Человек этот появился в деревне около семи. Стояло лето, и было еще светло.

Человек был худой, небольшого роста. Он прихрамывал. За плечами нес сумку из грубой серой холстины.

Появление его не вызвало удивления ни среди женщин, когда они, судача вблизи домов, увидели, как он приближается, ни среди мужчин, что, работая в садах и ригах, едва подняли головы. Это, верно, сельский рабочий в поисках пропитания, каких часто видишь в той стороне.

Некоторые несут на плече косу, к рукоятке которой подвязан скарб, у других на шее болтается пара сапог. Есть среди них и старые, и молодые, и высокие, и низкие, и толстые, и худые. Какими бы они ни были и откуда бы ни шли, труд их недорого стоит. Это всегда одна порода: пропойцы и бездари, да к тому же упертые, своенравные и прожорливые, никто с ними попросту не заговаривает и дело с концом.

Стояла прекрасная пора, воздух был свеж, этим вечером на сердце у всех была особая легкость. Погода установилась благоприятная, год обещал быть хорошим: виноградники разрослись, травы было вдоволь, сена тоже хватало, а что до пшеницы, которая лишь начинала желтеть, то и она уродилась на славу, была на редкость густой и крепкой. Есть чему радоваться, не так ли? И все же забываться не стоит, хотя чрезмерное радение также вредит. В то же время, когда люди слишком остерегаются, это приводит к унынию.

Было видно, как возвращаются с полей мужчины. С трубкой во рту подходили они друг к другу или, перекрикиваясь, обменивались шутками, а девушки у фонтана прыскали со смеху.

В отливающем зеленым небе проплывали облака. Здесь, на плато, было сто пятьдесят или двести домов, теснившихся возле церкви с прямоугольной колокольней. Жило тут семьсот-восемьсот человек, расположившихся довольно высоко, но в укрытии от северных и южных ветров в долине между двумя параллельными грядами. Все в деревне было как в остальных деревнях: председатель, три-четыре члена муниципалитета, совет коммуны, секретарь, две лавочки. Перед церковью было просторное место, где после воскресной мессы сходились мужчины.

Из всех труб шел дым, и было ясно, что это означает. Когда небо над большими скалами в верховьях гор розовеет, а внизу из труб начинает идти дым, пора ужинать.

По дорогам к деревне со всех сторон шли люди. На улицах было полно народа, брели в толпе мулы. И так, в радости погожего вечера — казалось, оживает даже сухая деревянная садовая ограда — повсюду движенье и из распахнутых дверей, за которыми на кухнях виднелись склонившиеся над очагом женщины, доносился запах супа.

Человек зашел в харчевню. Внутри было пусто, он устроился в глубине. Сумку положил под скамью. Облокотился о стол и принялся ждать. Подошел хозяин, Симон. Он спросил:

— Что желаете?

— Принесите вина. И я бы хотел поесть.

Говорил человек без обиняков, а Симон не особо усердствовал. Он сходил за хлебом и сыром и принес их на тарелке вместе с белым вином.

Под потолком висела не зажженная большая медная лампа. Уже темнело. Человек ел не спеша, как едят, не сильно проголодавшись, но поскольку пришло время для трапезы. Он покашливал, казалось, что он простужен. Медленно двигал губами под короткой бородой, которая была одинаковой длины что на подбородке, что на щеках и цвет которой было сложно определить. Казалось, глаза у него серые, но то было неточно, они были маленькими и впалыми. Что было сразу заметно, так это кривой нос. И еще бросалось в глаза, что кожа у него висела складками на шее, на руках и везде, словно то и не кожа вовсе, а нечто наподобие одежи, поддетой под верхнее платье, которую он мог скинуть в любой момент.

В его облике сквозило что-то тревожное, о чем сам он, казалось, ничего не подозревал и никакого неудобства не испытывал. Напротив, он держался уверенно и выглядел совершенно спокойным. Это был один из тех людей, что, где бы ни находились, словно у себя дома, словно раз и навсегда сказали себе: «Пусть меня принимают таким, какой есть!» Он ел и пил, пока тарелка и бутылка не опустели, после чего набил трубку. Настала полная тьма.

Симон вернулся в зал. Достал из-под ближайшего стола табуретку. Встал на нее. Чиркнул о штаны спичкой.

Было видно, как на грязном фитиле медленно появляется огонек, небольшое пламя разгоралось довольно долго. Такие лампы называются конго, они есть в каждой деревне: плафон из дешевого белого фарфора, а в сосуде под ним отверстие, через которое поступает воздух, и там горит пламя.

— У вас еще нет электричества?

Симон подышал в стакан, прежде чем поставить его на место:

— Нет, пока нет. Да нам оно и не нужно.

— И то верно, этими выдумками только понапрасну усложняют жизнь. Все равно что железные дороги. Мне больше по душе собственные ноги, да и обходятся они дешевле.

Он засмеялся. А Симон нет, он от рождения был подозрителен и недоверчив, особенно с незнакомцами.

Дверь отворилась и один за другим вошли трое мужчин. Они осмотрелись и заметили, что здесь уже кто-то есть, но вели себя так, как если б его не увидели, и, небрежно поздоровавшись с Симоном, сели за столик в противоположном конце. Симон спустился в подвал, избавив их от труда заказывать: он знал их привычки. И вот уже воздух в зале начал синеть, все пуще густея, а свет лампы тускнеть, огонек ослаб, подрагивая, будто засыпающий глаз.

Происходило это потому, что пришли еще мужчины и из трубок поднимался повсюду дымок от терпкого и немного влажного, грубо нарезанного табака из деревенских лавок, где пачка стоит два су и на ней черная картинка с красавцем военным в шинели с нагрудником и ружьем в ногах.

Пошли разговоры. Вскоре друг друга уже было еле слышно, все говорили громко. Что-то обсуждали, спорили. Время от времени кто-то ударял кулаком по столу, внезапно наступала тишина, но затем вновь поднимался шум.

Человек воспользовался одной из таких пауз:

— Простите, месье!

Все повернулись в его сторону.

О нем уже позабыли, но вот он вновь предстал перед ними. Он по-прежнему сидел за столом, где стояли пустые бутыль и тарелка. Народ удивился. Но, кажется, его ничто не смущало:

— Простите, если побеспокоил. Я бы хотел кое-что узнать.

Видно, что человек этот умеет жить. Что не он робкого десятка, а скорее все остальные. И они бы не знали, что предпринять, если б не оказался здесь Лот, кузнец, который мог, к счастью, выражаться более умело и ловко.

Заговорил он:

— Скажите, о чем речь, и мы поймем, можем ли помочь.

— Благодарю, — проговорил человек. Потом, поразмыслив, продолжил: — Ну, в общем, так. Это, быть может, вас удивит. Пришел я издалека, и вы ничего обо мне не знаете. Когда целую жизнь скитаешься, всех стран уж и не упомнишь. Обыкновенно, если я куда-нибудь захожу, то только чтобы сразу уйти. Но сегодня вечером, поднявшись к вам, — не знаю, что на меня напало, — я сказал себе: «А что, если тебе отдохнуть? Довольно ты побегал, начинаешь уже задыхаться, стареешь. Почему бы тебе здесь не устроиться?»

Он говорил не спеша, произнося слова размеренно, как если б доставал монеты, отсчитывая сумму к оплате, и складывая их в стопки. Затем замолк, потом внезапно продолжил:

— Вам в деревне башмачник не нужен?

Надо сказать, его предложение удивило, это было понятно по затянувшемуся молчанию. Не совсем это в обиходе, чтобы первый встречный заявлял, что остается. Про таких людей никто ничего не знает, ни кто их отец, ни кто мать. Даже имени. Сплевывают, завидев, что они приближаются, — и они проходят мимо. Сплюнули, — и дело с концом. Но было что-то в этом человеке такое, чего не было у всех остальных: «Почему бы и нет? — Подумали они. — Почему бы и нет, в конце концов?» Они переглядывались, ожидая, что скажет Лот. Лот при любом другом раскладе, спору нет, ответил бы: «Иди своей дорогой!» Но он ответил совсем противоположное:

— Быть по сему! Если б вас и просили, вы не могли бы прийти более кстати. Не минуло и трех дней, как старый Порт помер. Вчера схоронили. И все досадовали, не знали, кем его заменить, — он был башмачник, — лавка теперь сдается. Только вот… — Лот замялся. — Надо внести некую сумму, — о, не такую уж и большую, — но тем не менее… около трехсот франков, учитывая инструменты и оставшийся долг.

Человек проговорил:

— Мне подходит… — И замолк. Он вновь начал, но тише, как если б говорил сам с собой. — Разумеется, нужны деньги, я подумал об этом, деньги есть… — Затем, вновь повысив голос, — Когда можно пойти взглянуть?

— Завтра утром, — ответил Лот.

И остальные:

— О, когда вам угодно! Владелец только того и ждет!

Все заговорили одновременно, покончив с застенчивостью и недоверием:

— Очень милая лавочка, — молвил один, — и расположена удачно…

— И клиенты уже имеются, — проговорил другой.

— И как бы ни были мы бедны, — сказал третий, — всегда платим друг другу.

— Спасибо, месье, — человек коснулся шляпы, — особенно вам, черная борода!

— Меня зовут Лот, я здешний кузнец.

Человек стукнул стаканом по столу:

— Эй, хозяин!

Как произошло, что все столь скоро переменилось? Того, как Симон поспешил к столу, было достаточно, чтобы понять, насколько сильно выросла значимость этого человека.

— Четыре бутылки этим месье, и наилучшего!

Вот это дела, четыре бутылки! Никто такого не ожидал. Все были настолько изумлены, что никто, — даже Лот, — не догадался поблагодарить. Да хорошо ли они расслышали? Четыре бутылки! А их было всего восемь, ни за что ни про что! Должно быть, человек этот богат и великодушен! Они не могли опомниться. И только когда хозяин вернулся с вином, они вновь обрели дар речи.

Хозяин поставил бутылки на стол. Они принялись говорить все вместе, одни говорили: «О, спасибо!», другие: «Ничего себе!», потом все замолкли. И снова вмешался Лот со словами, которым все сразу захлопали:

— Мы тут не особо умеем высказываться, однако вы сделаете нам честь, коли выпьете с нами!

Проговорив это, он глянул по сторонам, и все говорили:

— Да, идите сюда, давайте чокнемся!

Тот не заставил себя ждать:

— Это для меня честь! — ответил он, поднялся и сел возле Лота. И так они сошлись за одним столом, где было несколько тесновато, но ведь приятно ощущать сплоченность в моменты, когда чувства переполняют.

Налили вина, разговор стал общим. Вместе их было десять, включая хозяина, вскоре меж ними возникла та теплота, что бывает, когда выпьешь вина, словно на затвердевшую от мороза землю упали солнечные лучи. Человек принялся говорить об этой стороне и как она ему сразу понравилась, и слова его услаждали их самолюбие. Сколько ни тверди дурного, в сердце всегда лелеешь родную землю. И любишь ее так сильно, что почти ненавидишь, и бросаешь ее только по принуждению, чтобы, как это станет возможным, к ней возвратиться.

— Что, вам в самом деле у нас так нравится? Нам тоже здесь хорошо, будем рады, ежели вы останетесь.

И человек их расспрашивал: «Сколько тут жителей?» — «Семьсот или восемьсот». — «Каких промыслов?» — «Никаких, одни крестьяне». — «А кто кюре, кто председатель коммуны?» — И так далее. Они отвечали, им было, что рассказать. Потом пошли шуточки, как всегда, когда люди выпьют.

Так продолжалось до десяти вечера. Тогда человек спросил Симона, нет ли у того комнаты на ночь. Симон ответил, что есть одна, наверху.

Надо только пойти все приготовить. И пока хозяин ходил, Лот наконец отважился задать вопрос, который уже долго вертелся у него на языке:

— Извините за нескромность, но мы хотели б узнать, кому обязаны таким вечером, нам всем было очень приятно, — и это не пустые слова, — нам было очень приятно…

Человек:

— Коли я правильно понял, вы хотите узнать, как меня зовут?

— Если это не покажется вам нескромным…

— Отца моего звали Браншю. Легко запомнить… Браншю — почти как Корню[1]…

И в самом деле легко, в той стороне ничего подобного не встречалось.

Было слышно, как Симон ходит наверху. Он кликнул жену, чтобы помогла застелить кровать.

*

Встреча была назначена на следующее утро. Все решилось без труда.

Дело происходило на улочке, что, начинаясь у церкви, шла полукругом по северной стороне к дороге, разделявшей деревню на две половины. Дом был старый, одноэтажный, похожий на каменный куб.

Лот пошел вместе с Браншю.

Они постучали в соседний дом, где жил старик-владелец.

Тот откашлялся и сказал, поглядев на Браншю снизу вверх:

— А, это вы хотите снять дом? С предыдущим жильцом были одни неприятности!

И он принялся жаловаться на жильца, который пропивал все заработанное. Беда еще заключалась в том, что, когда Порт возвращался с попойки, об этом становилось известно всем, такой он производил шум, тяжело вздыхая и громко сетуя: «Порт, Порт, ты проклят! Ты пропитан ядом, который губит радость. И ищешь радость в вине. Но едва находишь, как чувствуешь, что она испаряется, бедный Порт! Тебе не следует пить, у тебя нет сил!.. Боже, Боже… Боже, Боже!..»

Так он подолгу кричал. Затем вздыхал и бил себя в грудь. Невозможно было сомкнуть глаз. К счастью, он помер.

— Так что, — продолжал старый болтун, — вы понимаете, мне требуется спокойный жилец… И еще Порт задолжал за три месяца… И еще, — он бросил на Браншю косой взгляд, — плата за год вперед, иначе сдавать не буду… Пятьсот франков за год да двести пятьдесят долга. Пятьсот да двести пятьдесят, вместе получается семьсот пятьдесят.

Он мямлил. Надо было видеть Браншю! (Стоит отметить, что аренда была удвоена, Порт платил в месяц двадцать пять франков.) Он взял кошелек, достал восемь купюр:

— Вот восемьсот франков, получите.

Старик протянул руку, отдернул. Было видно, что рука дрожит.

Деньги у нас редко водятся. Мы почти не видим этих бумажек с картинками.

Старик вновь протянул руку, и снова убрал. Но Браншю воскликнул:

— Берите, говорю же! Если хотите убедиться, что я человек спокойный, достаточно лишь взглянуть на меня повнимательней.

Наконец, старик решился. Он взял восемь купюр, сосчитал, пересчитал, затем еще раз, сложил пополам, засунул в карман и, будто сожалея, вымолвил:

— Стало быть, я вам должен… Пятьдесят франков…

— Они ваши. Оставьте себе!

Ясно, что дальнейшее обсуждение не вызвало никаких препятствий. Сразу же отыскался ключ и Браншю вошел внутрь в сопровождении старика, поспешившего открыть ставни.

— Ну вот, вы дома. Надеюсь, вам здесь понравится. Место подходящее, сами видите, хорошее расположение, лучшего и не сыскать для вашей профессии…

«Место подходящее», — это только так говорят. Передняя часть дома представляла собой одну большую комнату, позади имелась еще клетушка, и все. Вроде как Порт должен был оставить тюфяк и инструменты. Но их и следа не было. Шаром покати, не считая грязищи, вони и нескольких ни на что не годных вещей: поломанная касса, бутылки, обрывки кожи, шляпа без полей, пара подтяжек. Лот немного стыдился, однако Браншю, казалось, вовсе не был разочарован:

— Как раз то, что мне нужно.

Старик приободрился:

— Тут небольшой беспорядок, но ежели хорошенечко подмести, все и исчезнет.

Таков был весь спектакль, после Браншю повел Лота выпить по стаканчику, а потом сразу же принялся разыскивать каменщика. Он сам занялся уборкой, одолжив тачку у владельца, который посчитал себя обязанным предложить помощь, но Браншю отказался. Вскоре появился каменщик и первое, что он сделал, — выкрасил стены известью и внутри, и снаружи.

Затем покрасил дверь и залил цементом пол, что прежде был земляным.

Оставался потолок, его тоже побелили.

Но подлинным чудом было, когда несколько дней спустя, субботним вечером вся деревня пришла посмотреть как продвигается работа: над окошком висела еще не высохшая прекрасная вывеска, где желтыми буквами на синем фоне было выведено:

Браншю

Башмаки на заказ

Слева женская туфелька из красной кожи, справа мужской сапог из черной, висевшие на веревках прямо словно внутри что-то лежало.

Все восхищались вывеской, в той стороне никогда не видели столь красивой. Должно быть, Браншю сам все нарисовал, причем тайком, никто не видел, как он над ней трудится. Должно быть, хотел сделать сюрприз! Какой забавный человек! Откуда у него столько денег?

Все это обсуждали, когда он как раз появился, придя из харчевни, поскольку жил все еще там, а плотник, у которого он заказал мебель, пока ее не принес.

Одни, завидев, что он приближается, стали расходиться, другие сделали вид, что не замечают (некоторые все еще не доверяли ему), но многие пошли навстречу. Он протянул им руку. И когда его принялись поздравлять с вывеской, сказал:

— Никак не мог выбрать. Может, лучше было сделать фон красным… Цвет пламени — мой цвет!

И впервые засмеялся.

*

Через несколько дней плотник принес мебель, а в понедельник Браншю пропал. Никто не видел, как он ушел.

Вернулся он лишь в субботу в сопровождении человека, ведшего под уздцы мула.

Животное все было в поту, удила в пене, словно мул долго бежал под палящим солнцем. Браншю помог человеку снять вьюки: вначале два огромных мешка, затем нечто в виде приплюснутой кожаной сумки, в которой, судя по лязгу, лежало что-то металлическое.

Все внесли в переднюю комнату, где уже стоял верстак, и Браншю заплатил человеку, ведшему мула, пятьдесят пять франков и тридцать су. Затем человек пошел обратно, задержавшись в харчевне, где рассказал, что он из Борн-Десу, небольшого городка в долине. Он не скрывал, что мул привез разного вида кожи и множество вещей, требующихся башмачнику, который обосновался на новом месте.

Он говорил правду, как показал следующий день, когда Браншю открыл лавку. На стенах повсюду висели кожи, на верстаке лежало множество новых инструментов: молотков, резаков, шильев; пек в горшке, гвозди в ящичках, колодки.

Сам он сидел на низеньком стуле без спинки, перед ним стояла маленькая, закругленная с одного края наковальня, и, хотя было еще очень рано, он уже стучал молоточком.

Погода была прекрасной, солнце, что как раз вставало, царило на вершине горы, откуда, словно стремясь прочь, поднимались все дальше в небо круглые облачка. Но можно было чуть прикрыть глаза рукой, хотя, казалось, солнце совсем не мешает Браншю: одетый во все новое, в новом полотняном зеленом фартуке и полосатой фланелевой рубашке с засученными рукавами он в свете погожего утра казался совершенно счастливым.

«Вот человек, довольный жизнью, — говорили люди, — это так редко встретишь!» «Наконец-то хороший башмачник!» «Уже немолодой, но какое это имеет значение? Хотя он и не очень старый. А кто из нас здоров да не хлебнул горя?»

По улочке то в одну сторону, то в другую ходил народ. И все думали: «Наконец-то какая-то замена папаше Порту, каким же мерзким он был стариком!»

Надо сказать, улочка эта была одной из самых людных в деревне — мужчины, женщины, дети, — все время кто-нибудь шел мимо. Еще и полдень не наступил, а все уже знали, что Браншю принялся за работу.

Тем не менее, прошло четыре или пять дней, прежде чем появился первый покупатель. У всех сидит в уме, что надо вначале присмотреться, людям нравится исходить из чужого опыта, даже когда они собираются сделать совсем мизерную покупку. Осторожность не повредит, так ведь? Браншю все это время трудился над парой туфель с лакированными союзками, которую повесил на крючке в окошке.

Многие девушки сразу же захотели иметь такие туфельки. Тем не менее туфли по-прежнему висели на гвозде, когда однажды утром Лот принес пару сапог и сказал: «Нужно набить новые подметки».

Он пришел первым из вежливости и не пожалел: вечером сапоги были уже готовы. Он спросил, сколько должен. Два франка. Половина того, что платили обычно. И Лот забеспокоился, заторопился домой проверить работу.

Он не верил глазам: кожа была превосходного качества.

Он надел сапоги, никогда еще он не чувствовал себя в них столь комфортно.

Но ведь странно, не правда ли, коли платишь мало, а сделано все по первому классу? Я носил эти сапоги четыре года, а выглядят они, будто новые. К тому же ОН их навощил, неизвестно, как он это сделал, но блестят они так, что глазам больно.

Лучшая реклама — та, что делает клиент. Со следующего дня заходило много народа, и до конца недели туфли с пуговичками, выставленные в окошке, исчезли.

Приобрела их Виржини Пудре (если слово «приобрела» тут подходит), она так сильно хотела их, к тому же близилось воскресенье. Наконец, она решилась. «Лучше, чтобы никто ничего не знал, — сказала она себе, — а то эти подружки… Что ж, они не решились, тем хуже для них! Я посмелее буду. Не съест же он меня!»

Она пришла около полудня, когда на улицах никого нет.

— И сколько так будет продолжаться? — спросил Браншю. — Мадмуазель, да вы хотя бы подняли на меня глаза! Что я, зверь какой-то? Вы столь милы, а… Я их вам дарю!

Виржини вся раскраснелась, а он протягивал ей туфли. Следовало принять. Браншю даже захотел самолично ей их примерить и, опустившись на коленки, уже стягивал с нее башмаки.

Бедняцкие, старые, бесформенные башмаки — вот, что это было, — то красные от росы, то все серые, как булыжники; вместо шнурков — бечевка. Какая была обновка для Виржини, когда на ногах у нее оказались туфельки! Они невероятно ей шли. Как заявил Браншю, они сделаны будто по ее мерке. И когда Виржини со свертком в руках вернулась домой, — забавно, но… — она чувствовала девичьим сердцем, что чего-то да стоит, она собою гордилась.

Тем не менее вплоть до воскресенья она ничем не похвалялась, сидела на утренней мессе вместе остальными девушками, и никто и предположить не мог, что будет дальше. После мессы все сходятся на площади, где приятно постоять в жаркие дни в тени древней липы (которой якобы более трехсот лет). Виржини направилась к подружкам: ей стоило только слегка приподнять юбку.

«Посмотрите-ка!» — Говорили одни. — «Как такое возможно?» — Говорили другие. — «И что ж, она думает, что красивая?! Жаль, что головка не похожа на ножки!» Однако чувствовалось, что смеются они принужденно.

Некоторые невероятно досадовали и, пожав плечами, отворачивались. И все-таки у большей части любопытство одержало верх над завистью, и они подходили к Виржини: «Скажи… сколько ты за них отдала? Это те самые, что мы с тобой видели?.. Какие у тебя в них красивые ножки! А они не малы? Не жмут?»

Все задавали кучу вопросов. А тем временем по соседству Лот нахваливал сапоги: «Два франка, говорю вам, и ни су больше!»

Можно догадаться, что репутация Браншю лишь укреплялась: вскоре заказов было столько, что с ними не сладили бы и трое работников. Как ему удавалось справляться в одиночку?

