмалчивалась — её бы всё равно не услышали. Клуб вмещал всего четыреста мест, и рёв банды с успехом наполнял помещение.

Она чувствовала себя как-то странно. Сконфуженная, голодная и вроде бы не голодная, усталая, но заведённая, она балансировала на краю незримой скалы её внутреннего мира, под которой простирался мрак. Она так долго давила и уничтожала свои подлинные чувства, пряталась, будто кошка в переноске, что теперь не могла прийти в себя, освободившись от Эфрама.

Снова и снова она спрашивала себя: почему я не позвоню в полицию? почему не попытаюсь разыскать папу? почему не вернусь домой, в Аламеду?

На самом-то деле она даже вины не испытывала. Только тупое омерзение от содеянного, от соучастия в убийствах. Всё равно что в собачье дерьмо вмазаться. У неё ведь выбора не было. Она трижды отказывалась, и Эфрам её карал — оставлял валяться на полу парализованной несколько часов или перехватывал управление её конечностями, точно кукловод. Он мог сделать её частью себя самого, хотела она того или нет. А потом нажимал на кнопки центра наслаждения, и она реагировала автоматически, даже не осознавая, что делает. На таких уровнях наслаждения выбора практически не оставалось. Её поведение было... запрограммировано. Она знала, как это бывает. Ей папа рассказывал.

О Боже. Теперь возникло подобие вины: она подумала о папе. Как может она так долго блуждать по городу, не давая о себе знать? Он, верно, считает её мёртвой или что-то в этом роде...

Мёртвой. Какая разница, кто мёртв, а кто был краткое время жив? Эфрам указывал, что умирают все, а живые просто сидят в зале ожидания. Когда подходит их очередь, выкликают соответствующий номер, и человек проходит в двери зала — к смерти. В пустоту. Она видела смерть в изобилии. Смерть проходила совсем рядом и уносила жизнь без труда. Ну и что с того, если папа считает её мёртвой? Она достаточно близка к этому состоянию.

Она одёрнула себя, поморщившись, когда гитарист взял очередной резкий аккорд. В лавине звуков можно было различить какой-никакой мотив, но музыка, похоже, относилась к убыстрённому металлу, так что она не стала особо вслушиваться. Ей нравились Бон Джови и Whitesnake, у этих ребят всегда проглядывало что-то светлое и нежное, хотя в остальном они действовали как типичные хард-рокеры.

И о чём бы она ни думала, это ощущение не оставляло её. Болезненное тянущее чувство глубоко в кишках. Словно туда вцепился заострёнными клешнями краб и тянет её куда-то. Дискомфорт всё усиливался. Ей становилось нестерпимо плохо.

Она испытала новое, неожиданное, резкое ощущение. Пустотную жажду. В ней разверзлась огромная чёрная дыра депрессии. Выпивка и закуска с трудом помогали. Дыра оказалась очень глубока, от желудка до матки. Она испугалась, что сейчас провалится внутрь себя.

Ей представился Эфрам, со специфичной ласковой улыбкой на губах. Полувздыбленный небольшой член его излучал сияние и волны Награды.

А вот прыщавый тупица со сросшимися бровями надоедливо пищит ей что-то на ухо. О том, чтобы они куда-то загрузились. С него явно седьмой пот сходит от нетерпения.

Надо избавиться от него, убраться подальше, иначе захочется утолить страшный голод за его счёт.

Её охватило желание убить его. Это было бы здорово. Каким облегчением было бы его убить.

— У тебя гондоны вообще есть? — заорала она ему в ухо.

Он покраснел и покачал головой.

— Не-а! Но...

— Думаю, в женском туалете автомат стоит. Пара долларов. Дашь мне мелочёвки?

Он кивнул, с трудом сдерживая ухмылку, и выдал ей несколько мятых купюр. Она ободряюще стиснула его руку, улыбнулась и устремилась к женскому туалету.

Смешавшись с толпой, она вывалилась через заднюю дверь на улицу.

Эфрама не удивило её возвращение. Он был уверен, что Констанс вернётся, и только поэтому не явился за ней лично. Неизбежность её возвращения, по его словам, навевала даже какую-то скуку.

Он взял её за руку, улыбнулся, сказал, что не гневается, и повёл в спальню. Они сели на взятом напрокат диванчике.

— Я должна была вернуться, — сказала она механически. — Ты что-нибудь для этого...?

— Заставил ли я тебя вернуться силой мысли? Вовсе нет. Ты вышла далеко за пределы моей досягаемости. Нет, моя дорогая. Ты вернулась сама, поджав хвост, ха-ха. — Он снова улыбнулся, пытаясь, чтобы улыбка получилась не слишком грустной, потому что ответное сожаление на её лице уязвило бы его. Он не хотел и давить на неё психически, если в этом не было необходимости. — Понимаешь ли, твой мозг претерпел определённые изменения. Ты стала наркоманкой. То, что ты чувствовала, называется ломкой. Синдром отмены становился бы только заметнее. В конце концов он мог бы тебя погубить. — В последнем он, конечно, солгал, но это была необходимость.

— Я — наркоманка? Я пристрастилась к Награде?

— Да. Я отдаю себе отчёт, что ты меня не любишь, но не испытываю особых иллюзий. В конце концов, некоторое время назад я силой отсёк один из твоих пальцев. Несомненно, это переживание в известной степени травматично, однако я был вынужден так поступить для твоей защиты. Нет, на сей раз я не стану тебя наказывать. Фактически... — Он обнял её и послал импульс наслаждения. Она облегчённо прильнула к нему.

— Ты кому-то звонила? — спросил он.

— Нет, — отсутствующим тоном ответила девушка, мурлыча что-тот себе под нос. — Нет. Ну... я пыталась разок позвонить папе, но его не было дома, и я не стала пробовать снова... я не звонила в полицию или куда ещё, если ты об этом...

— Отлично. Прекрасно.

Он мимоходом задумался, почему его не беспокоила такая возможность. В промежутке между её бегством и возвращением она легко могла сдать его копам. И уже не впервые он укорил себя за недавно развившуюся непростительную беспечность. Пожал плечами и продолжил:

— Ну ладно, так о чём бишь я? У меня для тебя новости. Я принял решение. Я, если можно так выразиться, пережёвывал твою судьбу себе на уме последние несколько недель. Я размышлял, превратить ли тебя в Мокруху или же оставить всё идти своим чередом... а также над третьей возможностью. Я остановился на третьем варианте. На ином шаге. Это так грустно — просто использовать людей и избавляться от них, словно от вещей. Я... я, пожалуй, привязался к тебе. И я бы хотел, чтоб и у тебя развились ко мне аналогичные чувства. Я знаю, этого не произошло, что бы ты там ни твердила. Я не хочу просто программировать тебя на определённую реакцию. Я стремлюсь к более глубокому чувству. И вот я... подумал... возможно, я совершаю ошибку... что если научу тебя своему искусству, до определённой грани, ты, вероятно, сумеешь увидеть меня таким, какой я есть на самом деле, и постичь величественную красоту Безымянного Духа, который меня направляет. Понять меня лучше. И научиться кое-чему из того, что умею я.

Он помедлил, облизывая губы. Во рту у него внезапно пересохло, а ладони, напротив, увлажнились. Он почувствовал странный дисбаланс. Он-то привык попросту понукать её. Вздохнул и продолжил:

— Ты можешь сделаться моей послушницей. Я никогда ещё не показывал тебе своего дневника... впрочем, всему своё время. Пойми пока, что такой чести я ещё никого не удостаивал. Остальные мертвы. Лишь ты избрана, чтобы постичь это потаённое Знание.

— Я знаю, что это великая честь, Эфрам, — пробормотала она, уткнувшись лицом в его грудь. — Я понимаю.

— Но ты должна пообещать, что будешь держать язык за зубами обо всём, чему научишься. Итак, взгляни... — Он извлёк из кармана рубашки газетную вырезку и развернул её. Показал Констанс. Вырезка содержала фотографию трёх полицейских, выстроившихся вокруг очерченного жёлтыми лентами участка трапециевидной формы, пока работник судмедэкспертизы в простой белой одежде трудился над мешком для останков. Рядом теснились зеваки, и Эфрам постучал ногтем по изображению одного из них — человек в солнечных очках смотрел прямо в камеру и едва заметно усмехался.

— Это, дорогая моя, некто Сэмюэль Денвер. Некоторые последователи зовут его Больше Чем Человек.

Эфрам сделал паузу, набрал воздуха и зачитал для неё абзац под фотографией:

Четвёртый случай Мокрухи заставил Анджелу Нерман, помощницу окружного прокурора, выступить со следующим заявлением:

Пока что нам известно лишь, как это назвать — Мокруха, и мы не приблизились к разгадке. Но мы не сдаёмся, потому что убийца проявляет жестокость, сопоставимую разве что с преступлениями нацистов. Он не просто превращает своих жертв женского пола в объекты удовлетворения похоти и убивает — он делает это так, что от них остаётся лишь неидентифицируемое крошево плоти и костей. Это крайняя степень бесчеловечности, и я вынуждена с печалью заявить, что меня она не слишком удивляет — она выступила очередным и вполне логичным шагом на пути постепенного размывания нравственных устоев нашего общества...

Эфрам фыркнул и продолжил:

— Денвер общался с теми, кто проводит расследование. Он должен был — в противном случае откуда бы они почерпнули термин «Мокруха»? Это я его придумал, и он один из немногих, кто с ним знаком. Не думаю, впрочем, что он дал им прямую наводку на меня — это было бы слишком опасно для него самого. Он привык играть в сложные игры. Он влез на снимок нарочно, зная, что я его увижу... — Он остановился, выдал ей ещё один разряд наслаждения в Награду, словно затем, чтобы приковать её внимание к своим словам. — И, Констанс, я бы не хотел сдаваться ни полиции, ни своему старому доброму приятелю Сэмюэлю. — Странно, подумал он, что она рождает во мне куда более интимные чувства, нежели другие девушки. Она больше не была номером в его дневнике. У неё появилось имя — Констанс. И впрямь беспечный поступок. — Мы должны вести себя осторожно, Констанс. Малейшая оплошность может нам дорого обойтись. Малейшая оплошность приведёт, ха-ха, к большому обсёру, моя дорогая. О да. К очень большому обсёру.

— Расскажи мне, — попросила она, ластясь к нему. — Расскажи мне про Безымянного Духа...

Про Безымянного Духа? Со временем, малышка моя (говорил Эфрам). Ещё нет. Вначале я поведаю тебе, как это всё начиналось.

В 1923 году группа людей прибыла в Голливуд и собралась в доме женщины по имени Эльма Юда Штутгарт. Она была богатой иммигранткой из Германии — вероятно, иммигрантка в данном случае неподходящее слово. Гражданка государства под названием Богатство, так будет правильнее. Она владела имениями и домами в нескольких странах, но часто возвращалась в свой любимый дом в Берлине. Госпожа Штутгарт не так давно овдовела: муж её при обстоятельствах скорей загадочных упал за борт трансатлантического лайнера. Ей прислуживал человек манер скорее грубоватых, баварский крестьянин из Шварцвальда. Она звала его Баллошка, хотя я полагаю это искажением первоначального прозвища или фамилии. Госпожу Штутгарт очаровало сравнительно недавнее изобретение — кинематограф. Продолжая учтиво называть его искусством, она ловко приспособилась делать на нём деньги.

Подлинной же страстью госпожи Штутгарт стала некая звезда немого кино. Она устраивала множество экстравагантных вечеринок на потеху своему любимцу. Вечеринки начинались в гламурном русле, но быстро стали средоточием разврата. Валентино, Уильям С. Харт и Толстяк Арбакл были завсегдатаями этих вакханалий. Госпожа Штутгарт в Европе слыла морфинисткой, а затем, однажды в Америке, превратилась в заядлую кокаинщицу. В определённых кругах кокаин уже тогда был популярным препаратом. В те дни пристрастие, вызываемое им, ещё не изучили в должной мере и не наложили запрет на его продажу. На вечеринках свободно обменивались курительными чашами с кокаином, и там господствовал полнейший наркотический разгул. Собственно, он-то, вместе с привычкой прикладываться к стакану и врождённым скудоумием, завёл Толстяка Арбакла в беду[41].

Режиссёр Джеймс Уэйл, автор фильмов Франкенштейн и Человек-невидимка, также был кокаиновым наркоманом и в 1930-х сделался одним из завсегдатаев вечеринок госпожи Штутгарт. Она без памяти влюбилась в Уэйла — и не встретила взаимности.

В конце концов ревность её нашла выход на одной из вечеринок, когда Штутгарт, застигнув своего фаворита в открытую флиртующим с Рудольфом Валентино, попыталась заколоть его ножом для колки льда, ха-ха![42] Он нашёл это скорей отталкивающим. Вечеринки продолжались без его участия, постепенно выливаясь в откровенные извращения. К примеру, она нанимала окрестных пацанов, ещё даже не достигших половой зрелости, как сексуальных партнёров богатым гомикам, а чёртову дюжину мальчишек вынудили разыграть перед гостями омерзительную пьеску за авторством самой госпожи Штутгарт, и так они совокуплялись друг с другом, одновременно декламируя прескверные стихи. Вероятно, зрелище было незабываемое.

(Ты меня внимательно слушаешь, Констанс?

О да, Эфрам, честное слово, я слушаю!)

В ближний круг ночных гостей госпожи Штутгарт стали вхожи и более экзотические персоны (продолжал Эфрам). Например, мадам Блаватская, спиритуалистка-теософ, и Алистер Кроули, сам наркоман со стажем[43]. Он в общем-то был преизрядный мошенник и фокусник, этот Кроули, но фокусник из тех, кто обладает ключами к реальной власти, что само по себе довольно редкое явление. Госпожа Штутгарт научилась у Блаватской и Кроули кое-чему любопытному. Они открыли ей то, чего никогда не высказывали ни на публике, ни в печати, ограничиваясь намёками. Госпожа Штутгарт ударилась в эксперименты, и Кроули с Блаватской, встревоженные некоторыми её, гм, успехами, вскоре поспешно отбыли с континента. Но госпожа Штутгарт не ведала страха. Она продолжала восхождение — и спуск, ха-ха...

Она была увлечённой женщиной, эта госпожа Штутгарт. Кокаинщики и мефедринщики — неважно, курят они или нюхают, — рано или поздно обнаруживают, дорогая моя, что после первых нескольких доз наркотик доставляет им лишь тень прежнего наслаждения. Зато тяга к нему только усиливается. Как мы оба, Констанс, слишком хорошо знаем, мозговые структуры, ответственные за наслаждение, содержат определённое число клеток и могут перенести лишь некоторый уровень неестественной стимуляции, прежде чем отмирают.

Или выгорают, как ты бы сказала.

И что же остаётся? Что дальше?

Обезумевшая от ломки госпожа Штутгарт и несколько её несчастных монстроподобных друзей отыскали способ пробить этот барьер, перекинуть мостик в неизведанное. Они, прибегнув к определённым психическим упражнениям и войдя в контакт с определенными... гм, существами эфирного мира, обнаружили, что, заключив известные соглашения с этими существами, известными нам как Акишра, можно наслаждаться опосредованно, через функционирование мозговых центров других людей. Образно говоря, снимать пиратскую копию этого наслаждения. Для начала следует взять этих людей под контроль, чтобы центрами наслаждения и страдания в мозгу удавалось манипулировать в полной мере, а затем осуществить стимуляцию, посредством наслаждения или боли, маршрутизируя все ощущения через центр наслаждения. Как только стимуляция наслаждением оказывается невозможна, в игру вводятся сенсоры боли, и ощущения инвертируются. Можно испытывать часть этих ощущений, используя другой мозг в качестве посредника. Если контролируешь пятерых человек, можно кормиться с пяти мозгов, не рискуя повредить собственному. Это душа, моя дорогая Констанс, испытывает наслаждение или боль — мозг есть всего-навсего вместилище хрупкого маршрутизатора ощущений.

И вот госпожа Штутгарт становилась всё более и более нелюдимой. Многие конфиденты её погибли или покончили с собой. Вместе с тем росла и её психическая мощь — за счёт её, так сказать, договорённостей с Акишра, существами, благодаря которым паразитизм и стал возможен. Они поддерживали её в добром здравии, пока сверстники вокруг старились. Они кормились, при её посредстве, на расколотых душах людей, которых выбирала она своей добычей. Она забирала ощущения и разумы своих жертв, а душами питались Акишра. У неё возник своего род симбиоз с Акишра.

В конце концов...

(Тут Эфрам сделал паузу, вздохнул и с неожиданной тревогой погрыз ноготь, размышляя, чем рискует, открываясь девушке. Но потом понял, что не в состоянии удержаться от потока откровений...)

В конце концов, маленькая моя Констанс, госпожа Штутгарт обзавелась новым кругом друзей. То было уже в новом поколении, в конце 1940-х, а потом до начала 1960-х. Жил-был, например, молодой продюсер по имени Сэм Денвер. За него она в итоге и вышла замуж. Она изменила имя и фамилию, став Джуди Денвер. Также в этот круг друзей были вхожи светила кино и прочих искусств. Например, актёр Лу Кенсон или художник Гебхардт, который заявлял, что умеет писать портреты по аурам с такой же лёгкостью, как и по физическому облику. И были...

(Я помню Лу Кенсона! воскликнула Констанс. Он был звездой во времена моего детства. Он участвовал в том телешоу, как бишь его... Привет, Гонолулу).

Да, да, именно так. И были среди них те, кого на первый взгляд затруднительно к этому кругу причислить, в том числе я. Я написал эссе, в котором указывал на сходные черты воззрений Айн Рэнд и Ницше, своего рода маленький шедевр... «Джуди Денвер» заметила мою работу и пригласила к себе. Ведомый интуицией, я принял приглашение и воспользовался присланным мне билетом до ранчо Дабл-Ки. Там, на Ранчо, меня инициировали. У меня обнаружился поистине выдающийся талант, недоступный другим. Дар сей разрывает меня на части, и он же сделал меня бесценным активом для Денверов.

Расцвет сего Божественного Зрения, как я называю оный великий дар, позволил мне понять, что мне суждено превозмочь путы мерзостного межвидового скрещивания, затеянной Денверами программы...

(Межвидового скрещивания? уточнила Констанс.)

Да, моя дорогая. Ну... понимаешь, в строгом смысле слова это не скрещивание, потому что секс там не предусмотрен. Это слияние животного и человека. Акишра способны мыслить... в определённом аспекте... но интеллект их не очень-то высокого уровня, они просто животные. Эфирные животные. Безымянный Дух — существо совсем иного класса...

Я не хотел принадлежать Акишра. Я бежал. Я отыскал Безымянного Духа, и вместе с ним обрёл собственное направление развития.

Наслаждение очень важно, Констанс, но, вопреки моим прежним утверждениям, его недостаточно. Требуется экзальтация. Подлинное господство и подъём к Трансценденции! В противном случае я ничем не лучше тех, кем стали Денверы: вампиров. Они кормятся на центрах наслаждения мозга, да так полно, что никакими другими устремлениями уже не способны себя занять. Это их raison d’être[44]. Наслаждение и страдание, которое, благодаря Акишра, также преобразуется в наслаждение. Наслаждение может быть усилено до уровня, какого рабы Акишра уже не в состоянии переносить. Уровня сверхчеловека, существа большего, чем просто человек. Но этого состояния невозможно достигнуть, если вокруг день и ночь клубятся мерзостные черви!

(Эфрам? попросила она. Можно мне ещё немножко Награды?

О да, моя дорогая. Вот. И пока что это всё.)

Мы потом поговорим. Мы побеседуем о Безымянном Духе. Теперь позволь, я сыграю тебе Моцарта, а затем покормлю. Я знаю, как ты любишь пиццу, и заказал её в преддверии твоего возвращения. Сейчас засуну в микроволновку, и готова. Затем я уделю тебе ещё Награды, и мы вместе примемся строить планы изящного и элегантного убийства.

Шерман-Оукс, Лос-Анджелес

Прентис испытал облегчение, когда дверь открыла Лиза. Хотя солнечный день прогнал большую часть его кошмаров, Прентиса преследовала иррациональная уверенность, что за дверью прячется, ехидно усмехаясь, Артрайт.

— Я должен был тебя увидеть на вечеринке, — сказал Прентис, — было бы классно, однако...

Он неловко пожал плечами и понадеялся, что не выглядит чересчур глупо.

— ...Я понял, что мне надо тебя увидеть сейчас.

Она улыбнулась.

— Переживу.

Она была в синем японском халате, расшитом красными драконами. Халат распахнулся, демонстрируя белую полоску бикини.

— Ты хотел меня увидеть, и ты меня видишь очень чётко, м-м? Пойду обратно позагораю. Входи.

Он надеялся, что Лиза изгонит призрак Эми, волочившийся за ним повсюду. Он чувствовал себя загнанным этими воспоминаниями. Ощущение близости Эми становилось иррационально чётким, ужасающим. Но когда он последовал за Лизой в дом, оно не исчезло. Привычка на всё смотреть с точки зрения Эми осталась.

Ты глянь только на этот халатик, сказала Эми в его голове. А картины? Она что, кришнаитка долбанутая?

Стены оказались украшены изображениями индуистских божеств и сценками из Упанишад в изящных рамах. Отделанный алмазами паноптикум, эхо невыносимого индийского богатства.

Они переместились в современного вида гостиную с каменным полом, на котором были раскиданы овечьи шкуры. Задняя стена прозрачная, стеклянная, и через неё виден вымощенный кирпичами дворик с бассейном в форме почки. Ванна красного дерева, за ней — тщательно подстриженные кустарники, юкки, гардении и стрелиции.

Дверь оказалась открыта, и со двора шёл тяжёлый запах гардений.

— А ты неплохо живёшь, — только и сказал Прентис, оглянувшись. Он чуть не добавил как для секретарши, но прикусил язык, побоявшись её оскорбить. И всё же странно: жильё просторное и дорогое.

— Осталось от прежнего брака. Он взял деньги, а я — дом.

Прентис подумал, что она это явно на ходу придумала. Девушка задумчиво глядела на него минутку-другую, потом продолжила:

— Я как раз собиралась светлого пива тяпнуть. А ты?

— Ага. Спасибо.

Взяв пиво, они устроились на белой кушетке.

— Ты какой-то напряжённый, — заметила она.

— Я? Думаю, да. Тут вот в чём дело... Я не знаю, как сегодня себя с тобой вести... насколько та вечеринка была капризом, прихотью или... или что... И меня... беспокоит... Ладно, я лучше расскажу тебе про Эми.

Она подняла руку.

— Эй-эй, тебе нет нужды извиняться за своих подруг, жён и всякое такое.

Ты мог бы предугадать, как шлюха отнесётся к твоим оправданиям, сказала Эми в голове Прентиса.

Он сделал долгий глоток пива и выдавил:

— Ты не так поняла, Лиза. Эми мертва. Она моя бывшая жена. Я опознал её тело не так давно... я всё ещё немного не в себе.

Он ожидал обычных сочувственных суесловий, но девушка просто кивнула и сжала его руку.

— Понимаешь, — сказала она, — тебе надо её отпустить. Просто избавься от неё! И... перестань винить себя. Я в тебе это вижу: ты себя виноватишь в её смерти. Но мы не отвечаем за то, как другие кончают свои жизни. Ты понимаешь, что я хочу сказать? Прекратишь себя винить — почувствуешь облегчение. У меня идея...

Она исчезла в соседней комнате, рядом с кухней, и он задумался, не приглашает ли она его тем самым пройти в спальню.

Господи, ну и курва, сказала Эми. Ты слышал? Просто избавься от неё! Как легко таким лахудрам говорить...

— Заткнись, — прошептал он.

Лиза вернулась, неся что-то в сложенных чашечкой ладонях. Села и раскрыла руку. Там оказались две крупных желатиновых капсулы с белым порошочком. Прентис уставился на них и поспешно замотал головой.

— Нет. Нет, спасибо. В этом нет необходимости. Слишком много моих друзей пошли вразнос из-за наркоты.

— Это не вызывает привыкания. Это МДМА, ну, экстази.

Он знал. Он помнил, как его принимала Эми.

Она продолжала:

— И немножко демерола, чтобы сгладить, а то реально сильный приход будет.

— Э-э...

— Отличный афродизиак.

Она изучила твои слабости. Блеск!

— Согласен, — сказал он беспомощно, принимая у неё капсулу. Запил пивом, а она проглотила свою, удаляясь к CD-проигрывателю. Включила что-то из Джорджа Бенсона. Потом наставила на него пальчик и раскрыла объятия. Он встал и поплёлся к ней.

Ты что делаешь, придурок? сказала Эми. Она же...

Тут Лиза обняла его, и с этим прикосновением воображаемый голос утих. Давящее присутствие Эми просто испарилось. В мгновение ока.

Прентис и Лиза стали танцевать. К концу третьей мелодии у него от зубов к позвоночнику поползли маленькие приятные электрические разряды, нервные окончания запели в такт музыке, член встал, и Прентис уверился, что прекрасней Лизы девушки на свете нет.

Было часов семь утра. Они торчали на углу улицы, вяло перебрасываясь вымученными фразочками. Видок у них был, точно у восставших из могилы зомби. Надо сказать, что самочувствие Гарнера хорошо отвечало этому описанию.

— Ну ладно, ладно, — раздражённо ответил он. — Так что, я тебе должен дать свои... — Он замолк, не желая выдавать, что у него осталось всего полсотни баксов. Удивительно, что ему вообще хватило денег до утра, учитывая, как они резво смалили крэк. — Твой грёбаный кузен спиздил мой фургон, стырил большую часть моих деньжат, а ты клянчишь у меня ещё?

— Бля, это ж Хардвик. А я не он. Какого хера я тебе должна доверять, ваще-т? Ты от меня драпанёшь, только я тебя и видела.

— Я сам сюда припёрся. Ну и ладно, какого хуя мне оставаться? Ты нарушила уговор.

Меж тем крэк действовал как настоящий конский возбудитель, и самая соблазнительная часть сделки была ещё впереди. Гретхен отстранилась, бормоча:

— Просто погоди немного, тебе есть чего ждать, мы ща реально этим займёмся, я только гляну эту сраную трубку.

Её словарь усох, приблизившись к гетто-английскому. Ничего удивительного: её всю ночь ебали. Она устала.

Тем не менее выглядела Гретхен посвежей его самого. Она ведь привыкла, подумалось Гарнеру. Наверняка спит не больше двух дней в неделю. Странно было видеть себя этим утром на углу лос-анджелесской трущобной улицы. Но в комнатёнке Хардвика он оставаться больше не мог: стены начали сжиматься. Гарнеру мерещилось, что Хардвик где-то рядом, хотя это было невозможно. Он вспоминал свои прежние ощущения. Когда нагрузишься крэком по самые яйца, тебе чудится, что ты становишься прозрачным, и все тебя видят насквозь: глазные яблоки и голосовые связки, кишки и мозги — с прожжённой в этих мозгах дыркой. Если захотят, запросто могут туда плюнуть. Нарик нарика издалека видит. У них тут, верно, охотничий навык вырабатывается: устраивают засады на чудиков, которые уже достаточно накурились, чтобы зрение у них сузилось до туннельного, но ещё не впали в характерную для глубокого обкура опасную паранойю.

