Впервые в Афганистан мы с друзьями-автостопщиками поехали в 2002 году. Перед нашими глазами предстала загадочная «Страна А.».

Афганистан оказался настоящей Страной Счастья. Красивые горы, чистые реки, длинные арбузы, хрустящие лепёшки, бородатые мужчины, женщины в чадрах, разбитые дороги и медленные разукрашенные грузовики. Древние кареты и архаические фотоаппараты, верблюжьи караваны, менялы с корзинами и мешками ничего не стоящих местных денег. Продавцы и ремесленники, гончары, сапожники, водители и всадники, пастухи, любопытные дети и удивлённые взрослые, десятками собирающиеся вокруг иностранца. Обломки старой военной техники и минные поля двадцатилетней давности, оставшиеся со времён советско-афганской войны. Подозрительные полицейские и агенты новой власти, задумчивые имамы мечетей, сами мечети и стройные ряды молящихся повсюду — на улицах, базарах и площадях. Пение муэдзинов, бибиканье автомобильных гудков, крики ишаков и шум горных рек, жаркое солнце и пыль пустынь, холодные ветра перевалов и заснеженные вершины — вот он, Афганистан, каким мы застали его в первую нашу поездку.

Вскоре я написал книгу — «Страна А., или Автостопом по Афганистану». Книга имела большой успех, и десятки путешественников поспешили посетить эту страну, чтобы успеть поймать там частичку того исчезающего средневековья, которым эта страна была пропитана. Именно этот дух древности, который законсервировался в Афганистане во времена правления «Талибана», и который активно (при помощи денег, телевизоров и оружия) разгоняют американцы и их ставленники из новой афганской власти.

Прошло три года, и, по сведениям многих, — страна начала изменяться — то ли портиться, то ли становиться более удобной и более современной. Закончилась война, начали строиться дороги, появились большие деньги, прекратилась многолетняя изоляция Афганистана от остального мира. Города Афганистана направились из средневековья сразу в двадцатый (но не в двадцать первый) век, и во многих местах за наших три года проходит триста. Как это происходит, как движется история и изменяется народ под влиянием нового времени и денег — это может увидеть человек, вновь оказавшийся в Афгане с некоторым временным интервалом. Я тоже захотел это сделать и увидеть всё своими глазами.

В отличие от предыдущего путешествия большую часть поездки я провёл в одиночестве. Без напарника лучше узнаёшь и понимаешь окружающий мир, учишь язык, никого не приходится ждать и никого не нужно догонять. Только заключительную часть пути я прошёл вместе со своим старым другом Олегом Моренковым, которого неожиданно для себя встретил в Мазари-Шарифе на почтамте. Другое отличие от прежних поездок — я больше времени прошёл, чем проехал, и намотал около пятисот километров пешком по азиатским горам. Движение «своим ходом», во-первых, было вызвано отсутствием транспорта на самых интересных участках, но главное, что пешее путешествие (особенно в одиночку) становится более познавательным и задумчивым, чем езда на транспорте.

Помимо Афганистана, мне удалось уделить по несколько дней соседним Таджикистану и Киргизии. Впервые в жизни я проехал по высокогорному Памирскому тракту и побывал в таджикских долинах, где гостеприимство не уступает суданскому. Подробности о том, как всё происходило, вы и прочитаете в этой повести.

Многие интересные путешествия автостопом начинаются прямо от порога родного дома, или, в крайнем случае, от Московской кольцевой дороги (МКАД). Но на этот раз я, чтобы не терять время, решил проехать на поездах первую часть маршрута — от Москвы до Миасса и затем до казахской Караганды. Таким образом, начало собственно вольного путешествия перетащилось у меня в Караганду. Здесь я вышел из поезда Кустанай — Караганда утром 11 августа 2005 года. Отсюда, собственно, и начнём.

Южный выезд из Караганды расточал сотни машин. Очень скоро невдалеке от меня затормозил большой КАМАЗ с прицепом. Но что-то странно он остановился, довольно далеко. Я на всякий случай подошёл. Из кабины уже вышел мрачного вида водитель и обходил вокруг прицепа, появившись мне навстречу.

— И какого хрена тебе здесь надо? — спросил он меня.

Я остановился, ничего не ответил, размышляя, что это за приветствие такое необычное.

— Ну полезай!

Оказалось, что у водителя просто такая манера разговаривать. Вообще это оказался уникальный человек, среди всех, кого я встречал, — он видел мир исключительно в чёрных тонах! Звали его Александр, и было ему пятьдесят с чем-то лет, из которых тридцать пять он провёл за рулём.

— Ага, автостопщик, видел я тут однажды одного автостопщика. Ехал, придурок, добирался из Алматы к себе куда-то в Тюмень. Без денег, без толку без никакого. Вот, говорит, книгу напишу, когда вернусь. Дурак! А ты наверное тоже такой, блин, писатель?

— Удивительно, но я тоже писатель, — отвечал я. (А про себя подумал: вот нахальные автостопщики, начитались моих книжек, теперь все писателями представляются…)

— Вот тоже мне писатели! Хоть чего-нибудь уже написал? Читал я всяких таких писателей, дерьмо они все без исключения. А ты небось тоже читал, Булгакова какого-нибудь. Читал?

— Читал, — сознался я.

— Вот козёл этот Булгаков! Напридумал чёрт знает что, урод, а все другие его читают, писатель хренов! Да и много таких, писателей. А Маяковский! Его читал?

— Читал, — обречённо ответил я.

— Во дурак, козёл, кретин, этот Маяковский, дурья свиная башка! Написал чёрт-те-что (дальше шла критика Маяковского). А художники! Вот козлы! Вот Малевич например, урод, тварь… Нарисовал этот хреновый квадрат, и все дураки ходят смотрят, балдеют от него! — Дальше шла критика художников. — Да ты понимаешь, вообще, что художники, писатели, все, все! Уже все умные мысли до вас сказали тысячу раз, уже всё до вас уже сказано пересказано, и вы или воруете эти чужие мысли, или придумываете свои дурные, вот взять всех этих художников … (перечень художников), писателей … (перечень писателей), певцов этих всех эстрадных (перечень певцов с нехорошими эпитетами).

— Ездишь, тоже мне, мир посмотреть, тоже мне, люди хорошие, придумал тоже мне, дурак! А вот ехать никуда не надо, ты посмотри тот же Казахстан. Люди здесь, казахи эти — звери! Да, ей-Богу, хуже зверей! (дальше приводились различные примеры, подтверждающие зверскую сущность коренного населения). И ни один не остановится, ни один, хоть ты сдохни на трассе! Или вот сейчас, сказали мне привезти муку, есть этот, будь он проклят, попутный груз. И вот я поехал, мне сказали — да, столько-то тонн муки, надо отвезти в Балхаш. (Дальше описывались мучения водителя в попытках получения попутного груза и денег за его перевозку). Ну, звери, ей-Богу, а теперь я с этой хреновой мукой еду, мать-перемать, в Балхаш, будь он проклят! Звери, ой звери! И гаишники у них — звери у нас здесь, хуже некуда. Хуже только в России, и ещё в Киргизии и Узбекистане, там ещё хуже (дальше приводились примеры). Вот, говоришь, дурак, что все люди добрые, а вот сам посуди. Однажды в 1993 году повёз я в Россию арбузы…

Дальше была рассказана длинная трагическая история: Александр повёз арбузы в алтайский город Рубцовск, где у него хотели купить все эти арбузы, но по дешёвке, а он думал продать их подороже, привёз в Барнаул, а там уже всё в арбузах, повёз дальше в Новосибирск — там ещё хуже, повсюду одни арбузы. Вскоре все арбузы у него протухли, небольшие заработанные деньги были украдены, потом к нему привязались гаишники, таможенники и бандиты, а под конец пути в машине на обратном пути обнаружились нечинимые поломки. История была обильно заправлена нехорошими словами.

— И эти президенты, мать их, тоже все козлы! Вот блин наш Баев, Назарбаев (описывались его недостатки). А ваш, как его, Ельцин! Алкаш, блин, по заднице её, английскую королеву, щёлкал! И всё украл! А Горбачёв — вот урод, мерзавец, таких вешать надо на столбах! Всю страну, всё развалил, и вот посмотри (мы ехали по степи) до чего довёл! А Хрущёв! Он, блин, тоже был мастер (недостатков). А Сталина взять, вот народу перестрелял, убийца, палач, из-за него (все проблемы)! — А Пётр Первый! Ты хоть историю читал? Не читал, вот! А этот Пётр… (Недостатки Петра I заняли километров пятнадцать).

…Так мы и ехали до самого Балхаша. За несколько часов Александр обругал и злобно обматерил всех известных ему писателей, всех поэтов, кроме Высоцкого (он один пользовался у водителя почтением), всех художников, всех правителей, кроме Брежнева (этот один, от Рюрика до Назарбаева, оказался достойным вождём), все нации и все сопредельные государства. Несколько раз я подумывал о том, чтобы выйти, но интерес взял верх — интересно было, насколько далеко зайдёт водитель в своём отрицании всего. Наконец прибыли в Балхаш.

В Балхаше нужно было скинуть попутный груз (муку) и ехать дальше в Алма-Ату. Тут все несчастья разом набросились на водителя. Он был с прицепом; мы въехали на узкий базар, там среди продавцов застряли, потом въезжали на узкий двор и застряли прицепом окончательно, засели диагонально-клинообразно в воротах, поцарапали тент у фургона и извергли (устами водителя) десять тысяч нелестных эпитетов в направлении местного населения. Во всём виноваты, конечно, оказались продавцы, черно(лицые) (чурбаны), которые не поторопились раздвинуть свои прилавки с фруктами в миг перед появлением водителя, вот из-за них и застряли… Потом долго выгружалась мука, но оказалось, что ещё часть муки засела в самой фуре (в первом вагоне, вне прицепа). Пришлось въехать в обычный двор между пятиэтажек; водитель оставил пустой прицеп под моей охраной (а не то мерзавцы звери проколют шины и проч.) и поехал без прицепа разгружать остальную муку. Я остался во дворе в окружении местной детворы 10–14 лет.

Год назад я уже был в Балхаше, — тогда, летом 2004, мы с Демидом М. начали свой автостопный путь в Китай из этого города. И теперь мне были уже знакомы этот базар, эти пятиэтажки коричнево-малинового цвета и этот пыльно-металлический запах и вкус воздуха, который порождался местным металлическим комбинатом.

Дети г. Балхаш быстро установили со мной контакт, мы подтягивались на турнике (кто больше), дети узнавали у меня подробности путешествий. Я подарил несколько книг и визиток (вдруг кому-то пригодится). С заходом солнца приехал ещё более злой водитель, присоединил прицеп (вспоминая при этом все свои прежние несчастья), отругал людей-зверей, недостаточно оперативно разгружавших муку.

— Я же предлагал помочь, вместе быстрее бы разгрузили! — напомнил я.

— Ага, ты бы с первого мешка свалился, — мрачно предположил водитель. (Мешки были по 50 кг, но я таскаю рюкзаки с книгами потяжелее.) — А потом ты был бы весь в муке, а мне кабину после тебя мыть!

Как же может человек стать таким законченным пессимистом? Как он может так озлобиться? И ведь уже дошёл до того, что любое событие реально несёт ему неприятности, тент на базаре царапается, фургон застревает, за муку платят меньше положенного, накладные он забывает в Караганде, злые гаишники штрафуют ни за что, а местные жители проявляют злобу и тупость? А над всем этим мрачным бытовым миром парит облако правителей, вождей, писателей, а над ними всеми сидит на троне злобный, маленький и страшный Господь-Бог, насылающий на людей всякие моры, землятресения, войны, болезни и трудности! Да, религия тоже присутствовала в уме водителя-пессимиста, но лишь слегка: всезлой Бог отдал мир этот во власть дьяволу («князю мира сего»), но каких-либо дальнейших выводов из этой идеи он не делал, довольствуясь лишь констатацией факта. И все неприятности, живущие в мире, сыпались на водителя как из рога изобилия! (Удивительно, что я никак не испортил и не угнал его машину: исходя из теории всехудости, он, наверное, ожидал, что и я как-нибудь наврежу. Наверное, ждал!)

Как можно вообразить — и сделать! — из своей жизни ад?

Ад — это не место, это состояние, это не где-то и когда-то, это теперь и сейчас! И рай тоже не место, и не где-то когда-то, это тоже здесь и сейчас, и сегодня, и мы сами выбираем, где жить — в раю или в аду, и одно и то же бытие будет для нас — станет для нас — раем или адом, по нашему выбору, только по нашему выбору!

Проехали ещё километров двести, обсуждая зловредность окружающего мира; все мои гипотезы Александр отметал с порога, вплетая в речь нехорошие слова в количестве 30 %. На далёком повороте, на развилке Чу — Алматы, мы расстались. Водитель отправился в ночь на восток, навстречу новым неприятностям и несчастьям; я — на юг, навстречу добрым встречам и удивительным приключениям.

Остаток ночи я доспал в пустыне в спальнике: палатку в этот раз я не брал. Рано утром, на рассвете, меня подобрал мужичок, советский немец, ехавший в Бишкек из Германии. До 1992 года он когда-то жил в Киргизии, потом эмигрировал на Запад, но каждый год ездил проведать родных и добирался из Германии в Киргизию всего за четверо суток непрерывной езды. Однако спать ему хотелось сильно.

Машина из Германии была почти новая, поэтому многие гаишники останавливали нас, предлагая тут же (!) за ту или иную цену приобрести его машину. Водитель отказывал им, и тогда огорчённые гаишники собирали с водителя небольшой штраф.

Утром 12 августа я прибыл в город Бишкек. На въезде в Киргизию мне даже не поставили въездного штампа: сказали, такого не имеется. На других въездах в Киргизию также обычно нет штампов и никаких миграционных карточек. Официально тут, как и в России, и в Казахстане, необходима регистрация, но менты здесь менее строгие, чем в соседних странах: сперва поздороваются за руку, поговорят, предложат чая или сигарету, потом невзначай попросят паспорт, и, полистав его, пожелают счастливого пути.

В Бишкеке было сыро, прошёл даже дождь. Зависать надолго не хотелось, но я всё же посвятил полдня осмотру этого города. Из всех столиц СНГ Бишкек был последней столицей, мной пока не посещённой (хотя я уже бывал в Киргизии и даже однажды в 1999 году проехал по объездной Бишкека, направляясь из Алматы на Иссык-Куль). Так что надо было осмотреть этот город, а он как раз прихорашивался: на послезавтра было назначено воцарение нового президента — Бакиева, который пришёл к власти недавно в результате местной «цветочной» революции. Город асфальтировали, поливали (не только дождём) и красили, а одну из центральных площадей огораживали ментами и заборами: именно здесь послезавтра пройдёт инаугурация нового Президента.

В Бишкеке имеется речка, больше похожая на канал; есть много столетних и более древних деревьев, и вообще зелени; небоскрёбов не видно. Основная застройка — этажей в пять-шесть, есть и частный сектор. Планировка города — перпендикулярная, «клетчатая». Русская речь нередко слышится даже из уст коренного населения. Прямо из города видны заснеженные горы, как и в Алма-Ате: они выглядывают из-за рекламных щитов, напоминая, что есть что-то и настоящее.

Из примет нового времени — не только президентские портреты, но и памятник воинам, погибшим при подавлении восстания в Баткенском районе в 1999 г. — это местная маленькая непродолжительная Чечня.

По ценам на еду, транспорт, фотопечать, Интернет и телефонные звонки Бишкек — одна из самых дешёвых мировых столиц! Ловите момент, товарищи, приезжайте. Серьёзную конкуренцию могут составить, пожалуй, лишь Каир и Ашхабад. Впрочем, дешевизна городов имеет свойство прекращаться; после утверждения на должности нового Президента цены, временно придержанные, должны, по идее, вырасти.

Железнодорожный вокзал обилием поездов не радовал. У киргизов есть всего три дальних поезда. Это известный всем Бишкек — Москва, а также Бишкек — Екатеринбург и Бишкек — Новокузнецк. Основное население этих поездов — киргизские труженики, направляющиеся на заработки в Россию, а также челноки. Для них в здании вокзала висело специальное объявление такого содержания:

«Правила исчисления провозной платы за перевозку багажа. При массе багажа до 1000 кг масса округляется до полных 10 кг. При массе багажа свыше 1000 кг масса округляется до ближайших 100 кг. Администрация железной дороги.»

Меня очень порадовали мысли о том, как и кому удастся загрузить в поезд свыше 1000 кг багажа, и каково при этом будет остальным пассажирам. Долго изучать вокзал я не стал, и скоро его покинул, т. к. вокруг меня сновали подозрительные граждане, желающие узнать, куда я еду, и оказать услуги по посадке меня в нужный поезд. Наверное, эти типы были или проводниками, или агентами этих проводников, организующими проезд за взятку.

Кроме дальних трёх поездов, здесь существуют ещё и электрички — вернее, местные поезда из разбитых плацкартных вагонов, доставляющие утром на работу жителей пригорода, а вечером возвращающие их по домам. Я решил воспользоваться одним из них и вечером вернулся на вокзал, с тем чтобы доехать до городка Кара-Балта, где, судя по карте, проще всего было выйти на трассу на Ош.

Кара-Балта оказалась одноэтажным тоскливым городком. Старые товарные вагоны и цистерны годами пылились на ржавых путях, и трава прорастала из дыр их. Остатки недостроенных зданий советской поры с ржавыми арматурами (может, какие склады или производства), десяток тётушек на привокзальном рыночке, пара скучающих милиционеров, проверивших у меня документы, пыльные заборы вокруг домиков и садиков. Ничего примечательного не нашёл я в Кара-Балте, поэтому сразу пошёл на ошскую дорогу. Тут стемнело и начал накрапывать дождик. Как потом оказалось, последний для меня на ближайший месяц.

Пора вспоминать научные методы! Рядом с трассой, в конце города — некий забор, ворота, будка, горит свет. Постучался. Рядом залаяли собаки; вышел удивлённый сторож.

— Здравствуйте, я путешественник, в Ош направляюсь, а переночевать у вас можно?

Сторож (его, как потом узналось, звали Сергей Николаевич) был весьма озадачен моим вопросом. Но, однако, пустил. В будке находились плита, чай, телевизор и сын сторожа, парень лет шестнадцати. Сам охраняемый двор оказался автобазой, где почему-то кроме автотехники лежало и проветривалось в больших кучах зерно.

Я рассказал о своих путешествиях, подарил книги по автостопу. Жизнь наладилась. Попили чай и завалились спать.

Утром небо просветлилось, вчерашний дождь оставил лишь лужевые следы. Попрощавшись со сторожем, я вышел на трассу. Очень быстро меня подобрал дядька, ехавший на свадьбу в деревню в двадцати километрах от Кара-Балты. Он сообщил мне, что рядом, выше по трассе, имеется природный водопад, и чтобы я не забыл его посетить.

Притрассовый водопад, судя по всему, нередко служит местом пикников новых киргизов. Для них на своротке, идущей к водопаду, стоит юрта со сторожем-охранником, дорога перегорожена верёвкой, имеется туалет, кострища и битые бутылки. Видно было, что обитатели юрты собирают взносы за посещение водопада с новых киргизов, но я прошёл пешком и никто на меня не обратил внимания.

Для лучшего изучения водопада я поднялся повыше, туда, куда не могли пробраться машины киргизов (сегодня, к счастью, их пока не было). Помылся и постирался. Это оказалось непросто — вода ледяная. Но всё равно приятно. Жаль только, что неправильные граждане оставили битые стёкла во многих местах даже вверху водопада.

Вернулся на трассу — и вскоре мне опять повезло, водитель-камазист, в связке с двумя другими камазистами, вёз белый камень в южнокиргизский городок Майли-Су.

Этот водитель, русский по национальности, оказался полным антиподом позавчерашнего коллеги. Проведя тридцать пять лет за рулём, сей водитель понял, что лучше страны, чем Киргизия, ему не найти; что местные жители — гостеприимны и радушны и никогда не бросят коллегу на трассе в беде; что киргизский мёд самый лучший, цены в Киргизии самые низкие, а профессия водителя — самая удобная, престижная и высокооплачиваемая. Было у него припасено и много весёлых историй про корыстных гаишников, про разные недогрузы и перегрузы, да мало ли может приключиться с человеком за треть века водительской жизни. Однако, почти одни и те же приключения люди воспринимают совершенно по-разному, и выводы делают другие. Скажем, из истории с протухшими арбузами (см. выше) можно сделать вывод, что все люди сволочи, а можно понять, что не надо жадничать, и если у тебя предлагают купить фуру арбузов всю оптом и недорого, — нужно соглашаться, а не ездить по всему краю в поисках золотых гор, пока арбузы те не протухнут.

Ехали мы целый день и медленно: КАМАЗ был загружен белым камнем, который назывался даламит. Этот камень, оказывается, является ценнейшим незаменимым компонентом для производства электрических лампочек, а лампочки эти почти на весь бескрайный Союз (и СНГ) производит один-единственный завод, который расположен в городке Майли-Суу на юге Киргизии.

Сегодня весь киргизский народ, должно быть, пребывал в радости, отмечая восшествие на престол нового президента, Курманбека Бакиева. Его портреты, оперативно изготовленные, уже заменили портреты прежнего вождя, Аскара Акаева, и новый президент, как и любой новый президент, уже начал притягивать к себе всенародную любовь и почтение.

Президентская власть — штука хитрая. Хотя и установлены сроки выборов, победить на них всегда проще старому президенту, чем новому. И вот проходит пять-десять, а в порой и двадцать-тридцать лет, и страна управляется всё тем же человеком, привыкают к его портретам и всё единодушней голосуют «за». Но вот какая-нибудь революция неожиданно меняет привычный порядок вещей, и старый президент, лишившись всех своих «преданных» соратников, смывается в другую страну, портреты его удовлетворённо снимают, памятники сносят, плакаты с его лицом заменяют на другое (ещё пока свежее) лицо, и вот мы все, как один, единодушно шагаем к новым достижениям, успехам, победам, под руководством человека, о котором всего год назад никто и не слыхивал.

А потихоньку на кухне или попутно в машине пожилые люди вспоминают и единодушно хвалят старые добрые времена, когда все жили под старым, проверенным, добрым, умным и мудрым предыдущим вождём, и списывают все текущие недостатки на хреновую работу нового. Думаю, сейчас и в Ираке многие вспоминают добрым словом времена Саддама («да, — скажут, — строг, но справедлив был, и порядок был при нём…»), с тем же единодушием, с каким уничтожали недавно его портреты; с тем же единодушием, с каким при Саддаме вспоминали другие, до-саддамовские времена, а у нас в Средней Азии — славное советское прошлое.

Итак, новый киргизский вождь К.Бакиев выступал сегодня в Бишкеке на большой площади (это её оцепляли, огораживали и красили при мне, два дня назад), и представители всех национальностей — русской, киргизской и основных нацменьшинств — одаривали его цветами, танцевали и поили кумысом. Я же ехал автостопом в сторону Оша. Главная трасса страны, Бишкек — Ош, уже шесть лет находилась в состоянии ремонта; в разных участках чинили её нанятые правительством турки, иранцы и сами киргизы. Несмотря на грандиозный размах работ, трассу за шесть лет до сих пор не починили. Наверное, во всём виноват предыдущий президент (а кто ж ещё?)

Наутро я покинул село Кара-Кульджа и отправился дальше, где, судя по карте, между сёлами Ылай-Талаа и Сай должна быть отворотка на Гульчу. Так оно и оказалось. После Ы. транспорт закончился, и я шёл пешком целый день, лишь две легковушки провезли меня каждая по два километра.

О, киргизские горные сёла! Идеальное место для неторопливых вольных путешествий. Тёплый климат, чистый воздух, немноголюдно. Красивые горы, повсеместно всадники в киргизских колпаках, все едут по своим делам на лошадях, срезая серпантин дороги, резко в гору и под гору. В сёлах все удивляются на путника, но стоит сказать: «здравствуйте, бабушки!», как бабушки, сидящие у колодца, сразу вспоминают русский язык, заманивают в гости, угощают лавашом и кумысом. А вот дети и подростки до двадцати лет русским языком вовсе не владеют. Некоторые ещё и боятся меня.

Я шёл около тридцати километров, и дорога всё поднималась в гору. Пастбища, речки, маленькие водопады, потом всадники посоветовали мне спрямить путь, я попёрся по лошадиной тропе и запарился, хотя и срезал несколько кругов серпантина. Наконец поднялся на перевал, где стоял даже указатель «Алайский район», а под ним стоял полный народа встречный уазик, перегревшийся от трудного подъёма, и водитель, узрев меня, стал громко орать в мою сторону по-киргизски — может быть, он испугался моего визита и пытался криками отогнать меня, как медведя. Это ему удалось, я отдалился от машины и пошёл вниз, что было куда приятнее, чем вверх.

Горы были покрыты тысячью маленьких стогов: здесь в высокогорье нет огородов, но косари снизу приезжают сюда на несколько летних дней, чтобы запасти сена для своего скота. Потом они на грузовике или тракторе это сено стаскивают вниз. И теперь все склоны гор были усеяны бородавками — это были эти стога во множестве!

Всадники в киргизских шапках то и дело попадались мне навстречу, ехали они с косами. Они и создавали эти стога. Все со мной здоровались и удивлялись, я же их фотографировал.

Спускаясь ниже, я заметил другие изделия человеческих рук — это были ульи. Около одной пасеки стоял трактор с прицепом, сидели мужики, поедая арбуз. Пригласили и меня разделить с ними трапезу.

Утром рано я покинул гостеприимную семью Аджимоллатовых и направился в сторону Гульчи. Уже наблюдалось движение машин — народ ехал в райцентр по делам и на работу. Меня подвезли. Вскоре я оказался на окраине большого села, это и была Гульча, растянутая километров на пять вдоль речки и улицы Ленина. Накрапывал дождь. В центре посёлка проходящие скучающие милиционеры проверили мой паспорт. Вреда не причинили.

Хмурый киргиз, работник придорожной лавки, зазвал меня на чай и попытался споить меня водкой. Я сообщил ему о вреде пьянства. Потом отделился от человека, ставшего пьяным и назойливо дружелюбным, и вышел на трассу в то самое место, где 6 лет назад мы стояли с Митей Фёдоровым, едучи в Таджикистан впервые.

Тот же самый указатель — «Сары-Таш 104 км, Мургаб 337, Хорог 648 км»: я его уже фотографировал шесть лет назад и щёлкнул ещё раз. Хорошо бы дотянуть сегодня хотя бы до Мургаба! Там я ещё никогда не был.

Подобрали меня быстро: милицейская машина, трое следователей, ехали из самого Бишкека в район пика Ленина, чтобы составить протокол о несчастном случае, произошедшем с неким поляком. Как с этими поляками обычно бывает (о чём регулярно пишет газета «Вольный ветер»), он пошёл в одиночку на пик Ленина и умер. Подробности пока были неизвестны.

По дороге заехали в придорожный ресторан и сытно поели. Я предложил заплатить, но следователи отказались: «да ладно уж, в другой раз» и заплатили за обед сами. А на перевалах перед Сары-Ташом они купили ещё и кумыса и угощали им меня и себя. Подъехали к Сары-Ташу, там развилка: прямо — на Мургаб и Хорог, направо — на Дорот-Коргон и пик Ленина. Дождь закончился, выглянуло солнце из-за облаков и осветило заснеженных великанов Памира: пик Ленина и проч.

Расстались — и вот удивление! Милицейская машина оказалась деньгопросной! За 100 км, в которой я проехал в ней, с меня причиталось 100 сом ($2). Я, конечно, заплатил, мысленно удивляясь, так как они на меня по дороге и в ресторане потратили больше! Вероятно, это старинный киргизский обычай брать деньги за подвоз, который пустил корни в некоторых водителях. Чудеса!

И ведь раньше, 6 лет назад, мы с Митей Ф. ехали до Сары-Таша, и тоже нас подвезли киргизы на легковушке, оказавшиеся деньгопросами! Тогда в машине было уже шестеро, мы стали седьмым и восьмым пассажирами, впихнулись плотно и забыли предупредить о своей сущности; по приезде пришлось нам расплачиваться: подарили водителю бутылку-«торпеду» с сахаром, т. к. с деньгами тогда у нас было не густо.

Итак, милиционеры укатили на запад, а я подошёл к посту ГАИ. Пост являл собой настоящий врытый в землю бетонный дзот, глухой стеной обращённый ко «вражескому» Таджикистану; вход — лестница в подземелье — был с киргизской стороны. Из дзота торчала труба и шёл дымок. Дорогу перегораживал шлагбаум; водители подъезжали, стопились, заходили в дзот, что-то там отстёгивали или показывали, гаишник выходил и поднимал шлагбаум — счастливого пути!

На часах было 13:00. У поста уже отирались, чего-то ожидая, две машины. Одна из них — грузовичок ЗИЛ — уже содержала автостопщика, немца, по имени Клаус. Было ему лет пятьдесят. Он с нетерпением ожидал покорить высоты Памирского тракта. Хорошо он подготовился: два рюкзака, сумка, в паспорте — визы Киргизии и Таджикистана и ксерокопия «пропуска» на Памирский тракт, которая обошлась ему аж в 40 долларов — делал он его через турфирму, и та прислала ему пропуск по Е-майлу. Как скоро узналось на таможне — на карманные и транспортные расходы немец взял полторы тысячи евро наличностью; остальные деньги у него были в Трэвел-чеках и на карточке. Ехал Клаус до первой таджикистанской деревни, расположенной на озере Каракуль: 100 км отсюда.

Не удивительно, что грузовик у немца оказался платным; хотели с него сперва $50 за эти 100 километров, потом он договорился на 500 сом ($10) и очень, думал, хорошо сторговался. Но пока я говорил с немцем, водители двух машин вылезли из подземного поста, и увидев рядом с немцем и рюкзакастого меня, закричали мне наперебой:

— Поехали, поехали!

— Пост — нет проблема! — восклицал водитель уазика, полного арбузов. Он рассчитывал выдавать на постах всем гаишникам по арбузу и таким образом решить все проблемы, а заодно и заработать на перевозке меня. Но я отказался, сказав, что, вероятно, они хотят с меня денег, а я подожду бесплатную машину.

— Нет, бесплатно здесь никто не возьмёт! — сообщили мне, уже в тысячный раз за мою жизнь, эту всегда ошибочную фразу. Пыля и урча, машины тронулись с поста в направлении далёких гор. А я остался у шлагбаума, потребляя воду, конфеты и лепёшку, имевшиеся у меня.

Через ровно пять минут подъезжает другой грузовичок, бензовоз. Водитель его, по имени Кабул (хорошее имя), везёт в Хорог бензин, гуманитарную помощь от фонда Ага-Хана.

О религии исмаилитов, об Ага-Хане — его духовном вожде — и о его фонде (оказывающим помощь всем жителям Памира) будет рассказано подробнее в своём месте.

Итак, водитель Кабул ехал с бочкой бензина и со своим двенадцатилетним сыном в Хорог, взял и меня. Вскоре на горном подъёме мы догнали УАЗ с арбузами и грузовик с немцем: они чинились. Остановились посмотреть на тех, кого догнали: ну конечно, это оказались водители-друзья Кабула, ибо почти все водители, возящие груз по Памирскому тракту, знакомы между собой. Поговорили и пошли к юртам, видневшимся рядом, немца тоже пригласили.

Кто ездил на Памир из Оша, знает: на большом лугу, в долине Сары-Таша, на высоте 3300 метров над уровнем моря, летом стоят некоторые юрты, штуки три или четыре. Кочевые киргизы пасут там своих лошадей, собирают кизяк и угощают кумысом всех, кто проезжает мимо и останавливается возле их юрт. Я так и не узнал, как оплачиваются эти кумысно-молочные услуги, — но наши водители подарили в юрту арбуз.

Покумысничали, починили машины и поехали дальше. Дорога пошла серпантином вверх; вскоре миновали ещё два поста (уазик откупился арбузом, бензовозы — бензином). Вскоре передний ЗИЛ окончательно сломался.

Когда мы медленно, гудя, проезжали мимо, на ветру рядом со сломанным ЗИЛом стоял старый Клаус и махал руками.

— Ну что, не бросать же человека! — воскликнул Кабул и затормозил. Немец заглянул в кабину.

— Ах, there is no space! — Нет места!

— Блин, давай лезь скорей, there is a lot of space, — места хватит на всех, — отвечал я немцу. Но у него оказалось два рюкзака и сумка. — Это барахло наверх!

Над кабиной у нас был железный ящик, где я уже хранил свой рюкзак, туда можно было напихать и немецкое барахло.

— К сожалению, мои вещи не водонепроницаемые, — сказал по-английски немец и начал запихивать все свои рюкзаки и своё тело в тесную кабину. Вдогонку уже бежал водитель сломанного ЗИЛА:

— Заплатишь ему 700 киргизских! — строго заповедал он немцу и вернулся в свою сломанную машину.

Итак, мы поехали вчетвером. Мне было немножко неудобно, но не физически, а морально, ибо мы тут набились с немцем и рюкзаками в кабину, стало очень тесно. Я стал переводчиком, так мы и ехали, переводя друг друга. Дорога очень плохая. Мотор всё закипал, мы останавливались и поворачивались носом к ветру, чтобы остыть, а сами ходили вокруг кабины и остывали на ветру. Было ветрено и очень холодно — около нуля градусов, облака, дождь (чуть не переходящий в снег), сырость. Ладно ещё я — я прыгал, отжимался, приседал, а немец дрожал, завернувшись в куртку, как под Сталинградом в 1942-м. Я вспомнил поговорку: «Что русскому хорошо, то немцу смерть».

— Дорога очень плохая, — жаловался немец. — Говорят, на перевале есть хотель и можно заночевать за $1.

— Если и можно заночевать в этих местах, то, я думаю, только бесплатно, — отвечал я.

— А на перевале есть столовая? «Плов»? «Шашлик»? «Лангман»?

Водитель, услышав знакомые слова «Шашлик, плов», смеялся и просил передать немцу, что ни плова, ни хотеля, ни «шашлика» на перевале не ожидается.

По дороге два раза прокололи колёса и меняли их на остужающем ветру. Я помогал водителю по мере своих знаний; немец кутался, мёрз и вспоминал Сталинград. Дотянули кое-как до киргизской таможни; электричества на ней не было, шашлыка и выездных штампов тоже. Водитель отлил таможенникам бензина. Клаус предъявил свои многочисленные рюкзаки, и чего там только не было: кофе растворимый в большой железной банке, крем от загара и даже маска для подводного плавания (для высокогорноого озера Каракуль?!). А также лекарства от всех болезней, действительных и мнимых.

Я думал, что обе таможни — киргизская и таджикская — находятся друг напротив друга, прямо на границе, которая проходит по перевалу Караарт (4217 м). Но оказалось, что после киргизской таможни опять идёт подъём в гору по отвратительной дороге, а таджикская таможня — в нескольких километрах, чуть ниже перевала, по другую его сторону.

Таджики обитали в круглых вагончиках-бочках, в таких обитают у нас на севере нефтянники. На двери первой бочки была табличка с надписью по-русски: «СТОЙ! Предъяви паспорт и пропуск!»

Мы втроём (водитель, немец и я) вошли в дверь; сын водителя остался в машине, и вообще он никаких документов не предъявлял, из кабины не выглядывал. Таджики-пограничники сперва подумали, что мы с немцем оба буржуины. Среди погранцов была даже одна англоговорящая девушка, что нас весьма удивило. Записали наши имена, отлили по традиции бензин и мы получили штампы в паспорта. Немец предъявил свой отпечатанный на принтере пропуск; я — Дорожную грамоту.

Поехали! Солнце уже село. Быстро темнело и холодало. Какой-то человек на границе совершал намаз прямо на улице. Это подтвердило мои предположения, что Таджикистан — святая страна. Едем!

Ещё пара постов обошлись Кабулу ещё в несколько литров бензина (всего на 750 километров от Оша до Хорога уходит 60–80 литров бензина на взятки на постах). Кое-где машина опять закипала, я ходил с канистрой к холодным горным ручьям и набирал воду. И также пил из этих ручьёв. Одни были прозрачные, другие — красно-коричневые, с большим содержанием железа и глины. Клаус пил минералку из припасённых с собой нескольких бутылок. (Чудак, зачем сюда в горы воду потащил?) Наконец, уже часов в десять вечера, мы прибыли в пос. Каракуль, находящийся на высоте 3900 метров на берегу одноимённого озера.

В посёлке Каракуль живёт около тысячи жителей (по моей гипотезе). Темным-темно, свет лишь от луны, несколько убогих окошек светятся свечками и солярковыми лампами. Электричества здесь нет, хотя провода и лампочки висят — наследие СССР, когда здесь располагалась элитная воинская часть. Сейчас вояки остались, но элитность у них вся вышла вместе с запасами солярки и электричеством. В посёлке, помимо в/ч, имеется три-четыре придорожные столовые; в одну из них мы и направились.

Немец наконец-то прибыл, разгружался, с удовольствием вытаскивал свои многие рюкзаки и мечтал поесть «шашлик, лангман, плов», о чём у него уже несколько часов были все мысли. А вот расплатился с водителем он плохо: выдал ему (через меня, как переводчика) всего 250 мятых киргизских сом.

— Что это он? Напомни ему, что на 700 договаривались! — сообщил водитель немцу через меня-переводчика. Но немец стал возмущаться (по-английски):

— Это некомфортабельно! В том, предыдущем грузовике, я был один, единственный пассажир, а тут мы ехали вчетвером в одной кабине, никакого комфорта! И это ещё и нечестно: почему один пассажир едет бесплатно, а я должен платить? У нас в Германии не так!

— Передай ему, что пускай спасибо скажет, что вообще подобрали, — отвечал водитель. — Я другим водителям расскажу, он завтра отсюда вообще не уедет!

На том и разошлись. Я предложил доплатить за немца, но водителя интересовали не деньги, а само странное поведение буржуина. Тут все вместе мы пошли в кафе — там была весьма живописная картина: при свете керосинки сидели на возвышениях четыре-пять старцев с бородками, в киргизских шапках, и ели мясной густой суп. Нам тоже налили; водитель угостил и странного немца.

— Если бы там не был лагман [суп], он бы заплакал, — произнёс водитель, — а слово своё надо держать.

Немец остался в Каракуле, а мы продолжили ночной путь под звёздами Памира. Здесь уже не было таких крутых перевалов, дорога была когда-то заасфальтирована, и покрытие ещё не было разбито, так как машин тут мало. Как-то незаметно прошли высочайший перевал в Союзе — пер. Ак-Байтал (4655 м) и прибыли, в два-тридцать ночи, в освещённый луной и звёздами посёлок Мургаб, самый высокогорный райцентр в СССР.

У водителя здесь обитали друзья, да и вообще у всех водителей, что ездят годами по Памирской трассе, должны быть знакомые в каждом посёлке. Но мы не решились будить друзей в такое время. Заехали во двор, выключили мотор и заночевали: Кабул со своим сыном — в кабине, а я — в спальнике, под звёздами Памира, в порожнем кузове рядом стоящего самосвала.

В первый раз в жизни я оказался в высокогорье. Я никогда раньше не поднимался ни автостопом, ни пешком выше 3500 м, а самые высокогорные населённые пункты, где я был до этого, находились на отметке 3000 метров (в Эфиопии и в Афганистане). В этой поездке мне довелось побить личный рекорд высокогорности на целый километр, и, более того, пройти в горах большие расстояния пешком. Но об этом будет рассказано в своём месте.

Мургаб! Самый высокогорный райцентр содержит, наверное, не меньше пяти тысяч жителей. Здесь до сих пор сохранилось централизованное электричество, правда мощности местной ГЭС едва хватает на то, чтобы вечерами чуть-чуть нагреть спирали в поселковых лампочках. Здесь, в Мургабе, есть почта, милиция, КГБ, школы, общественные турники и брусья (они вообще есть в любом таджикском селе), узел связи и несколько магазинов, а также, как говорят, пять или шесть маленьких мечетей. Воздух чистый и прохладный, как и всюду в горах; высота — 3500 метров над уровнем моря.

Хозяева дома, проснувшись, обнаружили дополнительный грузовик под окнами и зазвали нас на чай. В этом доме, как я понял, жил чинильщик машин. По разным горным дорогам он находил сломанные, разбитые машины, ремонтировал (или собирал из нескольких одну целую) и потом перегонял их в Хорог, где продавал афганцам. Эти чудеса автопрома, пережившие клиническую смерть и чудесное воскрешение, потом ещё несколько десятилетий могут бегать, как новенькие, по пыльным дорогам соседнего Афганистана.

После чая и лепёшек мы завелись и поехали на юг из города, в сторону Хорога. В трёх километрах от города имеется пост ГАИ. Там меня и завернули, сказав, что мне необходимо было зарегистрироваться в Мургабе, в милиции и КГБ. Пришлось попрощаться с Кабулом и его сыном, вылезти из машины и отправиться назад в Мургаб в компании молчаливого солдата, который должен был меня отвести в указанные гос. учреждения.

Посещение учреждений прошло хорошо, спокойно и бесплатно: никто с меня денег не просил, выдали бумажку 10 на 10 сантиметров о том, что 17 августа 2006 года Кротов Антон Викторович, паспорт номер…, был зарегистрирован в ОВД города Мургаб, следует в г. Хорог, дата, подпись, печать. Теперь я имел официальную регистрацию и мог не бояться ментов и других официальных лиц.

Вообще, в советские годы зона Памирского тракта была одной из самых охраняемых погранзон. Въехать сюда мог далеко не каждый, и одиннадцать постов от Оша до Хорога активно следили за тем, чтобы на Памир въезжали только люди с местной пропиской, шофёры с бумажкой и командировкой или туристы с труднополучаемым пропуском. В 1970-х годах ездили тут довольно часто, но все с пропуском; машин было больше, чем сейчас, и дорога лучше. Но рейсового транспорта никогда не было. Видимо, как и в случае с Киргизией, — пассажирские автобусы имеют свои технические характеристики. Например, ездить не выше 3000 метров над уровнем моря. Или с непривычки равнинному пассажиру станет плохо, а автобус станет виноват, что завёз человека в столь жизнеопасные места. Поэтому даже в советских путеводителях по Таджикистану указывалось, что единственный метод проезда по Памиру — заказной или попутный транспорт. Так что автостопом тут заниматься просто необходимо, но проблемы с пропуском затрудняли людей больше, чем отсутствие машин.

Были случаи, что автостопщиков задерживали и арестовывали за попытку проехать Памирский тракт; здесь даже когда-то пострадал величайший автостопщик мира Алексей Воров. После развала СССР зона Памирского тракта ещё долго оставалась регионом российского влияния: границу с Афганом ещё десять лет (1992–2002) охраняли российские войска. Российские военные сидели на всех памирских постах, выявляя и задерживая наркокурьеров, туристов и других граждан без пропуска. Ещё два года (2003–2004) российские войска постепенно выводились и заменялись на таджикские; исчезли электричество и солярка на погранзаставах, военные части стали отапливаться дровами и углем, вместо поиска нелегалов на постах стали заниматься лишь единственно сбором взяток с проезжающих водителей — в денежной, а чаще в натуральной форме. Поэтому ездить по Памиру стало проще. Только в последние годы многочисленные автостопщики стали ездить по Памирскому тракту: в 1980-х и 1990-х годах просочиться без пропуска было нелегко.

Итак, в Мургабе я получил бумажку и направился обратно на южный конец города, фотографируя местных ребятишек (по-русски они уже не говорят) и пейзажи. Не успел я дойти до поста, как меня подобрал «Урал» с углём. Редкая оказия — из киргизского Дорот-Коргона водитель ехал в таджикский Лянгар, на южном ответвлении Памирского тракта; уголь был для отопления воинской части.

Памирский тракт на юге разветвляется. Северная «ветвь», Ош — Мургаб — Хорог, является основной, когда-то асфальтовой, магистралью, основным путём заброски грузов в Хорог. Многие машины здесь идут до самого Хорога, завозя туда солярку, бензин, муку и фрукты, обратно же все идут пустые. Это об этой трассе говорят: «Эх! От Оша до Хорога нехорошая дорога! А с Хорога до Оша — ах! Дорога хороша!»

Асфальт сейчас сохранился почти на всём протяжении этой трассы, кроме самых высокогорных участков, где асфальт не положен по соображениям безопасности: зимой по обледенелым серпантинам лучше ехать не по асфальту. Населённых пунктов на магистрали очень мало, одна деревенька на сто километров.

А вот другая дорога, ответвление главной, тоже ведёт в Хорог, но проходит вдоль берега Пянджа, где множество кишлаков. Она длиннее километров на сто, и там нет дальнего сквозного движения: только редкое и случайное. На самом глухом участке, от поворота на южный тракт до пос. Лянгар, вообще может по нескольку дней не быть ни одной машины. И вот такая редкая машина мне попалась.

Ура! Я еду в Лянгар. На выезде из Мургаба у меня вновь спросили регистрацию, я показал. Больше по дороге «туда» нигде её у меня не спрашивали.

Утром рано один из обитателей дома решил устроить мне экскурсию по посёлку. Узкие кривые улочки виляли между каменными заборами, поднимаясь всё выше в гору. С горы были видны все дворы и дома с плоскими крышами и застеклёнными окошками в середине крыши. Дальше в горы шла хорошо утоптанная тропинка; там, в пятнадцати минутах ходьбы от нашего дома, находились горячие минеральные источники. Над одним из них был сооружён цементный домик — баня. В ней две комнатки — раздевалка и сам бассейн размером метра два на два и глубиной в метр. Вода была мутной и горячей, градусов сорок. С одной стороны из горы вода поступала через специальный желоб (и там она была самой горячей и чистой); с другой стороны бани вода вытекала через трубу и образовывала ручеёк. Мы с мужиком помылись в этой бане, а он ещё и побрился. Я напился минеральной воды из горы, но наверное не стоило этого делать.