Но он справлялся, хотя в это сложно поверить, и никто не мог на него пожаловаться, и цены были по-прежнему более чем низкие: «Естественно, — говорили все, — он зарабатывает за счет количества, надо лишь проворно работать!» И все восхищались, поскольку было это восхитительно, а люди уважают хороший труд.

Что до остального, то Браншю знал, как себя вести, чтобы поддерживать дружбу с людьми: не проходило недели, чтобы он не приглашал кого-нибудь раз или два в харчевню. Кому ж не понравится, если тебя приглашают выпить, хоть и будешь потом в долгу. И поскольку С течением времени люди могли начать удивляться, что до сих пор ничего о нем не узнали, он предусмотрительно принялся потихоньку рассказывать свою историю: родился он очень далеко, неизвестно где, в каком-то месте на равнине, не знал ни отца, ни матери; воспитывали его злые люди, заставлявшие его спать на куче опилок; однажды он уже больше не мог терпеть и ночью сбежал, так-то и началась долгая бродячая жизнь, когда, лишь только он зарабатывал франк, сразу покупал какую-нибудь мелочь, что можно перепродать за франк двадцать; так у него получилось скопить небольшую сумму, но он ее заработал, и заработал честно, ведь долгие дороги невероятно выматывают, «и ноги мои порядочно исхудали, словно их терли наждачной бумагой!»

Что же удивительного в том, что однажды ему надоело постоянно переходить с места на место?

— Но теперь я доволен, я среди друзей.

— И то правда!

Но кто-то из слушателей продолжил:

— А где вы научились ремеслу башмачника?

— Ах, ну конечно, забыл! В Германии.

— В Германии?!

*

В деревне был лишь один человек, продолжавший твердить: «Остерегайтесь!» Проходя мимо дома Браншю, он отворачивался.

Это был Люк. Правда, слыл он за умалишенного. Он учился на священника, потом — на нотариуса, но у него никогда не было профессии; жил он у сестры, что приютила его, иначе он бы помер от голода.

Дни напролет он читал толстенные книги или прогуливался по деревне, останавливаясь перед домами и взывая, как он говорил, к людям, дабы они «чтили заповеди». Обветшалую шляпу-котелок он натягивал до самых ушей, густая борода была нечесаной, носил он нечто наподобие истрепанного в бахрому сюртука. Мальчишки на улице кидались в него камнями.

Он останавливался и оборачивался к ним, грозя кулаком.

Он был из тех, кто иногда попадается на глаза, кто, не в силах устроиться в жизни, ушел в мир воображаемого, откуда порой спускается, взволнованно жестикулируя, говоря невразумительные фразы. Но никто таких людей не боится. В конце концов, они перестают удивлять. И годятся лишь на то, чтоб посмеяться над ними.

Так что когда Люк принялся поносить Браншю, все лишь пожимали плечами и советовали ему пойти покричать где-нибудь в другом месте.

И он кричал дальше.

Впрочем, жил в деревне еще один башмачник, звали его Жак Мюзи. Это был бедный парень, вечно больной, печальный, со впалыми щеками, очень худой, сутулый, и часто лавка его много дней кряду стояла закрытой, он был не в состоянии работать. Он часто заставлял ждать, когда работа будет готова, и если она еще у него была, то лишь потому, что его жалели. Правда, жалость у человека проявляется чаще всего только по воскресеньям, это как нарядная одежда, ее не каждый день надевают. Когда люди узнали, насколько хорошо делает свое дело Браншю и как мало берет, Жака все оставили. И напрасно он теперь все время сидел в лавке, не сходя с низенького стульчика, никто не приходил. Он смотрел за окошко, видел, как маленькие девочки играют в «ад и рай», подталкивая мысками плоский камушек в прочерченных палочкой по земле клетках, проходил час, затем другой, никто не приносил больше, ставя на прилавок, где прежде он их осматривал, ни единой пары ботинок. Он прождал две недели, три, неизвестно, на что он жил. Однажды утром его лавка стояла закрытой. Вероятно, он заболел, но никто о нем не побеспокоился. Прошло еще два или три дня. И случайно, на четвертый, кажется, день соседка увидела его за дверью повесившимся. От него уже пахло и тело его почернело.

В колокола по нему не звонили, зарыли, как собаку, в углу. И сразу позабыли, и само происшествие было вскоре забыто, висельников у нас видят не так уж редко, и только Люк, воспользовавшись случаем, кричал еще громче:

— Видите?!

Его спрашивали:

— Ты о чем?

— Был я прав, когда говорил вам остерегаться?!

И вот, Жак Мюзи помер!

— Жак Мюзи? А кто это? То, что одних делает счастливыми, другим несет горе. Всегда так было и всегда так будет.

Таков еще один способ смиряться с жизнью, может быть, это мудрость. Люк так и продолжал кричать и расхаживал по улицам, тряся головой.

Знаки стали появляться гораздо позже. Прошло три или четыре месяца с тех пор, как Браншю обосновался в деревне.

Это случилось в начале октября. Однажды утром, когда Батист, охотник, целился в зайца, ружье у него в руках разорвало.

Его усадили на кучу хвороста перед домом, женщины принесли таз с водой, та вмиг сделалась алой. А он, хоть и был крепким малым, увидев, сколько натекло крови, побелел как полотно. «Боже, — говорили женщины, — вот ведь беда!» Меж тем сердечная мышца продолжала выталкивать кровь тонкой струйкой наружу, и остановить ее удалось, только когда принесли паутину и толстым слоем наложили на рану.

Три дня спустя Мюдри — кузен Батиста — упал со склона высотой в сотню метров и размозжил голову.

У маленькой Луиз, дочки звонаря, началась дифтерия. Той же ночью в их стойле пали две коровы. Сгорел новый сеновал.

Но все это были события внешние. И можно считать, что речь лишь о совпадениях, ведь даже пословица говорит, что беда не приходит одна. Самое главное — что творилось внутри, с самими людьми, природа их быстро менялась, и не в том направлении, которое могло послужить им во благо.

К примеру, Тридцать-Сорок[2], у которого был ребенок не от жены, а от другой женщины. Ребенок обходился дорого, а ту, первую женщину он уже не любил, так что однажды вечером, когда малыш спал, а мать пошла набрать воды, он положил малыша в мешок и завязав тот узлом, направился по склону к равнине, где текла речка, и бросил мешок в воду. Перед этим он привязал к мешку большой камень. Он видел, как мешок опускается все ниже, смотрел, как он погружается в воду все глубже, и это доставляло ему удовольствие.

Потом еще эта драка парней ночью после сбора винограда, когда они поднимались в деревню — правда, они немного выпили, а молодое вино — вино опасное, но ведь не могло всему причиной быть только вино.

Потом рассказывали, спор начался из-за девушки, один из парней хвастался, будто поцеловал ее, хотя это была неправда; тогда чего же он похвалялся?

Можно кого-нибудь и подразнить, но только если умеешь распознать, когда шутка заходит уже далеко, а Бернар, о котором речь, сделал как раз наоборот.

Второй, в самом деле влюбленный, Жан, не сдержался:

— Заткнись, или…

— Или что? — спросил Бернар.

Их было человек пятнадцать, стояла темная ночь. Все это происходило вверху крутой тропинки, по которой ходят, чтобы не петлять по проторенной дороге, то есть в нескольких шагах от деревни. Внезапно в тишине раздались громкие мужские голоса.

Они бросились друг на друга. Остальные же, вместо того чтобы разнять их, как всегда делается, разделились на два лагеря, натравливающих их друг на друга: «Давай, Бернар!», «Давай, Жан!» Хотя в том не было никакой нужды, оба пришли в полнейшую ярость.

Трижды они падали и трижды поднимались, из- за облаков едва показалась луна. Луна, ты свидетель, тем вечером на тропинке, после сбора винограда, все были выпивши; но это не объясняет, почему два парня лежат друг на друге и тот, что сверху, нещадно избивает того, что снизу. А теперь, стало ли яснее? Теперь не только те двое, а все полезли в драку. Распахивались окна. Мужчины выходили с фонарями на улицу восклицали: «Что здесь такое?» — и потом, когда луна освещала происходящее: «Господи, вон там вон!», — и женщины: «Боже! Боже!» — женщины тоже выходили на улицу, и даже дети в рубашках, ночь была холодной, дул биза[3].

Самые смелые подошли ближе, кто-то вооружился палкой, но напрасно они пытались вмешаться, надо было ждать, когда драка закончится сама собой, желающих поучаствовать было мало.

Четыре парня остались лежать на дороге. Утром растекшаяся лужами кровь еще не высохла и долго на земле была бурая корка, которую мало-помалу отшелушивал и уносил ветер.

Жан пролежал в постели полтора месяца. И это тоже странно, он, по сути дела находившийся на законной стороне и действовавший по праву, был весь покалечен, Бернар же — цел и невредим. У Жана была сломана челюсть, рассечен лоб, вывихнута нога, раны по всему телу, его лихорадило, врач заявил, что у Жана раскроен череп, все думали, он не выкарабкается. А Бернар павлином расхаживал по деревне, болтая: «Будет знать, с кем связался, больше не полезет!» И, выпячивая грудь, хохотал. И случилось то, что должно было случиться, он увел у Жана возлюбленную, хотя и не помышлял о ней прежде, она сама пришла и, обвив руками его шею, сказала: «Люблю тебя, ты самый сильный!»

Это было несправедливо, но, казалось, она покончила с прошлым. И еще эта семья Кленша, который прежде был человеком благоразумным и ласковым, жена его — честной, а дети — милыми и послушными, но внезапно характер Кленша переменился, и каждый раз, возвращаясь домой, он принимался несправедливо бранить и обвинять жену.

То суп был слишком горячим или холодным, то неприятно, по его словам, пахло на кухне, и из-за запаха он начинал кашлять, то дом был не прибран или же, если все было на месте, пенял жене, что та растрачивает попусту время, и всегда искал повод для ссоры. Увы! Впереди были побои.

Он начал ее избивать. Вначале жена ничего ему не отвечала. Мягкая и покорная от природы, она лишь удивлялась, что муж ее так переменился, но ведь известно, что мужчины могут быть переменчивы, и она ждала и терпела.

Но скверное настроение у Кленша не проходило, напротив, каждый день он становился все более требовательным и грубым.

— Ох, Жан, — сказала она однажды, не в силах уже сдерживаться, — как так случилось, что ты обо всем позабыл? Вспомни время, когда ты за мной ухаживал, ты не был таким жестоким, наоборот, ты говорил, что слова твои недостаточно нежные, я же все время отказывала, но когда ты пришел ночью ко мне под окошко и заплакал, я сжалилась… Теперь ты не желаешь меня знать…

Он ответил:

— Не лезь! Ты попусту тратишь время. Возьми-ка швабру да побыстрее, иначе...

Он замахнулся. Дети заплакали.

В доме творился ад. Было слышно, как маленький Лиги говорит отцу: «Папа, пожалуйста, папа, папа, не бей, на коленях ползет на кухню, но тот ничего не видит, не слышит лупит маленького Анри, колотит жену, и вся деревня знает об этом по доносящимся воплям, но вот налетает ветер и все уносит с собой. Только ветер потом стихает, и в тишине из сумрака доносится детский голосок, постепенно стихающий, превращающийся в заунывную жалобу, похожий на голос ветра, когда тот устремляется в какую-нибудь щель в стене.

В следующие дни все было спокойно, близилось Рождество. В доме Амфионов царила радость. Разнося в небе благую весть, звонили колокола, и они — муж и жена, — сидя у очага, беседовали о своем счастье. Живот Элоиз явственно увеличивался. И в этом не было ничего удивительного: она была на шестом месяце. Но Жозефу все еще не верилось, — он столько ждал, — они были женаты три года и уже все испробовали, даже отправились прошлой весной в паломничество в Сент- Клер.

Он говорил:

— Элоиз! Ах ты, такая-сякая! Я уже клял тебя на все лады из-за твоей засухи! Знаешь, если бы так продолжалось, я бы тебя разлюбил, это было уже невыносимо! Давай-ка, поцелуй меня поскорее…

Он подбросил в печь поленьев, взметнулось пламя, по черной от сажи стене полетели звездочки.

Она поцеловала его (даже дважды, если ему так угодно, сказала она); в небесной тиши — так бывает, когда дети идут из школы, — от колокольни разносился во все стороны перезвон.

Они вспоминали прошедшую жизнь, бесполезную прошедшую жизнь, пусть и скрашенную любовью, но ведь если вам чего-то недостает, это все затмевает. К счастью, все это в прошлом, а иначе бы и любовь долго не продержалась.

— И то правда, — продолжал он, смотря на нее, — сколько я ни старался зажать себя в кулак, я был на тебя в обиде. Дорожка эта вела в пропасть… Но ты вызволила меня оттуда! Тем, что у тебя появился этот милый толстый животик… Еще поцелуй!

Это был уже десятый или даже больше. Такие вечера прекрасны. На лице играют отблески горящих длинных буковых полешек, лицо это мило, знакомо. И никогда еще глаза так не смотрели в другие глаза. Подкладываешь полешко. Август, сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь, — всего пять месяцев.

Они продолжают. К этим пяти месяцам надо добавить еще четыре: январь, февраль, март, апрель, — получается почти год. Это случится, когда запоют птицы, а на ветвях появятся, словно коготки, маленькие зеленые почки.

Это было их общее счастье, и смотрели они друг на друга с радостью. Прежде они жили, отвернувшись от света, теперь для них начинался день новый.

Теперь, когда они видели его приближение, они строили планы, множество планов, было столько идей, что говорить можно часами, и то все не выговоришь. К примеру, то будет мальчик или девочка?

Он говорил:

— Ну, что думаю я?! Конечно же, мне бы хотелось, чтобы родился мальчик. Но если родится девочка, я все равно буду рад.

— А я — как ты. Главное, чтобы ты был доволен, тогда и я довольна.

— Неужели это правда? — Смеялся он.

Она кивала.

Он говорил:

— Это правда? Элоиз, это правда? Ну что ж, предположим, будет у нас мальчик, как мы его назовем?

— Надо поглядеть в святцы. — Она пошла за святцами. Теперь надо было узнать день. — Ищи между пятнадцатым и двадцать пятым.

— Пятнадцатого — святой Патерн.

— О, только не Патерн.

— Шестнадцатого — святой Фруктуоз.

Она покачала головой.

Семнадцатого — святой Аника… Восемнадцатого — святой Парфе, девятнадцатого — Квазимодо, двадцатого — святой Гаспар…

Он подумал: «Я что, весь вечер так буду читать?» Но двадцать первого был день святого Ансельма.

— Вот, — сказала она, — это имя мне нравится… Ему надо родиться двадцать первого.

— Было бы хорошо, а если будет девочка?..

И она вновь замолчала, не зная, что делать. Он пытался что-нибудь придумать:

— Надо посмотреть в других святцах, может, там есть еще святые.

Они обнялись, засмеялись, вновь начали все обсуждать, а потом уже не надо было ничего говорить, она села к нему на колени.

Счастье, живущее в человеческом сердце, есть только ты, все остальное лишь дополнение. Все слова, жесты, улыбки и даже поцелуи — все это сотрясание воздуха, надо смотреть глубже. Там видится прекрасный малыш, с большим лбом, толстыми щечками. Вот основа, где можно заложить угловой камень, возвести стену. Хотя он еще совсем маленький, этот ребенок, но вокруг него все и вертится. Надо быть очень внимательным, коли строишь дом. Но вдруг Элоиз загрустила. Жозеф спросил, что с ней такое. Но знала ли она сама? На нее нашла тень, как бывает, когда незаметно появляется туча и путь впереди мрачнеет.

К счастью, он начинал разбираться в женских тревогах и заставил ее лечь. На следующий день, в канун Рождества, она снова была в прекрасном расположении духа. Они ходили на полуночную мессу, принимали у себя родителей и налили тем горячего вина, в которое кладут сахар, две-три палочки корицы, гвоздику и даже перец.

Прошло Рождество, настал Новый год.

*

Следует знать, что творится в такие времена в деревнях. После месяцев, когда можно свободно передвигаться повсюду, дороги становятся непроходимыми, Горы показываются такими, какие они есть на самом деле. Вид гор зимой наводит тоску. Настает момент празднования Рождества, когда словно свет снисходит с небес, но сразу после все погружается во тьму, люди оказываются в низких комнатах, и воздух, которым там дышат, весьма терпкий. Снаружи туман. Лишь только выглянет солнце, и снова стужа. И поскольку на улице делать нечего, — хотя кто-то и ходит, прихватив веревки и топоры, в лес, — лучше оставаться дома, пытаясь убить тянущееся время. Единственное занятие — присматривать за скотом. Кроме этого можно заняться ремонтом: болтается ставня, нужно сделать новую рукоятку для вил или грабель, но лень одолевает. Спрашиваешь себя: «А зачем?» И сидишь в связанной из грубой коричневой шерсти кофте и смотришь в окошко, греешься у печи или пытаешься читать газету. Кричат дети. У многих из них голова обвязана платком, поскольку болят зубы.

Благость развеялась. Снова начались ссоры. В семействе Кленша все шло хуже и хуже. Жена напрасно ему во всем уступала; чем больше она старалась наладить мир, тем больше муж с нее требовал. У Батиста, который, казалось, поправился, нагноился большой палец; он жаловался на боль в руке, под мышкой образовалась опухоль. Констан Мартен, у которого была лавка, разорился. Люд перенес все межевые столбы и почти вдвое увеличил площадь своих владений. Тем не менее Люд не чувствовал никакого успокоения. Нельзя сделать шаг, чтобы не сделать второй. Невозможно стать таким богатым, чтобы не хотелось представить себя еще богаче. У него было теперь вдоволь земли, но ему захотелось денег, позвякивающих золотых монет.

Шестого января он вновь поднялся в Эссен, где был его последний надел — большой луг, но с худой травой, поскольку лежал высоко в горах, — и проявил там к себе такую щедрость, передвинув межевые столбы, что в его владение перешла по меньшей мере треть двух соседних лугов. Наверное, это было заметно. И даже очевидно. Но его это не заботило. Ему даже хотелось, чтобы все стало известно. Снег выпал недавно, и вся последовательность шагов запечатлелась на нем черным по белому, будто буквы, складывавшиеся во фразы, и поэтому он пошел окольным путем. Но пройдя его, он уже не старался прятаться. Он испытывал одновременно множество чувств, будто перемешали в бочке разные вина: гордость, стыд, ложную самонадеянность, страх, задор, подавленность, — в общем, в его ощущениях был жуткий хаос. На нем были гетры. Глаза под низко надвинутой шляпой сияли. Несмотря на холод, шея, выступавшая над курткой из грубой шерсти, была голой. Он вытягивал ее вперед, возвращаясь домой по глубокому снегу, в который проваливался иногда почти по пояс. Что нужно, чтобы быть счастливым? Десять франков в день? Накинем до пятнадцати. Но даже этого не хватало бы. И чтобы не надо было их зарабатывать: лучше, чтобы они поступали сами, день в день, как те, что богатые называют рентой, они предназначаются именно вам, приходят к вам сами. Вот тогда бы я чувствовал себя человеком. Он не замечал, что близится ночь, к тому же деревня была уже близко. Но все вокруг словно переменилось. Серые сумерки уходящего за облака дня сменились зеленоватым свечением, что исходило неизвестно откуда, ни луны, ни звезд еще не было. Казалось, оно исходит из заснеженной глубины, как если б снег стал прозрачным, а поверх лежали какие-то черные предметы, похожие на глыбы с размытыми очертаниями. Ниже располагались словно покачивающиеся крыши деревни представлявшей собой огромную кучу булыжников в которую, будто палка, воткнута колокольня. И хотя Люд видел достаточно, чтобы двигаться дальше, он не узнавал ничего вокруг, временами проводя по глазам рукой, конечно же, все это происходит у меня в голове, все шатается и качается у меня внутри. Он рассмеялся, но больше не верил своему смеху. Вскоре он увидел собственный дом. На кухне горела лампа. Должно быть, час уже поздний и жена его ждет, но что-то мешало ему войти. Он подошел к окну и, встав у стенки, осторожно заглянул внутрь. У края стола за книжкой сидела, шевеля губами, маленькая Мари. Конечно же, это был учебник, и она учила задание. Было видно, как старательно читает она по буквам каждое слово, а потом, дойдя до конца предложения и закрыв глаза, повторяет наизусть всю фразу. Подвешенная под потолком лампа тускло освещала ее круглый лобик с убранными назад волосами. Все было совершенно спокойно, как и всегда. Горел в очаге огонь, вокруг супницы были расставлены в ожидании тарелки. Жан Люд видел все это и не решался войти.

Когда на кухне появилась жена, он отпрянул от окна, как бы она его не заметила. Вновь увидел вокруг странное зеленое свечение, правда, оно казалось чуть темнее, поскольку он только что смотрел на лампу. Он прекрасно понимал, что не может тут оставаться, но куда пойти и что делать? Вначале, как он ощущал, следовало принять решение, выиграть время. Он обогнул дом и вошел в сарай, где устроился на старом плуге, столь низком, что колени доходили до подбородка. Голова опустилась сама собой. Он положил ее там, где следовало. Господи Боже, избави нас! Даже если ради этого придется идти по худой дорожке! Когда ты в туннеле, неважно, куда двигаться, вперед или назад, главное — выбраться. Он сжал зубы, ему представились страшные вещи. Вот он входит ночью в чей- то дом, сняв ботинки, вот перед ним спящая старуха, он едва касается ее постели: кто догадается, что она умерла не своей смертью? Но вот, совсем рядом, в шкафу под стопкой белья лежит набитый деньгами кошелек. Да, вот так! Ему стало лучше, он поднял голову, глубоко вдохнул, а потом увидел, что нет ни старухи, ни кошелька. Перед ним была только ночь, разве что в проеме приоткрытой двери едва светлее, и он снова опустил голову.

Через какое-то время он расслышал звук шагов.

— Смотри-ка! — Сказал чей-то голос. — Я так и думал. Что ты здесь!

Кто-то зашел без всякого стеснения, но внутри сарая можно было разглядеть лишь тень, только по голосу Люд угадал, кто говорит. По спине у него пробежал мороз. Но это потому, что холодно. К тому же, мне не в чем подозревать того, кто вошел. Это Крибле по прозвищу Змей, которое получил за высокий рост и лживость. Все знали, что он ничего не стоит, скатившись из-за выпивки по крутой дорожке до самого низа.

— Чего тебе?

— Ничего.

Настала тишина. Может быть, тот собрался уходить. Но все-таки, что за странная мысль пойти за мной в сарай, когда никто не видел, как я сюда заходил!

— Скажи-ка на милость! Крибле!

— Чего такое?

— Как ты узнал, что я здесь?

— Ну у меня есть глаза. — Он засмеялся. — Я доволен вопросом, он мне многое облегчает. — Он замолк, потом продолжил. — Я люблю прогуляться. Гулял вот тут. Смотрел на камни…

— Чего? — спросил Люд, и дыхание у него перехватило.

Но тот, кажется, не заметил.