Во что бы кокаиновая всенощная его ни вовлекла, в какую бы мерзость, одну из целей прогулки сюда можно было считать выполненной. Крэк полностью воцарился в его разуме. Он даже вытеснил жуткие видения Констанс, которую запихивают заживо в какой-то промышленный агрегат.

Так, пора снова зарядиться.

Он отыскал местечко вниз по улице и снял комнату на оставшиеся деньги — на пару часов. После этого он сел у окна, откупорил бутылку вина и запил им шесть таблеток ибупрофена. Он полагал, что этой комбинации хватит, чтоб его усыпить. Сперва, казалось, сработало: в тараканьем отеле на него снизошла дремота, но потом он пробудился от боли в кишках. Боль была такой силы, словно кто-то воткнул ему в живот проржавевший нож депрессии и самоненависти, а потом принялся не торопясь поворачивать. Потом она сделалась опоясывающей, невыносимой, он сполз с кровати и вернулся на улицу.

В безжалостном дневном свете он почти сразу углядел Гретхен. На той была прежняя одежда. Девушка мрачно жевала какую-то гадость из полиэтиленового пакета. Наверное, завтракает.

В десяти шагах у тротуара стояла белая шлюха. Из тех, кто компенсирует относительное убожество ниже пояса многослойным макияжем и замысловатой причёской. Вид у шлюхи был сердитый. Гарнер подумал сперва, что это транс, но потом, приглядевшись внимательнее, понял, что это всё же баба, просто обезьяноподобная. Даже с такого расстояния он видел набухшие вены у неё на руках. Реально хардкорная бабёшка. Стоять на месте спокойно ей уже не удавалось: она топталась, переминаясь с ноги на ногу, отходила на пару футов вдоль паркоматов и возвращалась, бросая по сторонам тупые взоры. Подёргалась вверх-вниз по улице. Руки у неё тряслись, ладони сжимались в кулаки и разжимались. Трижды она поправила платье и снова задрала его.

Бедняжку явно ломало без герыча.

В такое время дня они обычно не показываются на улицах, если есть чем закинуться.

— Чо уставился на ту курву? — поинтересовалась Гретхен.

— Может быть, если я отдам свои деньги ей, то ей станет легче, — сказал Гарнер, хотя не собирался так поступать.

— Думаешь, я не могла их ночью у тебя вытащить? Думаешь, ты бы мне их сам не отдал? Ты ж обкурился по уши. Но теперь ты поспал, и если раздобудем ещё децл, сможем закинуться. Отдерёшь меня, как встанет.

Гарнер пожал плечами. Он чувствовал себя полным дерьмом. Старым-престарым, дряхлым говнюком. Его поглотила депрессия, мозг корчился и сгорал в невидимом пламени ненависти к себе самому, подпитываемом гложущей болью в кишечнике. Это от курева. А она предлагает снова им затариться. Грёбаный крэк уже начал свою работу и убивает его.

Но он так и чувствовал его вкус на языке. Он живо представил себе, как набивает смесь в трубку и вдыхает дым. Он вообразил приход. Разум нарика со стажем твердил, что приход будет великолепен, хотя Гарнер знал, что это самообман.

Выбора не было. Его решение ни на что не влияло.

Вот, значит, через что прошла Алевтия, думал он, идя за Гретхен вниз по улице. Он углублялся в кварталы Проектов[45], куда без вооружённой охраны совались только самые глупые белые наркоманы. Но ему здесь нравилось. Давя и калеча себя, он отвлекался от мыслей о Констанс.

Окрестности Малибу

— Вот это заборчик, — проскрипел Орфи, с трудом оседлав ограждение.

— Просто шевели ластами, — прошептал в ответ Лонни, ожидавший товарища по ту сторону. Он больно расцарапал правую руку и бедро, перелезая через усаженный колючей проволокой забор, раны горели, и сердце нехорошо колотилось. А ведь оставалась ещё одна преграда: забор поменьше, чёрный, стальной. Лонни заметил, что ночь тут кажется даже более тёмной, чем в действительности. На дороге вроде светлей. Может, стоило последовать совету Орфи и выбить ворота стыренным грузовиком, прорваться туда, потом с пушками наголо — в дом, отбить Митча и Эвридику. Но Лонни понимал, что такая хрень только в кино срабатывает.

Над головой слабо мерцала молодая луна. Звёзды глядели на них не без интереса, но света проливали мало. Звёзды, казалось, чего-то ждали.

Дубы, сосны, немного мансантий вдоль ограды. Розовые кусты местами поднимались выше забора и одуряюще пахли. Они знали, что территория охраняется, поэтому пробирались так, чтобы всё время подальше обходить сторожку. Меж двух оград росли саговые и юкки. Сухо шелестела пожелтевшая от жары трава. Гротескно изогнутые мансантии так и тянулись — обвить, выцарапать глаза... Нет, это ветер их колышет. Дует Санта-Ана. Горячий ветер, немного странный. Налетел снова, подняв облачко пыли выше колен, заставив ветки издать скрежещущий стон о проволоку.

Со внутренней преградой будет легче справиться. Но надо спешить, потому что местечко это, наверное...

Он услышал топот ещё прежде, чем рычание. Сторожевые псы. Наверное, бойцовые.

— Шевели жопой, Орфи, чтоб тебя! — взмолился Лонни.

— Грёбаные шавки!

Орфей как раз собирался спрыгнуть, когда услыхал рычание собак и мольбу Лонни.

— Меня щас загрызут!

— Не-не, я уёбываю! — крикнул Орфей панически. Он попытался снова взобраться на ограду, но кроссовки зацепились о колючки. Псы появились в поле зрения. Поджарые, тёмношёрстные, чем-то напоминающие акул.

Лонни выхватил пушку калибра 0.45. Пёс покрупнее ринулся на него, а другой попытался ухватить клыками свисающие с ограды ноги Орфея. Лонни выстрелил, Орфи вскрикнул, и Лонни показалось, что он подстрелил друга, но потом он увидел, что пёс покрупнее упал, сложился вдвое и задёргался, а с челюстей его потекла кровь. Он не заметил, куда именно попал.

— Чёрт-чёрт-чёрт-ебать твою! — визжал Орфи, отбрыкиваясь от второго пса, мускулистого, короткошёрстного, мощного. Тот остервенело рычал и всем телом кидался на забор, пытаясь сбить оттуда Орфи. Наконец это удалось, Орфей упал на зад, и пёс кинулся на него, метя перекусить горло.

Лонни целился, наверное, не меньше десяти секунд, опасаясь попасть в Орфи. Потом на всё плюнул и выстрелил, приставив ствол к собачьей башке. Пёс жалобно взвизгнул, выпустил Орфи и обмяк на его ногах. Зверя, казалось, сплющило после смерти, как мультяшного.

Орфи с омерзением застонал и сбросил с себя пса. Кроссовки и носки его были залиты кровью. Пёс успел укусить его трижды, но неглубоко.

— Блядь, хоть бы эта сраная говноедская шавка не была бешеная, ёб твою мать, сука!

— Не думаю, чувак, что в таком месте сторожевые псы могут быть бешеными, — заметил Лонни. — Ой бля, а вон и охрана.

Во мраке очертился плотный тёмный силуэт бегущего на них охранника. На уровне пояса у того что-то сверкало. Охранник был немного похож на несущийся по рельсам грузовой поезд.

Орфи поднялся и побежал следом за Лонни через кустарниковую поросль между внешним забором и чёрным кованым внутренним.

Они полагали, что охранник последует за ними, потому что Лонни теперь видел у него в руке дробовик, но тот почему-то побежал к подстреленным псам и принялся причитать над ними. Лонни не разбирал стонов сторожа.

— Чувак всерьёз за них расстроен, я бы так сказал, — заметил Лонни.

— Может, он такой же ёбнутый на голову, как эти псы.

— Может, и то, и другое. Пошли...

Он заложил зигзаг в направлении, обратном первоначальному, обходя сторожа. К тому моменту, как тот заслышал Лонни и развернулся, юноша уже держал пушку в трёх дюймах от челюсти чувака.

— Опусти свой грёбаный дробовик, мудило, или я тебя в две секунды урою.

Лонни не слышал шагов Орфи. Он мимолётно подумал, а прикрывает ли сучёныш его спину, как должен.

Клац — упал на землю дробовик.

— Ты не знаешь, куда лезешь, — сказал охранник. — Ты их обчистить надумал? Ты в говно лезешь! Ты лучше не задирайся с этими. Я тут кое-что видел...

В неверном свете выхваченного из-за пояса сторожа фонаря Лонни видел его безумные глаза. Зрачки казались суженными сильнее, чем должны, лицо блестело от пота. Может быть, потому, что прямо в лицо охраннику смотрел ствол, но Лонни так не думал. У чувака был такой вид, словно под ним вот-вот подорвётся граната.

— Ты чем нагрузился?

— Ангельской пылью, — вякнул сторож. — Тут иначе не высидишь. Иначе бы ты меня на пушку не взял.

Чудненько. Фенциклидиновая охрана. Этот парень всё ещё опасен.

— Ты что, всю ночь тут пылью закидываешься? Мы сюда не воровать. Ты видел тут пацана по имени Митч?

— В доме? Вы третьи, кто про него спрашивает. Был его брат, потом какой-то сыщик. Я им говорил, что он вряд ли тут. Денверы говорят, его тут нет. Почём я знаю? Я в доме ни разу не был.

— Чо ты мне мозги паришь, урод?!

— Это правда! Я никогда не был в доме! Это часть контракта! Я за внутреннюю ограду ни разу не заходил, мне не велено, если только изнутри сам кто-то не полезет! Вы первые будете, кто снаружи перелез.

Голос охранника поднялся до булькающего визга, словно он пытался заговорить Лонни зубы, к чему-то готовясь.

— Блядь, я тут кое-что видел, я про них кое-что знаю, но я никогда никому не скажу, что тут за говно творится, они мне втрое больше платят, чем я могу в городе получить, а потом вы, блядь, сукины дети, заваливаетесь через забор и убиваете моих бедных гончих! Вы что, блядь, меня с этой грёбаной пиздоёбской работы хотите уволить? НЕТ!

Охранник вырвал у него фонарь, резко и больно ударил по кисти рукояткой, и Лонни почувствовал, как пушка калибра 0.45 выпадает из пальцев, а огромный сторож тянется к...

Кррак, кррак. Сухо щёлкнули два выстрела, и к охраннику протянулись два красных пальца. Охранника отбросило: пули из пушки Орфи, калибра 0.38, вонзились в него. Сторож застонал и уронил фонарь. Лонни сгрёб его, зашарил лучом в поисках выпавшего 0.45. Охранник улепётывал что было духу, вопя на бегу нечто вроде: Ну всё, вы меня подстрелили, теперь вы покойники!

Лонни, покачиваясь от перевозбуждения и гипервентиляции, слушая ревущую в ушах кровь, нацелился охраннику в спину. Его охватил внезапный приступ паники, породивший странное желание кого-то убить. Всё равно кого. Но тут подошёл Орфи, ударил по руке с пушкой, отклонив её вниз, и прошипел:

— Оставь, пускай драпает. Те чуваки в доме наверняка уже услышали выстрелы и позвонили копам. А нет, так вообще не позвонят. Давай. У нас ещё один грёбаный забор впереди.

Охранник далеко обогнал их и унёсся через главные ворота к дому, звать на помощь. Они слышали, как он с проклятьями продирался сквозь кустарники. Орфи и Лонни различали во мраке очертания двух домов усадебного типа, спереди побольше, сзади поменьше. С того места, где они стояли, был виден только угол второго дома. Везде темно.

— У меня лодыжка опухла, — пожаловался Орфи.

— Идти можешь?

— Ага. Знаешь что? Я так думаю, никого нет дома.

— Идиот. Они выключили весь свет, когда услышали выстрелы. Они хотят, чтоб мы так подумали.

— Не знаю, чувак, но я...

— Орфи, заткнись. Давай побыстрее. Мы всё правильно делаем. Я видел, как ты драпанул, я подстрелил этого блядского пса, а ты спас меня от того мудака. Мы в расчёте. Мы уже и так делов натворили, так что давай быстрее!

Подсвечивая себе приглушённым фонарём, они стали пробираться к домам. Дорога была старая, вымощенная кирпичом, и в трещинах между кирпичами рос мох. По обе стороны её тесно обступали мансаниты, миниатюрные пальмы и стрелиции. Примерно в пятидесяти ярдах от темнеющих колонн главного дома обнаружилась лужайка, некогда аккуратно расчищенная между деревьев и кустарников, а теперь заросшая пожелтевшей травой. Та вытянулась уже до колен и перемежалась чертополохом. В этом месте дорога прижималась к лужайке, а на дальнем конце участка переходила в посыпанную щебёнкой просёлочную тропку, обрамлённую колючими сорняками. В начале тропы стоял камень с выложенным на нём орнаментальным изображением жокея. Лонни не заметил ни одного автомобиля и задумался, где хозяева их держат.

Справа от Лонни протянулся ряд невысоких шпалер, похожий на заросшую цветами канаву и обильно увитый розовыми стеблями. По одну сторону обнаружилась полускрытая розами статуя женщины. Лонни поймал себя на том, что не может отвести от неё взгляда.

Статуя шевельнулась.

Это была живая женщина. Женщина, зажатая розовыми кустами.

Тут её заметил Орфи.

— Иисусе Христе!

Лонни подбежал за ним к женщине и включил фонарь на полную. Он ещё надеялся, что женщина всё же окажется ненастоящей, какой-нибудь куклой.

Но она дёрнулась в сторону от света и жутко зашипела.

— Еба-а-ать! — потрясённо выдохнул Лонни.

Женщина была нага, если не считать драного, усеянного коричневыми пятнами бюстье. Вид у неё был такой, словно она просто застряла в кустах, но некоторые стебли вроде бы проросли прямо сквозь её плоть. Это казалось буквально возможным: она была смертельно истощена. Кожа серо-синюшная, а не розовая, кости скелета так и просвечивают. Если её и кормили, то она в любом случае провела тут несколько недель, а то и месяцев. Розовые шипы оставили на коже незаживающие раны, и по краям их коричневой коростой пристала старая кровь. Когда женщина дёрнулась, по шпалере потекла новая.

Лонни посветил фонарём ей в лицо.

Нет, не Эвридика. Белая, когда-то, наверно, блондинка. Волосы у неё по большей части выпали, правый глаз вытек.

Убегая от света, по лицу женщины проползла блестящая чёрно-зелёная стоножка и забилась в ноздрю.

Пленница дёрнулась и чихнула.

— Валим отсюда, блядь! — взывал Орфи. — Валим, чувак! Оставь её!

Лонни опустил фонарь и посветил женщине между ног. Толстый стебель заполз туда и глубоко вонзился в промежность.

— Господи! Да что ж это! — не выдержал Лонни, схватился за стебель и принялся вытягивать из внутренностей пленницы.

— Не трогай! — выдохнула она, и на него повеяло гнилью. — Уходи...

Орфей взял Лонни за локоть и оттащил.

— Пошли, — сказал он глухо. — Потом разберёмся. Полицию вызовем, службу спасения или ещё кого.

Лонни позволил Орфею вытащить себя на тропинку.

— Они тут все больные, Орфи, — голос его упал, из глаз потекли слёзы. Он только сейчас начал осознавать увиденное. — Они тут все больные жопоголовые извращенцы.

Но омерзение быстро уступило место ужасу, когда уже через несколько шагов они увидели по другую сторону шпалеры, за поворотом, новую группу. В звёздном свете слабо вырисовывались искажённые розовыми стеблями силуэты. Большинство из них были хоть как-то одеты, но по крайней мере двое — наги. Все мужчины... нет, вон там женщина. Она была в платье без нижнего белья. Она стояла, разведя ноги, выставив вперёд бёдра, задрав подол и наведя серую пизду в полоску лунного сияния. Как и все прочие, женщина занималась онанизмом.

— Блядь! — выплюнул Орфи. — Они все тут...

Они все тут были.

Лонни посветил прямо на них фонариком — просто чтобы убедиться, что там нет ни Митча, ни Эвридики. Женщина держала руку в дыре на боку высокого мужчины с пустыми глазами. Он трясся и колыхался, а женщина подбиралась пальцами к его талии... всё ближе...

Лонни торопливо отвёл фонарь. Они принялись нашёптывать ему. Он не знал, то ли воображает себе голоса, то ли слышит на самом деле... то ли их откуда-то проецируют в его сознание.

Хочешь немножко?.. прошептала женщина.

Эй, отважные пацанчики, а вы когда-нибудь хотели посмотреть на корешки своих членов? спросил мужской голос.

Вы ж сюда поразвлечься заявились? Вам только этого и надо? спросил другой голос. Вам только и надо, что прикалываться, прикалываться, прикалываться...

Приветик, приветик, вы как, вы как, пошли прошвырнёмся, пошли погуляем, заходите в гости, заходите в гости, посмотрите сюда, взгляните!

Этот голос не был человеческим.

Лонни в ужасе вскинул пушку и конвульсивным движением выпалил по шпалерам. Фейерверк розовых лепестков, прошитых пулей.

Класс! прошептало что-то. Ещё!

Орфи снова тащил Лонни — на сей раз напрямик в сторону дома. Сердце Лонни отчаянно бухало, говоря: Не надо туда, не надо, пошли отсюда, пошли отсюда, бежим, убираемся!

Но они продолжали бежать туда. И чуть не споткнулись, перелетев через раненого сторожа. Он лежал, полускрытый травой, раскинув ноги по тропке. Они совершили ошибку, остановившись поглядеть на него. Там сидела женщина, опустившись на корточки над лицом охранника. А ещё мужчина — этот забавлялся с членом сторожа. Он затянул колючую проволоку вокруг основания члена, поддерживая там кровь и эрекцию. Фонарь Лонни на миг выхватил из темноты других. Они расселись на корточках там, в высокой траве. Ждали. А сторож был ещё жив, корчился от боли.

Потом тёмные фигуры заметили его, поднялись из травы и двинулись на них с Орфи. Прямо на них. Протягивая руки и смеясь.

— Бля-я-я-я-я-я!

Лонни не понял, кто это выкрикнул — он сам или Орфи, но вскинул ствол и снова выпалил, теперь по тёмным силуэтам. Один дёрнулся и хихикнул. Фигуры продолжали надвигаться. Он повернулся кинуться наутёк, но там обнаружились другие — заступили тропку, выбрались наперерез. Он и в них стрелял, пока магазин не опустел, и времени на перезарядку не осталось, так что Лонни со всей прыти припустил к дому. От всепоглощающего ужаса у него немели губы, и он мог только лопотать:

— Орфи, давай, боже, давай...

Позади прозвучали выстрелы.

— Не трать пуль... не трать пуль... надо валить... надо... надо... надо...

Он не знал, чего им надо.

Потом он споткнулся, рухнул на колени и ладошки, больно ободрал их о кирпичную дорожку, сжал зубы и чертыхнулся, расколошматив фонарь. Маленький светоносный тотем утратил силу. Он отшвырнул бесполезный фонарь и услышал топот ног. Кто-то бежал к нему, жутко хихикая и призывно выкликая. Лонни вскочил и снова пустился наутёк. Воздуха в груди не хватало. Он подумал, что надо бы перезарядить пушку, но понял, что этим... людям?

(дом высился прямо впереди, тёмный и тихий)

...всё равно, когда в них стреляют...

О Господи, о нет, где Орфей?

Выбежав на крыльцо, он остановился отдышаться и оглянулся. Орфея не было.

Шепоток в голове: Эй, пацан, постой, ща поприка-а-а-а-алыва-а-а-аемся!

И тут он услышал голос Орфея. Да. Точно. Это он. Но как может такой крутой чувак издавать эти звуки? Орфей жалобно визжал где-то во тьме, по ту сторону увитых розами шпалер.

Калвер-сити, Лос-Анджелес

— Когда они устроят эту вечеринку? — спросил Джефф, войдя в кабинет. Прентис поднял глаза от компьютера.

Джефф казался возбуждённым. Он то засовывал ладони в задние карманы джинсов, то вынимал, складывая на груди; черты его узкого лица заострились сильней обычного.

— Завтра вечером, Джефф. А что ты...

— А то, что мой братишка до сих пор числится пропавшим без вести, вот что! — Он пожевал верхнюю губу. — Я с этим грёбаным сыщиком говорил, как бишь его, Блюмом. Он ничего не знает наверняка, кроме того, что гибнут дети. Подростки. В основном девочки. Пока что лишь один мужчина... всё тело будто перемолото...

— О, да. Я вспомнил. Я читал про это.

— ...толком ничего о нём не знают, но уверены, что ему было где-то в середине третьего десятка, значит, это не Митч.

— С какой стати это мог быть Митч? Дети всё время пропадают... если бы их всех убивали, на улицах проходу бы не было от трупов!

— О, ты заговорил, как тот долбаный коп. Это твоя идея была — нанять сыщика. Блюм припёрся в Дабл-Ки, а ему дали от ворот поворот. Точно так же, как и нам.

— Он не попытался обследовать это место?

Джефф[46] нетерпеливо кивнул.

— Попытался. В бинокль. Сказал, что там ничего интересного. На дворе куча мусора да пара пьяных в зюзьку старпёров у грязного плавательного бассейна. Он утверждает, что наблюдал за ними долго и под разными углами. Пустая трата времени. Если Митч там, они держат его в доме.

Прентис почувствовал угрызения совести.

А что, если Митч и в самом деле там? Он подумал о Лизе. К ней он испытывал смешанные чувства. Он не мог избавиться от ощущения, что девушка им манипулирует. Она подсунула ему наркотики. Она дала ему X. С ней было хорошо, но, оставаясь в одиночестве, он стал подвержен внезапным, хотя и кратким приступам тревоги. Чего он боялся? Он сам не знал. Зато ощущение близости Эми оставило его. Пьянящая чувственность прикосновений Лизы изгнала иллюзию. Временами, однако, он всё ещё чувствовал Эми, не так сильно, как раньше, а периферическим восприятием...

— ...пойду к долбаным федералам, — говорил Джефф, — хотя на дух не переношу... И я намерен снова обратиться к адвокату.

— Я тебе вот что скажу, — прервал его Прентис. — Подожди ещё три дня. Я поговорю с этим сыщиком и немного покопаюсь в прошлом Денверов.

Может, удастся раскрутить Артрайта на контракт в районе понедельника. А потом Джефф волен хоть чёрта лысого в суд вызывать.

— Три дня? — Джефф глубоко вздохнул. — Ладно. Договорились. Три дня. Держи меня в курсе, чувак. — Он повернулся было уходить, у двери остановился, пытаясь закончить разговор на дружеской ноте. — Как твой сценарий?

— Я за него вплотную взялся, но пока медленно.

— Медленно? Ну и что, главное, чтобы верно. А как там твоя новая соска?

— Ты чрезвычайно куртуазен, Джефф. Ты настоящий джентльмен, в современном куртуазном понимании этого слова.

Джефф расхохотался, парадоксальным образом обрадовавшись подколке (Прентис знал, что он так отреагирует), и вернулся к себе в комнату, посмотреть спортивное обозрение CNN. Прентис несколько минут делал вид, что работает, затем присоединился к Джеффу.

Окрестности Малибу

Выстрелы вселили в Эвридику некоторую надежду, всего на пару минут. Ей подумалось, что на ранчо могла проникнуть полиция. Но потом выстрелы стихли, остался только далёкий смех, перемежавшийся воплями. Полицейских сирен слышно не было. Значит, это не копы. Скорее всего, Больше Чем Человек и его дружки чем-то забавляются.

Но теперь раздавались и другие звуки, из комнаты под её собственной. Рядом с кроватью в полу была дырка. Она казалась естественной, эта дырка, такая удобная дырка, и вместе с тем будто бы нарочно пробитой в двухуровневом полу. Эвридика полагала, что дыры в стене и полу оставлены здесь специально, чтоб они с Митчем их обнаружили.

Поэтому она твердила себе, что не должна играть по их правилам и подсматривать, что творится на нижнем этаже. Это было нелегко. Она заткнула пальцами уши и попробовала отключиться, отсекая большую часть шумов. Но сквозь затычки долетали смех и стоны, подобные розам и шипам, растущим на одном и том же стебле. Эвридика услышала чей-то жалобный вопль.

— Не кладите его на меня, не кладите его на меня, не!...

И кто-то другой спокойно сказал:

— Вложите их в его раны.

Потом звуки одышки... и струящейся мочи... И треск медленно ломающихся костей. И дикий, булькающий визг.

Эвридика расплакалась, пытаясь заглушить звуки, долетавшие снизу. Стянула с кровати матрас и положила его на дырку в полу, но всё равно продолжала слышать ослабленные вопли. Она крепко прижала ладони к ушам и закружила по комнате. Ей казалось, что от бритвенно-острой несправедливости творящегося у неё сейчас лопнет и разлетится голова.

Её взор остановился на дыре в стене. Она поспешила туда и опустилась на колени, постучала по стене ладошкой.

На сей раз он ответил.

— Эври?

Голос Митча показался ей далёким и безучастным, словно из телевизора.

Она распласталась по стене, прижав ухо к отверстию и скосив голову так, чтобы они могли разговаривать.

— Ты слышал выстрелы? Ты не думаешь, что?..

— Я видел, как они забавляются с пушками.

Она задохнулась от горя. Её не собирались спасать. А почему бы, собственно, должны? Вечно одно и то же. Она знала, что её собираются использовать. Так же, как использовала её мама, когда учила пойти в пункт раздачи социального пособия и выклянчить ещё немного еды и денег у глупых белых жирдяев. Она всю свою жизнь была телесной игрушкой, которую передвигали с места на место и зачем-то использовали. Так всегда было. С какой стати её кто-нибудь примется спасать?

Но в ней поднялась ярость, подобная шипению рассерженной кошки, и заставила задуматься над способами бегства. Она принуждённо спросила:

— Ты говоришь с этим Палочкой-Выручалочкой, как раньше, Митч?

— Да. Да. Я его спрашивал. Я ему сказал, что не хочу... — Он идиотски захихикал. — Не хочу, чтобы меня превратили в одного из этих уродов. Он сказал, что, не исключено, однажды я стану кем-то вроде Больше Чем Человека, а может, и нет, талант или есть, или его нет... и мы узнаем, когда настанет время... я теперь думаю, он просто издевался надо мной... Он вроде бы даже и не со мной говорит. Такое впечатление, что мыслями он где-то в другом месте. Он однажды заговорил со мной по-немецки, но, чёрт, должен же этот типчик знать, что я по-немецки ни в зуб ногой...

— Митч... Ты его спрашивал обо мне?

— Он отмалчивается. Но они скоро нас используют. Я знаю. Я чувствую определённый ритм...

— Они тебе выдают Награду?

— Мозгосироп? Ненадолго. Они нас берегут.

Есть и ещё один выход, подумала она.

— Митч, а если они отвлекутся, могли бы мы убить их, прежде чем?..

— Может, и так. Я бы хотел, чтоб мы покончили с жизнью вместе. Разве это не прекрасно?

— Что?!

Он продолжал охрипшим голосом в приливе энтузиазма:

— Можно было бы удушить друг друга, рассчитав всё так, чтоб каждый придушил другого в одно и то же мгновение. Это нелегко, потому что кто-то может повалиться навзничь раньше... Тогда, может, сгодится что-нибудь острое... у меня есть несколько осколков...