Баня является частным предприятием. В деревне живёт смотритель, соорудивший баню, но он приходит не всегда, а иногда. Придя, он собирает с купальщиков по 20–30 таджикских копеек-дирхам (2–3 руб), что и составляет его заработок. Сейчас смотрителя не было.

Выйдя из бани, можно наблюдать красоту гор, посёлок внизу, дорогу (без машин) и реку Памир (перетекающую в Пяндж), а за рекою — аналогичные горы, только без посёлка, и дорога по тому берегу идёт не асфальтовая, а грунтовая шириной в осла. Я решил проверить, можно ли здесь по мосту перейти в Афганистан, и для этого спустился вниз и навестил пограничную воинскую часть. Позвали начальника; он объяснил мне, что мост пока «технический», международным переходом не является, а пропускать там могут лишь по особым случаям местных жителей. (Наверное, ни въездных штампов, ни таможни у них нет.) Посоветовали мне переходить в Ишкашиме.

— Вот красота у вас, солнце, горы, река, горячие источники, а у нас в Москве грязь и шум машин, — заметил я своему попутчику.

— Вам наверное надоело слушать шум машин, а мне, Викторович (так ко мне обращался мой провожатый), а мне до смерти надоело слушать вот этот звук ишака. И-а, и-а, и-а! Уж лучше шум машин, чем эти ишаки!

Осмотрел селище Лянгар, забрал рюкзак в доме, попрощался с хозяевами и отправился в путь — пешком в сторону Ишкашима, потому как машин здесь не наблюдалось, только те самые ишаки, да и то локальные.

В Лянгаре не было почты и междугороднего телефона, но меня обнадёжили — сказали, что есть в соседнем кишлаке Зонг. Действительно, через несколько километров обнаружилось другое село, а в нём — маленький домик, оказавшийся пунктом связи. Как же работает электросвязь в деревне, где нет электричества? Оказывается, на аккумуляторе. В тёмном и тесном помещении (два на три метра) сидел телефонист кишлака Зонг с двумя древними телефонами. Он снимал трубку и вызывал голосом райцентр Ишкашим, где уже перезванивали в Душанбе и принимали заказ на телефонный переговор с нужным пунктом. Несколько человек уже сидели на лавке, ожидая успешного соединения, а над ними, на стене, висели портреты двух вождей, оказавших наибольшее влияние на развитие кишлака Зонг. Эти вожди были: текущий президент Таджикистана Эмомали Рахмонов, а также бывший генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев при бровях и орденах! Вот точно два вождя: при одном электричество провели, при другом — отключили.

Дозвониться в Москву не удалось: нам перезвонил телефонист из Ишкашима и сказал, что телефонист из Душанбе ему сказал, что на Москву большая очередь телефонных звонков, и ждать бесполезно. Я поблагодарил и продолжил пешее передвижение.

Итак, целый день я шёл по дороге. Справа были горы, кишлаки и поля; слева — река Памир, к которой с афганской стороны вскоре присоединилась Вахандарья. Вода в реке Памир была серая, а Вахандарья — мутная белая, как бы с мукой. Сливаясь воедино, эти две реки и образуют реку Пяндж, но ещё несколько километров видны слои воды, как части пирога — одна вода серая, другая белая.

Местные жители, крестьяне, завидев меня, махали мне руками, заманивая к себе, угощали яблоками и солёным шир-чаем. Вдоль дороги из гор вытекали тут и там горячие и холодные минеральные воды, с большим содержанием железа. Ручьи от этих источников были с красно-рыжим дном, и все камни, по которым текли воды, были оранжевыми.

В одном месте на выходе горячих вод строился санаторий. Там тусовалась группа таджиков-строителей. Работа их была такая: они находили в горах огромные валуны, весом с полтонны, все вместе поворачивали их с помощью рычага-лома и потом били эти камни кувалдами, пока они не трескались и не разбивались на более мелкие камни по 20–30 кг, более удобные для строительных работ. Для выполнения этой сложной работы сюда приехали, на заработки, жители других кишлаков, ибо деньги здесь платили по таджикским меркам огромные: по 130 сомони (1100 рублей) в месяц! Я притусовался к рабочим и сперва помогал им ворочать валуны, а потом попытался разбить один из камней — но не тут-то было. Во все стороны летели каменные брызги и крошка, а камень не поддавался. Поняв, что без сноровки здесь делать нечего, я пристроился к пьющим шир-чай. Этот мудрый напиток готовился здесь в большом жирном блюде, напоминающем спутниковую тарелку.

Пообщался, сфотографировал рабочих и продолжил свой путь. В следующем селе меня опять зазвали на чай — старушка в огороде меня заметила и утащила в дом. Там обитал её муж, старик, и разнообразные внуки (дети же мужского пола были в России на заработках). Повздыхали, вспоминая прежние времена, когда во всех этих кишлаках было электричество и сама старушка была председательницей сельсовета (в советские годы).

Несколько раз встречались мазары — культовые места исмаилитов. Здесь были когда-то похоронены местные святые шейхи. Теперь там может быть маленький загончик (огороженный глиняным забором дворик) с глиняным домиком размером с конуру; домик украшен камнями, старыми кувшинами и рогами. Бывает и маленький мазар — в заборе как бы ниша, а над ней к забору прицеплены рога. Эти же рога отмечают те родники, которые почитаются как святые. К культовым деревьям иногда прицеплены тряпочки, как у нас в Бурятии.

Прошёл километров 35, и несколько устал. Подвозить меня сегодня было некому. Может, и были две-три машины, но я, вероятно, их пропустил, навещая местных жителей. Интересно: в каждом селе есть автобусные остановки, но нигде нет автобусов, и людей на остановках тоже нет. Подошёл вечер, и я оказался в большом селе — тысячи на две человек, а то и больше. Сперва меня зазвали в очень богатый и цивильный дом, но что-то уж очень холодно, неуютно и показушно там было, и я оттуда ушёл, объяснив, что до ночи ещё далеко и я желаю идти дальше. С неохотой меня отпустили, но тут на другом конце села меня всё же зазвал в гости другой человек, владелец магазина. Его магазинчик (один из трёх в кишлаке Вранг) являл собой преобразованную автобусную остановку, хозяин только добавил переднюю стенку с окошком и сделал дверцу. В магазине продавали российские соусы и приправы, китайское и турецкое тряпьё, стиральный порошок, зубную пасту и мыло, а также другие товары длительного хранения. Фруктов и хлеба в магазине не было. Хозяин сам, попеременно с женой, тусовался на пороге своего магазина, общаясь с проходящими местными жителями, и тут заметил меня.

Тут уж мне было не уклониться от ночлега: ведь уже начало темнеть.

Хозяин родился и жил в этом кишлаке первую часть жизни. Потом поступил в Душанбе в институт, чтобы стать учителем истории. Проучился четыре года, но получить диплом не успел — разгорелась война (был 1993 год). Вернулся в кишлак, сперва устроился учителем, но платили очень мало. Поэтому решил стать бизнесменом. Взял кредит $3000 и стал возить товары из Душанбе. Тут изредка бывают грузовые машины, можно с ними отправить попутный груз, килограмм стоит 15 дирхам (1,5 рубля). Вот он периодически бывает в Душанбе, заказывает и отправляет товары. Но спрос не очень большой — всего на 20 сомони (180 рублей) в день, плюс многие покупают товары в долг. У некоторых односельчан уже долгов долларов на двести, для них существует специальная долговая тетрадь.

— Особенно тяжело весной, когда проблемы с мукой и едой, урожая ведь не хватает. Долина у нас узкая, полей больше не становится, а население каждый год растёт, в каждой семье сколько детей. Хорошо, что людям помогает фонд Ага-Хана, а то бы совсем было голодно. Да и так тяжело, все приходят и в долг просят что-нибудь. Я уже думал больше не давать в долг, но наш халифá сказал, что нам, как мусульманам, нужно давать в долг другим, от этого бывает благодать, а отказывать нельзя, — так говорил хозяин.

Мы пошли в дом; директор магазина жил довольно цивильно. Тут к нему пришёл его друг, неудачливый учитель географии. Оба они были усатыми. А вот бородатых в деревне почти не было — только один старичок-«халифа».

— Я тоже учился в этом же институте, что и он, — рассказал географ. — Но проучиться успел только один год, потом перешёл в другой институт. Не успел сдать диплом, началась война, и стало не до дипломов. Я сейчас прихожу, говорю, дайте мне диплом, ведь я почти уже закончил, а там говорят: пятьсот долларов! Я им говорю, давайте за сто, ведь я уже пять курсов проучился, всего ничего осталось. А они говорят: хоть учился, хоть не учился, всё равно диплом стоит $500. А меня учителем в школу не берут без диплома!

«Вот удивительно, — подумал я, — нашёлся в кои-то веки человек-географ, готовый работать за $15 в месяц, а они от него требуют диплом!»

Правда, географические знания у него оказались не на высшем уровне. Я решил проверить его, и едва мог поставить «тройку с минусом». Учитель географии предполагал, что столица Непала называется Бутан, ну и так далее в том же духе.

— Есть у меня мечта, поехать куда-нибудь. Вот сижу я в этом кишлаке с женой, детей у нас нет (большая редкость в Таджикистане!), ничего не держит, вот всё мечтаю попасть на поклонение в Кербелу, — пожаловался он. — Нам всем, исмаилитам, очень желательно хотя бы раз съездить в Кербелу (Ирак), на могилу Имама Али, я об этом всю жизнь мечтаю…

— Так что же ты бездействуешь? Надо идти, сделать загранпаспорт, — сказал я ему.

— Паспорт… эх, у меня же ещё до сих пор советский паспорт. Сам понимаешь, война, потом всё недосуг было поменять, ну они же ещё и долго делают, целый год будут делать! А чтобы быстрее делали — взятки, платить нужно всем, иначе будут делать целый год!

— У тебя за десять лет была возможность десять паспортов сделать! Каждый год думаешь, что паспорт делают долго, так и никогда не сделать из-за этого? Сходи, закажи, поедешь в свою Кербелу. Сначала поедешь в Хорог, сделаешь там афганскую визу, поедешь в Афганистан, там тебе просто будет, язык знаешь, народ там похожий, освоишься. Потом поедешь в Иран…, — я сообщил географу о методах вольных путешествий и подарил ему книги по автостопу.

— А паспорт, это же деньги, он стоит 10 сомони (90 руб), — пытался найти географ оправдания своему бездействию.

— Ну неужели нельзя было за 10 лет откладывать в год по одному сомони, или взять в долг 10 сомони у твоего соседа-бизнесмена, а потом отдавать по 1 сомони в год, или отработаешь у него в магазине!

Географ обещался взяться за ум. Хозяин же дома и магазина, от радости такой встречи, достал бутыль прозрачного напитка и решил угостить им себя, меня и географа.

— Ты будешь панджо?

— А что такое «панджо»? Я знаю, здесь «панджо» — означает «пятьдесят»…

— Да-да, пятьдесят, — отвечал радостный хозяин, наполняя пиалы для чая водкой (вот что было в бутылке). — Пятьдесят грамм.

— Не пейте, от пьянства всё зло! Бросайте пьянство!

— Да, он прав, по такому случаю я не буду пить, — воскликнул географ, засовывая в карман книги по автостопу и отодвигая пиалу с водкой. — Ага-хан правильно учит нас: памирцы, бросайте пить!

— А меня и вовсе уже отлучили от общины, — грустно заметил хозяин дома, в одиночку потребляя пиалу с водкой. — Всё никак не могу бросить. А вы, если хотите, можете сходить на собрание.

У исмаилитов в кишлаках, как уже отмечалось, молитвы, проповеди и собрания проходят в домах у разных граждан по очереди. Особенно в четверг, с наступлением ночи, проходит важное мероприятие. Вот и пошли в гости к одному из сельчан, у кого уже набился полный дом народу. Молитву мы, как я понял, прохлопали, но люди ещё остались, человек тридцать, и планировали совместное вкушение пищи. Это был простой (не буржуйский) памирский дом с дыркой-оконцем в крыше, а электричества не было, хотя и стоял на полке запылённый телевизор. Помещение освещалось одной керосинкой, и поэтому сперва наше появление не было замечено. Если я без рюкзака и молча, то меня легко принять за афганца или памирца (ночью, при свете далеко стоящей керосиновой лампы). Потом пошли разговоры, и люди стали ко мне приглядываться, поднесли поближе ко мне лампу, чай и лепёшки, стали расспрашивать. Многие понимали русский язык. Я этим и воспользовался.

— Интересно вот что: иду я по вашей прекрасной долине, и почти все люди мне жалуются и завидуют советским временам. Вспоминаете, что вот было хорошо, были деньги, было электричество, и этот телевизор у вас работал и показывал картинки. А ведь есть у вас богатство, которого вы не замечаете. У вас есть и горы, и реки, и горячие источники, и солнце, и яблоки, и пшеница, о чём мечтают люди выше в горах. Но и более ценное у вас есть — доброта и дружба между собою, то, что вы так собираетесь в домах, общаетесь, питаетесь вместе, и любовь не только к своим, но и к путникам — ведь, поистине, ни одного кишлака сегодня я не смог пройти без того, чтобы один-два раза меня зазвали на чай и пообедать. Да, через этот пыльный ящик вы можете увидеть картинки далёких и богатых стран, но это не объединяет, а разъединяет людей. Хуже бедности — только зависть, когда человек начинает думать, сколько зарабатывает сосед, и запирает входную дверь ключом. Слава Богу, что у вас пока не нашли нефти, что не проложили железную дорогу, что вы не спускаете деньги в игровых автоматах, на концертах и в казино. Жаль только, что среди памирцев имеются пьяницы — скорее бросайте это вредное занятие, оно даёт лишь иллюзию счастья, ваши яблоки или памирский шир-чай куда лучше водки, а заодно и дешевле.

Памирцы удивлённо глазели на меня, а некоторые шёпотом объясняли другим, тем, кто не владел русским языком. После различных разговоров меня сманил обратно учитель географии, желающий поподробнее узнать, как попасть в Кербелу и другие святые местности. Он был весьма удивлён моей речью на собрании и обещал мне больше не пить. Будем надеяться, что он сдержит своё слово, и что книги по автостопу помогут ему выбраться из родного кишлака и посмотреть мир, о котором он знал пока лишь теоретически.

Легли спать очень поздно. Ночью в моём желудке возникли неблагоприятные реакции — наверное, тоже последствия пития (минеральной воды из бани и всех попутных источников). К счастью, расположение туалета я заранее установил.

Наутро я покинул гостеприимное поселение и продолжил пешее путешествие в сторону Ишкашима. В каждом посёлке, как и вчера, меня заманивали на чай. Но я несколько утомился (последствия минерального перепоя); шлось плохо, да ещё и холодный ветер дул в мою сторону. Хотелось на чём-нибудь подъехать. Прошло часа три или четыре, и мне повезло: маршрутка (УАЗ-«буханка», именуемая здесь «таблеткой») проезжала мимо, и меня впихнули в щель среди удивлённых таджикских тётушек и старичков. Маршрутка шла в Ишкашим.

Ишкашим находится в самом низу типовой карты Советского Союза, на южном левом углу выступа, которым обозначен Памир. Реально, как мы знаем, туркменская Кушка несколько южнее, но при первом взгляде на карту это не видно, кажется, что Ишкашим — самый южный посёлок Союза. Было здесь жарко и тихо. На полупустом базаре я разменял деньги, приобретя таджикские сомони: до самого Ишкашима я ехал без местных денег, да и тут они мне почти не понадобились, так как я сегодня же собрался на переход в Афганистан, если, конечно, в Ишкашиме меня никто не позовёт на ночлег.

Ишкашимцы попрятались в своих домах по причине полуденного зноя, и никто меня не заметил и не позвал. Я выяснил, где находится переход — афганский мост расположен в трёх километрах к северу от города, в направлении Хорога — и пошёл туда. Меня ещё и подвезли. Афганский мост оказался не очень капитальным сооружением. Пяндж здесь разделился на две протоки, и между ними есть островок, на котором каждые две недели, в том числе завтра, происходит знаменитый афганский базар, безвизовый для гостей с обоих берегов. А с берегов на этот остров проведены мостики шириной в одну машину. На нашем берегу стоят будки таможни и пост ГАИ; на афганском никаких признаков жизни нет, ни посёлка, ни домов, ни машин, только будка, оказавшаяся зданием афганской таможни.

Афганский мост используется не очень активно. Во всяком случае, когда я сюда подъехал, как раз ворота были закрыты — обеденный перерыв; начальство ушло обедать в посёлок, и два часа его не было, а я был единственным посетителем и ожидающим. Часа в три дня начальство вернулось, и меня пропустили, неторопливо записали в пограничные тетрадки, поставили выездной штамп, выдали зачем-то таджикскую миграционную карточку, заглянули в рюкзак и пожелали счастливого пути. Как потом обнаружилось, я забыл на таможне карту Афганистана, купленную ещё три года назад в той святой стране; придётся приобретать новую, как прибуду в цивилизацию.

На афганской стороне всё было ещё проще: один бородатый мужик-пограничник записал меня в одну тетрадку и пожелал счастливого пути. Рядом околачивался другой дядька, безбородый, говорящий по-русски. Он предложил мне услуги переводчика, и удивился, когда я отказался от его предложения. Сказал, что если я надумаю, то смогу найти его завтра на базаре в Файзабаде.

Рано утром я позавтракал в столовой, попрощался с сикхом и испанцами, которые завтракали здесь же, покинул Ишкашим и отправился на юго-запад, по грунтовой пыльной дороге в направлении Файзабада.

Попутных машин, разумеется, не было. Ведь именно сегодня между двумя Ишкашимами будет «афганский базар», собирающийся раз в четырнадцать дней. Поэтому до обеда возможны машины только встречные, ну а вечерком уже и попутные.

И вот одна из встречных — о чудо! Солидный джип с российскими почему-то номерами. 72-RUS. Тюмень. Я чрезвычайно удивился. За рулём сидели, однако, люди, в Тюмени не встречающиеся — бородатые, в халатах и «масудовских» шапках афганцы. Проскочили мимо, оставив длинный шлейф пыли и меня в пыли и удивлении. Что бы это значило?

(Через несколько дней я уже перестал удивляться на «иностранные» номера. Многие афганцы, купив импортную машину, не удосуживаются сменить номера на афганские. Поэтому на дорогах страны можно встретить номера татарские и башкирские, эмиратские и европейские. Иногда рядом прикреплён и афганский номер, но нередко обходятся и без него.)

Солнце светило ярко, но было прохладно — всё-таки я находился на высоте 3000 метров над уровнем моря. Дорога ещё немножко шла вверх, и вот слева от меня показался очередной мазар, гробница святого, место паломничества районного масштаба. Я решил подробно осмотреть святое место.

За глиняным забором, украшенным рогами неведомых зверей, находился глиняный домик. В него вела низкая деревянная дверца; я, нагнувшись, залез туда. В небольшой комнатке, в половину московской прихожей по размерам и высоте, находилась гробница — глиняное возвышение на полу, размером с гроб, укрытое обрывками старой материи. На обрывках наблюдались надписи по-арабски, или, вернее, остатки надписей. Больше ничего интересного в комнатке не было. Снаружи от забора росло дерево, очень старое и священное (раз его не спилили на дрова). Много тряпочек было прицеплено на проволоках, протянутых между деревом и гробницей. Вокруг мазара находилось кладбище, тут был и ещё один маленький мазарчик, уменьшенная копия первого (но без комнатки), и простые могилы — холмики из камней, покрытые сухими ветками колючих растений (чтобы не наступал и не гадил скот). Осмотрел и сфотографировал мазар и кладбище и продолжил передвижение.

Интересно, что за шейх здесь похоронен и когда он жил? К сожалению, местных жителей вокруг не было, да если бы они и были, с моим плохейшим знанием языка узнать что-либо было бы затруднительно. Но так как на некоторых иностранных картах афганский посёлок Ишкашим называется «Шейх Ишкашим», можно подумать, что это и есть могила этого Шейха Ишкашима, который обосновался здесь много веков назад, может быть основал какую-нибудь общину, и по его имени названы теперь посёлки по обе стороны Пянджа. Интересно, как выглядели эти места лет пятьсот назад? А, наверное, так же.

Скоро дорога пошла опять вниз; появились деревеньки, вдалеке виднелись крестьяне и скотоводы. Потеплело, я снял свою шапку и где-то здесь её потерял. Придётся пользоваться киргизским колпаком. Кроме утери шапки, обнаружилось и исчезновение ножика (значит, оставил в харчевне, где ночевал). Ну ладно, приобрету новый.

Утром рано я приоткрыл глаз, а тут же на рассвете некий благообразный старец пришёл к речке привязывать своего ослика и вдруг увидел меня зевающего. Старикан сразу озарился идеей меня накормить. Привязал ослика и поманил меня за собой — пошли, мол.

Я пошёл за стариком назад, в кишлак, который я миновал вчера вечером. Потом мы свернули с дороги в гору, там были ступенчатые поля. Каждое поле размером в одну огородную сотку (десять на десять метров) представляло собой условно ровную поверхность, посреди которой навалена целая куча из тысячи камней, собранных при расчистке этого поля. Каждое поле было украшено в центре таким каменным изваянием, а остальные камни использовались для ограждения и для антиразмывных стенок. Как много труда потребовалось здесь для того, чтобы превратить горы в засеянные пшеницей ступеньки!

Выше полей, где склон был более крутым, начались стены дворов и домов, узкие улочки с бегающими по ним курами и детьми, и наконец почти плоская площадка между домами: сюда-то старик меня и привёл. Тут же собралось человек двадцать пять; вынесли из дома большую циновку, на ней уселся я и самые уважаемые жители села; молодёжь и дети стояли вокруг. Вынесли чай с молоком, сахар и лепёшки.

Так мне удалось позавтракать; позже я попрощался со стариком и пошёл вниз из селения на уже известную мне дорогу. Удивительно, но село было электрифицировано: на горной речке стояла микро-ГЭС, и кое-где, в высоких маленьких окошках каменных домов-крепостей висели лампы, причём энергосберегающие, и имели они двойную функцию: светить в дом и из дома.

Как вернулся на дорогу, заметил, что мир уже проснулся. Не прошло и получаса, как меня подобрал бескорыстный джип, ехавший в узловой посёлок Барак (он же Бахарак). Понеслись!

Вообще, приятно путешествовать по Афганистану одному. Никто меня не беспокоит, не торопит, никого не надо ждать, ни о ком не надо беспокоиться. Сейчас единственный мой друг и попутчик — рюкзак. Он более вместителен, чем я: он вмещает 70 литров, а я только три, да и те вскоре просятся наружу. Но ты уж, рюкзак, от меня не теряйся, а то тебе в одиночку будет сложно, ты же несамоходен! — так думал я, отряхивая рюкзак от пыли и запихивая в него спальник.

Поели утром холодных дынь, остывших за ночь. Бурубахайр! Поехали!

Опять пыльная грунтовка, но уже пошире, чем вчера, потом прибыли в город Талукан и проехали его насквозь. От города Талукана до Кундуза — асфальт. Как мягко и быстро едется! И пыли уже нет.

Кундуз, в который я прибыл вскоре, обрадовал меня шумом улиц, многолюдьем и изобилием базара, а также дешевизной арбузов (выше в горах арбузы и дыни были привозные и дорогие). Здесь когда-то, три года назад, мы с Книжником, впервые въехав в Афганистан, стали центром внимания большой толпы; здесь мы ночевали в офисе МИДа у его директора Нуруллы, куда нас доставили на карете. Здесь мы когда-то впервые увидели пачки разнотипных афганских денег и удивлялись на вопрос — вам каких денег, «давляти» или «джумбаши»? Ибо тогда, в 2002 году, за один доллар давали 40,000 государственных или 80,000 местных денег.

За три года Кундуз и его жители изменились, к иностранцам попривыкли, так что на меня в каждый момент глазели не пятьдесят человек, а всего пять-шесть. Мистера Нуруллы и офиса МИДа я не нашёл — оказывается, контора переехала, а куда именно, я поленился выяснять. Но кареты пока ещё остались, и жареная картошка, очень вкусная и дешёвая, до сих пор продавалась на улицах Кундуза. Также сохранились писари, хлебопёки и другие ремесленники.

А вот деньги «давляти» и «джумбаши» исчезли, и ныне стать миллионером в Афганистане может далеко не каждый. Все деньги привели к одному знаменателю и отрезали от них три нуля. Теперь за один доллар дают 50 новых афгани, их нередко называют рупиями, на пакистанский манер. Денег районного значения «джумбаши» уже нет и в помине, и менялы вместо огромных мешков и ящиков с купюрами оперируют небольшими пачками и стопочками.

После деноминации и отмены «джумбашей» всё в стране подорожало, особенно в северной части, где раньше расплачивались «местными» деньгами. Но самой дешёвой всё же осталась кундузская газировка в бутылках по 0,33 литра, с различными этикетками: «Кока-кола» в бутылках из-под «Фанты» с крышками «Спрайта», и наоборот (в любых комбинациях). Стоит содержимое одной бутылочки (выпивается на месте) всего 2 афгани (около 1 руб.). К сожалению, качество газировки сильно снизилось, и продавцы сами предупреждали меня, что газировка плохая. И не зря предупреждали: её начали делать из какого-то препаршивейшего концентрата, я не знаю, что это за концентрат, но, наверное, из него же делают средства от тараканов и другие яды.

Впрочем, любовь к дешевизне у меня взяла верх, как нередко бывает, и я сумел выпить несколько таких дешевейших бутылок кундузского разлива, но потом перешёл всё же на фрукты.

Весь город был в несколько слоёв покрыт предвыборными политическими плакатами, их были просто тысячи, они покрывали плотным слоем все сколь-нибудь ровные поверхности.

Поскольку мне давно, ещё с Ишкашима, хотелось спокойного ночлега, отъесться и отоспаться без долгих застольных разговоров, я выискал дешёвую гостиницу категории «минус одна звезда», забрался туда, помылся в душе типа «самочерпайка» и завалился спать.

Наутро я выбрался на окраину Кундуза, сопровождаемый стайкой любопытных детей, — ох! Асфальт здесь уже починили, и он сверкает своей новизной! Правда, и машины стали останавливаться не все… Выехал из Кундуза, доехал до Пули-Хумри, там, где я когда-то уже был не раз, оказался на этом же повороте. На сей раз всё было заклеено политической агитацией.

Вообще, всюду здесь, в Афганистане, начиная от Ишкашима и кончая и мелкими высокогорными сёлами, а в особенности в городах, — всюду висели предвыборные портреты. Чтобы потом подробно не напоминать об этом всякий раз, сразу поведаю читателям об особенностях предвыборного процесса. 18 сентября 2005 г., впервые в истории, афганцам придётся выбирать себе парламент на основе всеобщего, равного, тайного и т. д. голосования. Из каждой местности нужно избрать как членов всеафганского парламента, так и сельсовет. Так как большинство афганцев неграмотные, предвыборная борьба сводится к следующему. Каждый кандидат в парламент ассоциирует себя с каким-то символом. У одного это ключ, у другого колодец, у третьего лампа, у других лимон, солнце, велосипед, ручка, три слона, два дома и т. п… Символы достаются почти случайно, а именно: жеребьёвкой каждому даётся три символа, и кандидат выбирает один из них на свой вкус. Теперь нужно изготовить и развесить как можно больше плакатов со своим лицом и с этим символом. Все плакаты содержат большое лицо кандидата и символ, а текст играет второстепенную роль, или его нет вообще. Кандидатов очень много — по пятьдесят — сто человек в каждой провинции! Из них немало женщин, американцы специально создали такие выборы, чтобы женщинам досталась обязательная треть мест в парламенте, независимо от того, сколько за них проголосует. Даже если за мужчин будет по миллиону голосов, а за женщин по сотне, всё равно в парламент должны войти женщины, одна треть. Но ни одна женщина в чадре среди кандидаток не присутствует, или всех заставили снять чадру и фотографироваться в косынке (хиджабе).

А вот членам прежней партии «Талибан» баллотироваться запрещено, хотя некоторые всё же пролезли, вовремя сменив политическую ориентацию.

Выборы и агитацию спонсировали американцы, так что за их деньги полиграфическая промышленность Афгана получила заказы невероятных размеров, как никогда ранее. И висят эти физиономии повсюду, плотным слоем покрывая все ровные поверхности вдоль улиц в городах, стены домов, лавок, учреждений, а в сёлах — прибиты гвоздиками к глиняным стенам и заборам. В маленьких кишлаках портретов меньше, но депутаты всё же и туда пролезают, и в каждой харчевне и лавке болтается несколько бородатых (или иных) физиономий.

Большая часть лиц, на удивление, противные. Где это в Афганистане можно встретить неприятного, некрасивого человека? А вот где: на портретах депутатов. С переменой власти наверх попёрли не только хорошие люди, желающие что-то изменить и улучшить в своей стране, но и всякие отбросы, мечтающие о власти. Такие же отбросы нередко становятся ментами, чиновниками и прочими государственными людьми. Но есть и приличные лица. Их, наверное, не выберут.

Особо прикольно смотреть на эти портреты, не понимая текста, но видя символы, которые хоть и даны почти случайно, но всё же не совсем (ведь они сами выбирают один из трёх значков). Можно подумать, что:

«Машина» — дам всем по машине!

«2 машины» — раздам всем по две тачки (как когда-то нам Чубайс обещал за ваучер по две «Волги»).

«Птицы» — будете вольными, как…

«Глаз» — вижу всех вас!

«3 сундука» — дам всем по три сундука, или наоборот: хочу украсть три сундука денег!

«Яблоко» — наверное, агенты Явлинского!

«Дождик» — спасу от засухи пустыни!

«Зонтик» — спасу от бед, вызванных предыдущим депутатом.

«Верблюд», и старый бородач: будете ездить на верблюдах, как в старые времена!

«Ремень» — отстегаю ремнём!

«Стакан» — всем налью!

«Соска» — всем дам пососать!

«Вышка» — найду нефть в Афганистане! «Три вышки» — найду втрое больше нефти.

«2 верблюда». «2 бинокля». «Перо с бумагой». «Солнце». И прочее.

Очень строгий бородатый мужик с тремя палками: всех побью тремя палками, кто не отрастит такую длинную бороду, как у меня!

Дядька в чёрной чалме, в бороде и очках, напоминающий иранских деятелей: сделаю красиво, как в Иране!

Есть даже и безбородые кандидаты. А из женщин, есть более спрятанные в платок, а есть почти открытые, лишь легко накинувшие косынку, — это вообще порнография по афганским меркам.

Плюс к этим лицам, есть также и множество агитации за выборы вообще. Это цветная агитация, на хорошей бумаге, напечатана, наверное, за рубежом миллионными тиражами. Интересно, что каждый такой плакатик двусторонний, и на обороте нарисовано то же самое: для того, чтобы можно было клеить на стекло и с обеих сторон было бы видно.

Утром сходил, первым делом, в иранское консульство, желая узнать, не дадут ли мне здесь визу Ирана. Местные жители, афганцы, с утра скопились у дверей, желая поехать в Иран за покупками, или на лечение от всех болезней, или с религиозной целью. Толпа афганцев у консульства Ирана мне напомнила толпу иранцев, желающих получить визу России в Тегеране, и очереди россиян перед посольствами западных стран в Москве. Интересно, есть ли город, где такая же толпа собирается перед консульством Афганистана? Возможно, пакистанский Пешавар?

Все афганцы были уверены, что за тридцать долларов и пару фотографий они обретут визу в этот же день или на следующий. Никаких запросов о них в Тегеран не делалось. Страждущих запускали в консульский отдел небольшими группами по десять-пятнадцать человек, где всех выстраивали стоя около стенки с паспортами в руках. Работник посольства визуально определял готовность кандидатов к получению иранской визы; анкеты они не заполняли (может, неграмотные были, или за них это делает посольский писарь?). У всех собирал паспорта и деньги. Меня сразу отделили от других кандидатов и направили к консулу, который разочаровал меня: виза выдаётся здесь только гражданам Афганистана, а мне нужно обратиться в Генеральное консульство Ирана в Кабуле. Дело в том, что обо мне, как об иностранце, консул обязан запросить Тегеран, а у него тут, по его словам, и факса-то не было. (Да и ответ приходит не скоро, добавим от себя.)

Разочаровавшись в здешних иранцах, я стал искать консульство России, чтобы подарить там книги по автостопу, но не нашёл, так как оно недавно переехало и все посылали меня в разные стороны. Я не особо огорчился и на этом завершил первичный осмотр Мазари-Шарифа, полагая, что вернусь сюда 1 сентября. Ибо в тот осенний день у меня была намечена встреча с теми потенциальными автостопщиками, кто тоже хотел посетить Афганистан в эти же дни, — встреча на Главпочтамте Мазари-Шарифа.

Кстати, в Мазари-Шарифе я ещё сфотографировался диковинным способом. Во всех афганских городах присутствуют фотографы с большими полуметровыми ящиками-фотоаппаратами на треножнике, снимающими «фото на документы в присутствии заказчика». В детстве я тоже однажды изготовил подобный фотоаппарат: проделал в коробке дырку, вставил в неё лупу, и на задней стенке коробки показывалось перевёрнутое уменьшенное изображение. Можно было подставить фотобумагу, потом сфотографировать что-то, проявить и закрепить изображение, которое правда получалось негативным. Изготовлять позитивные фото таким способом я в детстве не научился. А афганцы делают так.

Человек, желающий сфоткаться, садится перед аппаратом, и фотограф снимает его на маленький кусочек фотобумаги, получая его перевёрнутое и негативное изображение. Там же, внутри аппарата, есть ванночки с проявителем и фиксажем; фотограф обрабатывает снимок прямо внутри фотоаппарата (прообраз «поляроида»). Но что же делать с негативным снимком? Под жарким афганским солнцем он быстро высыхает, и фотограф кладёт негатив на специальный выдвижной столик и снимает с него нужное число позитивов нужного размера! Ну и конечно, фотоаппараты эти, не имея вспышки, действуют только в дневное время.

Сам фотоаппарат похож на скворечник, или конуру для кошки, с дверцей, с круглым окошком-объективом и маленьким служебным глазком для фотографа. Я снялся и своими глазами наблюдал все процессы, а вокруг в это время скопилось немало народу, привлечённых самим актом фотографирования иностранца. Обрадованный фотограф пытался слупить с меня за пару фотографий целый доллар, но впрочем согласился и на 20 афгани.

Весь аппарат целиком афганцы-мастера делают самостоятельно вручную, но фотобумага у них покупная, болгарского производства. (Впрочем, подойдёт любая фотобумага, и если у вас, читатель, остались с советских времён фотобумаги и реактивы, вы могли бы тоже развить фотобизнес и составить достойную конкуренцию 150-рублёвым фотокабинкам в метро.)

Есть в Мазари-Шарифе и нормальные современные фотостудии. Я проверил одну из них, проявил и напечатал одну плёнку, чтобы узнать, не возникло ли недостатков в моём фотоаппарате «Зенит». Фотоаппарат снимал нормально, но плохой оказалась сама фотостудия — поцарапала плёнку немилосердно.

В Голубой мечети Мазари-Шарифа было, как всегда, многолюдно. Но мне не понравилась обстановка внутри и рядом. Вокруг в парке обитали различные дети-попрошайки, довольно цивильно выглядящие (лучше эфиопов) и не голодающие. Они, высмотрев во мне иностранца, окружили меня стайкой и требовали «пайса» (деньги). Но как только я делал резкие движения, испуганно отбегали. Внутри мечети на ковриках сидели десятка три бородатых стариков в халатах, с чётками, Коранами и пачками денег. Эти граждане, как я понял, оказывали молельные услуги: почитать Коран, совершить молитву за вас и прочее, за небольшое пожертвование. Один старик, достав из кармана халата ножнички и скотч, прямо в мечети заклеивал порвавшуюся банкноту. Вот бизнесмены! Не стоит делать дом Божий местом предложения платных услуг!

А кроме них, в мечети тусовались солдаты с автоматами. Один из них ко мне прицепился, выявив во мне иностранца, стал выяснять, мусульманин ли я. Вообще не нравятся мне такие выяснения. В прошлый раз, три года назад, у меня в мечети даже паспорт проверили и потом повели регистрироваться. Недостойное использование мечети.

Зато, конечно, её можно пофотографировать, виды красивые, много синих женщин в чадрах и белых голубей. Здесь есть специальная голубятня, где подкармливают птиц, и бытует поверье, что если сюда залетит чёрный или серый голубь, он в течение сорока дней станет белым, такова святость этого места. Почему-то на обитателей мечети эта святость не всегда действует.

Вообще самые «главные» мечети, церкви и храмы содержат нередко не святой, а базарный тусовочный дух. Мне трудно представить искреннего верующего человека, который пойдёт, например, молиться в Москве в храме Христа-Спасителя, с его блеском, показухой, охранниками и металлоискателями. Также маловероятно, что человек пойдёт в главный Мазари-шарифовский зьярат помолиться Богу. Здесь он приходит больше с утилитарной целью — отметиться у зьярата, совершить какие-то ритуальные поклоны, пожертвовать денег на ремонт гробницы и даже поцеловать ограду гробницы, где якобы похоронен Имам Али. Последнее деяние — целование гробниц — свойственно мусульманам-шиитам и исмаилитам; в классическом исламе гробопоклонство не одобряется.

А помолиться лучше в другом, более спокойном месте.

Напоследок зашёл на почтамт — он находился в том же месте, что и три года назад — и спросил, нет ли писем для меня «До востребования». Почтальоны засуетились, долго рылись, переворошили весь почтамт, но письмо для меня всё-таки нашли. Дело в том, что я заранее предупредил желающих, что они могут отправить мне письмо (заранее, конечно) по адресу: KROTOV Anton, Poste Restante, General Post Office, Mazari-Sharif, AFGHANISTAN. И вот одно письмо (от Тани из Брянска) благополучно добралось до меня. Почтальоны, сами удивлённые такой находкой, содрали с меня какую-то копейку за свои поисковые услуги. На почтамте имелся дешёвый международный телефон, я думал позвонить домой, но связь сегодня не работала.

С утра я покинул узбекскую деревню и выловил дальнобойный грузовик, едущий аж до Кабула. Я же планировал доехать до городка Доси и оттуда скататься (или сходить, если дорога будет плохая) в Бамиан, городок в центре Афганистана, известный тем, что там стояли, а потом были разрушены три большие статуи Будд — 30, 40 и 50 метров высоты. Эти статуи были выдолблены в горах прямо около Бамиана, и их можно видеть на фотографиях, снятых до 2000 г.

Будды эти были очень старые, и за минувшие два тысячелетия они сами по себе уже сильно обветшали: у одного отвалилась нога, у другого руки, да и просто они обветрились, постарели и портили вид райцентру Бамиан и угрожали крестьянскому хозяйству: вдруг опять какая-нибудь многотонная часть Будды обвалится на поле во время хлебоуборочных работ. Поэтому, принимая во внимание идейную и физическую устарелость Будд, истечение гарантийного срока и многочисленные просьбы крестьян (опасающихся обвалов), политическое руководство «Талибана» было вынуждено принять решение о демонтаже устарелых Будд.

Почему-то в России демонтаж тысяч статуй Ленина, Дзержинского, Сталина, а ранее — и царей, а ранее — и языческих кумиров при крещении Руси, — все эти дела считаются нормальными и хорошими, а демонтаж устарелых Будд сразу привлёк к себе внимание всех мировых СМИ, и теперь город Бамиан известен лишь тем, что в нём имеются дырки от Будд. Вот и я тоже решил на них посмотреть.

Поймался мне дальнобойщик-бензовоз, ехал в Кабул, а его сменщик был, на удивление, англоговорящий. Безбородый (как и большинство англоговорящих). Он страдал низкопоклонством перед Западом.

— А я араб, — рассказал он, — в Афганистане есть арабские деревни. Мы родом из Ирака. Но мы бежали оттуда, когда Америка начала воевать с Ираком четыре тысячи… ой, четыреста лет назад. Вот я, хоть и араб, даже не знаю и арабского языка.

— Американцы? Воевали в Ираке уже четыреста лет назад? Может быть, это были англичане?

— Ну, и англичане. И вот мои предки уехали в Афганистан и начали тут джихад, против этих англичан. Они все душманы.

Дальше он рассказал о героической борьбе с душманами (которая, напоминаю, длилась то ли 400, то ли даже 4000 лет), а потом неожиданно спросил:

— А сколько стоит у вас, из Москвы, поехать в Лондон?

— Не знаю точно, наверное долларов триста.

— Хм… Мой друг заплатил двенадцать тысяч, чтобы добраться до Лондона. Я тоже собираюсь, как деньги накоплю. А у тебя есть паспорт?

— Есть, — отвечал я.

— Хм… может быть, с паспортом дешевле.

Оказалось, что он имеет ввиду нелегальное перемещение. Некоторые жители России, Азии и Африки готовы на что угодно, влезть в любые долги, чтобы попасть нелегально в страны Запада и там присосаться к объедкам, падающим с буржуинского стола. Насколько это полезно русскому человеку, можно уяснить из правдивой и полезной книги Сергея Зубцова «Как жить в Западной Европе». Но афганцу в Лондоне жить ещё сложнее, чем русскому! Вот тебе и джихад, чтобы потом, через 400 лет джихада, позабыть родной арабский, изучать английский и мечтать накопить фантастическую сумму денег, чтобы смыться на Запад.

Не понимал он, что сейчас, пока Афганистан на подъёме, лучше потратить эти силы, энергию и деньги не на поиски окольной тропинки в буржуазный мир, а на подъём своей собственной страны! И его работа, сделанная здесь, ну даже работа водителя-дальнобойщика, куда полезнее, чем неизвестно какое будущее человека третьего сорта в западном мире, переживающем пору своей осени.

В одном месте мы увидели такси, упавшее с дороги в реку, и толпу зрителей. В другом месте куда большая толпа, человек триста, стояли вдоль трассы, протестуя против неправильного, на их взгляд, землеотвода.

В районе Пули-Хумри много арбузных и дынных полей. Бахчеводы сидят вдоль трассы, лежат под навесами, отдыхают в шалашах и ожидают оптовых покупателей. Наш водитель остановился и тоже решил сделать оптовую закупку. У нас на крыше кабины был здоровый «чемодан», куда можно было напихать немало вещей. Туда мы и загрузили десятка три огромных, длинных арбузов и дынь. Водитель объяснил, что именно в этой местности «харбуз» (дыня) и «тарбуз» (зелёный длинный арбуз) особенно сладкие. И дешёвые — около 20 афгани (10 рублей) стоила каждая здоровая харбуза, а весу в ней было килограмм десять, не меньше.

В одном месте попались развалины, целое разрушенное селение.

— Здесь, южнее Пули-Хумри, когда-то было большое сражение с русскими, — объяснили афганцы. — С тех пор здесь одни развалины.

Остатки посёлка тянулись на два километра. Даже речка, протекавшая здесь когда-то, и то высохла (хотя, возможно, это было сезонное явление). И только тысяча чёрных коз сидели в расщелине — в бывшем русле реки, спасаясь от полуденного зноя. За городскими развалинами опять начиналось арбузное поле.

Утром проехали ещё немного и оказалось, что ха-ха-водителям и их коллегам пора сворачивать туда, куда все сворачивают. На прощанье остановились на завтрак. Все дальнобои-камазисты везли с собой баллончики иранского газа. Приготовили чай, сфотографировались (водитель даже на фото оказался ну очень похож на меня) и расстались. В дорогу мне дали хлебов.

— Здесь до Бамиана далеко, 100 километров, — предупредили меня.

Я пошёл, так как машин в сторону Бамиана не наблюдалось. Зато имелись пешеходы и люди на ослах. Два мужика шли и тащили на плечах два огромных окованных железом сундука! Я быстро обогнал их там, где они отдыхали. Интересно, далеко ли они направлялись? Другой пешеход, дядька с мешком за плечами и посохом, присоединился ко мне и не хотел от меня отделяться. Угощал сушёными лепёшками из мешка — наверное, это было его дорожное топливо. Когда я останавливался у ручья умыться или сфотографировать местность, попутчик-пешеход терпеливо ждал меня (хотя я и советовал ему идти вперёд поскорее).

Долго ли, коротко ли, набрели мы на пост ментов. Проверили у меня паспорт и пропустили, я пошёл вперёд, не оглядываясь. Ну а мужичок отстал и поспешил меня сразу сдать.

— Ходит, фотографирует, — донесся до меня голос мужичка. И вот уже крики с поста: — Эй! А! Эй!

Я не стал останавливаться и оборачиваться, сделал вид, что меня не касается, и прошёл уже метров пятьдесят. Слышу — за мной бегут сапоги. Оказался солдатик с автоматом, схватил меня и потащил на пост.

Там меня обыскали, причём нервно и резко, ища в рюкзаке у меня загадочные «талаши». Талашей не оказалось. Менты даже развинтили мой карманный фонарик в поисках талашей, но и там их не было. Так всё и побросали на пол, а странный попутчик, сдав меня, смылся. Я был зол, ругал ментов на всех языках, побросал вещи в рюкзак и покинул пост, а после, уже за поворотом дороги, перепаковался.

Несколько часов вдоль дороги тянулись: то горы слева, а речка справа, то наоборот. Талибы, уничтожившие Бамианских Будд, постарались (наверное) уничтожить и все подходы к ним; дорога была плохая, попуток не было, в гости не звали. Только сел отдохнуть под деревом — неожиданно появилась маршрутка, провезла пять километров до следующего ближайшего села. Водитель захотел сто долларов (!), потом передумал на сто афгани, я предложил двадцатку, он оскорблённо не взял.