— Камни есть всякие. Есть большие, есть маленькие. Есть очень тяжелые, есть такие, которые можно поднять… Берешь их вот так, обеими руками, и подымаешь…

— Заткнись! — закричал Люд.

— Вот видишь!

Крибле принялся тихонько посмеиваться:

— Я так и думал, что мы сойдемся.

Все было расписано как по нотам. Когда говоришь правду, бояться нечего. Просто говоришь: «Некоторые камни легко поднять», — а потом говоришь все, что захочешь. Крибле говорил:

— Сколько денег у тебя дома?

Люд не старался себя защитить, он даже не помыслил о том, чтоб соврать, сразу же выпалил:

— Должно быть, франков двести, триста.

— Сходи принеси.

Первые станут последними, говорится в Писании. Люд чувствовал, что едва стоит на ногах Он зашел в дом, Адель собиралась что-то сказать, он запретил. Пошел в спальню. Вернулся, она глянула на него, он сказал: «Не ходи за мной!» и, взяв висевший на гвозде ключ, запер за собой дверь.

Он пришел в сарай, он по-прежнему чувствовал сильную слабость. Крибле в темноте пошевелился, он покашливал, будто простудившись. Люд вытащил из кармана деньги:

— Здесь сто франков.

— Идет.

И Крибле забрал их. По-прежнему ничего не было видно, будто никого и не было, одни только голос, — но в руках у Люда было пусто.

Затем в проеме двери снова нарисовалась высокая фигура, Крибле остановился, обернулся:

— Большое спасибо! — Он снова покашлял. — Когда закончатся, я вернусь.

Он был уже далеко, звук шагов стих. Да что же со мной? Я что, сплю? Нет! Не сплю. Ах ты. Господи! Он прознал о моей тайне и может делать со мной что угодно. Люд сполз вниз, будто у него отнялись ноги. Но почти тотчас поднялся. Он чувствовал, как внутри разгорается огонь, кровь закипает, все это несправедливо. Он вышел, им двигал гнев. Оказалось, Крибле ушел еще не так далеко. Люду нужно было лишь пойти следом, он шел позади Крибле. «Он от меня не скроется!» — думал Люд. На улицах никого не было, все виделось довольно ясно в зеленом свечении, средь которого двигался Крибле, а Люд шел ему вслед. Он смотрел тому в затылок, вот, куда надо целиться, прыгнув как кошка, поразив одним ударом. Да, он прав: невозможно оставаться в туннеле, и он ведь уже в пути. Чем дальше идешь по тропе зла, тем меньше его в тебе остается, оно истощается, ты от него избавляешься. И он еще приблизился к Крибле, который, казалось, ничего не подозревал.

Он мог выбрать подходящий момент. Удар был таким сильным, что Крибле всем телом повалился вперед, Люд упал на него, даже не успев разжать кулаки.

«Попался! Попался! Дело сделано!» — думал он.

Но теперь уже Люд лежал на спине, руки Крибле сжимали ему шею, а колено Крибле упиралось в грудь.

Они оба катались по снегу, в котором, падая, проделали большую брешь. Крибле улыбался уголком рта:

— С тобой покончено, мой бедный Люд!

Крибле отряхнулся, как выбравшийся из воды пес, из ушей вываливался снег.

— Вот что значит оказаться брошенным всеми! Эй, ребята! — Кричал он. — Идите сюда, коли угодно развлечься! — Летевшее по деревне эхо возвращало каждое его слово. — Идите посмотреть, до чего доводит страсть к чужому добру!

Должно быть, он продолжал бы и дальше, но Люд вдруг вскочил и, хотя Крибле и не пытался его удержать, помчался по полям в темноте прочь.

*

На следующий день утром светило солнце. Ночью небо прояснилось, показалась луна. Тучи неслись в сторону, а она подтачивала их, словно камень веревку. И когда начался день, ее еще было видно, бледную и округлую, одинокую в синем небе.

Жозеф встал рано, ему нужно было работать в лесу, Элоиз поднялась вместе с ним.

Он сказал ей:

— В твоем положении лучше, если б ты осталась в кровати.

— Еще не хватало!

Это была тихая и работящая женщина невысокого роста. Поэтому что бы там ни было, она зажгла огонь, налила воду, смолола кофе, приготовила чашки. Он в это время укладывал в сумку провиант. В конце концов, они сели за стол друг против друга, а посередине стоял большой металлический кофейник, было слышно, как время от времени в нем падают капли.

Горела лампа, он смотрел на жену, она была чуть бледна, на щеках синеватые прожилки.

Он поднялся.

— Послушай, обещай, что ляжешь, как только я уйду.

Она пообещала, он ушел, успокоенный. Несколько человек уже ждали его под распятием, все вместе они пустились в дорогу.

Она долго смотрела из окна на маленький отряд потом подумала лечь, как обещала. Но чего же ложиться, коли солнце только что встало? А дела кто будет делать? К тому же, сказала она себе, Жозеф ничего не узнает.

Так что она не стала ложиться, чувствовала себя бодро, и настроение у нее было прекрасное. Она принялась петь все песни, которые знала. Ребенок составлял ей компанию. Иногда он слегка пинался, она распрямлялась с гримасой, но сразу же улыбалась. Пусть двигается, ворочается, пусть делает больно, тем лучше ведь это знак, что он живой. Чем больше от него страдаешь, тем больше любишь. Она рассматривала живот, спрашивая себя: «Бедный малыш, хватает ли ему места? У него нет ни глотка воздуха, он ничего не видит, ничего не слышит, ничего не ест, — естественно, злится». И вместе с великой жалостью она чувствовала великое счастье, оставалось лишь набраться терпения. «Можешь пинать меня сколько угодно, жаловаться не буду!»

Вот почему ей так нравилось быть одной, пусть соседки на нее жаловались, говоря, что она загордилась, но теперь у меня своя компания, а время идет слишком быстро, чтобы я теряла его, попусту болтая, как прежде.

Теперь она никогда не бывает одна, и время летит, уже десять часов.

Она сняла фартук, повесила на гвоздь и пошла привести себя в порядок, затем, укутавшись в шаль и повязав на голову черный шерстяной платок с коричневой каймой, отправилась в лавку — не ту, что у Мартена, Мартен разорился, как было уже известно.

Солнце светило вовсю, оледенелая дорога сверкала, словно начищенный котел, по ограде бежали искорки, крыши отливали синим и серебром.

Она заметила, что у фонтана стоит много женщин, это ее слегка расстроило, они наверняка ее позовут, но она была уже слишком близко, чтобы свернуть на другую улицу. Так что она продолжала осторожно идти маленькими шажками; как только женщины ее увидали, они побежали навстречу. И рассказали, что Люд сбежал.

Это была новость, которую все утро обсуждали по всей деревне, вот почему столько народа, женщины окружили Элоиз:

— Только представь, исчез, жена ищет его повсюду. И судя по тому, что говорит Крибле, правильно сделал что сбежал. Вор! Ходил по ночам переставлять межевые камни. Крибле утверждает, что он одержим. Крибле говорит, от него пахло серой!

Так из стороны в сторону ходила молва; это был день, богатый событиями.

Но она среди всего этого шума сохраняла обычный вид. Так ведь и надо жить, не правда ли? И вскоре она уже миновала фонтан, лавка была недалеко. Брук, торговец с большой черной бородой (человек этот всегда был молчалив и даже в такой день не раскрыл рта) быстро взвесил ей соль. Затем муку. Получилось два свертка по два фунта каждый, которые она впихнула в корзинку, заплатила и вышла, погода была прекрасной.

Женщины по-прежнему судачили у фонтана, она пошла по улице позади.

Здесь оказалось гораздо спокойнее, одни привычные прохожие. Несколько сараев, два или три жилых дома, лавка Браншю. В этом месте улица поворачивала. Здесь дорога тоже была покрыта толстым слоем льда. И тоже следовало быть внимательной. Она шла так медленно, что ее подружка Жюли могла не спешить, дабы нагнать ее. Они несколько минут поболтали.

— Это невероятно! — Говорила Жюли. — Человек, которого никто не мог до сего дня ни в чем упрекнуть! Такой милый парень! Счастливый, любящий жену! О чем он думал?

— Ну да… ну да…

Они разошлись. Но вместо того, чтобы пойти домой, Жюли все еще стояла на дороге.

— Я замешкалась, — рассказывала она позже, — меня забавляла ее походка, еще я немного сердилась. У нее был такой рассеянный вид. Я подумала: «Как она изменилась!» Ведь правда? Мы ведь с детства знали друг друга. Я сказала себе: «Ее совсем не узнать! Какая хорошенькая тыковка выросла у нее под юбкой! Небось фартук уже не годится!» И еще сильно так подморозило, правда? Она шла очень тихо, чуть приподымая руки, чтобы сохранить равновесие. Есть ведь такие, что поверх башмаков надевают обрезанные чулки. Она медленно удалялась прошло минут пять. Это случилось, когда она поравнялась с домом Браншю, я прекрасно все помню, она даже повернула голову, чтобы взглянуть на лавку. В тот момент она как раз остановилась. Запрокинулась назад будто падая на спину, и страшно так закричала. Ее крик до сих пор у меня в ушах. Я ринулась к ней. Когда добежала, она уже каталась по земле, хватаясь за живот…

*

Ее положили на носилки — двое спереди, двое сзади, накинули одеяло. Было тяжело, но донесли. Положили на кровать. Быстро послали за повивальной бабкой и священником, они пришли слишком поздно. Это был мальчик.

Они смотрели на него, удивляясь, что он уже такой большой и развившийся, говорили: «Как жалко! Еще бы месяц-другой и его можно было бы спасти!» Но правда ли его можно было спасти? Когда он вышел из материнской утробы, то был уже мертвым.

К счастью, Элоиз ничего не знала об этом. Забота женщин, их голоса, снадобья, теплое белье — ничто из этого больше ее не касалось. Она ушла в какой-то иной мир, перешла в другую жизнь, кто-то над ней сжалился. Она смеялась, была весела. Все говорили: «Что ж так лучше!» — и в то же самое время: «Как все-таки жалко! Она так ждала его, счастье было так близко!»

Повсюду стояли группками люди и слышалось:

— Невозможно!

— Сами видели, собственными глазами!

— Как это случилось?

— Неизвестно.

— Она ведь крепкая женщина!

— Именно.

— Может, болела?

— Она была здорова как никогда.

— Может, корзинка была слишком тяжелой? Или она устала?

Люди качали головами. Дело было в чем-то другом.

Маленький круглый булочник Тронше выкатился из дома и, словно снежный ком, куда-то помчался. Стрелка на синем циферблате отмерила полдень. Звонили в большой колокол. Звонарем был Этьен, отца его тоже звали Этьеном, и деда. И отец, и дед его тоже были звонарями. Сын и внук звонарей, твои колокола отзываются в самом сердце! Он прекрасно звонил. Его жена нарезала в салатницу свеклу, руки у нее были красные. Она что-то прокричала в окно соседке, та тоже ей что-то кричала. Там, дальше, на крыльце, возле которого стоял мул, со спины виднелся человек в шерстяной куртке.

Накатывала дурнота. Никто не заметил, какая скверная в небе туча? Уже часа два, как она закрыла солнце и так и не двигается с места.

Долго выводили цифру под цифрой, надо было уже, в конце концов, подсчитать. Если вспомнить все по отдельности, становится страшно; каждый мысленно складывал одно с другим. Повесившийся Мюзи, рука Батиста, дифтерия у детей, падучая у женщин, павшая скотина, драки парней, теперь вот Люд, и еще Элоиз, — все-таки все вместе это противоестественно!

Люди пытались понять, к чему это приведет.

Чувствуете ли вы, когда вдыхаете, кроме свежего воздуха, еще легкий аромат ванили? Это запах дыма от лиственницы. Из ее красноватой древесины изготавливают карандаши. Когда жгут эту хвойную породу, над деревней кроме приятного запаха незаметно повисает синеватая дымка, в которой понемногу сливаются очертания крыш, а над трубами развеваются подобия легких знамен…

Жозеф спустился в деревню. За ним посылали. Он сразу же хотел увидеть его. Никто не осмеливался показать. Но он так рассвирепел, что в конце концов ему уступили.

Шапку он не снял, от него еще пахло лесом. Он принес сверху запах мха и коры, а в складках одежды оставался горный холод. Он приблизился к месту, где положили ребенка, накрытого тканью. Ткань откинули.

Через какое-то время он спросил:

— Священник успел прийти?

— Нет, не успел.

— Значит, он потерян для неба. — Он говорил глухим голосом. — Даже этого не случилось!.. Даже этого!.. Боже мой, бедный малыш!.. Бедный малыш! Что дурного он сделал, чтобы его так наказывать? Или это мы так согрешили?..

Но зря он пытался вспомнить, он не находил ошибки, которую мог совершить. И все видели, как он понемногу оседает, словно при таянии осыпается склон.

Он все еще не спросил, что стало с женой. Вдруг он сказал:

— А она, где она?

Его отвели к спальне. Он еще не переступил порога, когда она принялась смеяться. Но его предупредили:

— У нее горячка, понимаешь?

Понял он или нет — неизвестно, он стоял возле кровати. Она на него даже не взглянула. Поскольку смотрела за пределы этого мира. Отблеск горячки отражался в ее глазах белой поволокой. Она уже долгое время не двигалась. Руки ее были вытянуты вдоль тела будто чужие. Она молчала. А он, что он собирался делать? Разразиться рыданиями, броситься к ней? Взять ее за руку? Ничего из этого он не сделал. Он пришел, посмотрел на нее, затем сказал:

— Это уже не она. Ее подменили. — Затем, гневно: — Кто ее подменил? — Он топнул ногой, челюсти его сжались.

Его взяли за плечи:

— Жозеф, — говорили люди, — успокойся!

Но он продолжал:

— Кто ее подменил? Кто подменил?

Вместе с остальными он вернулся на кухню; придвинули скамью, он буквально упал на нее. Он еле сидел, вся одежда, казалось, вдруг стала ему велика. Казалось, он ничего не слышал. Его звали, он не откликался. Большой Гюг Комюнье[4] подошел и, положив руку ему на плечо, сказал:

— Жозеф, веди себя как мужчина. Жене может потребоваться помощь.

Он поднял на него пустой взгляд. Губы по-прежнему были сомкнуты. Он пожал плечами, будто говоря: «Что я могу? Я теперь ничто!»

Тем сильнее была перемена, когда он вдруг произнес:

— Послушай-ка, Комюнье… Я бы хотел знать, как все случилось.

Комюнье воспрял.

Он принялся рассказывать в подробностях, что Элоиз около десяти часов вышла из дома, что ей нужно было сделать покупки, она остановилась перемолвиться словечком возле фонтана, — в общем, все, что было известно:

— Возвращаясь, она шла по улице, которая в противоположной стороне…

В этот момент Жозеф поднял голову.

— Она еще обменялась парой слов с Жюли. И потом как раз все и случилось…

— Где именно?

— Прямо напротив дома нового башмачника.

Жозеф вскочил:

— Я так и знал.

В нем не осталось более ничего от Жозефа, которым он был минуту назад. Что-то в нем распрямилось, черты его стали прежними. Лицо раскраснелось, глаза засверкали:

— Я так и знал!

Подняв руку, он громко воскликнул:

— Это наша кара за то, что мы не послушались его раньше. Он единственный видел правду. А теперь нам на беду его больше нет…

Все стали спрашивать:

— О ком ты?

— О ком? О Люке!

Люди не сразу поняли. Но понемногу стали припоминать, что говорил Люк, пророчествуя. Кто знает, может, он говорил правильно? Так все и происходит: сначала у одного появляется какая-то идея, его пример становится заразителен. Тех, что разделяли эту идею, было уже шестеро. Шестеро тех, что были вокруг Жозефа. Там был большой Комюнье, Мейрю, Брандон, Тоннер, братья Жан. Они сказали:

— Мы с тобой!

Будем вести себя тихо. — Сказал Жозеф. — Но если он ответит хоть что-то не так, если хотя бы замнется… Он не стал продолжать, но поднял кулак, и все почувствовали в нем пугающую решительность…

Семеро мужчин пустились в путь, пока женщины усердствовали вокруг болящей. Идти было недалеко, сотню метров, не более. Они шли меж низких покосившихся садовых оград и вскоре оказались на повороте: вот уже видна нарядная синяя вывеска.

Жозеф шел первым. Браншю был у себя. Жозеф постучал в окно. И сопровождавшие Жозефа несколько испугались, как бы не поддался он сразу же гневу, не перешел с первых же слов к оскорблениям и, чего доброго, ударам. Но тут, опять-таки, удивлению их не было предела, Браншю сразу же распахнул окно, спрашивая у Жозефа, чего тот желает. И Жозеф не знал, что ответить.

В этой лавке было так спокойно! Там был человек, что вощил дратву, вот он поворачивается к нам без задней мысли, обращает к нам взгляд того, кто думает лишь о работе. Вот кто-то постучал в окно, он откладывает молоток, кладет шкуру на стул. Разве так ведут себя те, кого есть, в чем корить?..

— Прошу вас, заходите, пожалуйста, — сказал Браншю. Потом, заметив Комюнье и всех остальных: — И вы, месье, тоже, если желаете доставить мне удовольствие…

Может, он думал, ему хотят сделать заказ? Жозеф был застигнут врасплох.

Он ничего не ответил, только встряхнул головой, вскоре уже шел обратно, остальные за ним. Они возвращались по проулку. И пока они удалялись, Браншю так и стоял, склонившись за окном, с таким же видом, будто чего-то не понял, будто говорил себе, что произошла какая-то ошибка.

В розовых сумерках пробило четыре. Туча по-прежнему закрывала солнце. По мере того как солнце продвигалось вперед, шла вперед и она, словно закрывающее глаз веко. Но пробившиеся несколько лучей пронизывали лежавшую внизу дымку, и цвет этот распространялся повсюду. Погруженной в него высилась колокольня.

Позади виднелся чернеющий склон, на заостренной, поднимающейся в пустоте вершине которого словно это была Голгофа, возвышался крест. На тропинках, что петляя поднимались к распятию, без труда можно было представить толпу любопытных, солдат и жен-мироносиц. Но при этом не верилось, что Тот, за которым они идут, находится среди нас, сколько бы Лот ни твердил об этом.

*

Сердца наши оставлены, и нет среди них Божественного Присутствия.

Только бредет по деревне молва. Только мерцает в доме Жозефа лампа. Только растет жар Элоиз. Только сидит на кухне Жозеф, сгибаясь под тяжестью да вящей тоски.

Ему слышатся ее смех и слова переговаривающихся женщин. Никто не подумал подбросить в огонь поленьев, огонь затухает.

Какое-то время еще он держался, затем почувствовал легкое покалывание в уголках глаз, дважды тяжко вздохнул.

Наконец полились слезы — тихие слезы мужчин, которые он даже не думает утирать, они текут по лицу, одна за другой падая на брюки.

Некоторое время спустя Адель (жена Люда, который переносил межевые столбы, а потом сбежал) однажды утром позвала дочку и спросила:

— Мари, ты меня любишь?

— Да, мамочка! — сказала Мари.

Адель хотела продолжить, но не могла. Она посмотрела перед собой. Она казалась старой, хотя ей не было и тридцати пяти. Это потому, что у нас поселилась тоска. И то, что хотела сказать Адель, сложно произнести вслух, особенно маленькой девочке, которая еще не все могла понять.

Ей надо было собраться с мыслями и сделать над собой усилие, она снова заговорила:

— Так вот, Мари, пойдешь ли ты со мной, если ты меня любишь?

— Да, мама, — сказала малышка.

— Но я тебе еще не сказала, куда мы собираемся. Ты знаешь, это далеко, там одиноко. Ты не сможешь больше ходить в школу, у тебя больше не будет подружек.

— Ой, мамочка, ты моя лучшая подружка! Что мне остальные?

Она повернулась к матери, у нее были очень красивые глаза. Она была очень аккуратненькой девочкой.

Адель обняла ее, посадив на колени. Какое же это все-таки утешение! Стояла полная тишина, лишь от времени до времени слышался хруст, словно кто-то ходил по крыше. То начал оттаивать снег.

Понимаешь, моя маленькая Мари, мы больше не можем здесь оставаться. И я подумала о нашем домике в горах. Мы будем там далеко отсюда, совсем одни. Но мне никогда не бывает одиноко, если ты рядом.

— И мне тоже, мамочка, когда ты рядом.

Адель долго ее целовала. Кажется, никогда не сможешь отвести губ, такую испытываешь нежность. По-прежнему слышался шум на крыше, вот упал ком снега.

— А папа с нами пойдет?

— О да, конечно, он пойдет с нами!

— А когда он вернется?

— Еще не скоро, он отправился в долгое путешествие, но когда он вернется, он сразу придет к нам.

Она опустила голову.

И все-таки нужно сдерживаться, нужно казаться веселой. Это самое тяжелое, самое трудное. После бегства мужа зло вымещали на ней. Ей говорили: «Что нет новостей от муженька-вора?» Многие с ней не здоровались. Другие, наоборот, напускали на себя ложную жалость, от которой она страдала еще сильнее. Вскоре она поняла, что больше не может тут оставаться.

Однако не бывает полного одиночества, если сердце принадлежит другому. Возникает рана, ее латает любовь. Она постепенно восстанавливает развалины, заполняет пустоту. Адель чувствовала великую храбрость, ведь она приняла все как есть.

Собрались они быстро. На следующий день на рассвете у крыльца стоял мул.

В сером холщовом мешке был провиант, в другом — одежда, поверх вьюка они прикрепили перевернутый котел, дверь заперли на замок.

Надо еще раз взглянуть на дом — Бог знает, когда вернемся. У Адель на глазах были слезы.

— Не плачь, мамочка, — сказала Мари.

Адель достала платок, взяла мула под уздцы. Мари повела козу, им надо было пройти половину деревни, навстречу никто не попадался. Хотя был час, когда люди обычно уже выходят из дома, ведь жизнь каждый день начинается снова, — улица была пустынна, двери оставались закрытыми. Они шли по дороге. Вскоре они оказались среди полей. Дорога начала подниматься в гору. Тяжело нагруженный мул смиренно брел меж запорошенными снежными изгородями, над которыми порхала большая красноголовая птица.

*

Чтобы председатель — человек осторожный и как никто озабоченный собственным спокойствием — в конце концов отважился на такой поступок, нужны были очень весомые обстоятельства. В середине марта самое красивое шале коммуны смела лавина. Через несколько дней сгорели дотла владения дез Эссерта.

Председатель понял, что люди с удивлением смотрят на то, что он ничего не предпринимает, но что можно было здесь предпринять? Тем не менее, поскольку народ продолжал приходить, говоря: «Мы так долго не продержимся!», — он решился и, еще немного поразмыслив, направился к единственному человеку, который, как ему думалось, хоть чем-то мог помочь, то есть к кюре.

Дом кюре — большое серое четырехэтажное здание — стоял возле церкви, посередине строгого фасада вперед выдавалось высокое гранитное крыльцо c перилами по обеим сторонам. И едва председатель подошел к крыльцу, случилось то, чего он менее всего ожидал: входная дверь распахнулась, и кто же за ней появился? Браншю! Браншю собственной персоной! — Ого! Это же невозможно! — Но это был он. Под мышкой он нес большой сверток.