— Митч, ты что мелешь? Ты пытаешься их околпачить? Это затем ты так говоришь?

— Если бы удалось пробиться сквозь стену и добраться друг до друга...

— Митч, заткнись! Просто заткнись! Умоляю!

Он мгновение молчал, потом сказал:

— Я подожду. Я буду тут, на кровати, пока тебе не полегчает.

Она услышала, как он переворачивается, и заскрипели пружины кровати.

Потом снизу донёсся жалобный крик. Она подумала, что чувствует руками вибрацию этого вопля в половицах.

Уоттс, Лос-Анджелес

Это была чья-то квартира — он понятия не имел, чья. Сюда его приволокла Гретхен, и он накурился так, как едва ли хоть раз в жизни прежде. Чья-то квартира, почти столь же ободранная и голая, как Хардвикова. Правда, она оказалась немного просторнее, и тут уцелела плитка.

В квартире сидела четвёрка детей. Гарнер поначалу относился к их присутствию весьма абстрактно. Четверо негритят, одному на вид едва годика три, спят (или делают вид, что спят) на матрасе, брошенном на голый пол, а Гарнер, Гретхен и отец негритят, если он был тем, кем назвался, смалят крэк в зоне, некогда отведённой под кухню. Время от времени детали происходящего начинали уплывать от Гарнера, но потом возвращались, если он не курил: пол проваленный, стены жёлтые, свет из кухонной зоны играет на туповатых лицах чёрных детей, пока те тянут друг на друга единственное одеяло.

Гарнер снял наличку с единственной оставшейся у него кредитки Visa, и теперь они проживали эти деньги. Средства у него почти закончились. Как долго всё это продолжается? Как долго он гонится за неуловимым приходом? Стоял поздний час ночи. Он с трудом различал в полумраке собственные конечности. Он несколько раз робко попытался остаться с Гретхен наедине, попробовал трахнуть её стоя в ванной, но, конечно, даже кончить не сумел. И не стал с нею спорить, когда девушка заявила, что нет смысла тратить время на еблю, если можно смальнуть косячок.

И зелье его снова не взяло. Оставалось надеяться на следующую попытку. Он почти конченый человек. Измотанный, истощённый, без денег, чтобы закинуться ещё порцией снадобья. Сколько там у него осталось? Двадцать баксов, что ли? Может, когда деньги кончатся, он сумеет вырваться от этих паразитов... вот что-то лопочет желтоглазый мужик средних лет, временами, абсолютно без повода, разражаясь ругательствами, точно больной синдромом Туретта, бросая на Гретхен сальные взгляды, лапая её пальцами, похожими на сосиски... Он и десяти футов не мог пройти, чтоб эта сволочь за ним не увязалась. Мерзкий урод Хардвик угнал его грузовичок... наверное, бомбит за деньги или просто обдирает, чтобы всё продать на запчасти, деталь за деталью...

Остатки курева выветрились из его головы, оставив напряжённую жёсткость в нервах и томительное, родственное похоти, ожидание следующей затяжки, как бы незначительны ни были уже шансы получить награду. В нём разверзалась саднящая яма депрессухи, он чувствовал себя мёрзлым и полым, вроде латунной статуэтки.

Почему я ещё не сдох, раз Констанс больше нет?

— Ты это флыфал? — спросил мужик. Как бишь его звать? Чарли? — Это воллевы?

Гретхен помотала головой.

— Копы сюда не суются. Не ссы.

Чарли тут же позабыл о своих тревогах, подобрал застрявшие меж половиц крупицы обвалившейся с потолка извёстки и принялся задумчиво перебирать их большим и указательным пальцами. Потом засунул в рот и стал жевать. Гарнер с трудом сдерживал охоту присоединиться к нему.

Надо отыскать барыгу, подумал Гарнер. Только так, чтоб он оказался безлошадный. Вмазать ему по башке бутылкой или чем, забрать его зелье и пушку. Так его либо убьют, либо... он разживётся денежкой. А на эту денежку купит себе ещё курева. И, может статься, получит приход. А если повезёт, то даже не один.

Он чувствовал, что умирает так, как умирала Констанс. Его медленно давило и размалывало, его рвало и резало на части. Это делали с ним крэк и кварталы Проектов.

Может быть, скоро всё кончится.

— Мы в полной жопе, — подытожила Гретхен, выскребая из трубки остатки зелья согнутой проволокой.

Гарнер снова поразился, как легко вернуло контроль над ним уличное зелье. Он ведь держался годами, следил за собой, учил других оставаться чистыми. Но кто посмеет бросить в него камень после того, что случилось с Констанс?

О да. Сидевший в Гарнере наркоман увидел эту возможность и схватился за неё. Он вернулся на улицы. Годы службы священником словно испарились. С болезненной, как свежая мозоль, ясностью он постиг, что стал приходским исповедником наркош только потому, что решил выйти сухим из воды. Проповедуя заблудшим, он в действительности проповедовал самому себе. Он описал полный круг и вернулся туда, где темно, как у негра в заднице. Он испытал знакомое ощущение, став человеком-пепельницей, куда стряхивают всякий пережжённый сор и отхаркивают. В скором времени, неминуемо, ему настанет конец. Он сломается. Его выкинут в мусорную урну. Так случается всегда и с каждым. Он сумел подумать: Я знал, что со мной так произойдёт. Это происходит всегда и с каждым. Конечно, он знал. Во всяком случае, он встретит свой конец с открытыми глазами.

Но ему это не слишком помогало.

Крэк закончился, не считая, конечно, благоразумно запасённых в какой-то момент Гретхен с Чарли крошек. Нет смысла их клянчить. Крэка нет, и с этим надо смириться. Остались: трубка, комната и парочка паразитов в человечьих шкурах, которые звали себя Гретхен и Чарли. Ещё — четвёрка детей на полу.

Он увидел их словно бы новыми глазами. Дети. Он вроде бы ощутил, как они смотрят на незнакомцев, смалящих крэк глубокой ночью. Как лежат и смотрят с половиц. Никто не спал, потому что все знали: проще притвориться, будто спишь, иначе мерзавец Чарли разразится проклятьями и выбьет дерьмо у них из жоп.

Гарнера словно бейсбольной битой по голове шибанули. Он делает это с детьми. Он. Преподобный Гарнер. Он причастен к их беде, к их нищете. Он отдал свои деньги за облако грязного крэкового дыма, которым теперь вынуждены дышать дети.

— Слыф, а ты не мовэф вавтва фховить и фвять пофобие? — спрашивал в этот момент Чарли. Он говорил с Гретхен. — Хотел фкавать, тебе ево давут, ефли ты им фкавэф, фто ты веременна.

Гарнер посмотрел на неё. Она же не...

Он присмотрелся внимательнее. Она была беременна. Где-то на втором триместре.

Она была беременна. Он накачивал крэком ребёнка в её утробе. Он, Гарнер. Он помогал травить крэком ребёнка во чреве Гретхен и умножал нищету детей на матрасе.

Гретхен поглядела на него в ответ и заметила панику на его лице.

— Пошли раздобудем косяк, — сказала она, стараясь его успокоить. — Если нервничаешь, я тебе какую хошь девку найду. Она тебе даст за десятку.

Но Гарнер снялся с места и побрёл к двери, остановившись пробулькать:

— Прости... Я... Прости меня...

Он глянул ещё на детей, откинул задвижку и вывалился на лестничную клетку.

Гретхен и Чарли поспешили за ним. Гарнер ковылял по лестнице. На дне лестничного колодца сгущалась тьма.

О чёрт, подумал он. Это ж Проекты. Самая поебень. Сюда копы даже днём не полезут, если им пинка под зад не дать.

Подволакивая ноги, с тяжело бьющимся сердцем спускался он по лестнице, обоняя вонь мочи и гнилой курятины из оставленного кем-то на ступенях пакета. Он споткнулся о пакет и чуть не полетел кубарем, но вцепился в холодную железяку ободранных поручней и с трудом удержал равновесие. Позади прыгал и мелькал свет: Гретхен и Чарли. Грёбаный ублюдок пытается меня околпачить, он мне должен, я этого так не оставлю, я ему в аренду свою хату сдаю, я сейчас выбью дурь у него из задницы... Они волочились за ним, озаряя путь огоньком зажигалки Bic.

Потом Гарнер увидел дверной проём и вывалился на открытое пространство... в самую серёдку квартала Проектов. Он стоял, тяжело дыша, слушая, как в ушах ревёт кровь, и надеясь, что его сейчас хватит сердечный приступ. Оглянулся — где там улица? Но бетонные стены слагались в нескончаемый лабиринт граффити и мусора. В десяти футах возникли четверо и уставились на него. Мужики носили одинаковые бейсболки козырьками назад, одинаковые цветастые спортивные костюмы, поддельные золотые цепуры и красные сетчатые тапки. Это были гангстеры.

— Эт’ ышшо хто? — вопросил один из них. — С хем эт’ он?

— Ни с хем. Гондон штопаный.

Они двинулись на него.

Из дверного проёма позади выбежали Гретхен и Чарли.

— Он со мной!

— Шо ты мне мозги паришь? Ни с кем он. А ну, дай ему пиздюлей.

Пока Гарнер безуспешно пытался сообразить, в какую сторону спасаться бегством, один из мужиков текуче переместился ему за спину и сгрёб за волосы. Это был первый.

Гарнер вскрикнул от боли и взмолился:

— Гретхен!!!

Гангстер, продолжая держать Гарнера за волосы, отволок его назад в подъезд. Гарнер вырывался, но стало только хуже. Теперь его тащили всей четвёркой, умело и скоординированно. Где-то вдалеке орала Гретхен, что он-де с ней, что это она его нашла, и они ей должны часть того, что отнимут...

В призрачном свете зажигалки он увидел, куда его волокут. Это был подвал многоэтажного здания. Котельная, если быть точным. Тут высились груды мусора, а в углу что-то подозрительно шевелилось. Все мысли о самоуничтожении тут же вылетели у него из головы под натиском простой перспективы. Он мечтал о смерти, пока его не приволокли в этот жуткий подвал этой ночью. Он понимал, что слов на ветер эти люди не бросают.

И он понимал, что это продлится долго.

Он завизжал и попытался вырваться, но кто-то врезал ему локтем в нос, и по губам заструилась кровь. Кто-то сделал ему подножку. Он слышал вопли Гретхен и чувствовал, как чьи-то умелые пальцы выдирают из кармана бумажник. Другие пальцы сдирали с него штаны. Раздался скрежещущий треск — это Гарнеру врезали по рёбрам. Потом гул — а это ударили в лоб. Мелькнул свет фонарика.

— Шо у него там? Он крэк брал? Дай я гляну этот грёбаный кошелёк, ты, сучка. Он...

— Он думает, что он от нас уйдёт. Во уёбок!

Они взялись за него снова. В глазах засверкали звёзды: это его били по голове. Он чувствовал вкус крови и раскиданного по полу мусора. Слышал хохот Гретхен. Обонял льющуюся на него горячую мочу.

Оказалось, что он был прав. Это длилось очень долго.

Лонни не знал, сколько времени просидел в старом кактусовом садике между большим и меньшим зданиями усадьбы. Он прополз туда по-пластунски и спрятался между юкк, и ему очень повезло уколоться всего пару раз. Пушку он нежно, будто котёнка, прижимал к груди. Пробираясь меж кустарников, он совершенно уверился, что никогда не достигнет цели и что Митч давно мёртв. Ему не очень хотелось знать, как поступят с Орфи.

Какого хера таких людей вообще земля носит? Что с этим грёбаным миром?

Вниз по лесенке в гостевом домике светилось окно. Ему казалось, что оттуда доносится голос Орфи. Там сновали тени — всего лишь силуэты во мраке, некоторые были обнажены, другие в каких-то лохмотьях. В данный момент теней высунулось четверо, поэтому Лонни приник к земле, уколовшись при этом об иголки кактуса правым локтем и чертыхнувшись. Скорчил гримасу, подцепил застрявшую в руке здоровенную иголку и вырвал её. Чуть глаз не выколол. Надо убираться отсюда.

Но в кактусовом садике он чувствовал себя в относительной безопасности. Может, продержаться тут до рассвета? Грёбаные ублюдки, наверное, спят днём.

Или вообще не спят. Его бы это не слишком удивило.

Ещё двое проследовали рядом с садиком, неся что-то длинное, сырое, капавшее на кирпичи. То, что они несли, не обязательно должно было оказаться отрубленной человеческой рукой. Не обязательно.

Они остановились на миг возле бассейна. Один наклонился и вроде бы потыкал тем, что нёс, в тихую, неожиданно спокойную воду. Лонни показалось, что в бассейне просверкнули искорки, но он не был уверен. Двое засмеялись. Это вообще люди? На вид — да.

На террасу попадало больше звёздного света, и Лонни увидел, что это белые мужчины, в одежде. У одного в расстёгнутую ширинку вывалился член, похожий на маленького белого червяка. Они замерли снова у дверей гостевого домика и оглянулись на кактусовый садик. Сверкнули зубы. Они усмехались. Потом мужчины зашли в дом.

Срань господня, подумал Лонни. Ублюдки знают, что я здесь.

Они всё время знали.

Они этого так не оставят.

Лонни пригнулся ещё ниже под прикрытием искривлённых юкк и пополз, будто солдат, преодолевающий заграждения из колючей проволоки. Он отталкивался локтями и коленями, пока не вылез из садика. Потом привстал и на четвереньках пополз через террасу.

У него ведь ещё оставалось оружие. И ему надо было узнать. Он приник к нижнему оконцу гостевого домика. Окна там оказались зашторены. Он услышал голоса. Один из голосов явно принадлежал Орфи. Звучал он так, словно Орфи чем-то обкурился или надрался. Лонни не разобрал слов.

Он поразмыслил, потом переместился к двери, обогнув толстенные, как деревья, стебли роз, растущие прямо из террасы. По дороге он увидел, что на розы нанизано что-то жёлтое. Это были человеческие кости с лохмотьями плоти. Взяв пушку наизготовку, Лонни прошёл в переднюю дверь. За нею оказался холл, заваленный мусором и розовыми лепестками. Из уголка сочился бледно-серый свет.

В мусоре что-то шевельнулось. Лонни замер. Из бутылок, жестянок и тряпья выкопался человек. Вид у него был, как у распоследнего бомжа. Он пополз к Лонни, и юноша увидел, что на несчастном одни подгузники. Заляпанные коричневым детские подгузники. Всё тело человека покрывали шрамы. Он был... Лонни аж головой потряс. Он никогда не видел таких худых людей, кроме как по телевизору, в передачах про голод на далёких континентах. Это был уже не человек, а ходячий скелет.

— Не... — выдохнуло существо. Волосы у него выпали, глаза смотрели в разные стороны. — Не... — Голос его был как шелест бумаги. Когда он полз по полу, конечности издавали сухое царапанье.

Не позволяй им это с собой сделать.

У Лонни мгновенно пересохло во рту, и он отвернулся, чтобы бежать. Потом услышал, как Орфи зовёт его.

— Лонни... чтоб тебя... Иисусе... ублюдки... не... Лонни!..

В голосе что-то было не так. Слова умоляли, протестовали — но тон был по-детски счастливый.

— У меня пушка, — пробормотал Лонни себе под нос. Может, и Митч там, с Орфи?

Он принудил себя выйти за угол и посмотреть через открытую дверь в комнату.

Помещение озаряла единственная грязная лампа накаливания без плафона под самым потолком. Под лампой стояли какие-то подмостки, высотой примерно как кровать. Несколько секунд Лонни таращился на них, а потом уверился, что подмостки и стулья вокруг сделаны из отрубленных человеческих конечностей. Концы костяных обломков не оставляли в этом сомнений. Те, кто это сделал, пропитали руки и ноги чем-то, чтоб те не разлагались, и грубо примотали друг к другу ремнями из человеческой же кожи. Выглядела конструкция ненадёжно, однако держалась, пока Орфи корчился на ней.

Орфея связали и растянули в позе парящего орла. Он лежал на кровати нагой, пока Людоеды (так про себя называл их Лонни) расселись вокруг на корточках или на стульях из человеческих костей. Они были... соединены с ним. Из выставленных гениталий и ротовых отверстий текли какие-то струйки клееподобного вещества, тянулись к Орфею. Струйки дёргались и колыхались, и Лонни увидел, что они живые, что это...

...что это черви. Черви были частью существ, сидевших вокруг кровати, полудюжины существ, не исключая того, кто называл себя Денвер, Больше Чем Человека. Лонни встречал его и Палочку-Выручалочку на улице, когда те проводили кастинги. Ещё в комнате сидела женщина с сияющими глазами, но без лица. Вместо него была полупрозрачная, словно бы газовая, вуаль, загибавшаяся ото рта на большую часть лица. Черви, испущенные ею, копошились в ранах на горле Орфея. Другая женщина согнулась над гениталиями Орфи и неторопливо жевала их, высовывая попеременно розовый язык и белого червя. Наконец, в изножье кровати сидел какой-то жирдяй. Лонни видел, что у Орфи сломана лодыжка, и жирдяй слизывает костный мозг с её обломка, прорвавшего кожу.

Орфей тупо смотрел на лижущего кость толстяка и стонал от наслаждения.

Они что-то с ним сделали, понял Лонни. Орфей стонал не от боли, а в экстазе, пока Больше Чем Человек тыкал отрубленной рукой сторожа в рану на его боку, будто фаллоимитатором. Орфи извивался в отвратительном экстазе. Он не чувствовал боли, хотя ему переломали все кости. Он ободряюще взирал на Лонни.

— Давай сюда, Лон! — сказал Орфи, и у него изо рта поползло что-то вязкое. — Курни!

Повсюду ползали черви. Они не плоть жрали, а что-то ещё. Что?

Женщина в вуали поглядела на Лонни остекленевшими от наслаждения глазами... словно бы умоляя...

Пристрели меня. Пристрели меня, мальчик.

Её голос?

Пристрели меня, mein jung schenes[47]. В голову. Выстрели мне в голову.

У Орфи живот заходил ходуном от копошения червей. Кричать он уже не мог, только смотрел невидящими глазами на лампочку и икал. Черви вгрызались в него, глаза лезли на лоб, и хуже всего была дикая радость в его голосе.

Существа обернулись к Лонни и заухмылялись. Потянулись к нему. В голове Лонни что-то загудело. Сверкнула вспышка наслаждения.

НЕТ.

Он вроде бы крикнул это. Так громко, что чуть голосовые связки не сорвал. Потом вскинул пушку и...

...меня, herrliches[48] мальчик...

...и выстрелил из ствола калибра 0.45 не туда, куда пушка, казалось, поворачивалась сама собой, а в Орфея. Ощутил отдачу, увидел, как брызнули мозги. Потом обстрелял остальных, пока не кончились патроны. Последним выстрелом он расколотил лампочку, и в комнате воцарился мрак. Он швырнул оружие во тьму, развернулся и кинулся наружу.

Он расшвыривал мусор, бутылки и жестянки. Под ногами что-то переместилось и хрустнуло, возможно, позвоночник. В голове прозвучал слабый шелест благодарности. Потом он очутился на террасе. Кто-то вылетел из теней под дубовыми деревьями и ухватил Лонни за левое запястье. Он ударил правым кулаком куда-то — он не понял, куда попал. Сзади заухали и завизжали. Он понёсся дальше, прорываясь через колючие кустарники и боясь распороть себе кожу, пока не достиг чёрного кованого ограждения. Он взлетел на него в долю секунды, не переставая вопить от ужаса на одной ноте, как полицейская сирена, и приземлился с другой стороны, не обратив внимания на боль в коленях и лодыжках. Ещё одна ограда — пустяки. Он влез по ней, как загнанная на дерево кошка, и спрыгнул на песок снаружи. Сзади донеслось разочарованное шипение. Они не ожидали от него такой прыти.

— Не меня! — заорал он. — Меня вам не достать, уроды!

Он бежал куда глаза глядят через ароматные колючие кустарники, пока ноги не отказали. Он упал на песок.

Переведя дыхание, он разразился плачем, и слёзы дали ему силы ползти.

Он не знал, куда приползёт. Главное было — не останавливаться.

Первое, что почуял Лонни, придя в себя, была вонь.

О чёрт, подумал он. Они меня таки сцапали и засунули в какую-то вонючую яму гнить среди трупов. Может, просто остаться тут, пока я не сдохну?

Он решил, однако, что должен встретить судьбу с честью. Для этого он сел (движение отдалось болью в спине) и со скрипом открыл глаза.

— Ой бля, — вымолвил он.

Теперь он понимал, откуда исходит вонь. Он был в гостях у хиппи.

Он сидел в покосившейся хижине, озарённой слабым жёлтым светом трёх керосиновых ламп, висящих на трёх разных стенах. Вонь немытого человеческого тела и собачьего дерьма перекрывала запах керосина. В изножье кровати на старом скрипучем стуле пристроился, внимательно глядя на Лонни и смаля марихуану из вересковой трубки, старый хиппи. По крайней мере, Лонни принял его за хиппи. На старике были вытертые до белизны от времени джинсы... да, те самые, расклёшенные. Потрескавшиеся грязные пятки выглядывали из самодельных кожаных сандалет. Довершала костюм хиппи древняя футболка Grateful Dead — с черепом среди роз.

Роз...

Он вспомнил увитую розами девушку.

— Ты словно привидение увидел, бро, — прохрипел старый хиппи и ухмыльнулся. — Ты сбежал с Ранчо Хуесосов?

— Я... — У него не нашлось слов.

— Хуесосы Дьявола, вот они кто, ублюдки. Хуесосы Дьявола. — Он снова ухмыльнулся, на этот раз показав гнилые, словно мшистые, зубы. Сухопарое лицо его было покрыто морщинами и выжжено солнцем. Веки отяжелели, глаза казались такими же голубовато-линялыми, как и джинсы. Тёмные когда-то волосы и борода отросли до пояса, поредели, запылились и пошли серебряными нитями. В усах, нависавших надо ртом, застряли крошки еды и марихуаны. Ногти, длиной не меньше двух дюймов каждый, были подведены толстой каймой грязи. Он потянулся к столику рядом со скрипнувшим стулом и вытащил оттуда коробок спичек. Медленно, медитативно, он снова разжёг трубку, действуя одной рукой и не сводя глаз с Лонни. У стены, на расстоянии вытянутой руки от кособокого стула, стоял двенадцатизарядный дробовик. Лонни ни на секунду не забывал, что он там стоит. И старый хиппи, по всей видимости, тоже.

В углу, ближе к скрипучей двери с многочисленными висячими замками, лежал на груде тряпок беспородный пёс. Он поднялся с лежанки, отряхнулся, потянулся, показав матово-каштановую шерсть и неизбежный грязный слюнявчик вокруг шеи. Потрусил к старому хиппи, клацая выпущенными когтями по разбросанным вокруг и покрывавшим большую часть пола жестянкам, положил морду тому на бедро и снова затих, время от времени поглядывая на Лонни.

Хиппи с отсутствующим видом погладил пса по голове. Безоглядное доверие животного этому человеку неожиданно успокоило Лонни.

Он оглянулся. Хижину заполняли стеллажи с пыльными ржавыми инструментами и фенечками разных сортов: от обычных гвоздей до свитых из раскрашенной проволоки и какого-то хлама кукол. Между кособокими полками разной длины и высоты проглядывали стены. На затянутом паутиной постере молодой Мик Джаггер и удивительно похожий на человека Кит Ричардс позировали в костюмах восточных сатрапов на психоделическом фоне. Джаггера с Ричардсом обрамляли прибитые к стенам в случайном порядке дорожные знаки со следами пуль, газетные вырезки, выцветшие до оттенка слоновой кости, испещрённые пометками от руки со множеством восклицательных знаков.

Ну да. Похоже, что этот чувак и впрямь старый хиппи-сумасброд.

— Ты... нашёл меня? — выдавил Лонни.

— В миле к западу, где-то так. Мы с Джерри какое-то время за тобой наблюдали. Ты был не в себе. Ты полз и говорил сам с собой. — Хиппи испустил ароматный клуб марихуанного дыма. — Ты прополз прямо через моё поле и даже не оглянулся на марихуану. Ты либо не любишь, либо не умеешь её смалить. Или тебе было очень плохо. Ты знаешь, а ты первый, кто оттуда выбрался после того киноактёра. Ему я тоже помог. Там в холмах вокруг Ранчо полно могил. Хочешь?

Он предложил Лонни трубку. Лонни покачал головой, опасаясь, что затяжка его прикончит.

— Ты... — Он облизал губы. — Говорить тяжело...

— Одна причина в том, дружок, что ты обезвожен. Вторая, наверное, в том, что ты пытаешься кое о чём не думать и занимаешь свои мозги всякой хернёй. Тебе рано или поздно придётся об этом задуматься, бро, но лучше в другой раз, да. Ты что-то очень плохое видел, да, бро? Ага. Дьяволовы Хуесосы. Червивые Хуесосы. Да-а.

Лонни не хотелось лишний раз тревожить воспоминания согласием, но он кивнул.

— У тебя кофе есть? — выдавил он.

Хиппи перестал раскачиваться на стуле и так резко наклонился вперёд, что Лонни испугался, не обидел ли чем старика. Но чудак дружелюбно ощерился и проворчал:

— Да что за вопрос, конечно, есть! Я считай что только за кофе в город и выбираюсь, ну, ещё за аспирином. Я выбираюсь туда дважды в год, с постоянством морового поветрия! Так точно, сынок, кофе есть! Я тебе такой кофе заварю, что у тебя волосы на затылке дыбом встанут, и ты поскачешь, как резвый жеребчик! О, срань Господня!

Митч пытался припомнить, как попал сюда, и не мог. Насколько ему представлялось, он всю жизнь провёл в затуманенной комнате, на постели с Эвридикой, и это было всё. Вместо стен в комнате был клубящийся вокруг ложа туман. Подняв голову от тяжёлых, потных и окровавленных грудей Эвридики, ему иногда удавалось внимательнее вглядеться в туман и различить там калейдоскопически мелькающие изменчивые тени, формой похожие на людей. Тени ласкали себя и глупо выкобенивались, вроде как танцевали. Затем снова опускался туман, и разряд наказания возвращал его к Эври, он вонзался в неё, нисходила Награда, и он чувствовал, как питаются его наслаждением существа за туманной завесой — но ему было так хорошо, что это не имело никакого значения. Он старался не замечать, что Эвридика перепугана до смерти, как маленький ребёнок, а на лице её написано страдание, он всецело отдавался ощущениям, чтобы не чувствовать глубочайшей боли, такой, что словами не выразить, боли, гнездившейся у самых корней Митчева естества. Не надо думать о боли, и тогда со временем она, быть может, утихнет. Правда, он был уверен, что не утихнет она до тех самых пор, пока оба они, он сам и Эвридика, не падут замертво.

Трасса в окрестностях Малибу

«БМВ» закладывал повороты на скорости пятьдесят миль в час, но Лиза водила машину лучше Прентиса. Впрочем, его теперь мало что тревожило. Он будто спал с открытыми глазами. Даже саднящая боль в руке оставила его, полностью изгладилась. Он пристегнулся к пассажирскому сиденью, позволив ветру ерошить волосы и насвистывать в ушах. Через разрывы облачности на него глядели несколько звёзд. Лиза, конечно, просто отпад. Ей стоит только коснуться его, и всё, он пропал. Наверное, это и есть любовь. Что там Кенсон про неё говорил? Он попытался припомнить, но не смог.