Люд здесь, в горах, какой-то пришибленный. Это, кстати, иной народ, чем афганцы, живущие вдоль больших главных дорог и на равнинах. Тут проживают представители нацменьшинства — хазарейцы, люди монголоидной расы. Долгое время они не были подчинены центральному правительству Афганистана, жили особо, прячась в горах от пробегающих мимо иноземных войск. Ислам они приняли исторически недавно, лет двести назад (но это примерно, желающие уточнить историю хазарейцев пускай сами покопаются в книгах). Многие из них — мусульмане-шииты, а не сунниты, как их соседи. Женщины там не закрытые, в чадрах не ходят. В гости не зовут, опасаются чужаков. Живут в домах-крепостях и в настоящих крепостях, не вдоль дороги, а по другую сторону реки, и ведут туда узкие шаткие мостики. Захватить их очень трудно, советские войска в войну особо тут не разгуливали.

Шёл я ещё часа два, и вот сгустился уже вечер, как вдруг догоняет меня КАМАЗ, едущий в одну из соседних деревень, гружёный мешками с того самого месторождения. Вероятно, уголь. Забрался в кузов, поехали! По дороге подсел другой стопщик — молодой солдат, поздоровались.

Вскоре после захода солнца въехали в большое село, где было даже электричество от мини-ГЭС на ручье. Я зашёл в харчевню, надеясь пропитаться и переночевать там. Со мной зашёл и солдат. Но не успел я заказать никаких блюд (а та харчевня была пуста, мы с солдатом были единственными посетителями, плюс ещё три человека местных тусовались там — местное начальство, наверное, и использовали чайхану как клуб посиделок) — не успел я ничего заказать, как солдат прицепился ко мне, потребовал паспорт, а также чтобы я открывал рюкзак и доставал загадочные «талаши».

— А ты-то сам кто? — возмутился я по-русски. — Что теперь, у меня каждый будет в рюкзаке ковыряться? Сам свой паспорт покажи!

Солдат делал вид, что не понимает. Тогда я показал ему большой цветной плакат на стене столовой, призывающий всех паспортизироваться: «Без бумажки ты букашка, а с бумажкой человек. Получи афганский паспорт и счастливым будь вовек!» Примерно так, но в картинках.

Солдат затрясся от гнева, но всё же пошёл злобно на улицу, где у него в узелке хранился «паспорт» или скорее военный билет — крошечная чёрно-белая карточка размером чуть больше визитки, ламинированная, с крошечной фотографией, трудно поверить — фото размером полсантиметра, с одну тетрадную клеточку! Я осмотрел документ, признал его подлинность (хотя на такой фотографии даже мужика с бородой от тётки в чадре не отличить), и вернул нервному владельцу, который весь (вместе со своим автоматом) дрожал от нетерпения поковыряться в моём рюкзаке. В обыске приняли участие обитатели харчевни, они сказали, что они тоже полиция.

Разумеется, никакие талаши в рюкзаке у меня не были найдены: лишь кружка да кипятильник, спальник да коврик, книжки да шмотки, да половина недоеденного хлеба из водительских даров, да ещё фотоплёнки с фотоаппаратом. Стал всё собирать обратно.

— Дай мне бакшиш! — неожиданно предложил солдат.

Я ударил его по лицу. Он сперва растерялся, но ударил меня тоже. Я начал словесную перебранку, понимая, что в случае серьёзного разбирательства у него преимущество — автомат. В этот день я был злой, потому что четыре раза подряд мне встретились дураки: сперва пешеход, что сдал меня ментам, потом сами менты-талашеискатели, затем водитель, мечтающий получить сто долларов, и вот мент-попрошайка. В итоге, ночевать в этой харчевне я не стал: обозвал солдата «девона» («дурак», единственное известное мне ругательное слово) и ушёл в ночь.

Конечно, не стоило мне нервничать и обижать солдата, тем более что это дело опасное. Был бы солдат умным и бородатым, как все «правильные» афганцы, он бы не попросил бакшиш, а сам бы угостил меня в харчевне (хотя тоже может быть обыскал бы). А не был бы я уставшим и голодным, вообще проблем не было бы и я спокойно обыскался бы и тоже солдата бы бить не стал. Но вот, к сожалению, стечение обстоятельств привело к конфликту, и таким образом я не только испортил себе и солдату настроение, но и остался без ужина.

Поскольку было уже темно, а других столовых, мечетей и прочих общественных заведений в деревне я уже найти не мог, решил заночевать на поле в стогу. Отошёл метров на триста от несчастливой харчевни, доел свой заветный хлеб с водою и завалился спать. Ночью меня никто не беспокоил, талаши не искал.

Кстати, я так и не уточнил, что же такое «талаши». Если это оружие, то какое маленькое оружие влезет в отсек для батареек у карманного фонарика? Если же это наркотики, то какой же дурак иностранец потащит пешком из одной провинции Афганистана в другую наркотики в фонарике, в то время как гораздо проще провезти их оптом, в мешке с углём, на КАМАЗе, осле или верблюде, которые, разумеется, никто досматривать не станет. Да и дорого выйдет афганцам нанимать в наркокурьеры иностранца. Свои перевезут оптом, быстрее, надёжнее и дешевле. Хотя за два путешествия по стране, в 2002 и 2005 годах, я так и не встречал хвалёных маковых посевов, и ни один афганец не предлагал мне приобрести по дешёвке хоть горсточку наркотиков, о которых так много пишут журналисты.

Утром я довольно быстро дошёл до развилки дорог; здесь к моей глуховатой дорожке примыкала другая, более оживлённая трасса Чарикар — Бамиан (тоже, конечно, грунтовая, но шириной в две машины, а не в одну). Прохладным утром я прибыл в Бамиан.

Городок этот, в долине реки Бамиан, небольшой, тихий и уютный. Расположен на высоте 2000 метров над уровнем моря, поэтому здесь не так жарко, как в Мазари-Шарифе или в Кандагаре. Город выстроился вдоль речки одной основной улицей. Двухэтажные глиняные и цементные домики на этой улице представляют собою гостиницы, харчевни, магазины и лавки ремесленников, все обвешанные предвыборными плакатами. Во многих магазинах стоят банки знакомой всем нам сгущёнки с синими этикетками, я купил одну — ба! Производство Украины! Полтавская область! Надо же, тащить сгущёнку, на каком-нибудь КАМАЗе через пять стран, 5000 километров, да и наконец по таким дорогам! Цена была двойная, а содержимое (как потом я обнаружил) склеилось комками и слегка горчило. Афганское солнышко поджарило украинскую сгущёнку. А вот другого украинского продукта — сала — тут, конечно, не было.

Из чудес техники — в Бамиане работает афганская сотовая связь, попадаются люди с мобильниками! А также неплохое, уютное и дешёвое, Интернет-кафе, в котором я встретил иностранцев: парня и девушку.

— Я из России, а вы откуда? — спросил я их.

— Из Кореи.

— Из Южной или из Северной?

Они засмеялись:

— Из Южной, конечно. А как вы добрались до Бамиана? Сколько с вас содрали афганцы за аренду машины?

Я объяснил, что машину не арендовал и достиг Бамиана своим ходом и автостопом. Интуристы чрезвычайно удивились.

Лавки выходят своими «парадными витринами» и портретами кандидатов на базарную улицу. А задняя сторона этих лавок весьма грязна и выходит к реке. Здесь мясники потрошат мясо, рыболовы возятся с рыбой, а работники харчевен выливают помои, так что вонь там изрядная. Любопытно, что параллельно в этой реке стирают бельё, плещутся холодоустойчивые дети.

За рекой (через неё есть мост) находятся поля, а за ними — высокий склон горы, возвышающейся метров на двести над полями, рекой и городом. В этом склоне, довольно мягком, с древних времён были вырыты сотни дырок-пещер. Если вы были в Сирии, в деревне Маалюля есть такие же есть дырки — кельи монахов, что жили там в древности. Эти дырки в Бамиане тоже были кельями монахов (буддийских), и они же вырыли три самые большие ниши, в которых когда-то были статуи Будд, которые после их демонтажа стали так известны. Сейчас на деньги американцев статуи стараются восстановить, и к одной из дырок даже подогнали кран, но непонятно как и из чего будут восстанавливать. Реставраторы — главная беда всех древних сооружений. Вероятно, новых Будд отольют из цемента, ибо других методов реставрации азиатские археологи не знают. Противно бывает видеть «древние» крепости и замки, обновлённые цементом и бетоном, или же Золотые Ворота в Киеве — тоже бетонные, сооружённые в 1983 году в честь 1500-летия города. Уж лучше настоящие полуразрушенные временем стены и замки, чем кирпичный, цементный, бетонный, пластмассовый разукрашенный новодел.

Итак, в дырку с краном я лазить не стал. Изучил несколько пещер-келий. Они и в нынешнее время используются, но не как жильё, а как склады или загоны для скота. Некоторые кельи заперты на замочек. Была закрыта и дверца в келью, откуда можно было подняться во вторую дырку от Будды.

Третья дырка для Будды была самая большая (50 метров) — в неё может поместиться современный 16-этажный дом. Не ленились древние строители. Но выдолбить такую статую не очень сложно: гора мягкая. Если бы у меня было 100 лет времени и 100 человек рабочих, тоже мог бы организовать и выдолбить что-то подобное.

Самая большая дырка из-под Будды была обнесена забором. Пока я думал, что там за забором, из-за него выскочил полицейский с наручниками и молодым переводчиком. Этот парень, нарядившись в европейский сэконд-хэнд, кричал:

— Тикет! Тикет! 170 афгани! — покупайте билет, иначе вас арестуют!

Мент уже догнал меня и щёлкал наручниками, а я пустился от него наутёк по полям, утверждая, что никакие дырки и будды меня не интересуют. Смешнейшее дело! Ведь 2000 лет, пока будды были более-менее целы, никто «тикетов» к ним не продавал, а теперь, когда афганцы разрушили этих будд и об этом разнеслась молва по всему миру, — осмотр дырок из-под них стал платен! Убегая от мента и переводчика, я чувствовал себя правым ещё и потому, что ни в одну дырку от Будды я так и не залез, да и вывесок никаких не было, что дырки платные. Утомившись от бегания за мной, преследователи отстали, а я оказался в старом городе, с узкими улочками, развалинами крепости, старыми глиняными домишками и любопытными детьми.

Так я осмотрел город Бамиан, купил там яблок (отличные и недорогие яблоки растут в Бамианской долине) и пошёл по этой долине на восток, по дороге на Чарикар. Впрочем, пока не стопил, а просто шёл и фотографировал. Крестьяне на полях обмолачивали свою пшеницу при помощи древнейших технологий: пара волов, к которым были прицеплены деревянные санки, ходили кругами по стопке колосьев; зерно вываливалось из колосьев и его отделяли путём провеивания: поднимали вилами колосья, стебельки сдувало ветром, а зёрна сыпались вниз. Вилы были сделаны полностью из дерева. Потом ещё раз всё пропускали через сито, и отделяли зерно от шелухи. Я тоже подходил и участвовал в обмолоте зерна. Крестьяне дивились на меня, но в гости не звали.

Вдоль всей долины было много глиняных крепостей неизвестного века, причём внутри до сих пор жили люди. В одном месте на дороге стоял почти новый, но, конечно, сломанный танк. Я вдоволь пофотографировался на нём, с рюкзаком и без, и даже нацепив на дуло свою майку, которую мне подарили люди из журнала «Экспедиция» (быстро загнувшегося). На спине майки было написано: «Экспедиция. Раненых не бросаем, пленных не берём». На танке смотрелось прикольно.

Несколько раз меня встречали, пешком и на велосипедах, англоговорящие. За этот вечер их было четверо. Но тут я обнаружил полную бесполезность «сопровожатых» и англоговорящих. Они начинают с вопроса: «Hallo, how are you?» (Привет, как дела?) «Where are you from?» (Откуда?) Потом начинают спрашивать, где мой офис. Во многих областях Афганистана укоренилось мнение, что иностранец — это существо, обитающее в офисе, совершающее оттуда небольшие вылазки, в ходе которых всем встречным выдаётся по сто долларов (магическая сумма, не больше, ни меньше). Почти каждый англоговорящий афганец, встретив иностранца, мечтает с ним подружиться только для того, чтобы узнать, где у него офис, и найти там себе работу переводчиком, уборщиком, или ещё кем и получать вожделенные сто долларов.

После того, как попутчики узнают, что офиса у меня нет, и я не имею постоянного местожительства в Афганистане, и ста долларов я им, скорее всего, не дам, — они приглашают в гости, но это приглашение у них только ритуальное, не настоящее. Все четыре англоговорящих человека сперва интересовались, где мой офис, потом звали в гости и говорили «Welcome, welcome», но когда с ужасом понимали, что я и впрямь желаю посетить их жилища, в испуге ретировались, объясняли, что сами бездомные, приехали в гости, живут на поле или вообще нигде, а идут не к себе домой, а по какому-то вечернему делу. Все они были без бород.

Вообще, самые бесполезные афганцы — англоговорящие безбородые, молодые, противные, продавшиеся новой власти и уже устроившиеся на какую-нибудь должность (все эти недостатки могут сконцентрироваться в одном лице). В окрестностях городов, где много иностранного влияния, многие афганцы уже стали таковыми. Впрочем, в этой поездке мне удалось повстречать и немало «правильных» (классических) афганцев, которые пока ещё не сменили окладистую бороду на голое лицо, афганский халат на европейские обноски и крестьянское поле на работу в офисе зарубежной миссии.

Правильные местные люди обычно не говорят по-английски.

Проснулся в стогу сена. Крестьян на поле ещё не было. Вот бы удивился афганский труженик полей, придя с граблями на поле и найдя в своём стогу… хориджи (иностранца)! — собрался и продолжил путь на восток. Было 4.30 утра. Солнце где-то уже встало, но скрывалось от меня за высочайшими горами. Поэтому в ущелье было ещё сумрачно, туманно и холодно. Прозрачные ручейки, стекающие с гор, содержали очень вкусную и холодную утреннюю воду. Над некоторыми домиками-кубиками уже курился дымок: афганцы готовили утренний чай и пекли хлеб.

Помимо отдельных домиков, в ущелье сохранились города-крепости, вернее — городки, и непонятно, когда их в последний раз чинили — то ли в древности, то ли в годах уже 1980-х, или уже после войны? Крепости были жилыми, и в одной из них сквозь пролом в стене были видны внутренние домики, заборы, загоны для скота и т. д., всё как в обычной деревне, но окружено 5-7-метровыми стенами с большими башнями.

Шёл, и машин никаких не было ни в одну, ни в другую сторону. Дорога тянулась вдоль речки; домики были и на другой стороне, но там была лишь узкая тропинка для ослов. Туда, на тот берег, вели шаткие мостики; в случае нападения врагов спихнуть их в речку — дело нескольких секунд. Некоторые домики были из двух-трёх этажей, на верхние этажи вели лесенки, деревянные или бамбуковые. Вдоль самой дороги, рядом, не было ни одного жилого дома: все обитаемые дома стояли или выше в горах, или в крепостях, или на другом берегу реки. А параллельно дороге попадались поля, каналы, хлевы, сараи и подсобные помещения. Электричества нет.

Женщины все без чадры, ни одной закрытой! Дети стайками не бегали за мной, в отличие от многих других местностей. Однако, и здесь все поголовно мечтают быть сфотографированными.

Дорога здесь была заметно лучше, чем та, по которой я пришёл из Доси в Бамиан. Тут даже две легковушки могли бы разъехаться почти везде. Но что-то машин долго не было, я шёл, шёл, …, как вдруг сзади послышался шум, и на большой скорости меня догнал клубок пыли, центром которого являлось… новое жёлтое такси, не разбитая развалина, каких много в Мазари-Шарифе, а новое, даже казалось — только что вымытое. Я посторонился, пережидая, не стал стопить: какие вообще такси могут быть в бамианских ущельях? Да и если такси, оно точно платное. Но машина остановилась сама. Кроме водителя, там сидели ещё два афганца, средней бородатости, в халатах.

— Садись, подвезём! — закричали они (на своём языке), открыв три дверцы из четырёх и энергично махая руками.

— Такси нету, денег нету, — отвечал я привычно.

— Какие деньги! Мы же афганцы! Залезай бесплатно!

Я проснулся от утреннего холода на крыше дома в Хинджане, собрался, слез, попрощался с хозяевами и ушёл поскорее, желая не пропустить первые утренние машины на Бану. Вернуться на дорогу оказалось непросто — всюду лабиринты ступенчатых полей, по каналам с журчанием стремится вода, оступишься — и в грязи по колено. Наконец спустился до реки, перешёл мост, у которого я вчера искал научный ночлег, и вернулся на дорогу.

По ней, пыля, двигались сотни овец, голов пятьсот или более того, огромное стадо, занимающее всю ширину дороги и метров на сорок длиной. Пришлось переждать, пока это облако пыли не скроется. А вскоре меня подобрал грузовичок.

За рулём сидел седобородый человек лет пятидесяти, а в кузове — четверо молодых людей, его дети, и поедали они дыни и арбузы прямо на ходу. Меня тоже стали угощать: им-то дыни уже надоели, а тут я. Пока ехали до Бану, пока обгоняли это бесконечное стадо, с бибиканием продираясь сквозь овечью толпу, прошло часа два. Вся дорога шла вдоль речки, той самой, которая протекала и в Хинджане; мелкие посёлочки чередовались с полями; по пыльной дороге шли разные граждане — дети в школу, старики на поле, мужики по своим делам, и водитель всех аккуратно и бесплатно подвозил. Попутный автостоп — дело привычное в афганской провинции. Я часто видел, как местные мужики, идущие по пыльным дорогам, стопили грузовики и проезжали пять-десять километров в кузове, денег за это никто не просит. А вот дальних автостопщиков, хотя бы на сотню километров, я не видел ни разу: на большие расстояния здесь ездят редко и только на общественном платном транспорте.

Один из пассажиров оказался англоговорящим, позвал меня в гости в Бану, и обломал, я с этим сталкивался уже неоднократно. Человек, только недавно слегка выучивший английский, с радостью видит возможность поговорить и начинает «проявлять вежливость»: звать меня в гости, предлагать всякие блага; я всегда уточняю на всех языках: твоя родина — посёлок Бану? Твой дом в посёлке Бану? Тот подтверждает, радостный, но когда я соглашаюсь на его предложения пойти в гости, он сначала надеется, что ослышался или неправильно понял, а потом путано объясняет, что я его неправильно понял, что нет у него ни хлеба, ни чая, ни дома вообще, и что сам он бомж.

В Бану мы расстались: грузовичок поехал дальше; англоговорящий человек спрыгнул с кузова и скрылся в толпе базара, чтобы я его не настиг, а я тоже вылез и пошёл на базар, пропитался, набрал лепёшек и воды из речки и уточнил, где находится дорога в заветный Нахрен (на иностранных картах Nahrin, произносится средне между «Нахрен» и «Нарин»).

Дорога вела на север… Водитель последней машины, старик, ехавший на грузовике в горы за строительным камнем, сказал, что дорога в Нахрен ведёт через горы и ближайший кишлак будет за горами, в 20 км. Он угостил меня кислыми яблоками, вспомнил несколько слов по-русски и пожелал удачного похода.

Карта Афганистана (1 см = 16 км), которой я пользовался, была составлена неизвестным иранским топографом в 1981 году и отражала его скудные и ошибочные представления об афганской географии. Хотя это и самая лучшая карта из имеющихся в свободной продаже (её можно приобрести в Афгане всего за 1$), — мелким дорогам, указанным на ней, доверять не стоит. Моя дорога превратилась в пешеходную тропинку, круто взбирающуюся в горы. По счастью, у меня теперь были запасы лепёшек и яблок, а в горах попадались источники вод, — но почти целый день обещанных населённых пунктов не было видно. Не было и людей.

Хотя кто-то же здесь ходит! Там и тут в горах явно виднелись тропинки — людские или козьи, неясно; попадались шарики скотских какашек. Я забирался всё выше, и сверху видел в дымке долину реки и пос. Бану, который покинул несколько часов назад. А вот другую сторону обзора заслонял горный хребет, а я предполагал, что пос. Нахрен должен быть на другой стороне хребта, к северу. Итак, я думал, что мне нужно забраться на перевальную точку, и с неё спускаться по любой расщелине вниз, тогда я приду к ручьям на северной стороне гор, а там будут кишлаки и дорога Нахрен.

Наконец, я забрался на гору с остатками сторожевой башни (неизвестного времени постройки) и с неё увидел противоположную долину и три кишлака. Это оказался не город Нахрен и не его предместья, а изолированные от Большого мира поселения. Пошёл туда, и спустился быстро — всего за час (а наверх топал четыре часа). Машины сюда не доходят, тут нет электричества, телевизоров и радио, не завозят газированных напитков. В самом крупном кишлаке (там обитает не меньше тысячи человек) есть магазин, куда доставляют товары на ослах; из товаров — пакистанский стиральный порошок «РАК», не нужный никому шампунь в упаковках по одной ложке, склеившиеся иранские конфеты и прогорклое печенье в пачках по пятьдесят граммов. Спрос на товары близок к нулю.

Местные жители были несказанно удивлены человеку, спустившемуся с гор. Щедро накормили, но фотографировать и даже ходить по посёлку не разрешили. Уединённая жизнь, позволившая им пересидеть все минувшие войны, даёт о себе знать: каждый кишлак — закрытое существо, как местная женщина в чадре. Попытка осмотреть кишлак привела к тому, что дети стали пуляться в меня камушками, и я ретировался.

Проснулся вовремя. С самого рассвета на тропинке образовался значительный поток людей, могли заметить и меня. Быстро собрался и пошёл вниз. На этот раз утреннее солнце светило мне в лицо. Тропинка спускалась всё ниже, и вот уже далеко внизу показался четвёртый, большой кишлак.

Интереснейшее дело! Вдоль ручья тянулась то одна, то две колеи, но они не были порождены машинами или мотоциклами. Эти колеи протоптали сотни ослов и пешеходов, ежедневно ходящими в свои горные аулы и обратно!

Навстречу попадались колоритные бородатые мужики с котомками, старики на осликах, мужья с жёнами в чадрах. Я их фотографировал; жители беспокоились и прятали женщин от глаза фотоаппарата. Бывало даже: идут женщины, открыв лицо — сняли чадру, ведь горы, пустыня, людей нет, никто не видит, и тут из-за поворота навстречу иностранец — я! И-и-и-и! Визг, срочно закрываются в чадру и бочком-бочком, отвернувшись от меня, проходят мимо.

Наконец я обнаружил, что спускаюсь к большому посёлку. Его не было на иранской карте; потом узналось, что он называется Андараб. На большом холме, над посёлком, окружённые распаханными полями, стояли четыре танка, и дула их были направлены чуть вниз, на посёлок, в разные его стороны, чтобы расстрелять весь.

Чьё же это творение? Явно не американских войск (те в глубинке не появляются)! Сперва подумал залезть на эти танки и пофотографироваться, но затем решил не делать: во-первых, могут оставаться мины, а во-вторых, я же не знаю, какие воспоминания в жителях посёлка разбудит моё танковое баловство!

И правильно. Спустившись в посёлок, увидел его население. Девяносто процентов — мрачные бородачи, типичная «Аль-каида», другие десять процентов — типичные стукачи, безбородые молодые придурки с автоматами, следящие за всеми остальными. Зашёл в полутёмную харчевню, попросил чай и лепёшку, сижу, озираюсь вокруг, а люди наблюдают меня. Узнали мою сущность, перешёптываются: «Шурави, шурави» (советский). Один даже спросил, был ли я здесь двадцать лет назад. Я отвечал отрицательно.

В углу харчевни, на вытертых тысячами людей половиках, сидели два мрачных афганца и считали огромную сумму денег. Три года назад у меня у самого могли быть подобные пачки. Теперь, после деноминации 1:1000, такая гора крупных купюр означала 50-100 тысяч долларов. На такие деньги можно купить, наверное, весь посёлок.

Не стал задерживаться в харчевне, вышел. По пути увидел на улице большое дерево, прямо под холмом, на котором стояло четыре танка. Дерево было очень толстое — метра три в диаметре, но внутренность ствола его была пустая, выжженная с той стороны, где стояли танки. Может быть, когда-то в дерево попал снаряд, а потом дупло так и не заросло. Эх, ведь это мои соотечественники двадцать лет назад из танков расстреливали посёлок!

Стал фотографировать дерево — стукачи тут как тут: покажите паспорт! Талаши не везёте ли? Что вы тут делате? Пошли в ментовку! — Почувствовал недоброе, отобрал у них паспорт и свалил в западном направлении, где намечалась машинная дорога. Несмотря на крики и свист сзади, я не стал оборачиваться. А тут, по счастью, уже появилась машина, меня подобрали, и я уехал из Андураба обратно в цивилизацию, в уже знакомый мне Хинджан. Ехали часа два. Денег не попросили.

В Хинджане один из пассажиров машины проболтался ментам, что подобрали меня в Андарабе. Из-за этого меня стали преследовать и здесь, шпионили за мной, свистели, кричали, хотели отобрать паспорт и задержать меня. Я опять отругал всех блюстителей порядка и пешком покинул Хинджан. А пройдя три километра, поймал грузовик до Пули-Хумри и совсем исчез из зоны досягаемости ментов.

Уже позднее, в Москве, я узнал, что пос. Андараб действительно был опорной базой моджахедов в советско-афганскую войну; в 1980-х годах там шли весьма кровавые бои. Так что я угадал в своих предположениях.

Рано утром к имаму пришёл человек, ведя за руку маленького пятилетнего ребёнка, и неся с собой два длинных ивовых прута.

Имам коротко поговорил с пришедшим, достал ножик и произнёс молитву. «Ага, наверное будет делать обрезание», — подумалось мне. Но имам взял пруты и ножик, прислонил один прут к плечам ребёнка, произнёс «Бисми Ллахи р-рахмани р-рахим» («во имя Бога, милостивого, милосердного») и отрезал кусок ветки по ширине его плеч. Потом опять прислонил прут к ребёнку, произнёс те же слова и отрезал ещё кусок. Приложил к талии, опять произнёс и опять отрезал. Так, произнося «Бисми Ллахи р-рахмани р-рахим», он как бы снял мерку с ребёнка, переведя все его линейные размеры в кусочки прутьев. «Мерку снимает зачем-то», — удивился я.

Когда нарезка прутьев была завершена, имам убрал ножик, произнёс ещё одну молитву и похлопал ребёнка по плечам. Взрослый, довольный, наблюдавший за процессом, вручил имаму пять афгани ($0,1) и увёл ребёнка.

— Что это было? — спросил я имама.

— Лечение. Ребёнок приболел, но, иншалла, теперь он будет здоров! — отвечал имам.

Я удивился. Но тут ещё продолжил удивляться: оказалось, мечеть функционирует ещё не только как поликлиника, но и как школа, а имам — её директор! Вчерашние же старики, посетители мечети, многие работают здесь же как преподаватели!

Вот дети собираются на учёбу. Обучение происходит во дворе мечети, на постеленных на землю циновках. Преподаватель с бородой и в халате, достаёт книжку и начинает читать по ней — оказалось, урок истории.

Дети разновозрастные, кому с виду 10, а кому и все 14 лет, все мальчики. Один ученик очень длинный, остальные обычного размера. Все делают вид, что слушают историка. Но поминутно оглядываются на иностранца. Пришлось, чтобы не срывать учебный процесс, временно спрятаться в домик имама, где уже чудно возник завтрак — рис, хлеб и чай. Наверное, жена имама принесла угощение, пока я глазел на школьников, а они на меня.

Пока пил чай, урок сменился на математику. Другой учитель, похожий на первого, достав доску, чертил мелом на доске примеры, а ученики по очереди решали их. Задали примеры и мне — я решил три, от самого простого до относительно сложного (конечно, тоже простого). Учитель, переведя мой ответ из европейских цифр в афганские, был удивлён и обрадован «высоким уровнем» моих знаний.

Третий учитель был географом. Этот, как и первый, доской не пользовался. Карт и других пособий у него тоже не наблюдалось, но он зачитывал с учебника. Я взял у одного из учеников тетрадку и в ней проявил своё знание географии, нарисовав схематическую карту Афганистана и сопредельных стран. Урок был безнадёжно сорван, все ученики галдели и толпились вокруг меня.

Один из взрослых высказал спасительную мысль, что неплохо бы мне осмотреть и другие школы в округе (и тем самым уберечь детей и учебный процесс от моего присутствия). Оказалось, недалеко есть ещё две школы. Со мной пошли несколько провожатых — дети, довольные, что прогуляют урок. Одна школа размещалась в ооновских палатках для беженцев, таких палаток было штук десять, каждая — отдельный класс. Навстречу мне выбежал директор школы — очень важный дяденька (как и все, в халате и с бородой), а за ним шлейфом все преподаватели, включая очень вежливого и предупредительного учителя английского языка. Вероятно, они подумали, что приехал представитель заокеанских спонсоров с инспекцией, хорошо ли используются гуманитарные ооновские палатки. Побыл я с ними минут пять, слишком уж важные все тут были, да и дети совсем заниматься не хотели, выбежали все из-под шатров, невзирая на вопли учителей. Поблагодарил и ушёл. Тут меня повели в ещё одну школу, самую понтовую, занимающую цементное одноэтажное облупленное здание. Зато над ним висел афганский флаг и портрет Карзая. Всё сооружение было рядом с дорогой, и чтобы проезжающие иностранцы видели процветание Афганистана, на стене было крупно написано по-английски:

«ВЧЕРА — склад военной амуниции.

СЕГОДНЯ — прекрасная школа.

ПОСТРОЕНА — на деньги США.

Мин обнаружено: 3.»

В показательную школу меня не пустили. Выбежал охранник и не дал ничего посмотреть. Может быть, американцы и впрямь выделили деньги, но их растащили или использовали не так, и поэтому визит любых иностранцев без предупреждения был сюда нежелателен. Хотя я уже успел усомниться, что в этом облезлом цементном коробе с портретом и флагом находится и впрямь «прекрасная» школа. Может быть, лишь во флаге и портрете и заключалась её прекрасность, а внутренность и стыдно показать было: любуйтесь лишь проездом! Самое лучшее отношение оказалось в самой простейшей школе, куда я и вернулся за рюкзаком.

— Вы тут все такие бородатые, — похвалил я имама, — вас в городах не подозревают, что вы Аль-Каида?

— Ха-ха-ха, — засмеялся имам, — это не мы, это Буш — Аль-Каида! И этот, ваш… Путин — тоже Аль-Каида! Они и есть самая главная Аль-Каида!

Итак, я осмотрел все школы этого посёлка, сфотографировал всё, что было можно, забрал рюкзак у имама и отправился на трассу. В дорогу имам снарядил меня хлебными лепёшками, а я оставил ему в подарок дыню из рюкзака: тащить её дальше было уже невмоготу.

Наутро, после утреннего намаза, завсегдатаи дома Божьего перевели меня в маленькую комнатку на втором этаже, где я и досыпал под гудение вентиляторов и бормотание афганцев, перебирающих чётки. Как только я окончательно проснулся, все принялись меня кормить — притащили чай, лепёшки и превосходный виноград без косточек. Не очень скоро я от них ушёл и перебрался на почтамт, где сидел и ждал — не появится ли ещё кто-либо.

Заранее, ещё до поездки, я объявил, что все желающие совместно отметить 10-летие Академии Вольных Путешествий в Афганистане, могут подъезжать первого или второго сентября на Главпочтамт Мазари-Шарифа, к двенадцати часам. Этим летом в Афган собрались многие мои друзья: Сергей Березницкий, Сергей Новиков, Коля Дубровский, Книжник (уже бывший со мной в этой стране три года назад) и другие товарищи. Но так получилось, что все мы этим летом передвигались автономно, и были в разное время и в разных местах. Березницкий проехал из Кабула на Кандагар, Герат и Иран; Сергей Новиков съездил в Кабул и добрался до загадочного Нуристана; Дубровский направился в уже упоминавшийся Ваханский коридор; Книжник проехал кольцевым маршрутом через Кабул, Кандагар, Герат, Мазари-Шариф — как и три года тому назад. Интересно, что все эти товарищи со мной и друг с другом нигде не пересекались. Я и не думал уже, что кто-то появится на стрелке, но вчера в Интернет-кафе увидел сообщение от загадочного анонимного человека (под псевдонимом Ктотам), который собирался со мной повстречаться на Главпочтамте сегодня. Этого Ктотама я и ждал.

И тут он появился. Сначала я не узнал его; потом он представился — ба! Да это же Олег Моренков, с которым мы ездили в 1997 году на Зимнюю Эльбу, в Салехард (см. мой старый рассказ «Наперегонки с весной», 1997), в Иран (см. повесть «Через семь границ») и в самоходные походы! Тогда он ещё отличался тем, что всегда опаздывал на стрелки, а также знал много языков и вообще был мудрецом. Теперь и опаздывать он перестал, и пришёл даже за десять минут до стрелки. Вот удивительное дело! Поедем вместе.

Олег, один из самых древних ветеранов Академии Вольных Путешествий, много лет назад отошёл от дел АВП и переехал жить в Швейцарию, я его не видел очень давно. Оказывается, он следил по сайту АВП за нашими мероприятиями и решил слетать из Швейцарии в Афганистан в краткосрочный отпуск.

Поскольку других граждан на почтамте не ожидалось и не наблюдалось, мы пошли общаться в кафе неподалёку. Ох ты, ну и диковинная встреча! Я был чрезвычайно удивлён. Олег же рассказывал о жизни в Швейцарии — страна очень дорогая, но достаточно уютная — и о редкой, если не сказать уникальной, там политической системе. Вся власть, по словам Олега, там находится на местах, а президент почти ничего не решает и ни на что не влияет. Кантоны (швейцарские области) имеют широчайшие полномочия; решают все свои местные вопросы, и такая «районная демократия» у них уже несколько столетий. Так как это горная страна, завоевать её непросто, так же как и Афганистан; и вот уже несколько столетий во всех войнах Швейцария соблюдает нейтралитет, не входит в Шенген, в Евросоюз и даже в ООН (это единственная такая известная страна — не член ООН). Валюта там весьма стабильная, никаких денежных реформ и деноминаций не бывает, и богатые люди многие хранят деньги в швейцарских банках, считающихся весьма надёжными. А транспорт там весьма дорогой — автобусы стоят почти доллар за километр.

Каждый год Олег летает в разные страны (в отпуск), бывает и в России, но так как я тоже часто езжу в дальние страны, — за последние годы мы ни разу не пересекались. А вот мама Олега до сих пор живёт в Москве, и изредка, раз или два в год, ей звонят проезжие автостопщики, напрашиваясь на вписку. Так ночевал у мамы О.Моренкова известный мне Семён из Миасса, приехавший с женой и детьми в Москву в моё отсутствие.

Скатались на пару в соседний городок Балх, средоточие древних развалин, а потом вернулись в Мазари-Шариф. Олег был ограничен во времени, дней через десять собирался быть опять в своей Швейцарии; мы решили прокатиться вместе до таджикского Хорога, по дороге надеясь пройти автостопом или пешком весьма интересное Панджшерское ущелье.

Долина реки Панджшер приобрела свою известность в ходе советско-афганской войны. Там родился и провёл большую часть своей жизни Ахмад-шах Масуд (1953–2001). Во время войны с СССР сей Масуд отважно защищал своё ущелье от советских войск, а так как ущелье выходило прямо на трассу Мазари-Шариф — Кабул, — мог неожиданно перерезать главный путь снабжения советской армии, и иногда делал это. Советское командование неоднократно пыталось поймать Масуда и получить контроль над злополучным ущельем. Несколько раз войска СССР вторгались в Панджшер, но Масуд и его последователи ускользали неведомо куда. Каждый раз после себя советские войска оставляли выжженные и разбомбленные посёлки, десятки разбитых танков и БТРов, сотни трупов местных жителей и немало погибших сов. солдат тоже. Но долго сидеть в ущелье, оставив там гарнизоны, Советы не могли — очень уж неуютно было сидеть в ущелье, да и дорого. Пообещав местным жителям безопасность, Советы и Масуд заключали молчаливый мирный договор и расходились, а Масуд возвращался в ущелье, но через год всё начиналось сначала. Так было до 1989 года. Шах Масуд не только снискал славу непримиримого и отважного полевого командира, но и получал помощь оружием и деньгами от зарубежных сочувствующих.

В 1989 году Советы ушли. Вскоре просоветский режим, который мы поддерживали, пал, а страна осталась во власти многочисленных амбициозных полевых командиров, которые начали ссориться между собой, деля сферы влияния. Спустя пять лет на историческую сцену вышло движение «Талибан» — молодёжная тусовка романтиков, которые под предлогом наведения порядка и установления шариата вернули страну в средневековье, заставив всех отращивать бороды и жить по технологиям Пророка. Как жили люди VII века. Одни полевые командиры разбежались, другие пополнили ряды сторонников «Талибана», и в стране воцарился мир и средневековый порядок — на 90 % территории страны, которая попала под контроль «Талибана». Однако Шах Масуд такое положение не принял и продолжил вооружённое сопротивление, теперь уже заручившись помощью Москвы. Он продолжал свои боевые вылазки на главную дорогу, а войска талибов, подобно войскам СССР, никак не могли подчинить себе свободолюбивое ущелье, пока 9 сентября 2001 года Масуд не был взорван подосланными киллерами-журналистами (они взорвали Масуда бомбой, спрятанной в телекамере).

Казалось бы, главный враг «Талибана» устранён, но тут же через два дня взорвались американские небоскрёбы и началась новая, американская интервенция. Многие афганцы свято верят, что убийство Масуда и взрыв небоскрёбов — звенья одного процесса, направленного самими же американцами, мечтающими получить контроль над миром. Масуда чтут как национального героя, вывешивают его портреты, а на могиле его в Панджшерском ущелье соорудили зьярат. На эту могилу, и вообще в родовое село Масуда, ездят многие афганцы, выказывая таким образом почтение своему гуру, который воевал против тех и этих — против всех, символизируя своей жизнью судьбу и идею всего афганского народа, не желающего склонять голову ни пред каким владычеством.

«Был бы жив Масуд, американцы бы не пришли, — говорят простые афганцы. — Но и теперь, иншалла, они недолго продержатся». Иншалла.

Утром рано, ещё в сумерках, только вышли на трассу — затормозила чёрная новая быстрая легковушка, причём водитель тоже направлялся, как и мы, в Панджшер. Обрадовались, поехали, но о своей сущности ясно не предупредили: так хотелось поскорее перевалить Саланг. Только сказали, что такси нам не нужно, ибо денег у нас мало. Водитель говорил, что он не такси, и едет на свою родину, в некий маленький городок в начале Панджшера. Мы решили доехать, а потом уже разбираться. Я подозревал, что он окажется деньгопросом, но Олег весьма торопился и не хотел ехать на грузовиках, с которыми дорога до устья Панджшера заняла бы целый день.

Быстро заехали на перевал и миновали тоннель Саланг. В городке Джебель-ос-Сарадж к большой трассе подходила дорога из ущелья. В честь Масуда здесь много надписей, много его портретов, и въездные импровизированные «ворота» в ущелье были украшены надписью «Добро пожаловать на родину героя Афганистана шахида Ахмад-шаха Масуда», или что-то в этом духе.

Панджшерцы активно ремонтировали дорогу, которая здесь уже не имела асфальта и была сильно разбита.

— Правительство бездействует и не помогает нам, панджшерцам, — ворчал водитель, — это всё делают сами панджшерцы, своими силами.

Доехали до деревни, километрах в двадцати от въезда в ущелье. Было 11 утра. Стали выгружаться, водитель захотел денег. Мы предложили десять долларов. Водитель стал ругаться, мы дали ещё десять (мы с Олегом заранее решили, что 20 долларов для этого водителя будет максимальной ценой, автобус бы стоил $15 на двоих). Однако он поднял вой, собралась толпа, он жаловался народу:

— Взяли меня, бедного таксиста, в Мазари-Шарифе, пообещали пятьдесят долларов, я тут весь измучился, привёз их сюда в Панджшер, а они меня злобно кидают!

Мы объяснили собравшимся, что никакое такси мы не брали, что он сам подобрал нас, причём не в Мазаре, а возле города Хулм, и сам многократно говорил, что он не таксист, а едет на свою родину. Но как последнюю попытку уладить дело, Олег предложил ему ещё десятку. О.Моренков, проживающий в деньгоносной Швейцарии, постоянно мечтал озолотить каждого афганского продавца и оказывателя услуг, сравнивая их цены со швейцарскими. Благодаря таким щедрым гражданам и расплодились во множестве водители, желающие получить сто долларов за любой подвоз. Но наш водитель не оценил щедрости О.Моренкова и продолжал голосить на весь Панджшер (призывая во свидетели всю собравшуюся толпу и святой прах Ахмад-шаха Масуда), пока умный человек из местных не сказал нам:

— Хватит с него, он уже получил своё. Не слушайте, идите.

Мы так и сделали, оставив «огорчённого» деньгопроса среди толпы сочувствующих. Конечно, придя домой, он перестал возмущаться и весьма радовался нежданному заработку. Но мы с Олегом договорились впредь не пользоваться услугами подозрительных граждан, не обговорив стоимость их услуг, и даже деньгопросам не предлагать больше, чем по 100 афгани, чтобы не развращать местных жителей шальными деньгами.

Интересно, что ВСЕ афганцы, желающие получить с нас доллары, пока оказывались людьми без бород! Были и бескорыстные безбородые люди, но не все. А вот все бородачи не просили денег. (Впоследствии мы встретили-таки одного деньгопроса с бородой, о нём будет сказано ниже.)

Пошли дальше, в верхнюю часть ущелья, пешком. Прошли две деревни. Захотелось ополоснуться в реке. Но в ближайшем месте это было делать опасно, так как берег был отмечен указателями «Мины» и красными камнями. Поэтому ушли оттуда и помылись в другом месте. Местные дети, плескавшиеся в реке, притусовались к нам и разглядывали нас с интересом, желая получить в подарок «калам» (ручку), мы не дали.

Неподалёку, под деревьями у речки, на циновках сидели четверо афганцев, ели арбузы. Рядом стоял микроавтобус, на котором они приехали. Позвали и нас; оказалось, что трое из них отлично говорят по-русски! Один из них, Мухаммад, часто бывает в России, в Нальчике, где у него есть магазин мусульманской литературы. А сейчас все трое ехали в Джангалак, в родное селение Масуда, посетить его дом и могилу.

Доели арбузы (афганцы предлагали присоединиться к пикнику не только нам, но и всем проходящим), выбросили корки в реку, сотворили молитву (все, кроме О.Моренкова) и поехали вверх по Панджшеру. Дорога была очень красивая; но, к сожалению, тут и там валялись остатки советской техники, танки, БТРы и их части. Обочины были заминированы и отмечены камнями, покрашенными в красный цвет. Невидимо далеко работала бригада сапёров, подрывая эти мины, и вдалеке в ущелье, как и когда-то, звучали взрывы.

Навстречу по ущелью шли настоящие верблюжьи караваны. Три года назад немало караванов с товарами ещё ходило по главной трассе Пули-Хумри — Мазари-Шариф и обратно. Сейчас машины полностью вытеснили караванную торговлю на асфальтированных маршрутах. Но здесь, в глуши, всё ещё шагали один за другим высокие, как слоны, верблюды, гружёные тяжёлыми мешками, а с ними топали караванщики, целыми семьями, мужчины (с бородами) и женщины (без чадры).

Я вылезал из машины и фотографировал некоторых из них.

— Чтоб вы все сдохли, англичане! — заругалась пожилая женщина, закрывая лицо от объектива, а водители перевели мне её слова. Другие караванщики тоже не были рады фотографированию.

С рассветом пошли дальше. Навстречу — удивление! — огромный поток маршруток и машин в сторону Кабула. Значит, выше в ущелье есть ещё большое село, а может быть и не одно.

Две попутные маршрутки провезли нас бесплатно — сперва одна, потом вторая, причём во второй водителем был смешной бородач, улыбался и махал нам из кабины (а мы ехали на крыше маршрутки рядом с сумками и арбузами). Так и прибыли в крупное село Хиндж, которое и порождало все эти машины и маршрутки. Купили здесь хлеба (как оказалось, последняя хлебная лавка в Панджшере, выше уже все сами пекут хлеб), бутылку газировки и других продуктов.

В одной лавке была табличка «РСО», что означает в Афганистане «Телефон» («Public Calling Office»). Мы думали, что здесь нормальный телефон, как в обычных городских отделениях связи. Но, как только Олег захотел позвонить, все засуетились, забегали. Вскоре хозяин принес из дома солидную трубку спутникового телефона. Им пользовались только по особым случаям. Цена оказалась в пять раз выше, чем обычно, но Олег, как богатый швейцарец, не огорчился.

Помимо телефона и базара, — село Хиндж было снабжено выездным постом, где, перегородив дорогу верёвкой, сидели, скучая, менты. Пропускать дальше они не хотели: говорят, визы не достаточно, нужно ещё специальное письмо из Кабула! Есть ли оно у вас? Я предъявил, одно на двоих, письмо от Академии Вольных Путешествий, которое написал на языке фарси наш друг Антон Веснин. Это письмо (бывшее у одного меня; Моренков прилетел из Швейцарии и письмом не обзавёлся) постовых удовлетворило, и нас пропустили — и хорошо, а то пришлось бы возвращаться.

В районе Хинджа нас нагнал старый уазик. В нём ехало уже трое афганцев, причём направлялись они в посёлок Анджуман, что за перевалом. Однако, за перевозку водитель-бородач захотел по 100 долларов с носа, дешевле никак. Это и был единственный в поездке бородач-деньгопрос. Мы их покинули и обогнали их пешком, т. к. жадный уазик в сию же минуту заглох и заводиться не захотел.

Потом было опять купание на реке и опять караваны. По обочине всё валялись остатки танков (сколько же их было!) Многие части военной техники использовались сейчас в мирных целях: то колёса от БТРа вмонтируют в каменную ограду поля, то гусеницами от танка укрепляют эти же заборы, то вместо водосточной трубы торчит что-то, подозрительно напоминающее чьё-то дуло. Огромные гильзы используются для строительства, а также втыкаются в землю в качестве придорожной табуретки.