Председатель оторопел, но Браншю, казалось, никакого смущения не ощущал. Во всем его виде читалась особая оживленность, он продолжал улыбаться, отвесив председателю низкий поклон, и, вероятно, будучи охотником поболтать, даже заговорил бы с ним, если бы тот не отвел взгляда.

И Браншю прошел мимо, а председатель стал подниматься. Увы, он был вынужден! Широкая лестница под козырьком вела на второй этаж. Медленно, ступенька за ступенькой, председатель поднимался, пытаясь по пути навести порядок в мыслях, однако ничего у него не получалось, к тому же и времени уже не было…

Кюре пришлось сразу же его усадить, иначе бы он свалился. Это из-за жары, что царила внутри, или густого дыма? Он едва успел заметить, что среди беспорядка на столе стояли два стакана и пустая бутылка, потом все в глазах помутилось.

Громкий голос заставил его очнуться:

— Итак, дорогой председатель, чему обязан удовольствием вас принимать?

Уже исчезли стаканы, бутылка, остался только кюре, кюре смотрел на него.

Это был тучный человек с красной шеей, — он весь был красный, — с широкими, огромными плечами, животом и всем остальным, имеющий большее пристрастие к вину и мясным блюдам, нежели к молитвам и мессам. И вот он смотрел, уставившись, на бедного председателя. Чувствовалось, что он теряет терпение.

Он повторил вопрос, тот по-прежнему не отвечал. Председателю надо было опять сделать над собою усилие. Но когда слова все же пришли на ум, пришли они сразу все вместе.

— Простите, дорогой кюре, но все это потому, что вы так нам нужны, так нужны! Мы не знаем, что с нами стряслось. Конечно, и раньше случались несчастья, несчастья происходят всегда… Нет, дело не в этом, как тут сказать? Будто над нами что-то тяготеет. Что-то наподобие горячки, когда все хорошее оборачивается худым, а худое становится еще хуже. И вот большое наше шале дез Антрег снесло, а Эссерты сгорели дотла; мужчины, женщины, дети мрут как никогда, объявляются всевозможные необъяснимые хвори… И чего мы боимся, так это того, что случится дальше. Это, наверное, только начало… Мы не знаем, все это противоестественно… Так что мы подумали, дорогой кюре, не придете ли вы нам на помощь, потому что иначе…

Он не стал продолжать.

— Все это меня нисколько не удивляет. — Кюре ударил кулаком по столу. — А не заслужили ли вы сами все эти смерти, скорби, болезни? Не заслужили ли вы того, что дома ваши горят, а животные дохнут? Что я могу посоветовать? Покаяться, например! — Он снова ударил кулаком по столу. — Или не предупреждал я вас? Лжецов! Блудодеев! Удивительно, что кара еще не столь ужасна. Господь терпелив! Он терпеливей меня! И когда к вам приходит несчастье, вы делаете вид, что не знаете, почему?.. — Он вдохнул, а затем зажал нос. — От вас смердит, вы воняете, как покойник.

Послушайте меня, есть только одно средство — исправиться… Пусть лгуны перестанут лгать, а богохульники — богохульствовать… Все просто! — И, засмеявшись, продолжил. — Но это все равно, что хотеть, чтобы реки повернули вспять, а летом пошел снег… Твое…

Он замолк, не закончив фразы, с опозданием вспомнив о почтении, которое должен испытывать к собственному облачению. К тому же, он уже успокоился. Вытер лоб. Теперь он казался крайне смущенным, Председатель сидел, замерев, на стуле. Возникла пауза. Затем кюре встал. Пошел за стоявшим в углу ружьем.

— Взгляните, какое ружье… Ах да, вы не охотитесь…

Председатель тоже встал, покачав головой.

— Бескурковое, пятьсот франков. Купил с рук. Взгляните же! — Он перевернул его, взводя пружину. — добротно сделано, как часы. Добротнее, чем мои прихожане.

И он снова наигранно засмеялся, в то время как председатель смотрел на него, уже ничего, вероятно, не понимая и всем сердцем чувствуя тяжесть упреков, которых он лично не заслужил…

Он следовал доброму побуждению, и вот награда. Он думал: «В следующий раз утруждаться не стану!»

И вот, когда он добрался уже до дому, самый большой колокол издал долгий глухой звук. Кажется, голос этот поднимается из таких глубин, что пронизывает все насквозь. Будто стон, затем еще один и еще. И все, кто идет по дороге, работает в лесу, копает картошку, с маленькой пилой в руке чинит изгородь, пасущий коз пастух и старуха, жгущая хворост, спрашивают: «О ком звонит этот колокол?» и крестятся.

Бум!.. Случилось большое горе. Где бы ни находились, чем бы ни занимались, вы стоите перед лицом смерти. Она не дозволяет забыть о себе ни на минуту и сама помнит о вас.

Бум!.. Дедушка и бабушка умерли, тетя Фридолин умерла, младшие братья Жан и Пьер умерли, сестра Мартин скоро умрет. И я тоже умру.

Бум!.. Господь Бог наш, защити нас в час скорби нашей! Без Тебя мы ничто, Ты так нам нужен! Господи, сжалься над нами в нищете нашей! Господи!

Бум!.. Но мне не говорили, что кто-то сильно хворает! Не видел, чтобы кого-то причащали. Может, это старый Борша? Ему ставили пиявок.

Бум!.. День был серый. Их было около сотни мужчин и около сотни женщин, все в черном. Мужчины шли впереди, за ними женщины. Гроб был накрыт черным пологом с серебряным шитьем, изображавшим черепа со скрещенными костями, носильщики шли медленно, чтобы ни с кем не столкнуться. Они поднялись по деревенской улице, прошли мимо фонтана. С крыш, словно бороды, свисали сосульки. Старая липа, на которой не было ни листочка, была похожа на дерево из проволоки. Не слышалось никакого другого шума, кроме стука больших башмаков с набивками, бьющих по льду дороги, и глухого гула от ударов большого колокола, сокрушавших все на своем пути. Обогнули церковь, дошли до ограды кладбища. На деревянных крестах, покрашенных синей краской, висят венки из бусин и стекол, ниже виднеются букеты, надписи и пары молитвенно сложенных рук. Шли по центральной аллее. Жозеф шел в первом ряду. Ему уже нужно было идти, на кого-нибудь опираясь. Но когда подошли к яме, потребовалось даже больше: мужчины взяли его под руки.

Заходили ли они в церковь?.. Он того и не знает, он ничего не чувствует. Его держали двое мужчин, он раскачивался меж ними, как спиленное дерево. То склонится набок, то подастся вперед. Но его прочно держали, так что он мог при всем присутствовать, ему нужно было присутствовать. Он видел, как опускают вниз все: его прошлое, его надежду, его цель жизни. Господи Боже! Возможно ли это, словно кишки вырывают, рвут душу из сердца, лишают разума. Она была моим единственным праздником, моей житницей… Он застонал, словно ему ножом вспарывали живот. Бедный Жозеф Амфион! Он ждал ребенка, — ребенок умер, жена умерла. Он размышлял, говорил себе: «Был ли я ей хорошим мужем?.. Всегда ли был с ней таким, каким клялся быть, надев на палец кольцо? А потом, когда она отбивалась от хвори, я так несправедливо судил: «Это уже не она! — может, если бы я подошел и обнял ее, она бы избавилась от горячки силой любви… Она бы меня узнала, сказала бы: „Это ты!" О, она была лучше меня! Такая красивая! А я этого не сделал, и вот ее нет! Это моя вина, только моя!..» Комья летели на гроб, его увели.

Остальные пошли за ним, возвращаясь домой, но счастливее они не были. Они ничего не говорили друг другу, они были не в силах сказать что-либо. Колокол замолчал, царила великая тишина. Под низко нависшим небом, окутывавшим деревню, словно чтобы заранее показать ее скорое отчуждение, возвращались они группками и, подойдя к домам, наклоняя головы, проскальзывали в низкие двери, как звери в нору…

*

Никто не предполагал, что все будет происходить столь быстро. Не прошло и двух недель, как три женщины подряд были сражены той же напастью, что Элоиз. И каждый раз Браншю был рядом. Настал черед Эрмини.

В конце улицы стояло с десяток мужчин, когда появилась бедняжка Эрмини. В то же самое время Браншю вышел из дома. Казалось, он уже ни от кого не скрывается. Он повернулся к Эрмини. Руки его были в карманах, он весело улыбался. Говорят, с тех пор у него изменился цвет глаз. Но совершенно точно, что Эрмини почувствовала боль именно в то время, когда он на нее смотрел. Она так же вскрикнула, так же всплеснула руками, а потом повалилась, словно ноги под юбками отказали. Он же засмеялся (во всяком случае так рассказывали) и громко сказал (так потом говорили): «Уже пятая! Неплохо, неплохо!..»

Удивительно, что мужчины даже не подумали на него наброситься. Все происходило так скоро, что застигло всех врасплох. Браншю мог исчезнуть совершенно спокойно.

Тем временем жители деревни, которые еще не имели мнения (таких было большинство), постепенно пришли в движение. Вначале Эрмини отнесли домой, четырех из присутствовавших для этого было достаточно, другие же побежали по улицам, останавливаясь у дверей, стуча или распахивая их и крича: «Выходите, скорее!» Их спрашивали: «Что стряслось?» Но они были уже далеко. На площади собралось полно народу. Они вооружились первым, что попало под руку. Кто-то схватил вилы, кто-то рукоятку от инструмента, некоторые взяли ружье, другие держали косу. И со всех сторон нарастал гул, будто поток обрушивался на камни.

Кто-то только что подошел, они спрашивали:

— Что случилось?

И новость опять обсуждалась, качали головой, поднимали руки, а многие начинали смеяться от гнева, поскольку думали: «Как могли пустить все на самотек? Почему не догадались прежде? Бедные женщины! Еще бы немного, и они бы все пострадали!»

Хотя творившееся и было неслыханно, никто не пытался понять, как именно Браншю мог все это вызвать: «Для начала надо его уничтожить, — говорили они, — вот самое главное!» Вот почему они все собрались, да в таком количестве. Если идти против человека подобного сорта, то чем нас больше, тем лучше. В итоге площадь перед церковью оказалась слишком тесна. Им не хватало только старшего. К счастью, большой Комюнье был на голову выше всех, так что обратились к нему: «Ну что, идем? Идем, решай, ты командуешь!» И большой Комюнье, хоть его и застигли врасплох, поднял руку. Все замолчали.

— Сначала пойдем посмотрим, дома ли он.

Толпа двинулась с места, часть пошла по улице, другая позади домов. Какое это было волнение! Сошлись не только мужчины средних лет, в полном соку, но и старики, немощные, да и женщины с детьми тоже, все бежали наружу, кричали из окон, взывали с крылец. Были и девушки, они смеялись, в таком возрасте все в радость, они подбирали юбки и на толстых икрах виднелись шерстяные чулки всевозможных оттенков.

Комюнье постучал в дверь Браншю, крикнул:

— Есть кто? — Он схватился за ружейный ствол и начал колотить по двери прикладом.

Их колотило уже двое или трое, однако длилось это недолго, дверь поддалась. Они все вбежали внутрь. Браншю не было, но какая разница. «Все равно, давайте!» Из окон полетели осколки. Замечательная вывеска с украшениями висела уже на одной веревке, затем раскололась, упав на землю. Люди забрались на крышу и били по ней палками, тяжелая черепица сыпалась вниз, обнажались стропила.

Из окна соседнего дома кричал старик:

— Несчастные! Что вы творите?! — Это был владелец, но его никто и не слушал.

Он мог кричать сколько душе угодно: никогда еще работа так не спорилась, никогда прежде не видели таких ловких умельцев. Они не останавливались, пока не довершили дело, хоть и перехватывало у них дыхание и пот тек ручьями. Но с горой обломков тоже надо было что-то придумать, и они метались по ней, топча и утаптывая.

Это потому, что нам нравится чувствовать свою силу. Над нами насмехались? Что ж, покажем теперь, кто мы такие. И они все возвращались к развалинам, словно чтобы развалить их еще больше, ногами расшвыривая обломки.

Затем наступил спад, они не знали уже, что делать, да и усталость сказалась.

Решили пойти на розыски в леса над деревней, где, как они полагали, спрятался этот человек. Но их было теперь не так много и пыл уже поутих.

В поисках следов они пустились по склону, что поднимается над деревней. На белой гладкой поверхности следы обычно заметны издалека, но они ничего не нашли. На дорогах же, где следы были, их оказывалось слишком много, все они слишком перепутались, чтобы можно было распознать нужные. Так что они продолжали искать наугад, одни идя по этой дороге, другие по той, и почти одновременно дошли до леса. Тут дороги терялись. Напрасно они колошматили по кустам, нигде не находя ничего, что указывало бы на чье-то присутствие. Только время от времени показывалась большая серая птица, тяжело взбиравшаяся под укрытие из разросшихся ветвей, образовавших что-то наподобие естественного навеса, и в отчаянии там билась. Еще они спугнули зайца, которого даже не смогли поймать. И ничего более, совсем ничего. Чем выше они поднимались, тем больше вокруг громоздилось квадратных глыб, одна к другой, словно преграждён им путь, да попадались всякого рода белые видения, которые были на самом деле поваленными стволами, кустами и обломками скал. Дело шло к вечеру, вскоре упорство их поистратилось. И когда они прошли сквозь первый лес, а после него предстало нечто вроде очередного горного яруса, они собрались и пересчитали друг друга, и стало очевидно, что у них уже не хватит сил пройти лес, разросшийся далеко вперед, еще более густой и еще более грозный, смыкающийся с самими скалами.

Они потоптались какое-то время на месте, кто-то проговорил: «Если хотим вернуться до ночи, мешкать не стоит».

*

Их ждал горячий кофе, в кухнях горел огонь. Они сели у пламени. От одежды шел пар.

Они говорили:

— Мы сделали, что могли.

— Это злой рок.

И говорили друг с другом шепотом, на ухо, речь шла о вещах, о которых не осмеливаются сказать громко.

Но все же было и то, о чем толковали в полный голос. Так бежал по деревне шум, что с тех пор, как исчез Браншю, никто не видел и Лота.

Так и было. Лот не появлялся дома в течение всего дня, а когда наступил вечер, старая Маргерит уже вся измучилась от ожидания. К тому же случившееся днем повергло ее в смятенье, этот человек ее вылечил, она была при смерти, когда он пришел, и ему стоило лишь взять ее за руку, чтобы вернуть к жизни. Как бы там ни было, существует некий долг. А тому, кому не можешь отплатить, отдашь все. Теперь же толкуют, что человек этот злой. Они разломали ему весь дом, а потом пустились в погоню.

Она была одна, она сидела, прислушиваясь: из деревни все еще доносился шум, хотя было уже поздно, но, кажется, никто не хотел ложиться. Словно настала еще одна ночь Рождества, ложного Рождества. Пробило полночь, люди продолжали ходить взад и вперед мимо ее двери. Было слышно, как болтают в соседних домах. И с трудом поднимая голову (сидя перед огнем в старом и плоском черном корсаже, огромной юбке в складках), каждый раз, когда слышался звук шагов или чей-то голос, она спрашивала себя: «Это он?»

Лот не возвращался. Постепенно все стихло, пробило час, и скоро должно было пробить два.

Она вернулась в спальню, начала раздеваться. Ей показалось, что кто-то пытается нащупать замочную скважину. Она прислушалась. В самом деле, кто-то пытался открыть ключом входную дверь, это был старый и непростой замок с потайной задвижкой. В конце концов послышался щелчок. Она больше не медлила, наполовину раздетая, поспешила на кухню. Дверь без всякого скрипа медленно отворилась, и она увидела сына. Подняв руку, он сделал ей знак молчать.

Лот затворил дверь с такой же осторожностью, с какой и открывал, подошел ближе и прежде, чем она успела раскрыть рот, сказал:

— Мать, — он говорил очень тихо и быстро, — собери мне хлеба, сыра, вяленого мяса и бутылку вина. И дай еще одеял, самых теплых, тех, что у меня на кровати… Она обратила внимание только на последнюю фразу, сказав:

— А ты?..

Он продолжил, не отвечая:

— Пожалуйста, поторопись, уже поздно и ночь скоро пройдет…

И поскольку она не сходила с места, он сам пошел открыть кладовку, взяв оттуда лежавшие на тарелках продукты…

— Андре!

Он обернулся.

— Андре, сынок, скажи, что случилось!

— Что тебе сказать?

— Скажи, кому…

— Это правда, мать? Ты еще не поняла?

Он выпрямился, она видела, как блестят при свече большие черные глаза. Она видела, что это ее сын, что он большой, красивый. Она видела, что одежда его промокла, на бороде капли от растаявшего снега.

Она метнулась к нему, обхватила руками шею:

— Андре, опомнись, мы всегда жили вместе. На улице холодно, ты заболеешь. Останься со мной! Он ничего не узнает… Говорят, он дурной человек.

Но он резко ее оттолкнул, повысил голос:

— Мать, опомнись! Опомнись! Когда тебя положили на кровать, все говорили: «Она погибла!» Это не так давно было. Я не забыл…

Руки у нее упали, она ничего больше не говорила. Он продолжил:

— Надо торопиться.

Она едва держалась на ногах. Он взял корзину, положил туда хлеб, мясо, сыр, поверх сложил одеяла. Все это время она лишь напрасно суетилась возле него, ее руки без толку сновали из стороны в сторону и лишь мешали ему.

Но это его не остановило. Он направился к двери. И уже выходя, сказал.

— Я вернусь следующей ночью. Постарайся, чтобы я не ждал.

Он был уже далеко, когда она спохватилась, что он ее перед уходом не обнял.

Он вернулся, как и обещал. Прошло три ночи. Настала четвертая, мороз стоял, какого еще не бывало, он сильно кашлял, в груди все хрипело. Она не могла больше держаться, говоря себе: «Все из-за этого человека, он может из-за него умереть. Правда, этот человек меня вылечил, но если тому суждено было случиться, лучше бы он оставил меня умирать». Невозможно разделить сердце на две половинки, как яблоко. Она знала, что нужно отдать его полностью. И она знала, кому она собирается его отдать. На четвертую ночь она пошла за сыном и, украдкой следя в свете луны, узнала место, куда он ходил.

Она спустилась, оставалось найти Комюнье. Она сказала ему: «Только при условии, что моему сыну, если окажется с ним, не причинят вреда, у него ведь не было злого умысла, а человек этот его обманул».

*

Когда рассвело, они были уже в пути. Они разделились на две части, чтобы окружить место, где скрывался Браншю.

По словам старой Маргерит, оно находилось за массивной оградой вверху поля, звавшегося Муай, внизу которого в долину сбегал крутой каменистый уступ.

Стоял густой туман. Они едва различали друг друга, и те, что шли впереди, казались идущим следом их собственными тенями. Но думали они только о том, чтоб подобраться к этому человеку незамеченными, и сильный туман, хоть и мешал движению, служил гораздо большую службу, нежели самое яркое солнце. Они старались не производить никакого шума. К счастью, повсюду был снег: шаги скрадываются, идешь как по вате, совсем неслышно. И пока не дошли до камней, все вокруг было тихо, они будто охотились на куропаток (тех, что в нашей стороне зовутся красными, их надо уметь подкараулить). У них были палки, вилы, черенки от вил. Тем, кто взял ружья, Комюнье сказал: «Если побежит, стреляйте!»

Они добрались до уступа, обойдя его с фланга. Снега местами не было или же он осыпался, они шли, в основном, по замерзшей земле. Следовало быть осторожными, учитывая, сколь покатое это место. Но все же они жили у гор и не впервой им было подниматься по склонам зимой: нужно было ходить за дровами, многие были охотниками. И придя к месту, где, по словам Маргерит, прятался этот человек, то есть к началу поля Муай, еще скрытого от их взоров горным хребтом, они принялись взбираться.

Задул ветер. В тумане появились словно пробоины. Они углублялись, ширились. Мутные своды оседали. То, что виделось единым массивом, оказывалось нагромождением шатающихся частей. Массы играли, наплывая одна на другую. В конце концов все рассыпалось, для них не могло быть ничего более досадного. Они быстро пригнулись и так и преодолевали оставшееся пространство. Сбоку ударил луч солнца. Они вытянули шеи, стали приглядываться. Не удивляясь, что поле Муай предстало взору все полностью, равно как и леса над ним, где еще виднелись клочья тумана, словно брошенные то тут, то там подушки. Чаще всего их взгляды останавливались на высокой тернистой изгороди, тянувшейся вдоль всего поля. Далее она шла по склону. От тяжести снега верхние ветки согнулись и нависали над нижней ее частью, словно крыша, под которой кое-где виднелись углубления наподобие ниш. Возле одной снег был вытоптан.

Они сразу поняли, что это означает. Они побежали, рассредоточившись полукругом, другой отряд появился в стороне у лесной опушки. Тем не менее никакого движения возле изгороди не наблюдалось. Переплетенные ветки напоминали бока корзины, и вот в этой изгороди была устроена будто комната, и там был Браншю, и Браншю спал.

Случай им явно благоприятствовал. Они сказали себе: «Счеты сведем попозже, а пока помешаем ему отбиться». Они подошли ближе, затем еще, трое смельчаков набросились на Браншю, один вцепился в шею, другой схватил за руки, третий за ноги, им бросили веревки, началась суматоха, Браншю уже вытащили из укрытия и связали ему руки и ноги.

Кажется, он даже не думал ни бежать, ни защищаться. Даже не пытался отбиться. Лежа на спине, со связанными запястьями, он смотрел вокруг улыбаясь. Те, кто его схватил, за себя не боялись. Улыбается он или нет, такой у него вид или сякой, — какая разница? — главное, что его взяли. Порядком повеселев, они теснились вокруг этого человека, громко над ним насмехались. Говорили: «Надо все сделать красиво, устроим шествие! Комюнье, ты нам уже не указ, пусть он командует!» Они выстроились на дороге попарно. Посреди колонны оставили словно брешь, приволок ли Браншю, — вот где ему место — те, что идут впереди, будут о нем возвещать, а те, что позади, сопровождать как королевская свита.

Король несчастья, теперь ты правишь над нами! Его принесли, все хохотали, глядя на такой сверток, передаваемый из рук в руки, затем двое мужчин водрузили его на плечи.

Они несли его будто на троне, ведь там и должен находиться король. Процессия отправилась в путь. Они шли парами по неторной тропе, но их было столько, что трудностей никаких не ждали. Над головами виднелись палки, ружейные стволы, из колонны доносились смех, крики, передавались из конца в конец шутки. Повсюду вокруг сверкали блики великой снежной белизны, из которой сочился солнечный мед.

Солнце тоже явилось на праздник, и наш король с нами! Мы несем его на руках, королей всегда так носят, короли не покидают трона! Сплетем ему венец да дадим в руки скипетр! Всю дорогу они разговаривали, но это не мешало им продвигаться вперед. И вскоре показалась деревня, они увидали ее, оказавшись на последнем склоне, съежившуюся в ложбине, словно замерзший котенок.