— О чёрт, — сказала Лиза.

Он поднял голову. По трассе им навстречу катилось серое облако, плюясь струями дождя, а ведь крыша машины поднята. Через пару секунд их накрыло ливнем, Лиза потянулась опустить крышу, нажала на рычаг, но крыша не опустилась полностью, и салон «БМВ» забрызгивало. Лиза чертыхалась себе под нос, одной рукой удерживая руль, а другой пытаясь силком поставить крышу на место.

— Может, лучше так? — сонно предложил Прентис, поёжившись под налетевшим с моря холодным дождём. И потянулся помочь.

— Не трогай! — окрысилась девушка. — Она такая непрочная, еле-еле на место поставила... чёрт подери... А у нас нет времени толком её опустить...

К чему такая спешка? удивился он. Такое впечатление, что она торопится меня довезти, прежде чем...

Прежде чем что?

Почему в голове появилась эта мысль?

Дождь бил ему прямо в лицо, и у Прентиса возникло очень странное ощущение — как если бы он только сейчас проснулся, очутившись в её авто. Он помнил, как встретил Лизу, поговорил с ней и сел в машину, однако ему это казалось не вполне реальным.

А что тогда реально? Внезапно Прентиса охватила уверенность, что реальны по крайней мере некоторые моменты в рассказе Кенсона.

А вот история Лизы про зедриновую зависимость перестала казаться ему такой уж убедительной. Теперь она походила на побасёнку.

Может, сочетание колких ледяных струй дождя и Лизиной враждебности выдернуло его из одури, которой он даже не замечал, пока не стряхнул её.

Как я сюда попал? удивился он. Он же собирался ускользнуть от Лизы с Артрайтом. Как вообще я мог поверить в эту шитую белыми нитками байку про клинику детоксикации? Как я умудрился сесть к ней в машину после того, что услышал от Кенсона?

И почему, продолжал думать Прентис, Лиза приехала одна, без Артрайта?

Лиза мне предназначена, явилась мысль. (Кому явилась? Ему? Или Эми?) Он идеально подходит для такой, как Лиза. Как раз на такой крючок он бы с готовностью попался.

Типичная приманка. Ключевой момент. Почему? А кто его знает. Он такого типа. Он кое к чему пристрастился. Это началось задолго до того, как Лиза без особых усилий его обольстила. Он вдруг увидел неразрывную цепь причин и следствий, тянущуюся в прошлое, в дни его совместной с Эми жизни в Нью-Йорке.

Началось всё с его привычки слепо увиваться за девушками. Отчего он изменил Эми? Из-за её болезни или потому, что предлог подвернулся? Выпадало время, когда он был с Эми очень счастлив, а случалось и так, что это счастье его пугало.

(Машину опасно занесло на скользкой трассе, но Лиза удержала её и выправила курс, а тут и прямой участок начался. Улучив момент, девушка опустила крышу до конца. Прентис, думая о своём, помог её закрепить.)

С Эми из его жизни исчезло нечто невосполнимое — гораздо большее, чем постоянство, принесённое им в жертву своеволию. Новые отношения, новые интрижки казались ему недостаточно... достоверными. Он вспомнил реплику одного из персонажей какого-то своего сценария:

Джек: Женщины — как распахнутые двери. Они ведут в иной мир, ландшафт которого в каждом случае разный, его образует совокупность отличительных черт личности, вкусов, привычек, желаний, ощущений её в моих руках и меня в её объятиях... Что до меня, то я всего лишь исследователь. Одного непознанного фронтира мне недостаточно...

Он вспомнил также, как отреагировала Эми, прочтя этот фрагмент:

— Исследователь? Какой удобный эвфемизм ты отыскал.

Эвфемизм для бабника. Человека, который жить не может без походов налево. Мужчины, которому периодически требуется подтверждение своей сексуальности со стороны новой девушки. Но было в нём и ещё что-то, субстрат, подстилавший похоть. А именно — затаённый гнев на всех женщин.

Пассивно ёрзая на пассажирском сиденье «БМВ», отстранённо слушая, как что-то рядом говорит Лиза, обращаясь к нему, пытаясь снова отвлечь его внимание, Прентис чуть рассудка не лишился от неожиданно накрывшей его с головой нечеловеческой, безмерно трагичной тоски по Эми. И тогда словно бы отдёрнулась застившая ему глаза мембрана. Повернувшись к Лизе, он постиг, что все фильтры на миг опали с его сознания. Он увидел Лизу подлинную. Увидел её духовным и в некотором эфирном смысле физическим зрением.

Изо рта у неё проросла тошнотворно-липкая, серебристо-серая червеобразная протоплазменная структура, оплела глаза, высунулась в точках психического давления на висках и горле: червь завладел ею, пророс сквозь её организм, и когда девушка, в свою очередь, обернулась к Прентису, миноговидная, клыкастая, окольцованная пасть червя повернулась вместе с ней. Многослойная полупрозрачная сущность, толстая, как шланг огнетушителя, свернулась в её теле, как червяк в куче гнили, проскальзывая через неё, извиваясь, корчась, будучи одновременно частью Лизы и функционируя независимо, потому что Лизе это ничуть не мешало спокойно управлять автомобилем... Вместо глаз у червя были кластеры полипов, неспособные выражать человеческие эмоции, но Прентис явственно ощутил, что червь настороже и голоден.

Он завопил, как ребёнок, наступивший на скорпиона. Дёрнулся, рванулся к рулю, схватился за него, выкрутил машину к растущим на обочине колючим кустарникам, движимый бездумным желанием вырваться. Что угодно, лишь бы вырваться из автомобиля.

«БМВ» рванул, и Лиза вскрикнула от яростного изумления. Перед лобовым стеклом мелькнул указатель на бетонном пьедестале, пестрящем галькой, и машина врезалась в мансаниту. Ветки отяжелели от ливня и обрушились под двойным напором ветра и авто. Он услышал тошнотворный тупой удар — это Лизу сорвало с водительского сиденья и стукнуло о ветровое стекло, да так, что то забрызгалось её кровью. Машину унесло ещё дальше в кусты, двигатель чихнул напоследок и сдох. Прентис едва замечал, что ранен сам: ему рассекло лоб. Что Лиза ранена очень тяжело. Он заскрёбся о дверь, ничего не видя перед собой от слепящей боли. Лиза поймала его за локоть и зловеще зашипела. Он не осмелился обернуться, но резким движением вырвался из её хватки и вышиб дверь, наконец, вывалившись наружу. Каждое движение усиливало боль в голове. Не раздумывая, он кинулся в кустарники и побежал вверх по склону холма. Лиза что-то кричала ему вслед, но непохоже было, что она его преследует.

Пробежав не меньше четверти мили, он выбился из сил, остановился, чувствуя, как тяжело бухает в груди сердце, и оглянулся. Долго протирал залитые водой глаза, прежде чем насилу сфокусировал взгляд. Уже совсем стемнело, но с вершины холма исходил слабый свет. Там стоял домик. Ранчо? Слишком темно и пасмурно, чтобы сказать наверняка. Впереди тянулась усыпанная гравием тропинка. Немного левее того места, где стоял Прентис, она разветвлялась. Он вылез на тропинку и нерешительно затрусил к развилке. На губах ощущался вкус разбавленной дождём крови, стекавшей со лба. Он долго стоял, щурясь на развилку. В голове не было ни единой разумной мысли.

Пойти по одной из отходящих от развилки троп или вернуться на трассу в обход?

Взберись на холм, потом поверни направо, сказала Эми. Он совершенно отчётливо слышал её голос. Ищи красный пикап...

Прентис пошёл от развилки направо, осторожно ощупывая рассечённый лоб. Брёл он более или менее вслепую, размышляя о Лизе. Интересно, способна ли тварь выбраться из её тела и взобраться на холм следом за ним?

Ливень перешёл в моросящий дождик, но Прентис уже вымок до нитки, одежда отяжелела и потемнела. Прямо перед ним, справа от тропинки, горел слабый жёлтый огонёк. Это керосиновая лампа светила из маленького закопчённого окна однокомнатной хибары. Рядом с хижиной он различил очертания пикапа.

Калвер-сити

Гарнер отыскал нужный дом без особого труда. Но ему никто не открыл, внутри было темно и тихо. Он стоял на тёмной площадке, пытаясь сообразить, что делать дальше. Наверное, раздобыть что-то из еды и возвращаться. У него ещё оставалось немного денег. Он проголодался, треснувшие рёбра отчаянно ныли, как, впрочем, и нос, и голова. Ему нужно было поесть и закинуться кодеином. Впрочем, от кодеина желудок возмутится, да и пищу, скорей всего, не примет. Не заслужил он еды. Судя по всему, что Гарнер выяснил, гнусный ублюдок сейчас морит Констанс голодом в каком-то подвале.

И ещё раз окатила его с головы до ног волна посткокаиновой ломочной депрессии.

Про эту депрессию он позабыл в мгновение ока, когда кто-то наставил ему в затылок ствол. Гарнеру ничего умного не пришло в голову, но он всё равно сказал:

— Вы очень тихо ходите. Я не услышал, как вы подошли.

— Я тут увидел, как ты возишься с ручкой моей двери, ну и взял из машины пушку, а подобрался, да, реально тихо. Сработало, прикинь.

Гарнер извернулся так, чтоб уголком глаза увидеть парня. Худощавый, узколицый, с крупным носом. Явно не глупец. На лице триумфальное выражение. Он, кажется, из тех, кто любит пушки, вот только случая пострелять всё не выпадало.

— Во сколько ещё домов ты влез? — спросил парень.

— Я понятия не имею, зачем дёргал ручку, — устало ответил Гарнер. — Я честно не знаю. Я после кодеина, у меня в мозгах каша. Вы Джефф Тейтельбаум?

Парень мгновение смотрел на него с искренним изумлением, потом ухмыльнулся.

— Умеешь читать по почтовым ящикам? Маладца!

— Я хреново выгляжу, да? Я целую вечность не брился. У меня все волосы выдрали перевязками. Смахиваю на бомжа. И воняю, как бомж. Едрит твою, да я чувствую себя, как настоящий бомж!

— Перевязками... — У Тейтельбаума явно оформилось какое-то умозаключение. — Иисусе Христе! Да ты из тех конченых психов, которые Кенсона замучили!

— Не знаю я никакого Кенсона. Я сюда пришёл, потому что... произошло убийство. Убили детектива по фамилии Блюм. Я нашёл тело Блюма у него на квартире... и вот...

Челюсть Тейтельбаума отвисла. Он отступил на шаг и осторожно опустил пушку. Гарнер повернулся и присмотрелся к оружию внимательнее.

Срань Господня, да это же «магнум-357».

— Тебе сейчас сильно нужна эта пукалка? — осведомился Гарнер. — Такая пушка не только продырявит мне башку, если что, но и выбьет кому-нибудь оконное стекло. Судя по всему, ты на пушках немного сдвинут. Боюсь разочаровать, но после такого тебе едва ли позволят применить её вторично.

Тейтельбаум нахмурился.

— Ты что про Блюма знаешь? А?

— Я нанял его разыскать мою дочурку. А ты тоже потерял... мальчика? Митча, да? Я услышал твоё сообщение на автоответчике Блюма.

— Ах, вон оно что...

Гарнер заговорил быстрее, принуждая себя игнорировать пушку.

— Кто бы ни совершает убийства... Мокруха... он похитил мою дочь и воткнул её отрубленный палец в груду чьих-то останков. Блюм полагал, что имеется связь между этими убийствами и кем-то по фамилии... Денвер.

— Там какой-то культ, — начал Тейтельбаум и яростно затряс головой. — Мать твою дивизию, не могу поверить, что обсуждаю эту неебическую чухню с...

— С уличным вором? Меня самого ограбили, вот и всё. Меня избили и ограбили. Мне даже помыться было негде. Слышь, чувак, они украли мою дочь. И я хочу знать всё, что известно тебе!

Окрестности Малибу

Она приучилась утаивать свои чувства. Но Констанс ненавидела Эфрама глубоко и страстно.

Даже сейчас её к нему тянуло. Не только из-за Награды. С Эфрамом было безопаснее, чем с этими людьми, в этом месте. В этой слабо освещённой комнате с по меньшей мере гротескной мебелью. Эфрам, кстати сказать, едва ли позволил бы ей так долго смотреть на подобные ужасы. Он бы уже покончил с ними, пускай и по не вполне благородным соображениям. Он расценивал их как... как он там любит говорить? Эстетически неприемлемые или что-то такое.

Кровать была сделана из человечины. Из кусков человеческих тел. Для рамы кровати использовали кости, а для опор — фрагменты ног. Большая часть обрубков потемнела от времени. Но кожа поверх матраса (а чем же набит матрас?) выглядела совсем новой. Её содрали с чернокожего мужчины, совсем молодого, почти мальчика. Она видела перевёрнутое лицо мальчика на одной стороне матраса. Веки наскоро сшили грубыми стежками.

В комнате воняло.

В центре кровати вяло совокуплялись подростки — белый мальчик и чёрная девочка. Трахались и царапали друг друга ногтями. Констанс тошнило от этого зрелища, не приносившего никакой Награды: к ней отчасти вернулось естественное омерзение. Но Больше Чем Человек, Баллошка, «Палочка-Выручалочка», и женщина, у которой из лица росло что-то белое, хотели, чтоб она смотрела, требовали, чтоб она смотрела. Они стояли по другую сторону кровати. Они забавлялись. Ей подумалось, что они её, вероятно, к чему-то готовят. Ей было всё равно. Ей хотелось только вернуться к Эфраму и укрыться за его спиной.

На кровати произошла внезапная, как обрушение карточного домика, перемена: мальчик обмяк.

— Слишком много крови потерял, — заключил Палочка-Выручалочка, обследовав тело. — Умер.

— А теперь, — сказал Больше Чем Человек, — твоя очередь. Констанс, залезай. Митч мёртв, и Прим инициирует тебя, и станешь ты как одна из нас.

— Нет, спасибо, — вежливо ответила Констанс.

Больше Чем Человек расхохотался.

— Отличная видимость моральной победы!

Что-то замерцало вокруг головы Больше Чем Человека. Она видела, что эта штука похожа на слизня с морского дна, такая же, как у его жены, только поменьше. Тварь потянулась к Констанс, будто ожившая струйка слюны. Она отпрянула. Дверь за её спиной была заперта.

— Добро пожаловать на вечерии-и-и-и-инку! — издевательски пропел Больше Чем Человек.

Палочка-Выручалочка сказал что-то по-немецки. Женщина с торчащей из головы улиткой ответила на том же языке — негромко, сдавленно, потом всхлипнула, подняла платье и...

Констанс отвернулась. Худая негритянка на кровати из человеческих обрубков рыдала.

— Митч... Митч...

Мальчишка был мёртв. Негритянка пыталась сбросить с себя его труп, но не могла. Слёзы текли из её покрытых коростяным налётом, покрасневших глаз, стекали по растрескавшимся губам, и она тщетно пыталась перевернуться. Констанс снова отвернулась. Она не хотела никому желать зла. Она ничего не хотела чувствовать. Если почувствует хоть что-нибудь, откроется...

Желтовато-серебристое щупальце дотянулось до неё.

В замке что-то скрежетнуло, и дверь открылась. Она обернулась.

На пороге стоял Эфрам, но вид у него был сломленный.

— С меня хватит.

Он швырнул ключ на пол.

— Я... согласен сотрудничать, Сэмюэль.

— В последнее время ты сделался на удивление покладист, — захихикал Сэм Денвер. — Спасибо, Констанс. — Щупальце втянулось в его голову, как втягивает рожок улитка.

Денвер отстранил Палочку-Выручалочку и подошёл к жене.

— Итак, Эфрам, что ты можешь для неё сделать?

Видя, что существа потеряли к ней интерес, Констанс передвинулась ближе к кровати. Она сама не знала, почему, но чувствовала, что так надо. Возможно, в ней приоткрылась какая-то дверца. Она отпихнула труп белого мальчика, перекатила его на край кровати, ближний к Денверу, подальше от негритянки. Девочка заскребла ногтями по коже, стараясь скатиться с жуткого ложа, и на расстоянии трёх дюймов от её лица очутилось мумифицированное лицо чёрного мальчика, красовавшееся на матрасе. Негритянка вскрикнула, узнав его, и Констанс тут же распознала родственные черты.

Это был её брат.

Негритянка закрыла лицо руками, разразившись неконтролируемым потоком кровавых слёз. Констанс помогла ей встать и оттащила в сторону. Девочка, не издав ни звука, упала и забилась в корчах. Констанс подумала, не позволит ли Денвер им двоим выползти за дверь.

Эфрам смотрел на старуху.

Это, наверное, миссис Денвер, Джуди. Бывшая миссис Штутгарт. Эфрам что-то с ней делал силой своего разума. Он скорчил печальную гримасу и покачал головой.

— У меня недостаточно сил. Они слишком прочно к ней присосались.

Денвер угрюмо кивнул.

— Тогда катись отсюда и оставь девушку.

Эфрам помедлил, потом забормотал себе под нос. Констанс поняла, что это заклятие. Он вызывал...

— Нет, — сказал Денвер. — Если сам не справишься, даже не пробуй.

— Но другого способа не существует, — безучастно отозвался Эфрам, на миг остановив заклинание. — Безымянный Дух оторвёт их от неё. У меня не хватит сил сделать это в одиночку.

— Безымянный Дух! — горько рассмеялся Денвер. — Пикси, а кто такой твой Безымянный Дух, чтоб его черти взяли? Ты знаешь, что он с ней сделает? Или тебе именно того и надо?

Эфрам перестал бормотать и воззрился на Денвера.

— Ты что сказал? Ты что имеешь в виду — кто он такой?

Денвер покачал головой.

— Как ты можешь впадать в такой самообман? Но, разумеется, он бы тебе не позволил... Эфрам, да будет тебе известно, что твой драгоценный Безымянный Дух — всего лишь Акишра. Повелитель Акишра. Самый могучий из них, но, в конечном счёте, всего-навсего Акишра.

— Нет!

Констанс ещё не доводилось видеть Эфрама таким дезориентированным. И настолько напуганным. Она покосилась на дверь. Девочка за её спиной — Господи, как от неё воняет, несёт гниющей кровью, дерьмом и чем-то похуже... — поднялась на колени, но идти не могла. Констанс её было не утащить, но бросать негритянку здесь она не хотела.

Что я делаю? подивилась она. Может, я слишком долго без Награды, и начинается ломка. Это ощущение...

— Ты думал, я клюну на твою уловку, Денвер? — с натянутой усмешкой спросил Эфрам. — Я бы знал.

— Ты и вправду не видишь их? — протянул Денвер. — Линии контроля? Я думаю, он не хочет, чтоб ты их замечал. Тогда сам взгляни. Здесь, под нашим влиянием, ты можешь их увидеть...

Эфрам поднял глаза и шокировал Констанс стонущим визгом. Девушка проследила его взгляд: словно нити от марионетки, тянулись от головы Эфрама дюжины тонких полупрозрачных щупалец, которые теперь пришли в движение, заколыхались, заволновались и действительно приобрели сходство не с нитями кукловода, а скорее с маленькими щупальцами, что свисают с бахромы крупной медузы.

Они уходили в голову Эфрама. Тонули в ней. Они пронизали всё тело Эфрама и тянулись из него в потолок. Из этого мира в иной. Разумеется, они не были вполне материальны — это сразу было видно. Но они там были.

— Ах ты самовлюблённый старый хрен, — проговорил Денвер. — Ты вообразил себя лучше нас всех из-за своего непомерно раздутого таланта? Ты решил, что с тобой контачит некий благостный бог тёмных измерений? Ты ошибся, жопоголовый мудак. Это всего-навсего крупнейший из Акишра. Магнус. Он с тобой играет. Он поддерживает в тебе иллюзию свободы действий, а сам то натягивает нити, то ослабляет. Он переместил тебя сюда. Он манипулировал тобой так, чтобы привести тебя в Лос-Анджелес. О да. Та самая тварь, которую ты призывал на Мокруху. И что, хочешь её сюда притащить? Сейчас? Ты выжил из своего напыщенного умишка.

— Хочу, — каркнул Эфрам. Лицо его побелело. — Да. Если уж на то пошло, да. И пускай он исцелит нас всех.

И он произнёс ещё три слова.

Потолка не стало. Он сперва сделался прозрачным, а потом полностью истаял. Вместо него появился дым, словно бы живой, созданный из десятка тысяч микроскопических безвеких глаз. Констанс почудилось, что в контурах дыма она узнаёт человеческие фигуры, захваченные вихрем, будто птицы бурей. Прямоугольник потолка рассеялся, уступив место бесконечной вышине захламлённого ожившего неба. С него низвергалась сверкающая всеми цветами радуги туша твари, которая прежде играла роль Безымянного Духа. Акишра-Магнус медленно снижался к ним. Констанс он показался похожим на исполинского пластилинового кальмара, чья верхняя часть терялась в курящейся плотным дымом черноте беззвёздного пространства; монстр втягивал некоторые щупальца, другими сучил, и окутанный полипами, сияющий по краям, мерзко-липкий огромный рот его постепенно открывался.

По комнате пронёсся мощный порыв ветра. С ним пришли рёв и запах перегретой электропроводки, и воздух наполнился статическим электричеством, так что у Констанс волосы встали дыбом, а «Безымянный Дух», астральная тварь, сделавшая Эфрама своей марионеткой, снизился и завис над госпожой Штутгарт, окружив её своей тонкой полупрозрачной мембраной. Но старуху было видно сквозь дымчатую плёнку, и вдруг она освободилась от бремени — клубок Акишра сорвало с её головы. Старуха залилась слезами благодарности... и её лицо начисто содрало с черепа, потянуло вверх, но глаза на миг задержались в глазницах, отразив ужас и ошеломлённое понимание. Тут череп взорвался, и Эльма Штутгарт превратилась в кучу плоти и костей.

Денвер меж тем медленно пятился от неё, таща за собой Палочку-Выручалочку.

Кровать, сложенная из человеческих обрубков, подскакивала от проходящего через воздух комнаты электричества, разламывалась на части, дёргалась от рефлекторного возбуждения полусгнивших нервов, отплясывая спазмическую тарантеллу разъединённых телесных обломков. Констанс стояла у двери, не в силах двинуться с места, парализованная неподъёмной психической тяжестью зрелища.

Она видела, как Эфрама трясёт и выкручивает, а глаза его закатываются на лоб. Магнус втягивал его в себя. Эфрам сопротивлялся, перекрикивая ревущий ветер словами, которые Констанс узнала: как-то вечером он заставил её читать вслух Ницше.

— Красота сверхчеловеческого естества...

Он задохнулся, набрал воздуха и завопил снова:

— ...явилась мне, как тень...

Вцепился в дёргающуюся ногу, бывшую частью кроватной рамы, потом вроде бы принял решение и отпустил её, чтобы закончить цитату:

— ...что мне теперь боги!

Эфрама медленно, неторопливо втягивало в утробу Магнуса. На черепе и шее его открылись новые раны, оттуда полилась кровь. Сотнями маленьких потоков вытекали из его тела кровь и мозг, а душу выжимал ненасытными щупальцами повелитель Акишра.

Вот исполинская пасть устремилась к нему. Констанс показалось, что она уловила смутное видение: единственное опалесцирующее око со щупальцами вместо ресниц, фрагмент лица, искажённого отчаянием, облик существа, которое давным-давно, тысячелетия назад, было человеком, а ныне, полуразрушенное, истерзанное, мучилось невыносимым, гложущим, неутолимым, бессмысленным голодом в бездонной межзвёздной пустоте.

Эфрам тоже заметил это лицо и, кажется, понял, что ему суждено. Он снова принялся кричать и барахтаться, стремясь вырваться. Лицо его исказила гримаса: он пытался оторвать чудовище от себя силой своего таланта. Но то без особого труда подтянуло его ещё ближе. Констанс стало почти жалко Эфрама... и её потащило следом за ним, пронзило электрическим разрядом Награды, повлекло в утробу Магнуса: тяга эта передавалась через Эфрама, но исходила от самого властелина Акишра. Раз она связана с Эфрамом, то и уйти должна вместе с ним. Так просто. Приговор не обсуждается...

Нет, уходи, дорогая. Больше, чем меня, оно жаждет тебя. Ступай, донёсся из ниоткуда голос Эфрама. Найдём же слабое утешение, разочаруем его хоть немного.

Она ощутила, как Эфрам отпускает её. Ментальные пальцы соскользнули с панели управления её мозгом. Она почувствовала холод, тошноту, тоску и облегчение.

Эфрам ещё раз попытался вырваться. Крикнул:

— Ich bin der Übermensch![64]

Услыхав это, кто-то рассмеялся, но она не видела, кто именно.

Потом Эфрама утянуло в пасть Духа.

Констанс снова обрела способность передвигаться. Она развернулась, дёрнула негритянку, поднимая её на ноги. Денвер и Палочка-Выручалочка давно уже сбежали из комнаты. Констанс тащила стонущую девочку против ветра, в холл.

Ветер ревел, хлопал дверью, туда-сюда, туда-сюда, то открывал, то закрывал. Денвер и слуга его жены выжидали на безопасном расстоянии. Палочка-Выручалочка рыдал, тихо повторяя:

— Эльма... Эльма...

Констанс почувствовала, как Эфрама разрывает на части, ощутила вспышку высвободившейся ненависти: своей. И страдание: его. Её собственная скрытая ненависть, его тайное страдание. Она взвизгнула, как разъятая на столе вивисектора кошка, оскалилась на Больше Чем Человека — приготовилась прыгнуть на него и перегрызть Денверу глотку.

И тут тяжесть, подобная наваленной горе, исчезла. Её не стало.

Из комнаты за спиной Констанс раздались два омерзительных хлюпающих звука. Это обвалились на пол из воздуха два человеческих тела, забрызгав комнату, обломки кровати и труп белого мальчика кровью и дерьмом. Констанс оглянулась. Комната опустела, если не считать гротескной кучи обломков кровати и более свежей, ещё дымившейся, груды перемешанных до неузнаваемости останков пары тел. Потолок водворился на место, как и затянувшая углы паутина. Безымянный Дух, Магнус, Акишра, богоподобный хищник астрального измерения, ушёл. Пока что. Он отступил и залёг в засаде.

Я бы радоваться должна, что Эфрам сдох, подумала вдруг Констанс и слабо улыбнулась. И, едрит же ж вашу мать, я радуюсь. Я чертовски радуюсь.

В ней толчками закипела лютая ярость. Она аж закачалась, пол словно бы ушёл из под ног, хотя в действительности в доме воцарилось относительное спокойствие. Она медленно развернулась ко входной двери. Это легко, сказала она себе. Просто иди. Ни о чём не думай. Уходи.

— Нет, — сказал Больше Чем Человек. Он достал из кармана плаща пистолет. Щупальца той твари у него в голове сделались невидимы, но Констанс знала, что они на месте и взведены, подобно курку пушки.