И вот, о чудо! Маршрутка до Парьяна, самого высокогорного села (среди тех, куда здесь ходят маршрутки). В ней, помимо других пассажиров, ехал из Кабула англоговорящий доктор. Направлялся он в свою клинику, единственную на весь Парьян и все окрестности (в радиусе восьми часов конского ходу).

За маршрутку заплатили по 100 афгани: этот водитель не оказался жуликом и 100 долларов не требовал. А ехать было довольно далеко. Долина то расширялась — и тогда с обеих сторон виднелись поля и домики; то сужалась, и тогда справа от дороги шумела река, а слева высилась гора. Дорога была шириной в одну машину, и хорошо, что встречных машин тут уже не было. Доктор рассказал, что маршрутка из Кабула в Парьян ходит лишь несколько раз в месяц, так что нам здорово повезло.

По пути всё ещё попадались остатки военной техники, но уже реже. А вот на выступе над рекою стояла покрашенная в зелёный цвет «Катюша».

— Что это? — спросили мы доктора.

— Это последнее место, докуда добрались советские солдаты, — объяснил он. — Выше они не забрались.

В исторических книгах я читал: был один случай, когда советским войскам удалось одновременно захватить весь Панджшер, зайдя тыловым манёвром через перевал Анджуман. Но наверное господство «шурави» здесь было недолгим, и вот теперь машина с пушкой-катюшей на высоте 2000 метров исполняет здесь ту же историческую роль, что и противотанковые «ежи» под Москвой, в Химках. Эту машину даже не разломали, а оставили как память в относительно целом виде.

Больница в Парьяне находилась прямо возле дороги, и её одноэтажное каменное здание было покрашено в белый цвет. (Остальные дома в ущелье не были покрашены, и клиника хорошо была видна.) В ней уже обитало несколько человек медицинского персонала, а вот больных не было — все они должны приходить утром. Всего за мед. помощью обращается до ста человек в день. Но на ночь никто не остаётся, ни одного больного в палате не было. Наверное, переломы гипсуют, желудочникам дают таблетки, а потом всех отпускают по домам (или хоронят, в случае неудачного лечения). Врач приготовил маленькую яичницу и чай с хлебом, с продуктами здесь было негусто.

Доктор оказался большим знатоком местной географии. На нашей карте не было показано ни одного населённого пункта по ущелью выше Парьяна. Но они всё же есть. В двух часах ходьбы от нас выше по ущелью должно быть селение Курпетай, в нём даже обещался быть магазин. Дальше, ещё через два часа ходьбы, последняя деревня, называется Пиргузар, она же Пишмазар. Там уже магазинов нет, она жилая только летом, там обитают пастухи.

Дальше до перевала ещё часа четыре ходьбы. За перевалом Анджуман находится посёлок Анджуман, это ещё часа четыре идти вниз с перевала. Всего от Парьяна до посёлка Анджуман — двенадцать часов пути, но дойти за день никак невозможно, даже если выйти очень рано.

В Анджумане транспорта никакого нет, и телефонов и магазинов там тоже нет. Однако, ещё через семь часов пути имеется селение Искозар, или Скази, от него уже могут быть машины в следующее селение, Сарысанг. Там можно найти человека со спутниковым телефоном. На этом географические познания доктора закончились.

Мы были очень довольны всей полученной информацией. Правда, Олег переживал, что нет в Парьяне и дальше ни телефона, ни транспорта. Во-первых, он обещал звонить домой каждый день, а это в ближайшие дни вряд ли могло получиться. Во-вторых, он торопился в Москву, чтобы оттуда сразу улететь в Швейцарию, где у него заканчивался краткосрочный отпуск. В целях ускорения мы были готовы воспользоваться и платным транспортом, но, увы, никакого транспорта выше по ущелью не ожидалось, до самого Скази.

Интересно, что Парьян находился на относительно небольшой высоте — около 2500 метров над уровнем моря; значит, завтра нам необходимо набрать примерно два километра высоты: перевал имеет высоту 4450. Мы, конечно, надеялись на какие-либо машины: было бы странно, чтобы такая важная дорога, соединяющая Панджшер с близкими по духу северо-восточными провинциями, оказалась бы только пешеходной!

Уютно заночевали в клинике в комнатке одного из врачей, на мягких ковриках. Больных ночью не было.

Встали рано, попрощались и ушли. Больных ещё не было видно, да и солнца тоже: оно ещё не вышло из-за высочайших гор. Идя, мы ходьбой разгоняли прохладу, через час совсем согрелись, а тут и солнце поднялось над горами.

В следующем поселении, в двух часах ходьбы от клиники, и впрямь обнаружился магазин. В маленькой тёмной лавке лежали застаревшие и слипшиеся иранские конфеты и даже печенье. Хлеба тут уже не продавали — одни товары длительного хранения. Затарились печеньем (цены были нормальные, не сильно вздёрнутые); Моренков посетовал на отсутствие кока-колы (сюда её уже не завозили: спрос на сей товар невелик).

Здесь, на ручье, была сооружена (о чудо техники!) очередная миниатюрная ГЭС. Как они все здесь устроены, опишу. Все местные реки и ручьи резко и энергично спускаются с гор. В каком-нибудь месте в русло поднаваливаются камни, и примерно четвертая часть воды направляется в канал с меньшим углом падения. Канал этот окружён камнями и землёй, и идёт параллельно реке, но выше неё, попутно сливая часть воды на огороды. Ну а дальше из камней и цемента сооружена будка, и вода с шумом свергается вниз, обратно в свою реку, вращая колесо турбины. От таких ГЭС тянутся линии электропередачи, провода на корявых палках, и светят энергосберегающие лампочки. Мощность турбины невелика, но для освещения двадцати домов хватает.

Пошли дальше. Выше по пути попались нам всадники, их было человек десять. Оказалось, что они сопровождали караван машин с иностранцами. «Скоро, — говорят они, — вас догонят машины!» Мы удивились. Но и впрямь, только мы устроились на пригорке поедать иранское печенье, как из деревни выехал гружёный под завязку джип, полный белых мистеров, табуреток, складных столов, ящиков с минералкой и других вещей. Остановился! Но не взял нас: сказал, что загружен до предела, но сзади идут ещё машины. Мы выбрали позицию, где нас было лучше видно.

И вот из деревни в нашу сторону поползло ещё несколько машин. Первым был вчерашний уазик, который опять остановился, попросил по 100 долларов с носа, дешевле некуда, и опять, как и вчера, заглох и, открыв капот, долго заводился (потом всё же ускакал дальше). За ним проехало двое джипов (не остановились) и даже маршрутка. Но не рейсовая, а заказная, полная иностранцев и их вещей. Она нас и подобрала.

Однако, нам удалось проехать километра два, не больше. За это время мы выяснили сущность иностранцев. Они — английские пожилые сеньоры и леди — заплатили бешеные деньги, от 5000 долларов, на поддержание Афганистана и его реконструкцию после войны, а им за это устроили ознакомительный тур в верховья Панджшерского ущелья. Для этого они и везли ящики с минеральной водой — о глупость! Ведь специально в горах собирают чистую родниковую воду, бутылизируют её и продают за деньги в городах долины. И стоит ли из городов тащить в горы воду, которая натурально и бесплатно течёт здесь в изобилии!

Все всадники, коих мы видели, ехали вместе с караваном машин. Часть была вооружена автоматами, это были конные полицейские (мужики в синих куртках с надписью на спине «POLICE»), следящие за тем, чтобы «белым» старичкам и старушкам не был нанесён вред (а то спутают их с оккупантами, возьмут в заложники и проч.). Может быть, они играли чисто декоративную роль, чтобы старички, заплатившие за свою «охрану», были спокойны.

Проехали пару километров и затормозились — дорога была очень плохая, а тут ещё впереди был мостик через речку-Панджшерку: дорога переходила на другой берег, отдалялась от реки и уходила вверх. Мы вышли из машины. Мосты здесь, конечно, особые. Узкие, неровные, из камней и палок, они могут выдержать пешехода, осла и всадника. Как по ним переезжают джипы и тем более грузовики? Думаю, грузовик точно обрушит такой мост! Уже знакомый нам уазик опять у моста предложил нам услуги перевозки за 100 долларов — я ответил, что машина у него «хароб», сломанная, и мы дешевле и быстрее дойдём сами.

Мы с Олегом бросили всю тусовку на переправе, сперва надеялись, что нас догонят, потом пошли быстрее. Высота уже была 3500 метров.

Караван туристов мы больше никогда не встретили. Наверное, они так и не пересекли опасный хилый мостик, и их повезли вниз.

Здесь уже не было яблочных садов и пшеничных полей, не было стогов сена и капитально построенных домиков. В этих горах водились лишь летние пастухи. Мелкая зелёная травка (объеденная скотом) покрывала некоторые пологие склоны, те из них, что были хорошо орошаемы протекавшими тут ручьями. Вода в ручьях была холодная и очень вкусная; что может быть лучше кружки воды и вчерашней лепёшки хлеба из посёлка Хиндж? В некоторых местах валялись истёртые подковы, знак того, какое здесь наиболее распространённое транспортное средство. Я подобрал четыре подковы себе на память.

Пастухи издали наблюдали нас, но большого интереса не проявляли. Одни только предложили нам ослиный извоз в сторону перевала, но мы отказались. Ночевали пастухи и их скот в подозрительных низких сараях из камня, это были их летние убежища.

Дорога пошла всё круче вверх, речка-Панджшерка внизу скрылась из виду, через несколько часов мы уже преодолели отметку 4000 метров, судя по GPS-прибору Олега Моренкова. У него было и другое электронное оборудование: микрокомпьютер, цифровой фотоаппарат (вскоре севший без подзарядки) и мобильный телефон (в этих местах не работающий). Всё это вмещалось в маленький городской рюкзачок. Носки, спальник, коврик, тёплую одежду, пластырь и другие полезные в походе вещи Олег оставил дома в Швейцарии как ненужнейшие.

После 4000 метров идти мне стало тяжелее, медленнее, приходилось часто останавливаться. Сделалось холодно, скорее бы этот перевал! А то придётся ночевать на самом верху, где ветер и нет населённых пунктов. Кстати, мимо нас протарахтел несчастный уазик, но меньше чем за 100 долларов с носа брать с нас не захотел. Ничего, мы его ещё догоним.

Так вскоре и получилось. Ближе к перевалу, там, где снег завалил дорогу ещё с зимы, уазик засел в прошлогоднем сугробе и заглох окончательно. Там мы и обогнали его, уже навсегда. Бородач в своей масудовке, ёжась на холодном ветру, среди неожиданного снега, пытался ремонтировать мотор. Так не удалась его затея наварить $200 на дурачках-иностранцах.

Мы же шли, шли, шли, и вдруг –

Ах! Дорога выполаживается,

Дальше вверх пути нет, ах! Только вниз, бесконечный обрыв,

А впереди, осиянные заходящим солнцем, в сотне километров сверкают ледники — снежные вершины Бадахшана!

Мы прибыли. Это уже перевал, дальше почему-то проезда для машин не видно, только пешеходные тропы, очень резкий спуск, не то чтобы отвесный (как сперва могло показаться), но весьма крутой, градусов сорок. Куда тут должны деваться машины, нам пока было непонятно.

Впереди, в вечерней дымке, уходила вперёд долина — истоки реки Кокчи, вдоль которой я ехал в Файзабаде, которая омывает президентский дворец, ныне превращённый в хотель, из которой я пил воду и где видел вынесенное течением раздувшееся тело. Теперь перед нами — самое её начало.

Но никаких посёлков, домов и хижин не было видно внизу. А вверху, над нами, на высоте 5000 метров, по еле видимым тропинкам на крутых склонах гор ползли точки-жучки, это пастухи перегоняли свои стада неподалёку от вечных ледников. Где они ночуют? Неясно.

Что же делать? Скорее надо спускаться, пока ночь не застала нас на высоте, продуваемой всеми ветрами! Спать здесь — занятие не из приятнейших!

Но вдруг нас догнал человек. Это был неудачливый пассажир того самого уазика, афганец. Его водитель-бородач вчера взялся довезти до заветнейшего Анджумана. Мужик торопился вниз ночевать, ибо тоже не хотел проводить ночь вблизи сугробов, на ветру высокогорья.

— Сколько с вас содрал этот водитель? — спросил я его.

— О, много! 500 афгани — 10 долларов, отвечал он.

Вот к чему приводит страсть к заветным 100-долларовым купюрам! Но рассуждать некогда. Человек (он был налегке) поскакал скорее вперёд, надеясь, что в долине обрящется «хотель» (правда, хотелями тут называют любые строения). Я же устал и предложил Моренкову заночевать в первом же попавшемся удобном месте, где не будет ветра, ибо поспешность в спуске после захода солнца может привести к травматизму. Кроме того, нас предупредил ещё доктор, что на перевале и вокруг него встречаются не отмеченные мины. Итак, будем не сходить с тропинки, и искать первое попавшееся строение.

И, к счастью для нас, таковое нашлось. Загон для скота, сложенный из камней (ничем не скреплённых), на высоте 3960 метров, был вполне приемлемым местом для ночлега. Пастухов и скота здесь не было. Нацепили на себя всю имеющуюся одежду и залезли в один спальник, так как, уже было указано, О.Моренков спальника не имел.

«О неуютное место! — думал О.Моренков, — надо же было нам здесь оказаться? Не лучше ли было продолжать спускаться до последней возможности и заночевать в хотеле, последовав за мужиком?»

На что я отвечал, что мужик уже скрылся из виду, да и его «хотель» неизвестно где находится, по крайней мере отсюда его не видно. А Олег сам виноват, взяв в афганские горы мобильник вместо спальника. Швейцария — горная страна, неужели он и в швейцарские горы ходит без спальника?

«У нас в Швейцарии горы другие, с хижинами, где можно ночевать, и с любого места можно за день спуститься до хижины или населённого пункта. Кроме этого, я надеялся вписываться у местных жителей, которых почему-то не оказалось по эту сторону перевала», — думал он, и говорил что-то подобное.

Ох, Олег, что сделал с тобой буржуазный мир! Помнишь ли — ровно восемь лет тому назад, когда мы с тобой ездили в Иран, 1 сентября 1997 года мы ночевали под стенами Персеполиса и смотрели на звёзды южного неба! Неужели ты за долгие годы швейцарского житья превратился в одного из тех граждан, коих мы видели вчера, кто даже в высокогорье пытается пролезть на джипе, гружёном табуретками и ящиками с минеральной водой? Неужели ты теперь из тех, кто раздаёт по сто долларов местным жителям, надеясь на то, что они создадут тебе комфортное житьё? Неужели среди глянцевых гор, где работают мобильники и есть где подзарядить цифровой фотоаппарат, ты не думал о том, что остались ещё горы настоящие? Настоящие, хижинами не оборудованные, а если и есть хижины, то как наша — без крыши, чтобы можно было смотреть на эти южные звёзды, — где крыша со спутниковой антенной не заслоняет небо?

Даже если придётся сегодня ночью и помёрзнуть, — подумай, где ты в Швейцарии заночуешь под открытым небом на четырёхтысячной высоте и ничего себе не отморозишь? Да, вот они, горы и звёзды Афганистана: настоящие!

Как ни странно, за ночь мы не вымерзли. Скотский загон вполне сносно защищал от ветра. Вдвоём в одном спальнике было теплее, чем в одиночку, правда тесновато. Спали не очень крепко, периодически просыпались и смотрели на часы. Когда часы и небосклон подтвердили приближение утра, мы вылезли из нагретого нами за ночь спальника наружу и стали собираться. И хотя собирались очень аккуратно, всё равно умудрились забыть штаны Олега Моренкова где-то здесь, а где именно — неизвестно! Олег точно знал, что шёл наверх, имея в рюкзаке одни запасные штаны (вот что он взял вместо спальника, пластыря, палатки, йода и носков!), а вниз мы уже спустились без штанов.

— Правильно сделал, что взял двое штанов: чувствовал, что потеряю! Были бы одни, и их бы потерял, что тогда делать? — восклицал в последующем (оптимистичный) О.Моренков, комментируя потерю.

Вниз, в долины! Где текут реки, растут яблоки, есть телефоны, магазины, еда и маршрутки!.. — размечтались.

Судя по карте и GPS, всего в двадцати километрах вниз по долине располагался первый населённый пункт — посёлок Анджуман, центр местной цивилизации. Нам осталось идти всего ничего, а там в посёлке (думали мы) нас ждут машины, магазины, столовые, грузовики, базар и вообще центр мировой цивилизации. Поэтому мы торопились вниз чуть ли не вприпрыжку. Вскоре наша тропа слилась с автомобильным трактом-серпантином и стала значительно более широкой и пологой. Вчера, когда мы увидели пешую тропу, почти «отвесно» уходящую вниз с перевала, мы недоумевали, как по ней спускаются машины: по такому уклону ни одна машина не съедет. Но вот и выяснилось: мы просто пропустили машинную отворотку; тачки могут ехать левее. Хотя, думаю, они здесь ездят не каждую неделю!

Ручей превратился в речку — верховье Кокчи. По пути встретили пару озёр, в которых отражались соседние снежные вершины. Несколько развалин около дороги — заброшенная база дорожников; около одного дома стоял старый сломанный трактор. Никакого «хотеля», который рекламировал вчерашний мужик, не было видно. Через пару часов ходьбы стали попадаться поселения пастухов (жилые только летом) и сами пастухи, которые дивились, глядя на нас, но на контакт первыми не шли. Вокруг домиков пастухов бродил скот; лежали запасённые огромные кучи кизяка; виднелись мелкие дети. И вот, наконец, долина расширилась, появились поля-террасы, трава, сено, водоотводные каналы-арыки и дома более-менее постоянного типа. Запахло цивилизацией. Мы в Анджумане!

Посёлок Андуман, как и Ишкашим и другие высокогорные афганские посёлки, не имеет плотной структуры. Это раскиданные по долине реки на пять километров пастбища и поля, арыки и домики, стоящие где-то редко, а где-то густо. Лошади, ослы, каменные заборы и колючки, положенные на заборы, защищающие посевы от скота. Главная улица широкая, истоптанная ослами и лошадьми, только вот следов шин не замечено.

Среди каменных, обмазанных глиной коричневых домишек издалека виднелся Белый Дом — одноэтажное ровное прямоугольное строение, выкрашенное белой краской. Это оказалась больница, аналог той, что мы уже видели в посёлке Парьян. Значит, нам сюда: может быть, встретим англоговорящих врачей, найдём транспорт и телефон. Олег уже давно мечтал об этом.

Всё мужское население Анджумана молча, удивлённо, провожало нас взглядами, пока мы приближались к клинике. Больница мне показалась больше, чем в Парьяне: там было не меньше пяти комнат-кабинетов, столько же врачей и (о чудо) горячая вода, которая нагревалась неизвестно как — ну не котельная же там стояла! Наверное, бак подогревался горящим кизяком!

К сожалению, горячей водой все чудеса цивилизации здесь ограничились. Англоговорящий доктор объяснил нам, что грузовики поднимаются до Анджумана всего лишь несколько раз в год (!), так что попутку ждать не имеет смысла. Стоящий рядом с клиникой местный больничный уазик имеет лишь декоративные функции, ни топлива, ни желания куда-либо ездить он не имеет. Спутниковый телефон, имеющийся в больнице, не работает по причине истощения денег на счету, и позвонить с него даже платно невозможно (пополнить счёт в Анджумане, конечно же, тоже нельзя). С магазинами тоже напряжёнка, обитатели посёлка живут натуральным хозяйством. Ближайшие действующие машины, вниз по долине, имеются в поселении Скази, до него 12 часов ходу. Но телефона в Скази нет. Ближайший работающий спутниковый телефон вниз по долине имеется, по слухам, в посёлке Сары-Санг, ещё в 6 часах пешего хода вниз.

Доктора принесли чай и лепёшки и накормили нас, что было очень кстати. Олег заинтересовался арендой лошадей, ведь доктора сами сказали, что передвигаться здесь можно пешком или на лошади. Но арендовать лошадь оказалось дорого: проезд до Скази обойдётся нам, наверное, в 100 долларов, а если хорошо поторговаться — в 50. Олег сразу восхотел прокатиться на лошади, но я устрашился лошадей и расходов и агитировал за пешее передвижение.

Мы поблагодарили докторов, сфотографировались на фоне клиники и пошли вниз по долине, через большой посёлок (всего в нём, как говорят, живёт 3000 жителей). Магазинов и Интернет-кафе не было заметно. Периодически мимо и навстречу соблазнительно проезжали всадники. Олег смотрел на них и облизывался, мечтая о лошади. Всадники оглядывались на нас, идущих, тоже облизывались и мечтали о $100.

Посёлок никак не завершался: то вроде закончится, а вот за поворотом опять домики, бородатые всадники и пугливые ребятишки. Всё же нам удалось соблазнить друг друга: один из анджуманцев зазвал нас к себе в дом, организовал чай и лепёшку, пообещал достать лошадей и доставить нас в Скази за некоторую плату. Однако, предполагаемая поездка на лошадях не ускорила, а замедлила наше передвижение. Сперва мы очень долго пили чай с видом на афганские горы и поля; наш афганец исчез, передоверив нас своим детям, которые были не сообразительными и нас не понимали. А афганец пошёл назад в центральную часть деревни искать лошадей, не используемых в данный момент в с.-х. работах. Часа через два мы уже устали ждать, выбрались из дома на лужайку и сделали вид, что скоро уйдём-таки без лошадей. Тут афганцы встрепенулись, стали ходить туда-сюда, появились новые персонажи с лошадьми и без, стали навьючивать одну лошадь, потом другую, привязали к одной лошади седло, а к другой — и седло, и оба наших рюкзака, потом мы не поладили в вопросе цены и рюкзаки стали развьючивать обратно, и лошади смылись, потом мы пошли их искать, уже согласные на их цену, и в процессе поиска лошадей и их хозяев чуть не потеряли друг друга…, — наконец цена была зафиксирована и рюкзаки вновь привязаны. Лошадей было две; на одной ехал О.Моренков, а на другой — оба рюкзака и я. При этом афганцы навьючили рюкзаки на самую середину лошади, а мне пришлось сидеть у неё в районе шеи, что не было приятно ни кобыле, ни мне. Вместе с нами в трудный путь в Скази отправился сам погонщик, и шёл он пешком, периодически подгоняя то одну, то другую лошадь. Если Олег ещё имел навыки пользования лошадью, то я такими свойствами не обладал и просто сидел на ней, как мешок.

Передвижение на лошадях оказалось, как я и предполагал, весьма медленным занятием. Правда, машин на трассе тоже не было ни одной, и быстрее можно было пройти только пешком. На одном из участков я так и сделал — пошёл впереди лошадей, фотографируя всё подряд.

Каменистая неровная дорога шла по дну узкого ущелья. В тех местах, где оно немного расширялось, виднелись редкие домики и даже посёлочки из пяти-семи домов. Вдоль дороги непрерывно росли колючие кусты с мелкими красными ягодами, они оказались съедобными (хотя и кислыми), и мы с Олегом на ходу ломали ветки и ели эти мелкие ягоды, погонщик занимался тем же. Навстречу и вдогонку периодически проезжали другие всадники — на лошадях и на ослах, некоторые шли пешком. Пешеходы и ослоходы двигались медленнее нас, а обладатели лошадей — быстрее. Спешащий в Швейцарию Моренков то и дело нетерпеливо доставал компьютер с GPS-ом, но тот всё показывал неутешительную скорость — 7–8 километров в час. Интересно, как мы будем ехать в темноте? Ведь у лошади нет фар!

Таким образом мы ехали до самого вечера. А когда солнце скрылось за вершинами гор, мы подъехали к небольшой деревушке из двадцати домов, расположенной на слиянии двух речек — Кокчи и безымянной для нас боковой. Идеям ночного лошадостопа не суждено было сбыться.

Где, интересно, мы будем ночевать? Где вообще ночуют путники, оказавшиеся затемно на развилке пешеходных горных афганских дорог? Читатель догадался: в мечети. В этом маленьком кишлачке, лишённом электричества и прочих признаков современности, была своя мечеть, каменно-глиняный «кубик» за каменным забором, возле которого протекал ручеёк (для омовения). Туда и заехали.

Погонщик развьючил лошадей и вступил в разговоры с местными жителями. Те недоверчиво оглядели нас, но конечно не стали никак препятствовать нашей ночёвке. Хриплым голосом (без микрофона) призвал к молитве муэдзин; в тёмную мечеть без окон внесли керосиновую лампу и поставили рядом с имамом. После совершения молитвы селяне расслабились, поняв, что мы безвредны, и принесли простейшую еду: похлёбку (холодную воду, в которой была разведена мука) и лепёшки. Погонщик наломал лепёшку, набросал её в похлёбку и с удовольствием съел; мы последовали его примеру (без особого удовольствия). Туалетом здесь служило каменистое поле за мечетью.

Будь благословенна, каменистая афганская земля, и люди, живущие на ней! Здесь, в высокогорном афганском кишлаке, мимо которого в стороне прошли тысячелетия, — ничто не меняет стиля и темпа жизни, выработанного веками. Так же муэдзин призывает народ на молитву голосом, а не с помощью микрофона; гонят скот по узким горным тропинкам; возделывают крошечные ступенчатые поля; шумит горная река, а иногда в мечети останавливаются редкие путники, идущие пешком, на лошадях или на ослах вверх или вниз по ущелью, в другие подобные кишлаки.

После утренней молитвы погонщик накормил лошадей, и мы отправились в путь. Солнца ещё не было видно. Олег надеялся, что в селении Скази, которого сегодня мы достигнем, обнаружатся маршрутки до самого города Джарм, и сегодня вечером мы будем пить чай в Джарме и звонить оттуда на родину. Беспокойство Олега было не напрасным: его московская матушка, обнаружив, что сын вот уже несколько дней не звонил домой, — начала звонить моим родителям и распространять флюиды беспокойства. Ей было непонятно, что мобильные телефоны проникли ещё не в каждую точку планеты, да и спутниковые переговорные пункты «РСО» открыты также далеко не везде.

Часа четыре мы ехали, солнце уже вылезло из-за гор и начало пригревать. Но вот впереди показалась речная развилка: ещё одна речка впадала в Кокчу, и здесь, где долина весьма расширялась, стоял здоровый посёлок человек на тысячу жителей, а может, и значительно больше. Поля, домики, скот, и даже рыночная площадь с пятнадцатью лавками, в которых сидели пятнадцать мужичков-торговцев и пребывали в привычном безделье из-за отсутствия покупателей. Там же неподалёку тусовались лошади и (чудо!) две или три машины, кузовные легковушки! Это была местная автостанция, пункт пересадки и перевалки грузов с нижней части ущелья (машинной) в верхнюю (пешеходную).

Наш приход вызвал большой интерес. Ещё интереснее оказалось то, что нам понадобилось обменять 100-долларовую купюру, т. к. погонщик лошадей принимал в оплату отнюдь не в валюте, а только деньги суверенного Афганистана. (Ну и конечно, что он будет делать с долларами в горах?)

Занялись обменом. Сперва нам предлагали совсем невыгодный курс. Но один молодой афганец сказал, что СКВ пригодится его папе-купцу, который регулярно ездит за товарами в город, — так и зазвал нас в одну из лавок. Вслед за нами в лавку поналезли другие продавцы, всем интересно. На старых коврах сидел бородач лет пятидесяти и пил чай. Поглядел на 100-долларовую деньгу, внимательно изучил её, вместе с коллегами что-то обсудил и ушёл вместе с деньгой.

— Эй, мужик! Куда пошёл? — возмутился я.

— Ай, не бойтесь, никуда он не убежит: это его магазин! — весело ответили коллеги. Купец пошёл проверять купюру на подлинность, хвалиться странными гостями и заодно стрелять наличность у соседей по базару. Через несколько минут вернулся, принёс четыре тысячи девятьсот афгани. Мы пересчитали, поделились с погонщиком (как и было договорено, 3000 афгани досталось ему), и тот чрезвычайно расцвёл. Благодарил нас и потом пошёл затариваться на базаре всем необходимым для своего дома. Повезло мужику, такой случай, сколько всего полезного можно привезти домой!

Каждая лавка продаёт всё. В той комнатке, где мы сидели, лежали пачки с иранским печеньем, иранские вафли, конфеты неизвестного производства, ботинки и сапоги секонд-хэнд (точнее, сэконд-лэг) россыпью на любой размер, масло и жир в больших пластмассовых бидонах по пять и более килограммов, мелочи для дома, ткани, стиральный порошок «РАК», разноцветные шарики-жвачки, сахар и орудия крестьянского быта. Нам с Олегом и погонщику налили чай, хозяин откупорил пакет печенья (шик!), обмыли крупную валютную сделку. Отдохнули, поблагодарили, расстались. Телефонов в Скази не было.

Дальше вниз по ущелью, по нашей гипотезе, должно быть регулярное движение машин. И точно, только мы прошли немного по дороге (на ней уже явно виднелись колеи от шин) — догоняет нас легковушка с кузовом, идущая в Сарысанг. Водитель — деньгопрос, мы торгуемся, говорим: двести! Он сперва пытается слупить тыщу, потом соглашается на двести, и мы лезем в кузов.

Понеслись! Шоссе узкое, идёт вверх-вниз, мы летим со скоростью 45 километров в час — от таких скоростей нас зашкаливает, мы уже несколько дней не ездили быстрее восьми. На поворотах машину заносит, и мне кажется, что мы так свалимся в реку, но этого не происходит. Кроме нас, в машине едет ещё несколько мужиков в халатах. Женщины здесь, в высокогорье, на дальние расстояния не путешествуют.

Двадцать км пролетели очень быстро. Вот мостик через речку, а вот и само селение Сарысанг, почему-то всё в развалинах, как после землетрясения или войны. Не видно никаких жилых зданий, пустые окна, крыш нет, безлюдье. Чуть поднимаемся по улочке вверх — нет, какая-то жизнь имеется. Настоящий базар, лавок десять, меньше чем в Скази, но зато уже продают соки и газировку, товары, в верховьях ущелья не замеченные.

Мы вылезаем из машины и вступаем в перебранку с шофёром. Мы предлагаем ему, как и предупредили, 200 афгани, а он мечтает получить от нас по 200 с носа. Выдаём 300 + сувенир, и водитель ворчливо уезжает. Больше транспорта вниз не наблюдается и не ожидается.

Решили задержаться в Сарысанге, чтобы помыться, приобрести продукты буржуазной низкогорной цивилизации и выяснить наличие телефона и транспорта. Купили мыло, бутылку вражеской колы и пошли на речку. Но, не успели помыться-постираться, как стали объектом всеобщего внимания: вслед за нами на речку пришли и обычные местные жители, и солдаты с автоматами. Это поселение — поясню читателю — не простое, а стратегическое. Здесь в горных шахтах вот уже тридцать веков добывают ляпис-лазурь — синий камень, использовавшийся в древности для чернил, для украшений и ещё Бог знает для чего.

Лазуритовые копи Бадахшана всегда были интересны завоевателям, шпионам и другим вредным личностям, и до сегодняшних пор они охраняются от не званных гостей. Появление двух странных людей с рюкзаками не осталось незамеченным; нас задержали и повели в комендатуру — маленькое, не разрушенное здание с государственным флагом на крыше. Пару камешков лазурита мы успели-таки подобрать, они валялись прямо в воде ручья и не представляли собой большой ценности.

Привели нас в комендатуру. Там сидели на коврах человек шесть начальнического вида, с бородами и без, в халатах, на всех были шапки-масудовки. Начальники пили чай с лепёшками. Нас привели, усадили рядом, угостили чаем и стали неторопливо выяснять, кто такие, зачем и почему, как пришли и прочее. Посмотрели паспорт и справку АВП, которую мы демонстрировали ещё в Панджшерском ущелье, в селе Хиндж. Один из начальников высказал мнение, что неплохо бы нас завернуть и отправить обратно, так как мы пришли (через Скази, Анджуман, Панджшер). Другие думали, что нас надо сдать в ментовку в большом городе, но у них не было машины, чтобы нас туда отвезти. Так долго совещались, целый час, а позвонить никуда не могли, т. к. и здесь, в Сарысанге, не было связи. У одного начальника был спутниковый телефон, но как и в Анджумане, нерабочий, денег на нём не было. Мы посидели часок, высказали желание идти дальше в город Джарм и нас неохотно отпустили.

Прошли с километр, и обосновались на речке — занялись помывкой и постиркой. Вода в реке Кокча оказалась весьма холодна, почти как у нас в проруби зимой, т. е. градусов пять. Мылись по очереди, параллельно ожидая машину на трассе. Я пребывал в беспокойстве, полагая, что начальники скоро ещё подумают над нашим случаем и пошлют вдогонку машину или солдата, с целью вернуть нас в Сарысанг и дальше заниматься исследованием наших личностей.

Как только помылись, глядь — из посёлка урчит машина, и подбирает нас. Это оказались дорожники. Они ехали на три километра. В кузове этой легковушки оказался некий безбородый солдат с автоматом, который тоже, как сообщил нам, направлялся в город Джарм. Солдат был обут в белые носки и белые китайские кроссовки, одет в пиджачок с двенадцатью карманами поверх халата. То, что он был солдатом, было ясно лишь по автомату.

Дорожники чинили трассу в нескольких км от Сарысанга. У них как раз был обеденный перерыв, ели рис из большого котла и лепёшки. Нас пригласили присоединиться, что мы с солдатом и сделали, но ненадолго: мне хотелось поскорее уйти вниз по ущелью и избавиться от неприятного солдата. Не тут-то было!

Как только мы двинулись в путь, солдат пошёл с нами, не отставая и не уходя вперёд больше чем на 10 метров. Если мы подходили к реке пить воду или умываться, он терпеливо ждал; когда мы отправляли естественные надобности, он ожидал также. Если мы разделялись более чем на 10 метров, он старался сопровождать хотя бы кого-нибудь из нас. Без поклажи, с одним лишь автоматом на плече, солдат шагал быстро и обогнать его на большой дистанции мы не могли.

Питался солдат очень просто: объедая местных жителей. Как только он видел крестьян на поле, или дорожных рабочих, сидящих и обедающих, он тут же присоединялся к ним и звал нас за компанию. Если мы соглашались, он ел также, а если нет, то покидал питание и догонял нас торопливым шагом. Весьма скоро он мне надоел.

Я решил, что солдат послан с нами специально, чтобы проводить нас в селение Джарм или куда-нибудь ещё, где имеется крупное ментовское начальство, и сдать нас этому начальству. Олег считал, что у меня паранойя и ментофобия, а солдат идёт по своим делам, в гости или в увольнение, а в одиночку идти ему скучно; может он боится, что на нас нападут грабители.

Кстати, по возвращении домой я подумал, что наверное главная его цель и была — спасти нас от всяческих горных «алибаб»! Ведь вчера встреченные нами иностранные старушки охранялись несколькими всадниками-автоматчиками. Наверное, начальники, обдумав наше пешее путешествие, поняли запоздалым умом, что мы пойдём пешком и можем попасть в плен Аль-Каиде, Бен Ладену и другим врагам-душманам, и поэтому надо послать с нами какого-нибудь надёжного человека, чтобы мы не заблудились и не погибли в горах от бандитов, холода и собственной глупости.

Но пока мы шли, мне почему-то не пришло в голову это возможное объяснение, я лишь думал, что солдат нас сдаст в ментовку в городе Джарм, и поэтому мечтал любыми средствами избавиться от солдата.

Таких средств было вымышленно три, но все невыполнимые.

Первый способ избавиться от солдата был такой: разделиться и пойти в разные стороны, один вверх по ущелью, другой вниз. Или один вниз, а другой остаётся на месте и ночует, а продолжает путь ночью или на рассвете. Солдат никак не смог бы разорваться пополам, и был бы вынужден, наверное, идти всё же вниз, ну а тут вскрывался ещё один недостаток: человек, оставшийся выше по ущелью, вряд ли мог пройти мимо солдата, если он захотел бы внизу дожидаться. Основным недостатком метода разделения было то, что у О.Моренкова не было спальника и других полезных вещей, и, таким образом, он, отделившись, оказался бы в неуютном положении.

Второй метод, самый простейший, заключался в том, чтобы заночевать в каком-нибудь произвольно выбранном месте по дороге, желательно в самом каменистом и ветреном, вдали от кишлаков. Солдат, при всей своей боеготовности, вряд ли был боеготов провести ночь в высокогорье под звёздами в одной лишь юбке и с заиндевелым автоматом в руках. Проблема этого метода была в том, что и Моренкову такая идея не была приятна, ибо стучать зубами под звёздным афганским небом и ему не хотелось; кроме того, он спешил в цивилизацию, к телефону, к Интернету, в Таджикистан, в Хорог, в Москву и на самолёт в Швейцарию.

Третий метод, теоретически возможный, был таков: спустить солдата вниз в речку Кокчу. В некоторых местах дорога шла по узкой полочке, выдолбленной в горе, а внизу шумела река — глубоко под обрывом, в пятидесяти метрах. Автомат мужик нёс за плечом, вольготно, а речка бы перемолола автомат и солдата тоже. Однако, злокозненная сущность солдата вовсе не была доказана, вдруг он ни в чём не виноват? Может быть, просто в этом ущелье запрещено ходить иностранцам без вооружённого сопровождения (для нашей безопасности, типа как в Египте). Сейчас, описывая это путешествие, я склоняюсь к мысли, что так оно и есть: иностранцу в глухих местах положена охрана, почему и вчерашних старушек сторожили менты на лошадях.

Олег, узнав обо всех вышеперечисленных методах борьбы с нашим провожатым, — счёл меня совсем шизанутым, решил, что у меня навязчивая ментофобия (как оно и было). Олег предложил не париться и идти поскорее вниз, не обращая внимания на солдата, т. к. вреда от него никакого не было. Заодно поспорили на бутылку (газировки) о сущности солдата: если он сдаст нас в ментовку в г. Джарм, — Олег приобретёт бутылку, а если не сдаст, то бутылка с меня.

Проблемы некоторых автостопщиков заключены в стоимости рабочего времени: в определённом возрасте автостопщик замечает, что ездить автостопом ему становится не по карману. Ладно, человек, зарабатывающий 100 или 200 рублей в день, понимает, что плюс-минус один-два дня, недели или года в пути ничего не решают, и он спокойнее относится к задержкам и приключениям. Если же ваш рабочий день стоит 100 или 200 долларов, выходит, что месячная поездка автостопом стоит стольких незаработанных денег, что это изгоняет любовь к неожиданным приключениям и к автостопу вообще.

День склонился к вечеру, а мы всё шли втроём. В одном месте, на слиянии очередных рек, обнаружились палатки мостовиков: это рабочие возводили новый бетонный мост на месте старого подвесного ослиного мостика. Мы остановились, посовещались и пошли ночевать к мостовикам. Это было большой неожиданностью для солдата: он торопился, показывал на часы, на трассу вперёд и делал вид, что пройти осталось (до куда-то) совсем немного.

Итак, мы спустились к мостовикам. Солдат недоумённо остался на дороге, постоял и всё же отправился. О чудо! Я уже готовился покупать в ближайшем населённом пункте бутылку, проспоренную Олегу — неужели солдат был не при чём и шёл по своим делам? А я-то ещё мысленно мечтал его спустить в речку!

Пара афганцев — один бородатый, другой бритый — сторожили мостострой-долгострой: арматуры, бетономешалку, палатку, железки. Мы подошли, представились, немножко испугали хозяев. Но чай они поставили. Пока пили чай и обсуждали исчезновение конвоира, — он и появился! Уселся на кровать прямо в кроссовках и с автоматом, и сообщил и без того испуганным мостостройщикам, что гости пойдут с ним.

— Хотель! 1 км! Там, за поворотом!

Мы не стали упираться (уж неудобно было перед мостовиками) и пошли, удивляясь, вслед за солдатом в вечерней дымке в направлении видневшихся вдали маленьких домиков, которые хотелем и оказалось.

Афганский хотель вовсе не всегда выглядит, как европейский отель. Там может не быть кроватей и комнат, нередко это дом без электричества и удобств, с одной большой (или маленькой) комнатой, застеленной старым ковром-половиком. Даже одеял и подушек может не быть: это просто обеденный зал, куда приносят (из соседнего дома) приготовленную на заказ простейшую пищу; там же можно и совершать молитву, и ночевать всем мужикам вместе, вповалку (женщин тут не видно).

Хотель, куда нас привели, оказался простейшего типа. Мы остались даже не внутри, а на веранде, защищённой от ветра с трёх сторон и лицом обращённой к дороге. Но, о чудо, мы оказались не единственными постояльцами. Поздно вечером, уже в полной тьме, к хотелю подъехали с шумом и светом несколько кузовных легковушек, гружённых вещами и людьми: заброска грузов и пассажиров в Сарысанг, а может быть даже в Скази. Все машины, к сожалению, шли только вверх, а попутных не было. Мы с Олегом поужинали в компании крутых машинных афганцев; не знаю, что им там говорил о нас нелюбимый мною солдат, но мне всё это не нравилось. Солдат не совершал молитву; когда более сознательные граждане организовали намаз, тот всё продолжал сидеть в углу, не снимая кроссовок и автомата.

На ночь мы расстелились прямо на этой веранде; машины, пыля и урча, уехали вверх по ущелью; солдат где-то растворился во тьме, думаю в одном из соседних домов, там, где жили держатели «хотеля», приготовлявшие всем пищу и чай. Сзади, за хотелем, всю ночь шумела холодная река. Других машин и гостей за ночь не было.

Утром рано, не успели мы собраться — солдат тут как тут. Мы пошли дальше. Река потихоньку расширялась, всё больше было воды в ней, всё шире ступенчатые поля вокруг деревень, всё больше арыков, а вершины гор уже не были снежными. В некоторых сёлах были магазины, только машин и маршруток вниз пока не было. Крестьяне на поле, разложив скатерти на земле, ели завтрак; солдат быстро сориентировался и зазвал нас. Мы присоединились к солдату и полезли на поле; поле было ступенчатым, пришлось лезть сперва вниз, потом вверх. Крестьяне были довольны нашим визитом, как и все работники полей в других странах мира. Пошли дальше; уже появились следы машин, они даже порой проезжали навстречу, но пользы для нас не было.

Долго ли, коротко ли, пришли в крупное село, часть домов была в развалинах, как и в Сарысанге. Большое здание за забором и с флагом являло собою учреждение военных. В центре села, взобравшись на глиняно-кирпичный пупырь, стоял человечек, как нам объяснили позднее — кандидат в депутаты. Вокруг стояли человек 150 мужиков с бородами и в шапках-масудовках, а ещё дальше — несколько кузовных джипов: свита кандидата и охрана. Сей человек совершал предвыборную агитационную поездку по ущелью, агитируя за себя.

Наутро мы собрались, поели, совершили последнюю экскурсию по Бараку, нашли место, откуда отправляются маршрутки в Ишкашим. Нас вскоре заманили в одну из них. Мы надеялись проехать быстрее и успеть на переход, быть сегодня уже в Таджикистане и желательно в Хороге. Мечты!

Поездка в маршрутке оказалась занудной. Автостопом и пешком всё-таки веселее. Мы ехали примерно 9 часов в тесном микроавтобусе, среди других пассажиров; вещи наши ехали сверху на крыше, так что оперативно свалить, в случае чего, было непросто. Часто останавливались, то чинились, то обедали, то высаживали и всаживали других пассажиров. В одном месте застряли из-за плохой дороги и долго пытались вытолкнуть застрявшую машину, и только с помощью других машин нам это удалось. В другом месте мы застряли в широкой бурной реке, в той самой, которая размыла стометровый мост. Сама река была глубиной всего полметра, но этого нам хватило, чтобы застрять; выталкивая машину на берег, я промочил не только ботинки, но и нижнюю половину штанов. В одном месте, где мы ехали, цвело неизвестное редкое аллергическое растение, и меня начало кашлять и чихать, потекли сопли, чего уже много лет ни в Афгане, ни в других странах со мной не бывало. Я чихал и сморкался, запивал сопли водой из заросшего зелёной травой арыка и смущал всех пассажиров маршрутки (они решили, что я сильно болен), а через полчаса, к их удивлению, я выздоровел и больше не чихал.

Наша маршрутка тащилась медленно со всеми этими остановками, мы поднимались опять всё выше в горы, и наконец перевалив через точку 3080 метров над уровнем моря, начали съезжать в Ишкашимскую долину. Проехали мимо уже известного мне ишкашимского мазара, и вот перед нами Ишкашим, пограничный афганский городок на высоте 2800 м над уровнем моря. Отсюда я стартовал вглубь Афганистана всего лишь 20 дней тому назад. Двадцать дней — а сколько событий!

Когда мы прибыли в Ишкашим, переход, разумеется, уже закрылся, он работает то ли до трёх, то ли до четырёх часов дня. Ночной жизни в Ишкашиме, как и в Бараке, не существует. У нас проверили документы и записали нас в книжечку в том же самом месте, где меня проверяли три недели назад. Мы пошли в тот же хотель, в котором я останавливался три недели назад; здесь было холодно и малолюдно: «афганский базар» в этот раз не ожидался. Гостей было поменьше и с едой было поплоше. Перекусили что было, побродили по Ишкашиму в поисках менял и телефона — но ничего не нашли. Однако, потом один афганец в харчевне дал позвонить Моренкову со своего спутникового, а от денег отказался; а обмен валюты нам организовал тот самый сикх, которого я уже видел. Мы поменяли оставшиеся у нас афгани на таджикские сомони и вскоре завалились спать.