Процессию там сразу заметили, сразу устремились навстречу ей люди. Впереди шла старая женщина. Несмотря на боль, покалеченная и сгорбленная от возраста, хромавшая, она все же обогнала остальных и, остановившись посреди дороги, спросила:

— Он с вами?

Они по-прежнему шли вперед. Было так шумно, что никто ее слов не слышал. Но они сразу узнали старую Маргерит, и о том, что она испрашивала у них, сразу догадались.

— Нет, — прокричали ей, — его не видели!

Они уже были в нескольких шагах от нее. Она всплеснула руками:

— Тогда зачем же все это… — Она закачала головой. — Зачем же я предала того, кто меня излечил, если сына не отыскали? — Затем, изменившись в голосе, протягивая руки, — Ах! Господи Боже! Они схватили его!

Она смотрела на него, смотрела, как его несут.

— Что он вам сделал плохого? — Кричала она, затем бросилась вперед, словно чтобы вырвать его из их рук.

Но ее уже оттолкнули. Было слышно, как она рыдает, затем все поглотил шум. Толпа быстро разрасталась, из толпы неслись крики, в ответ в колонне тоже кричали, и по-прежнему все смеялись:

— Мы привели короля! Чтите его, как подобает!

Из преграждавшей путь толпы вышла женщина. Плюнула ему в лицо. Подошла вторая и тоже плюнула.

Подошла третья.

Носильщики опустили его, он оставался в пределах их досягаемости, и подходили другие женщины и плевали ему в лицо.

Они добрались до первых домов, среди которых был дом Жозефа. Жозеф вышел, у него в руках была ветка терна, он со всей силы ударил человека по лицу, так что потекла кровь.

Они двигались по огибающей всю деревню дороге, миновали фонтан, поднялись выше, добрались до площади, где было полно народу. Свиты не стало, она далась с толпой. Казалось, меж крыш разлилась река, река из голов, что текла во все стороны. И словно вздыбившееся в ней бревно, удерживаемое вертикально силой потока, виднелся над ней человек с перепачканным лицом, по которому струились кровавые слезы.

Люди на площади, увидев, что его ведут, кричали:

— Что вы с ним сделаете?

— Отрежем голову.

— А до этого что будете делать?

— Вырвем ногти на руках и ногах, выколем глаза, отрежем язык, выжжем уши каленым железом…

— А что еще?

— Прибьем его гвоздями, как сову, к дверям риги.

— Да, прибьем его к дверям!

Девушки стояли на скамье возле липы, мальчишки забрались выше до самых окон церкви. Девушки хватались руками за голову, мальчишки наклонялись вперед, чтобы лучше видеть. Толпа вокруг пришла в движение, в центре которого крутился Браншю. Он согнулся, распрямился, опять согнулся, исчез. В этот момент сквозь толпу шли двое мужчин, у одного было что-то наподобие копья, у другого кузнечный молот. И после кружения возле Браншю толпа вдруг отхлынула, перед ними все расступались; вокруг Браншю, которого по-прежнему не было видно, образовалось кольцо.

Мужчина поднял копье. Прокричал:

— Так что, это правда?

Все отвечали:

— Разумеется, правда!

И копье обрушилось вниз, затем снова.

Кричали:

— Они уложат его на месте!..

— Не надо, — выкрикнул кто-то, — прибейте его живым!

Голоса подхватили:

— Прибейте его живым!

— Как сову!

— Как вестника тьмы!

Державший молот засмеялся во весь рот, но смеха не было слышно. Все по-прежнему пытались что-то разглядеть, но ничего не видели, только лишь что Браншю куда-то тащат. В стене церкви была дверь, выкрашенная в синий. Человек с молотом поднялся на плечи стоявшего рядом. Все увидели, как с земли подняли нечто наподобие тяжелого серого мешка и приставили к двери. Еще один мужчина забрался кому-то на плечи, держа в руке нож. Все замолкли. Мужчина взмахнул ножом, разрезал веревки на левой руке, затем на правой, голова Браншю висела поникшей. Они развели его руки в стороны, поднялся молот, чтобы вбить гвозди…

И тогда раздался смех. Никто больше не знал, что творится.

Люди едва успели увидеть, что Браншю поднял голову (в то же самое время его отпустили, мужчины с ножом и с молотом спрыгнули на землю), и уже площадь была пустая, улицы опустели, слышалось, как повсюду хлопают двери.

Ничего более, лишь раскатистый смех, после которого настала великая тишина.

Великая тишина, и площадь вся опустела, и в центре нее был Человек: он крепко стоял на ногах, освещаемый солнцем; веревки, которыми он был связан, упали; на лице не осталось и следа грязи; весь вид его был таким свежим, словно он только что встал с постели, одежда была в порядке, без единого пятнышка или дырки. И Человек этот стоял посреди площади, и Человек этот смеялся, обводя все вокруг взглядом.

Затем он спокойно принялся набивать трубку, раскурил.

Но вот появился кто-то, кто бежал с дальней улицы.

— Я все видел, я здесь!

И, простершись перед Человеком:

— Они плевали тебе в лицо, они били тебя шипами…

Лот говорил все тише:

— Они хотели тебя распять, но ты явил им свое величие, ибо сказано: «Он будет велик…»

Человек уставился на него, не отвечая, временами выпуская из трубки синеватое облачко. Поэтому той, что тоже должна была прийти, хватило времени.

Это была старая Маргерит, ведь она дожидалась сына. Теперь она пришла и сказала:

— Делай со мной что хочешь, я верю в то, во что веришь ты, люблю того, кого любишь ты…

Она подошла, бросилась на колени.

Но Лот вскочил:

— Уходи! Я больше тебя не знаю.

Она упала лицом в снег.

Послышались ухмылки, кто-то сплевывал, тихо покашливая. Это был Крибле по прозвищу Змей, который был третьим и последним.

Шел он, пошатываясь, он всегда ходил пошатываясь.

— Мне неважно, Бог ты или дьявол, но я знаю, что с тобой лучше, чем с кем-то еще…

Он хотел поднять руку, но не смог, иначе б упал. Он снова закашлял, вытер рот:

— И ты дал мне заработать уже сто франков, так что… я сказал себе, ты позволишь мне заработать столько же и в следующий раз.

Человек поселился в харчевне, которую Симон вместе с женой и всей семьей покинули с великой поспешностью, когда увидели, что он приближается.

В харчевне было четыре комнаты, да сверх того зал, большая кухня и подвал, полный припасов.

Крибле можно было понять. Выпивка ему теперь почти ничего не стоила, ночлег тоже, и пропитание — не более остального. У него было в распоряжении два или три ящика макарон, мешок риса, бочка сельди и множество сосисок и ветчины в вытяжной трубе. Он обследовал весь подвал, постучал по всем бочкам и успокоился.

Они вели беззаботную жизнь, их пока было трое: Человек, Лот и он. Человек казался всем довольным, Лот мало что говорил, Крибле занимал себя на свой лад. Он спускался с пустой бутылкой, поднимался с полной, садился возле окна: десять-двенадцать стаканов нас не пугают. Но, подобно музыкальным ящикам, куда достаточно лишь опустить два су, ему было достаточно лишь допить последний стакан, чтобы все заработало, и начиналась песня из двадцати пяти куплетов, которую он пел, встряхивая головой. Часами он сидел так, без движения (не считая моментов, когда встряхивал головой да поднимал стакан, а это все вещи приятные), жизнь была хороша. Все несколько подпортило появление Кленша.

Кленш пришел первым из деревенских жителей.

Он сказал:

Жена сделала мою жизнь несносной. Пытался ее быть — не помогает, становится только хуже. Так что сказал, что убираюсь оттуда. — И с удовольствием втягивая воздух, продолжил. — У вас все же лучше. Если месье позволят…

Человек попросту ответил:

— Место есть.

И Кленш поселился с ними, став четвертым. И не жалел об этом.

Все понимали, что отныне Человек будет делать все что захочет. Улицы были пустынны. Из дома выходили только удостоверившись, что Человека нигде не видно; завидев его, сразу возвращались в нору. К счастью, он почти не выходил из харчевни. Так что было время проскользнуть к конюшне или добежать до фонтана, но не более. Возвращались тоже бегом, и двери весь день стояли запертыми, все думали: «Он может прийти и к нам, как пришел к Симону». Повелось странное бытование, примера которому никогда не видели: бытование подножное, полужизнь. Казалось, даже печной дым тяжелее обычного стелется по скатам крыш, будто не осмеливаясь подняться выше. Жизнь замедлилась во всех проявлениях, и уже объявлялись страшные хвори, одна из которых обрушилась на домашний скот.

У коров случилось размягчение вымени и, когда дергали за сосок, тот оставался в руке.

Поскольку молоко все время появлялось новое, а доить их не представлялось никакой возможности, животные страшно страдали, непрестанно мыча, взывая каждое в своем стойле.

Но более всего удивляло, что беды обрушивались на всех разной меры, словно свершалось правосудие наоборот: чем лучше все шло прежде, тем сильнее оказывалась кара. А там, где, напротив, царили страсти — зависть, скупость, лень, пьянство, — дома эти будто бы пощадили. Вспомните место в Библии, как приходит ангел и некоторые двери испачканы кровью, а другие — нет. Были хлева, где все животные пали, и были такие, где все остались здоровы.

Старая Маргерит потеряла обеих коз, ей было нечего есть. Она попыталась разыскать сына, он вновь оттолкнул ее, сказав: «Уходите, я вас не знаю!» Деревенские жители, когда она к ним обратилась, также ее оттолкнули, сказав: «Почему же вы не пришли к нам сразу?»

Она вернулась к себе и села возле затухающего огня. Она понимала, что все для нее кончено. Она взяла в шкафу старую шаль, покрыла голову. Шел снег.

Она пошла на запад, где был карьер, там заканчивался всякий проторенный путь. Она не знала, что еще делать. Было видно, что она не может решить, идти или вернуться. Она остановилась — такая худая, такая маленькая — под крупными падающими хлопьями. Наконец она решилась. Нужно все испробовать, ведь у меня есть сын, может, у меня еще остается шанс? Она повернула к деревне, начинало темнеть. Она прислушалась. В харчевне пели. Она подняла глаза и посмотрела на окна, увидела, что ставни закрыты. Подошла к двери, подергала обеими руками, ключ в замке был повернут. Она сказала себе: «Я его позову». Позвала, ей не ответили. Позвала во второй раз, ей по-прежнему не отвечали. Она была не нужна. Она прошла по деревне, все были по домам. Те несколько человек, которых она застала на улице и к которым хотела подойти, ускоряли шаг. Здесь она тоже никому не была нужна. Был слышен скрип последних задвигающихся засовов. Она подумала о потухшем очаге, о пустой корзинке для хлеба, она больше не колебалась. Она пустилась в путь. Прошла вдоль карьера. Затем начался сосновый лес. Но она решительно шла по снегу. Она думала: «Буду идти, пока смогу. А когда не смогу, значит там это и случится». Было уже совсем темно, она задевала стволы деревьев. Поскальзывалась, иногда чуть не падая, но не все ли равно, упаду я или нет, иду прямо или петляю, иду быстро или медленно? К тому месту куда я иду, ведет любая дорога. Любая дорога, что ведет туда, хороша. Ее охватило почти полное безразличие. Но все-таки одна вещь ее еще занимала: «Зачем он меня излечил? Зачем это было нужно?» И повторяла: «Господи Боже, зачем он меня излечил?» И так шла еще долго.

Но склон становился все круче, снег все глубже, ночь все темнее, холод все сильнее. Ноги порой не слушались, мысли путались, ей казалось, она миновала лес, но она не могла понять, где очутилась. Сделала один неуверенный шаг, другой. Справа был откос. Она сказала себе: «Лучше уж здесь!»

Ей оставалось лишь идти вдоль откоса, она почувствовала под ногами что-то мягкое, рыхлое. Поджала колени, обхватила себя руками, втянула голову.

Снег шел все сильнее и сильнее.

*

Начались болезни и у людей. Болезни кожи. Люди чесались и не могли остановиться, пока не расчесывали себя до крови. Появлялись черные язвы, которые постепенно охватывали лоб, щеки, губы, подбородок. Казалось, надели маску, словно начался карнавал.

Такое творилось чаще всего со взрослыми; детские тела сводила судорога. Даже те дети, которые до сих пор были здоровее и лучше питались (особенно они), бились в припадках, а после скрючивались, спина и ноги выгибались дугой, руки выворачивало наружу ладонями.

Они не переставая кричали, крики их мешались с доносящимся из хлевов коровьим мычанием, людскими стонами, блеянием, хрюканьем, люди избегали друг друга, испытывая к остальным такое же отвращение, какое вызывали у них сами.

Они понимали, что жизнь скоро станет попросту невозможна. Они пытались ходить за помощью в соседние деревни, но слух, что у них царят дурные болезни, распространился по всей округе, никто не хотел к ним идти, никто не хотел даже принять кого-либо из них у себя.

Оставалось только одно средство, и это была помощь свыше. Они собрались все обсудить. Они не осмеливались больше смотреть друг на друга. У многих головы были закутаны тряпками, и поскольку хворь уже охватывала и руки, они прятали их в рукавах.

Они решили вернуться к кюре, хотя его давно никто не видел, и казалось, его совсем не заботит, что творится в деревне.

Они дождались вечера. На этот раз их было пятеро или шестеро, включая большого Комюнье, а также самого старого жителя коммуны, старичка по имени Жан-Пьер, известного своей жалостливостью.

Они сделали крюк, чтобы не идти мимо харчевни. Постучали, им никто не ответил, постучали снова. Послышался шум, будто двигали мебель, внутри отворилась и затворилась дверь, и лишь потом открылась входная дверь.

— Что ж, — сказал кюре, — сегодня вас много. — Он громко рассмеялся. — Заходите. Я знаю, что привело вас, но вы пришли слишком поздно. Теперь надо ждать, когда кара будет исполнена. Против кары ничего не предпримешь…

Он снова засмеялся. Они вошли. В комнате было слишком темно, чтобы что-то разглядеть. Им стало дурно и долгое время они молчали.

Комюнье в качестве главы заговорил первый:

— Месье кюре, вот мы. Мы снова пришли. Но теперь мы в такой ситуации… Человек этот нас больше не отпускает…

— Какой человек? — Продолжать кюре не стал, растерявшись.

К счастью для него, раздался третий голос, чуть дрожащий детский голосок, это был старик Жан-Пьер:

— Ах, месье кюре, несчастье все в том, что никто не знает, кто это такой. Если б мы знали, ничего бы не было… Но мы не теряем веры. Вот почему мы и пришли, месье кюре, если бы вы могли, мы б обратились с молитвой к Богу. Может, Он нас услышит, если мы помолимся вместе. Когда поодиночке, Он не слышит.

Все закачали головами.

Кюре ходил из угла в угол, в темноте его почти не было видно, лишь вырисовывался черный высокий силуэт, который то приближался, то отдалялся.

Вдруг снова послышался его голос:

— Вначале исправьте содеянное, говорю я вам, — произносил он это очень громко, почти кричал, — это, думаю, больше обрадует Господа. Было бы слишком просто, если бы после нанесенных Ему оскорблений оказалось достаточно лишь достать хоругви… Оставьте их там, где они есть, говорю я вам, и покайтесь!

То ли голос его был слишком жестким, то ли слова звучали как-то наигранно, но они чувствовали себя все скованнее. Может, несмотря ни на что, кюре был прав. Однако, поскольку, как они думали, это была единственная оставшаяся возможность избавления, они упорствовали в своем желании, настаивали на нем и не двигались с мест. Старый Жан-Пьер вновь завел:

— Пожалуйста, месье кюре, пожалуйста, лишь вы можете…

Все поддержали его, все зарядили:

— Пожалуйста… Пожалуйста!..

Кюре сел за стол. Им показалось, он в темноте обхватил голову.

И переменившимся голосом, совсем низким, дрожащим, сказал:

— Вы правы, это моя работа, надо исполнить ее до конца…

Люди столь сильно страдали, что время до воскресенья тянулось невероятно долго. Казалось, дни стали длиннее втрое, а каждая минута приносила новую боль. Они ждали, когда пройдут бесконечные часы и хотели подогнать их, как подгоняют стадо, когда животные мешкают, одно тянет шею попить из ведра, другое вырывает клочок травы, третье без всякой причины встает, тогда их хлопают палкой. Увы, время оплеухами не поторопишь!

Мысль о крестном ходе придала им мужества: «Может быть? — Говорили они себе. — Кто знает?» И все, кто мог, пришли, церковь была заполнена на три четверти. Поодиночке или группками они пробирались по ночным улочкам, вытянув руки и шаря во тьме, словно в куче сажи. К счастью, над крышами высилась колокольня, поднимавшая ввысь крест. В мутном небе это была лишь тень, и все же глаза ее различали, чтобы отыскать дорогу. То здесь, то там за дверями слышалось сиплое дыхание животного или доносились крики больного ребенка, или хрип умирающего, — нигде и ни в какой час дня или ночи не дано нам забыть о том, что с нами стряслось, об обстоятельствах, в которых мы очутились. Они, как могли, спешили и вскоре со шлись все вместе в церкви, в то время как за высокими разлинованными на квадраты окнами задвигалось что-то серое, похожее на клочья паутины. Вначале служили мессу. Были орган, песнопения, колокольчик. Высокие стены служили им зримой защитой, к которой добавлялась еще одна, более действенная, хоть и не видимая глазами. Но сердца от нее укрепились, вновь обрели уверенность, и когда были произнесены последние слова и прозвучало последнее песнопение, когда настал момент и все начали выходить на улицу, они чувствовали себя преисполненными решимости.

Было решено, что зазвонят во все колокола. Этьен, сын Этьена и внук Этьена, занял место на колокольне. В этот день он был не один. К колоколам, в которые он звонил обычно, должна была присоединиться большая Мария Магдалина, которой требовалось три человека, поскольку была она крупной и не всякий мог с нею справиться. Вначале прозвонил ясный и чистый голос, серебристый звон, устремившийся в небесную вышину и паривший там, словно жаворонок. Все увидели, как человек в стихаре выносит крест. Это были люди в белых одеждах[5], так их зовут. Затем появились женщины и девушки в белых одеждах. Крест слегка наклонился, дверь была низкой, но вот он уже поднялся вверх. Трепетавший в небе звук будто разлетелся в стороны, как поспевшие семена, и хлынуло множество других нот, они струились вокруг повсюду, обсыпая потоки воздуха, приближаясь и удаляясь, несясь сверху вниз и в разные стороны. Несшие крест завернули за угол кладбища. Позади шли женщины в белых одеждах. За женщинами четыре девушки, тоже в белом, несли восковую фигуру Девы Марии в шелковом одеянии. Еще дальше начали появляться мужчины. Дала знать о себе с колокольни Мария Магдалина. Казалось, звуки небольших колоколов метнулись прочь, бросились врассыпную, а над ними, лишь изредка взмахивая крылами, реял иной звук, великий звук, напоминающий птиц больших и спокойных, летающих в самой вышине.

Они вступили на склон Голгофы. По бокам росла захудалая травка, восходили каменистые ярусы. Огибая, дорога шла от одного к другому. В теплое время года здесь все серое и зеленое, но в этот день виднелось лишь белое да черное. Черным был небольшой еловый лесок, кольцом обрамлявший гору посередине, далее была вершина горы, и на ней — ничего, кроме креста, туда-то и нужно было добраться. И все это время слышались удары Марии Магдалины. Все это время висели в воздухе, словно былинки, ноты колоколов меньших. Но еще слышалось песнопение тех, что поднимались к распятию, вначале тихое, затем все более уверенное. Просьбы, призывы, мольбы. Или не триста нас человек? Нас должны услышать. Так они говорили себе, все поднимаясь. Виднелся полотняный навес, под которым продвигался вперед кюре, далее следовали мужчины в белых одеждах, женщины, читавшие раскрытую в руках книгу, люди, державшие за руку детей, древние старики, старухи, немощные, больные и те, кто едва мог ходить, и те, у кого была забинтована голова, и те, что прятали руки. Пришли все, кто мог, нам не за что устыдиться пред Богом, даже за наши хвори. Все это происходило на очень большом пространстве, процессия шла по петляющей дороге от одного поворота к другому, она поднималась все выше и выше, пение постепенно удалялось. Там и тут лежал лед, и шедшие с крестом во главе, казалось, на мгновение остановились. Но вот снова воспряли, продолжая путь. И все ведомые шли за крестом. Сила не позади нас, но впереди. Нужно смотреть вперед, а не оглядываться назад. Все впереди, выше нас. Шаг за шагом, ярус за ярусом. И вот показалось большое яркое солнце.

Им оставалось лишь следовать движению, они шли ликуя. Последний поворот был скоро преодолен, лесок остался позади, крест, который они несли над собой, оказался возле креста, стоявшего на горе, у подножья которого разместился навес, и все пришедшие образовали вокруг него кольцо.

Они были теперь одни с Богом. Они поднялись так высоко, что самые большие горы на горизонте, казалось, осели, все окрест потонуло. Деревня позади едва различалась, настолько придвинулись к земле бедные маленькие крыши. А впереди, там, где разверзлось ущелье, была бездонная глубина, заполненная лишь туманной ночью. Но тем шире простиралось бесконечное небо, заполнившее пространство, и не было больше ничего, лишь Бог и Сын Его, и Святой Дух, и святые, святые, которые были когда-то людьми, и так они нас лучше поймут.

Ибо истинно, что мы грешили, но кто не грешил? Вспоминая все, что выстрадали, они расчувствовались. Они опустились на колени, над ними возвышались оба креста, статуя Богородицы, хоругви, небо было сверху, и небо снизу. И долго, вместе с возглашавшим священником, вслух или же про себя, в своих сердцах, сложив у груди руки, склонив головы, скрестив пальцы, сдвинув колени на твердой каменистой земле, долго они вместе молились. Конечно же, их услышат. Мы могли забыть о Тебе, Господи, но Ты нам напомнил! Мы понимаем, почему десница Твоя опустилась на нас с такой тяжестью! Мы это заслужили. Благодарим Тебя, Боже, что Ты дал нам воспомнить о почитании святого Твоего имени! Вдалеке по-прежнему звонили колокола, песнопение продолжалось, они поднялись с колен и начали спускаться по дороге, которой шли на гору. Они не узнавали себя. Они без опасений глядели на вырисовывающуюся деревню, словно та тоже опускалась на колени. Там наш общий враг, он больше не осмелится нам вредить. И чем ближе подходили они к деревне, тем больше взгляды их странным образом обращались к харчевне, находившейся в противоположной стороне площади, которую им следовало пересечь. Прежде они должны были миновать кладбище. Там они могли видеть, сколько вырыто новых могил: в снегу одна возле другой, словно идущие чередой волны. Увы! Они слишком хорошо знали: сколько занято новых мест здесь, столько же теперь мест опустело в домах, у очага, в постелях, вокруг обеденного стола, столько же не хватает теперь рук, хотя все так в них нуждались. Что ж поделать? Надо преодолеть и это. Они направлялись дальше, вышли с кладбища, обошли церковь.