— Нет, — повторил Больше Чем Человек. — Ты останешься здесь. Мы позабавимся.

— Вон снова пошёл с пустотой говорить, — сказал Лонни.

— Он часто так делает? — лениво проворчал Прентис, прижимая к израненному лбу вымоченное в холодной воде и выжатое старое полотенце. — Я тоже так умею.

Они с Лонни сидели в углу хибары, освещённом лучше остальных. Прентис расположился на койке, Лонни сел на шаткий стул рядом. Пёс лежал у закрытой деревянной двери, что-то ворча сам себе.

— Почти рассвело, — продолжал Лонни. — Чёртов Дракс торчит там с полуночи. Анашу смалит и жуёт плоды кактусов. И без умолку говорит с теми куклами на сторожевых постах. У меня мурашки по спине от этого дела. А если у него поедет крыша? Он же запросто сюда зайдёт и покрошит нас из дробовика. Ты уверен, что не хочешь спать? Надо б тебе поспать.

— Уверен. Как я могу спать под твою колыбельную? Дескать, старый чокнутый хиппи войдёт среди ночи и замочит меня. Блядь. Да, и ещё, я что-то такое припоминаю, что после контузии не рекомендуется спать некоторое время. Если у меня контузия, конечно...

— Так давай мы тебя к доктору отвезём, чувак, в чём задержка?

— Нет. Дракс говорит, что сегодня он начистит им задницы. Давай подождём.

— Ну, если ему, э-э, всё не примерещилось.

Поморщившись, Прентис встал и подошёл к окну, выглянуть наружу. Там сидел Дракс. На корточках, скорчившись между двух своих керосинок. На свет ламп летели крохотные насекомые, обжигались, летели снова. Рассвет добавил к чёрной стали небес алюминиевые оттенки. Дракс произнёс что-то неслышное, нахохлившись, выслушал ответ. Покачался на пятках, беззвучно смеясь, реагируя на то, что ему одному было доступно. Встал, потянулся, глядя на горизонт. Пристально посмотрел на белый полумесяц солнца, только что показавшийся из-за линии холмов. Повернулся, подхватил с земли керосинку и дробовик, зашагал обратно в хижину.

Дракс открыл дверь плечом — руки у него были заняты лампой и короткостволом. Он, однако, задержался поглядеть на Прентиса и неожиданно усмехнулся.

— У твоей жены отличное чувство юмора. Давно со мной никто так классно не шутил.

Он пошаркал мимо Прентиса к дровяной плите в углу, подвесил лампу на крючок и налил воды в кастрюлю, стоявшую на верхнем уровне плиты. В кастрюле он варил кофе. Немного воды выплеснулось на случившуюся рядом сковородку и зашипело.

Прентис уставился на него и в следующее мгновение, не обращая особого внимания на прислонённый к плите дробовик, выплюнул:

— Ах ты говнюк.

Дракс важно кивнул, заколыхав бородой.

— Её зовут Эми, правильно?

Прентис вздрогнул.

— Ты её имя от кого-то узнал. От Лонни, скажем.

Лонни фыркнул.

— Да я только сейчас от тебя впервые слышу имя твоей экс, чувак. Дракс и с Орфи говорил, чтоб ты знал, и пересказал такие штуки, которые только от Орфи мог услышать.

Не то чтобы Прентис не верил в сверхъестественное. Не после того, что увидел в машине. Но ему не хотелось верить, что Эми... так близко. Словно она за ним кралась.

Дракс меж тем взялся за один из шести сдвинутых вместе ящиков, где хранились среди прочего запасы кофе, вытащил мешочек, открыл его и сыпанул чудовищную порцию в кастрюлю.

— Ну и хрен с ним, если не веришь, бро, — сказал он весело. — А ты сам подумай, как ты тут оказался? По воле случая? Ничуть не больше, чем этот пацан. Я тут кое с кем завёл дружбу...

Они выпили кофе. Прентис съел упаковку чёрствых печенек «Орео» из того же ящика, а от марихуаны отказался.

Задумчиво выцедив чашку кислого кофе, Дракс вдруг сорвался к двери, выбежал наружу и шумно выблевал на землю. Потом вернулся как ни в чём не бывало, вытирая бороду тыльной стороной кисти.

— Каждый раз со мной такая хрень, — пояснил он, — когда пейотля нажрусь, а потом кофе налакаюсь.

К изумлению Прентиса, после этого Дракс выпил ещё одну чашку кофе.

Поев, все потянулись из хибары справлять нужду. Прентису стало лучше. Он нассал в сторону ранчо Денверов, скрытого, впрочем, от взоров склоном холма, деревьями и расстоянием, потом в ту сторону, где разбилась машина Лизы, и плюнул в каждом из этих направлений. Ему стало совсем хорошо.

— А теперь, — возвестил Дракс, — я покажу тебе, как собираюсь уничтожить этих говноедов. Если нам хватит времени.

— Это ты о чём — если хватит времени? — подозрительно уточнил Прентис, шагая вместе с Драксом и Лонни вдоль стены хибары в неверном синюшном свете раннего утра.

— Они там плодятся, как бешеные, — сказал Дракс, — и ежели слишком расплодятся, нам кердык. Нулана! Вот и пришли. Что скажешь?

Он величественно указал в примерном направлении потрёпанного красного пикапа «Форд» 1959 года выпуска. Бока машинки проржавели, и с них облезла краска. Лобовое стекло отсутствовало. Покосившаяся крыша кабины была вручную подтянута проволокой. Протекторы на шинах были огроменные, вынесенные по сторонам, да и сами шины какие-то несоразмерные. Не иначе, сняты со старого трактора, а для пикапа в жизни не предназначались.

— О чём? — снова уточнил Прентис, чувствуя, как возвращается и начинает колотить по вискам головная боль.

— О пикапе! — с горящими священным пылом глазами выпалил Дракс. — Вот как я их урою! Ну так что скажешь?

Трасса в окрестностях Малибу

Гарнер устал. Ему казалось, что каждый крутой поворот, заложенный кабриолетом Джеффа, отдаётся в его костях. Машина мчалась по фривею, между холмов проглядывало восходящее солнце, бросало зайчики Гарнеру в глаза. Он отвернулся к западу. У него всё болело: глаза, рёбра, ноги. Он чувствовал себя развалиной.

Но духом был твёрд. Он должен найти Констанс.

Джефф Тейтельбаум, сидевший за рулём, был посвежей Гарнера, зато Гарнер не так боялся. Гарнер ничего не боялся, кроме своей наркомании и смерти Констанс.

— Ты знаешь, Джефф, — заметил Гарнер, — их ведь может не оказаться там. Твоего Митча и моей Констанс. А что, если ты ошибся? Если Блюм ошибся? Тогда мы спокойненько искрошим в капусту ни в чём не повинных людей. — Они уже достаточно узнали друг про друга, чтобы Гарнер обращался к Джеффу по имени и на «ты».

— А Кенсона, по-твоему, кто убил? — требовательно спросил Джефф. — Кенсон говорил про Больше Чем Человека. Денвер и есть Больше Чем Человек. Блюм нашёл связь между Больше Чем Человеком и Мокрухами. Всё очень просто.

— Надеюсь, — сказал Гарнер. — Но я не стал бы на это особо рассчитывать.

Если мы ошиблись, подумал Гарнер, опять погибнут невинные. Но у него уже появилось особое чувство — долгие годы он ничего подобного не испытывал. Это было чувство предопределения. Даже коксовый рецидив, как теперь подозревал Гарнер, был предопределён. Ему требовалось снова опуститься на самое дно, чтобы узреть подлинный ужас творящегося там. Ему следовало столкнуться со своим маловерием, обуздать внутреннего наркомана. Он был покаран экскурсией по одному из кругов Гадеса, по Южному Централу, и затем возвращён к свету. Его чуть не засосало в топкую яму, но ему помогли сперва уличный мошенник, всучивший поддельный кокаин, а затем собрат-пастор, проповедующий на улицах. А затем он услышал это сообщение на автоответчике Блюма...

Лишь Господь управляет совпадениями, сказал ему Брик.

Его сюда привели. Его направили сюда, он знал точно. Однако понимал, что успеха и безопасности сие не гарантирует.

Печальная истина, по оценкам Гарнера, состояла в том, что Господь отнюдь не всесилен. Господь просто делает всё, что в Его силах. В большинстве случаев — не напрасно.

Ранчо Дабл-Ки, окрестности Малибу

Ни день, ни ночь. Темно, но не так, как подлинной ночью. Темно, как в густом тумане.

Плотный, густой туман собирался над Ранчо.

Констанс и не заметила, как он подтянулся. Теперь она смотрела, как пелена сгущается, сидя на деревянной скамейке возле кирпичной печи, где не было барбекю. Рядом с бассейном. На террасе сидела и нагая чёрная девочка, Эвридика. Она прижимала колени к груди и дрожала от холода.

Констанс пока не удалось выжать из неё ничего, кроме имени. Ну что ж, тоже неплохо.

Она удивилась туману. Она понимала, что туман не настоящий. Она его кожей осязала, дивилась, какой он скользкий и плотный. И такой густой, и такой тёмный.

Она видела, откуда пришёл туман. Он поднялся из бассейна. Поверхность бассейна была идеально гладкой, такой зелёной, что казалась почти чёрной. Временами под поверхностью что-то шебуршилось, не нарушая, однако, спокойствия воды. Оно исходило от нетерпения. Оно почти дождалось. Ему осталось совсем недолго.

Там были другие. Двое женщин и трое мужчин стояли у двери. В тумане они казались серовато-чёрными силуэтами. Первый мужчина трепал за ягодицы ту женщину, что пониже ростом. Другой самоудовлетворялся. Ей подумалось, что они глядят в её сторону, но она не бралась утверждать.

Сзади включилась музыка, и Констанс подскочила от неожиданности. Обернувшись, она увидела Больше Чем Человека и Палочку-Выручалочку со старым «гетто-бластером» Эфрама. Музыка была вроде бы иностранная, в ней слышался глухой рокот. Она поняла, что двое уже какое-то время наблюдали за ней. Смотрели на неё сзади.

Что они собираются с ней сделать?

Она размышляла, не покончить ли с собой, снова и снова. Она думала над этим всё время после смерти Эфрама. От Эфрама она освободилась. Денвер обладал некоторыми парапсихическими способностями, но с Эфрамом не шёл ни в какое сравнение. Он не мог парализовать её одним взглядом, как Эфрам. Можно было бы что-нибудь отыскать, что-то острое, и зарезаться, прежде чем они до неё доберутся и используют. Больше Чем Человек, продолжая смотреть ей в лицо, нахмурился, будто угадал ход её мыслей. Она торопливо заговорила, отвлекая его, о первом, что пришло ей в голову.

— Этот... туман., что это такое?

— Он предохраняет инкубатор от дневного света, — сказал Больше Чем Человек, мотнув головой в сторону бассейна. — Не то чтобы дневной свет им вреден, но он их раздражает. Он может замедлить процесс.

Она попыталась вспомнить, что Эфрам рассказывал ей об Акишра.

— Откуда... откуда они там взялись? Как они там вывелись? Я хотела сказать... они ведь не из этого мира, так?

— В каком-то смысле — из этого, — возразил Денвер. — Они обитают в двух мирах одновременно. До настоящего времени, однако, они были лучше проявлены в астральном измерении. — Он опустил глаза на её искалеченную руку и, не сводя взгляда с культяпки на месте пальца, рассеянно продолжил: — Теперь всё изменится, маленькая Констанс. Акишра больше не будут укоренены в далёком мире. После этого они обретут полностью физическую природу в мире нашем. — Голос его звучал задумчиво, покорно. — И проявятся везде...

Он мягко повторил:

— Буквально везде...

Ей подумалось, что эти слова должны бы её испугать, но Констанс уже ничто не интересовало, кроме бегства. Любым способом. Она подумала, как бы ещё заговорить ему зубы. Жаль, что Эфрам не научил её своему волшебству. Правда, у него совсем не было времени.

То здесь, то там возникали черви.

На Денвере и Палочке-Выручалочке проявились увитые щупальцами короны.

Поморщившись, она отвернулась к Эвридике. Спросила у Денвера через плечо:

— А можно Эвридике одеяло или что-нибудь такое?

— Нет, — ответил Денвер, — не думаю.

— Да хватит тебе дурить, — сказал чей-то голос, приближавшийся к ним. — А ну быстро дал девчонке одеяло.

Констанс обернулась поглядеть, кто это, и не узнала его.

— Констанс, — проронил Денвер, — это наш друг мистер Артрайт. Мистер Зак Артрайт.

— Такие обстоятельные церемонии реально ни к чему, — скучающим тоном заметил Артрайт.

— Она же никуда не спешит. Где Лиза?

— Надеялся, ты знаешь.

Денвер покачал головой.

— От неё ничего не слышно. А остальные?

— Они в главном доме. Перепуганы до усрачки, дилетанты несчастные. Через пару минут подтянутся.

— Отлично, — сказал Денвер и взглянул на Констанс. — Время почти настало.

Лесенка была из грубо скреплённых веток неравной длины. Пытаясь по ней взобраться, Прентис чувствовал себя персонажем одной из тех комедий эпохи немого кино, о которых начитался в книжке про загадочные голливудские вечеринки. Он уцепился крепче и продолжил восхождение. Наконец залез на верхнюю ступеньку, оседлал ограду. Лонни лез следом, надрываясь под тяжестью кабеля.

— Я всё продумал, — заверил их Дракс. Прентис только хмыкнул. Если под всё продумал понимать покорение ограды с помощью наскоро сколоченной из сучьев и сосновых веток лесенки два на четыре, то они явно по уши в дерьме.

— Мы по уши в дерьме, — пробормотал Прентис, — таково моё экспертное мнение.

Он так и слышал, как Эми говорит: Ты поступаешь правильно. И представил, что она карабкается рядом, придерживаясь за его локоть, горячо убеждая действовать по плану Дракса. Он уже около часа представлял себе Эми.

Глядя с забора на сгущавшийся вокруг ранчо Дабл-Ки туман, Прентис вслушивался в странную чужую музыку, которая доносилась из-за деревьев. Может, лучше было всё-таки выбраться на трассу и найти телефонную будку? подумал он. Вызвать Джеффа. Вызвать копов...

Но нет. Не после того, что поведал ему Лонни. Не было времени вызывать копов и оформлять ордер на обыск. И Лонни бы этого не потерпел.

Кенсон ему рассказал, Лиза ему продемонстрировала, Эми ему нашёптывала. Пути назад не было. Прентис на миг задержался на верхушке ограды, осторожно балансируя и придерживаясь за скрюченную ветку, вгляделся в затянутые туманом кустарники.

— Там вокруг дома какой-то дым, — шепнул он вниз, Лонни. — Может, пожар? Хотя на дым не очень похоже, честно говоря.

— Думаю, эти больные ублюдки какого-то бедолагу на гриле зажарили, — ответил Лонни, пожалуй, громче необходимого. — Йо, давай спускайся и тяни этот грёбаный кабель. Он такой тяжёлый, что я его больше не могу держать, етить твою...

Прентис поморщился. Спускаться? Он на это не подписывался.

— А если у них новая охрана?

— Вряд ли они бы успели его обратно склеить. Они слишком заняты своей неведомой ёбаной хуйней, чувак. Ты просто слезай и тяни кабель.

Прентис со вздохом повиновался, однако, улучив момент, оттянул концы колючей проволоки вниз, чтоб не напороться, соскальзывая. Перекинул ногу через ограду, покачался, перекинул вторую, бормоча сдавленные проклятия. Он давно уже так не напрягался.

Он приземлился на выставленные ладони и перекатился по грязи, подсознательно ожидая, что сейчас ему выстрелят в спину, или же на его глотке сомкнутся собачьи челюсти. Ничего не случилось, только вдалеке продолжала играть странная нескладная музыка. Он обернулся и посмотрел на Лонни, надеясь, что мальчишка не так перепуган, как сам Прентис. Выражение лица у Лонни было спокойное, но, судя по напряжённым плечам, он с трудом контролировал страх. Лонни пробросил ему остаток кабеля. Кабель был старый, ржавый, диаметром четыре дюйма, обмотанный толстой каучуковой изоляцией, ближний конец же его оказался закрыт самодельным колпачком из каучука и чёрной изоленты. Коснувшись кабеля, Прентис почувствовал электрическое поле, подавляемую мощь. Кабель тянулся на двадцать ярдов за спиной Лонни к катушке, на которую его намотал Дракс часом ранее, оттуда к другой катушке, а оттуда к ЛЭП, куда врубился хиппи.

И, подумал Прентис, если старый пердун не откроет главные ворота, то всё это насмарку.

Денёк намечался жаркий.

Из кустарников доносилось шелестящее жужжание какого-то насекомого, словно там угнездился патологический любитель игры на мараке. По ту сторону забора на камне грелась ящерка с зигзагообразным узором шкурки. Лицо Лонни было всё в грязных потёках от пыли и пота. Он был сердит и напуган до смерти. Прентис почувствовал невольное восхищение.

— Ты крутой пацан, — сказал он. Ему надо было сказать что-нибудь сентиментальное, неважно кому. Прежде чем отправиться навстречу судьбе с отчётливыми перспективами потери драгоценной жопы.

Лонни посмотрел на ранчо Дабл-Ки и сжал пальцы на рукояти старого шестизарядного «кольта» калибра 0.36, который ему дал Дракс. Револьвер висел у Лонни на поясе, в кобуре.

— Митч умер. И ты бы видел, какое было лицо у Орфи, когда они его...

— Откуда ты знаешь, что Митч умер?

— Мне Дракс рассказал. Погоди, ты тоже научишься ему верить.

— Лонни, ты и так достаточно нам помог, — сказал Прентис принуждённо. Он надеялся, что мальчик не прислушается к его совету, но продолжил: — Можем разделиться. Если хочешь, возвращайся в город.

Лонни перевёл взгляд на Прентиса. Тому почудилось, что на него наставили полицейский фонарь.

— Митч...

Он не сумел больше ни слова выдавить, иначе бы наверняка разрыдался или заорал что есть мочи от гнева.

Прентис кивнул.

— Понял. Тогда давай лезь сюда. Время почти настало.

Стояла ночь среди бела дня. Гарнер чувствовал, как у него на затылке волоски поднимаются дыбом от этого тумана. Во мгле было почти так же темно, как в густом дыму, но это был не дым. Туманом можно было дышать, хотя и без удовольствия: от него на нёбе оставался неприятный привкус. Гарнер держал пистолет, который за несколько часов перед тем был нацелен в затылок ему самому. Джефф Тейтельбаум оставил себе «Узи» — не совсем настоящий «Узи». Полуавтомат, ганзеры такие любят заказывать по почте на легальных основаниях. При каждом спуске курка барабан проворачивался, но пуль не выплёвывал.

Внешние ворота оказались без охраны, и Джеффа это, кажется, озадачило. Сломав замок, они пробрались к чёрным кованым внутренним воротам и перелезли на ту сторону. Теперь же, пробираясь в густых зарослях по соседству с каменной оградой, в облаке густого тумана, они вообще не видели, в какой стороне главный дом. Видимость в тени деревьев и кустов сократилась ярдов до тридцати, причём казалось, что чем ближе к дому, тем гуще и темнее мгла.

— А что, если этот грёбаный туман из какого-то захоронения токсичных отходов? — высказал предположение Джефф, когда они выбрели на дорожку, вымощенную кирпичом.

— Тогда мы бы от него раскашлялись, — заметил Гарнер, — а этого не произошло. Кроме того, если так, то мы всё равно уже набрали приличную дозу...

Он пожал плечами.

Что с Констанс? Она там? Жива ли? Может, лучше не искать ответов?

Прямо впереди, по одну сторону дорожки, тянулся эдакий туннель из роз. Вьющиеся стебли образовали сумрачный проход между дорожкой и шпалерами. В просвет между кустов Гарнер углядел, как там что-то метнулось. Гарнер, прежде чем стать пастором, носил пушку, но преимущественно напоказ. Однажды, правда, он подстрелил бандюка в ногу.

Он не хотел убивать его. А в этот раз...

Я, что ли, всерьёз настроен кого-то убить? задумался Гарнер. Больше ему не выпало шанса над этим задуматься.

Они шли рядом со шпалерами, но в туннель соваться не хотели, намереваясь обойти его и направиться к дому. Приторный запах роз смешивался с рыбным, исходившим от странного тумана. Тянуло блевать.

Через прореху в плотной розовой стене высунулась рука и ухватила Джеффа за шею, дёрнула его ко шпалере так сильно, что с куста разом облетели лепестки, а Джефф, пытаясь удержать «Узи», случайно выстрелил в землю. Потом «Узи» брякнулся на дорожку, Джефф прохрипел чьё-то имя (Гарнеру показалось, что это было Лиза!). Гарнер рванулся к товарищу. Сквозь кусты он увидел, кто атакует Джеффа — женщина. Лиза, надо полагать. Она тянула Джеффа через шпалеру, душила, насаживала на шипы. Он смутно различал её черты через сплетение стеблей и прутьев...

В голове женщины зияла страшная рана сразу над левым виском. Через пролом в черепе Гарнер чётко разглядел пронизанную осколками мозговую ткань. В глазах у неё не было даже проблеска мысли. И когда Гарнер ухватился за её руку, пытаясь оторвать от Тейтельбаума, то понял, сквозь собственный растущий ужас, что женщина уже мертва.

Джефф рассказал Гарнеру об Акишра. В определённом смысле Гарнер всегда что-то такое знал. Дыра в черепе должна была убить женщину. И убила. Это черви поддерживали в ней видимость жизни.

Он вцепился в задыхавшегося Джеффа и потащил его прочь от цепких рук и роз. По запястью Гарнера проползло нечто липкое. С истошным детским воплем омерзения он стряхнул это нечто и выхватил пистолет. Джефф судорожно дёргался и хрипел.

— Проваливай в ад, — прошипел Гарнер, навёл на женщину за шпалерой своё оружие и выстрелил.

Пушка бухнула, Гарнера ударило отдачей, закинуло руки на шпалеру, и дюймовые шипы вонзились в его плоть. Он зашипел от боли, вырвался, отскочил снова. Лиза повалилась оземь и засучила конечностями.

Джефф упал на колени и подтянул к себе автомат. Он издавал звуки, похожие на скрип ножовки — хватал лёгкими воздух. Гарнер обошёл шпалеру и осторожно глянул на Лизу. Он попал ей в голову, ранение стопроцентно смертельное. Тело мертво... и всё же она двигалась, пыталась подняться. Но Гарнер не думал, что червям это удастся.

Он выпрямился и с пистолетом в руке неохотно сунулся в розовый туннель. Через несколько шагов увидел ещё одну женщину, насаженную на розовый куст. Страшно истощённую, в одних лохмотьях.

Тёмный туман вился вокруг неё метёлками, немного похожими на изогнутые стебли роз. Женщина едва слышно, умоляюще прохрипела:

— Убей меня убей меня убей меня чтоб ты сдох...

Гарнер действовал инстинктивно.

— Иди с Богом, — прошептал он, нацелил ствол женщине в голову и вышиб ей мозги. Она повалилась в куст, и тут поползли черви. Тело судорожно задёргалось.

Гарнер слышал, как позади его выкликает Джефф, но пошёл дальше. По розовой аллее к нему устремился человек с ружьём. На незнакомце были жёлтые рубашка и штаны, шею охватывала золотая цепь. Джефф выстрелил в него трижды за две секунды — из кустов у дорожки снаружи туннеля. Бегущего закрутило отдачей и отбросило назад.

— Джефф, что ты делаешь? — заорал Гарнер. — Ты ж не знаешь, кто это?

— Это чёртов Сэм Денвер! — крикнул Тейтельбаум. — Он...

Он не закончил, вероятно, увидев, как Денвер поднимается, даром что тому снесло полчерепа. Денвер двинулся на них абсурдной качающейся поступью, которая могла показаться смешной, если б не кровь, струящаяся по лицу Денвера, и не то обстоятельство, что из него тут же полезли черви — куда больше, чем из Лизы, словно видеозапись разложения его тела прокручивали в ускоренном повторе. Розовые лепестки задрожали от их напора. Туман сделался серовато-зелёным, будто перейдя в некое новое состояние, вокруг Денвера из воздуха возникли странные формы, реагируя на перемены в его теле, облачая его кишащей червями аурой, похожей на мандалу за спиной бивнеголового индийского божества смерти[65].

Ещё пять выстрелов и пять огненных вспышек из «Узи». Денвера отшвырнуло и повалило на землю. В следующее мгновение он зашевелился и поднялся снова, полный сил и энергии.

Внезапно рядом с ним из тумана выползли окровавленные останки Лизы и вцепились Гарнеру в руку. Акишра и её снова подняли из мёртвых. Гарнер снова выстрелил ей в шею, надеясь перебить хребет.

Лиза упала и тут же стала подниматься.

О Боже, а если они и с Констанс это сделали?

Гарнер развернулся и побежал за Тейтельбаумом, который уже пронёсся мимо него вниз по туннелю в сторону главного дома. Джефф истошно вопил и потрясал автоматом, как заигравшийся в войнушку пацан.

Гарнер пытался вспомнить молитву из Библии. Не получалось.

Откуда-то сзади раздалось кашляющее фырканье, перешедшее в стонущий скрежет. Было похоже, что там тащится старый-престарый автомобиль, чей двигатель в любой момент может отказать.

Прентис услышал выстрелы с запада — там стоял главный дом. Они с Лонни подбирались с юга.

— Наверно, Денверовы хуесосы забавляются, — предположил Лонни. — Палят по кому-то. Рано ещё Драксу это быть.

Они тащили кабель, похожий на шланг самого большого в мире огнетушителя. Лонни впереди, прокладывая дорогу в густых кустарниках рядом с внутренней оградой. Сгущался туман — в нём было что-то до тошноты неправильное. Между оградой и деревьями смутно вырисовался главный дом.

— О Господи, — сказал вдруг Лонни и замер, прижав кабель к бедру. Он ткнул куда-то пальцем.

Псы. Останки сторожевых псов, о которых мальчишка рассказывал Прентису.

— Это вы с ними сделали?.. — не подумав, ляпнул Прентис.

— Чувак, не дури, — с омерзением бросил Лонни.

Псов выпотрошили: розовые высохшие внутренности их, кишащие червями, рождественскими гирляндами свисали с веток небольшой сосны, растущей по соседству. У собачьих трупов были переломаны спины, и каждая туша скручена в кольцо гниющей плоти, похожее на змея-уробороса: головы вдавлены меж рёбер, шеи — между задних лап, морды просунуты в разорванные анусы, черепа продавлены до ушей. Прентис испытал смешанное с отвращением изумление: чтобы так изуродовать трупы, требовалось приложить немало времени и сил, а главное, непонятно зачем. Туман рядом с изувеченными трупами сгустился так, что стал почти непроницаем. От взгляда на мглистый вихрь Прентиса повело, словно это его, а не псов, вывернули наизнанку.