Ранним утром, ещё до рассвета, мы проснулись в прохладном осеннем Ишкашиме с пением муэдзина. Было сумрачно. Сходили, умылись из ручья; неподалёку другие хмурые афганцы делали то же самое. Базар был пуст, все лавки ещё закрыты, пара солдат, завернувшись в большие платки, досиживали свою ночную вахту. После утренней молитвы я завалился спать снова, но ненадолго: в харчевне уже кипятили чай. Несколько постояльцев, и опять сикх, чай и лепёшки. Ничего особо вкусного — ни конфет, ни сахара — сегодня уже не оказалось. Пофотографировались на прощанье и стали собираться.

Вот уже утро, просыпается ишкашимский базарчик, но вяло просыпается: сегодня пятница, выходной. Вершины гор посветлели — далеко взошло утреннее солнце, а вот и оно само вылезло из-за заснеженных вершин и быстро нагревает городок. Кто-то ещё нас зазывает на чай, мы соглашаемся: там другие лавочники, цивильные, один оказался даже франкоговорящим (с ним побеседовал г-н Моренков), и чай — с сахаром, горячим хлебом и иранским вареньем.

Граница должна бы открыться в десять. Заранее, часов в девять, мы подхватили рюкзаки и пошли на выход из Ишкашима. Стало заметно теплеть.

Через три километра подошли к мосту. Перед мостом в будке таможни ещё никого не было; вылезший откуда-то солдат пытался прогнать нас, мотивируя тем, что начальник ещё не пришёл. Мы сели на рюкзаки в ожидании начальника таможенной службы; вскоре он появился.

Без особых задержек прокомпостировали наши паспорта и отпустили; ну а на таджикской стороне нами сразу заинтересовались. Переходят за день всего несколько человек, так вот какое развлечение у таможенников — мы! С нами стали сразу общаться (по-русски), расспрашивать, я подарил книги по автостопу, а Олег — даже 10 сомони (90 рублей) «за декларацию». Вернее, всё произошло так: в одной из комнат таможни у нас спросили, сколько у кого денег; мы чистосердечно признались; ко мне никакого интереса не проявили, а Олега попросили заполнить декларацию. Когда бланк был уже заполнен, он оказался платным: оказывается, этот кусочек газетной бумаги формата А5 стоит аж 10 сомони! Пришлось расплачиваться. Также, в процессе перебирания наших вещей, О.Моренков лишился своего мобильного телефона (обнаружилось это уже в Хороге). Где, у кого в кабинете или в руках остался моб. тел., осталось нам неизвестным, да и заподозрить мы никого конкретно не могли, так как все таможенники и пограничники были настроены дружески. Скорее всего, Олег сам его забыл, как штаны на перевале.

Прямо напротив моста-перехода на трассе Ишкашим — Хорог устроен шлагбаум и пост ГАИ, где останавливаются все машины, и военные проверяют их (или просто отворяют перед ними шлагбаум). Мы устроились на посту, надеясь, что какая-нибудь местная машина, или даже маршрутка, довезёт нас сейчас до Хорога, до которого оставалось ничтожных 100 км, два часа езды по асфальтовой трассе. Но машин на Хорог не было, приехало лишь две местные забитые легковушки в соседнее село; гаишники объяснили, что сегодня национальный праздник — День независимости Республики Таджикистан, и по причине этой независимости машин и даже маршруток сегодня не будет!

Мы посидели часок-другой, съели буханку хлеба, которую нам подарили постовые, и тут стало уже совсем жарко и скучно. Надежды Олега на сегодняшний самолёт из Хорога в Душанбе и затем в Москву таяли, как мороженое на таджикском летнем солнце. Не дождавшись машин, решили пойти в таджикский Ишкашим (до селения было три километра), чтобы найти там если не транспорт, то хотя бы магазин, почту и определённость с уездом.

Не успели дойти до Ишкашима — крестьяне на поле обедали: разложили скатерть, лепёшки, яблоки, варёная картошка, шир-чай, а тут и мы идём мимо с рюкзаками: откуда будете? Из самой Москвы? Почайкуем!

Согласились, пообедали. Узнали, что сегодня и впрямь День независимости (пешеходов от рейсового транспорта), но вечером обещался пойти некий поселковый бензовоз. Олегу уже снился самолёт на Родину, поэтому он уже мечтал уехать хоть на чём, и поэтому когда на трассе появилась идущая навстречу нам легковушка — это была материализация его мечт.

Молодой парень лет 17-ти, без водительских прав и вообще без документов, вёз по горным сим дорогам в своей полунеисправной легковушке молодого буржуина-англичанина, который щедро проплатил ему всё путешествие из Хорога в район Лянгара и обратно. Наверное, легковушка была родительская, а может и его собственная; отсутствие документов мешало на постах, но парень отделывался мелкой взяткой: ведь буржуин заплатил за всё. И тут такое счастье: ещё два буржуина!

Машина притормозила; мы обратились к водителю по-русски, но тот принадлежал к юному поколению, не знал «великого и могучего». Парень вылез из машины, взял палочку и нарисовал на придорожной пыли цифру «100».

— Сто сомони?? Какой ужас! — подумал я: маршрутка должна стоить 10, да и всё равно ведь он в Хорог едет. Но мы были буржуинами, поэтому сторговались только до пятидесяти (= 450 российских рублей на двоих). Поехали!

Итак, справа горы, слева Пяндж, дорога петляет вправо-влево и вверх-вниз, едем быстро — 50–60 км/ч, здесь сохранился битый, но всё же асфальт. На другом берегу Пянджа, справа — афганская дорожка, дубликат нашей, но узкая, шириной ровно в один джип, грунтовка, мостов через речки не наблюдается, машин на ней — тоже. Вчерашняя идея О.Моренкова простопить по другой стороне Пянджа за ночь до Хорога была, конечно, трудно осуществима. На афганской стороне изредка попадаются маленькие кишлачки из нескольких домов; на нашей, советской стороне, всё более заселено, и даже на самой дороге стоят, сидят и даже лежат-отдыхают памирцы и их коровы. Водитель, громко ругаясь и гудя, чуть не сбивает некоторых из них: ведь граждане, встречая День независимости, расслабились и даже забыли, что могут быть здесь и машины. На федеральной трассе М-41!

На паре постов нас останавливают, проверяют документы у пассажиров; водитель уходит на пост и что-то там полюбовно решает. Тот, кстати, с удовольствием переговаривается с нами по-английски, ведь на Памире англоговорящие люди — редкость. Так к вечеру достигли уже Хорога. Буржуй отправился в гостиницу, а мы оставили в гостинице рюкзаки и отправились решать свои хорогские дела.

Вообще-то, мы поздно прибыли в Хорог, дела делать было уже не время, да из-за праздника везде было малолюдно. Сам город длинною колбасою (на пять-шесть километров) растянулся вдоль речки Гунт, впадающей в Пяндж. Главный проспект застроен цивильными домами, в среднем в пять этажей, среди которых — и жилые, и учреждения, и почта-телефон-телеграф. Имеется электричество, маленькие магазинчики, и даже Интернет-кафе. Есть несколько авиакасс, которые продают авиабилеты из Душанбе и Москвы в любую точку мира, но не из самого Хорога: купить билет из Хорога здесь, в центре Хорога, нельзя! Билет Душанбе — Красноярск — пожалуйста, а вот Хорог — Душанбе продаётся только в самом аэропорту и только перед отлётом самолёта, в том случае, если таковой прилетит. А прилетит самолёт или нет, известно только в момент прилёта самолёта: ведь нередко облачность в горах препятствует авиасообщению. Так что, если мы хотим улететь из Хорога, надо ехать в аэропорт и узнавать всё там.

Главным местом города является базар, где можно обменять деньги, купить еду и другие товары, отсюда поутру отправляются маршрутки (в форме уазиков) по мелким сёлам Хорогского района, а также до Душанбе. Все маршрутки отправляются утром в 6–8 утра, а днём и вечером нет никакого транспорта. Только есть маршрутки по городу, стоимостью 1 сомони. Цивилизация! Здесь же, на базаре, тусуются таксисты и разные подозрительные личности.

Когда мы стояли возле базара, обдумывая наши действия (до аэропорта было 4 км, идти пешком не хотелось), на нас обратили внимание двое из этих подозрительных личностей, один толстый, другой тонкий. Быстро прознав, что мы из Москвы и мечтаем поскорее улететь куда-либо (да мы и не скрывали это), они нам объяснили следующее:

Самолёт на Душанбе бывает каждый день часов в двенадцать, но (см. выше) зависит от погоды, то ли прилетит, то ли нет. Цена — 100 сомони, или 120, но это для местных, а для иностранца 140 сомони, но улететь не так просто: большая очередь желающих лететь. Если нам надо лететь, то надо поехать в аэропорт, оставить там паспорт и деньги (!), и тогда их поставят, так сказать, в очередь. Если самолёт прилетает, то тогда вам выпишут билет. Так как очередь на улёт на несколько дней, то надо подойти к кому-то из работников аэропорта, заплатить несколько больше, и тогда ваш паспорт передвинут к началу очереди.

В общем, пока нам всё это объясняли, пока мы меняли деньги с помощью хелперов (Олег хотел разменять на хорогском базаре 100 евро, базар уже закрывался, евро здесь, как и в соседнем Афгане, не любили и считали его равным доллару) — уже начало темнеть. Хелперы предложили сейчас же вместе с ними поехать на такси в аэропорт.

— У нас там знакомый, Эдик, он почти что самый главный в аэропорту. Сейчас мы к нему приедем, вы ему паспорта и деньги оставите, и он всё сделает, 100 % завтра улетите — если, конечно, самолёт будет!

Вскоре образовалось такси, мы поехали в аэропорт. К счастью, я не летел, а вообще мне это всё сильно не нравилось: сначала деньги обменяли по кривому курсу, теперь едем искать по вечернему Хорогу этого Эдика, да его нет на месте (вечер, национальный праздник); подъезжаем сперва к одному, потом к другому дому, толстый хелпер выходит и спрашивает что-то по-таджикски. Наконец, из ворот (за ним — сельский одноэтажный дом с садом) выходит мужик, пьяный, шатается, это и есть Эдик, «почти что самый главный в аэропорту». Выходим, знакомимся.

Хелперы о чём-то с Эдиком поговорили по-таджикски, потом переходят на русский: давай, мол, паспорт; деньги можно потом. Олег соглашается (я мысленно его отговариваю, вот, думаю, наивная душа); паспорт О.Моренкова перекочёвывает в карман клетчатой рубашки пьяного таджикского «Эдика» и тот, покачиваясь, делает попытки улизнуть.

— Ай, а как мы вас завтра найдём? — спохватился Моренков.

— Да… да я вас сам завтра найду! Приезжайте в аэропорт, а там и я вас найду! — говорит сей Эдик и скрывается во дворе, дабы продолжить отмечание Дня Независимости.

(Я про себя думаю, что если он захочет попользоваться Олеговым паспортом, найти его будет непросто: много тут на окраине Хорога садов-огородов, одноэтажных домишек и таджиков в клеточку.)

— Не бойтесь, он не обманет, он почти что самый главный в аэропорту. Ну дело сделано, поехали!

На обратном пути в такси, едучи к базару, хелперы сделали нам и предложение о платной вписке, но мы уже хотели от них отвалиться. И покинули базар, думая, где будем ночевать и найдётся ли завтра Эдик с паспортом. Мы забрали рюкзаки в гостинице и уселись на центральной улице, распивая пачку сока и размышляя о методах сна. Проблема была в том, что подходы к сну и к жизни у нас с Олегом были разные. Я бы предпочёл подождать, чтобы нас кто-нибудь зазвал в гости. Но так как уже было темно, нас никто не замечал, а кто замечал, пугался. В таком случае приятно было бы пойти в мечеть, но так как Олег был неверующим, возникли бы всякие долгие разговоры. Можно было бы пойти на выход из города и заночевать на природе, но это совсем не устраивало Олега, не имеющего спальника.

С утра, после чая, поехали поскорее в аэропорт: как там поживают самолёты, билеты и паспорт, а также вчерашний Эдик? Найдём ли мы его?

Погода была хорошая, солнечно, так что была надежда на скорое появление самолёта.

Вокруг домика аэропортовских касс уже гудела толпа, человек в сто. Некоторые выстроились в очередь, другие просто толкались. Из окна (первого этажа) выпрыгнул мужчина, оказавшийся Эдиком; узнал и подошёл к нам.

— Ну, стопроцент сегодня улетите, только подождите немножко! — взял у Олега деньги, 170 сомони.

Так мы ждали часа три. За это время прилетело аж три самолёта из Душанбе — маленькие, словно игрушечные самолётики. Желающих было так много, что два самолёта улетели без Олега. На третий тоже были все билеты проданы — или они больше заплатили, или просто очень давно уже стояли в очереди. Местные жители говорили, что уже несколько дней ожидают улёта. Вот чудаки, что же они на уазиках не поехали — уже давно были бы в столице, и дешевле обошлось бы!

Но секрет в том, что все машины и уазики уходят на рассвете, до самолёта, и едут целые сутки. И вот человек думает: чего ради мне вставать в пять утра и сутки тащиться в тесной «таблетке», когда на самолёте я через час буду в Душанбе, ведь мне сказали, что точно сегодня улечу! И остаётся, а потом опять не улетает, жалеет, что не поехал по земле, и всё сначала.

Третий самолёт уже стоял на лётном поле, и Эдик сделал попытку протащить туда Олега без билета. Открыл дверцу и ушёл с ним на взлётную полосу, и я уже думал, что им удалась эта операция. Но вышло иначе, самолёт взлетел, а Эдик вернулся огорчённый с Олегом и вернул ему предоплату:

— Паспорт лучше пока останется у меня. Завтра стопроцент улетишь!

Утром мы расстались. Олег Моренков поехал в аэропорт — и счастье его наконец настигло. Эдик-аэропортчик отправил его первым же рейсом (положив себе в карман энную сумму сверх стоимости билета). В тот же день Олег вылетел из Душанбе в Москву, а через пару дней оттуда — в Швейцарию.

Я же пошёл и поехал на местном транспорте на выезд из Хорога. На выездном посту ГАИ дорожные полицейские пригласили в будку, проверили документы, предлагали мне за пятьдесят долларов подсадить в машину до Мургаба или Оша. Я отказался от их предложений.

— Куда же ты без денег уедешь? — удивились они. — Мы и сами, хоть и гаишники, никуда не можем добраться бесплатно!

— Это у вас всё деньги, деньги… Меньше с других денег просите, меньше и с вас будут просить, — отвечал я. Недовольные гаишники изгнали меня из будки, и я пошёл подальше, с глаз гаишников долой.

Первые сто километров от Хорога дорога идёт здесь вдоль реки Гунт, постепенно взбираясь вверх. Тут гостеприимство развито так же, как и в долине Пянджа. Крестьяне и водители, увидев путника, приглашают в гости на шир-чай, дарят яблоки и лепёшки, ностальгируют о годах СССР и записывают мой адрес в Москве, чтобы никогда не встретиться больше. Из всех тысяч людей, записавших мой адрес во всех дальних странах мира, ни один никогда ко мне не приехал, но, правда, три человека написали письма. Один из них был эфиоп, мечтающий получить от меня в подарок кроссовки «Adidas» 42-го размера; второй — сикх-миллионер, в чьей машине я забыл канистру с водой в Кении; третий — церковный проповедник из замбийского городка. А вот чтобы кто-нибудь приехал — многие приезжают, но не те, с которыми я общался в дальних странах, а совсем другие.

Так что я с большим удовольствием пил шир-чай, оставлял свой адрес незнакомым памирцам и думал о том, какая благодатная эта земля и какой гостеприимный и радушный здесь обитает народ. Как Судан, только ехать ближе, визы не надо, не так жарко и все взрослые говорят по-русски.

Но через сотню километров долина кончилась, машины тоже иссякли, населённые пункты перевелись, на чай стало некуда заходить. Весьма медленно я поднялся на перевал Кайтезек (4272 метра) и пошёл дальше вниз по серпантину. Стало прохладно. По счастью, меня подобрал грузовичок, в кузове которого ехали закутавшиеся от холода пастухи, на своё удалённое пастбище.

Машина сворачивала с трассы там, где на карте обозначен посёлок Тагараки. Здесь пейзаж был унылый и пустынный. Высота 4000 метров над уровнем моря, горы и камни, никакой зелени, пасмурно и холодно (близко к точке замерзания). По счастью, здесь обитает несколько человек. Путники и водители, редкие туристы и пастухи могут найти ночлег здесь. Правда, тут нет электричества, магазинов и других удобств, но есть зато дом (из цемента, ещё советской постройки) и пара юрт. В дом я и постучался.

Обитательницей оказалась молодая женщина с ребёнком. Меня немного испугалась, ведь мужа дома не было, — но всё же запустила меня в дом. Внутри была печка и бадья с тестом. Женщина замесила хлебы, потом достала какие-то корешки и стала растапливать ими печку. Корешки горной травы горели плохо, и хозяйка поливала их соляркой. Когда эти сухие коренья загорелись, на них был положен кизяк. Вскоре в комнате стало тепло и дымно. Я предложил свою помощь по хозяйству, но хозяйка отказалась, оставив меня в качестве наблюдателя.

На печке стоял большой котёл с водой. Когда она нагрелась, в неё хозяйка положила соль, масло, сам чай. Изготовился памирский шир-чай. Наконец пришёл и муж этой женщины, пастух. Пригнал он и скот с пастбища. Скот остался на улице мёрзнуть, а люди отогревались дома. Снаружи уже совсем стемнело, завывал ветер, и бросал на крышу дома острые холодные снежинки. Хорошо, что я в доме, а не снаружи.

Пили шир-чай, ели лепёшки, двухлетний ребёнок ползал вокруг с любопытством. Никаких игрушек, телевизоров и других развлечений у него не было. Насколько я понял, эти люди не являлись коренными аборигенами Тагараков, а приехали сюда лишь временно, на лето. Ближе к зиме люди и скот кочуют отсюда вниз, в более тёплые места.

Интересно, что люди здесь живут месяцами, на высоте 4000 метров, это можно сравнить с жизнью на полярной станции где-нибудь на Таймыре или на Новой Земле: климат тут похожий. Но ведь нормальные, здоровые, гостеприимные, не жалуются на жизнь и не мечтают переселиться в Россию или в западный мир. Даже в Москву не ездят на заработки, и вроде бы довольны, да и на что им завидовать — телевизора-то нет!

Телевизор, шайтан-сундук, распространяет между людьми самые вредные чувства. Рассеивает по миру зависть — почему «мы» живём не так, как «они», герои телевизора? Страх — почему у нас везде всё плохо, взрывается, горит и тонет? Вещизм — купи то, купи это, вот чудо-продукт, таблетки, стиральная машина-автомат. И другие соблазны. Некоторые страны ограничивают иностранное телевидение и запрещают спутниковые «тарелки», но лишь потому, что хотят пользоваться этим очень мощным орудием в своих целях. И вместо зарубежных сериалов и рекламы крутят пропаганду своего строя и правления.

Телевизор — орудие манипуляции, причём такое, что люди сами рады поставить его себе в квартиру, открыть у себя дома дверцу мирового мусоропровода, и напичкиваться тем, что вывалится оттуда. Правы были талибы, запретив телевидение, но невозможно сделать это в мировом масштабе — слишком велики размеры телеиндустрии, и слишком многим даже приятно, когда шайтан-сундук дёргает их за ниточки.

Я завалился спать, но даже сквозь сон слышал свист и шум памирского ветра.

За ночь, как обнаружилось, выпал снег, посыпал крыши домов и юрт, побелил все вершины и склоны гор и присыпал долину вокруг посёлка. Солнце уже разъедало его и превращало в лужи, особенно видные на дороге. Я покинул гостеприимные Тагараки, внутренне удивляясь — живут же люди, на высоте 4000 метров, топят печку кизяками и пекут лепёшки, в то время как, …, в то время как… ну, читатель оглядится вокруг себя и додумает сам.

Машин не было. Пару часов я прошагал; затем меня догнал грузовик ЗИЛ — очень долго, очень медленно, минут двадцать догонял, постепенно превращаясь из точки в жука на горизонте, а потом в настоящий ЗИЛ. Полный кузов — пастухи кочевали с высокогорных своих пастбищ на юг, в долину Пянджа, поскольку начиналась зима и её явные признаки были уже повсюду. В кузове ехали — навалом — железная печь, оболочки для юрты, какие-то бараны (или иные звери, понять было трудно), шмотки, палки, узлы и трое таджикских ребят 15, 12 и 11 лет, не знающих ни слова по-русски, кутающихся в сто одёжек — в кузове ехать не очень тепло. Здесь в последний раз мне пригодились знания фарси.

Машина медленно, еле-еле, тяжело урча, поднялась ещё на очередной перевал и спустилась вниз; там, на повороте на Лянгар — Ишкашим, мы с ними расстались. Этот поворот мне был уже знаком — здесь месяц назад я проезжал с углевозами на Лянгар. Дальше опять пешком, приближаясь к селению Аличур.

Когда Аличур был уже виден — кучка белых одноэтажных домиков-кубиков, как горсть сахара-рафинада на тарелке, среди снежных гор — вблизи Аличура меня догнала ещё одна машина, ЗИЛ-бензовоз, типа того, который месяц назад вёз меня с немцем на Мургаб. В кабине было уже пятеро — я попросился на бочку.

— А не упадёшь?

— Нет, я привычный! — отвечал я, залезая на бочку, хотя верхом на бочках мне ездить ещё не приходилось.

— Ну смотри, будет холодно, — предупредил водитель, и мы погнали.

Встали на рассвете и отправились в мечеть. Когда шли обратно, солнце ещё не вышло, но снежные вершины горных пиков, окружающие Мургаб, уже засветились бело-розовым светом. Где-то за горами поднималось солнце.

Муэдзин и его мама всунули мне в дорогу лепёшку и горсть конфет; это оказалось очень кстати, так как другой пищи в ближайшие сутки мною не было обнаружено. Мургабский район — самый малонаселённый в Таджикистане, и здесь не стоит ожидать, что, как в долине Пянджа, каждый час тебя будут встречать местные жители с предложением «Пойдём, почайкуем…»

Я вышел из Мургаба. Один пастух провёз меня километров десять на своём уазике и свернул в горы. Дальше была просто горная тишина — ни машин, ни поселений, и даже горных речушек не было — к моему сожалению, так как бутылку с водой я утратил вчера (она выпала, когда я ехал на бочке бензовоза). Другой бутылки не было, и я потопал дальше, надеясь встретить какую-нибудь речушку, и фотографируя при этом.

Через 25 километров позади меня на трассе появилась точка, превратившаяся в уазик. Командир погранзаставы ехал к себе на место работы; с ним были жена, малолетний ребёнок, двое солдат и шофёр. С трудом запихнули меня седьмым, поехали.

— Из самой Москвы, да? О, я тоже у вас там был, работал, пять лет — пять лет работал в России, когда война здесь была, — сообщил командир. — Всё ждал гражданство получить, но не дают никак; Путину писал, а там из канцелярии ответ: «ваш вопрос рассматривается…» Очень хотелось российское гражданство, но вот не дали, а жаль. А мы, памирцы, ещё при царе приняли российское подданство, и не отделялись никуда, это ваши чиновники нас отделяют — говорят, не наши, мол. А у нас тут даже царских времён застава сохранилась, это ещё тогда мы к России присоединились, а заставу сейчас будем проезжать, покажу.

Старинная застава была построена из камней — ни дерева, ни металла не было там использовано; старинные арочные своды были крыты полукругом, как в древних крепостях. Сейчас здания были необитаемы, но, по словам командира, они были прочнее и лучше современных.

— Тут на крышу трактор заезжал, двадцать тонн, и крыша не провалилась, осталась цела. Вот как построено! А ведь больше ста лет прошло, — сказал командир. Осмотрев заставу, мы сели обратно в уазик; солдат завёл мотор большой заводной ручкой, и мы поехали дальше. Поднялись на покрытый снегом перевал Ак-Байтал (4655 м) — высшую точку Памирского тракта. На вершине перевала никакого памятного знака не было — может быть, он был поставлен раньше, но его сдуло ветрами. Сфотографировались возле машины. После каждой остановки уазик приходилось заводить особой крутильной ручкой, так называемый «солдат-мотор».

После перевала проехали крошечный посёлок дорожников, размером с Тагараки — несколько домов на высоте 4200. Две женщины, стоя на дороге, махали нам, безнадёжно мечтая уехать. Водитель показал, что полон. Это же не один день можно отсюда уезжать!

Я надеялся, что УАЗ с погранцами едет на границу с Киргизией, но оказалось иначе: возле речки Музкол он свернул в сторону китайской границы. От предложения поужинать на заставе я отказался (а то потом неизвестно как выбираться…), и остался у реки. Дивные места! Помылся и постирался на речке, съел мургабскую лепёшку и выпил сколько смог воды из реки — поскольку бутылка для воды была вчера утеряна, пришлось пользоваться, в качестве основной ёмкости, собственным желудком.

По словам пограничников, от места поворота до посёлка Каракуль оставалось 35 км. Поскольку машин не было, я решил продолжить хождение, надеясь обрести в Каракуле еду, ночлег, воду и прочие блага.

Весь вечер я шёл по пустынному тракту; машин не было ни в какую сторону; солнце спряталось за горы, освещая лишь их вершины. Справа от дороги шла колючая проволока и распаханная полоса — то ли чтобы водители не сбежали в Китай, то ли чтобы китайцы не пролезли вглубь таджикской территории. Солнце зашло, появилась луна, я шёл уже четыре часа, но озеро Каракуль, и тем более пос. Каракуль, были всё ещё далеки. Озера не было видно. Решил поспать и завалился в какую-то щель каменистой земли, где, возможно, весной протекала речушка.

Проспать до утра мне не удалось: ближе к полуночи на мой спальник и ботинки и рюкзак осел иней. Я встал, собрался и продолжил путь. Луна скрылась. Ещё в течение трёх часов никаких признаков посёлка не было — жаль, на Каракуле нет электричества, и поэтому посёлок даже на расстоянии 100 метров совершенно не виден! В один из моментов я, к своему удивлению, почти наскочил на шлагбаум. Это был въездной пост ГАИ.

Поскольку посёлка всё ещё не было видно (хотя он был рядом, но я-то не знал: может быть, подумал я, это, как в Мургабе, отдельная будка ГАИ?) — пошёл на пост с целью переночевать. За минувшие сутки я прошагал 60 км, и больше идти не хотелось, а на посту есть шлагбаум — машины не проскользнут.

С такими мыслями я зашёл внутрь; при свете керосинки я увидел трёх гаишников, спящих сладким сном. Увидев меня, они вскочили и побежали на улицу, подумав, что я водитель, а машина моя стоит перед шлагбаумом. С удивлённым выражением лиц они вернулись, светя фонариками на меня («куда машину спрятал?» — подумали они). Только сейчас до них дошло, что я добрался пешком. Командир сказал, что на посту ГАИ ночевать не разрешается, и он отведёт меня в казарму соседней воинской части, куда он и сам собирался идти с целью спать. Я согласился, подумав, что в казарме будет ночевать уютно и тепло. Я ошибся.

Командир привёл меня в казарму, где и оставил ночевать. О ужас! Что представляла собой казарма элитных (когда-то) пограничных войск! В большой комнате было почти темно — электричества на Каракуле (уже) не было, и лишь железная печка своими щелями светилась, отбрасывая пятна света на грязный потолок. Рядом с печкой сидел дежурный с топориком и дровами, шумно колол дрова (конечно, привозные) и непрерывно напихивал их в печь, одновременно напуская дыма в комнату. На печи стояло десять ёмкостей с белым кислопахучим тестом, из этого теста, по идее, должны вызревать буханки армейского хлеба. Рядом с печью стоял большой чан с запасным тестом, оно бродило от тепла печки и уже не вмещалось в чан, вылезало на пол и размазывалось по полу сапогами всех проходящих. Из этого чана на всю казарму исходил кисло-тестяной запах, который смешивался с запахом дыма и человеческих немытых организмов. Рядом с печкой блатной солдат, старослужащий, без формы, вставив батарейки в старый магнитофон, шумно менял одну кассету за другой и слушал на полную громкость русские и непонятные песни. В стороне от печки двумя рядами стояло шестнадцать пар двухэтажных кроватей, на некоторых крепко спали солдаты-пограничники, совершенно не обращая внимания на звуки топора, магнитофона и на топот сапогов, который постоянно издавали ходящие туда-сюда солдатики с автоматами: кто-то вставал на боевое дежурство, кто-то возвращался с него. Я залез на второй этаж солдатской кровати и попытался заснуть.

Хотя спать очень хотелось, однако, только таджикский солдат (или до смерти уставший человек) может спать в таком шуме и запахе. Я повалялся, собрал спальник и пересел к печке (там и теплее было). Солдаты не обращали на меня внимания, да уже и не знали русского языка. Тем временем рассвело. Я подумал, что пора сваливать на трассу, и покинул место столь кратковременного ночлега.

На рассвете уже было видно окружающую меня воинскую часть. Всё когда-то бывшее успело подразвалиться. Висели выцветшие плакаты ещё советских времён.

«ГОСУДАРСТВЕННАЯ ГРАНИЦА … (затёрто слово «СССР») — священна и неприкосновенна. Все попытки её нарушить пресекаются!»

«ТАДЖИКИСТАН — ДЕМОКРАТИЧЕСКОЕ ГОСУДАРСТВО. ВСЕ ЕГО ГРАЖДАНЕ ОБЛАДАЮТ РАВНЫМИ ПРАВАМИ. Э.Рахмонов». — великая мудрость.

«КРАСИВ В СТРОЮ — СИЛЁН В БОЮ!» — рекламировал облезлых «строевых» солдат другой старый плакат. Истинность утверждений, написанных на плакатах, показалась мне сомнительной. Я вышел из элитной воинской части через дырку в заборе и оказался на трассе.

Но, не успел я пройти и ста метров в сторону посёлка (а основной посёлок оказался совсем рядом, я просто ночью не увидел его — света-то не было! И луна закатилась) — за мной раздался звук бегущих сапог; обернувшись, увидел солдата. Оказалось (это был самый русскоговорящий воин), что командир, приведший меня в в/ч, должен и распорядиться отпустить меня, а без разрешения командира уходить мне не должно.

Вернулись в часть (через дырку в заборе) и пошли в командирский дом. На втором этаже двухэтажного холодного кирпичного дома (отопление не работало лет пятнадцать) находилась квартира (двери без замков). Вошли; пятеро командиров под пятнадцатью одеялами спали в одной облезлой комнатке вокруг остывшей железной печки. Были не в состоянии говорить — из-под одеял раздались лишь таджикские и русские маты. Солдат вернул меня в казарму и велел ждать, пока проснётся комсостав.

Ещё часа два я подремал; наконец опять собрался и направился к выходу; меня проводили в командирскую. Высшие начальники пограничников всё ещё лежали под одеялами, от моего дыхания в комнате шёл пар. Всё же они проснулись (все пятеро) и решили проверить мои документы. Ловко перекидывали мой паспорт из одной кровати в другую, лениво спросили: где регистрация? Я показал месячной давности регистрацию в Мургабе, а вместо пропуска — справку АВП. Вероятно, им нельзя было меня отпускать просто так, а нужно было записать в какую-нибудь тетрадь… Но великое дело лень! Самый главный командир, запульнув в меня паспортом (вылезать из-под одеяла? Бр-рр-рр! Печка холодная, чая нет, хлебы в большой казарме ещё не поспели…) — «ступай!» Отпустили.

Вышел через парадный вход. Статуя пограничника с собакой, выцветшие плакаты и когда-то забетонированные дорожки. Половина зданий нежилые, над некоторыми вьётся дымок — всё же немного дровишек ещё есть. Железные скрипучие ворота. «Граница священна и неприкосновенна»… Поистине, пятьдесят человек китайского спецназа возьмут эту заставу в полчаса, вооружившись лишь электрическими фонариками!

В Оше, тёплом и вкусном южнокиргизском городе, моё путешествие, по сути, завершилось. Осталась лишь будничная транспортировка моего тела в пункт назначения — Москву, что является делом быстрым и несложным.

Позади — кишлаки Таджикистана, горы Афганистана, сотни километров пешком по высокогорным дорогам, включая Панджшерское ущелье, Ваханскую долину, поход Нахрен, прогулки по горной Киргизии, по Памиру и под Бамианом.

Собственно маршрут путешествия был от Караганды до Оша, с углублением в Афганистан, Таджикистан и Киргизию. А обратную транспортировку себя домой я произвёл по короткому и удобному маршруту (она заняла пять суток). Но в дороге надо не забывать себя подкармливать. Ибо за время горных походов по южным странам я проел свои запасы жира в животе и продырявил на ремне брюк четыре новых дополнительных дырочки!

Что же делать в Оше? Телефон, интернет, фотопроявка, мороженое, пирожки и булочки, арбуз… Ошский базар — самый известный во всей Ферганской долине. Он огромный и очень дешёвый. Овощи и фрукты — местные, вещи — из соседнего Китая. Почти все, кто ходит в горы Памира, идёт на Пик Ленина или соседние с ним горы, и кто ходил туда в годы СССР — старт их из Оша. Здесь туристы и альпинисты затариваются продуктами, нанимают транспорт; затем здесь отъедаются, спустившись с гор, и ждут самолёт в Москву или куда там кому нужно. Здесь делали пропуска те, кому они были когда-то нужны. И сейчас местные жители, увидев людей с рюкзаками, восклицают: «алипинисты?» Но, к счастью, не успевают предложить какую-нибудь навязчивую услугу.

Имеется в Оше и консульство России. А в буквально десяти километрах — уже Узбекистан, так что кому нужно в соседний Андижан — можно попасть и туда. 200 километров до границы Таджикистана, и примерно столько же — до Китая. Таково стратегическое и съедобное значение этого города! Как-нибудь я, думаю, поселюсь здесь на более долгое время и посвящу пару месяцев на изучение окрестностей, а отъедаться буду возвращаться в Ош.

Но сейчас я уже завершил свой маршрут и в Оше не задерживаюсь. Собственно, можно уже и выезжать из города. Теперь я спешу, так что не иду на трассу пешком, а пользуюсь локальным автобусом.

Интересно, что в Оше есть ещё и автобусы дальние, и даже сверхдальние. Они активно рекламируются: можно доехать на автобусе в Самару, Екатеринбург, Челябинск, Тюмень, Красноярск, Иркутск или даже в Читу! Безумное расстояние, шесть тысяч километров на автобусе или даже больше, в окружении мешков, сумок или ящиков с фруктами — сомнительное удовольствие, а может и вовсе прямо на мешках, как я ехал в Ош, но не одну ночь, а неделю в пути. Почему же есть такие услуги, и люди, пользующиеся ими? Не дешевле ли им ехать на поезде Бишкек — Москва, Бишкек — Новокузнецк и там пересесть на другие, российские, поезда?

А вот и нет, никак не дешевле! Ведь по поездам ходят менты, ищут иностранных граждан, а реально не совсем иностранных, а бывших соотечественников по державе СССР. Заглядывают в купе проводника — билеты ведь выдаются по паспорту — у кого там номер паспорта необычный или фамилия нерусская? Ага, место 44, гражданин, ваши документы! Запрещённого ничего не везёте? И идёт удручённый узбек (киргиз, абхаз) в купе проводников с вещами, а запрещённого ничего и нету, зато есть деньги, не внесённые в декларацию, или просроченная регистрация, или ещё что, — так что давай, брат, сойдёмся полюбовно. И приезжает на место назначения весь ощипаный, а в автобусе хоть и некомфортно, зато психологически приятнее, вокруг все свои, да и в стоимость проезда взятки уже включаются, подъезжает такой автобус к посту ГАИ, водитель сразу отстегнёт 500 или 1000 рублей «штрафа» за всех, всё равно оптом дешевле, чем каждого по одиночке будут трясти.

Но меня не прельстили суперавтобусы Ош-Чита, и я поехал на обычных местных сперва в Узгены, потом в Джалал-Абад, а там выловил последний вечерний автобус на Майли-Су, родину электрических лампочек. Вышел на развилке, где автобус сворачивал, и сразу повстречался мне КАМАЗ, идущий прямо в Бишкек. Его и застопил, и поехал привычным способом.

Ехали полночи, потом спали в кабине под Тогтогулом, а потом наутро долго-долго, медленно-медленно тащились на перевал. Товарищи! Помните, что КАМАЗ — машина надёжная, но на перевалах ОЧЕНЬ медленная!

Я решил ехать домой не через Бишкек, а через Талас. И другой дорогой проеду, и новые места посмотрю. Итак, я покинул КАМАЗ на таласском повороте и стал дожидаться машин, а дорога на Талас — грунтовая, и опять идёт через трёхтысячный перевал. Вокруг паслись лошади Сусамырской долины; пастухи сворачивали свои высокогорные юрты и готовились к осеннему переезду в нижние, более тёплые места.

Вскоре уехал я в Талас, — тёплый городок, похожий на большое село. Никаких особых достопримечательностей там я не увидел, хотя повсюду было написано, что Талас — родина некоего киргизского эпоса «Манас», которому как раз недавно исполнилось 1000 лет.

Из Таласа мне надо было доехать до Тараза, казахского города, в сов. годы именовавшегося Джамбул. Интересно, что множество маршруток идёт из Таласа в Тараз и далее на Бишкек — то есть соединяют киргизский областной центр с киргизской столицей длинным 400-километровым объездным маршрутом через Казахстан. Это официальные рейсы. Нелегальные маршрутки, идущие вдвое более коротким путём через перевалы, стоят дороже и официально запрещены (но они тоже есть).

А вот объездные маршрутки пилят через Казахстан, и вот как. Там на границе есть два автоперехода, один международный, а другой только для местных жителей. Оказалось, что маршрутки идут через местный переход. В результате на границе меня с позором высадили, и мне уже в вечерней темноте пришлось, сменив шесть локальных машин, ехать объездным путём на обычный международный переход, маршрутками не снабжённый.

Заход солнца. Токтогульское водохранилище.

Семья в деревне Кеньджилга.

Водитель Кабул и его друзья.

Киргизская юрта. Под Сары-Ташем.

Куча кизяка и банка из-под американского масла.

Таджикистан

Памирский тракт.

Дети в поселке Каракуль.

Ваханская долина. Семья.

Мазар — святое место.

Пограничная река Пяндж.

Афганистан

Крепость (до недавнего времени жилая).

Имам и его приятель, в селе возле Пули-Хумри.

А.Кротов и афганцы на обломках советской техники.

Город Мазари-Шариф. Голубая мечеть.

Женщины возле мечети.

Афганская газировка.

Средневековый пейзаж.

Юный афганец.

Старик на фоне предвыборного плаката.

Афганский предвыборный плакат.

Таджикистан

Тагараки. Юрта.

А.Кротов с пограничниками на перевале Ак-Байтал (4655).

2002 год. Влажное сонное утро. 28 января.

Я иду по зимне-весеннему Красноярску.

Сегодня на главном почтамте этого города мы наконец увидим друг друга. Мы — это участники очередной автостопной экспедиции Академии Вольных Путешествий.

Все, кто придут сегодня с рюкзаками на почтамт, собираются поехать в Эвенкийский автономный округ, в последний регион России, не изведанный ещё автостопщиками. Мы едем в посёлок Тура. Это селение находится в полутора тысячах километров к северу отсюда, отделено от больших городов болотами и тайгой, проезжаемыми лишь в зимнее время. И самое интересное, что этот посёлок, неизвестный большинству жителей нашей страны, является географическим центром России.

Сегодня мы посмотрим друг на друга. Интересно, сколько нас будет?

Потом разобьёмся на пары и уедем на Север.

Как известно, на начало 2002 г. из 89-ти регионов России оставался только один, никогда не посещённый автостопщиками — Эвенкийский автономный округ (88-rus). Он расположен в самом центре России, но весьма трудно достижим. Непроходимые болота, многочисленные ручьи и реки без мостов делают летнее передвижение на машине невозможным. Заехать сюда можно лишь с января по март по временной автодороге — зимнику.

Эвенкия очень велика. По площади она больше, чем Украина или любая другая европейская страна.[1] Но круглогодичных автодорог здесь всего 14 (четырнадцать) километров! На всей этой огромной территории проживает менее 20 тысяч человек, что и делает Эвенкию самой малонаселённой сушей Северного полушария.

Именно Эвенкийский АО, и его столица — посёлок Тура, расположенный в 1500 км к северу от Красноярска, и был объявлен целью очередной зимней экспедиции АВП. Технологии езды по зимникам были уже нами испробованы в зимней поездке (2000 г.) в заполярный город Нарьян-Мар, которого тогда достигло 18 человек. Здесь, однако, ожидались бóльшие трудности: холод до -50 °C и ниже; малый поток машин (до нескольких в неделю); поголовное пьянство ещё оставшегося кое-где местного населения.

Из Красноярска до Туры может быть три зимних пути. Первый путь, самый короткий: через Енисейск — Байкит. Второй: через Канск — Богучаны — Байкит. Третий, более длинный: через Усть-Илимск — Ванавару. Каждый год, обычно в декабре, один или два трактора расчищают одну или две из этих дорог; возникает один или два зимника, по которым с Большой земли в Туру завозят топливо и еду. Зимники держатся с января по март. В июне, по большой воде, в эвенкийские посёлки заходят по рекам баржи с продуктами и топливом. В остальное время года все 20 населённых пунктов Эвенкии превращаются в оторванные от мира “острова”, с редким воздушным сообщением.

От порога своих домов и до Красноярска все ехали автостопом порознь и наконец увиделись 28 января 2002 г. на Красноярском Главпочтамте. Там и был объявлен фактический старт Великой экспедиции. Участниками её были:

1) Сергей Березницкий (г. Москва), тот самый, кому спустя полтора года удастся покорить африканскую страну Сомалилэнд.

2) Аня Бухарова (г. Москва), редкая самоходная женщина, первая дама, достигшая автостопом Туры; последовательница В.Шанина.

3) Антон Кротов (г. Москва), автор этих строк.

4) Женя Лохматый (г. Красногорск Московской обл)., специалист по промышленному альпинизму, самый старший из участников поездки (лет тридцать ему было). Лохматый достал где-то в Красноярске целую пачку предвыборных календариков с портретом некоего мужика (это был известный в крае Александр Усс) с подписью: “НАМ ЗДЕСЬ ЖИТЬ!” Этот календарик он вешал всюду, где мы застревали в пути.

5) Костя Савва (г. Москва), побывавший ранее в Канаде и ином буржуазном мире; самый затяжной участник поездки: выехав из дома в январе 2002 г., он появился в Москве только спустя 5 лет, в декабре 2006 г.! Единственный обладатель палатки.

6) Полина Кулешова (г. Москва), вторая затяжная путешественница. Возвращаясь из Эвенкии, она встретила К.Савву и также загуляла в Якутии и Чукотке на долгие годы.

7) Илья Саплин (г. Воронеж), участник многих самоходных походов; почему-то не имел спальника, бахил и других приспособлений для защиты от холода.

8) Митя Фёдоров (г. Москва), участник поездки в Таджикистан 1999 г., провожавший нас до Акабы (Иордания) во второй Африканской Экспедиции 2000 г.; участник массовой поездки в заполярный город Нарьян-Мар (2000 г), иллюстратор книги про ту поездку (см. его картинки в книге “Полярное сияние”).

9) Таня Яшникова (г. Москва), редкая активная женщина, ездившая по России, Европе, в США и др.; автор сочинения “Безопасность женского автостопа” (см. в книге “Сборник АВП-2003”).

10) Костя Абрамов, житель г. Волжский Волгоградской обл., тот самый, который спустя полтора года поехал в Турцию и Грецию на “банановые заработки” с чеками “Американ экспресс” в кармане. См. в настоящем издании в начале повести «Третья Африканская экспедиция».

11) Маша Некрасова и

12) Руслан Осипов, также жители города Волжский, туристы-велосипедисты, устраивавшие автостопную лекцию в своём городе весной 2002 года. Впоследствии нашёлся и последний участник экспедиции:

13) Саша Казанцев (г. Москва), участник поездок в Африку (1999), в Нарьян-Мар (2000), побывавший в Европе, США и других странах. Он пропустил красноярскую стрелку и влился в наши ряды неожиданно для всех.

В Туру собиралось очень много людей. Пожалуй, это была последняя большая экспедиция АВП с обширной рекламой и со свободным участием. Провести месяц в зимней Сибири собиралось почти 30 человек! Я вовремя приостановил рекламную деятельность и правильно сделал. От Москвы до Красноярска не было обозначено ни одной промежуточной стрелки, и вписки всем желающим тоже не раздавались. Это помогло отсечь тех, кто желал не серьёзной зимней экспедиции, а весёлой массовой халявы. И хорошо: поехало бы 30 человек — до лета бы торчали на трассе.

Итак, по счастью, в Красноярске нас было всего лишь тринадцать; 4000 километров до места стрелки каждый ехал, как хотел.

В Тюмени была организована лекция для автостопщиков. Из них мне были знакомы Андрей Кутузов (устроитель лекции), Александр Иванов и другие граждане. А.Иванов — самый известный тюменский автостопщик. Он побывал в заполярном закрытом городе Ямбург, а также (уже после описываемых мною событий) в Чечне, в Афганистане и в других местностях.

В день моего прибытия в Тюмень мне почему-то не везло с автобусами — контролёры просили с меня тройную цену за провоз рюкзака. Конечно, рюкзак у меня большой, 140-литровый, я в него набил немало тёплой одежды и книг, — но не вдвое же больше меня!

За три дня в городе мой рюкзак похудел совсем немного, но теперь, когда я выезжал на Омск, рюкзак уже никто не считал за багаж. Видимо, была пройдена невидимая тонкая грань, разделяющая платный багаж и бесплатно перевозимую ручную кладь. Интересно, что вместе с рюкзаком и я сам приобрёл свойство бесплатного проезда в автобусах г. Тюмени.

Один автобус меня вывез из города; ещё пара машин в предрассветном сумраке, и вот меня подбирает супер-дальнобойный автобус Тюмень — Абатский. Сей «Икарус» идёт прямо до границы Тюменской области, правда, очень медленно, заезжая во все города.