Дойдя до этого места, они едва могли сдержать крик радости или, скорее, их песнопение стало таким криком, пока они по-прежнему продвигались вперед, неся впереди крест, за ним статую Богородицы, затем хоругви с навесом.

Все было так, как они думали. Площадь была пустынной, харчевня стояла закрытой. Оконные занавески были задернуты, дым из трубы не шел, можно было сказать, что это давно брошенный всеми дом…

Человеку надо было лишь распахнуть дверь.

Ему достаточно было лишь отодвинуть щеколду, и плоть, сверкавшая в золоте под маленьким круглым стеклышком[6], выпала из рук, переставших слушаться.

Сразу же после упали навес, крест, хоругви, статуя Богоматери в шелковом одеянии.

Небо почернело, и голуби, сорвавшись с колокольни, устремились к долине.

Начались наводнения, пошли лавины. Весна настала слишком скоро, наступила до времени, повсюду таял снег, явилось горе всеобщего разрушения. Разливы, размывы, обвалы. Если бы вы поднялись на церковную башню, то увидели бы ужасающую картину. Вместо зеленого в это время года одеяния и видневшихся тут и там картин с садовыми скамеечками вдоль склонов, крокусами, анемонами, словно глазурью покрывавшими пейзажи, повсюду лежал гравий, землю развезло, она вся была выворочена. Что за плуг ее бороздил? Плотины рухнули, вода из пруда вытекла, виднелось лишь илистое дно, растрескавшееся, как старая фаянсовая тарелка. Но более поразительным среди этого уныния было отсутствие всякой живой твари: даже кошка не промелькнет под дверь риги, не видно ни одной курицы, опустившей голову со свесившимся на глаз гребешком. И когда яркий свет вновь засиял теплыми лучами апрельского солнца, когда обычно на кустах показываются первые почки, он лишь подчеркивал ужас вокруг. Безлюдье. Какое это было безлюдье, какое опустошение! Не только на улицах, но и в полях, обычно столь оживленных в эту пору, пору посева, починки оград, первых всходов, когда надо боронить землю, окучивать молодые ростки, и девушки идут собирать букеты, а влюбленные воскресными вечерами отправляются на прогулку. Обычно все приходит в движение и на склонах: идешь и думаешь, что один, но вот кто-то показывается из-за забора; углубишься в лес, и тут появляется идущий навстречу человек с повозкой, в которую впряг корову. Но в этом году — никого нет, нигде и никого. Там, на равнине, справа и слева, и прямо напротив по ту сторону гор человек продолжал быть человеком, но здесь, чем ближе к деревне, тем больше растет одиночество. Перегороженные дороги, изрытые ямами луга, поваленные леса с ясностью обозначали взору границы, за которые никто не осмеливался зайти. И границы эти были границами коммуны, и висело над ней проклятье, и распространился слух, что там свирепствует мор, и напрасно отправляли посланцев испросить помощи, им отвечали: «Больше ни шага, иначе стреляем!» Все были пленниками в деревне, за исключением кюре, который после процессии куда-то пропал.

И была полная тишина, разве что слышались крики воронов и хищных птиц — только они остались, прочие были съедены — да иногда странный хохот, песни и плясовые, особенно ночью.

В харчевне веселились вовсю, их там было уже около дюжины или больше. Еды и питья хватало вдоволь, были у них золото и женщины. Если бочка пустела, Человеку достаточно было лишь ее коснуться: бочка снова оказывалась полной. Из дымохода достали прекрасный окорок, там остался лишь пустой крюк: Человек подходит, протягивает руку, и окорок становится еще больше. А золото — предположим, вы его попросили, хотя оно вам вовсе не нужно, у вас и так все есть ни за что, ни про что, но вы все же просите, тогда Человек говорит: «Загляни в кошелек!», и кошелек полон монет. Хороша жизнь с нами. Человек, которого вначале звали Браншю, а теперь Хозяином, — и в самом деле хозяин. Он из ничего сделает что угодно, как Бог. Он дает все, что нам нужно, даже больше. Что до женщин, которые дарят нам радость, то у нас — самые красивые во всей деревне.

*

В деревне бьются со смертью. Мужчина, женщина и дети лежат в одной кровати. Зачем вставать? Это значило бы понапрасну тратить то малое количество сил, что осталось. Нужно беречь их как можно дольше. Мы не знаем, чем скоро будем питаться. Как жалко, ведь урожай в прошлом году был на редкость хороший, все так радовались, думая о таком количестве новой муки: сено гниет, мука киснет в ларе. Все или почти все животные пали.

— Катрин, — это Тронше, самый богатый владелец коммуны, — Катрин, сколько у нас на счету в банке?

— Пятьдесят тысяч франков.

— И поди скажи, что, коли будет так продолжаться, помрем с голода!

Он смотрел на жену, лежавшую рядом под одеялом. Она еле двигалась, вся серая, на губах — улыбка сумасшедшей. Пятьдесят тысяч франков, а на что те годятся? Все равно, что бахвалиться кучей щебня!

Старого Жан-Пьера, сидевшего на кухне перед маленьким огоньком, горевшим на кучке мусора, звала жена.

— Что такое?

— Думаешь, долго еще это будет продолжаться?

— Никто не знает…

Ненадолго оба умолкли, затем:

— Жан-Пьер, почему ты больше ничего не говоришь? Мне ведь страшно, я мучаюсь.

— Зачем? Нужно верить! — Ему нравилось говорить это слово.

И жена начинала рыдать, не так высоко ставила она свою веру; а Тот, в которого она верила, существовала ли она для Него?

Слезы были повсюду. Вот жена Кленша, которую он бросил с пятью детьми. Никогда еще он ее так не бил. Но увидев, что он открывает дверь, говоря ей: «К счастью, там, куда я иду, обращаться со мной будут лучше!» — она обо всем позабыла. Обо всем, лишь бы он не уходил! Он смеялся: «Ах, ну да, ты ревнуешь! Тем лучше, будет тебе уроком. Подыхайте тут с голода! Там, куда я иду, мяса сколько угодно…» Она, ползая на коленях: «О, умоляю тебя, пожалуйста, только не туда… куда угодно, только не туда, пожалуйста, Кленш!» Все было напрасно. Она осталась одна с пятью детьми. Самый маленький, которому было всего два года, как раз проснулся. Она села на кровати (с которой больше не сходила, положив рядом детей, чтобы попытаться согреть их, у нее уже не было дров): «Мой маленький что с тобой?» — и она прижала его к груди, а малыш: «Ам-ам!» Она поднялась и на ощупь, — керосин давно кончился, — пошла открыть кухонный шкаф. Там оставалось полмешка испорченной муки, которую она разводила в воде, делая кашицу, но малыш больше ее не ел. Она положила немного в чашку и вернулась. Малыш отказался пробовать, он плакал. Остальные дети, проснувшись в кровати, тоже просили хлеба, она спросила себя: «Что мне делать? Пойти и продать себя, как муж?» И сразу же ответила: «Нет, пусть лучше они умрут! Я скажу им, чтобы они ко мне прижались, буду держать их руки, буду дышать им в лицо. Господи, если бы только они могли тихо уйти прежде меня, я бы лежала, дожидаясь смерти, меж ними, мертвыми…» Так она говорила себе, а через несколько домов от нее жил Батист, охотник, у которого гноился большой палец, болезнь дошла до плеча, он гнил заживо. На животе появились зеленые пятна, но он смеялся: «Видит Бог, я был уверен, от чего помру, ан нет, от другого! Тем хуже гангрене, ежели голод вершит дело быстрее! Ей стоило поторопиться!» Так было в его доме. Подобных домов насчитывалось с сотню. Люди ползали на карачках, многие уже не могли стоять, рты были раззявлены, как у животных, слюна стекала по подбородку, были такие, что грызли доски, перемалывали дерево в опилки, чтобы хоть как-то прокормиться. Истребили кошек, собак, даже мышей, вскоре не осталось вообще никаких животных. Напасти сыпались одна за другой, болезни умножали насилие. Пагубные язвы у взрослых, перекрученные тела у детей: не было дома, в котором не лежал бы покойник, люди более не осмеливались выходить их закапывать. Наш любимый отец лежит в кухонном углу на голой земле, все, что мы могли для него сделать — положить подушку под голову, и если мы идем мимо, то отворачиваемся. Маленькому Жюльену не было и двух лет, гроб сделали из сундука. Отец взял банку краски и принялся красить гроб в синий. Может, так он пытался себя обмануть, но было ясно, что, если все продолжится, вскоре он последует за сыном, и для него, скорее всего, никто не сколотит досок. Не на что больше надеяться, разве что сдохнуть в углу, как крыса.

Из харчевни по-прежнему доносилась музыка и слышались взрывы хохота. Были такие, что веселились. А кто помешает к ним присоединиться? Дождавшись, когда придет ночь, — несмотря ни на что их снедал стыд, — многие приоткрывали дверь, проскальзывая наружу. Они направлялись к площади, на которой все было освещено отблесками. Все окна харчевни светились, как прорези абажура. Припав к стене за углом, откуда они лишь высовывали голову, они простирали взгляды и руки туда с жадностью. Они видели столы, где стояло вино, сидящих за столами мужчин и женщин. Всякий раз, как открывалась дверь, веяло жаром, доносились запахи мяса и всевозможных вкусных вещей. Они цеплялись за камни, упиваясь запахами. И вскоре не могли сдерживаться. Их хватало за плечи, толкало в спину. Они входили, подымали руки, валились под стол.

Тогда вопили: «Еще один!» Но они ничего не видели, ничего не слышали. Они могли распознать только, что им принесли еду, а делали это незамедлительно. И они набрасывались на еду, как пес, что не ел трое суток.

*

В ту ночь в харчевне было большое празднество. Они пили, им хотелось плясать, зал оказался слишком маленьким, так много их стало. Один из парней по имени Лавр достал губную гармошку, и зазвучала плясовая. И когда сошлись в пары, все заметили, что постоянно ударяются о столы.

Никто уже не знал, который час, стояла глубокая ночь. Они вели себя, словно тати, днем спали, ночью гуляли. Превратили ночь в день. Поднявшаяся луна заменяла им солнце. Когда луны не было, единственным светом, что они еще признавали, был искусственный свет ламп. Радость у нас такого сорта, что мы можем ее испытать, лишь когда опускается мрак, будто занавес, отделяющий нас от мира. Мы живем наперекор миру, делаем все наоборот. Они видели, что все дозволено, но из дозволенного более всего им нравилось то, чего не водилось прежде, что было нельзя. И так, выпив и закусив (а они испытывали удовольствие от еды только тогда, когда продолжали есть, уже утолив голод, испытывали удовольствие от питья только, когда продолжали пить, уже утолив жажду), они подумали развлечься еще как-нибудь.

Кому-то пришла мысль: «А что если пойти в церковь?» Отличная мысль! Они удивились, как раньше она им не приходила. Там им хотя бы будет удобно, а еще где-то в глубине они чувствовали, что позабавиться там можно похлеще, чем где бы то ни было.

Оставалось просто пересечь площадь. Во тьме было лишь видно, что двери настежь распахнуты, они входили, толкая друг друга. Девушки, когда кто-нибудь щипал их, взвизгивали. Кто-спросил:

— А как сделать, чтобы стало светло?

— Черт подери! Надо зажечь свечи!

Один из парней забрался на престол. Они пришли с фонарем и подняли его, осветив алтарь. Дарохранительница валялась на полу, сосуд для причастия тоже.

Это их подхлестнуло. Забравшийся на алтарь парень достал из кармана спички, потер о штаны. На верхушке воскового стержня, покрытого золотыми украшениями, замерцал первый огонек, вскоре огни замерцали во всех подсвечниках. Они хотели зажечь огонь в неугасимой лампадке, символизирующей вечно присутствующий среди нас Святой Дух. Лампадка висела на цепочке, что спускалась с высоты свода, но что бы они ни делали, огонь в лампадке не загорался, хотя и было в ней много масла. Они разбили ее об пол.

— Отлично! — прокричал Крибле.

Он стоял, прислонившись к колонне.

— Я только смотрю. Тот, кто произвел меня на свет — я не знаю, кто это, — одному сказал: «Ты будешь садовником!», другому: «Ты будешь императором!», третьему: «Ты будешь нищим!», когда же подошла моя очередь, он не знал, что сказать, он сказал: «Ты будешь Крибле! Другие будут делать, ты будешь смотреть!» А чтобы я не скучал, он дал мне бутылку…

Послышался звук, будто из фонтана вытекает вода. Все уже принялись танцевать. Стулья свалили в кучу в одном из приделов. Все шло гладко, только губная гармошка Лавра звучала недостаточно громко. Это один из карманных инструментов, которые хороши, чтобы закружилась по кухне пара или же две (зимними вечерами, воскресными, в дни праздника, когда парни и девушки утайкой встречаются), а в большом нефе ее было почти не слышно. Увидели, как Жантизон проскользнул за дверь. Все кричали: «Давай громче!» Лавр отвечал: «У меня скоро щеки лопнут!» Все пожимали плечами, плясать перестали. Жантизон вернулся. Последовали аплодисменты. Он был не один. «Браво! — Кричали. — Он сходил за папашей Крё, молодец!» Жантизон держал под руку маленького старичка. «Я сказал: „Берите аккордеон, я отведу вас к друзьям, так что уж постарайтесь!"» И все захохотали, папаша Крё был слепым и не знал, куда его привели. Казалось, он счастлив. Он начал потешно трясти головой, губы, растянувшиеся в улыбке, обнажали похожие на детские, розоватые десны. Он говорил: «Уж я постараюсь! Меня и просить не стоит. Видите, какой я веселый… Будет хорошо, все вновь пустятся в пляс!» Его обступили, а он даже не подозревал, какая это толпа, думая, что находится где-нибудь на сеновале или в одном из деревенских домов, как было всегда, когда за ним приходили (давая пятьдесят сантимов). Все увидели, как он берет аккордеон, где медные клавиши, а меж ними растягивается красивый мех из зеленой кожи: раз! — аккорд, раз! — аккорд! «Все готовы?» Забавно улыбаясь, сам весь сложившийся в гармошку, в старой шапочке из кроличьей шкурки, он проговорил: «Как приятно, так давно не играл!»

Его усадили возле колонны, принесли выпить. Вертя головой, он опустил ее к инструменту, старые худые пальцы задвигались столь быстро, что за ними едва можно было поспеть взглядом. Он качал головой и отбивал такт ногой. И то тихонько, то во весь рот улыбался в зависимости от сложности пассажа, но красивый мех из складчатой кожи, то растягиваясь, то сжимаясь или извиваясь, не замирал ни на мгновение.

Все закружились. Женщин было почти столько же, сколько мужчин, они танцевали, прижавшись друг к другу. Они раскраснелись, им тяжело было дышать. Неизвестно, почему их разбирал такой смех. Это уже не были наши старые, добрые, спокойные танцы, когда в конце мелодии или очутившись в темном уголке пытаешься похитить у танцевавшей с тобой девушки поцелуй, а она отбивается. Они танцевали, обнявшись столь тесно, что казалось, никогда не отойдут друг от друга. Они вертелись, словно от боли. А старый Крё все играл, по-прежнему улыбаясь. Едва доиграв мелодию (и залпом выпив стакан), он сразу же начинал следующую, — польки, мазурки, вальсы, — будто вихрь несется и ноги сплетаются, словно на ветру ветки. Были танцы, когда ходят по парам, держась за руки, такие танцы особого успеха не имели, тогда кричали: «Давай другою!», и порой падала свечка. Порой в церковь через разбитые стекла проникал порыв ветра, пламя свечей кренилось. И с той стороны, куда наклонялось пламя, скатывалась восковая слеза. Но будем кричать и смеяться! Пусть даже охрипнем, какая разница, ведь нам хорошо!

— Эй, Фелиси, ты идешь? Я жду тебя уже четверть часа!

— Иду, Луи, закружишь меня до упаду?

«Сорву воротник, мне так жарко!», «Ну, а я сниму пиджак!», «Я сброшу жилетку!» Они смеялись, некоторые, внезапно остановившись, распахнув руки, хохотали, и никто уже не знал, то ли это смех, то ли рыдания.

Но это потому, что мы, наконец, счастливы. Мы были рабами, и обрели свободу. Мы словно птенцы, разбившие скорлупу, все дозволено. Фелиси, что мне мешает сжать тебя в объятиях перед всеми, а ведь раньше я не осмеливался заговорить с тобой из страха, что кто-то заметит. Что мешает схватить стул за ножку и швырнуть в окно? Им хотелось разрушать, они столько бесились, что валились на землю без сил. Другие падали на стулья, руками держась за грудь, раскрыв рот, будто при смерти. Но возобновлялось движение, и они были увлечены им, они целовались, терлись друг о друга, жались друг к другу, и тек с них пот, они кричали: «Пить! Пить!» Прикатили бочку. Они прокатили ее через всю церковь, перевернули исповедальню, поставили на нее бочку, все подошли, приставили ящик. Это особая радость, когда испытываешь сильную жажду и уже не можешь стоять на ногах от усталости, напиться молодого вина. Чокаясь, они встали кругом возле бочки, каждый со стаканом в руке. Привели и старого Крё, который уже порядком набрался, но заскучал без аккордеона. Он сказал: «Вы закончили? Я сыграю еще одну, это будет самая красивая!» Пошли за ним, никто больше не чувствовал усталости. И вот, когда все вернулись к алтарю, где все еще горели, порядком уменьшившись, свечи, толстая девушка с раскрасневшимися щеками, Люси, принялась смеяться и, стоя руки в боки, говорила: «Как все же тоскливо, одно и то же! Я перетанцевала уже со всеми парнями. Все они меня уже целовали! И что, все заново?..» Она смеялась. Это была хорошая девушка, веселая и отзывчивая, правда, любила развлечься. Она шла туда, куда звало ее тело, и делала то, что тело ей говорило делать, и ни о чем не задумывалась. Она пришла в харчевню одной из первых. Одни люди на своем месте, другие нет. Но чем дальше заходишь, тем больше требуешь, и радости, которые уже испробованы, перестают быть радостями, так что теперь она посреди веселья зевала. Все повторяется, что ж поделать? Снова, желая ее, подходили парни, но она их отталкивала: «Нет, только не ты!.. И не ты!..» Со сверкающими глазами, вся красная, растрепанная, она подняла руки, затем медленно опустила, проведя ладонями по телу, под разорванной блузой вздымалась грудь. Крё вновь принялся за дело, снова образовалось кольцо, несколько пар уже кружилось. Вдруг кто-то прокричал:

— А знаешь что, Люси? Раз уж мы тебе не подходим…

Он указал на что-то. То, что он предлагал, казалось таким простым. Не правда ли? Такой необычной девушке как раз подойдет, к тому же это что-то новое, и танцор новый, они закричали: «Ну как, хочешь?» Она протянула руки. Началась страшная толкотня. Речь шла о висевшем на стене распятии. Весь желтый, местами в красных потеках, со склоненной на плечо головой, впалым животом и выступающими ребрами, Он раскрывал на кресте руки, им надо было лишь спустить Его и снять с креста. Они стали дергать Его за руки и за ноги, где были вбиты гвозди, сначала поддались ноги, затем руки. Они поставили фигуру стоймя. Люси подошла. Они спросили: «Подойдет?» Она кивнула. Но в то же самое время, будто стыдясь, загородилась оголенной рукой, как делают, когда любят и испытывают желание, но еще не осмеливаются. Они закричали Крё: «Сыграешь свою лучшую?» Крё ничего не ответил, но звонкие ноты из-под пальцев впервые неслись с такой силой, в таком количестве.

Настал день, но его прихода они не заметили. Вдруг стало светло. Они остановились. И посмотрели все в одну сторону. Смотрели они на Люси, простершуюся на земле всем телом, поверх нее лежало распятие.

Напрасно старалась она подняться, то ли давивший на нее вес был слишком велик, то ли ноги ее больше не держали, но с каждой попыткой встать что-то толкало ее назад, и, широко раскрыв рот, показывая все зубы, она смеялась, уже не переставая.

Им надо было ее высвободить, они сами едва стояли на ногах, однако ее унесли. Свет гнал их прочь. Он проникал отовсюду. В церкви было разбито все, что можно было разбить. По картинам, где изображены сцены крестного пути и святые, ходили ногами. Местами кучи осколков возвышались до колен. Лишь стены еще держались, правда, в восточной стене виднелась большая трещина. И повсюду глазам представали следы празднества: бочка, у которой вышибли дно, валялась пустая, ноги скользили по винным лужам.

Они забрали Люси, они несли ее на плечах вместе с распятием. Их плечи и поднятые руки стали носилками. Мы и небу, если надо, покажем, что мы за люди; мы делаем все, что нам нравится. Они шли по церкви. В конце виднелся дверной проем. Подошли еще двое или трое, каждый говорил: «Дайте поесть! Я очень хочу есть!» Им отвечали: «Идите в харчевню!» И вышли они на улицу со своей двойной ношей, бросая вызов белому дню.

Но когда они появились, ничего в небе не изменилось, казалось, им все дозволено.

Казалось, отныне они могут делать все, что придет в голову. В небе и в самом деле ничего не менялось, ничего не менялось и на земле, где все было мертво.

Великая тишина, ничего кроме тишины. Свет был, словно просеянная зола. Ничего, разве что показался Человек, и Человек спросил:

— Все хорошо?

Человек сказал:

— Вижу, что все хорошо.

И, засмеявшись:

— Надо только продолжить.

И они продолжили. И стенания больше не прекращались.

Склонив колени перед распятием, люди день напролет молились, во всяком случае, те, которые еще могли, и хотя в прошлый раз так и не получили помощи, все же с упорством просили о ней, помощь эта была единственной, на которую они могли рассчитывать. Они только тем и занимались, что молились, день напролет. «Может, — думали они, — действеннее, если каждый будет просить за себя о том, о чем мы просили все вместе; может, молитву проще услышать, если я один ее прочитаю?» Вот почему достали все четки и перебирали их исхудавшими пальцами.

Усерднее всех молился старый Жан-Пьер, встав на колени у кровати, в изголовье картинка с изображением ветки самшита и оловянной кропильницы.

Он стоял там с самого утра и до вечера, а порой и всю ночь, сложив руки, читая все молитвы, которые знал, когда же они заканчивались, он повторял. Жена просила пить, он даже не слышал. Она не могла двигаться, уже на пороге смерти. Звала его, хрипя и ногтями скребя простынь. Однако он оставался глух ко всему, за исключением слов, что напрасно срывались у него с губ. Она умерла два или три дня спустя, он не заметил. Он усердствовал, говоря себе: «Поможет лишь истовая молитва!» Остальные делали так же, в каморках, где бродил спертый воздух, все, кроме Жозефа, который оставался без движения, думая: «Какая теперь разница?» Никто не знал, каким образом он все еще держится, но держался он не лучше остальных. И все с каждым днем становились еще несчастнее и каждый день падали еще ниже, также говорил и лоточник, явившийся из ущелий и собиравшийся обойти с товаром деревню:

— К счастью, я вовремя остановился. Это уже не деревня, а кладбище, где полно воронов и другой птицы, что кормится гнилым мясом. Будьте осторожны, чтобы беда не пришла и к вам.