Он отвернулся. Они двинулись дальше, таща кабель вдоль ограды, и достигли чёрных кованых ворот. Ворота были не очень высокие. Лонни легко перелез на ту сторону и протащил кабель. Прентису восхождение далось с большим трудом, и он спрыгнул как раз в тот момент, когда старый «Форд»-пикап, семафоря уцелевшей фарой сквозь туман, прорвался через плотную поросль. Тракторные колёса его внушительно трамбовали кустарник. Старый хиппи ухмыльнулся из кабины и подвёл грузовой автомобиль поближе. Но, приглядевшись внимательнее, Прентис различил за показным весельем Дракса страх. Старик был напуган не меньше их самих.

Накинув куртку, Дракс выбрался из пикапа. Руки у него тряслись.

— Я их видел, я их видел, я их отогнал, — затрещал он, выдвигая откидной бортик грузового отсека, и при мускульной поддержке Лонни прикрепил туда кабель. Прикрепил к деревянной шпульке, с которой уже был соединён другой кабель, почти равной длины. Шпулька бухнулась на дно грузоплатформы. Хиппи отмотал чёрную изоленту, оглянулся через плечо — он явно ожидал нападения.

— Это ты стрелял? — спросил Дракс у Лонни, не прерывая работы. Он взялся за оставшийся изолированным участок кабеля и другой рукой сорвал насадку. Медная жила, обнажившись, заискрила в тумане.

— Не-а, — сказал Лонни. — Это не мы.

Из-под пикапа донёсся шум, мягкий, но явственный.

Дракс меж тем взялся за конец кабеля, закреплённого на бобине в кузове, и присоединил к тому кабелю, который Лонни с Прентисом протащили через ограду. Прикрепил на место колпак из каучука и чёрной изоленты.

— Надеюсь, — сказал Дракс, — Мескалито[66] его удержит.

Крутящиеся во мгле тени, казалось, переползли на его бледное лицо, когда он отпустил кабель...

Что-то сбило Дракса с ног. Прентис отскочил и нагнулся посмотреть, что это. Лиза. Господи, это Лиза... от её лица оставалось ещё достаточно, чтоб узнать... на спине у неё отпечатался след крупной шины, одна клешнеподобная рука хватается за ось пикапа, как утопающий мог бы сжимать брошенную ему верёвку. Свободной рукой она вцепилась в лодыжки Дракса, повалила его оземь. Хиппи отбивался, лицо его исказилось от ужаса.

Долгое мгновение Прентис боролся с острым приступом жалости, но тут туманная вуаль отдёрнулась, и он увидел, что её голову обмотали черви... черви продолжали управлять её телом...

Бухнул револьвер Лонни, мглу разорвало эхо. То, что осталось от головы Лизы, взорвалось. Дракс поднялся, отбежал от пикапа и кабеля, встал с дробовиком наготове.

— Назад! Рикошеты!

Выстрел дробовика оторвал трупу Лизы руку в плече. Тело продолжало волтузиться под пикапом, но черви явно затруднялись наладить его функции после столь серьёзного ущерба.

Прентис отвернулся. Дракс побежал к пикапу, влез в кабину и запустил двигатель. Прентис открыл рот, чтобы сказать Лонни: С меня хватит, я сматываюсь. Язык прилип к нёбу. Ему показалось, что онемело вообще всё тело. Ему чертовски хотелось сбежать из проклятого места, но он отнюдь не был уверен, что сумеет перелезть через две ограды.

И тогда Лонни поднял револьвер, готовый застрелить Джеффа Тейтельбаума — а это был именно Джефф; он выскочил из тумана, таща за собой бородатого грязного незнакомца.

Констанс безразлично лежала под трахавшим её Артрайтом. Каждый толчок его бёдер пододвигал девушку на несколько дюймов по террасе, к бассейну. Наконец голова Констанс оказалась над стеклянистой недвижной поверхностью. Она видела, как снуют под водой твари. Она их чувствовала. Их всех. А ещё — всех червей, что копошатся в почвенных слоях под поверхностью земли, непохожих на Акишра и в то же время родственных им; все ленточные черви, все глисты земли извивались в предвкушении; она чувствовала клубящиеся в воздухе формы, недоступные обычному глазу; она ощущала колоссальное спиритическое притяжение Магнуса, снижавшегося над бассейном. Он далеко не ушёл. Он только отлетел в сторонку — выждать.

В тумане над её головой возникали и пропадали тени различных форм, странные геометрические узоры, вроде иероглифов майя, уродливые пародии на мандалу. Появлялись и исчезали созвездия. Одно как скорпион, второе как паук, третье как висельник.

Девушка наблюдала эту картину с отвлечённым интересом. Волосы её касались глади бассейна, и её медленно засасывало туда, в вязкую глубину; Артрайт продолжал вонзаться в неё, толкал по скользкой поверхности, над водой зависли её плечи, скоро — туловище, она упадёт в воду головой вниз, и рой, снующий там, выест её глаза...

Всё было как в наркотическом дурмане, она едва ощущала в себе член Артрайта, захваченная собственным кипящим поддельным наслаждением, Наградой, которая нисходила на неё, подобно разрядам молний, лишая остатков способности сопротивляться, концентрируя на себе последние крохи чувственного восприятия.

Если бы только удалось сосредоточиться на этом сиянии Награды... но внимание отвлекали на себя галлюцинации, знаки. Тарантул со сверкающим, как лампа накаливания, волосатым телом; штопорные вспышки синего пламени, без устали пронзающие друг друга в тумане; искажённые лица Эфрама, Эльмы Штутгарт-Денвер и мальчика, погибшего на кровати, словно бы парящие в воздухе, выгравированные на тумане; вдали: тонкий плач Эвридики, которую кто-то насиловал, пихая головой в гриль-печку; Мадонна неестественно визжит на скорости 78 оборотов в секунду, как мышка Минни из мультика. В небесах разверзлась червивая вагина, и с мучительным звуком, подобным звону бьющегося стекла, внутри утробы открылось окошко в ад.

Голова Артрайта разлетелась на осколки...

Она взорвалась — его череп просто снесло с плеч, и Констанс видела это даже полузакрытыми глазами. Осколки брызнули во все стороны, кровь и мозг заляпали девушке грудь и лицо. Потом раздался знакомый голос, изрыгавший проклятия.

— О чёрт, не надо было... — и всхлип.

Голос был очень знакомый, но Констанс не помнила, чей. Труп Артрайта оттащили в сторону, а её саму потянули прочь от бассейна, какой-то мужик поднял её на ноги, но Констанс, лишившись Награды, упала на колени без сил, истощённая, в жестокой внезапной ломке...

— Нет, нет, не надо, нет, — залепетала она. Лицо бородатого мужика тоже показалось ей знакомым. Кто он? А какая разница?

— Не надо, зачем ты это сделал, оставил меня без Награды, где мне теперь её искать, нет, не надо...

Она повернулась и поползла к бассейну. Мужик схватил её за руки и снова потащил к себе. За углом главного дома появилась большая уродливая красная машина, раздавила большую часть кактусов садика и устремилась на террасу, сверкая единственной фарой, как хищным оком. Что-то огромное заревело в отчаянии. Внутри Констанс открылась пучина, и девушку унесло туда.

Гарнер подхватил падающую Констанс, бросив пистолет на террасе, рядом с корчащимся телом насильника, поднял дочурку на руки и побежал прочь, унося её с пути сумасшедшего старика в пикапе. За три секунды он охватил взглядом молниеносно менявшуюся сцену, а потом пикап поразил цель.

Он видел, как Джефф Тейтельбаум стреляет в какого-то человека, толкавшего девочку головой в огонь, прямо в гриль-печку, а Больше Чем Человек плетётся, огибая угол дома, характерной неуверенно-трясущейся походкой — это значило, что его останками управляют черви; тут из дверей дома что-то вылетело, и было уже поздно кричать Джеффу, потому что эта... эта бесформенная груда человеческих останков, утыканная головами червей и щупальцами, созданная из костяных обломков, лохмотьев плоти, мышц и тканей (Гарнер понял, что это такое — Мокруха, оживлённые, одушевлённые, управляемые нитевидными щупальцами выпроставшейся из тумана над бассейном огромной твари, вроде частично надутого горячим воздухом воздушного шара с конусообразным отростком, на конце которого виднелось искажённое ужасом и отчаянием подобие человеческого лица с разинутой червивой пастью)... прыгнула Тейтельбауму на спину и распласталась морской звездой, окутала голову и сломала шею.

Другим набором щупалец тварь потянулась к шестёрке мужчин и паре женщин, которые выстроились, нагие и окровавленные, над растерзанным женским трупом поодаль, за главным домом. Потом Безымянный Дух атаковал Прентиса... наверное, это Прентис, он бежал, вопя и дико вращая глазами, к девушке, которую совали головой в огонь... монстр устремил полупрозрачные, светящиеся щупальца к мальчику по имени Лонни, который чуть не застрелил Тейтельбаума и Гарнера всего... две? минуты назад. Лонни рефлекторно стрелял в Больше Чем Человека, который, засунув одну руку себе в кишки, а второй сжимая пурпурный восставший член, скалился на Лонни зубастым ртом, откуда лез червяк толщиной в бицепс...

Тварь над бассейном потянулась ко всем, а особенно — к Гарнеру и Констанс.

Миновало три секунды.

Пикап заревел и устремился к бассейну, волоча за собой бобину с намотанным на неё кабелем. Чокнутый старый хиппи на водительском сиденье торжествующе завопил во всю мощь лёгких и обрушил машину кабиной вперёд в воду. Там, где обнажившийся конец кабеля коснулся воды и ударил по ней наворованным с ЛЭП напряжением, поднялся фейерверк искр; пикап прорвал носом вязкую защитную плёнку на поверхности бассейна и зарылся в самое дно, шипя и искря. Чёрно-зелёные воды возмутились, закипели, застонали, и Гарнер, присмотревшись, понял. Фиолетовое пламя облекло колонию небольших астральных червей — их в бассейне были десятки тысяч, и теперь, когда по всей поверхности скакали и шипели электрические разряды, червяков поджаривало заживо. Как нацеленные в случайных направлениях ускорители элементарных частиц, молнии разметали и растерзали астрально-плазменные оболочки Акишра, и, следуя нитям эфирного взаимодействия, цепь замкнулась через протянутые к бассейну щупальца властелина Акишра, поразив и Магнуса, и тех, кого он контролировал на террасе и в доме.

Яростные потоки электричества устремились через Магнуса к Больше Чем Человеку, к останкам Джеффа и его убийцы, оттуда — в главный дом и через занавеси роз — в стены гостевого домика. Розы сверкнули, словно клубки неоновых змей, извергли скрежещущий стон отчаяния; мощные электроразряды вонзились в оказавшуюся у гриль-печки восьмёрку Клевретов и Людоедов, поразив заодно два оживлённых червями трупа — искорёженные, ползущие по траве останки Артрайта и Лизы. Потом молнии, как пальцы слепца, потянулись к Гарнеру, но вроде бы сочли, что он не в их вкусе, переместились к Констанс, на миг зависли над ней, и девушка застыла, будто каменная; толика их света пролилась на руки Гарнера и отпугнула тянущийся к девушке клубок червей — те полыхнули в воздухе, как звёзды, и сгорели. Заряд оставил Констанс, проследовал мимо Лонни, Прентиса и чёрной девочки, потом устремился дальше. С новой яростью молнии засверкали, достигнув Больше Чем Человека и его клевретов — те корчились и вопили, усаженные на физический и духовный электрические стулья одновременно, и каждого облекла плюющаяся искрами корона ослепительно белых и синих разрядов, превратив их в человекообразные ракеты-хлопушки; спазматически дёргаясь, существа накинулись друг на друга, точно гальванические разряды высвободили архетип, лежавший в основе всех стремлений этих тварей — сожрать, что подвернётся. Палочка-Выручалочка вцепился в Больше Чем Человека и разорвал его на куски голыми руками, а остальные пособники Больше Чем Человека принялись драть на части друг друга, полетели озарённые молниями лохмотья и обрывки плоти, и казалось, что каждая подлетевшая в воздух пригоршня человечины сама загорается и принимается разрывать себя на ошмётки; вот женщина зарылась головой в кишки партнёру и высунулась наружу, перегрызя ему позвоночник, но кто-то подбежал сзади к ней самой и с нечеловеческой силой оторвал ногу, ещё кто-то вгрызся клыками в лицо тому, кто это с ней сделал, и, вырвав ему глазные яблоки, принялся выгрызать мозг.

Красный пикап горел в бассейне, точно кипящий лобстер в кастрюле. Прошло пять секунд с того мгновения, как он опрокинулся в воду. Заражённые Акишра люди разрывали друг друга на куски, всё быстрее и быстрее, пока за этим стало невозможно уследить глазом, и все они, вместе с червями, которые ими управляли, не исчезли в облаке летящей во все стороны плоти. Гарнер повернул голову... и увидел, как яростная шаровая молния подожгла рукотворные Мокрухи и поднялась посочленённым с ними щупальцам к Акишра-Магнусу, и тот взорвался со страдальческим всхлипом, запылал, как римская свеча, высвобождая сотни тысяч уловленных в его утробе душ, по спиралям устремившихся в пустоту.

Акишра пылали в воздухе над домом.

Десятки тысяч червей вылетали в никуда и сгорали без следа. По крайней мере, из этого мира, подумал Гарнер. Полностью это их не уничтожит. Окончательно их ничем не возьмёшь.

Туман рассеялся, над бассейном воссияло солнце. Призрачные формы стёрло с небес. Магнуса больше не было. Без Акишра Больше Чем Человек и его пособники стали кучами дымящейся плоти, которые некому было оживить. Лонни с Прентисом вытаскивали из гриль-печки несчастную обгоревшую негритянку.

Гарнеру вдруг так поплохело, что он испугался, как бы не уронить Констанс. Сердце его исполняло барабанный ритм, во рту было сухо, как в пустыне. Но ему нужно было ещё кое-что проверить. Он с трудом повернулся и заглянул в бассейн.

Вода в бассейне утратила прежний цвет, стала прозрачной, как хрусталь, и словно бы подсвеченной изнутри. Старый бородатый хиппи в пикапе был, разумеется, мёртв.

Пикап объяло фиолетовое свечение, и, как нить в лампе накаливания, собственным психоделическим огнём ослепительно сверкал на водительском сиденье неопалимый морщинистый планокур, торжествующе ухмыляясь после смерти.

Гарнер обрадовался, что захватил с собой цветы. В палате Констанс их не было. Она сидела там — в потрёпанной футболке «Симпсонов» и шортах, босая. Она прибавила в весе. Немножко больше, чем требовалось. Раньше, в первые месяцы после Ранчо, она вообще едва прикасалась к еде, а теперь переедала. Он не знал, к добру это или к худу.

Она сидела за своим столом у окна, развернув экземпляр «Сансет Мэгэзин», и рассеянно смотрела картинки. Окно было широкое и выходило на лужайку, где пациенты госпиталя занимались лечебной физкультурой. Ещё там проводили спортивные состязания и праздники, а также выгуливали кататоников в колясках. Небо затянули облака, и света через окно сочилось немного. Деревья, отгораживавшие госпиталь от мира, начинали рыжеть и краснеть.

Минуту он простоял, глядя на неё и внутренне собираясь.

Ей лучше, сказал он себе. Ей и вправду лучше. Многомесячный делирий остался позади. Она перестала резать себе руки и кидаться на людей.

— Привет, дочка, — Гарнер положил букет цветов на столик у койки, присовокупив к нему упаковку печенья. — Принюхайся, как приятно пахнет. Я не про себя и не про еду. Я даже не про печеньки. Я про цветы. Любишь гвоздики, э?

— Конечно. — Она смотрела в окно. — Снова будешь с нами вечером телик смотреть?

В её интонации было нечто, низринувшее его в серую бездну безнадёги. Его будто продырявили насквозь. Но он сказал:

— По графику. Я на весь этаж печенек заготовил.

— В следующий раз привези Марсии другие сласти. Она печенек не любит. У неё пунктик на печеньках. Её однажды пытались задушить, пропихивая печенюшку в дыхательное горло. Это мама с ней сделала. Сказала, что слишком много ест, и попыталась ей урок преподать. Ну и вот, чуть её не убила. Печенькой.

Голос у неё был скучный, монотонный. Ему захотелось её обнять. Но он знал, лучше не стоит.

Она перелистнула страницу. Он предусмотрительно не задерживал взгляда на обрубке пальца. Помедлив, спросил:

— Ты пойдёшь на собрание анонимных?

— Угу. Меня тут уже год прочищают. На следующей неделе поплачемся друг другу в жилетки. Я ж тебе не сказала... меня выбрали ответственным секретарём городской группы.

— Отлично.

Её голос был ровным, как линия на ЭКГ Алевтии.

— Ну... — Он боялся спрашивать, чтобы Констанс опять не сорвалась в одну из тех истерик, после которых Гарнеру приходилось собирать себя по кускам. Но ведь уже сентябрь, и лечащий врач сказала, что этот вопрос надо задавать в начале каждого месяца, мониторить... Он глубоко вздохнул и ринулся вперёд: — Как насчёт того, чтобы остаться дома на выходные? Я тебя отвезу сюда в понедельник с утра. Думал, в пятницу...

— Нет.

— Может, подумаешь?

— Нет.

— Констанс, ну почему? — взорвался он.

— Я жила в этом доме.

Она смотрела в окно. Голос её оставался монотонным, но понизился на октаву.

Он ждал. Она больше не промолвила ни слова.

— Продолжай, — попросил он. — Пожалуйста.

Девушка покачала головой. Ему захотелось подойти к ней, обнять, да хоть за плечо потрогать. Но он знал: ей не понравится. Она не любила, когда к ней прикасались.

Впрочем, она хоть что-то сказала. Я жила в этом доме.

Она жила в этом доме, когда встретила Эфрама Пикси.

— Почему ж ты мне раньше не говорила, что дело в доме? Что ты из-за этого не хочешь приезжать... Я-то думал, дело во мне.

Она пожала плечами. Ему представилась вдавленная ботинком в грязь кукла Барби.

— А не хочешь провести со мной какое-то время в другом месте? Скажем, у тёти в Портленде?

С бьющимся сердцем он прождал ответа двадцать секунд, затем Констанс кивнула, и его охватило облегчение. Он хотел ещё спросить, как там лечение, но не стал.

— Рано или поздно, — сказал он, — тебе придётся оглянуться на всё, через что ты прошла. Понимаю, здесь это непросто, они ведь тебе не поверят. А я знаю, как всё было. Я тебя выслушаю, если так надо.

Она прикрыла искалеченную руку здоровой. Он знал, что́ этот жест означает: предупреждение.

Он опять подумал в открытую воспротивиться. Силком её разговорить.

Он заставлял тебя убивать! Только ты и я об этом знаем. Только ты и я понимаем, что на самом деле это не ты убивала — что он подчинил тебя и заставил. Только я один тебе поверю. Но Господь знает, и я знаю, и ты знаешь, а полиция не знает, и всё хорошо, и правильно, что тебя сейчас обуревают боль и тоска, которых ты тогда не чувствовала. Тебе нужно просто пропустить их через себя, пропустить и отпустить, пережить и сказать себе: Да, моё тело убивало людей, мои руки пытали людей, но это была не я, это на самом деле была не я, это был он, это Эфрам Пикси вселился в меня! Ты знаешь это на рациональном уровне, Констанс, и ощущаешь на эмоциональном, и тебе всего лишь надо отважиться проговорить это, осмелиться...

Но он сам боялся это проговаривать. А вдруг она окончательно надломится?

— Мне нравилось, — молвила она. Пожала плечами. — Он сделал так, что мне нравилось.

Что-то в нём воспряло и пробудилось. Она заговорила об этом!

— Это была не ты, Констанс. Он нажимал кнопки, которые заставляли тебя наслаждаться. Он тебя наказывал, когда ты противилась. Он тебя парализовал, когда ты попыталась сбежать. Он иногда перехватывал управление твоими ногами и руками. Он тебя насиловал десятки раз. — Он сдерживал слёзы. Это было нелегко. Это было очень тяжело — не расплакаться. — Любой бы на твоём месте...

— Но я это сделала. Это же не любой. Это была я.

— Нет. На самом деле это не ты. Ты оказалась пленницей захваченного им тела. Ты была в тюрьме своего тела. Он двигал тобой, как марионеткой.

Она покачала головой. Открыла рот, закрыла. Плечи её затряслись, долгое мгновение Гарнер молился, чтоб Констанс заплакала. Она не стала. Снова затолкала горе в себя. Ещё раз.

Но Гарнеру хотелось пуститься в пляс. Она об этом говорила! Впервые за год. Хоть немножко. Это ещё даже не свет в конце туннеля, но серый отсвет, означающий, что выход из туннеля стал немножко ближе.

— У меня тут три вида печенек, — сказал он весело. — Ты бы лучше сама выбрала, какие хочешь, прежде чем пойдёшь диснеевский канал смотреть. Я тебе отложу. Ты же знаешь Элис. Она всю коробку запросто сжуёт.

— А потом, — ответила Констанс тоном человека, констатирующего очевидное, — пойдёт в туалет и выблюет.

Она поднялась и заглянула в коробку с печеньем.

Брагонье разорвал перевязанный верёвочкой конверт, как ребёнок, спешащий достать подарок. Он нашёл конверт под перевёрнутой заброшенной лодкой на пляже рядом с дендрарием Суитбайт-Пойнт. Задумка сработала.

Брагонье извлёк из конверта видеокассету и, шаркая по персидскому коврику, спустился в подвал, где у него был обустроен домашний кинотеатр. Вставил кассету в проигрыватель, нажал кнопку и расслабился в удобном кресле, стоявшем почти у самого экрана. Без особой нужды бросил взгляд на подвальное окошко — закрашенное чёрной краской изнутри. Он сам его закрасил, когда купил дом двумя месяцами раньше. Никто не увидит. Никто не узнает. Снаружи царил великолепный солнечный полдень, а в подвале мог быть любой час суток. Брагонье считал, что этот час — 1:23 пополуночи.

Брагонье был плотненький, слабоватый на вид мужчина с неряшливыми засаленными тёмными волосами. Он носил чёрные шёлковые японские халаты, которые собственноручно расписывал рунами, и тапки с шёлковым же верхом. Глаза у него были крупные, тёмно-карие. Он страдал астигматизмом, как это часто случается с теми, кто старательно изучает разные науки... по обе стороны метафизической ограды.

На экране статические помехи сменились изображением белой руки на горле цвета какао. Автофокус плавал, угол обзора был не из лучших, камера тряслась, но что уж тут поделаешь; недостающие ракурсы он восполнял без труда. Крупная мужская рука на тонкой девичьей шейке цвета какао. Съёмка велась сверху: одной рукой мужчина придерживал камеру на плече, а другой цепко сжимал перепуганную девушку за горло, тянул её вниз своим весом и силой ног. В одном уголке рта девушки выступило немного кровавой пены, глаза её отчаянно метались, кислородное голодание затмевало взор. Слабо суча руками, она пыталась отбиваться. Камера опустилась запечатлеть эти попытки, картинка задёргалась, потом стабилизировалась.

Брагонье восхищённо наблюдал, как умирает девушка, как Твилли несёт камеру к машине, ставит под нужным углом и в резком свете фар насилует ещё не остывший труп прямо посреди грязной дороги. Несколькими способами.

Брагонье заново проживал всё, что случилось этой ночью. Конечно, он там и был, но просмотр кассеты словно бы вернул его в то место. И ведь эту запись он смотрит только в первый раз... Жалко, что Твилли не сумел достичь эякуляции. Им никогда это не удавалось. Они и эрекцию-то с трудом поддерживали.

Отсмотрев кассету, Брагонье снабдил её пометкой 74, Суитбайт-Пойнт, Калифорния, после чего понёс положить в ящик красного дерева, который хранился за фальшстеной в шкафу. Ящик был восьми футов высотой и формой напоминал гроб, поставленный на попа. Отодвинув стену, он открыл хранилище: показались стопки видеокассет, коротковолновой радиопередатчик, которым он пользовался для прямых трансляций, когда выпадала возможность, коробка со старыми плёнками и аудиозаписями, а также несколько странных сувениров. Большая часть аудиозаписей относилась ко времени, проведённому в обществе Больше Чем Человека. Там, в Лос-Анджелесе, он изучал Акишра — и едва спасся от гибели в катастрофе, в бойне, последовавшей за возвращением Эфрама Пикси. Было тут и несколько восьмимиллиметровых плёнок, уцелевших с поры, когда в Нью-Йорке он служил Понуроглавцу. И тоже едва ушёл живым. Наставнику Брагонье не повезло.

Но теперь он отточил Метод до истинного совершенства. Возможным стало всё. Теперь он в безопасности. Навсегда. Навеки.

Когда наутро в дверь постучался помощник шерифа, Твилли был удивлён не меньше Латеши. Его спросили, когда он в последний раз видел Данеллу.

— Не знаю, — ответил Лэнс. — Ну, я её домой подбросил. Точно не помню. — Он щурился на ярком солнечном свету. Было утро воскресенья, восемь часов. Лэнсу досаждало небольшое похмелье.

— С Данеллой всё в порядке? — спросила Латеша. На последнем слове голос её подскочил на полоктавы.

— Мэм, мне жаль, но её тело найдено на пляже этим утром. Она мертва. Она...

Коп покосился на Твилли, потом поглядел на женщину.

— Мы пока не установили точной причины смерти.

Твилли смотрел на молодого полицейского, пытаясь собраться с мыслями. У копа было невинное мальчишеское лицо. Стрижка площадкой. Под нагрудным бэйджиком полисмена значилось ФИШЕР.

Коп опять посмотрел на Твилли, на этот раз — прямо в глаза.

— Господи, — говорила Латеша. — О Господи. Данелла. О Боже.

— Всё в порядке, малышка, — сказал Твилли, приобняв жену за плечи. — Мы найдём того, кто это...

— Мистер Твилли? — перебил его офицер Фишер. — Я вынужден попросить вас поехать со мной в участок.

Одной рукой помощник шерифа взялся за приклад торчащего из кобуры пистолета.

Тренер Баррис впервые почувствовал неуверенность, разнося блинчики на встрече «друзей пионеров» городка Суитбайт-Пойнт. Он обносил блинчиками тех, кого знал уже очень давно, тех, кто пришёл сделать взнос в фонд команды. Вот Хэнк из «Сэйфвей»[67], что вниз по трассе, вот Луэлла из лавки подарков на углу Мэйн и Уилсон, вон Руперт из ресторанчика каджунской[68] кухни (Баррису всегда казалось, что для побережья Северной Калифорнии каджунская кухня — не лучший выбор, да и туристы предпочитали мексиканские или морские блюда, но парень ухитрился зацепиться), все знакомые, из родительско-учительской ассоциации, и детишки: кто весело болтает, а кто уныло скучает. Мимо проплывали лица, все как одно давно знакомые, а потом появилось лицо, которое он не узнал: коротышка с тёмными, как у вороны, глазами смотрел прямо на него и шевелил губами, словно говоря сам с собой, смотрел, положив руку на колени, укрытые белой салфеткой, а потом Баррис потерял коротышку из виду, когда полнощёкая веселушка миссис Клэрмон выскочила ему наперерез и громогласно заявила, что смотрела одну осеннюю игру и чтоб он не расстраивался, что за весь сезон «Суитбайтские мухобойки» победили только трижды, потому как играли они, так сказать, всем сердцем, а он задумался, что бы ей такого вежливого ответить, и тут на него опустилось это чувство...