Водитель оказался фанатом автостопа и взял меня не то что спокойно — с нежностью! Расспрашивал обо всём. Километров через сто встречный «Икарус» посветил фарами. Это означало: впереди, на трассе, автобусные контролёры! Другой водитель бы высадил, избавился от безбилетного попутчика. Более того, часто водители вообще не берут, имея лишь смутное предчуствие, что контролёры возможны… Этот поступил иначе. Выдал мне самый маленький билет за 10 руб. (при стоимости проезда 300); действительно, вскоре на занесённой снегом обочине увиделась белая машина; вышли двое, застопили наш «Икарус», вошли в салон проверять билеты.

— Все с кассовыми, один до Дыркино, — объяснил водитель, и контролёры, удовлетворённые проверкой, вышли. Поехали дальше, водитель был рад, как перехитрил контролёров. Билет за 10 руб. я водителю вернул: вдруг потребуется провезти ещё кого-нибудь?

Коротки дни зимы, — не доезжая Абатского, я забеспокоился: уже начало темнеть. До Омска ещё пол-дороги, а уже вечер! Мне же надо успеть на вписку! Чего ради я сел в такой тихоходный автобус? Впрочем, на нём не было написано «Тихоходный», и я попал как бы нечаянно. Расставаясь с водителем, подарил ему книжку "Полярное сияние"; водитель выгрузил пассажиров и ушёл ночевать в Абатский: обратный рейс он совершит завтра. А я остался на холодной трассе в полутьме, и — о радость! — застопился "УАЗик".

— Мы тоже в Омск, — отвечали жители «УАЗика», — а штраф кто платить будет?

— А какой штраф? — в свою очередь поинтересовался я.

— Сто рублей.

— Если один раз, то можно, а если штрафовать будут часто, то высадите меня.

На том и договорились. В УАЗике оказалось несколько мешков картошки и интеллигентная сельская чета — муж с женой из посёлка Усть-Ишим Омской области! Давно мечтал там побывать, но пока не выбрался, зато вытащил из поселян всю информацию о дорогах и местности. В 1999 году в Усть-Ишиме построили мост, зато закрыли аэропорт; дороги относительно хороши, но в Омск они ездят через Тюменскую область: так короче.

— В 1970 году асфальтовых дорог в Омской области было всего чуть-чуть. Из Омска в нашу сторону было всего 50 км до Любинки. Дальше никакого асфальта не было — и никогда не провели бы, если бы нефть не нашли. У нас тогда знакомый скотоперегонщиком работал. С Усть-Ишима месяц гнали стадо на мясокомбинат в Омск. А обратно на самолёте. За лето он два раза успевал так сходить. А теперь с дорогами лучше; можно проехать и на Тобольск, но только зимой и летом в сухую погоду.

Самое интересное, что ехали они в тот же квартал Омска, что и я!

Таким образом, у меня исчезала надобность ждать полуночный городской транспорт на улицах зимнего города, и я оказывался прямо на Зелёном проспекте, где живёт мой давний друг Малышев Дмитрий — к нему мы заходили ещё в 1996 году, по дороге в Магадан.

…С жителями Усть-Ишима расстались друзьями.

Спасибо Дмитрию за вписку; на этот раз я не планировал задерживаться в Омске и покинул его на следующее утро. По пути заехал в центр, на Омскую картографическую фабрику. Думал посмотреть цены, найти что-нибудь дешёвое, и на обратном пути из Туры прикупить. Однако, все карты и атласы омского производства на фабрике стоили дороже, чем в Москве, и я отказался от затеи.

На южной оконечности Омска, на его длинной, недавно построенной объездной я оказался в середине дня. Постоял немного и уехал до поворота на нелюбимый мной посёлок Чаны. Помню, как в прошлый свой путь, двигаясь в Таджикистан, застряли мы с Митей Ф. на повороте на посёлок Чаны. Тогда мы простояли часа три-четыре, плюнули и пошли в сторону посёлка, автобусом достигли соседнего Барабинска и далее — на электричках. С нами тогда был Миха Кошелев, тоже застрявший. Тогда Чаны нам не понравились, и вот опять, пару лет спустя, я вновь торчу на этом повороте на Чаны! Стемнело.

На автозаправку заехала фура с турецкими номерами. Чудно! От удивления я забыл весь турецкий язык, подхожу, спрашиваю на арабском: Салам алейкум! А вы на арабском говорите?

— Да, — удивлённо отвечает усатый водитель.

— Куда едете?

— В Новосибирск…

— Можно с вами?

— Нельзя… Начальство, полиция голову оторвут, нельзя…

Нельзя так нельзя. Ушёл в ночь. Турка оставил в сомнениях: это же надо, в России, в заснеженной Сибири, ночью, в 6000 км от Турции, кто-то бородатый на заправке подошёл и спросил его — нет бы по-турецки! по-арабски!

Всю жизнь будет гадать. А мне тут же повезло. Две новенькие «Волги». Останавливаются. Внутри — связисты, готовят оптоволоконную линию связи вдоль всего Транссиба. В Новосибирск? Нет проблем, поехали!

И по замёрзшему шоссе, навстречу пурге, распихивая лёгкие снежинки мощным светом фар, полетели! 140 километров в час! В Новосибирске мы были в полночь.

— Куда закинуть?

Так как идти на вписки в такое время было поздновато, я попросил закинуть меня на ж.д. вокзал, где и проспал до утра. Связистам оставил пару книжек, информацию про АВП.

Туман зимы над ночной дорогой.

Жители Новосибирска звали меня заранее, обещая устроить мне целых две лекции: в турклубе и в Университете. Не буду сильно пинать устроителей, но всё же скажу, что объявлений повесили совсем немного; мало было и слушателей. На одной из этих лекций удачно появилась Полина Кулешова, — она тоже ехала на стрелку в Красноярск и далее на север.

Остановился у Стаса Федосеева. Бывший организатор бывшего новосибирского автостоп-клуба, а сейчас весьма цивильный человек, живёт он в Академгородке.

На другой день моего пребывания в Новосибе в город и на вписку прибыл Саша Сергеев, житель Нижнего Новгорода, с которым мы вместе и стартовали из Москвы.

К сожалению, несмотря на относительно тёплую зиму в Центральной России, — Саша успел простудиться и заболеть по дороге, из-за длительной езды в машине с открытым окном. Сейчас он кашлял, температурил, и хотя и обещался вскоре выздороветь, — но всё же в результате он в Туру не поехал. Об этом будет ещё сказано ниже.

До Барнаула поехали поездом, ибо мой друг тов. Саша ещё не полностью выздоровел. Ранним утром 25-го января мы были в Барнауле.

Нас пригласил в сей город Князькин Артём, руководитель клуба «БЛАСТ» (Барнаульская Лига Автостопа), который тогда действовал в Барнауле. Удивительно, но этот клуб даже удалось официально зарегистрировать. Для клубных нужд в Барнауле снималась целая трёхкомнатная квартира. В некоторые вечера там проводились лекции БЛАСТ, в другое время она пустовала; туда поселили и нас.

Сегодня вечером барнаульцы обещали собрать людей на лекцию по автостопу. На неё мы и приехали, а пока было утро, мы с Сашей спали, ели, пили чай в упомянутой клубной квартире.

Лекция по автостопу была чрезвычайно малолюдна. Барнаульцы объясняли это нежданно нагрянувшим Днём св. Валентина, но истинная причина была другая — малое число развешанных объявлений. Пришло всего человек десять. В том числе мы с Сашей Сергеевым, пригласившие нас БЛАСТовцы и пара журналистов-телевизионщиков, вскоре показавших нас по своему Алтайскому ТВ.

…На другое утро мы с Сашей вышли на трассу, ведущую из Барнаула на север. Желали выехать на новую дорогу "Алтай — Кузбасс", открытую около года назад. Эта новая дорога, соединяющая Алтайский край и г. Кемерово, ответвлялась от основной магистрали Барнаул — Новосибирск километрах в семидесяти к северу от Барнаула.

Радовался я, что вот сейчас прокатимся по новой дороге, — но радость эта была кратковременной. Товарищ Саша, простуженный ещё по дороге в Новосибирск, совсем расколбасился. Поэтому поехали обратно в Новосибирск. Грустный Саша приобрёл билет до родного Н.Новгорода, а я — поскольку время уже было вечернее — также воспользовался услугами ж.д. транспорта и уехал на другом поезде в Красноярск, где встретил остальных участников экспедиции, перечисленных выше.

28 января тринадцать разноцветных людей вышли на трассу, в сторону Лесосибирска и Енисейска. Эти города находятся примерно в 300 км к северу от Красноярска, и хорошие дороги там кончаются. Намеревались за сегодняшний остаток дня добраться до сих городов, а завтра перейти на другую сторону Енисея и изучать зимний путь.

Для верности мы заранее прозвонились по телефону в дорожный фонд Эвенкии и узнали, что зимник через Усть-Кут и Ванавару пока не пробит, и единственный путь, годный для нас — это через Енисейск, Епишино, Северо-Енисейск и Байкит. Назначили местом встречи Главпочтамт пос. Тура, в полдень каждого дня, по мере прибытия.

Последователям, которые тоже хотят посетить Туру или другие дальние посёлки, доступные лишь по зимникам, — не лишне было бы узнать заранее расположение этих зимников. Они не всегда постоянны год от года. Закажите телефонный разговор с местной администрацией того посёлка, куда вы едете (или с Дорожным фондом, или с ГАИ, если это крупный посёлок или город). Вам подскажут, каким путём можно доехать до них. Ехать, не знаючи — не мудро: можно застрять на несколько дней в таёжном тупике на 50-60-градусном морозе, не зная, что все проходящие машины идут только на пять километров, на лесоповал, а сплошного зимника нет…

Через год после нашего покорения Туры так обломались некоторые товарищи. Поехали тоже в Туру, но заранее не позвонили в Дорожный фонд, а ведь могли бы узнать, что зимник, по которому они собирались ехать, не расчищен. Так они проехали полпути и вернулись. У нас же всё было лучшим образом.

Ночь завершилась, и товарищ Саплин, придя с телеграфа, разбудил меня. Мы вернулись в центр городка, по которому столь долго бродили вчера. Идти на переправу пешком или ехать на автобусе? Бросили монетку и дождались автобуса. В половине девятого утра мы были уже на переправе.

Зима 2002 года оказалась аномально тёплой (по сравнению с предыдущей). От Красноярской ГЭС вниз по течению вообще не было льда километров на двести. Здесь лёд уже был, но хилый. Ледовая дорога, ограждённая железными кольями, окружённая лужами, обложенная справа и слева штабелями досок, выглядела очень подозрительно. К переправе через Енисей допускались только лёгкие машины (тонн до десяти) и пешеходы.

Помнится: пять лет назад, в мае 1997 года, мы (автор этих строк в компании с Олегом Моренковым и местными пьяницами) переходили по остаткам льда тающую реку Обь, по колено, а то и по пояс в воде, под палящим солнцем, нагревшим майский воздух примерно до 10 градусов тепла, за несколько часов до ледохода… А сейчас — январский Енисей был надёжнее майской Оби, и мы с Ильёй «всухую» перешли на правый берег, и даже сфотографировали стоящую у переправы будку — как нам сказали, "Не снимайте! Военный объект".

На правом берегу мы нашли деревянно-барачный посёлок Епишино. Трасса на Северо-Енисейский была известна всем местным жителям. Начиналась она, по их словам, около некоего кафе «Эльдорадо». В десять утра мы были уже там.

Спешу рекламировать: кафе «Эльдорадо» — последнее цивильное едалище на этом маршруте. Здесь наслаждаются благами цивилизации водители и автостопщики, уходящие в Северо-Енисейский район или возвращающиеся оттуда. Вкусно, и, на удивление, дёшево! Имеется бесплатный кипяток и хорошее отношение к посетителям. Заказали кипяток и открыли банку килек.

Помимо нас с Ильёй, — в «Эльдорадо» уже находилось трое автостопщиков — но, увы, не нашей экспедиции. Это были местные мужики, мечтающие попасть в Брянку (посёлок в 150 км к северу). Автостопили они ещё со вчерашнего дня. Техника их автостопа была пассивной: сидели в кафе и ждали, что попутные водители заглянут в кафе тоже.

А мы вышли на трассу. Поворот на Северо-Енисейский. Справа и слева — обснеженные бараки. Вдали непонятное здание с российским флагом. То и дело мимо проходят молчаливые одинаковые люди — оказывается, стопщики. Все одеты в чёрные ватники и шапки-ушанки, с надписью «ИК» на спине, без вещей. Встают на дорогу и южнее, и севернее нас, и, нарушая все правила приоритета, потихоньку разъезжаются. На старых-старых "Уралах"-лесовозах, без номеров, с перекошенными колёсами, с облезлой трафаретной надписью "Приказ: пассажиров не брать!" Есть и ещё один вид машин — «УАЗики» с людьми в зелёной форме, проезжают, не останавливаются. Причём одни и те же, ездят туда-сюда. И лесовозы — или одни и те же, или все одинаковые, проезжают с каменным лицом, нас не берут, берут только тех, серых, одинаковых.

А мы разные. И мы не одни: вот недалеко от нас обосновались трое наших волгоградцев. Тоже никак не уедут. Подложили под ноги доски (пиломатериалы здесь — без проблем). Стоим, топаем, прыгаем на них: хоть мороз и невелик, но стоять без движения — прохладно. Час стоим, два стоим, день стоим, уже вечереет, автостоп не продвигается, а чёрные одинаковые стопщики уже возвращаются обратно на одинаковых машинах без номеров. Мы недовольны!

Когда совсем стемнело, мы (уже впятером) вернулись в "Эльдорадо".

Нужно устраиваться на ночлег! «Эльдорадо» закрывается на ночь; пошли по посёлку. Вот хороший сарайчик, постучим сюда… какое-то объявление…

Не вписали. Попытались обрести приют в гараже, на складе и в пожарной части. На каждой «вписке» мы видели людей в зелёной форме, но решить наши проблемы они не могли:

— По поводу ночлега — обращайтесь только к начальнику колонии!

"Штаб" колонии, оказывается, находился там, где мы утром с удивлением лицезрели маленький российский флаг. Подойдя ближе, мы увидели в свете прожекторов не только флаг, но и табличку с надписью "Флаг поднят в их честь" (но в чью именно честь, указано не было). И тут же — какие-то производственные показатели. Доска почёта, стало быть. А вот список нарушителей режима, переведённых с бесконвойного на более строгий режим содержания.

— Начальника колонии нет, он на лесоповале, — услышали мы. — А что вам нужно?

Узнав, что нам нужно переночевать, зелёные начальнички рангом пониже собрали целый консилиум. В посёлке имелась гостиница (для приехавших на свидание родственников), но, как волгоградцы уже узнали, ночлег в ней стоит 50 руб. и происходит тоже только с разрешения начальника колонии. В результате долгих переговоров нас поселили-таки в эту гостиницу за 100 рублей на всех.

Гостиница представляла собой длинный одноэтажный барак. Помимо нас, там был всего один постоялец, пожилой человек (наверное, приехавший навестить своего сына или ещё какого родственника, отбывающего срок; я не стал уточнять). Вообще, здесь хорошая колония, свободно ходишь себе, ездишь автостопом на лесоповал; свежий воздух; только со вписками туго. Завтра будем стопить у кафе «Эльдорадо»: здесь, на необозначенной «лагерной» территории, автостопом ездят только заключённые, а свободные никому не нужны.

Скрипучие дощатые полы; железные кровати; один чайник на гостиницу; туалет и ванная в конце сумеречного скрипучего коридора. Я пошёл мыться. Навстречу мне — огорчённый сухой волгоградец с полотенцем и мылом в руках.

— Здесь помыться невозможно: только очень горячая вода!

Пошёл проверять. Точно: из трубы шла не просто горячая вода, а кипяток!

Тот же самый, который в батареях. Здесь только одно водоснабжение, отопление и умывание вместе. Тоже разочарованный, иду в «нумер». Навстречу — дед.

— А холодная вода — это снег, — надоумил он меня.

Всё оказалось так просто! даже слишком просто. Набираю миску снега (этого добра на улице достаточно); смешиваю с кипятком — и вот она, водичка любой температуры! Вскоре после меня передовой технологией воспользовались и прочие автостопщики.

Мы легли спать впятером, а проснулись всемером! Нашего полку прибыло: проявились Митя Ф. и Саша Казанцев.

Явление Казанцева, как всегда, было неожиданно. Как читатель знает (см. повесть “Полярное Сияние”), в прошлой зимней поездке в заполярный город Нарьян-Мар Саша опоздал на стрелку в Сосногорске и поехал один, неведомым никому путём по льду Печоры, и благополучно достиг цели. Сейчас он тоже почему-то хотел приехать на стрелку (в Красноярск) не 28-го, а 29-го. Но по ошибке прибыл раньше, успел скататься в Енисейск (ночевал в храме за день до нас!), и, возвращаясь в Красноярск как бы на стрелку, встретил случайно Митю Ф., ехавшего уже со стрелки. Развернулся и поехал с ним опять в Енисейск.

Мудрецы пытались уехать в ночь, но ночной автостоп оказался ещё хуже дневного. Случайно и встретились в гостинице. Митя лёг спать в проходе, а Казанцев — под кроватью, на которой уже спал один из волгоградеров.

Итак, настало утро. На вчерашние места уходить не стали — довольно там уже проторчали! Чтобы не смешиваться с колониальным населением, решили занять такие позиции: 1) Митя и Казанцев — на переправе через Енисей, 2) мы с Ильёй — у кафе «Эльдорадо» (очень кстати, ибо поднялся ветер и похолодало), 3) волгоградцы — на самом повороте на С-Енисейск. И вскоре процесс пошёл — двое из них куда-то уехали; нас осталось пятеро.

А нам остальным… Не прошло и двух часов, как к «Эльдорадо» причалил волшебный оранжевый "КАМАЗ"-вездеход, вахтовка, везущая геологов-сейсмологов на нефтяные изыскания, на север, в далёкую Эвенкию!

В кабине вахтовки уже ехали три человека: Большой начальник, Начальница и ещё кто-то. В кузове, на мягких сиденьях — четыре экземпляра небритых геологов и ящики с барахлом. Ехала эта новая машина из татарского города Бугульма в эвенкийский посёлок Ошарово — то есть более чем 4000 километров!

Начальство, пообедав в кафе, раздобрело ("А мы с самой Татарии едем! могли бы вас и раньше подобрать!") и вахтовка приняла в себя всех нас!

А стало нас уже не пять, а восемь! К нам, оставшимся пятерым (Кротов, Саплин, Митя Ф., Казанцев, Руслан-волгоградец) неожиданно подбежали ещё трое: Женя Лохматый, Аня Бухарова и Костя Савва. Эту ночь они благополучно провели в Енисейске у человека по имени Петрович, и, перейдя на правый берег, удивлённо сели в стоящую — как бы для них! — оранжевую машину. И мы поехали!

Итак, после некоторого ожидания мы уехали в одной машине ввосьмером — в одной новой, быстрой, мягкой и тёплой машине! Вперёд, на север, в Эвенкию! ура! ура! ура!

Было необычайно тепло — чуть ниже нуля градусов, снег падал хлопьями и откладывался на ветвях деревьев. Дорога была узкая — шириной в одну машину. Ветви деревьев чудесно нависали над дорогою, и над всем этим висела в небе большая розовая луна. Пару раз, когда машина останавливалась, мы вылезали и лицезрели эту удивительную картину.

Очарованные зимним лесом, мы так точно и не узнали, как проходит зимник. А оказалось, что машина свернула с главного «магистрального» зимника на шестнадцать километров и пока мы дремали, прибыла в эвенкийский посёлок Куюмба. Мы это обнаружили уже тогда, когда нас всех разбудили. А было часа три ночи. Куюмба, однако! Пора выгружаться из машины.

С удивлением вытащили рюкзаки на мягкий насыпавшийся снег посреди спящего эвенкийского посёлка. Попрощались с водителями и поблагодарили их. Светает здесь поздно, и вот красота: справа и слева — лес, снег, снег, свет луны и звёзд, и мы вот идём — и, идучи, греемся. Водители встречного УАЗика, единственного попавшегося по дороге, решили, что мы сошли с ума. Подарили нам канистру солярки. Идти было не холодно — погода была аномально тёплая для этих мест, градусов десять мороза. Через два-три часа мы вышли на какое-то пересечение не то дорог, не то просек.

Машин не было ни в одну из сторон, указателей также в этом зимнем лесу не было. Развели костёр прямо на дороге (при помощи подаренного горючего) и расположились у костра в ожидании рассвета, а также каких-либо машин — не уехать, так хотя бы спросить.

Через несколько часов, уже в светлое время утра, появился встречный Урал-бензовоз. Он остановился от удивления: ещё никогда этот отдалённейший лесной перекрёсток не видал автостопщиков! От его водителей мы и узнали, что наш перекрёсток не совсем наш, а нам нужно пройти ещё два-три-четыре километра направо, до пересечения с главным «магистральным» зимником на Байкит.

Митя Ф., в этот момент, решил покинуть нас, его неожиданно одолела тоска по дому. И он направился в противоположную сторону. Как он сообщил потом, он соскучился по любимой девушке. Вот что делает с людьми любовь! Вскоре он на ней женился, а через год развёлся. Мы же тем временем остались на зимнике, нас теперь было семеро.

Бодро топаем по снежной колее в сторону «главной дороги»!

И вскоре — успели даже вспотеть — вот она, трасса на Байкит! Она весьма оживлена. Каждый час в светлое время суток здесь проходит пара “Уралов”-бензовозов. Конечно, только зимой: летом тут непроходимые болота, да и на реках нет мостов. Итак, разбившись на пары, занимаем лучшие места на заснеженной дороге, хотя все места здесь “лучшие”: останавливаются абсолютно все машины, включая встречные. Договорились встретиться в Байките.

Первым уехал замерзающий Илья Саплин, затем тройка — Савва, Аня и Казанцев, затем взяли Руслана из г. Волжский и напоследок — мы с Женей Лохматым. Всё на бензовозах.

Водитель на зимнике — он же охотник. Ехал, увидел птиц — остановился, достал ружьё — подстрелил! И дальше в путь. Здесь такая хорошая дорога, что может пройти даже легковой УАЗик. На исходе светового дня (около 16 часов) — переезжаем по льду Подкаменную Тунгуску и прибываем, один за другим, в посёлок Байкит. Так рано, а северный зимний день уже завершается красивым закатом. Выгрузились из машин в одном месте и почти одновременно.

Байкит — один из трёх райцентров Эвенкии — редкий оазис цивилизации на сотни километров вокруг. Население порядка четырёх тысяч человек. Дома по пояс завалены снегом, заборы все под снегом, на крыше всех зданий, деревянных туалетов, бань и сараев — полуметровые снежные шапки. Почти все дома одноэтажные, деревянные. Почти ничего здесь не производят, только немного нефти добывается под Байкитом (тогда это были отделения известной компании “Юкос”). Компания “Юкос” подкармливала население Эвенкии (всякие компьютеры в школы, телефон, небольшие деньги доплачивала местным бюджетникам), а взамен этого имела своего человека во главе округа — губернатора Б.Золотарёва.

Итак, в самом Байките ничего не добывается, зато тут есть заправка, пост ГАИ (он же магазин, и всё в одном вагончике), а также скрипящая двухэтажная деревянная гостиница “Эвенкия” (туалет во дворе, в коридоре электроплитка с одной работающий конфоркой, лестница на второй этаж крутая, почти вертикальная). Стоимость житья — 30 рублей с человека, но нас поселили бесплатно, по инициативе Ильи Саплина, прибывшего туда первым (заплатили лишь одну “тридцатку” на всех). Спасибо администратору гостиницы! Также в Байките есть баня, почта, телефон, аэропорт (рейсы в Туру и в Красноярск), ещё несколько магазинов — все торгуют одинаковыми завозными продуктами по одинаково высоким ценам (вдвое дороже, чем в Красноярске). Говорят, где-то в городе есть Интернет, не то в администрации, не то в школе. Цивилизация! По улицам ползают редкие машины-УАЗики с номерами “88-RUS”(Эвенкийский автономный округ).

1 февраля встали в семь утра. Аня просыпалась дольше всех, но всё же и ей это удалось. Поблагодарили сторожиху гостиницы и потратили целый час, выбираясь из посёлка. Байкит стоит в долине Подкаменной Тунгуски, а наша трасса сразу забирает круто в гору. Идём вверх, одетые тепло, обливаемся потом, пока наконец не доходим до городской свалки (весь мусор завален снегом на метр). За нею — удобное место для ожидания машин. Но их почему-то не видно.

Последний 500-километровый участок дороги — наиболее сложный. Сначала 130 километров нет ни одного населённого пункта, до деревни Суринда. После Суринды — незначительного оплота цивилизации — уже 350 километров без единого жителя, до самой Туры.

Вот стоим на трассе — навстречу, из Туры, едет большой гусеничный трактор. С прицепом-санями. Даже два прицепа: бочка горючего и второй прицеп в виде будки-домика, и там же дрова, топор и всё для жизни. Останавливается, из трактора выглядывает удивлённый, обросшей седой щетиной, тракторист.

— Куда едете? — спросил он нас.

— В Туру!

— А я только что оттуда! Ездил из Байкита в Туру, теперь возвращаюсь обратно!

— И долго ездили? — спросили мы, ожидая ответа: ну, три дня, неделю…

— Да нет, недолго. Месяц туда, месяц обратно.

МЕСЯЦ?? Пятьсот километров туда, пятьсот обратно — итого ДВА МЕСЯЦА!!

Да, месяц до Туры для трактора — это нормально, ведь он не просто едет, он ещё и расчищает дорогу, и спит каждую ночь в своём домике — всё своё вожу с собой. Но всё равно, МЕСЯЦ? 15–20 километров в день? Ну и дорога!

Утром ещё раз оглядели комнату, где ночевали. Типичный «красный уголок». Таблички-заголовки: «пропагандист-политинформатор», «Профсоюзная жизнь», «Народный контроль», «Ветераны труда», «Передовики производства»… Одни заголовки, самих передовиков не осталось. Также пустые "Новости культуры" и "Новости науки" (хотя, как известно, наука победит!) На стенной картине — урод, голый мужик, с огнём в руке, летит в космосе среди звёзд и планет. Любили в советском искусстве (да и вообще в искусстве) голых людей; половина героев войны у нас (в скульптурном исполнении) голые. И этот мужик — ну как он в космосе без скафандра? и как огонь горит у него, там же воздуха нет? сплошное надувательство. И голова Ленина на противоположной стене.

Но долго рассматривать красное убранство нам некогда. В восемь утра должно появиться начальство, и мы, поблагодарив рабочих, своевременно покидаем свою первую туринскую вписку. На улице — крепкий утренний мороз. Перебираемся на почтамт — он пока закрыт, но в его отапливаемом тамбуре можно стоять и ожидать открытия.

Сегодняшний день провели в поисках постоянной вписки. Попутно узнали о существовании многих местных учреждений и посетили часть их. Дорожный фонд, администрация, редакция газеты "Эвенкийская жизнь", главный ДК, несколько магазинов, управление жилищно-коммунального хозяйства и прочие конторы находятся в Туре недалеко друг от друга. Да и вся Тура компактная. Если бы не мороз, можно было бы ходить туда-обратно хоть целый день; а так много не походишь — замерзает нос и появляется мечта о нахождении тёплого жилья.

И такая мечта исполнилась! Столица Эвенкийского АО, посёлок Тура, предоставила нам отличное жилище. Это был деревянный двухэтажный "Дом матери и ребёнка", стоящий на главной улице возле ДК. Дом находился в стадии ремонта; матери и дети там не проживали; был лишь круглосуточный сторож алкогольно-эвенкийской национальности и десяток грузино-узбекских рабочих, уходивших на ночь. Одна из комнат этого дома и стала нашей базой на эти дни; мы расстелили коврики и спальники; в другой комнате была электроплитка; температура во всём здании держалась плюсовая; так что Лохматый прицепил календарик "Нам здесь жить", и мы начали жить в Туре.

Холодное утро — минус 52 — вызвало сгущение над Турой пара из всех местных котельных. Ветра нет. Далёкие дома и пейзаж почти не видны из-за этого смога. Удивительно, что смог бывает не только в крупных городах, но и в столь небольших населённых пунктах!

Четверо из нас — Казанцев, Лохматый, Аня и я — отправляются сегодня на изучение свойств аэропорта «Горный» (двое других остались в Туре). До аэропорта всего 14 км, но никакого общественного транспорта нет. В надежде на автостоп мы пошли на трассу — единственную круглогодичную дорогу Эвенкии. По дороге сфотографировались около единственного здесь почти «цивильного» указателя:

Когда вышли на большую дорогу — тут я замечу, что двое из нас, Лохматый и Казанцев, не одели бахил на свою обувь; Лохматый поленился, а Казанцев вообще не имел бахил (как "экстремал"). И перчатки у него были дырявые, и дырки заклеены скотчем. Мы на это не сразу обратили внимание (я думал, только Саплин такой был у нас). Но когда оказалось, что аэропорт «Горный» — не Шереметьево-2, и машин туда просто нет — тут-то мороз -52ºC и стал проникать во все щели… Через час двое наиболее замёрзших «экстремалов» уехали-таки на бензовозе, и на морозной трассе остались лишь мы на пару с Анечкой Бухаровой; редкие проезжающие мимо машины останавливались нам, но ехали лишь в два близлежащих пункта: на мусорную свалку и на кладбище.

По счастью, ещё через час нашего стояния некто из местных подсказал нам, что в трёхстах метрах от нас на север находится… выездной пост ДПС! Пошли туда, и вскоре, с трудом расклеивая облепленные сосульками ресницы, увидели этот вожделенный вагончик. На нём и впрямь было написано «ДПС», из трубы шёл дымок, а внутри сидел мужик — не ГАИшник, а из охотнадзора, — смотрел телевизор и топил печку. Нас он принял радушно. Закрыли дорогу на шлагбаум и принялись снимать твёрдые от холода шарфы и варежки. Всего мы проторчали два часа на пятидесятиградусном морозе, но в сибирском сухом и безветренном климате это, по счастью, не привело нас ни к каким вредным последствиям.

Пока мы грелись, сохли, пили чай и смотрели телевизор, — машины время от времени появлялись и бибикали в шлагбаум. Выходя, я узнавал, что все они, как и ранее, направлялись на свалку или на кладбище. Сегодня — мусорно-похоронный день! Нам удалось выведать, что сегодня будет спецрейс (грузовой самолёт с Красноярска), и машины поедут в аэропорт к моменту его прилёта.

И вот наш автостоп увенчался успехом! Нас подобрала самая крутая в Туре машина с конусом на крыше (вероятно, сирена), машина, на которой возят самого губернатора Золотарёва. За рулём сидел его заместитель. Мы с Аней попрощались с гостеприимным представителем охотнадзора и вскоре были у врат аэропорта "Горный".

14-километровая трасса Тура-Горный зимой очень красива. Поднимается вверх и вверх, оттуда и название аэропорта — Горный. Если Тура вся в тумане и копоти котельных — там, наверху, всегда ясно. Поэтому там и было выбрано место для аэропорта. Справа и слева от дороги — ёлки, облепленные снегом, безжизненный холодный пейзаж, как на другой планете. Дальше за Горным на север начинается опять зимник, ведущий в северные удалённые посёлки.

Сам аэропорт — небольшое здание, даже два здания — новое и старое. Около нового здания — маленькая труба маленькой котельной, хороший знак, значит, аэропорт отапливается. Старое здание, с выбитыми окнами, стоит в стороне, всё в инее. Лётное поле тут же рядом; мы въезжаем на лётное поле, никто не охраняет. Солнце медленно заходит в направлении леса. За нами на поле проникают разные другие машины, числом около пяти.

В аэропорту нет буфетов и магазинов, нет там и постоянного, круглосуточного терминала. Каждый день, к явлению самолёта, в Горный приезжают на своих машинах все сотрудники аэропорта, пассажиры, а также встречающие и отправляющие груз. Бывает даже маленький вахтовый автобус. Самолёт из Красноярска бывает двух видов — пассажирский и грузовой «спецрейс»; оба они летают почти ежедневно. Прилетают во второй половине дня, и вскоре отправляются обратно. Проводив самолёты, все грузо-пассажиро-самолёто-получателе-отправители садятся по машинам и уезжают в вечернюю Туру, оставив скучать на ночном морозе здание покинутого всеми аэропорта.

Авиастоп из Туры на Большую землю был в принципе возможен, но сильно затруднён аэропортовскою тёткою Надеждою Ивановною, которая внешне улыбалась, но внутренне была полна решимости оставить нас неулетевшими. В этот вечер спецрейс перевозил… заключённых. Целый ПАЗик заключённых и охранявших их милиционеров выехал на лётное поле, и сии люди невольные приобрели преимущество над нами, людьми вольными: они улетели, а мы остались. В наступившей тьме мы загрузились в пустой ПАЗик из-под зеков и отправились обратно, вниз, в Туру, где нас (в Доме матери и ребёнка) с удивлением и повстречали Костя Савва и Руслан Осипов.

Те думали, что раз мы не вернулись, то мы уж в Красноярске давно.

Сторож Дома матери весь вечер матерился, ворчал, искал деньги на бутылку и, не найдя их, всё равно напился неизвестным мне способом. Мы отошли в мир сна, надеясь наутро повторить попытку улёта — благо, путь в аэропорт был уже нам знаком. Опять разделились в соотношении 4+2. Костя и Руслан пошли общаться с всякими полезными жителями Туры. Мы же, остальные, позвонив в справочную аэропорта, узнали, что спецрейс будет и сегодня, и отправились в аэропорт вновь.

Были мы умнее, чем вчера, оделись теплее, и до поста ДПС добрались не пешком, а автостопом. Как я уже писал, — на 50-градусном морозе все, имеющие машину (а это здесь в основном УАЗики) останавливаются на улицах редким голосующим пешеходам и совершенно задаром развозят их в разные удалённые концы посёлка. От центра до поста ДПС — целых три километра, максимальное расстояние, возможное вообще в пределах Туры, — но мы сейчас оказались на посту очень быстро.

Охотнадзоровец сидел на посту другой, менее разговорчивый, чем вчера. Но так же легко он пустил нас ожидать машину. Опять смотрели телевизор, грели над печкой шарфики и варежки, опять, как вчера, пропускали машины на кладбище и на свалку и так же, как и вчера, уехали наконец в аэропорт.

Два самолёта прилетели сегодня — пассажирский и грузовой. Опять лётчики были поначалу как бы не против, и опять пышная Надежда Ивановна спутала все карты, и мы остались с рюкзаками на лётном поле, а оба самолёта поднялись в морозное вечернее эвенкийское небо и взяли курс на Красноярск.

Тут, как улетели самолёты, надо не мешкать — срочно бежать ловить машины в Туру, а то они все уедут! Погрузились в некий микроавтобус и опять вечером удивили своим возвращением Руслана, Костю и сторожа. Они-то думали, что мы сейчас уже точно улетим.

Улёт авиастопом из Туры был в принципе возможен, но мы не могли предугадать, сколько дней и попыток нам потребуется для этого. Сам процесс улетания был не очень интересен. Нужно каждое утро сидеть на посту ДПС, мозоля глаза охот-инспекторам, смотреть телевизор (ибо это здесь самое главное развлечение), ехать в аэропорт, мёрзнуть на лётном поле, мысленно ругать некую Надежду Ивановну, должность которой я уже и позабыл, махать справкой АВП, а потом бежать за ограду, опасаясь упустить последнюю, идущую в посёлок, машину. Нет никакого сомнения в том, что, проведя несколько дней в Туре или в аэропорту «Горный», любой человек достигнет счастья улёта в Красноярск, — и это подтвердилось на опытах в дальнейшем. Пока же мы втроём — Лохматый, Аня и я — решили прекратить попытки улёта и вернуться к более традиционным и привычным методам автостопа первого рода (на машинах).

Поздно вечером, в воскресенье, 10 февраля, один из дежурных принёс-таки весть о том, что ожидаемые нами будки уже на ходу и вскоре подъедут и заберут нас. Мы воодушевились и собрались по максимуму, надели бахилы и сидели в котельной, допивая последние чаи.

Каждый дежурный приносил одну и ту же весть, что две наших будки с гудением ползают по посёлку; порой мы видели их вдали. То туда, то сюда, они подъезжали и уезжали, оставляя нас в морозном ожидании. Наконец, пришёл сигнал, что вот-вот они подойдут. Мы попрощались с сотрудниками котельной и выскочили с рюкзаками на мороз, постояли с полчаса, но никакого транспорта не было. Бросили рюкзаки и одного дежурного под фонарём и опять затусовались в котельной.

Ночь была весьма тёмной, холодной и бесконечной; но вот под одиноким фонарём появился один из двух «наших» грузовиков! Вот-вот, сказали водители, приедет второй, и мы поедем! Но прошло ещё не меньше часа, прежде чем появился-таки второй грузовик, и весёлый водитель открыл нам пустую, промёрзшую, тёмную будку.

О радость! наконец-то мы едем! Но и опять не едем — тут, в Эвенкии, прямо-таки суданские скорости. Водители, поработав паяльной лампой, разогрели выключатель и осветили наше жилище; врубили и отопление, и температура внутри кузова начала медленно повышаться (а была она равна уличной). Мы разложили спальники и осмотрелись; в кузове было почти пусто — лишь несколько десятков пластмассовых бутылок пива «Очаковское», превратившегося в лёд и деформировавшего бутылки, — да дюжина твёрдых, как железо, картофелин содержались тут. Где-то в два часа ночи машины, наконец, направились в путь на юг, а мы, находящиеся в кузове — в мир сна.

Водители ехали до Красноярска четыре дня. Много пили — на зимниках, где нет ГАИ, водителям это свойственно. За первый день проехали всего километров сто. Иногда нежданно останавливались, потом вдруг трогались вновь. Температура за бортом и в кузове повышалась изо дня в день.

У одного из нас был примус; готовили чай и еду на стоянках. Водители иногда звали кого-то из нас в кабину, мы рассказывали об автостопе, а водители — о своей коммерческой и водительской жизни. Мы узнали, что такие водители работают только с декабря по март, пока стоят зимники. Ещё официально зимник не открыт, и толщина льда на реках всего 10 сантиметров, и цены на продукты в Туре достигают максимума — доставка только самолётом, плюс 30 рублей за килограмм! Но вот первые смельчаки берутся довезти какой-то груз, скажем, за 10 рублей килограмм, выходит скажем в машине 10 тонн, за 100 тысяч рублей.[2] И нагрузившись пивом, едой, водкой, едут по первому зимнику, ну и некоторые проваливаются под лёд. А некоторые доезжают, получают большие деньги. Через две недели уже много машин идёт. А те, у которых машина утонула, сами спасаются, и вот в марте едет бригада “вымораживальщиков”. И делают так: вот в речку провалилась машина, обычно наполовину (если у берега проваливается), или же только верх торчит. Они селятся на берегу (у них своя машина), едят-пьют, обдалбливают машину, как бы высекают её изо льда, скажем на полметра — на глубину льда, пока вода не покажется. Потом опять едят-пьют, день-другой — замёрзает вода, и они дальше машину обдалбливают, пока наконец всю, как скульптуру, в ледяном кубе не получают. И потом её с помощью полиспастов вытягивают, откалывают лишний лёд, паяльными лампами просушивают, потом такой машиной можно пользоваться (по словам водителей), а стоит эта процедура до половины цены машины. А если не удалось выморозить или завести, то бросают её.

За один рейс можно получить 100 тыс. руб., но есть и расходы — на топливо, на запчасти и прочее. И плюс имеется риск провалиться в речку, заморозить машину или товар. Если товар замёрзнет — ну, например, та же картошка, или пиво, или газировка — машину ещё можно починить, а товар уже никуда не годится. Или сахар в речку провалится и промёрзнет, тоже никак его не продать.

В Суринде водители выменяли полтора кубометра солярки на обещание привезти с Большой земли полтора литра спирта! Топливо официально стоит очень дорого, но водителям обычно достаётся ворованное: на дизельной, в любом национальном посёлке, местные дизельщики отливают за бутылку сколько угодно. Приезжает к ним ревизия: 470 кубометров солярки завезли, а 170 кубов делось непонятно куда. Они отвечают: форсунки подтекают, вот оттого и недочёт.

А всё потому, что алкоголики, как наркоманы, уже мечтают об этой водке или о спирте, готовы всё что угодно на спирт разменять — тысячу к одному! А если поменять сотрудников котельной, то другие тоже будут воровать, все же пьют. А если не подвозить излишней солярки, сказать: вот вам 500 кубов, топитесь всю зиму! Так всё равно 200 кубов сменяют и пропьют, а потом начнётся тревога, МЧС: караул! Посёлки Севера замерзают! Куда смотрят начальники? Так вот куда — стоит только их ограничить, так они и начинают мёрзнуть, ведь не пить уже не могут, а заработков нет.

…Проехали Байкит, и тут зимник стал оживлённее, машин уже много, каждый час ездят бензовозы на так называемую “пятнашку” — пятнадцатую буровую — и обратно. Водители попросили рабочих отлить солярки, те попросили 2 рубля за литр (гос. цена — 16).

— Вот дожили! Соляру по два рубля продают! Ну всё равно возьму, надо пользоваться: остатки коммунизма! пока капитализм ещё не всюду проникает.

Так, делая доход на разнице между социализмом и капитализмом, водители преодолели путь до реки Ангары. От Байкита ехали в Красноярск другим путём — не через Епишино, а через Богучаны. И вот почему: здесь стало совсем тепло и переправа в Епишино уже, по слухам от встречных водителей, не действовала.

В один из вечеров подъехали к берегу Ангары. Там, где зимник пересекал реку по льду, стояла будка и висела табличка:

— Это всё незаконно. Ну чистое самодурство, так в любом месте можно на реке, на дороге поставить будку и собирать деньги за просто так, за проезд по льду. Написано: проезд двести рублей. Ни кассы, ни чека у них нет, чисто местная самодеятельность. Но всё равно, у кого есть какой-то пропуск, тех пропускают. У кого нет пропуска, у тех должен быть какой-то талон. Если нет талона, можно и так проехать бесплатно, и без талона. Всё равно незаконно!

Из будки выбежала женщина, и, пересыпая речь матами, требовала пятьдесят рублей за право проехать бесплатно. Так и не получив их, ругаясь, она поспешила обратно в тёплую будку и с размаху упала на лёд. Поток ругательств ещё возрос. Вскоре проехали бесплатно.

Мы сели в этот кузов на окраине Туры в ночь с воскресенья на понедельник.

В тот момент забортная температура составляла -49°. Такая же температура была и в кузове, но всё же кузов отапливался, и понемногу теплело. Весь понедельник, вторник и среду мы ехали в этом кузове, лёжа, перекатываясь, как дрова; отопление работало, и было всё теплей и теплей. Утром в четверг нас совсем разморило, начали снимать лишнюю одежду. Ну и работает же печка!

Когда же наши водители, после 1700-километровой четырёхсуточной езды на юг, выгрузили нас в центре Красноярска, — мы глазам своим не поверили: весна! Снег в городе почти растаял, казалось, вот-вот прорастёт трава; температура — плюс два! Пока мы ехали в этом кузове, снаружи потеплело на пятьдесят один градус!

Всего четыре дня назад мы покинули холодную пятидесятиградусную Туру; а здесь, в Красноярске стояла ранняя солнечная весна. Плюс два!!!

Мы перенеслись из одного мира в другой и, как космонавты, выгрузившиеся из космического корабля после долгого полёта, озирались по сторонам, оглядывая вновь свою родную планету. И точно как космонавтам — ходить нам было непросто: после четырёх суток лежания в кузове мы позабыли технологию ходьбы. Стоять сложнее, чем лежать, но только космонавты и мы можем сравнить это на своём опыте!

Обратно из Красноярска до Москвы я ехал в одиночку — почти так же, как из Москвы в Красноярск. По дороге посетил, как обычно, некоторых своих знакомых, только лекций по дороге не читал. Побывал опять в Новосибирске, в Омске, заехал также в Челябинск, Златоуст и в Саранск. 20 февраля, после полутора месяцев путешествия по зимней Сибири, я воротился в Москву, спеша на встречу со своей любимой… Раменской типографией.

С оленеводами (Аня Бухарова, А. Кротов, Костя и А. Казанцев).

Зимник.

Машина "Урал" застряла на зимнике.

Памятник «Центр России»: металлическая карта России подвешена на цепи.

А. Казанцев, Аня, К. Савва, Лохматый и А. Кротов на пути в аэропорт.

Этим предвыборным календариком Лохматый украшал все наши стоянки.

Африка — мой любимый материк.

В то время, как мир стремительно покрывается слоем долларов и асфальта, здесь до сих пор возможны настоящие путешествия и настоящие неожиданности. И хотя Африку изучают политики и географы, сюда летают русские врачи и лётчики, но для вольных путешественников большая часть Чёрного континента до сих пор содержит белые пятна.

Одним из таких белых пятен, к лету 2003 года, осталась территория самой восточной африканской страны — Сомали. Здесь нет российских посольств и торгпредств, здесь не бывали ни автостопщики, ни автомобилисты, ни велосипедисты; туристские фирмы ещё не скоро откроют маршруты сюда.

Республика Сомали получила свои нынешние границы и независимость в 1960 году. На этой большой площади (примерно полторы Франции) издавна проживали представители 26 племён, или кланов. Больше двадцати лет подряд Республикой Сомали управлял один президент, Сиад Барре. В 1991 году он был свергнут, и Сомали постигла участь СССР. В то же время, как развалился Советский Союз, — в те же месяцы — на пустынных равнинах Восточной Африки возникло несколько государственно-племенных образований. Север объявил о своей независимости (под названием Сомалилэнд); объявились также Пунталэнд (на северо-востоке), Джуббалэнд, Центральные штаты Сомали и другие мини-государства, с тех самых пор никем не признанные. Во владении центрального правительства осталось лишь несколько кварталов столицы, Могадишо, а также сомалийские посольства по всему миру и кресло в ООН.