Люди были осторожны. Больше никто не приходил. Люди думали: «Может, они там все умерли».

Однако умерли не все. Творилось нечто хуже. Они все больше слабели. Вначале приходили в харчевню поодиночке, теперь шли группами. Так солнце трудится над сугробом во всей его массе, обрушивая изнутри, также действовал на них и соблазн, их одолевали разные мысли, и мысли эти менялись местами с привычными. Вначале они говорили себе: «Нужно быть верными закону, даже если он будет стоить нам жизни». Теперь же они говорили: «Может быть, жизнь ценнее». Было ясно, что пора выбирать. Напрасно думали они о душе, тело заявляло о себе куда громче. Они вспоминали о своем шествии, думали: «Может, Бог нас оставил?» и падали духом прежде, чем вознести молитвы. Но если Бог их оставил, разве не было бы лучше, если бы у них появился другой защитник, иначе они совсем одни, иначе они обречены на страшную смерть. Такие мысли были у каждого. Скупой спрашивал себя, на что ему золото. Ленивый говорил себе, что ему никогда не надо будет работать. Любившие наслаждения все сильнее терзались, что так долго были их лишены. Чревоугоднику виделось мясо, пьяница чувствовал запах вина, те, кого больше прельщала плоть, мычали от вожделения, будто завидевшая траву корова. Многие испытывали гнев, кощунственно обвиняя во всем вышний престол, понемногу везде назревал мятеж. Объявились Новые хвори, на шее росли черные шишки, которые начинали гноиться. Умерших становилось все больше, все больше было непогребенных покойников, все меньше муки в ларях.

Слышались голоса, это были те из харчевни, они распевали, спускаясь по улицам. Они колотили в двери, кричали: «Эй, там! Еще не решились? Вам что, нравится вот так подыхать? Достаточно лишь пойти с нами, чтобы стать такими счастливыми, какими и в прежней жизни никогда не были! От вас почти ничего не требуется, лишь перекреститься наоборот. Идите, Хозяин вам скажет: „Сделайте так!", вы сделаете. И вот вы уже порозовели и разжирели, как мы!»

Они и правда хорошо выглядели. Чуть отодвигали занавески: они были тут — мужчины, женщины, хорошо одетые, с округлыми формами, с толстыми губами, светящимися глазами, живым взором, они стучали в дверь и чаще всего она оставалась закрытой, но порой отворялась.

— Браво, — кричали они, — еще один! — И уводили с собой вновь прибывшего.

Амели услышала, что ее зовут. Это были те, с кем прежде она танцевала. Они знали, где она живет.

— Эй, Амели! Ты совсем нас позабыла? Почему ты больше нас не желаешь? Знаешь, теперь можно все, что захочешь. Все не так, как прежде. Давай, решайся, хватит дуться!..

Лежа на полу, она подняла голову и, опершись локтями, слушала. Отец и мать были в спальне. Отец лежал без сознания и едва дышал, мать тоже не пошевелилась. Амели попыталась встать, она помнила, что с тем, кто ее звал, она часто кружилась, они гуляли по тропкам в лунном свете, ходили в шале наверху, где воскресными вечерами все танцевали. Она разволновалась. Думала: «Что, если пойти? Он же там был». Еще недолго ее сердце металось, словно раскачивающееся на ветке яблоко, затем она решилась, поднялась на колени. Повернувшись к постели, увидела, что отец лежит без движения, мать, казалось, уснула. Голос снаружи звал. Она сделала усилие, встала на ноги. Повернулась к двери. Но она была женщиной, она не могла устоять и мимоходом взглянула в зеркало. Ей стало страшно при виде синяков под глазами. «Тем хуже, — сказала она себе, — он поймет», и лишь поправила волосы, голос все звал. Она сквозь кухню скользнула к двери, но оказалось, что дверь заперта. И пока она силилась открыть, обеими руками взявшись за большой ключ, заржавевший в замке, раздался крик (и звавший снаружи голос умолк). Крик, прорезавший пространство вокруг, тяжкую тишину комнат, где умирают от голода, крик: «Не ходи! Не ходи!» — он прозвучал вновь, сильнее, и опять: «Не ходи! Не ходи!», затем он стих и послышался шум от идущих по полу босых ног. Она по-прежнему пыталась открыть, ключ не поворачивался. Мать успела подойти.

Она была в одной рубахе, она так исхудала, что кожа на подбородке свисала, как тряпка.

Она взяла дочь за плечи:

— Амели, прошу тебя, ты ведь знаешь, кто тебя там поджидает. Подумай о мучениях, что настанут, когда вокруг будет огонь и сера, те мучения длятся вечно…

Резким движением Амели избавилась от объятий и связь плоти и плоти была разорвана, ключ в замке заскрипел. Мать повалилась на пол, Амели живо отодвинула затвор, чувствуя, что ее держат за ноги. Она повернулась и твердой рукой дважды ударила по лицу матери с разметавшимися седыми волосами, голос снаружи говорил: «Открыли, вот и она… Иди же скорее, моя миленькая. Увидишь, как о тебе будут заботиться…»

Ватага удалялась в сторону харчевни. Другая шла по соседней улице: сын звал мать или муж жену, сестры звали сестер, братья братьев, а теперь выходила целая семья — отец, мать и пятеро детей, но они не смеялись, как остальные, они шли, опустив головы и держась за руки.

Они подошли ближе. Отец тихо заговорил:

— Мы держались, сколько могли, они еще слишком маленькие, чтобы умирать. Делайте с нами, что хотите…

Их, как и других, привели в харчевню, отцу сказали: «Тебе нужно лишь перекреститься наоборот». Он сделал, как ему велели. Так же сделала жена. Потом настал черед детей, которые еще не очень умели креститься.

Какая же была радость, когда им принесли поесть! Им подали вкусный суп, макароны, мясо и всякого рода яства, к которым они не осмеливались притронуться. Шоколадные пирожные, сливочные пирожные, пирожные со звездочками, вырезанными из кожуры фруктов. Вначале они не осмеливались, им говорили: «Давайте!» Они протягивали сразу обе руки, глаза светились от удовольствия.

Как же хорошо наконец выйти из комнат, где воздух такой густой, что застревает во рту. Как хорошо оказаться на солнышке. Как хорошо расположиться с удобствами вокруг большого стола, вместе с людьми, которые выглядят такими счастливыми. Все время подносили бутылки, да и в музыке не было недостатка, играла губная гармошка.

Крибле уселся в углу вместе с Кленшем, они не очень-то ладили.

— Оставь меня в покое, — говорил Кленш, — ты слишком много болтаешь.

Кленшу, когда он выпьет, становилось грустно, Крибле же всегда был весел. Он говорил:

— Меня ничего не связывает. А вот у тебя жена и дети, и это тебя тяготит.

— Были… Теперь я, как ты.

Крибле пожал плечами. Начиналась перебранка, Кленш настаивал, что схож с Крибле, а Крибле считал его ниже себя.

Кленш ударил кулаком по столу:

— Да в конце-то концов, кто ты такой? Что ты такого сделал? Что если и тебя взвесить? Тебя-то что тяготить может? У тебя нет ни су, никакой профессии! Так что видишь, мой дорогой Крибле, нечем тебе гордиться…

Он попытался рассмеяться, но Крибле спокойно — поскольку всегда сохранял спокойствие, — заявил:

— Ты судишь со стороны.

Кленш поднялся, казалось, он собирается накинуться на Крибле.

Но Человек умел сохранять порядок. Человеку достаточно было лишь сделать жест.

И получалось, что люди сошлись здесь ради удовольствия побыть вместе, а снаружи светит яркое солнышко.

Солнышко отражалось в тарелке, золотило дно стакана, где дремали искорки, люди рассказывали друг другу истории.

Они похвалялись тем, чего прежде бы устыдились. А чем прежде хвастались, теперь утаивали.

Я украл у отца, я обманул мать. Молочник разбавлял молоко водой. Лавочник обвешивал. Мельник подсыпал в муку штукатурку.

Они придумывали преступления, которых не совершали, иначе бы над ними смеялись, и кичиться им нравилось.

Тридцать-Сорок тоже был тут, и Тридцать-Сорок пришел со своей историей.

— Ему было десять месяцев. Он улыбался, недавно сосал грудь, одна щека розовая, другая белая. Похож на яблоко. Я подошел, он улыбался. Я засунул его в мешок, мешок из плотной холстины, он закричал. Я прикрыл ему рот. Он начал брыкаться ногами, надо было всего лишь их сжать. Я чувствовал хруст, пора было поторопиться, к тому же, он ведь не мешал мне бежать. И вот дело сделано: плюх в воду! Ведь был еще камень. Вода была прозрачной, я видел, как мешок с ребенком опускается на дно, ко мне же возвращались пятьдесят франков, которые он стоил мне каждый месяц. Разве я был неправ? Стоило же того?

Он залпом осушил стакан, остальные тоже приложились к вину: уж нам-то известно, каков настоящий хмель.

Голубой, зеленый, оранжевый, красный, — вокруг висят лоскутки солнца, подобные спелым фруктам. От тяжести стаканов и бутылок повалился стол, но грохот был заглушен смехом. При таком беспорядке это едва заметно.

Перед харчевней, растянувшись, спали упившиеся и объевшиеся. Удовольствия утомляют. Кто-то лежал на боку, подперев рукой голову; кто-то кверху задом; кто-то надвинув на глаза шапку. Лежала там и пампушка Люси. Она была вся растрепана. Так выглядела площадь перед харчевней, но в нескольких шагах стояла церковь, где все было иначе. На нее было страшно смотреть: сорванная с петель огромная дверь, везде трещины, высокая колокольня накренилась. Но еще страшнее выглядела деревня, являя взору обвалившиеся крыши, размытые улицы и, словно нечистоты, брошенные то там, то здесь, повсюду лежали трупы.

Показалась ватага, спускавшаяся по пологой улице, в ней кричали: «Привели еще троих…» Было видно, что с ними двое мужчин и женщина, те уже не могли идти, их несли.

Как и остальных, их втащили в харчевню, и тот, кто там царствовал, принял их и заставил, как остальных, креститься наоборот. И, поскольку он уже больше не прятался, он спрашивал:

— Вы знаете, кто я? — Он рассмеялся. — Нет больше ни зла, ни добра. Вы должны отречься от небес ради земли.

Но все, кто здесь был, уже отреклись от небес ради земли, а он — он смеялся.

— Нет больше ни зла, ни добра. — Повторял он, и все смеялись вослед, ведь раб подражает хозяину, за исключением сидевшего в отдалении Лота, который уже долго не разговаривал. Он казался чужим тому, что творилось. Он был бледен. Глаза стали больше, борода длиннее и еще чернее.

Человек позвал его:

— А ты, Лот, что думаешь?

Лот поднял голову.

— Как ты думаешь, кто я?

Лот ответил серьезно:

— Я думаю, что ты Христос и являешь себя, как считаешь нужным.

— Мой бедный Лот, ты ошибаешься! Посмотри!

Он подошел к окну, ему надо было лишь поднять руку: явилась черная туча, послышался гром.

— Видишь!

Но Лот, качая головой:

— И все же говорю, ты Христос, тебе повинуются мертвые…

Рассказывают, это случилось, когда она ходила пасти козу (вы же помните малышку Мари Люд, дочь Люда, что переставил межевые камни, а потом сбежал?). В середине зимы они с матерью ушли, изгнанные людской злобой. В середине зимы, когда порошил мелкий снег. Мул вез вьюк. На изгороди сидела большая красноголовая птица. Они долго шли, пока не добрались до маленького домика в другой коммуне. Он стоял очень далеко от деревни, они и не знали, что там стряслось.

Наступила весна. В тот день малышка Мари ходила пасти козу и сидела под лиственницей, которая, казалось, была окружена зеленым паром, росли новые иголочки. Она вязала чулок, спицы выныривали из синей шерсти, словно из воды рыбки.

Рассказывают, что ее позвали. И она, подняв голову, посмотрела вокруг, но никого не увидела, лишь освещенные солнцем луга, а вдалеке большие белые горы.

Но когда она вновь принялась за рукоделие, голос снова позвал.

И она узнала тот голос.

Это был ее отец. Это был Люд, бедный сбежавший Люд. Говорили, что он где-то недалеко, раскаялся и мучается без тех, кого бросил. Он вернулся, терзаемый сожалениями и любовью, спустился в деревню, и поскольку никого дома не нашел, отправился на поиски.

Но напрасно Мари озиралась, она никого не видела. Был только голос, и голос говорил:

— Мари! Мари, ты идешь? Ты здесь очень нужна!..

Голос звучал со стороны деревни. Вот куда нужно идти, думала она, по-прежнему никого не видя. Перед ней был лишь пологий луг, на котором, потряхивая белой бородкой, коза пощипывала свежую травку, а над лугом простиралось небо, похожее на высокий потолок, выкрашенный голубой краской.

Она подумала, не ослышалась ли, но нет, голос прозвучал снова.

Сила ее заключалась в том, что она ни секунды не колебалась. Ее звал отец, значит она должна слушаться, Она сразу же придумала, что завтра отправится в путь спозаранку, и решила ничего не говорить матери. Она пойдет пасти козу дальше, чем обычно, под предлогом, что вблизи дома трава уже съедена, она возьмет обед, как иногда делала, затем, воткнув в землю колышек, привяжет козу, оставив подлиннее веревку, чтобы у козы была еда на весь день. «Днем мы вернемся, — думала она, — еще до того, как мама начнет волноваться. К тому же, все позабудется, когда я приведу папу!»

Голос позвал снова, ей надо было только пойти за ним. Дорога долгая, поднимается, спускается, снова идет вверх и даже не всегда заметна, но она знала ее наизусть. Она прошла сквозь лесной заслон, за ним был другой, меж ними простиралось поросшее травой обширное пространство, которое она тоже пересекла. Там, где дороги нельзя было распознать, она взором искала ее продолжение, в конце концов находя ее, серую, словно нитка, которой прошита простынь. К тому же, как только она останавливалась, голос слышался вновь.

Так и стали, наконец, проявляться знаки. Знаки — их показывалось все больше, выглядели они все страшнее — она едва замечала. Впереди появились повалившиеся поперек дороги огромные еловые стволы, — она даже не замедлила шага, она была маленькой и легко пролезала снизу. Понемногу менялся свет, менялся воздух, он был чего-то лишен, не слышалось никаких звуков (раньше витали в нем птичьи песни, шум колоколов, звон бубенчиков, теперь же — ни песен, ни колоколов, ни бубенчиков), но она не замедлила шага.

Она добралась до вершины последнего склона, откуда открывался вид на лежавшую внизу деревню, пахнуло гнилью, как если б она стояла у разверстой могилы, и это был не только запах, но и вид могилы: скелеты обрушившихся стен, развороченной земли и осыпавшихся склонов средь перевернутых глыб, а еще — тишина и серый свет такого оттенка, который покрывает лоб мертвеца, — и все же ничто из этого не имело значения, поскольку ее позвали, и она продолжала дорогу.

До сих пор ей не попалось ни одного живого существа, только когда она шла мимо жилища мельника с обвалившимися стенами и огромным, упавшим и замшелым колесом, спросили:

— Куда ты?!

Открылось окно, показалась голова, это была мельничиха. Она так изменилась, что Мари ее не узнала. Мельничиха продолжала:

— Не ходи дальше, погибнешь!

А та:

— Вы его видели?

— Кого?

— Моего отца.

И поскольку его никто не видел, она продолжала идти.

Она была уже всего в нескольких шагах от деревенских домов, и снова распахивались окна:

— Остановись! Не ходи дальше!.. Ты же ничего не знаешь!..

Но она не слушала, ей чудилось, она увидела отца, выглядывавшего из-за стены, как если б он дожидался ее, не осмеливаясь показаться на глаза, и она думала:

— Конечно же, я отыщу его дома.

А поскольку, чтобы дойти до дома, ей надо было пересечь площадь, к площади она и направилась, несмотря на то, что ей продолжали кричать, а некоторые жители даже отважились выйти из дома. Но только ли они хотели ее удержать или же видели будто исходивший от нее свет, и вот уже свыше до них доносилось свежее дуновение?

*

Люди на площади просыпались.

Один за другим, с трудом поднимаясь на локтях, они зевали, потом снова откидывались назад.

Они спали на площади, в домах было слишком жарко, и как попало лежали под большой старой липой без листьев. Там, где сон их заставал, они и валились на землю. Где сегодняшнее наслаждение исчезало, находило их наслаждение дня следующего.

Еще одно утро, такой же день, как остальные. Под большой оголенной липой, — выглядевшей так, будто ее вырезали из черного камня, ствол и толстые ветви обтачивали стамеской, тонкие малые ветви повыше тщательно обрабатывали до самых кончиков, — настало еще одно утро, ах! Все дни похожи. И помимо воли они отыскивали друг друга. Некоторые, словно животные, лежали на соломе, другие спали прямо на земле. Их было человек сто пятьдесят, даже больше: мужчины, женщины, дети, стар и млад — Крибле, Кленш, толстушка Люси, отец, мать и пятеро их детей, Тридцать-Сорок, Лавр, Жантизон, невдалеке был и Лот, хотя к остальным он не присоединялся. Догорали свечи на столах, где стояли бутылки с вином, много бутылок попадало. На покрашенных коричневым досках блестели лужицы, звук стекающих капель походил на звук тикающих часов; еще, когда свечи догорали и гасли, слышалось тихое потрескивание. А они остались, где пришлось, повсюду, будто убитые на поле боя. Однако все чаще вытягивались руки, распрямлялись ноги, тела поворачивались, зевали, вздыхали; еще не проснувшись, они стремились к удовольствиям, как иные стремятся к работе.

Ну, где твой аккордеон, папаша Крё? Сыграй что-нибудь. Мы вновь начнем смеяться, как другие начинают работать. Отведи в сторону ничего не видящие глаза, склонись набок, коснувшись меха, и пусть пальцы побегут по клавишам. Подожди лишь, когда мы проснемся.

Проснулись они, в самом деле, только наполовину, когда Мари подошла ближе, никто вначале ее не заметил. Они вполне могли увидеть ее, если б были на то способны. Им даже не надо было видеть, если б они могли хотя бы слышать. Повсюду распахивались окна, по-прежнему раздавались крики: «Не ходи! Не ходи!» Деревня воскресала. Долгое время над ней висела тяжкая тишина, будто каменная плита, и теперь камень подняли.

Но Мари надо было подойти еще ближе, тогда увидел ее Жантизон. Жантизон увидел ее первым. Он оперся на локти. Лавр лежал рядом. Жантизон толкнул Лавра плечом. Вначале они ее не узнали. Жантизон лишь сказал:

— Еще одна!

Но поскольку она была уже совсем близко:

— Не может быть! Мари! Дочка того самого, ты ведь знаешь. Ее давно уж никто не видел. Да и его тоже… Какая красивая!

Вот как все началось. Лавр и Жантизон обменялись взглядами и сразу все поняли. Поняли, что теперь их двое и оба они соперники, но они нуждались друг в друге. Они не могли подняться самостоятельно. Должны же они были на кого-нибудь опереться; они встали на коленки, сгребли один второго в охапку. Все это их смешило, а еще более — то, что они обещали друг другу попозже, предвидя очередные утехи.

Она же — она видела, как медленно они поднимаются, — она удивилась, они ведь были большими. Они суетились, тянули к ней руки, они еле стояли, словно деревья, лишенные корней. Смеясь, они раскрывали рты, зубы были гнилые. У них были красные глаза, под глазами мешки. И вновь они тянули руки к Мари, говоря: «Скорее, Мари! Мы так тебя ждали!..»

Она все же на мгновение заколебалась. Видели, что она остановилась. И другие, проснувшись и сев, тоже повернулись в ее сторону. Тут были все эти люди, она была одна, тем не менее она недолго стояла.

Видели, как она вновь пустилась в путь. Лавр и Жантизон кричали: «Браво!» На ноги поднялись только эти двое, так что они всех опережали. Она свернула к улице, они — за ней. Шаги у них получались больше, чем им бы хотелось; преследуя ее, они несколько раз ее упускали. Тем временем поднимались остальные, и остальные тоже хотели подойти, говоря: «Пустите-ка нас!» Лавр и Жантизон смекнули, что нельзя терять времени. Жантизон решился, Жантизон рванулся вперед. Жантизон повалился на землю.

«Не рассчитал, — думали люди, — ничего удивительного, в таком-то состоянии». Лавр следовал прямо за ним, и все решили: «Этот поймает!» Казалось, он лучше рассчитал прыжок, но неизвестно, что случилось, однако в момент, когда он должен был уже схватить ее, Лавр будто налетел на стену. Лавр упал навзничь.

Остальные замолкли, все на площади стихли. В наставшей тишине стал различим гул из другой части деревни.

Опасались ли за нее или всего лишь жалели, или же им было любопытно? Но от крыши к крыше, от дома к дому, от двери к двери, по воздуху и по земле, будто летя на крыльях и поспешая бегом, прекрасная новость неслась повсюду, они оживали.

Это правда? Такое возможно? Они не просто высовывали наружу головы, но уже выходили на улицы.

На площади начинали терять терпение, особенно женщины: «Идите за Хозяином! — Кричали они. — Она смеется над нами. Идите за ним!..»

Все еще слышались эти возгласы, чаще женские, в сердцах была ревность: «Хозяин! — Вновь принимались они. — Где он?! Она еще пожалеет…»

Едва им хватило времени удивиться, почему он не показывается, — за ним кто-то пошел, — и едва им хватило времени в последний раз взглянуть на харчевню, на ее белые стены, на Крибле в одном из окошек, говорящего: «Я просто смотрю. Я не участвую», едва хватило времени постучать в дверь, как Человек появился.

Человек был здесь.

— Ты еще узнаешь! Ты еще пожалеешь! — кричали Мари женщины. Человек был здесь, он вышел вперед.

Он сделал шаг, другой. Остановился. Затем еще шаг, другой.

Он больше не выглядел таким уверенным. Он улыбался через силу. Он шел, но медленно, не столь прямо, как могло показаться. Его кожа стала обвисать, она обвисала все больше и больше, на шее, на руках, на всем теле. Она свисала, отделялась, словно одежда, которая вот-вот упадет.

И вот он остановился. Мари не останавливалась.

И ей достаточно было перекреститься, перекреститься по-настоящему…

*

Рассказывали, что небо сделалось красным, земля пришла в движение, дома накренились так, что, думали, они упадут.

— А потом — все. Мы прислушивались — ничего. Мы шли к окнам посмотреть…

И вот, что они видели, подойдя к окнам, — сначала они не могли поверить, но — да! все, как и следовало, — светило солнце, а под ним простиралась деревня, будто заново отстроенная, новая.

Солнце — какого давно уже не было, а под ним — восстановленные крыши, наново выкрашенные стены, — прежняя деревня, но будто краше, будто настало воскресенье и все нарядились, потому что пришел праздник, и тогда они поняли, поняли поздно, но слишком поздно никогда не бывает.

— Это она! — Они вставали на нее посмотреть.