На несколько секунд лицо миссис Клэрмон омрачила растерянность, словно та пыталась сообразить, что именно ляпнула невпопад. Баррис же старался прийти в себя и понять, что он тут делает. Всё казалось ему странным, незнакомым, присутствующие — невнятно враждебными чужаками. Растерявшись, он чуть не выронил поднос с блинчиками.

Потом дезориентация прошла, словно кто-то нажал кнопку, и привычные звуки — успокаивающе знакомый галдёж — вернулись. Он ответил с улыбкой:

— Признателен за поддержку, миссис Клэрмон, блинчиков хотите?

Остаток дня он чувствовал себя нормально.

Следующим вечером Баррис засиделся допоздна у себя в кабинете, выверяя методички, и ему на глаза попалась одна из старших девочек, в облегающих шортиках и футболке: как раз прошла мимо раскрытой двери кабинета в душевую. Ему стало дурно, как бывает, когда заболеваешь гриппом, накатила тошнота. Потом появилось новое ощущение: будто окулист прикладывает ему к глазам стёклышки, по очереди пробуя линзы, и спрашивает — так подходит? а так? — и пока не подберёт нужную, всё вокруг то расплывается, то удаляется. Со щелчком между ним и девочкой опустилась какая-то странная пара линз. Девочку звали Жонкиль. Она занималась на монструозном, вроде «наутилуса» в миниатюре, фитнесс-аппарате, который подарили те, из Сан-Диего, когда вернулись к себе в Южную Калифорнию. Она хотела накачать мышцы живота — наверное, чтобы груди немножко подтянулись, подумал он. Он сказал, что да, пускай приходит после занятий и накачивает. И вот Жонкиль оказалась здесь в шесть часов, когда остальные уже ушли: пухленькая девчонка с волосами цвета тёмного мёда, губы накрашены ярко-красной помадой, ногти — таким же ярко-красным лаком, а глаза ослепительно-синие. А потом ему почудилось, что он садится в машину на заднее сиденье, и за рулём кто-то другой, и его клонит в сон всю поездку — только это была не поездка: он пошёл за Жонкиль в душевую, перекрыл там воду, включил маленький кассетный магнитофон, купленный только сегодня (он и сам удивлялся, зачем ему эта хреновина), прикрыл ладонью её округлившийся от испуга ротик, осязая на ладони ярко-красную, жирную на ощупь помаду, и принудил девчонку опуститься на кафельные плитки пола...

Преподобный Гарнер работал в своём саду, который садом не был: в переднем дворике только песок, крупные камни, ракушки да одинокие колючие кустарники. Металлическими широкозубыми граблями он проводил вокруг и между кустарников аккуратные завитки.

Он был сухощавым человеком средних лет с короткой бородой, где, как и в редеющей причёске, просверкивала седина. На затылке волосы были ещё густые, и там их стягивала чёрная кожаная петелька. Несколько выцветших с молодости татуировок на загорелых руках. Винтажной футболке исполнилось почти двадцать пять, на ней ещё можно было разглядеть застиранный портрет Алана Уоттса[69]. Довершали облик Гарнера выгоревшие на солнце джинсы и посеревшие кроссовки.

Он разогнулся, оторвавшись от ухода за садом, и почувствовал, что его дочь Констанс сейчас позвонит из Лондона. Он ощутил это совершенно чётко.

Гарнер направился к дому: солнце припекало затылок. Внутри зазвенел телефон. Гарнер прислонил грабли к деревянным перилам терраски и зашёл в дом. Поднял трубку.

— Да?

— Пап, привет.

— Привет, солнышко. Как там у тебя экзамены?

— Всё в порядке, пап. Мне теперь легко сосредоточиться на учёбе. Обычно бывало наоборот.

Раньше, хотела сказать она. Прежде чем её похитили и поработили — в раннем подростковом возрасте. Тогда у Констанс в голове свистел ветер, а теперь она всё воспринимала с отчаянной серьёзностью.

— Ты хоть выходишь иногда поразвлечься? — спросил он. — В Лондоне, как я слышал, есть где поразвлечься.

— Ага, пап. Не беспокойся.

— Отлично.

Но он чувствовал, что дочка это сказала просто затем, чтоб не тревожить его. Она избегала общения с людьми. Оставалось надеяться, что когда-нибудь, с Божьей помощью, это пройдёт, и она исцелится полностью.

Она посвятила жизнь Господу после того, что испытала. Лишь молитва — чистосердечная молитва — даровала ей некоторое успокоение. Гарнер знал, что это больше, чем просто успокоение. Понимал: она и была для этого предназначена.

Они немного поболтали о курсах сравнительного религиоведения, на которые записалась Констанс, о мышке, которая забежала к ней в комнату (Констанс боялась мышей, но поймала животное в чашку и вынесла наружу), о преподавателях, о книге мейстера Экхарта, которую девушка читала, о приятельницах-католичках, о том, как её пригласили на подпольную мессу, отправляемую подпольно же рукоположённой священницей (в среде католичек ширилось Движение Критической Мессы[70]), о виденном Констанс сне, от которого она проснулась, ощутив незримое присутствие отца совсем рядом — оба знали, что это больше, чем просто сон, и слова тут были лишними. Они поговорили о нынешних занятиях Гарнера — он остался проповедником, но в церкви уже не работал, предпочтя исповедовать безнадёжно больных и умирающих в хосписах и госпиталях округа Мендосино, — и о том, как его в этой пасторской должности утвердили на следующий год. О других его занятиях — духовника наркоманов, эдакого психоаналитика для тех бедолаг, которые долго сидели на наркоте, но соскочили. Потом Констанс сказала, что уже поздно, а ей пора идти немного поработать над книгами перед сном.

— Люблю тебя, папа.

— Я тоже тебя люблю, Констанс. Как всегда. Позвони через пару дней после последних экзаменов и расскажи, что там у тебя, ладно?

Она пообещала так сделать, они распрощались, и девушка повесила трубку. Гарнер посмотрел на часы. Надо было собираться в госпиталь — очередной пациент через час, хотя туда всего десять минут пешком по дороге. Он подумал было приготовить себе ланч, но решил, что может обойтись. Выглянул в окно, посмотрел на море. Океан был небесно-голубого цвета, вздымался и опадал, как в старом стихотворении[71]. Его потянуло погрузиться в медитацию: хорошо бы сейчас ещё полчасика провести за граблями... Он так и сделал. Вышел наружу, взял грабли и приступил к работе. Жаль, что Наставника больше нет в живых. В физическом смысле, конечно: тот умер на горе Афон три года назад.

Гарнер что-то почувствовал. Он поднял глаза на идущего по усыпанной камешками обочине незнакомца: человек прошёл мимо покосившейся старой изгороди, отделявшей дворик Гарнера от пляжа. Странник задумчиво постукивал одной рукой — тап-тап-тап — по ограде, такой старой, истерзанной ветрами и дождями, что от неё, по сути, осталось одно воспоминание, призрак былой изгороди, несмело выступавший из песка. Незнакомец был невысок, носил солнечные очки со стёклами розового оттенка, которые не скрывали косоглазия. Одет он был в коричневый плащ, слишком тёплый для этой поры суток. Остановился, не отводя руки от покосившейся ограды, понаблюдал за Гарнером: как тот вычерчивает граблями на песке изящные узоры меж камней и редких кустарников. Гарнер почти всецело погрузился в работу — в это мгновение, эту позу тела. Ведомый долгим опытом, он сконцентрировался на моменте и поместил себя на оси, соединяющей миг с вечностью, потом перебрался на ось, соединившую с вечностью следующий миг, и следующий за ним. Его зачастую изумляло, как много нового открывает вечность, если только уделяешь ей полное внимание, без остатка.

Он просто водил граблями по песку, и это было всё. Он чувствовал солнце, ветер, рукоять граблей, тело, собственное положение относительно Земли: ось тела и земную ось. Сей миг, и следующий за ним, и снова... переход на другую сторону маленького розового куста... сгрести песок узорами, напоминавшими ноты... это мгновение, это мгновение, и всё, и он сам, и то, что им не было, единение вещей и не-вещей, свет, исходящий из пустоты, наполняет это мгновение...

Но его отвлекали. За ним наблюдали.

Не просто отвлекали: для Гарнера на этом отрезке жизни не существовало пустяшных отвлекающих помех. Было похоже, что Гарнер стал планетой, крутящейся вокруг солнца, а этот другой, этот незнакомец, прибыл из другой системы, ворвался в орбитальную плоскость Гарнера, как блуждающий планетоид из Столкновения с бездной, исказил его гравитационное поле своим.

— Дзенское садоводство? — вдруг спросил путник.

— Так, просто хобби, — ответил Гарнер, подумав. — Я не японский садовник. Расти у меня трава и цветы, я бы пропалывал сорняки и орудовал газонокосилкой.

— Ветер вскоре уничтожит вашу работу, — сказал странник голосом, пожалуй, слишком глубоким и звучным для его комплекции.

— Да, так и есть. Это всё суета и томление духа.

Он продолжал орудовать граблями, однако прежней полноты погружения в своё занятие уже не мог достичь.

— Вероятно, это для вас символическая обязанность, — предположил незнакомец. — Вы осознаёте, как бренно всё сущее, и практикуете сознательную деидентификацию.

Гарнер разогнулся и окинул незнакомца вежливым любопытствующим взглядом. Расширил поле своего внимания и коснулся поля, присущего страннику. Свойства этого поля были ему знакомы. Гарнера пробил холодок.

Странник отступил на шаг.

— Ну что ж, всего хорошего.

Гарнер кивнул. Странник двинулся дальше, вдоль остатков ограды. Гарнера достиг оглушительный рёв моря. Собственно, шум этот никогда не стихал, однако в минуты беседы Гарнеру почудилось, будто звук отключили.

Гарнер наблюдал, как незнакомец бредёт по пляжу, направляясь туда, где за много лет скопилась изрядная куча выброшенных приливом водорослей, коряг и прочего мусора. В куче этой виднелась старая перевёрнутая лодчонка. Внезапно пляж напомнил Гарнеру кладбище, а мёртвые обнажённые коряги показались источенными временем надгробиями.

Гарнер смотрел, как странник останавливается рядом с кучей и медленно оборачивается в его сторону. Гарнер поднял руку жестом ничего не значащего прощания.

Долгий пустой взгляд — и незнакомец пошёл дальше, обходя перепутанные сети водорослей, к занесённой песком лодке.

Гарнер обнаружил, что не может оторвать глаз от лодки. С изрядным трудом он перевёл взгляд на часы и понял, что лучше бы ему сменить одежду, побриться и собираться-таки в госпиталь.

Гарнер сидел на стуле рядом с койкой мистера Сенда. Мистер Сенд умирал. Он умирал уже несколько месяцев, но Гарнеру казалось, что сегодня страданиям бедняги настанет конец. Жалюзи были зашторены, поскольку свет раздражал больному глаза — какой-то побочный эффект радиационной терапии. В палате пованивало гниющей плотью и алкоголем — спиртом протирали места внутримышечных инъекций. К руке Сенда присоединили капельницу, а в нос вставили кислородные трубки. На груди покоился кардиостимулятор. Одним словом, видок у Сенда был неважнецкий. Но, заработав некогда хорошие деньги как программист, он теперь смог себе позволить отдельную палату.

У койки стоял телевизор — выключенный. Гарнер заметил, что люди на пороге смерти вообще редко смотрят телевизор. Оно и понятно: оттуда им словно бы говорят У нас тут всё классно, мы в полном ажуре, мы самодостаточны, самоценны, вечно молоды, нам на тебя и твою смерть насрать с нашим счастьем.

Сенду было пятьдесят. Он родился в Иране, но уже тридцать лет как переехал в Америку. До болезни он был коренаст и склонен к полноте. Теперь от него остался один скелет: кожа да кости, лицо запало.

Костлявые руки умирающего вытянулись на одеяле. Он без устали сжимал и разжимал правый кулак.

Гарнер несколько раз в неделю посещал его, и так тянулось уже два месяца. Первоначально Сенд то впадал в эйфорию, уверовав, что исцелится, то уходил в слепящую ярость и прогонял священника. Вскоре, однако, он посылал за Гарнером, чтоб тот вернулся.

Иногда Сенд осыпал Гарнера проклятьями на фарси и английском. Гарнер притворялся, что немного обижается, хотя в действительности ему было всё равно. Если больные видят, что им не удаётся рассердить сидящего у смертного одра, перегрузить на него часть своей боли, им становится ещё хуже.

Иногда просил Гарнера прочесть что-нибудь вслух.

Гарнер посидел немного в молчании и потом сказал:

— Хотите, чтоб я вам почитал, мистер Сенд? У меня с собой несколько книг. Ветер в ивах[72]. Сборник стихотворений Руми. Сборник рассказов про Шерлока Холмса. И... Коран.

— Я... не... мусульманин, — прохрипел больной. — Мои родители... были. Не... я.

— Тогда, может, что-то развлек...

— Не хочу... читать.

Долгая пауза.

— Принести вам воды? — спросил Гарнер.

— Да.

Гарнер налил полстакана воды, поднял голову Сенда и подпёр затылок, пока умирающий пил. Веса головы почти не чувствовалось.

— В компьютерах... — сказал Сенд немного позже и замолк, пытаясь сглотнуть.

— Да?

— ...есть такое... вы понимаете... есть программа, и вдруг... глюк. И потом это всё... стирается... просто набор случайных чисел и слов... код... и это как будто...

— Как будто это что-нибудь значит?

— Да. Но... нет. Ничего. Моя жизнь. Это моя жизнь. Она будто... в мусорную корзину... случайность... нет смысла...

— Да. Я понимаю, каково вам. Я то же самое чувствовал... когда-то. С людьми такое бывает, когда они близки к смерти. — Между ними уже давно наступила ясность: Сенд понимал, что умрёт. — Но... — Он сделал паузу, ожидая, не захочет ли Сенд что-нибудь добавить. Слышалось только натужное дыхание. Гарнер продолжал: — Существует давний, классический способ отрешиться от всего этого, если хотите... В иудейской традиции говорят так...

Он медленно поднялся и пересёк палату. Снял со стены картину — дешёвый растиражированный морской пейзаж.

— Взять хотя бы эту картину. Её сюда повесили, чтобы нарушить монотонную протяжённость стены. Она не предназначена для того, чтоб на неё смотрели долго. Но...

Он взял сложенный в изножье кровати больничный халат, накрыл им картину, так что остался виден лишь небольшой фрагмент в самом уголке. Этот фрагмент производил впечатление хаотичной мешанины линий.

— Если вырвать уголок из контекста всей картины, взять только этот маленький кусочек изображения, не вдаваясь в перспективу, то покажется, что на картине царит хаос. — Он медленно поднял халат, открывая Сенду рисунок, и представлявшийся хаотичной мазнёй фрагмент занял своё место в общей картине. — Дотоле порядок был скрыт, а теперь, как видите...

— Да. — Слабая улыбка. — Но это... просто вера. Вера, что... является частью чего-то большего... наделённого значимостью. Моя жизнь — не картина.

— Я знаю, о чём вы, — Гарнер медленно повесил картину на место, поправил, положил халат туда, где его взял. — Наблюдая мир, мы лицезреем в узкой перспективе хаос, в широкой — порядок. Почему так же не может получиться и с нашими жизнями, нашими душами? В любом случае, когда я думаю о себе «этот чувак по имени Гарнер, который жил своей жизнью», легко видеть, что на свете нет ничего вечного. Обладающее значимостью не обязательно обладает и постоянством. Всего лишь узор волн, пока те набегают и откатываются одна за другой... — Не переставая говорить, Гарнер вернулся к стулу рядом с кроватью и накрыл своей рукой руку Сенда. Слов зачастую не хватает. В запасе у него были иные способы общения: Гарнер мог поделиться с умирающим своим восприятием вечности через посредство тонкого энергетизированного тела, которое он сотворил для себя.

Теперь он распростёр это спиритическое тело, перекрыв им сознание Сенда — протянул своё поле, как протягивают руку или повышают голос, чтобы лучше слышали сказанное.

— Однако существует и подлинная личность, наше истинное Я... нечто, сопричастное наших страданий, но не страдающее вместе с нами, существует во времени, но безвременно по природе, вечное, бессмертное, то, с чем каждый из нас тесно связан. Если взглянете, если посмотрите и вслушаетесь... поищете — очень осторожно, очень деликатно, открыто... если раскроете ему сердце...

Пальцы Сенда стиснули руку Гарнера. Умирающий издал слабый вздох и начал проникаться осознанием происходящего. Гарнер ощутил его понимание столь же физически, как чувствуют тепло от падающего на тело солнечного луча.

Через некоторое время Сенд впал в забытьё. Гарнеру не показалось, что больному ещё суждено проснуться.

Он встал, пробормотал в пространство несколько слов и покинул палату. Выходя, взглянул на часы. Нужно ещё наведаться в форт-брэггский хоспис.

— Преподобный? Преподобный... Гарнер?

Гарнер как раз проходил через главную приёмную госпиталя, и тут его догнала миссис Твилли, которую он встречал на турнирах боулинг-лиги. Гарнер отлично играл в боулинг.

— О, миссис Твилли! Давно не виделись! Как вы там?

Он заметил, что глаза у женщины красные, заплаканные, и в пальцах она нервно вертит чёрный кожаный кошелёк.

— Вы в порядке, миссис Твилли?

— Нет. Я... мне надо с кем-то поговорить... мой священник в отпуске. Я вам заплачу, если хотите...

— Да ну, бросьте. Давайте сядем и поговорим.

Они отыскали в приёмной относительно тихий уголок. Твилли рассказала Гарнеру о смерти племянницы и о том, как арестовали её мужа. Она была в искреннем шоке. Гарнер немного знал супругов Твилли и тоже озадачился.

С трудом сдерживая всхлипы, Твилли добавила:

— Понимаете, всё выглядит так, словно он и в самом деле её убил. Но он совсем ничего не помнит... А тут ещё тренера арестовали, из-за другой девочки.

— Как? Убита ещё одна девушка? Вы говорите, арестовали тренера? Из нашей школы?

— Да. И да. Странно, что вы ничего не слышали...

— А улики против мистера Твилли есть?

— Думаю, на машине осталась грязь из того места. Нет, прямых улик нету, но... он не может вспомнить, что не делал этого. И тренер тоже не может... он так говорит...

— Правда? Ничего не помнят?

Он снова ощутил тот холодок. И пережил узнавание.

Миссис Твилли расплакалась, и Гарнер обнял её.

Наверное, размышлял Брагонье, устраиваясь в удобном кресле у себя в подвале и слушая заправленную в плейер плёнку, не надо было повторять убийство в такой близости от первого и так скоро после моего приезда. В полиции могут связать одно с другим. Наложить.

Но в последнее время он чувствовал настоятельную потребность. Кроме того, сделанная этим тренером, Баррисом, запись оказалась поистине чудесна. Качество звука оставляло желать лучшего, в душевой гуляло эхо, но можно было слышать, как сдавленные крики девушки отражаются от кафельных плиток, как сопит и хрюкает навалившийся на неё мужчина, а ещё эти загадочные шумы, похожие на клацанье (может быть, пряжка пояса колотится о пол?). Впечатления были так ярки, позволяли практически пережить это заново.

Слушая запись, Брагонье аж корчился в своём кресле от изысканного, утончённого наслаждения.

Гарнер подъехал на своей потрёпанной, видавшей виды «хонде цивик» к жёлтой полицейской ленте, ограждавшей участок кочковатой дороги. Вечерний свет пробивался сквозь кроны сосен. С моря задувал ветер, ветви качались, по дороге бегали жёлтые световые пятна, похожие на поисковые прожекторы. Он вылез из машины и постоял немного, прослушивая это место. Телесным ушам были доступны высокие стонущие скрипы сосен, чьи ветви тёрлись друг о друга, и стоны волн, разбивающихся о берег по ту сторону дендрария.

Есть совпадения как совпадения, а есть совпадения, которые больше чем просто совпадения.

Возможно, размышлял Гарнер, я ошибаюсь. Затем: Неправильно это, чтоб меня снова свело лицом к лицу с одним из этих. После того, что случилось с Констанс... когда её невинность растоптали, как птенца, выпавшего из гнёздышка, — сапожищем с утыканной гвоздями подошвой...

Он невесело усмехнулся, поняв, что начинает сетовать на судьбу. Он понимал, что боится. Поднял руки — ладони тряслись. Это происходит снова.

Переставляй ноги. Одну, потом вторую. Шаг за шагом. Давай-давай. Иди.

Он опустился на колени подле жёлтой ленты и прислушался — сперва телесными ушами, потом иной частью себя. Деревья скрипели, море бухало в берега, листья шелестели.

Внезапно Гарнер встал, выпрямился, повернулся и посмотрел на город.

Брагонье размышлял, как бы почище всё уладить, раз тренера выпустили под подписку.

Попозже. Ещё успеется. Он снова вдавил кнопку воспроизведения, чтобы прослушать запись в пятый раз.

Потом резко выпрямился, напрягся в кресле, что-то почувствовав... что-то...

Он развернулся и посмотрел на зачернённые окна, в сторону дендрария. Выключил проигрыватель, прислушался всем естеством. Он ощутил тот холодок. И пережил узнавание.

Тренер, подумал Гарнер. Надо мне пойти и...

И что? И подставиться вместо него. Как-нибудь.

Гарнер пошёл обратно к машине, потом остановился, раздувая ноздри и пытливо вглядываясь вдаль. Голова его склонилась набок, и он опять обратился в слух. Обернулся к соснам и снова поглядел на них. Рододендроны только расцветали...

Между стволов он различил нечто вроде полупрозрачной метёлки, которую носило от одного серовато-коричневого дерева к другому. Попав в полосу солнечного света, метёлка обрела более чёткий контур, напоминая теперь пылевой вихрь. Форма сделалась узнаваема... Гарнера немного удивило, какая она чёткая. Это не просто метемпсихоз. Не психическое граффити на воздусях, какое люди называют привидением. Очевидно, девушка претерпела подлинное перевоплощение: так случается гораздо реже, чем принято полагать.

— Данелла? — сказал он вслух мягким тоном.

Дрейфующее облачко замедлилось, и Гарнер услышал ответный жалобный стон, недоступный обычному уху — но все животные в лесу замерли, прислушиваясь.

— На тебя напали, Данелла, — пояснил Гарнер. — Тебя атаковал хищник... Но теперь всё будет в порядке. Я отправлю тебя в море, полное света, и там ты встретишься с бабушкой. Я помню, мы говорили, как ты любила свою бабушку...

Он говорил так некоторое время, произнося вслух лишь малую толику, потом опустился на колени и вознёс молитву. Одной рукой он касался земли в том месте, где погибла девушка, и спустя минуту оттуда исчезла незримая тяжесть.

Он встал, вернулся к машине и поехал домой.

Тренер Баррис вышел из офиса своего адвоката совсем без сил. Всё вокруг казалось ему нереальным. Он побрёл по Мэйн-стрит, она же — хайвей № 1, вдохнул запах моря, поглядел, как мимо едет гружёный дровами грузовик. Ему было невдомёк, как всё это связано с тем, что он пережил, но должно же быть...

Люди проходили мимо Барриса. Он пошаркал к машине, ожидая, что в него уткнутся обвиняющие взгляды. На него никто не смотрел. Вообще никто. Господи, какое счастье, что Мэрилин в городе нет. Жена бы поневоле с ним осталась, а вот невеста...

Он проголодался. Он со вчерашнего дня ничего не ел. Ему захотелось купить гамбургер, разжечь барбекю-печку, посмотреть матч по телеку, развеяться хоть как-нибудь. Но он боялся заглядывать в «Сэйфвей». Там уже наверняка прослышали.

Не поехать ли в какой-нибудь придорожный ресторанчик, где его никто не узнает? Пообедать...

Он полез за ключами от «тойоты», уронил, чертыхнулся. Подцепил с земли. Все пальцы себе оцарапал.

На самом деле, что ли, он это натворил? Он не помнил, чтоб его там не было. В девичьих раздевалке и душевой. И нельзя сказать, чтобы его ни разу не посещали эротические мечты о некоторых девчонках. Но убийство он себе не представлял. Ни разу. Это точно.

Он наконец сподобился отпереть дверцу, залез, закрыл её за собой, и тут на него снова накатило то странное, тошнотное ощущение. А потом он увидел, как через улицу идёт Коринн Вальдес — наверное, на пляж, судя по перекинутой через плечо красному рюкзачку. Светило солнце, и девушка, скорее всего, решила совместить приятное с полезным, делая уроки рядом с кучей вынесенного на пляж мусора, где не так дуло с моря и можно было понежиться. Он её уже видел раньше пару раз, когда она там загорала.

Он увидел, как заводит мотор, разворачивает машину и едет следом за девушкой. У него было впечатление, что сам он сидит на заднем сиденье, а управляет автомобилем кто-то другой.

Войдя в дом, Гарнер сразу понял, что там кто-то побывал. Все вещи остались на своих местах, да и особо нечего было там переставлять: имущество Гарнера составляли продавленный, напрочь выцветший диван, кухонный стол, два стула, магнитофон RCA Victor 1971 года выпуска, немного кассет, пара полок с книгами, старый радиоприёмник, несколько предметов мебели, ровно семь смен белья, одна корзина для него, чашки, тарелки, вилки, ложки, календарь из хозяйственной лавки да четыре полотенца для рук. Этим его скарб исчерпывался. Гарнер полагал, что экономит много времени и сил, довольствуясь столь малым.

Он полез в корзину для белья, не будучи вполне уверен, зачем это делает. Потом присмотрелся к содержимому внимательнее. Футболки с портретом Алана Уоттса не было. Она пропала.

Её кто-то украл. И только её, больше ничего. Грязную футболку, в которую Гарнер был одет не далее как этим утром.

Тренер Баррис плёлся по песчаному пляжу под прикрытием скал. Ручейки, посверкивая на солнце, сбегали по камню, и ветер свистел в расщелинах, понемногу заполняя песком.

Коринн лежала, греясь на солнышке. Над ней нависал наполовину засыпанный, выбеленный древесный ствол, который ободрало от коры волнами и песком. Коряга была похожа на странное глубоководное существо, готовое сомкнуть вокруг беспечной девчонки свои щупальца.

Коринн была в топике цвета хаки и шортиках. Кожа золотистая, волосы длинные, прямые, чёрные, как смоль.

Солнце светило Баррису в спину. Он остановился и посмотрел на девушку. Та перекатилась на бок и заслонила глаза рукой, пытаясь разглядеть, кто пришёл.

Что я здесь делаю? задумался он.

Вопрос показался ему абстрактным, очень далёким от того, что он говорил и делал.

— Привет, Коринн, — сказал он. — Тебе не холодно?

— Не-а. Меня эта коряга заслоняет от ветра. Я вас знаю? Я не вижу, кто вы...

Он положил руку на магнитофон, который спрятал в кармане плаща.

Гарнер стоял на крылечке, вслушиваясь. Он слушал и ощущал.

Поодаль на пляже стоял полускрытый корягой мужчина, глядя себе под ноги. Гарнер не мог отсюда различить, кто это.