Подобная ситуация была бы у нас, если бы М.Горбачёв не отказался от власти, а продолжал сидеть в Кремле, настаивая на своей легитимности, посольства СССР выдавали бы до сих пор визы СССР, а соседи Союза упорно на официальном уровне притворялись бы, что не имеют дела с «повстанцами».

Из Москвы выезжали мы, как обычно, раздельно. В прежние годы можно было легко добраться до Турции и Сирии двумя путями: с востока от Чёрного моря (через Грузию) и с запада от моря (через Болгарию и Румынию). Оба эти пути были просты, так как до последних лет и Грузия, и Болгария, и Румыния были безвизовыми. Сейчас свободный путь до Турции закрылся — из-за козней политиков, разделяющих народы, для посещения каждой из этих стран требуется отдельная виза.

Не имеющим болгарской, румынской или грузинской виз, из России в Турцию приходится лететь самолётом или плыть на пароме через Чёрное море. Есть и комбинированный вариант: автостопом до Баку, а оттуда самолётом в Нахичевань, азербайджанский анклав-“остров” между территориями Армении, Турции и Ирана. Самолёт Баку — Нахичевань стоит около двадцати долларов, плюс столько же стоит сейчас виза Турции.

Одни страны становятся визовыми, а другие наоборот: в 2003 году, после американо-иракской войны, на некоторое время стал безвизовым Ирак — въезд свободный для всех желающих. Этим успели воспользоваться (весною 2003 года) питерские путешественники Гриша Кубатьян и Юрий Болотов, первыми посетившие послевоенный Ирак и даже побывавшие в американском концлагере (их сочли за террористов, но потом отпустили). Многие автостопщики вдохновились их примером; в том числе Илья и Нотка. Они добирались в Сирию через Баку, Нахичевань, Восточную Турцию и Иракский Курдистан.

Книжник ехал со своей гитарой через Баку и Нахичевань, но без Ирака. У меня же было меньше свободного времени, и я сэкономил пять суток — полетел самолётом до Стамбула.

На выезде в Сирию турки содрали с меня 5000000 лир (пять миллионов) какого-то пограничного побора. Правда, это не очень большие деньги: ведь на момент моего путешествия за доллар давали полтора миллиона. Проезд на трамвае, в метро, пакет молока и другие простые радости стоили здесь свыше миллиона за каждую радость, и самый простой завтрак, состоящий из лепёшки, скажем, и пакета молока — можно по праву назвать «завтраком миллионера». Каждый год курс турецкой лиры падает, а цены ползут вверх. Но страна и не думает дешеветь; один литр солярки стоит здесь около доллара — миллион четыреста тысяч, как у нас в гражданскую войну. «Забегаю я в буфет, ни копейки денег нет, разменяйте десять миллионов!» — это про Турцию. В супермаркетах цены семизначные.[7] Кстати, в соседнем послевоенном Ираке солярка и бензин в 100 (сто) раз дешевле, и местные жители целыми деревнями живут на одной контрабанде — перевозя через границу топливо в своих собственных бензобаках.

А вот в Сирии такой инфляции нет: всего 50 лир за доллар, как и несколько лет назад; цены такие же копеечные, много вкусной еды, дешёвый бензин, и вместо турецких цивильных машин и дорог — сирийские старые, облезлые машины. Дороги нормальные. Всюду, как всегда, портреты бывшего сирийского президента, Хафиза Асада, и его сына, текущего президента, Башара Асада. Плакаты и надписи: «Руки прочь от Ирака!», «Позор оккупантам» и прочее. Сирия — одна из тихих союзников Ирака в американо-иракской войне.

В назначенный срок, 25 августа, на главпочтамте города Тадмор собрались упомянутые выше Книжник, Илья Алигожин, Нотка и автор этих строк, а также неизвестный мне ранее Дмитрий из Архангельска. Этот Дмитрий решил прокатиться от Белого до Красного моря и обратно, а заодно повстречаться с членами экспедиции АВП. В Стамбуле какие-то бандиты, говорящие по-русски, вытребовали у него 200 долларов и были очень довольны. Впрочем, я надеюсь, что те расходы, что понёс тов. Дмитрий по своей неопытности в городе Стамбуле, — весьма возместились теми радостями дороги, которые он получил в Турции, Сирии и Иордании на своём последующем пути.

Мы думали, что на стрелку приедет и наш друг из Киева Андрей Сапунов. Но так его и не дождались. Оказалось, он тоже был в Сирии в это время, но опоздал на два часа, и мы его не увидели. Приехав с опозданием на стрелку, Андрей не нашёл никаких наших следов: он не знал, что мы ушли ночевать в одну из многоярусных погребальных башен.

В гробницах спать удобно: ни мусора, ни ветра, чисто, костей мало. Надеялись, что какие-нибудь туристы заглянут сюда ночью и испугаются: подумают, что Час наступил и мёртвые воскресли! Но никто не зашёл.

— Теперь мы можем говорить друг другу: «в гробу я тебя видал», и это будет абсолютной правдой! — сообщил Книжник.

Наутро начали путешествие автостопом — нераздельной пятёркой. В этой стране, где можно ездить в кузовах, путешествие впятером ненамного медленнее одиночного. Побывали в разных исторических замках: Крак де Шевалье, Калаат Маркаб и др., о которых я подробно писал в предыдущих книгах, а также в замке города Мисяф, где я раньше не был, и замок очень понравился. Во время нашего визита в замке работали археологи. Замок отлично сохранился, мы полазили по башням и стенам, билетёра тут почему-то не было. Хотелось заночевать в замке, но к сожалению археологи запирали на ночь (может, чтобы никто не повредил раскопки). Весь день, когда мы гуляли по замку и объедались в Мисяфе, из пустыни дул необычайно сильный ветер.

Иордания. Цивильная, компактная, асфальтированная солнечная арабская страна, с аккуратными городками, высокими ценами и образованными жителями — чуть не половина англоговорящие. Один иорданский динар равен полутора долларам — это вам не Турция с её вечной инфляцией. Население всей страны — меньше чем население Петербурга.

Городок Ирбид занесён в Книгу рекордов Гиннеса как город с самым большим числом Интернет-кафе. На некоторой улице рядом с местным университетом — штук сто Интернет-кафе! Целая улица Интернетов. Мы прошли по этой улице, отметились в Гостевой книге сайта АВП (www.avp.travel.ru) и направились на выход из города. Книжник шёл не очень быстро, так как пару дней назад, в Сирии, он купил кроссовки, которые оказались ему малы. Он решил, что разносит их и превратит в нужный размер, но пока это не происходило. Итак, мы шли через длинный городок Ирбид, и наконец решили спать в первом попавшемся месте. Около какого-то магазинчика на улице стоял диван.

Местные арабы пили чай на диване, — позвали и нас, а мы стали сразу напрашиваться на ночлег. И тут начались отмазки!

— Я очень беден. У меня ничего нет, и даже машина у меня старая, корейская, 1982 года выпуска! — причитал один.

— Я живу не здесь, а далеко отсюда, в Аммане (это столица — прим. авт.). Я сюда приезжал в гости и через полчаса поеду в Амман!

— У меня очень маленькая квартира, в ней всего две комнаты. В одной сплю я, а в другой моя жена. А вы где будете спать?

— На кухне, — отвечали мы, но уже причитал другой:

— Я вообще не имею дома! Я живу вот на этом диване, днём работаю в своём магазине, а по ночам охраняю его!

— Я вообще не сплю, — отмазывался пятый араб. — Я через пять минут вообще ухожу, так как по ночам я работаю милиционером!

Тогда мы (уставшие, да ещё эта проблема с кроссовками) устроились спать прямо на улице, рядом с этим магазином. Всем арабам стало стыдно, но звать в гости они нас уже не могли (у всех были отговорки, идти на попятный не хотелось), — и они потащили нам еду из своего магазина. Еды было очень много, и даже Книжник не мог всего съесть! Мы стали объектом паломничества, всем прохожим показывали нас, и нас просто завалили едой. Сергей сыграл на гитаре (русское-народное), арабы были очень довольны. Только глубокой ночью нам удалось уснуть, окружённым фантиками, баночками и пакетами из-под съеденной нами еды.

Нотка решила поехать в страну Израиль, ошибочно думая, что «туда всех пускают» — или желая проэкспериментировать. Напомню читателю, что люди, имеющие в паспортах израильские штампы, не могут быть пущены ни в Сирию, ни в Судан, ни в Иран, ни в другую строгую мусульманскую страну. К счастью, израильтяне не пустили Нотку, и она решила покататься по Иордании в одиночку — вот самоходная женщина.

Дмитрий быстро съездил в Акабу и направился домой, в свой Архангельск; Влад поехал в Багдад, а Книжник — в столицу Иордании Амман, с целью заработать там денег путём игры на гитаре. Мы с Ильёй решили съездить в восточные пустынные области, посетить замки Каср Амра и Азрак, а также посмотреть, как живут кочевники-бедуины.

Замки в пустыне и впрямь оказались хороши, туристы их почти не посещают. Билетёров там нет. Замок Азрак особенно интересен. Он сделан из чёрного камня, и там есть чёрные каменные двери, которые до сих пор открываются! Несмотря на то, что весят, наверное, не одну тонну. Так удачно сделаны безо всяких петель, просто вставлены в другие каменные плиты, и можно взять и открыть! А в Каср Амре интересные росписи на потолке, вообще в мусульманском мире нечасто встречаемые. И высохший колодец с большим подъёмным колесом. Будете — посетите.

Под Азраком нас завезли в оазис — заповедник зверей. Сами звери жили в больших загонах, 50 на 100 метров или более, но для их наблюдения сверху была построена специальная башня. Я не специалист по зверям, но мне показалось, что там бродили какие-то страусы. А на трассе был знак «Осторожно, верблюды!» Эти здесь живут безо всяких заповедников.

По восточной иорданской дороге непрерывно двигались многочисленные иракские грузовики. Одни грузовики везли легковые машины из портовой Акабы в Багдад, Кербелу и пр. Другие везли дешёвую иракскую еду в «Мыср» (так по-арабски называется Египет). Некоторые хвалят Саддама, другие — ругают и довольны его свержением.

Много легковых машин с саудовскими, кувейтскими, эмиратскими и даже оманскими номерами. Это арабские шейхи едут на отдых в прохладную и дешёвую Иорданию из своих жарких и дорогих стран Залива. Все машины шикарные, дорогие, все внутри такие важные, в арабских белых халатах, но ни один шейх не остановился и нас не подобрал, хотя каждые две минуты проезжает по шейху. Вот и едем с иракцами — «свои», не «буржуины».

Побывав в старинных крепостях, потом в гостях у разных бедуинов, пятого сентября мы с Ильёй оказались в уже известном мне городе Акаба. Портовый, курортный город, пляжи, отдыхающие (местные и иностранцы), пальмы, магазины (дорогие). И вот мы идём с Ильёй в рюкзаках по пальмовой набережной и видим, что навстречу нам идёт по той же улице Книжник, с рюкзаком и гитарой.

— Ну как? Наиграл на гитаре денег?

— Весьма успешно, — отвечал довольный Сергей, — позавчера в Аммане всего за пару часов заработал 17 динаров (25 долларов). Семь динаров накидали металлической мелочью, а один человек даже кинул 10 динаров ($13) одной бумажкой, посмотри!

И Книжник достал из кармана замусоленную купюру в 10 динаров, которая — о удивление! — оказалась фальшивой! Изготовлена на принтере, а измята для солидности. Книжник сразу расстроился:

— Эх, я-то думал, что уже накопил на египетскую визу! Ну ладно, Бог с ним, сегодня опять буду играть.

Как всегда, порт Акабы кипит активной жизнью. Чтоб не ехать через Израиль, именно здесь переправляются в Египет и европейские туристы, и местные, и арабские шейхи на своих лимузинах, и грузовики из Ирака, Бахрейна, Саудовской Аравии, Омана и других стран Залива. Роскошные машины из Кувейта, полные, в белых халатах арабы, те самые, которые не стопятся на трассах, — со своими жёнами и детьми. Очень дорогой джип из Катара. По-европейски одетые “простонародные” иракцы. Бритоволосые, но бородатые хаджисты, едущие домой, в Египет из паломничества в Саудовскую Аравию. В кузовах грузовиков лежат горы чемоданов. Автобусы Каир — Джидда, Каир — Эр-Рияд, из Египта в Саудию и обратно через Иорданию. Люди спят на асфальте, на лавках, на подстилках, на картонках, на чемоданах. Шейхи из Кувейта важно разговаривают по мобильникам, машины полны “дешёвого” для них сирийского, иорданского барахла. Виза Иордании бесплатна для всех жителей стран Залива, а также для японцев; для всех прочих, включая русских, она стоит 10 динаров.

Азан — призыв на молитву — из зала ожидания всех как метлой вымело — бегут в портовую мечеть на молитву, моют ноги даже в питьевых кранах повсюду, снаружи мечети толпа больше, чем внутри. Только несколько человек не пошли. Солнце закатилось, с каждой минутой темнеет. Пассажиры спешат завершить все свои бумажно-таможенные формальности. Курят в зале ожидания, прямо под кондиционерами. Над портом — ядовитый дым бензина и выхлопов, которые так презирает Нотка.

Книжник настраивает гитару. Женщины в чёрном, лишь с дырочками для глаз, обедают, просовывая пищу непонятно как, чуть ли не в глаза. Наконец подогнали судно — пошла погрузка: автобусы, грузовики с чемоданами, арабские шейхи, матери с тучей детей. В трюме от выхлопных газов не продохнуть, пассажиры — в каютах и на палубе. Пароход называется “Pella”.

Пятый раз в своей жизни я покинул Акабский порт! Без затруднений мы переправились в Египет.

Международный паром Акаба — Нувейба пристал к египетскому берегу в середине ночи. Как и когда-то в прошлый раз, мы вышли на египетский берег, освещаемый фонарями, фарами таксистов и звёздами, и, игнорируя советы хелперов, отправились на трассу, где и заночевали прямо у дороги.

Египет не изменил большинство своих свойств. Здесь, как и прежде, запрещено путешествовать автостопом, ставить палатки, ходить в гости к местным жителям, передвигаться на местных и пригородных поездах (исключая три дорогих экспресса) и вообще свободно жить. На первом же полицейском посту нас задержали на несколько часов (всё беспокоясь о нашей безопасности), а когда наконец подсадили всех четверых в кузов какого-то грузовика — грузовику вышло сплошное мучение, ибо нас останавливали и задерживали на всех последующих постах. Мы избавили водителей от своих хлопотных персон уже после Суэцкого канала, в 100 километрах от Каира.

Было видно, что полицейские на каждом посту подготовились к затяжной войне. На посту ГАИ — башни с бойницами, перевозные на колёсиках бронежилеты с бронестеклом на месте лица, шипы для прокалывания шин неправильного транспорта, бочки заградительные, между которыми должен вилять каждый проезжающий водитель, сторожевые вышки из бетона, полицейские с рациями, с автоматами. Понятное дело, рядом Израиль, который чуть было не оттяпал у египтян весь Синай (кажется в 1967 году), нужно охраняться: вдруг опять “сионистская угроза”. Но ведь так повсюду, в каждом городе такие укрепления, и в Луксоре, и в Асьюте — там от Израиля тысяча километров, от кого защищаться-то?

Объясняют так: “Это для вашей безопасности”. Они нас держат на постах, пытаются высаживать из грузовиков, пихают в автобусы, чтобы спасти от террористов, взрывающих эти автобусы (раз в пять лет)! Для этой же безопасности нельзя ночевать в палатках, ходить в гости к местным жителям и даже ездить на местных поездах (об этом см. ниже). Турист — священная дойная корова египетской экономики, и должен ходить только туда, где с него можно получить деньги (крупные туристские центры, пирамиды, рестораны, статуи), должен жить в охраняемых гостиницах, а из города в город перевозить туристов можно только на спецавтобусах с вооружённым конвоем. Время от времени антиправительственные египтяне, намереваясь свергнуть президента и сменить режим, взрывают автобусы и гостиницы с туристами; люди начинают бояться, реже ездят в страну, Египет недополучает денег и полицейские ещё больше трясутся за каждого туриста: а вдруг его взорвут?..

Реально, мне кажется, полицейские озабочены не нашей безопасностью, а своей собственной: ведь если на “их участке” какого-нибудь туриста взорвут (или мы потеряемся от них, или просто будут жалобы, что кто-то якобы пропал), то все недоглядевшие потеряют свою работу и могут даже сесть в тюрьму: “эх, растяпы! Мешок с деньгами проворонили! На вашей территории!” Поэтому нам, как “мешкам с деньгами” (по египетскому мнению), непросто ехать автостопом.

На другой день мы всё же въехали в столицу Египта. Каир всё тот же — бесконечный мегаполис, 18 миллионов жителей, крупнейший город на континенте. Узкие улочки и шумные проспекты, автобусы и таксисты, дорожные тромбы автомобилей, телег и пешеходов, шум автомобильных гудков, роскошные отели и рестораны и пролетарские забегаловки, призывные перепевы муэдзинов с минаретов многочисленных мечетей, телеги с фруктами, обувкой и тряпками, закусочные, предлагающие местные кушания “кошери” и “фуль”, нищие и попрошайки, запах выхлопных газов, пальмы и пирамиды, Нил и авторазвязки в три этажа, полицейские в будках и регулировщики на площадях, а ночью — миллионы огней и машинных фар. Каир во всём великолепии своём, без особых перемен.

Единственное изменение с прошлого раза — это финансовый обвал. Египетская валюта, фунт, упала относительно доллара, евро и рубля примерно в два раза со времени нашего прошлого визита (три года назад); однако фунтовые цены остались на прежнем уровне, и из-за этого весь Египет стал для нас чрезвычайно дёшев. Но дешёвые страны — самые соблазнительные, и денег там тратится куда больше, чем в странах дорогих: покупаешь такие вкусности и удовольствия, которые в дорогих странах можно получать только даром!

В Каире мы провели четыре дня, наслаждаясь всеми буржуйскими благами цивилизации. Поселились в гостинице рядом с площадью Тахрир — на седьмом этаже когда-то роскошного здания (полтора доллара в сутки на человека); ели бананы и торты, ходили по супермаркетам, фотографировали, покупали открытки и прочие сувениры. Илья Алигожин и Нотка полезли ночью на вершину пирамиды Хеопса и заночевали там, повторив приключение А.Казанцева (тот ночевал на верху пирамиды в 1999 году). Недалеко от пирамид обнаружился супермаркет (называется Метро-молл), принимающий даже кредитные карточки! Вот куда движется цивилизация.

Маршрутки в сторону пирамид зазывают пассажиров:

— Камадой, гиза дой, Гиза! Камадой, Гиза-дой, Гиза! — Едем в Гизу, в Гизу едем, скорей-скорей, Гиза!

Посмотрев Каир, мы разделились следующим образом. Книжник остался на вписке у Мохамеда Шохди, ещё немного поиграл на гитаре, и направился домой, в Россию (решил дальше не продолжать путешествие). Чтобы сэкономить двадцать долларов на сирийской визе, он объехал Сирию через Ирак. Путь его был: Каир — Акаба — Амман — Багдад — Иракский Курдистан — Турецкий Курдистан — Нахичевань — Азербайджан — Москва. Книжник остался доволен и путешествием вообще, и Ираком в частности. Правда в Багдаде у него украли фотоаппарат неизвестные багдадские воры.

Нотка поехала в Александрию, желая догнать нас с Ильёй на юге Египта, в Асуане.

Мы с Ильёй решили поехать в какой-нибудь не известный никому египетский городок, не обозначенный на картах туристских достопримечательностей. Таким городком мы выбрали некий Абу Тиг. Добираться решили по железной дороге.

Мы вышли из поезда в заштатном египетском городке, о котором не знают цивильные туристы, проносящиеся мимо на скоростных поездах-холодильниках. Абу-Тиг — обыкновенный городок, никаких тебе сфинксов, глянцевых отелей, пирамид, фараоновских мумий и статуй, билетёров и сувениров. Обыкновенные повозки и телеги, узкие улочки, протяжные переклички муэдзинов, дешёвые бананы и фрукты, грязные мостовые и плотно стоящие домишки, в центре города (в три-пять этажей). По всем признакам, этот город не предназначен для посещения туристов — не зря же полицейские на вокзалах так оберегают иностранца от попадания “не туда”!

Нас тут же заметили. Через три минуты после покидания вокзала, покупая бананы с повозки, мы заметили сосредоточенные взгляды “обычных” египтян и переговоры по рации людей в штатском.

— Они здесь! На такой-то улице! Вызывайте подкрепление!

Вместо того, чтобы ждать, когда нас заберут в полицию (под каким-нибудь благовидным предлогом), мы решили поиграть с полицией в кошки-мышки. Быстро пошли по улицам, сворачивая то вправо, то влево. Несколько человек, уже не пряча рации, спешили за нами.

— Они уходят! Хватайте их скорее!

И начали нас хватать. Мы притворились идиотами: сделали вид, что не знаем ментовской сущности египетского народа.

— Robbers! Robbers! Грабители! Спасите!

И мы припустили бегом. Толпа за нами — «органы» в штатском, пытаются нас ухватить, люди-зрители, любопытные, стукачи-добровольцы, такая толпа несётся по узким улочкам, прижимая к стенкам менее любопытных египтян.

— Грабители! Грабители!

Менты в глупом положении; один схватил меня (но не применять же оружие против иностранцев! Ведь задача полиции — спасти иностранца, вероятно, по ошибке вышедшего из поезда…) — схватил, я грозно закричал:

— Ху а ю??!! — Кто вы?

Так как, разумеется, человек с рацией не предъявил никакого документа, я продолжил “считать его грабителем”. Вырвался, и мы с Ильёй с криками “помогите, грабят!” убежали за очередной поворот. О счастье, дорога! Какой-то грузовичок приостановился, мы запрыгнули в кузов и удрали от погони.

Но не тут-то было! Весь город встал на уши, но мы об этом не знали. Сеть агентов имеется в каждом египетском поселении. Мы выехали на окраину города и даже вписались в дом какого-то крестьянина — тот пустил нас в свой дом, но лишь для виду, и (опасаясь, что мы исчезнем) немедленно настучал. Пока мы устраивались спать в его доме (в палатке, во избежание комаров) — у дверей деревенского дома густел шум людской.

Наконец, двери распахнулись — включили свет — и в комнату ворвались менты. Мы мирно лежали в палатке, пришлось вылезать. Вслед за ментами в комнату проник местный староста, другие стукачи и деятели самослежки. Хозяин дома, подлизываясь, уже купил ящик бутылочек “кока-колы” и с лизоблюдской улыбкой угощал “дорогих гостей”, и нас в том числе.

— Собирайтесь! Поехали в полицию!

И началось, что началось… Пол-ночи проторчали в полиции. Да как да почему вы оказались в городе Абу Тиг? — Так потому: приехали на поезде, мы же туристы, вот и ездим в разные города. — Кто вам сказал, кто посоветовал ехать в этот город? — А что, запрещено? — Нет, очень опасно: ведь в этом городе нет гостиниц, нет ресторанов, как же вы будете ночевать, это всё для вашей безопасности! (Гостиницы в любом египетском городе наверняка есть, но здесь они, наверное, с клопами, не соответствуют стандарту, показывать иностранцу их нельзя.) Почему вы убегали от полиции в городе? — Мы думали, это грабители. Полицейский должен иметь форму и предъявить документы, а эти хватали нас за руки и рюкзаки, и документов у них не было, вот мы и решили убежать от грабителей. — Почему вы оказались в доме крестьянина? — Вы же сами говорите, что гостиниц в городе нет, вот мы и решили заночевать у крестьянина в гостях, и он нас впустил. Отдайте наши паспорта! — Сейчас сейчас, одну минуточку, мы сейчас перепишем и сообщим начальнику… Одну минуточку… — Отпустите нас, мы уже не хотим смотреть ваш город Абу Тиг, мы хотим его покинуть. — Сейчас, сейчас… Ходить по улицам очень опасно… Сейчас приедет вооружённая охрана, и вас доставят куда вам нужно… Сейчас, сейчас…

Несколько часов длилось наше сидение, и я стал наглеть, чтобы скорее надоесть: потребовал чай (менты сходили на улицу и экспроприировали два стакана чая в чайхане напротив); отобрал бутылку “Пепси-колы” у ребёнка, сына начальника; снял чалму со старого, уважаемого человека, стукача, который пришёл давать показания на нас (голова старца оказалась под чалмой совершенно лысой, и это вызвало хохот всех присутствующих, а сам опозоренный старец возопил громко); пытался стянуть халат с другого деятеля-общественника; когда же в кабинет главмента официант лизоблюдно пронёс поднос с бутылкой пива, я громко заорал: “Харам! Харам!” (Запретное!) Официант от страха оступился, я схватил его за руку, бутылка упала и разбилась, и лишь тогда я прочёл на этикетке надпись “Безалкогольное”. Тут же прибежали уборщики затирать позор, менту принесли новую бутылку. Потом я потребовал ещё чая, потом ещё, в итоге мы выпили с Ильёй 12 стаканов — полицейские носили их с всё возрастающим недовольством. Мы надеялись, что уже скоро надоедим и нас отпустят; но вышло хуже: нас решили отвезти в областной центр, в Асьют; вооружённый конвой довёз нас до поста ГАИ, где нас принял другой конвой, ничего не смыслящий и не знающий, в чём суть нашего дела. Начальник поста ГАИ был толстым, и я ткнул его пальцем в пузо:

— Хубз, хубз! — лепёшек объелся!

Другие гаишники все засмеялись: все знали, что начальник толстый, но никто не решался на то, чтобы изречь истину… Потом ещё несколько конвоев, дурные переговоры по рации, наконец уже во второй половине ночи нас доставили в Асьют, передали на вокзал… Только там от нас отцепились: они сдали нас сотрудникам вокзала, а те были невнимательны, и мы, не купив билет, ускакали первым поездом на юг. Поезд оказался дорогим и цивильным, платить мы не стали, а вышли (было уже утро) на какой-то станции и нырнули в нормальный “бичевоз” до Асуана. В том поезде хоть и были свои полицейские, но они уже не стали нам сильно мешать: только пересадили на свои “Места для ментов” и охраняли нас по пути. О приключения! Как иностранцы в СССР!

Наконец приехали в Асуан. Илья был очень удивлён свойствами страны и её “органов”; я же не удивился: четвёртый раз в Египте, так было всегда. Любой иностранец в этой “райской” стране свободен и счастлив лишь покуда действует в рамках неписанных туристских правил: живёт в гостиницах, ездит на специальных автобусах и поездах, посещает достопримечательности и города, указанные в путеводителе. Шаг влево или вправо, и тебя — всегда под благовидным предлогом, но неумолимо — возвращают на избитую, рекомендованную для иностранцев, тропу. Стукачи и менты повсюду помогают вам не сбиться с пути…

В Асуане решили ночевать в гостинице — я помню, как в 1999 году мы с В.Шарлаевым пять часов искали ночлег в Асуане — и его нашли, да, но как трудно найти человека, который согласится тебя принять, прикрыть от всевидящего взора, не боясь того, что и его за незаконные связи с иностранцами сцапает египетское ГБ! Итак, поселились в гостинице.

Вечером вышли на базар, чтобы затариться едой на завтрашний паром до Судана. Главная асуанская улица — торговая улица, и вечером, как спадает жара, чего там только нет! Одежды, халаты, тюбетейки, египетские папирусы, открытки, искусственные жуки-скарабеи, тупые ножи и шпаги, фотоплёнки, макеты статуй и пирамид, сувениры на любой кошелёк и конечно же еда. Асуан — туристский город, и цены бешеные на всё. Но они тут же снижаются в процессе торговли.

— Мистер, купи эту тюбетейку! Она вам очень идёт! Всего 25 фунтов! 15! 10! Последняя цена 5 фунтов! — гоняясь за покупателем, кричит продавец.

Тут нам попался продавец бананов, добивающий последние 10–15 вечерних кг по бросовой цене — по 1 фунту за килограмм. Ценник — здоровая картонка 20х30 см — был приколот к бананам.

— Нам 3 кг, “тлята килу”, — он навешал, но сдачи с пяти фунтов давать не стал: говорит, мол, дайте ещё 1 фунт! Бананы по 2 фунта за кило, мол. Но я-то умею читать по-арабски и вижу, что бананы стоят 1 фунт (5 рублей) за килограмм!

— А ну гони два фунта!!! — я решил испугать обманщика, заорал на него и сделал страшное лицо. — Гони два фунта, вредитель!!!

Вокруг столпились египтяне. Один, специалист по обману иностранцев, ради этого специально выучивший английский язык, стал защищать жулика, говоря что, мол … В общем давайте ещё фунт.

— Бананы стоят 1 фунт за килограмм, — показываю ценник.

— Не верь глазам своим, два!

Я решил стоять до конца, сделал ещё более страшное лицо и одним махом запрыгнул к продавцу на прилавок.

— Сейчас же гони два фунта, а не то… — спелые бананы, один за другим, превращались в неаппетитного вида кашу, под воздействием моих тяжёлых ботинок от московского магазина “Спецодежда”. Продавец и вся улица с ужасом смотрела на это превращение бананов. Я взял в руки самую тяжёлую гирю от весов.

— Аттани!!! Итни гиней!!! — орал я во весь голос, в то время как продавец уже бежал куда-то — о ужас! В кармане у него не нашлось двух фунтов! Сейчас все бананы погибнут! (Я сделал вид, что сейчас брошу гирей в голову убегающего продавца.) Весь базар, вся торговая улица замерла и замолчала в ужасе (“хорошо что не со мной…” — думал каждый продавец), над базаром повисла тишина, и только мой голос справедливости раздавался… Уже тянут мне два фунта. Спасибо. Бананы очень хорошие.

Я уже бывал в Судане дважды, в 1999 и в 2000 году. В первый раз приехав в страну, мы попали в заповедник прошлого, в залив, где нет времени, нет перемен, где люди живут в простоте, доброте и вере, как и три тысячи лет назад, в край, где не было пластиковых бутылок, кредитных карточек, интернета и мобильных телефонов.

Но от посла РФ мы узнали, что сейчас ведутся разработки нефтяных месторождений на юге страны, и иншалла, если даст Бог, суданцам удастся запустить на экспорт свой единственный, построенный китайцами, трубопровод. Это было в апреле 1999 г. Подробности нашего первого путешествия в Судан описаны в моих книгах «Это ты, Африка» и «Автостопом в Судан» — прочтите об этом.

Во второй приезд в Африку я обнаружил здесь несколько новых асфальтовых дорог, Интернет-кафе и мобильные телефоны в столице. Но, как и прежде, страна оставалась заповедником прошлого, и мы, автостопщики, подпрыгивая на ухабах пустыни в кузове грузовика или прорываясь через болота грязи на тракторах, видели, что цивилизация ещё не скоро достигнет этих мест. Подробности, опять же, читайте в книге «200 дней на юг, или незаконченная кругосветка».

Прошло ещё три года, трубопровод наконец заработал, и деньги потекли в страну. И что же? Изменения не заставили себя искать. Ещё в Египте, погружаясь на еженедельный пароход, который должен был нас доставить в портовую Вади-Халфу, мы удивились, как много товаров закупили суданцы в Египте. Весь пароход был завален, и не только ящиками с помидорами и виноградом, не только бидонами для фуля и египетским тряпьём, но и предметами роскоши: шикарными креслами, спутниковыми тарелками, ящиками с неизвестно какими дорогими вещами.

…Утро. На пароходе. Горы справа и слева. Мы плывём по водам водохранилища.

И вот впереди — приближаемся, о, вот она! Вади-Халфа!

Вади Халфа — она изменилась! Исчезли ржавые баржи, когда-то представлявшие собою причал Международного Вади-Халфовского порта. Исчезла деревянная лодка-долблёнка и лодочник с вёслами из обрубков пальмовых досок. Вместо этого — бетонная пристань, уходящая прямо в воду, новое бетонное здание таможни. Вместо ослов и телег — грузовики и легковые машины выехали встречать пароход. В порту целых три моторных лодки, а на мол провели фонари!

Поразительно, но в здании таможни работали вентиляторы. Стало быть, было подведено электричество. В ларьке продавали двухлитровую бутылочную пепси-колу. И даже менялы — валютные менялы! О чудо из чудес! Завелись в прохладном здании таможни, сразу двое! Раньше они просто не выживали под палящим суданским солнцем. Таможенных чиновников сделалось в три раза больше, чем было; получив удобные стулья, они с удовольствием демонстрировали свою важность, и процедура досмотра и выхода в город стала в два раза длиннее, чем была раньше.

До порта дотянули (продлили) ж.д. ветку, и сотни мешков с цементом громоздились рядом, предвещая новое масштабное строительство. Да и в самом городе мы обнаружили изменения: началось крупное строительство, отгрохали первый трёхэтажный дом, лавки на базаре из глиняных стали цементными, выездной пост ГАИ сделали капитальным, а к нему пристроили маленькую мечеть.

В центре посёлка на базаре мы уселись на обед — суданки в разноцветных платьях, как обычно, предложили нам чай; мы попросили каркаде (суданский красный чай) — и, о удивление, они заварили каркадэ из бумажных одноразовых пакетиков! Куда движется мир!

Но гостеприимство суданцев пока сохранилось на прежнем уровне. Уже в Вади-Халфе нас начали зазывать в гости и угощать. Пока мы ждали на выездном посту ГАИ, никто не спросил у нас регистрацию, вместо этого нас накормили фулем. На рассвете мы застопили джип. Он ехал в Донголу, но мы вышли в первой деревне — в Акаше, где уже бывал я когда-то. Всё там осталось по-прежнему, и вся дорога до Акаши — 113 километров по пустыне — всё такая же: трясучие колеи в песке.

Про Судан я уже достаточно писал в предыдущих книгах. «Лорри»-грузовики, подпрыгивающие на пустынных дорогах, деревни из необожжённой глины, города без электричества, ослики и повозки, пальмы вдоль Нила и необычайно гостеприимный народ, готовый позвать в гости, на ужин и на ночлег любого путника, лишь на минуту зазевавшегося у ворот чьего-нибудь дома. Казалось, суданские деревушки неподвластны времени, и ничего никогда не может здесь измениться — как прошли тысячелетия, так и будет. Всегда.

Акаша — маленькая деревушка в пустыне, и единственное изменение с прошлого раза было то, что на трассе появилась красивая табличка по-арабски: «Деревня Акаша». В остальном всё по-прежнему. Разноцветные женщины набирали мутную воду из Нила и везли её на ослах в свои глиняные дома; накопляя в глиняных кувшинах; машин и электричества не было нигде. Мы не знали, что деревня доживает последние месяцы Тысячелетий Без Телевизора.

Пару часов мы проспали — перед рассветом — на базаре, пока не проснулись люди и мухи. Потом встали, ушли куда-то на трассу, но к нам прицепились КГБшники в штатском — приехали за нами на машине (интересно, неужели и здесь «заложили»? Или они ехали по своим делам, увидели нас — ах! Иностранцы! Наверное без регистрации!). Вернули нас в центр города, и, записав нас в свой полицейский журнал, отпустили. Там же цапнули и иностранцев с парохода, дальнейшая их судьба мне неизвестна. Наверное, их заставили-таки зарегистрироваться — всерьёз и за деньги.

В Абри мы поймали грузовик в посёлок Фарек. В кузове, помимо других пассажиров, ехал мужик в очках. Если вы в Судане увидите человека в очках, одетого по-европейски, то он окажется или 1) англоговорящим южанином, или 2) англоговорящим и не патриотически настроенным северянином. Вышло второе. Мужик всю дорогу клеился к Нотке и жевал какую-то траву.

— Жевательная трава — харам (запрещённая), — сказал я ему.

— Нет, не харам. У меня отец великий шейх (4 жены, 25 братьев), весь Коран знает наизусть, и он говорит, что трава — не харам. Сам жуёт и нам даёт!

Мне захотелось попасть в гости к мужику в очках, посмотреть на великого шейха, но нас не позвали: возможно, это были выдумки очкарика, клеющегося к Нотке.

А вот какие грузы ехали в кузове грузовика: макароны, сахар, маленькое искусственное египетское молоко в 150-граммовых пакетиках, вёдра с краской, ящик со стаканами (!) (предмет особых забот сына шейха), манговый сок в бутылочках, матрас, пепси-кола в железных банках, бисквиты и кексы в ящиках (уже деформированные), сыр, шоколад (не скисли ли?), халва. Всё это везлось из Египта через Вади Халфу в один из магазинов в Делго (городок по дороге). У суданцев были этакие накладные — клочки бумаги. Прибыв в Делго, остановились в тени большого дерева и всё это добро разгружали. Борта грузовика очень горячие, хоть яичницу жарь прямо в кузове. Думаю, здесь из того, что доехало по ухабам и жаре, — осталось немногое, и это пойдёт в продажу по тройной цене. Суданцы переговариваются:

— Мыло где?

— Где мыло? Два ящика мыла…

Суданская столица, двухмиллионный Хартум, за последние три года изменилась необычайно. В стране появились деньги, в столице появились богатые люди, больше дорогих машин и меньше машин с кузовом. Соответственно, труднее стало передвигаться по городу автостопом — раньше мы на перекрёстках запрыгивали в любую машину, сейчас не все они имели ёмкость для нашего запрыгивания. Зато стало больше Интернет-кафе, интернет в них оказался довольно-таки быстр и дёшев.

Появились необычайные, неведомые ранее в Судане товары. Не только бутылочная кола (рядом с Хартумом открылся, как говорят, крупнейший в Африке завод по её разливу). Соки в пластиковых литровых упаковках успешно конкурируют с натуральными соками из природных фруктов, выжимаемых прямо на ваших глазах. А также и мороженое: в предыдущие годы нигде в Судане мы не видели мороженого, а сейчас оно начало продаваться в супермаркетах, которых раньше тоже в Судане совсем не было. Йогурты, молоко пастеризованное и прочие товары в пластиковых упаковках хотя и не вытеснили фуль и бананы с улиц, — но уже составили им изрядную конкуренцию. Мы сами немало потребляли цивильные лакомства и тем самым подрывали производство традиционных суданских кушаний, способствуя превращению Судана в ещё один придаток кока-кольного Запада.

Интересно, когда выпустят суданские консервы «Фуль. Срок хранения 1 год»? Каркаде-то уже есть в пакетиках!

Из столицы на юго-восток, от Хартума до Гедарефа, на 400 километров тянется отличная асфальтовая дорога. Когда-то эта дорога (продолжающаяся до Порт-Судана) была единственной нормальной автотрассой страны. По ней идёт основное грузовое сообщение суданской столицы с остальной планетой через порт.

В отличие от прошлых наших визитов, сейчас на трассе появилось больше скоростных, дорогих, кондиционированных комфортабельных автобусов Хартум — Порт-Судан; больше грузовиков-машиновозов (богатые жители столицы покупают хорошие импортные машины). Редко-редко, но уже встречаются эфиопские грузовики, как нефтевозы, так и фуры, везущие из Судана всё. Значит, дорогу до Эфиопии уже окончательно построили? Невероятно!

Пустыня, занимающая весь север Африканского континента, закончилась; к югу от Хартума пошли зелёные поля, луга, горы, коровы, пасущиеся вдоль дорог; начались периодические дожди. Стало немного холодней — ведь весь первый месяц путешествия мы жарились при +40ºС и выше! А вот южнее Хартума температура выше тридцати почти не поднималась.

Изменялся потихоньку и народ. Люди арабской внешности появлялись всё реже; всё больше было типичных африканцев; люди в белых арабско-суданских халатах закончились, почти все вокруг ходили в европейской (вернее, китайской) одежде. Арабская сухая пустынная Африка сменилась зелёной, более влажной, «чёрной Африкой».

Посёлки от Гедарефа до Гуллабада содержали, как и раньше, круглые соломенные хижины, электричества всё ещё не было в деревнях. Но интересно, что вдоль дороги уже тянулись электрические столбы (провода пока не провели, но столбы уже были!), появились две автозаправки, посты дорожной полиции приобрели основательность, и нас основательно записывали в какие-то полицейские тетради. На зелёных холмах росли не только деревья, но порой и вышки-станции для мобильной связи. Хотя владельцев мобильников не было ни в деревнях, ни среди водителей, — цивилизация зримо топает сюда.

Днём 27 сентября мы сидели под тем же деревом, под которым наша автостоп-компания, но в другом составе, ожидала машину три года назад. И опять подъехал грузовик-лорри и забрал всех местных жителей и нас, и 50 человек в одном кузове — может быть, в том же самом кузове, как и в прошлой поездке — тряслись по ухабам. Правда, трясло сейчас меньше. А люди, возможно, ехали в Гуллабад те же самые, что и тогда… В прошлый раз ехали и солдаты с автоматами на границу — Лекай их сфотографировал, они начали возмущаться, угрожали отобрать фотоаппарат. На сей раз в кузове тоже ехал солдат с автоматом, и когда я достал фотоаппарат, меня заподозрили в шпионстве. Пришлось спрятать камеру, но подозрение не улетучилось. Но вот пошёл дождь, и обитатели кузова перевели внимание на эту серьёзную проблему. Пока натягивали тент на кузов, а струи стекали по краям тента на некоторых пассажиров — про мой фотоаппарат забыли.

В пограничном Гуллабаде, чтоб впечатлить приезжающих из-за границы эфиопов и иностранцев, соорудили цементную капитальную мечеть, в дополнение к прежней соломенной. Здание таможни тоже стало цементным и капитальным. Большой пластиковый щит извещал всех, приехавших из-за рубежа, что супертрасса Гуллабад — Гедареф — новомодный платный автобан, и за пользование им, водителям необходимо отстегнуть, в переводе на валюту, от 1 до 100 долларов, в зависимости от дальности проезда и величины транспортного средства.

Деньги собирались и с пеших граждан. В здании таможни висело радостное объявление (на английском языке):

«Уважаемые иностранцы! Для вашей безопасности в нашей стране, вам нужно зарегистрироваться по месту проживания. Для вашего удобства мы наладили регистрацию прямо здесь, у стойки пограничного контроля. Зарегистрируйтесь здесь, и вы без проблем сможете поехать в любое место Судана!»

Стоимость регистрации составляла примерно $17. Я заподозрил, что поскольку мы не зарегистрировались ни в одном городе, нас будут пытаться ободрать на выезде. Так оно и оказалось! Суданские полицейские, взяв достойный пример от своих российских коллег, решили выдавить из нас деньги — не вышло внутри страны, так хотя бы напоследок! Тут следует подчеркнуть, что регистрация изначально предусматривалась якобы “для блага” иностранцев (мол, потеряетесь, заблудитесь, пустыня, повстанцы, террористы кругом; ваши родные будут волноваться — где вас нам искать?). Реально не для блага, а для удобства слежки за ними. Но и про благо, и про слежку забыли — какой смысл, коли мы через минуту выезжаем из страны? О, московских милиционеров достойные подражатели!

Конечно, денег мы не заплатили, отпирались настойчиво, и нас всё-таки выпустили из страны. Перед нами, за каким-то мостиком, истоптанном коровами и людьми, лежала Эфиопия.

Мы ехали по уже знакомой мне дороге, ведущей из пограничной Метемы в город Гондар, в Бахр-Дар и, далее, в столицу. Деревни и горы были знакомыми, и толпы эфиопов, окружавших нас, кричали нам “Ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю!!!”, как и в предыдущей поездке. Но кое-что изменилось. Дорога, которую мы сами когда-то укрепляли камнями, чтобы мог пробраться через грязь наш грузовик; дорога, где по сорок человек, взявшись за канаты, вытаскивали грузовики из жижи — превратилась во вполне сносную грунтовку, даже с возможным переходом на асфальт через пару лет. Грузовики и фуры с суданскими и эфиопскими номерами, суданские бензовозы и даже рейсовые автобусы (раньше такой ни один не смог бы прорваться!) ехали по этой дороге ежечасно, даже в час по нескольку машин! Вместо езды в кузовах мы стали ездить в кабинах; исчезли грузовики-деньгопросы, из-за которых так трудно было уехать раньше, — автобусы сожрали всех платных пассажиров, и грузовики тосковали по бесплатным. В деревнях появилось больше железных крыш на сараях, а на холмах, на горах — вы не поверите! — появились антенны для мобильных телефонов. Ну, думаю, конечно, бутафорские, из дерева или бамбука, чтобы выпендриться перед суданцами-соседями. Идея о ложности этих антенн подтверждается и тем неоспоримым фактом, что от Хартума до самой Аддис-Абебы включительно не было нами встречено ни одного человека с мобильником.

Вторую эфиопскую ночь мы провели в сарае — большие щелявые сараи из палок, крытые железным листом, как всегда, представляют собой лучшее сооружение от дождя. Правда, в этом сарае, несмотря на антинасекомную палатку, к нам пролезли какие-то блохи и искусали меня. Наутро, встав, мы увидели толпу коров и малолетних “юкал” вокруг, почуяли запах утренних инжер, вышли и занялись завтраком.

Инжеры — эфиопские блины — продавались здесь в каждом посёлке, они делаются из особой муки, именуемой “тэфф” (растение тэфф растёт только в Эфиопии и в соседней Эритрее). Инжера имеет диаметр 60 см., готовится на углях (основной тут энергоноситель) на большом круглом железном листе-сковороде. Потом на неё можно налить соуса, положить варёных овощей, мяса и прочие вкусности, и в итоге на двоих вполне хватает одного блина. Стоит в харчевне от 2 до 5 быр, в зависимости от наполнителей. Добродушные водители-эфиопы часто угощали нас инжерами.

Эфиопия, вторая в истории христианская держава мира (с 330 года; первая, как известно, Армения, принявшая христианство в 303 году), — может обрадовать какого-нибудь православного фундаменталиста обилием монастырей, монахов, церквей в каждом городе, крестов и прочей христианской символики. Однако это не более чем символы. Эфиопские священники и вся церковь давно продались диаволу, имя которому Быр. Да, именно быр (эфиопская валюта) является предметом вожделения всех (надеюсь, всё-таки почти всех) эфиопских священнослужителей. В прошлый приезд мы пытались посетить многие церкви, но уже на входе нас останавливали священники-менеджеры и трясли денег за вход. Так мы никуда и не попали, не говоря о том, чтобы заночевать в какой-то из церквей. На этот раз мы решили и не пытаться обрести кров и блага у эфиопских православных, и обратили свой взор на правоверных.

Эфиопские мусульмане, хотя и являются религиозным меньшинством, всё же обитают во многих городах и сёлах этой страны, и имеют свои мечети. Вот одну из таких мечетей мы и нашли вечером в поселении Буре.

Вернее, это были даже две мечети — старая и новая, стоявшие впритык. Старая построена в африканском стиле: глиняные стены, земляной пол, устланный соломой, в центре очаг с дымом — отпугивать комаров и мух. В углу два барабана, вероятно тоже для святых целей. За занавеской — помещение для женщин. Всё освещается тусклой, но всё же электрической лампочкой — цивилизация наступает.

Рядом с этой глиняной мечетью построена — видно, на саудовские или другие иностранные деньги — бетонная мечеть, уже начавшая облупляться от влажного климата. Так как верующих немного, моления поочерёдно происходят то в одной, то в другой.

Мы разыскали имама и попросили нас вписать; он не был против; общались на смеси амхарского, арабского, английского и русского языков. Вот человек 50 эфиопов собрались на ночную молитву «иша», но вышло неожиданное для меня: собрались кругом, прочли краткую молитву, и тут выяснилось, что молитва читалась над пакетом с зелёными листьями местного слабонаркотического дерева, которое называется «чат» или «кат». «Освятив» таким образом чат, имам раздал по 3–4 листочка всем присутствующим, и все, кроме нас, начали с упоением жевать эти листья! Некоторые при этом приговаривали: «О Аллах!» — видимо, веруя в божественную пользу этих листьев!

Мы с Ильёй отказались от листьев, но правоверные не забыли про нас и принесли нам здоровенное блюдо (диаметром 60 сантиметров) — две инжеры с мясом и перцем, и чайничек чая! Имам под вдохновением (от нас и чата) произнёс возвышенную речь, в которой вероятно призывал всех относиться хорошо к путникам, особенно к тем, которые проявляют интерес к домам Божьим.

От Буре мы свернули на юг. До крупного города Некамте оставалось 250 километров. Сюда асфальт и улучшители дороги пока не добрались, и я предполагал, что ехать будем несколько дней. Красивейшие места: солнце, горы, покрытые лесом, извивающаяся по горам красно-глинистая дорога, обезьяны, переходящие дорогу там и тут, и рыже-коричневый поток Голубого Нила, который пересекал нашу дорогу где-то на её середине.

Сперва нас взял самосвал с дорожниками, потом трасса опустела, и мы пошли пешком по зелёному горному серпантину, спускаясь туда, где далеко внизу протекал Аббай (местное название Голубого Нила). Красота! По дороге попадались нам птички, красные птички, которые сидели на трассе и на деревьях; мы решили, что это — птицы АВП.

Через час или два нас догнал грузовичок “Isuzu”, кузов был полон 100-килограммовых мешков: мука, картошка и капуста. Водители купили по дороге и мешок угля за 15 быр. Попутно подсаживали всех, и на мешках уже было народу немало. Все прелести Африки. Скоро мы должны были достичь моста через Аббай.

Вдруг, пока мы ехали, откуда-то из недр грузовика пришла нам записка. По-английски. В ней было сказано:

“Когда будем переезжать мост, запрещается смотреть на него. Если вы будете смотреть на мост, вы будете арестованы полицией!”

Я очень удивился, показал Илье. Вскоре неизвестно от кого из недр кузова пришла вторая записка:

“Я полисмен, на этой реке. Скажите мне свою национальность, чтобы у вас не было проблем при переезде через мост.”

Я написал в ответ “We are Russian” и передал записку непонятно куда. Она исчезла среди эфиопов. Ну и общение, как с джиннами! Наконец я увидел загадочного запискописателя. Он был невзрачным солдатиком-коротышкой, так что я и не сразу увидел его среди 100-килограммовых мешков.

Мост переехали без проблем. На пересечении дороги и реки не было никакой деревни, только пост ГАИ, где солдатик и вылез. Никто нас не арестовал, и на мост мы глазели, но фотографировать не стали. Мост как мост. После моста дорога пошла резко в гору.

Прошло уже ровно три года, с тех пор как я впервые побывал в Аддис-Абебе. 4 октября 2000 года, помнится, мы вчетвером (Сергей Лекай, Григорий Лапшин, Олег Сенов и А.Кротов) въехали в эфиопскую столицу в кузове другого грузовика. И вот опять здесь, три года и один день спустя.

Нас довезли только до окраины Аддис-Абебы, где мы увидели здоровую пробку. Пробка была около церкви, где проводились важные обряды: свадьбы и похороны. Машины «новых эфиопов», приехавшие на одно или другое мероприятие, запрудили дорогу. Как только мы слезли с грузовика, пробка тронулась, и мы застопили легковую машину с кузовом, в которой ехали видеооператоры, снимающие свадебный кортеж.

Прикольно! Поехали во главе свадебного кортежа. Это были крутые эфиопы, сочетались браком представители двух из сотни самых богатых семей в стране. Огромная процессия лимузинов (думаю, самые большие — арендованные, ну а машины попроще — уже собственные) поехала прямо в центр города, и, гудя, заняв всю ширину главного проспекта города, спустилась по Чурчхил Авеню, парализовав на время всё движение. Мы ехали во главе этой процессии, любовались, общались с видеооператорами (цивильными, англоговорящими) и, за компанию с ними, фотографировали.

Непрерывно гудя, вереница мерседесов и других машин, общей стоимостью свыше 10 млн. быр, ползла по главной улице, на обочинах и перекрёстках которой паслись бесчисленные эфиопские нищие. Бегая за прохожими, сидя на перекрёстках, приставая к водителям или пассажирам проезжающих машин и маршруток, да и просто лёжа на дороге, они молили, требовали, просили, домогались денег для поддержания своей нищенской жизни. Матери с малолетними детьми, слепые, калеки, старики и просто молодые бездельники, в общем количестве до миллиона человек, круглосуточно дежурили у всех магазинов, проездов, рынков, церквей, мечетей, больниц, булочных и на всех автобусных остановках, желая получить вожделенные 10 эфиопских копеек — стандартное столичное подаяние.

Супер-процессия лимузинов завернула в Гиом-отель, где в этот день (как наверное традиционно и в некоторые другие дни) собрался весь свет эфиопского общества: богатые люди в ботинках (не из шин), с мобильниками и проч. Некоторое время мы потусовались с ними, а потом, решив не дожидаться свадебного банкета, смылись и занялись поиском места, где мы проживём последующие дни.

Выдвинулись из Аддис-Абебы в полдень на авт. 25 — он следует прямо на нужный выезд. После того, как выбрались из города, нам сопутствовал успех. Трасса сперва идёт на юг, затем на юго-восток, потом поворачивает на северо-восток. Дорогу отстроили за последние годы, и асфальт (правда, с перебоями) протянулся до самого Харара, пятьсот километров.

В одном месте — красиво! Дорога идёт через озеро, по насыпанной через озеро дамбе. И рядом, тоже через озеро, проходит старая, ржавая железная дорога. От старости дамба уже почти под водой; рельсы лишь на десять сантиметров подняты над уровнем озера, а чугунные шпалы плещутся в водах. Телеграфные столбы сгнили и покосились, проволока с них была украдена десятилетия назад. Интересно, что здесь ходило и когда? Дамба не охранялась. Мы вылезли из машины, в которой ехали, и пошли пешком по дамбе, бродили, фотографировали, не веря, что этот участок ж.д. с ржавыми рельсами может быть действующим.

Ещё в том же месте — толпы верблюдов, заходящее солнце на фоне вод, горы и низкорослые кусты саванны, рыжая глинистая земля, деревушки с придорожными харчевнями, огромные грузовики, следующие в Джибути и, возможно, в Сомали; надписи на амхарском языке и на языке местных племён, оромо. Настоящая Африка.

Солнце засело за горами и озером, а нам всё же удалось уехать и далее, в неведомую мне степь.

В деревне, где мы ночевали в палатке, к нам в палатку проникли ничтожнейшие прожорливые мушки.

Перед Хараром находится посёлок Алемайя. Там, пока мы шли по дороге, высматривая машины, нас первый за всю страну эфиоп пригласил в жилище. А случилось это следующим образом. Вдоль дороги стояли металлические будки-домики. Наверное, обитатели их были дорожными рабочими; и вот некоторые из них, стоя на пороге своей комнатки, увидели нас. Один оказался англоговорящим и зазвал нас к себе. Внутри — маленькая комнатка три на три метра, диван и даже (о цивильная жизнь!) магнитофон.

Разговорились.

— О, везёт же вам, иностранцам, у вас же куча денег!

— Да нет же, для путешествий не обязательно иметь много денег, — объяснил я. — Даже ты можешь поехать автостопом, ну например в Аддис-Абебу. Но начинать надо с небольших расстояний. Прямо у твоего дома проходит дорога, сперва потренируйся, останови попутную машину и доберись, например, в Харар или Дыр-Дыву.

— Ага, вот я хочу поехать в Харар, застоплю грузовик, а он мне: Харар 5 быр! — хозяин, впервые в Эфиопии, глубоко заинтересовался сущностью автостопа.

— А ты ему: гензеб йеллем! Денег нет!

— Да нет же, он и не остановится! Вас видят, что вы иностранцы, всем интересно, а я такой же чёрный, как и они, кто меня захочет брать? Да и о чём мы с ним будем говорить? Местному человеку путешествовать автостопом нереально!

— Ещё как реально, мы же путешествуем автостопом не только в Африке, но и в нашей стране, хотя дома нас и не принимают за иностранцев. Так и тебе нужно только поверить и попробовать. Сперва в Харар, потом в Аддис-Абебу…

…Из Алемайи мы поймали джип, и всего через сутки после выезда из столицы приехали в Харар.

Харар — известный в исламском мире святой мусульманский город; говорят, в нём 99 мечетей. Но город нам показался не столько святым, сколько обычным эфиопским, оказалось, там обитают не святые люди, а надоедливые дети, которые кричали нам: «Дай мне денег! Иностранец, у тебя много денег! Поделись! Проклятый иностранец, дай мне мой быр!»

Гуляя по узким улочкам древнего Харара, я вскоре озверел от этих выкриков детей, которых было больше, чем взрослых. Взрослые встречались реже и вели себя как-то спокойнее. Когда на одном из перекрёстков мы остановились, чтобы заменить плёнку в фотоаппарате, к нам прискакал какой-то пацан, кстати, неплохо одетый, и обутый в ботинки (а не в автопокрышки за 3 быра). Сей юный эфиоп на чистейшем английском языке произнёс:

— Мистер, у тебя много долларов, дай мне один из них!..

— Я сейчас ему покажу, — сказал И.Алигожин, но я опередил его: скинув рюкзак, я направился в сторону ребёнка. Тот — бежать, я за ним, вниз, вниз, по узким средневековым переулкам, мощёным древним булыжником; ребёнок, напрягая все силы, пользуясь отличным знанием местности, бежал очень быстро. Он успел в последний миг вынырнуть из моих рук и ввалиться в какой-то двор (может, его семейное жилище), где упал ничком на траву

— Never!! Never say “Give me one dollar”! Never! NEVER!! NEVER!!! — Никогда! Никогда не говори иностранцам «Дай мне 1 доллар»!! Никогда! Никогда!! НИКОГДА!!!

Сбежались люди, из дома и из соседних домов. Школьник лежал у моих ног, почти потеряв сознание от страха, и всхлипывал от моего морального давления. Наверное, под ребёнком на земле и траве осталась вмятина в форме ребёнка. Среди соседей попался англоговорящий, я объяснил ситуацию, и тот пообещал сделать внушение ребёнку. Оставив всех, я ушёл и присоединился к Алигожину, — мы продолжили осмотр города.

Вскоре и другой мальчишка пострадал от моей руки: он шёл с портфельчиком из школы, тоже такой цивильный, опять в ботиночках, паренёк лет 11-ти. Вероятно шёл с урока английского языка, и решил применить язык на практике.

— Иностранец! Дай мне денег! Дай доллар!

По моему изменившемуся выражению лица ребёнок понял, что доллара он не получит, и инстинктивно бросился бежать. Я за ним: и хотя у меня на спине висел рюкзак, а в одной руке у меня была 5-литровая канистра с водой, бежал я очень быстро. Ребёнок, как и его предшественник, развил сумасшедшую скорость, забежал в магазинчик — это оказалась лавка золотых изделий — и, прошмыгнув мимо витрин, просочился сперва в служебное помещение, а потом и на задний двор. Тут в лавку влетел я, и, чуть не развалив все витрины с золотыми украшениями, промчался по следам ребёнка и обнаружил его во дворе. Взял его за руку и потащил за собой, громко повторяя:

— Никогда! Никогда не стреляй деньги у иностранцев! Никогда! Никогда!

Человек тридцать эфиопов последовало за нами в удивлении и ужасе. Такая получилась процессия: сперва Алигожин и я с рюкзаком, канистрой и с ребёнком за руку (он пытался вырваться, но тщетно), из другой руки ребёнка сыпались школьные тетрадки (вероятно, по английскому языку); дальше — эфиопы: всем было интересно. Даже подъехала машина с полицией, спросила есть ли у меня проблемы, я сказал, что проблем нет, и полиция уехала. У местных жителей ничего не спросили: презумпция невиновности иностранца и виновности местных жителей действует в таких случаях в таких странах. Наконец эфиопы обступили нас плотным кольцом и один из них, англоговорящий, весь в гневе, воскликнул:

— За что мучаете ребёнка?

— Он меня разозлил, — отвечал я. — Все вы, эфиопы, во всех городах, непрерывно, 100 раз в день, говорите мне: дай, дай, дай, дай! Дай быр, дай доллар, дай то, подари это! Пусть этот ребёнок отучается от своей привычки!

Мужик, наверное, хотел (мысленно) напасть на меня, побить и освободить ребёнка, но смелости не хватило — хотя человек сорок бы его поддержали, все уже стояли в гневе, не знаю уж, что там пищал по-эфиопски пойманный мною ребёнок — английский язык он уже забыл навсегда. В итоге я отпустил ребёнка и он исчез в толпе, а вскоре исчезла и толпа.

Надеюсь, что когда в следующий раз в Харар приедут иностранцы, и сей юный попрошайка будет вновь идти из школы, повторяя домашнее задание «Hello, mister! Give me one dollar!» — и тут он увидит иностранцев и тут… и тут… в его памяти пронесётся 10 минут пережитого страшного ужаса, английские слова застрянут у него во рту, и он в страхе и слезах убежит домой, а на следующем уроке английского языка, заикаясь, получит «двойку». Так ему и надо.

Так вся усталость от попрошаек, скопившаяся у меня за это посещение Эфиопии, выплеснулась у меня в городе Харар на его жителей. Но, по счастью, не на всех. Когда мы шли на выезд из Харара, нам попалась стайка вполне безвредных детей: они дружелюбно общались с нами, набрали нам воды в канистру, двое даже провожали нас пешком на выезд из города и не просили за это никаких долларов или быров. Мы угостили детей бананами, радуясь, что не все жители города стали деньгопросами. Никто из них не сказал «ю». Безвредные дети не имели ботинок и ходили в каких-то обносках, в отличие от их более цивильных и образованных сверстников (которых мы пугали сегодня).

Как оказалось, город Жижига — последний оплот эфиопской цивилизации. Хотя до границы с Сомали было ещё далеко, 70 километров оставалось до пограничной деревни Тог Ваджале, — выездные штампы из Эфиопии мы должны получить именно в Жижиге. По мнению многих пограничников, сомалийская таможня находится сразу за эфиопской, и сомалийцы без разбору впускают всех желающих, быть может, сперва ободрав их на небольшую сумму.

Рано утром мы сидели на восточной окраине Жижиги, ожидая открытия таможни. У шлагбаума, имеющего вид перетянутой через дорогу верёвки, уже образовались продавщицы апельсинов, запрашивающие за них большие деньги — быр за штуку. Скопились и какие-то люди, видимо, едущие в Сомали или в пограничную деревню. Таможенники и пограничники, одетые в зелёную форму, уже пришли на работу и завтракали инжерой и кока-колой. Позвали и нас присоединиться к ним. Угостили. Быр не просили. Один из пограничников оказался англоговорящий, звали его Теодорос. Он также подтвердил, что сомалийцы пустят нас легко, как только мы выедем из Эфиопии, и что виза в Сомали не нужна.

Часов в девять утра появился начальник Иммиграционного отдела, по имени Фейсал. Англоговорящий и очень вежливый. Объяснил, что выездные штампы ставят не здесь, а в центре города, в офисе Иммиграционных служб. Пригласил нас проследовать туда вместе с ним. До офиса пришлось ехать сперва на маршрутке, а потом и на такси, исполняющим функции маршрутки; мы заплатили и за себя, и за начальника, впрочем, недорого: каждый транспорт стоил быр с человека. Видимо, иностранцы очень редко направляются в Сомали.

— Сейчас получите выездной штамп, и мы вам закроем эфиопскую визу. Но обратно вы въехать уже не сможете: ваша виза одноразовая. Если захотите ехать обратно, возьмите другую эфиопскую визу там, в Харгейсе.

— А что, если нас сомалийские власти не пустят? У нас же нет визы с надписью «Сомалилэнд»?

— Ничего, ничего: они всех пускают. У них там ни государства, ни порядка. Всех пускают, всех выпускают. А вот к нам вы сможете вернуться только с новой эфиопской визой!

Открыв офис, кабинет и сейф, начальник достал большую тетрадь и внёс в неё наши имена и номера паспортов. Затем поставил выездные штампы на наших эфиопских визах.

— Ну теперь всё! Больше вы в Эфиопию не попадёте, пока не получите новую эфиопскую визу в Харгейсе. А теперь поехали назад, скоро будет автобус до Тог Ваджале. Это пограничная деревня, там вы увидите большое дерево, оно видно отовсюду. До дерева Эфиопия, после дерева уже Сомали!

Наутро мы очень быстро, на джипе, вернулись вновь в город Харар (на этот раз там не хулиганили), а потом достигли Дыр-Дывы, проехав по дороге мимо той деревушки, где позавчера водитель интересовался автостопом. Знакомого эфиопа на дороге не было видно, наверное он, руководствуясь моим советом, всё же уехал куда-либо на выходной.

Дыра стала крупным городом сто лет назад, в связи со строительством железной дороги Аддис-Абеба — Дыр-Дыва — Джибути. В далёкие времена (самое начало XX века) через Дыру проходила вся торговля Эфиопии с остальным миром; торговля шла через морской порт Джибути, являвшейся в те времена французской колонией. Железную дорогу и саму Дыру строили европейцы, и с тех пор парадная часть города несёт на себе следы европейского влияния.

Нашей целью было посольство Сомалилэнда. Однако, никаких следов оного в городе не было! Одно лишь консульство Джибути. О посольстве Сомалилэнда (или же Сомали) не знали ни в гостиницах, ни в столовых, не знали ни эфиопские полицейские, ни сами сомалийцы, приехавшие сюда на грузовиках за товаром, не знали и русские лётчики (из Улан-Удэ), ежедневно в 6.00 утра летающие в Бусасо (сомалийский город) с грузом чата. Именно чат, жевательный слабонаркотический лист, являлся основным экспортным товаром этой местности. Чат здесь жевало половина населения города: одни на базаре, другие в домах, третьи на улицах, четвёртые, уже беззубые, сидели по сторонам дорог и перетирали листья чата между плоскими камнями, создавая зелёную кашицу, которую отправляли в рот. По улицам ходили люди пьяной походкой и с немудрыми глазами, всё это были потребители чата.

Итак, посольство Сомалилэнда не удалось найти ни путём наблюдений, ни путём расспросов. Если оно и было, то скрывалось, подобно аддис-абебскому, в каком-нибудь особнячке на окраине города, без вывесок и опознавательных знаков. Надежда на попадание в Сомалилэнд растаяла.

Куда же нам ехать? Решили назавтра отправиться в посольство Джибути, и если там можно быстро и легко получить визу без рекомендательных писем, поехать туда. Как раз завтра обещался быть поезд до Джибути (он ходил не каждый день). «Вот и хорошо, изучим железную дорогу», — подумали мы. Только что делать с выездным штампом Эфиопии, полученным нами вчера на сомалийской границе? Решили его просто зачеркнуть и написали на штампах «Canceled» (аннулировано), надеясь, что африканские невнимательные таможенники не будут к нам сильно придираться.

Наутро мы попрощались с гостеприимными врачами и отправились в город. По счастью, посольство Джибути работало в этот день (а вот на след сомалийцев мы так и не напали). Сдали фотографии, паспорта, деньги и анкеты и в то же утро получили джибутийские двухнедельные визы — они стоили $35 c человека. Мы надеялись, что нам-таки удастся покинуть Эфиопию.

Поезд на Джибути отправлялся после обеда. Пока на привокзальной площади скопились эфиопские крестьяне, ожидающие поезда. В руках, сумках и мешках у каждого были образцы сельхозпродукции, с которыми они отправлялись в это международное путешествие. Продукт был единственным — всё тот же чат. В ожидании поезда многие его жевали.

Когда объявили о начале продажи билетов, — вся толпа мгновенно поднялась и выстроилась в очередь. Нас, как белых мистеров, пропустили вперёд. Одно из проявлений эфиопского «гостеприимства»: белый мистер? Без очереди, пожалуйста! Мистер, вам помочь, принести, унести, показать, спасти? Мистер, а вот неплохо бы с вас получить 1 быр! Вспомнил дурацкую услугу в деревне Тис-Ысат. Приходит автобус, и все бездельники деревни садятся в него, но автобус не уезжает. Эфиопы заняли все места; приходит иностранец. Мистер! Хочу вам уступить место! Дайте 1 быр! Когда платными пассажирами все места займутся, автобус уезжает (помощники и не собирались ехать, они весь день торгуют местами в подъезжающих автобусах, а стоячим пассажирам ехать запрещено — видимо, они в сговоре с водителем.) Мистер! What do you want? How are you? Fine? Give me 1 birr-rr! Бр-р-р!

На рассвете 14 октября поезд Дыр-Дыва — Джибути остановился на пограничной станции Девелле. Эфиопские пограничники прошли по единственному вагону и забрали паспорта. Мы стали, волнуясь, ожидать их возвращения. И вот, о неприятность! — пограничники вернулись и попросили выйти нас из поезда. Мы взяли рюкзаки и направились в неказистое одноэтажное здание-сарайчик, являющееся офисом иммиграционных служб.

Причиной были, конечно же, наши выездные штампы, полученные в Жижиге три дня назад, «аннулированные» нами вчера. На расспросы пограничников мы отвечали, что выездные штампы из Эфиопии нам поставили в Жижиге случайно, по ошибке: мы хотели поехать в Сомали, но сомалийцы нас не пустили, и вот мы вернулись обратно в Эфиопию, таким образом штампы как бы аннулировались. Но пограничники не уверовали в нашу порядочность. Поезд ушёл, и мы остались жить на пограничной станции Девелле.

Так начались наши неприятности. В восемь утра открылся телефонный пункт, и пограничники поспешили позвонить своему начальству в Дыр-Дыва, сообщить о задержании подозрительных иностранцев, нелегально находящихся в Эфиопии. Те сразу получили возможность повышения по службе и немедленно стукнули о происшествии в столицу. Начались перезвоны, все начальники на богом забытых должностях, никогда не имевшие никаких серьёзных происшествий, вдруг почувствовали, что не даром едят казёную инжеру. Надо же! Нелегальные мигранты проникли в Эфиопию! Вот они! И пусть не говорят, что эфиопы нелегально мигрируют в «белые» страны: вот и сами белые люди нелегально проникли в Эфиопию!

Днём 14 октября 2003 г. все начальники иммиграционных, пограничных и полицейских служб Девелле, Дыр-Дывы, Жижиги и Аддис-Абебы, потратив кучу времени на консультации и исследования обстоятельств нашего дела и кучу казённых денег на междугородние телефонные звонки, — приняли, наконец, РЕШЕНИЕ: гнусных иностранцев, злостно закравшихся в страну, перечеркнув выездной штамп государства, символизирующий всю его мощь, историю и славу, — из страны в Джибути никак НЕ ВЫПУСКАТЬ, а направить под конвоем с ближайшим поездом назад в Дыр-Дыву, где с нами будут лично разбираться вышестоящие начальники.

Поскольку единственный пассажирский состав в сей вторник уже находился в Джибути, нам следовало прожить два дня на ст. Девелле, дожидаясь обратного поезда, — он обещался пойти в ночь со среды на четверг. Паспорта наши были изъяты, а мы предоставлены самим себе в вопросах питания и жизнеобеспечения, поскольку кормление задержанных не входило в должностные обязанности пограничников. Во всей деревне нашёлся один магнат, способный разменять доллары, правда по хамскому курсу 6 быр (городской курс 8.6 быр), и нам пришлось воспользоваться его услугами, чтобы у нас были быры на бананы и на инжеру.

Девелле — небольшой посёлок среди пустыни и невысоких гор, своим существованием обязанный железной дороге и границе. Жителей менее тысячи человек. На юг и на север уходят однопутные рельсы старой железной дороги — железные не только рельсы, но и шпалы, во избежание съедения термитами. Пыльная грунтовая автодорога по пустыне, по которой, поднимая тучи песка, несколько раз в день проедет джип или грузовик.

На разъезде томятся в ожидании отправки несколько товарных вагонов с ящиками. Яблоки, тыквы и огромные кабачки в полметра ждут своей отправки в Джибути. Местные люди и овцы спят в тени вагонов и прямо под ними, спасаясь от дневной жары. Раз или два в сутки товарный поезд из Джибути встречает здесь противоположный товарняк; в каждом из них порой видны пассажиры. Но нас не отпускают под конвоем в товарняке: ждут пассажирского поезда. Вагоны и сцепки все старинные, 1920-30-х годов выпуска. Стрелки ручные, и вообще уровень технологий не изменился за последние 80 лет.

В посёлке около 50 человек “бюджетников”: работники таможни, солдаты, полицейские, ж.д. работники. Есть ещё и почта — скорее похожий на мусорный контейнер домик 1,5х1,5х1,5 метра, наблюдаемый всегда в закрытом виде; телефонный узел, работающий с 8.30 до 12.30 и с 14.00 до 18.00. Телефон работает хорошо. Также есть вышка связи (охраняемая), электрический генератор в будке, порождающий электричество только с 18.00 до 6.00 — всего несколько лампочек освещают здесь ж.д. станцию и иммиграционный офис. Имеется две мечети. В большую на молитву приходит человек сто, вторая только строится и имеет лишь крышу (металлический лист на кривых палках-столбах) и репродуктор. Здесь народу поменьше.

Имеется и церковь, но не православная, а протестантская, из которой вечно доносятся какие-то песнопения и гимны. Большинство госслужащих — христиане, но церковь не посещают, а жуют, как правило, чат.

В центре посёлка — базарчик, где постоянно тусуется до 35 женщин-эфиопок. Женщины в разноцветной одежде, приятные на вид, молодые — даже ни одной 50-летней, а старух совсем в посёлке нет. Они приносят на базар (неизвестно откуда, никаких садов в округе не видать) бананы, апельсины, картошку и репчатый лук в кучках, варят плюшки в гуманитарном подсолнечном масле — американская помощь голодающим (в США продать не могут, привезли сюда); это масло в 3-литровых металлических банках тут очень распространено. Из пустых банок, разворачивая их в металлический лист, делают заборы (те самые, что мы видели в Дыр-Дыве, с надписями «USA»), все сидят на этих банках, они же столики для чая, кастрюли для варева и т. д… Всё готовится на дровах, включая гос. учреждения; ни электроплиток, ни газа здесь не было никогда.

Помимо бананов, апельсинов, чая и плюшек, здесь ещё один важный товар — чат. Другие, малоценные товары продаются прямо с земли, под открытым небом; над чатом — навес мешковины, чтобы веточки и листья не засохли. Этот драгоценный товар привозят из Дыр-Дывы. Здесь он не растёт — слишком сухо, а чат любит влагу.

В Девеле, вокруг базара, находится не меньше десяти магазинов-лавок-столовых с весьма низкой посещаемостью. В одних можно заказать инжеру (3 быр), в других — купить мыло, чай и т. д…

Имеется немало босоногих детей, резвящихся на железной дороге, а также овец, но больше всего — мух. Дома построены из коряг, обмазанных землёй и глиной, а также из развёрнутых консервных банок и другого хлама. Заборы сделаны из консервных банок и сухих колючих кустиков. Самые главные гос. учреждения (таможня и ментовка) окружены забором из поставленных вертикально старых ржавых рельсов и шпал. Телевизоров в посёлке нет ни одного; самый важный начальник иммиграционного офиса имеет радиоприёмник и все новости получает из радио. Интернета и мобильных телефонов нет.

Всё процветание и экономика посёлка Давленне основана на трёх вещах — на границе, железной дороге и на гуманитарном подсолнечном масле США. Не будь этих трёх составляющих, жизнь в посёлке была бы нищей и серой.

После почти двух суток вынужденного сидения на ст. Девелле, ситуация изменилась. Наконец, пошёл обратно наш пассажирский поезд; нас посадили в него, наши паспорта отдали вооружённому солдату-охраннику и таким образом под конвоем вернули в Дыр-Дыву. Солдат имел при себе наши паспорта в запечатанном конверте, саквояж вещей и автомат. По-английски, разумеется, он не говорил.

Вместо того, чтобы отвести нас в иммиграционный офис, как обещали нам погранцы Давленне, и выдать нам выездную визу — целый день мы проторчали во дворе Дырской ментовки, пока важные чиновники решали (а скорее и не решали, а лишь притворялись, что решают) нашу судьбу. Ближе к вечеру нас посадили — опять же под конвоем — на редчайший поезд до Аддис-Абебы. Поезд туда ходит несколько раз в месяц и состоит из кучи товарных вагонов и одного лишь пассажирского (без стёкол, дверей и туалета), и вот как раз в этот день поезд отправлялся. Это был дивный поезд — 440 км он ехал более чем сутки!

О, состав на Аддису был ещё колоритнее, чем нарко-экспресс в Джибути! Хотя вагон был тот же, в каком мы ехали в Джибути и обратно (видимо, в Дыре поезд переформировали, отцепили два лишних пассажирских вагона и доцепили несколько товарных) — о Африка! Куча народу, еле влезли. В последнюю секунду. Ещё куча людей в товарных вагонах, но наш конвоир, его звали Шохгиза, боялся, что мы спрыгнем и не разрешил нам ехать в товарняке. А спрыгнуть проще простого, поезд едет со скоростью бегуна, трясётся и чуть не разваливается. В одном месте ж.д. проходит через озеро — мы ещё 10 дней назад думали: неужели может поезд ехать здесь, когда рельсы чуть не утонули, и уже меж шпалами плещется вода? Оказывается, может!

Среди пассажиров — несколько солдат с автоматами, патронами, гранатами, с запасными рожками к автоматам. Идёт билетёр — его охраняет тётка-солдатка два на два метра, сильная как Нотка, но ещё с автоматом за плечами и обвешанная гранатами! Эй, зайцы, выходи! Взрывать буду! Мы, конечно, ехали бесплатно, как арестанты.

Поезд вёл себя странно. Вот, например, на одном полустанке локомотив отцепился и поехал куда-то. И два часа не возвращался! Потом вернулся, прицепился к поезду и потащил его вновь. Поезд ходит так редко, что там, где дорога идёт по лесу, ветки деревьев выросли и тычутся в поезд, лезут в окна и хлопают по крыше. Если в этот момент сходить в туалет (то есть высунуть зад за борт, так как туалет не работает, завален мешками) — колючие ветки леса начинают хлопать по тебе.

Мы притворились безденежными, так оно почти и было: все эфиопские быры, обменянные по грабительскому курсу в Давленне, мы потратили, и не хотели размахивать долларами в такой обстановке. Шохгихза, наш охранник, опасаясь, что арестанты умрут по дороге с голода и его накажут, — купил нам бананов на 2 быра.

Мы с Ильёй, наверное, одни из последних туристов, кто проехал по этой ж.д. Ведь путь разрушается, никто не чинит, всё сгнило и заросло, поезд ходит всё реже, и деньги на ремонт ж.д. не выделяются; думаю лет через пять всю дорогу закроют, а все грузы будут доставляться на фурах по трассе. Тем более, что асфальтизация дорог в Эфиопии, как и в Судане, потихоньку движется. Так что хорошо, что успели проехать здесь, хоть и не вольными, а под конвоем, с “делом” на нас и паспортами в опечатанном конверте.

Поезд является стратегически важным — целых пять солдат охраняют единственный пассажирский вагон (непонятно от кого), ещё пять трясутся от холода на товарных платформах, охраняя грузовую часть состава. Средняя скорость поезда составила 19 километров в час. Приехали в Аддис-Абебу только в пятницу вечером, в 18.00.

За время нашего этапа мы почти полюбили нашего охранника, хотя и притворялись злыми; он потратил уже 5 быр на наше питание и всячески изъявлял тёплые чувства. Конечно, парню из-за нас повезло: не каждому молодому солдату-эфиопу выпадает командировка в столицу!

В пятничный вечер иммиграционный офис был, разумеется, закрыт, и дело наше отложилось. Но надо было нас пристроить в какую-то тюрьму или ментовку, а куда именно — Шохгиза, наш конвоир, не знал. Пытался вписать нас в “линейное отделение” на ж.д. вокзале, но нас послали прочь. По вечерним улицам столицы, по которым мы только недавно ещё ходили свободными людьми, заходили в рестораны, магазины, посольства, тратили деньги, узнавали всякие новости и т. п. — по центру города мы шли в сопровождении нервного автоматчика, боящегося, что мы разбежимся. Но куда же мы убежим без паспортов!

Пришли во вторую тюрьму, большую; мест, сказали, нет, но дали машину полицейского сопровождения, чтобы мы ехали в самую большую и главную тюрьму. Там — на столе начальника было 12 телефонов! Супер-тюрьма! — Но и там мест не было, нашли где-то на улице хэлпера (и здесь эти самозванные гиды! Даже посадить помогают!) и с его помощью искали, куда нас посадить. С пятой попытки всё же нашли тюрьму, куда и посадили нас — в отдельную камеру, как оказалось женскую (женщин почему-то сегодня не было). Ну, и заперли там.

Раннее утро. 6:00 по европейскому времени. Железная дверь нашей камеры с грохотом распахивается. Вместе с рассветом в нашу камеру заглядывает охранник.

— Хэллоу, мистер! Хау а ю? Файн? — Привет, мистер! Как дела? Всё в порядке?

— Ноу! — Нет!

— Вай? — Почему?

— Вай, вай… Потому что мы в тюрьме! — спросонья отвечаем мы.

Всё же встаём. Прогулка под конвоем в туалет. Потом приносят нашу утреннюю пайку — два стаканчика чая и две булочки, всё в сумме стоило бы 1 быр. Мы в эфиопской тюрьме, полицейская станция номер 3, город Аддис-Абеба — Wereda, 3 Police Station, around Di Afric Hotel. Будете в Эфиопии, зайдите, занесите эту книжку, передайте привет.

И вновь рассвет. 6:00 по европейскому времени. Железная дверь нашей камеры с грохотом распахивается. Вместе с утренним туманом в нашу камеру проникает охранник. Деревянным бруском колотит по двери камеры, чтобы вставали. Мы лениво открываем глаза. Охранник достаёт белозубую улыбку:

— Хэллоу, мистер! Хау а ю? Файн?

— Ноу!

— Вай?

— Вай, вай… Потому что мы в тюрьме! — спросонья отвечаем мы.

И вновь — 6:00 утра по европейскому времени. Железная дверь нашей камеры с грохотом распахивается. Вместе с рассветом в нашу камеру заглядывает охранник.

— Хэллоу, мистер! Хау а ю? Файн? — Привет, мистер! Как дела? Всё в порядке?

— Ноу! — Нет!

— Вай? — Почему?

— Вай, вай… Потому что мы в тюрьме! — спросонья отвечаем мы.

Последующие трое суток прошли у нас в активных действиях. Консул выяснил, что улетать в Джибути, в Йемен, в Египет или в другие места (куда у нас были визы) нам ни под каким соусом не разрешат: эфиопские чиновники обещали отнести наши паспорта в Иммиграционный отдел аэропорта, где они (паспорта) нас будут дожидаться строго до вечера пятницы. Паспорта нам вернут только тогда, когда мы предъявим авиабилеты до Москвы. Плюс надо заплатить некоторую сумму за получение выездной визы — разрешения на вылет из страны. Если до вечера пятницы мы в аэропорту не появимся, мы будем объявлены государственными преступниками и будем (по закону) подлежать возвращению в тюрьму и наземной депортации туда, откуда мы прибыли в Эфиопию, т. е. на суданскую границу в Гуллабад.

Помимо этого, вскрылась ещё одна проблема: Илья, так бодро себя чувствовавший в тюрьме, подцепил какую-то амёбу (а скорее, уже бывшая амёба в нём размножилась), он утратил оптимизм и не только самоходные, но и самостоячие свойства. Анализ, произведённый в Русском госпитале Красного креста, подтвердил наличие амёб.

В связи с этим у нас было три варианта действий:

1) Попросить наших родителей и друзей в России и других местах одолжить нам деньги (через систему «Western Union»), купить билет на самолёты и вернуться домой. На этом наше путешествие в Африку заканчивается, и мы оказываемся в Москве и в долгах.

2) Сказаться безденежными и отказаться от улёта, вернуться в тюрьму, а затем под конвоем (когда он образуется) проследовать в Гуллабад. Суданцы, разумеется, нас не впустят (виза-то суданская у нас давно просрочилась), и мы остаёмся жить между двух пограничных деревень — между Метемой и Гуллабадом. Жить там нам, конечно, не захочется, и нам придётся нелегально ночью переходить суданскую границу, быть там пойманными, посаженными в тюрьму, депортированными в Хартум, где перед нами опять встанет дилемма — самодепортироваться в Москву самолётом или продолжать депортацию по земле. При этом улёт из Хартума будет затруднён, так как денег у нас не будет, и переслать их в Судан невозможно (система «Western Union» и кредитные карточки в Судане пока не работают). Нам, наверное, придётся возвращаться под конвоем в Вади-Халфу, откуда мы будем депортированны в Египет. Таким образом мы легально (виза Египта у нас многократная и полугодовая) окажемся в Египте и там, если останемся живы-здоровы после многочисленных тюрем, продолжим путешествие по своему усмотрению.

3) Наконец, можно было бы подставить консула, забить на паспорта, оставить все иммиграционные службы «с носом» и отправиться в беспаспортное путешествие по Эфиопии, а когда надоест — перейти границу в какую-нибудь Кению и там сдаться властям, — дальнейшее возможное развитие событий см.п.1,2,3… Однако, амёба, которой овладел один из нас, сильно уменьшила бы удовольствие от такого путешествия.

(Три года назад тем заболевшим автостопщикам, кто улетал из Аддис-Абебы с помощью посольства РФ, сильно повезло: тогда работало ещё агентство «Аэрофлота», и с его помощью посольство могло и сделало «уполовинивание» цены билета — наши друзья улетали из Эфиопии в Россию всего за $400 с носа. Сейчас представительства «Аэрофлота» в Адддис-Абебе уже не существует, и улёт стоит значительно дороже.)

А вот какова была судьба остальных покорителей Африки.

Нотка, расставшись с нами, направилась в Южный Судан. Поскольку дорог туда нет, она занялась гидростопом. От города Кости на юг по Нилу ходят медленные, набитые грузом и людьми пароходы. Нотка села на один из них; через несколько дней он сломался, и она пересела на другой (за день проплывали всего 50-100 км), и наконец достигла города Малакаль. Но увидеть город сей она смогла только из окон полицейской машины: её арестовали как проникшую без регистрации на территорию, находящуюся на военном положении. Несколько дней её держали в тюрьме в Малакале, затем вернули в Хартум на самолёте в сопровождении конвоира (за штурвалом, как обычно, были русские пилоты) и пересадили в хартумскую тюрьму. Несколько дней ничего не происходило (обычная суданская медлительность), и тогда Нотка объявила голодовку. В тот же день её бесплатно зарегистрировали и отпустили. Вторично на Юг она не поехала — вернулась через Вади-Халфу в Египет, откуда вскоре после нас и прилетела в Москву за $100.

На каждого человека, совершающего какие-то деяния, известные в обществе, — имеются злопыхатели. Вот и сейчас они объявились. Стоило нам вернуться, как некоторые критиканы, вместо Африки путешествовавшие лишь по Интернету, воскликнули:

«А как же принципы? Как можно улетать за $1000 и тем самым нарушить принципы???»

На что я отвечаю, что никаких таких принципов у меня нету, а есть реалистичный подход к жизни, и есть целесообразность: что следует делать, и как следует поступить. Было бы смешно и непорядочно, изображая человеков безденежных, настаивать на том, чтобы посольство РФ занялось эвакуацией нас за свой казёный счёт, или же ждать, когда через пару месяцев нас депортируют назад наземным путём африканские власти. А никаких таких принципов, — путешествовать только платно или только бесплатно — у меня никогда и не было.

Завершая эту повесть, я говорю большое СПАСИБО всем, кто так или иначе участвовал или помог нашему путешествию стать реальным:

— Дорогому товарищу, брату и попутчику Илье Алигожину,

— Наталье Кислицкой (Нотке), Сергею Браславскому (Книжнику), которые вместе со мной стали участниками этой экспедиции и героями этой повести.

— Руслану Кокорину, одолжившему нам денег на возврашение из Эфиопии.

— Моим родителям, сделавшим то же самое.

— Григорию Лапшину — создателю сайта www.avp.travel.ru — за информационную поддержку.

— Сергею Бритову, ещё в 2000 году подарившему мне фотоаппарат «Pentax». Этим фотоаппаратом я снял более 300 плёнок, в том числе 40 — в этом путешествии.

— Посольству РФ в Аддис-Абебе (Эфиопия), и лично консулу Виктору Меркулову, извлёкшему нас из заточения в эфиопской тюрьме.

— Посольству РФ в Хартуме (Судан), Андрею, отговорившему нас ехать в Дарфур (хотя я всё-таки не теряю надежды там побывать).

— Посольству Судана в г. Москве, за быстро сделанные визы.

— Сотрудникам российского госпиталя Красного креста им. Деджамена Балча (Эфиопия), в котором мы делали всякие анализы на малярию и амёбу, а также стирались. Именное спасибо тёте Лилии в прожарочной и Любови Юсуповне, главной переводчице.

— Фирме «Альпиндустрия» — www.alpindustria.ru — за прочный рюкзак «Lovealpine» и сетчатую палатку от комаров; они использовались мною не только в Африке, но и в следующем году в Китае и до сих пор не порвались.

— Фирме «Филон» — www.filon.ru — за непромокаемые яркие куртки.

— Фирме “Active Era” (www.active.era.ru) — за рюкзак (с ним ездил Илья Алигожин, а потом и Сергей Березницкий ездил в Африку с ним же).

— Водителям, простым людям, подвозившим нас и помогавшим нам в Турции, Сирии, Иордании, Египте, Судане и Эфиопии, всем людям, у кого мы останавливались на ночлег.

— Шохгизе, солдату-охраннику, который конвоировал нас в Аддис-Абебу и угостил бананами по дороге.

Спасибо!

— Куда вы едете? Водет тыхыдале?

— Я еду в Харар. Ине воде Харар ыхыдалеху.

Мир меняется, и достаточно быстро.

Мне пока не приходилось дважды проехать на одной и той же машине. Тем более невероятно приехать в какую-нибудь страну спустя пять лет и застать её совершенно такой же.

Однако, возвращаясь в одни и те же точки пространства спустя несколько лет, мы можем увидеть ход мировой истории. И быстрее всего время бежит там, где оно долго перед этим застоялось. Оказываясь в глухих африканских деревнях, в афганских ущельях или на сибирских просторах — мы видим, как по планете идёт ВРЕМЯ.

Прошу не рассматривать эту книгу как путеводитель. Для получения актуальных сведений о странах и местах, загляните в путеводители «Вольная Азия», «Вольная Африка» или залезьте в Интернет.

Если же вам захочется заглянуть ко мне в гости, посмотреть фотографии из всех моих многочисленных поездок, пообщаться с другими автостопщиками, или рассказать о своих достижениях и подвигах всему человечеству — звоните по телефону в Москве (495) 457-89-49, узнайте, когда будет ближайшая тусовка АВП, и заходите.

Ну вот, собственно, и всё.

Илья Алигожин ест фуль.

Суданский спецназ.

Городская питьевая вода.

Мечеть в поселке Фарек.

Суданцы строят дом. Деревня Акаша.

Здесь ничего не изменилось за 1000 лет.

На ж.д. станции Вади-Халфа.

Эфиопия

Илья поедает инжеру.

Модный эфиопский рюкзак.

Улочки древнего Харара.

Продавец чата (наркотического листа).

Трассы зеленой Эфиопии.

«Подводные» рельсы эфиопской ж.д.

В вагоне поезда Дыре-Дауа-Джибути.

А. Кротов с визой Джибути.

Илья Алигожин на подножке поезда.

Шохгиза — наш добрый конвоир.

Виктор Меркулов — консул РФ в Аддис-Абебе.