Что-то пробежало поблизости, заставив Гарнера вздрогнуть. Но это был всего лишь кот, сиамский кот, крадущийся вдоль полупогребённой в песке ограды. Кот остановился. Его тельце почти сливалось с песком, так что казалось, будто чёрная кошачья морда, подобная восточной маске, висит в воздухе и загадочно взирает на Гарнера.

— Кыш! — Гарнер махнул рукой, и кот убежал. Гарнер тут же фыркнул, злясь на себя, затенил глаза и уставился вдаль, где маячила куча наваленного волнами мусора. Это место неплохо просматривалось с далёких скал, нависавших над пляжем. Там стоял автомобиль: грузовичок тускло-синего цвета. Припарковали машину совсем близко от края скалы, словно кто-то смотрел через ветровое стекло на стоящего под скалой мужчину. Гарнер, конечно, не видел, что там, за стеклом, но он был уверен: в грузовичке кто-то есть.

Он пошёл туда.

Брагонье почувствовал, как мембрана его сосредоточенности прогибается. Полусфера, которой он окружил Барриса, точно невидимым колпаком: покорил его, подчинил, поработил. Он чувствовал девчонку: видел её глазами тренера. Но по периферии психического поля катилась рябь интерференции, от которой тянуло холодком: там был ещё кто-то. Другой человек, который Достиг. Человек, который бесцельно скрёб граблями по песку. Человек, в чей дом он вломился.

Как раз вовремя. Пускай подойдёт поближе.

Брагонье отвлёкся от Барриса, положил на заднее сиденье полотенце, украденное из багажника тренера, и вытащил из бардачка грязную футболку.

— Тренер? — В голосе девушки прозвучал страх. Она слышала про Жонкиль.

Баррис оглядывался, чувствуя страх не меньший. Впервые за двадцать лет он готов был разрыдаться, потому что понятия не имел, отчего сюда припёрся. В закатном свете гребешки волн отливали яростно-белым.

Он подошёл ещё ближе. Девушка отодвинулась, жестом неосознанной обороны поджимая колени.

— Я не хотел тебя напугать, — сказал тренер Баррис. — Я просто вышел прогуляться.

И вдруг кинулся наутёк, в сторону деревянной лестницы, тянущейся с пляжа на хайвей.

Коринн села и увидела, как ещё кто-то идёт по пляжу в её сторону. Она узнала этого человека. Преподобный, как бишь там его...

Гарнер почувствовал прилив тошноты. Ощущение было незнакомое, но явственное. Чувство исключительной неправильности, с которым он понял, что отстранён от внутренних областей своего естества, что он больше не там, где и его тело, а в другом месте, что он превратился в ходячую камеру, сновидца, одурманенного снами. Он смотрел, как идёт по пляжу к девушке по имени Коринн. Ветер нёс песок ей в глаза, и девушка отвернулась от ветра, но тот взметнул волосы, заслоняя лицо, и Коринн подняла руку, отводя их, а Гарнер всё шёл и шёл к ней.

Собрав волю в кулак, он принудил себя остановиться. Обратил внимание, тянувшее наружу — к девушке, смотревшей на него перепуганными глазами, — в противоположную сторону, внутрь, где таились ощущения за пределами ощущений. Он отыскал там самого себя, себя настоящего, и постепенно переместил это ощущение из тонкоэнергетического центра в наружные слои личности, пока не восстановил контроль над восприятием внешнего мира.

Затем Гарнер сознательным усилием воссоединил своё мировосприятие с телом, сердцем и мозгом. И снова стал сам собой.

Брагонье моргнул от неожиданности, стараясь восстановить утраченный контроль над разумом Гарнера, и оглянулся на грузовичок. Гарнер пошёл к лестнице.

Неслыханно! Брагонье был совершенно уверен, что расставленная на Гарнера ловушка сработает. Что священник явится неподготовленным. Он недооценил Гарнера.

Брагонье сжал в пальцах футболку и сфокусировался, используя Метод. Ещё раз потянулся к Гарнеру — но оказалось, что Гарнера-то и не видно. Как если бы того заслонило сверкающее, тревожно неузнаваемое облако.

Затем дверца со стороны пассажирского сиденья открылась. Гарнер остановился, глядя на Брагонье с унизительной жалостью. Поднялась волна гнева: Гарнер пытался овладеть им! Он считывал разум Брагонье и морщился от омерзения...

Брагонье полез в бардачок, откуда раньше достал футболку и где у него был припрятан пистолет калибра 0.38, а потом...

...потом ему показалось, что он наблюдает собственные действия в замедленном повторе. Видит, как тело его колеблется и кладёт пистолет в карман штанов. Дверца со стороны пассажирского сиденья распахнулась шире.

Несколькими минутами позже Брагонье обнаружил себя — сновидца, одурманенного снами, — за рулём грузовичка, едущего по хайвею. Гарнер молча сидел рядом. Их теперь было двое. Двое в машине на трассе. Брагонье видел, как тормозит машину за полквартала от полицейского участка и открывает дверцу, чтобы выпустить Гарнера. Видел, как едет дальше, к самому полицейскому участку, останавливает грузовичок, паркуется на двух местах. Мгновение он сидел, сжимая пистолет. Потом положил пушку обратно в карман и вышел из вэна.

Он видел, как поднимается по ступенькам в участок. Видел себя входящим в приёмную и идущим к парочке копов за конторкой из светлого дуба. На бляхах у копов значилось ФИШЕР и МУРХОВСКИ.

Частью себя Брагонье отчаянно пытался освободиться, восстановить контроль, и шок пронизал его до глубин почти бессмертной души, когда оказалось, что не один Гарнер завлёк его сюда и теперь удерживает. Гарнер просто сыграл роль посредника этого существа, сжавшего Брагонье беспредельно крепкой хваткой...

Он услышал собственный голос, говорящий полицейским:

— Если наведаетесь ко мне домой, на Уилсон-драйв, 23, и отодвинете фальшстену в подвале, то найдёте за ней ящик в форме гроба, поставленного на попа. В нём видеозаписи совершённых мной убийств. Я убил девушек, которых звали Жонкиль Миллс и Данелла Джонсон, и других, в других местах. Я убил их всех. В ящике вы найдёте доказательства моих слов. В смысле, если вам повезёт добраться туда живыми.

И он положил руку на пистолет калибра 0.38. В этот момент контроль вернулся к нему: Брагонье ощутил, что снова может перемещаться по собственной воле.

Копы устремились к нему. Тот, что помоложе, Фишер, выуживал из кобуры пушку, а другой тащил из-за пояса зацепившиеся наручники. Они вопили, чтобы Брагонье бросил оружие и лёг на пол.

Если его сейчас возьмут...

Он поднял пистолет, нацелил на копов, бессвязно крича, и начал отступать.

Потом, когда они убедились, что Брагонье мёртв, Фишер подобрал его пистолет калибра 0.38. Тот не был заряжен.

Аккуратно сложенные рядком пули обнаружились в грузовичке, на пассажирском сиденье.

Гарнер постирал футболку с портретом Алана Уоттса вручную, а остальное грязное бельё сложил в стиралку. Потом немного прибрался по дому. Это отнимало немного времени.

Подметая, он на миг остановился и вскинул голову, прислушиваясь к зазвучавшей у соседа из окна старой песне «Битлз». Что в тебе есть — ты это излучаешь...[73] пели они. Гарнер не сдержал улыбки.

Потом зазвонил телефон: это оказалась миссис Твилли, которая, не успев поздороваться, заплакала от облегчения, потому что все обвинения с её мужа сняли. Лэнс по-прежнему не помнил, как провёл ту ночь, но копы предполагали, что мистера Твилли мог одурманить наркотиками безумец, который признался в убийствах прямо в полицейском участке, прежде чем открыть стрельбу. Копы выдвинули глубокомысленное предположение, что сумасшедший пытался подставить Лэнса.

Гарнер хотел выяснить, сняты ли обвинения и против тренера тоже, но женщина так быстро говорила, что перебить её было трудно. Он предложил ей вознести благодарственную молитву, и та ответила, что этим-то весь день и занята, но сейчас до неё стало понемногу доходить, что племянницы она никогда больше не увидит. Тоска по Данелле возвращалась.

Гарнер кстати вспомнил, что надо бы каким-нибудь образом пробраться в школьную девичью раздевалку и заглянуть в шкафчик для вещей, принадлежавший девочке. Вдруг Жонкиль застряла?

Он пообещал наведаться к Латеше и поговорить о погибшей племяннице (главным образом, конечно, говорить будет миссис Твилли, а Гарнер — слушать), и они распрощались. Он сверился с часами. В госпитале у него пациентов на этот вечер нет. Выпив каркаде и съев чашку размоченных кукурузных хлопьев с ягодами, Гарнер вышел из дома и взялся за грабли. Ветер ещё не унялся, и гребешки неспокойных волн отражали солнце.

Гарнер медленно водил широкозубыми металлическими граблями по песку, чертя аккуратные круги вокруг камней и кустарников. Ветер задувал через покосившуюся, тонущую в песке ограду и быстро уничтожал его работу, но Гарнер прошёлся из одного конца сада в другой, после чего снова глянул на часы. Час с четвертью до исповеди умирающей миссис Чэнь в хосписе.

Он вернулся по двору туда, где начинал. Ветер успел полностью сгладить следы грабель. Гарнер снова обвёл аккуратными круговыми линиями камни, кустарники и старую пыльную раковину. Ветер дул ему в спину и заметал следы.

Прервавшись на миг, Гарнер глянул в сторону дома. Прислонил грабли к ограде крыльца и подождал немного. Внутри звякнул телефон.

Гарнер улыбнулся и вошёл в дом.

Дэвид Агранофф (далее ДА):

Я читаю романы ужасов уже четверть века. С тех пор, как открыл для себя Клайва Баркера и Стивена Кинга в седьмом классе. Я успел за это время прочесть несколько сотен книг этого жанра и столько же — научно-фантастических. Я пропустил через себя романы, впечатлившие меня эмоционально, как, например, история трагедии одной семьи в Сиянии (The Shining) Кинга, и романы, ужаснувшие меня, как, скажем, Лебединая песнь (The Swan Song) Маккаммона с её видением мира после ядерного апокалипсиса; романы, при чтении которых тянуло блевать от омерзения — вроде Изысканного трупа (Exquisite Corpse) Поппи Брайт, и романы, расширявшие трактовку фантастики — к таким отнесу Явление тайны (The Great and Secret Show) Баркера.

Один роман потряс меня сильнее всех прочих, оставил впечатление более глубокое, нежели остальные. Это — шедевр Джона Ширли, Мокруха (1990). Я охарактеризовал бы эту книгу как Реквием по мечте, написанный Лавкрафтом и экранизированный молодым Дэвидом Кроненбергом. Джон Ширли мастерски использует хоррор и научную фантастику как инструменты для создания остросоциальной, даже политизированной картины. Мокруха — великолепный роман ужасов о зависимости во всех её формах. Омерзительный и коварный мир, куда затягивает читателя эта книга, слишком сходен с нашим, чтобы всякий раз помнить — реальность полна собственных монстров.

Фриковский, как чудовища ада, роман этот вдобавок живописует одного из самых омерзительных и ужасных серийных убийц, каких только знала литература. Мой любимый роман ужасов! И чтоб вы не думали, что я в этом мнении одинок, предварим интервью с его создателем несколькими цитатами.

Джон Ширли — искатель приключений, воротившийся к нам из края тьмы и тревог, чтобы живописно поведать о своих странствиях. Мокруха — путешествие что надо, лихое и дикое, в равной мере ошеломит читателя кошмарами и чудесами. Я настоятельно рекомендую отправиться в него, если Джон Ширли — ваш проводник.

Клайв Баркер

В Мокрухе Джон Ширли представляет нам прогнившее до мозга костей общество с апломбом ацтекского жреца-вырывателя сердец, плотно сидящего на дексадрине.

Отзыв на сайте Американской библиотечной ассоциации

Пожалуй, книга эта содержит плоды мрачной фантазии, подобные которым редко попадают меж двух обложек — и катализирует ими масштабную историю о физических, психологических, духовных унижении и воздаянии. Хоррор как он есть, пронимает до кишок!

Publisher’s Weekly

Впечатляюще убедительная и ужасающе великолепная история. Мокруха — нокаутирующий удар, а не роман. После такого тяжело прийти в себя!

Эд Брайант, Locus

За Мокруху я могу, в числе прочего, назвать Джона Ширли одним из своих любимых авторов всей жизни. Роман не просто пробивает на мурашки по коже, а принуждает само сознание посетить места странные и беспокойные, но безусловно знакомые. Ужасом наполняется душа, а не разум.

Санни Брок, режиссёр

Когда я только заканчивал школу, то запоем читал романы ужасов. Я уже мог себя считать фанатом Джона Ширли за его романы Влюблённый Дракула (Dracula in Love) и Подземелье (Cellars), однако в моём понимании хоррор оставался жанром, где повествуется об ужасах, какие люди способны сотворить с другими людьми. Мокруха открыла мне хоррор с новой стороны — я понял, что нет ничего ужаснее мук, на какие люди обрекают сами себя и какие позволяют себе причинить.

Эль Кесо, музыкант

Я читаю Джона Ширли с тех пор, как только начали выходить его романы и рассказы. У меня сохранилось самое первое издание Мокрухи, цизинговское. Это великая и подлинно ужасная книга. Особую мощь ей придаёт то обстоятельство, что во всех эпизодах Джон кропотливо сохраняет честный авторский контакт с окружающей действительностью — как это характерно для большинства его работ, не исключая и последней на данный момент, Мрачный Блик (Bleak History)[74].

Роберт Карри, многолетний поклонник Джона Ширли

Мокруха занимает достойное, неоспоримое место в пантеоне любимых моих книг хоррора и научной фантастики. Джон Ширли с безупречным мастерством сплавляет ужасы и социальную составляющую, не жертвуя ни лёгкостью слога, ни погружением в атмосферу страха, и притом не злоупотребляет дидактикой.

Йен Данкансон, библиотекарь

ДА: Джон Ширли на данный момент написал около тридцати романов и сборников рассказов. Наибольшую известность ему принесло участие в работе над сценарием Ворона. Но далее разговор с ним пойдёт на темы, затронутые в классическом романе ужасов 1990 года Мокруха.

Я впервые прочёл его в 2007-м, когда Коди Гудфеллоу рассказал мне об этом шедевре хоррора от Джона Ширли. Так получилось, что это оказалась первая книга, прочитанная мной в пору, когда я жил на Северо-Западе, близ Тихого океана. Я читал её мрачными дождливыми ночами — и она покорила меня с первой страницы. К тому времени я уже стал постоянным посетителем официального форума Джона Ширли. Хотя Джон всегда охотно отзывается на просьбы об интервью, он, казалось, избегал беседовать о Мокрухе.

Стивен Кинг вёл себя сходным образом относительно другого шедевра жанра ужасов — Кладбища домашних животных (Pet Sematary). Ходили слухи, что Кинг вообще раздумывал бросить книгу незаконченной...

Несколько месяцев назад Джон объявил, что Мокруха выходит новым, исправленным и дополненным, изданием. Я увидел уникальную возможность поговорить с автором об этом шедевре фантастики и хоррора, написанном 20 лет назад и ныне ожившим в его воображении. Я очень благодарен Джону за это честное — до грубости — интервью.

ДА: Вы уже говорили, что этот роман — средство катарсиса, и он написан в пору серьёзного душевного кризиса. Что вы хотели бы нам рассказать о том времени? Как оно повлияло на Мокруху?

Джон Ширли (далее ДШ): Я довольно долго воздерживался от наркотиков, потом случился рецидив, когда мне тяжело пришлось. Рецидивы стали повторяться. Всё пошло очень скверно. У меня не осталось ни чести, ни совести. Нет, я не бомжевал, но меня чуть не убили. Всем моим близким было очень тяжело, и я использовал Мокруху, в первую очередь — метафору Акишра, как средство заставить себя самого увидеть омерзительную правду о наркотической зависимости во всей её полноте. Нерациональную, нелицеприятную правду. Кроме того, как правильно заметил Роберт Палмер [критик], эта книга полна гнева — во мне тогда накопилось столько ярости, что её нужно было излить. Это и роман о Голливуде — гм, я немало потрудился в киношных и телевизионных виноградниках, взращивая лозу под бдительным присмотром, и меня это чертовски достало. Я решил всё соединить в одну жуткую историю.

ДА: Вы упомянули, что редактура книги доставила вам неприятные ощущения. Какие именно? Что для вас значило прочесть её снова?

ДШ: Когда я её писал, мне было очень скверно, а редактируя, волей-неволей вернулся в то время. Я испытывал стыд, тоску, гнев и страх. Но я не думаю выплёскивать всё это на читателя! Я подразумеваю некоторую степень эмоционального соучастия и порядочный заряд страха. Надеюсь, что у читателя участится пульс — мы все стремимся зарядить читателей этой энергией...

ДА: Вы открыто признаёте, что в то время лечились от наркотической зависимости. Мытарства Гарнера — это ваш самый страшный кошмар?

ДШ: Гарнер — это отчасти я сам, отчасти некоторые мои знакомые. В каком-то смысле я сам совершил такое путешествие. О нет, не столь кровавое, хотя... бывали у меня довольно близкие встречи с убийцами и психами. После них начинаешь лучше понимать Данте.

ДА: Вам тяжело было прописывать такого убийцу, как Эфрам?

ДШ: Невероятно тяжело. Это один из самых ужасных аспектов романа, и без того переполненного всеми родами ужаса. Он маньяк, а мне нелегко писать о маньяках: я категорически не приемлю идею убийства ради наслаждения, и мне трудно было ассоциировать её с кем-то, способным полностью подавить в себе эмпатию. Я попытался показать этого персонажа с нескольких сторон, продемонстрировать его одиночество, отчаянные попытки вырваться из ловушки. Как если бы он был бешеным зверем, заточённым в клетку, и стремился подманить людей, чтоб те подошли ближе, а потом затягивал их внутрь. Но ведь кто-то построил эту клетку и запихнул его туда, и сделал его тем, кем Эфрам есть. Однако мне всё равно пришлось нелегко. Я пытался упростить себе задачу, добавляя в эпизоды с Эфрамом немного чёрного — смертельного — юмора.

ДА: В этом переиздании добавлен небольшой рассказ-сиквел, Суитбайт-Пойнт (Sweetbite Point). Нельзя ли узнать о нём побольше?

ДШ: Этот рассказ я написал для какой-то давно забытой антологии вскоре после Мокрухи. Уличный проповедник и его дочь немного оправились после событий романа и пытаются как-то наладить свою жизнь. В рассказе показано, каково им приходится. Персонаж — уличный проповедник Гарнер — тоже списан с меня. Я идентифицирую с ним — и его освобождением — одну из сторон своей личности.

ДА: Вы заново прожили этот роман, который часто называют вашим шедевром. Не думаете расширить историю полноценным сиквелом?

ДШ: Нет, мне даже вернуться к нему и то было тяжело. Впрочем, я рад, что мне выпал случай пересмотреть книгу и в нескольких местах основательно отредактировать. Теперь она стала крепче.

ДА: Мой друг сравнивает этот роман с работами Клайва Баркера. Действительно, мнение Баркера вынесено на обложку, но ведь большинству читателей неизвестно, что вы написали психоэротический роман ужасов Подземелье в 1980 году, когда о Баркере ещё никто не слыхал. С тех пор Баркер часто возвращался ко взаимосвязи ужаса и сексуальности. Можно ли, исходя из ваших романов Подземелье, Мокруха и Влюблённый Дракула, сказать, что и для вас сексуальность тесно связана с экстремальным хоррором?

ДШ: Да, пожалуй. Наверное, дело тут отчасти в том, что ребёнком я сам стал жертвой сексуального насилия, а отчасти — в трудностях с моей собственной сексуальностью. Я никогда не испытывал желания кого-то изнасиловать и всё такое прочее. Мне просто было трудно доверять другим — и, следовательно, ни о какой эротической привлекательности в поведении речь не шла. Я не мог себя контролировать, а это страшно: такое ощущение, что в тебя кто-то вселился. Я часто занимался сексом под наркотиками, и меня посещали кошмары. Я шлялся по таким местам, где можно увидеть сексуальные сцены, э-э, не для дневного света. Я встречался с вампирами — не сверхъестественными, а сексуальными. Я во всём этом не участвовал. Я не сторонник ограничения сексуальной свободы, если в акте участвуют взрослые сознательные люди. Я не против дикой, необузданной сексуальности. Я всего лишь хочу контролировать собственную сексуальность — и для себя выбрал моногамию.

ДА: Этот роман полон гнева. Вспоминаю Демонов (Demons) — книгу местами прикольную, очень забавную, но также не чуждую гнева. Вместе с тем вы недавно создали книгу, которая полна надежды — Иной конец (The Other End). Насколько важны для вас, как художника слова, эти эмоции?

ДШ: Я лучше отвечу фразой из Джона Лайдона, вокалиста Public Image Ltd: гнев — это род энергии. И да, гнев подпитывал меня в ходе работы над книгой. Есть у неё что-то общее с панк-роком, поскольку я сам был панк-рокером (https://myspace.com/johnnyparanoid) — а в такой музыке гнев и творческая энергия практически неразделимы. Иной конец (недавно переизданный в новой, исправленной и дополненной версии, издательством eReads) в какой-то мере вдохновлён гневом на писак серии Оставленные (Left Behind) и таких любителей фэнтезийной апокалиптики в прямом эфире, как Гленн Бек. Блин, ну почему конец света и Судный день оккупированы праворадикалами? Какого хрена они себя вообразили вправе перекраивать мир по своему усмотрению? Мне даже думать об этом было тошно, вот я и выстроил собственную небольшую аллегорию...

ДА: Эфрам — один из самых омерзительных маньяков, о каких мне доводилось читать. Он порабощает своих жертв психически, сажает на поводок наслаждения. Эфрам и Акишра — символы наркотической зависимости?

ДШ: Эфрам использует методику, комбинирующую подход Акишра и другие техники — помнится, в Индии бытовал миф о душечервях, которые паразитируют на людях, испытывающих к чему-то навязчивое пристрастие. Он и вдохновил меня на книгу.[75] Душечерви — это Акишра. Эфрам силён тем, что вынуждает жертвы получать наслаждение от ненавистного. Сама по себе неплохая метафора: Эфрам берёт обычное удовольствие, в котором нет ничего дурного, и выворачивает наизнанку, превращая в кошмар.

ДА: В романе есть эпизод, который меня особенно зацепил: Эфрам разрешает Констанс уйти, прекрасно зная, что девушка никуда не денется — её зависимость стала слишком сильна. А ещё раньше, когда он дёргает её за лобковые волосы и приказывает полюбить себя — тоже великолепная сцена, одна из самых болезненных, какие мне довелось прочесть. Насколько это кошмарно — понимать, что причиняешь себе вред, но не иметь сил уйти, перебороть себя, сбежать от зависимости?

ДШ: Да, если зависимость действительно сильна, жертва её обычно понимает, как вредит себе. В конце концов теряется всякий интерес к романтике, как в песне Лу Рида Героин — прекрасной, мощной, но, пожалуй, неудачной. Остановиться ты уже не можешь. Ты себя разрушишь, но тебе понравится, говорит зависимость. Ты будешь себя уродовать и просить добавки. Это не мазохизм, а нечто большее. Это неконтролируемая страсть к самоуничтожению. Представьте себе, что вы нашли способ соединить мощный коррозив — сильнее соляной кислоты — с наркотиком, вызывающим наслаждение: прольёшь кислоту на кожу, и наслаждение, с каким смотришь, как дымится и расползается плоть, станет сильнее боли. Пока не умрёшь... Вот как-то так. Вместе с тем на каком-то этапе наслаждение прекращается, тает, как дым, но освободиться ты уже не в состоянии. Продолжаешь уродовать себя снова и снова, хотя удовольствия от этого уже нет. Как та крыса, что до изнеможения давит на рычаг.

ДА: Кто такой этот Больше Чем Человек в вашем романе? Он списан с кого-то из голливудских знакомцев?

ДШ: Нет, с их типов. Возможно, я кое-что почерпнул для этого образа из книги Кеннета Энгера Голливудский Вавилон. Есть люди порочные и мерзкие, но искусные скрывать это глубоко внутри. У него эта червивость постепенно прорастает наружу, выдаёт себя: как гангрена от пулевой раны, растущая изнутри на кожные покровы.

ДА: Глава, в которой Гарнера просят опознать палец дочери, читается с замиранием сердца. Для меня этот эпизод сопоставим разве что со сценой гибели пса в Я — легенда (I Am Legend) Матесона, одним из безусловных шедевров всего жанра. Как вы сумели добиться такой эмоциональной убедительности?

ДШ: Да как-то так само собой вышло. Эта сцена подтолкнула Гарнера к рецидиву — его я и хотел описать. Господь свидетель, то, через что прошёл Гарнер, кажется мне реальным, а писатель должен гордиться такими моментами. Я просто почувствовал, что Эфрам так поступит. Сюжет сам туда повернул, но ведь хорошо получилось?..

ДА: Сэм Денвер и его ранчо Дабл-Ки напомнили мне истории про старый Голливуд в сочетании со сценами из Широко закрытых глаз. Но ваш роман создан задолго до фильма. Что вас вдохновило?

ДШ: Когда я жил в Нью-Йорке, то частенько зависал в Убежище Платона[76] и клубе Адский пламень. Там я видел кое-что реально хардкорное. А потом увлёкся панк-роком, в этих кругах, околосценических, всякое бывает, вы знаете. Кроме того, я опирался на некоторые источники, и... в общем, просто представлял себе, как бы это могло быть, исходя из самой идеи Акишра.

ДА: Акишра — создания, сделавшие бы честь Лавкрафту. Незримые демоны, паразитирующие на человеческой зависимости. Будь они реальны, стоило бы отнести любую зависимость на их счёт?

ДШ: Акишра — плод моего воображения, хотя, как я уже говорил, идея зиждилась на индийской легенде. Для меня это, по большому счёту, лишь полезная аллегория: наш мозг довольно примитивен, склонен поддаваться наслаждению, Акишра же умеют извлекать выгоду из этой склонности, усиливать наши слабости, питаться ими и загонять нас всё глубже и глубже, пока не начнёт доминировать самое скверное, что в нас есть. Акишра — как наркоторговцы. Барыга — не наркотик, он просто впаривает это дерьмо.

ДА: Это тёмная и жестокая книга, но вам, кажется, очень важно напомнить читателю, что конец её обещает надежду. Вы стремитесь обнадёжить тех, кто лечится от своей зависимости?

ДШ: Да. Я сам через это прошёл. Я видел сотни людей в этом состоянии. Я уже говорил, что некоторые из самых жутких людей, какие мне попадались, плотно сидели на наркотиках, а некоторые из лучших встреченных мною людей либо употребляли наркоту в прошлом, либо лечились от неё, когда я с ними сталкивался. Я знаю, бытует мнение, что бывших наркоманов не существует: есть только те, кто воздерживается. Десять, двадцать, тридцать лет и так далее. Чтобы завязать, им понадобилось поработать над собой. Стать лучше. Стать чище. Не то чтобы я намеренно придал книге счастливый конец (всё относительно, и не такой уж он счастливый), но я чувствовал, что обязан подчеркнуть: надежда остаётся, и свет в конце туннеля есть.

Перевод на русский К. Сташевски.