Они поднялись на нее посмотреть, поднялись из мертвых, шли по всем улицам.

Некоторые не могли идти, их несли. Кто-то сделал костыли из обломков досок, другие ползли на коленях. Не важно, как. Они шли. И обрушившиеся на них болезни начали постепенно отступать. Равно как и дома, тела обновлялись. Те, что окривели, согнулись в дугу, — выпрямились. Отметины на телах — лишаи, черные язвы, раны — стирались. Они вышли на белый свет, и лица их были чисты. Свет этот вбирали они глазами омытыми.

И все же они удивились, не найдя никого на площади (не найдя даже тел тех, кого они ожидали увидеть): совершенно пустая площадь, абсолютно чистая и убранная. Вероятно, земля, разверзшись, все поглотила. Удивление, что площадь пуста, было велико, но еще большим удивлением было, когда они поняли, что той, которую разыскивают, тоже нет.

Ибо все они устремились к ней. Но напрасно они искали, напрасно спрашивали друг друга: «Где же она?» Никто не видел Мари. Их охватило великое беспокойство, как если б снова остались они без защиты, без покровительства.

К счастью, кто-то воскликнул: «Вот она!», и сразу все было забыто. Все поспешили в ту сторону, где она показалась в глубине маленькой улочки, что вела к ее дому.

Она шла по улице, они расталкивали друг друга, окружали ее, они хотели заговорить с ней, они не могли. Ну хотя бы постоять рядом? Хотя бы видеть ее, дотронуться.

Но что было во всем этом нового? Казалось, беспокойство охватило ее. Она отстраняла их от себя, говоря: «Дайте же мне пройти! Дайте пройти!..»

Она продолжала путь, отстраняя их. Потом решила попытать последнее, что оставалось, не очень-то в это веря: «А вы? Вы не видели моего отца? Вы его не встречали? Я искала его дома… — Она остановилась. — Его там не было».

Они попадали на колени, женщины целовали подол ее юбки.

Увы! Он по-прежнему не осмеливался, он продолжал прятаться. Даже теперь, когда все оживало, все были прощены и прощение носилось в воздухе, он все еще не осмеливался, думая: «Даже если все это заслужили, я этого не заслуживаю».

Надо было дождаться, пока его разыщут и приведут.

Он упал, простершись, лицом к земле.

И Мари:

— Это ты? Отец, отец! Это ведь ты?..

Он не отвечал, было слышно, как он причитает, он прятал лицо в руках. Она обняла его.

С колокольни, на которую никто не поднимался, раздались удары большой Марии Магдалины, она зазвонила сама, а за ней зазвонили и колокола поменьше.

Уже столько времени не было звона, теперь же колокола зазвонили сами, прежде всех самый большой, затем остальные поменьше, и звон их устремлялся ввысь.

Она помогла ему подняться и сказала:

— Пойдем, отец, она уже заждалась.

Он согласился, осмелился. Вовсю звонили колокола, будто показывая им дорогу.

Сначала шел колокольный звон, за ним следовали Мари с отцом, затем вся деревня.

Вся деревня шла, составив процессию, но не такую, как прежде, все были спокойны и радостны, несмотря на беды и горести. Их было не так уж много, гораздо меньше, чем в прошлый раз, но страдания их были позабыты. Словно они и правда были мертвы, а теперь воскресли. Во главе был председатель, затем Комюнье, старый Жан-Пьер со своими молитвами. Они видели, как вновь зацветают луга, утесы сверкают, будто хоругви. Некоторые вытягивали руки, складывая их крестом. Все шли утешившись, вплоть до Жозефа Амфиона, когда он поднял взгляд, ему показалось, он различает на небесах ту, что утратил.

Это случилось, когда они подошли к лесу. Лес поднимался перед ними, раскрыв выкрашенные светлыми оттенками сени. Тогда он, подняв взор, увидел ее. Она была вверху, за деревьями. В вышней синеве, словно ее часть.

*

Ни на что больше не обращая внимания, они были настолько поглощены радостью, что, проходя мимо церкви, даже не заметили бедного Лота, — единственного, кто уцелел, ибо у него не было ни единого злого умысла, — он сидел, забившись в угол, обхватив руками голову.

И только когда наступила осень и Бонвен однажды отправился на охоту, он отыскал в глубине лощины кюре. Тот повесился на ветке лиственницы. У него не было ни глаз, ни носа, ни рта — никаких привычных человеческих очертаний, — к нему слетались во́роны, а они свое дело знают.

Тогда прозвучали слова небывалые. С материка на другой поверх океана было отправлено важнейшее сообщение.

Вопросы и ответы о невероятном известии летали над водами ночь напролет.

Тем не менее никто ничего не услышал.

Громкие слова прошли незамеченными, ничего не встревожив в пространстве над гружеными торговыми кораблями и белыми трансатлантическими лайнерами, в небесах, на которые если кто и смотрел, то лишь потому, что звезды блестели ярче обычного. И прошли они над волнующимися просторами в тишайшей тиши.

Однажды ночью раздались эти слова, за ними последовали вопросы, на вопросы был получен ответ. Все настолько изменится, что люди сами себя не узнают. Но пока все по-прежнему. Все остается спокойным, невероятно спокойным на водах с поднимающейся зарей, на белом прекрасном фоне которой из трубы невидимого взорам корабля вьется дым.

Из-за неведомых изменений гравитационного поля Земля на всей скорости устремилась к Солнцу и вскоре расплавится. Вот что гласило известие.

Всякая жизнь прекратится. Жар будет расти. Вытерпеть его не сможет ничто живое. Жар будет расти, и все живое умрет. И тем не менее пока ничего не видно.

Пока ничего не слышно. Сообщение более не звучит. То, что должно было быть сказано, сказано. Тишина.

Настало утро на море, где корабль, стремясь к горизонту, идет через бесконечные покрытые зыбью холмы, которые преодолевает один за другим, словно муравей борозды.

До сего дня кроме невероятной засухи знаков не было. Близился конец июля, сушь стояла три месяца. В июне прошло несколько ливней с грозой, в этом месяце по вечерам иногда еще капало ни с того, ни с сего на мостовую, но и только. Сена собрали много, жатва была обильной. Только потом земля принялась трескаться, а трава желтеть и редеть.

Люди все подмечали, но до конца июля других знаков не было. Только невероятная жара и сушь, термометр показывал 30°, потом 32°, 34°. Люди, конечно, страдали, но было терпимо, небо над нами простиралось неописуемое, к тому же живем мы на берегу озера. Отсюда все видно, вернее сказать, не видно ничего, один лишь бездонный свод, который никогда еще не был столь богато расписан, будто явились художники и дважды, а то и трижды прошлись по нему кистью, но ведь хороший маляр никогда не доволен, всякий раз повторяя: «Нужно еще!»

Мы жили, глядя на невероятную красоту неба. Засохли большие мальвы, высившиеся над пожелтевшей петрушкой и китайской гвоздикой, которая не смогла даже раскрыться: все заполняло небо. Люди говорили: «Да, жарко, зато как красиво!» Еще говорили: «Но ведь и сена много, да и зерно уродилось!» Говорили: «Овощей мало, но и без них обойдемся… Зато вино будет хорошим!» Если пойдет так, как они твердят, виноградари из Лаво[7] будут нынешним урожаем довольны, хотя они там наверху и мерзли, судя по слухам. Если пойдет так дальше и то, что уцелело, вызреет, вино получится высшего сорта, как они обещают, прося лишь о нескольких ливнях в конце августа, дабы ягоды налились. И, цокая языком, добавляют: «Вина будет мало, зато высшего сорта!.. Только бы удержать цены…» И снова все смотрели на небо.

Оно ведь такое ясное, сияющее, ровное, гладкое. Видите? Видите, какой глубокий цвет? Над красной крышей сарая и раскидистой бузиной, над остролистом, над спускающимся к озеру склоном, — повсюду над горами и над водой. Надо мной и над вами. Над всеми нами. И будет таким еще долго. О, еще так долго! Все думали: «Это никогда не кончится!..» Нужно набраться терпения и радоваться. Усталость пройдет. Мы ведь не голодаем, немного похудели, то правда, но осенью наберем вес.

Все хорошо. Даже садовник заявляет: «Все хорошо». Гинье — садовник — соглашается с остальными, невзирая на постоянную досаду из-за поливов: еще утром он поставил разбрызгиватель среди грядок с латуком, но земля, высохшая в глубину на полметра, такая жаркая, что вся вода испаряется. Так он и говорит, сдвигая камышовую шляпу, сплевывая и доставая из кармана глиняную трубку, набивая ее и оглядывая огород.

В землю врыты цветочные горшки — ловушки для медведок.

Неподалеку западня для воробьев, Гинье кладет их в карман для кошки.

Мы побеседовали утром: никаких знаков, все так красиво!

Только вот засуха все сильнее. Гинье отвернул кран с водою из Бре[8]: давление в трубах почти исчезло. Вместо брызжущей во все стороны напористой струи — лишь немного белесой пыли.

Каждый день напор становился слабее, теперь вовсе исчез.

— Что ж… — Сказал Гинье, раскурив трубку, которую перед этим продул, она скверно тянула. — Что ж, если и поливать нельзя!..

Я вновь смотрю на прекрасное небо, на свернувшиеся листья сирени на его фоне.

Наша нежная, ласковая Савойя вышла на первый план, уже много недель она так отчетливо различима, словно скоро наступит ненастье. Но ведь ненастья просто не может быть.

В одну из последних ночей, ближе к двум часам, застучали ставни, захлопали окна, распахнулись двери, полетела с крыш черепица. В раскрытые окна ворвался могучий, горячий ветер. Ветер с Юга обрушился с высоких гор со всей силой. Я вышел посмотреть. Не было ни облачка. Лишь сияли огромные звезды, такие белые, что небо казалось еще чернее. Похожие на бумажные фонарики. От ветра, хотя он и летел столь стремительно, что почти сбивал с ног, стало еще жарче. Все испугались, правда, прочувствовать страх не успели, сразу все и умолкло. Внезапно наступила такая тишь, что стало различимо тиканье часов на ночном столике.

Мы ходим купаться на озеро. На большой пляж, который, сколько хватает глаз, усеян коричневыми от загара людьми.

Женщина в киоске продает сладкие пирожки. Из льда в деревянном ведре высовываются бутылки с пивом. Пришли даже те, что не купались ни разу в жизни. На киле старого корабля, положив накидку на колени, сидит, читая книгу, старик. Кожа у него белая, словно мукой обсыпали. Возле него у огромного лодочника тело цвета пережженного кирпича, будто смешали коричневый, красный и черный. Маленькие девочки, водя хоровод, играют в «каравай», женщины все в купальниках. Песок струится меж пальцев ног, будто вода, повсюду черепки разных оттенков; красивые, круглые и плоские или напоминающие куриные яйца камушки. Каждый день ближе к вечеру город пустеет, люди любыми средствами — пешком, на трамваях, фуникулерах, велосипедах — спускаются на свежий воздух, туда, где немного получше — как и сегодня, к примеру, две толстые шлюхи, благоразумно сидящие по самую шею в воде, с украшенными цветочками шляпами на головах.

Дети подплывают к пароходам, пробираются поближе к рулю.

Пароходы всегда одни и те же, они перевозят толпы людей, которым нравится под тиковым навесом плыть против ветра.

Огромные белые машины с крутящимся колесом и трубой, из которой дым валит, словно матрасник раскручивает длинные пряди конского волоса.

Тогда-то и появились новости, которые вначале были приняты в редакциях с недоверием, а затем оказались в передовицах, словно черно-белые траурные стяги.

В первые дни это не вызвало у нас почти никакого отклика. Воображение у нас не особенно развито.

Город стоит на трех холмах в вышине. С разной частотой и разными интервалами из него доносится, спускаясь все ниже, бой часов.

Пригород, где я нахожусь, неподалеку от озера, похож скорее на деревню, несмотря на большое количество новых построек. Вечерняя газета приходит не раньше шести, и читают ее вначале женщины, мужчины еще не вернулись с работы. Этим вечером в тени 36° и ничто не предвещает грозы: ни единого, ровного или кудрявого, белого облака, ни единой аспидно-черной тучи; в воздухе нет и намека на дождь. Лучи поверх доносящихся из низин голосов не бледнеют, все золотятся. Голубое небо, если такое возможно, стало еще голубее. Все идет своим чередом. В кафе пьют, в бакалее взвешивают сахар, в булочной продают хлеб, все как всегда. Возможно, по остальному миру уже и идет громогласная молва, а здесь важно лишь, что едет трамвай, останавливается возле кафе. Пассажиров нет, вагоновожатый и кондуктор отправляются пропустить по стаканчику.

Из окна высовывается женщина:

— Читали?

Голос женщины этажом ниже:

— Нет.

У женщины, выглянувшей из окна четвертого этажа, расстегнут лиф, в руках газета. Она громко зачитывает новость. Женщина снизу, запрокидывая голову, притягивает к себе маленькую девочку, которой расчесывала на ночь волосы, продолжая быстро перебирать длинные светлые пряди.

Закончив читать, женщина сверху показывает место на странице, где это напечатано. Вторая спрашивает:

— И что вы хотите, чтобы я на это сказала?

Тот, в чьей голове зародилась идея, поначалу одинок. К только что прозвучавшей новости относятся с невниманием или с улыбкой. На крыши, одни из которых лепятся ближе к соседним, а те вон, наоборот, чуть в стороне, спускается вечер, схожий с другими. Наступает час, когда возвращаются купальщики, засунув под полосатые костюмы кусок марсельского мыла. Плечи под рубашкой горят. Алеют женские затылки с подобранными волосами, загорелые руки едва прикрывает муслин. Матери, запаздывая, толкают перед собой колясочку, в которой лежит самый маленький, остальные дети как могут поспевают вослед. Скоро вернется муж, может, уже вернулся. Быстрее, быстрее! Оранжевое солнце становится красным, кроваво-красным, затем цвет темнеет, густеет.

Надо пройти мимо фермы. На дворе идет та же работа, что и в любой другой день. Двое или трое мужчин, включая хозяина, ходят из стороны в сторону. Они не думают ни о чем, что не составляет их мира. Они полагают, что все неизменно и неизменным пребудет.

Колесо тачки крутится так же, как и вчера, так же, как будет крутиться завтра. Колесо скрипит. Тачка стоит возле дверей хлева, ее видно с дороги. Ставни красного цвета. Дверь риги красного цвета. На углу возле сарая склонившаяся старая ель.

Но газета появилась и здесь. Вся перекошенная, низкая и худая женщина, разносчица газет, держит в руках ивовую корзину, не зная, что в этой корзине. Она несет сложенную вчетверо новость, рядом с которой такая же, сложенная вчетверо, новость. Ходит она от двери к двери. Хозяин, закончив работу, садится на старую зеленую скамейку у стены риги и начинает читать: он ничего не разобрал, уже слишком поздно. Это не для нас, тут что-то слишком большое. Наш-то мир, он ведь маленький. Наш мир простирается, сколько хватает нам глаз. Хозяин, прочитав, сначала озирается с опаской, затем тревога проходит.

Нужно ведь вообразить небо, светила, материки, океаны, полюса, экватор. На деле же не можешь представить ничего другого, кроме себя самого и того, что вокруг. Вот я вытягиваю руку, до чего-то дотрагиваюсь. Хозяин кладет газету на скамейку, достает часы, смотрит, который час. Чувствует лишь, что проголодался.

Опять бакалейная лавка. Семь часов. Полвосьмого.

— Ах, Господи, Господи, Господи!

Женщина, зайдя, только это и повторяет, два раза, три раза, четыре раза, пять раз, ничего другого она не в силах вымолвить. Бакалейщик:

— Что такое, мадам Кортези?!

Дети вокруг босые, на мальчиках только штанишки, они все удивлены, смотрят, держа в руках по монетке, возле натертых медных весов, поблескивающих в надвигающейся тени.

Дородная бойкая бакалейщица с большим животом и букетиками красных вен на щеках:

— Что такое, мадам Кортези?!

Но женщина лишь качает головой, всплескивает руками:

— Что если все это правда?!..

— Глупости! — Вступает в разговор плотник. — Новость пришла из Америки, вам ведь известно, что это значит. Народ перестал покупать газеты. Чего ж вы хотите?..

Местный плотник — высокий худой человек лукавого вида, стоя перед квадратной картонкой, к которой пришиты пуговицы для накладных воротничков, продолжал объяснять:

— Ложь их не смущает…

Он был так спокоен, руки в карманах зеленой саржевой блузы.

— Чего тебе, Анри?.. Жорж?.. Килограмм соли? У тебя есть сумка? Беги быстренько попроси у мамы.

Лавочка, телефонный звонок, витрины, банки, мухи.

Зашла еще одна женщина, потом мужчина, двое, трое детей, все хорошо. Торговка, возвращая сдачу монеткой в два франка, стучит пальцем по лбу, первая женщина — мадам Кортези — только что вышла.

Сумасшедшая, ненормальная. Торговка не решается сказать громко, что думает, вокруг народ, но плотник все понял. Торговка и плотник переглядываются.

Босые дети идут по полу или тротуару бесшумно.

Маленькие, круглые, недавно остриженные головы.

Дети прижимаются головами друг к другу.

Протягивают су, берут свертки или хлеб, или сахар в коробочке, или сок на пять сантимов. Взрослые рядом, доставая платок, по несколько раз вытирают лоб, бесполезно ждать, что посвежеет.

И снова голос:

— Ну, и что вы думаете?

Плотник:

— Ничего.

Он смеется. Опять смеется, а тот:

— Что ж, кто знает.

И тот, другой — человек маленького роста, пузатый, пришедший купить пачку табака, — наполовину серьезен, и плотник опять:

— Вранье! Одни небылицы!..

Тот, держа в левой руке желтую пачку с зеленой полоской, не раскрывая, вероятно, пытается представить, как все могло бы происходить, зажав в углу рта пустую трубку и не думая ее набивать.

Он пытается представить, это сложно. Он перестает думать об этом.

Он срывает полоску с пачки табака, опускает в нее два толстых пальца.

Затем пожимает плечами:

— Мне пора. Всего хорошего.

Стук весов.

Зажегся электрический свет: засветилась высоко над дорогой луна. Время от времени с помощью специального рычага ее опускают, чтобы почистить или починить. Вверху от нее исходит сначала легкое потрескивание, будто внутрь шара попал мотылек, затем сыпется вниз мельчайшая фиолетовая пыль. Когда погода портится, она похожа на подлинную луну. Ищешь глазами ту, что в небе, и через какое-то время отыскиваешь ее взглядом в стороне за крышами, за каштанами, совсем низко, но она не меньше первой, правда, бледная, такая бледная, недвижимая, словно нарисована в небе кисточкой, для красоты.

Зажигаются лампы и в домах. Невысоко над землей в фасадах появляются белые и желтые прямоугольники. Самих домов уже не видать. Лишь знаки, что там кто-то есть, указания на чье-то присутствие, находящие друг на друга, возвышающиеся друг над другом, и видно, что люди живут кто повыше, кто пониже, что они вьют гнезда, как птицы. Среди шума возникает пауза, люди укладывают детей, ужинают. О чем они думают? Настает час, когда вновь можно собраться с мыслями.

Но то, о чем они думают (если думают), увидеть, распознать невозможно. В ночи вдалеке едут трамваи. Зайдя в порт, прогудел последний корабль.

Озеро спокойно, уже давно ничего не слышно, хотя прежде волны доходили до вас, словно длинные фразы, произнесенные глухим голосом, быстро. Каждые два-три дня дул неистовый ветер с Юга и слышался этот голос.

Теперь будто и нет никакого озера, давно уже нет. Может быть, именно это пугает. Именно это начало вызывать страх, пробоина в пространстве. Те, кто идут по дороге, немного обеспокоены. Но вот и кафе. Когда бакалейная лавка напротив закрылась, тут стало многолюднее, в дверях кретоновый занавес с цветами, зеленая решетчатая беседка, увитая глициниями. Девять часов. Все забито. Кто-то ударил кулаком по столу. Не в центре зала, где большой стол, а за каким-то из двух маленьких столов, что стоят по бокам.

Давно сидевший там мужчина показывает приятелям газету, водит пальцем по заголовку, говорит одному:

— Видишь?

Другому:

— Видишь?

Поднимает руку:

— Это что, розыгрыш? Мы привыкли помирать каждый в свой час…

Он говорит все громче и громче:

— Каждый по отдельности, каждый в своей кровати… Похоже, теперь все изменится… Помрем все вместе!.. Ты… Ты… Я… И они все…

Он показывает на людей в зале.

— Пора мне набраться смелости да пригласить этих месье…

Он смеется.

— Каждый ухватит другого за шею, вот хоровод-то получится!..

— Замолчите!

Это был один из сидевших за большим столом в центре, вдруг все стихло:

— Замолчите, вам говорят!

Голос был рассерженным, будто этот человек испугался.

Скорее, еще раз взглянуть на бесконечные воды которые, когда идешь вдоль берега, кажется, не имеют пределов. Еще раз, пока возможно, пройти по принадлежащей лишь мне гладкой поверхности. Испытывая великую жажду, еще раз, о прекрасные воды, поплыть, чувствуя, как вы стремитесь навстречу и убегаете, пройти вас вдоль, поперек. Полюбить еще сильнее то, что, быть может, придется оставить. Познать, наконец, пространство, щедрое и разнообразное, удлиняющееся и ширящееся, изобилующее, невероятное в своем одиночестве и наготе. Не иметь никаких ориентиров. Только взгляд указывает, что двигаешься вперед, покоряя пространство. И принадлежащая мне вода, вначале на нее просто глянуть, затем окинуть взором пейзаж целиком, всматриваясь, пока не ударишься о камни другого берега, толкнув истертые веревками колья у дебаркадера, взойти на настил, различив маленькие квадратные домики с черепичными крышами без водостоков, фундамент которых переходит в их продолжение, в их перевернутое отражение.

Посреди стороны нашей — зеркало озера, в глубине которого — видишь — творится то, что должно. Вот его противоположный край. Вот другой берег. Холмы. Взгляд, нежась, идет снизу вверх. Скользит по лугам, разбитым на квадраты, огороженные воткнутыми в землю сухими палками, похожими на полированные кости, увитые виноградом; по пшенице, домам, развалинам по краям дорог на первом ярусе, на втором, переходит на маленькую часовню Пресвятой Девы за изгородью, гранитный крест.

Еще раз к вам обратиться, назвать вас, перечислить, сосчитать все это, все эти вещи, дорогие сердцу, что стоят перед взором, направиться к вам всеми мыслями, будто на лодке, приветствуя вас издали, а потом никакой дали нет больше, разделявшее нас расстояние исчезает, мы вместе, до всего можно дотронуться, и еще выше, чем дотягивается рука, начинают прозрачно светиться грозди.

Может, время собирать виноград и не настанет…

Савояр уже пообедал.

Все утро он таскал навоз в корзине, идя по ровной тропинке, которую порой пересекает ручей, почти пересохший. По улице ходила из стороны в сторону сумасшедшая. Савояр таскал в корзине навоз, идя небольшими шагами, он набил трубку контрабандным табаком, это черный табак крупной резки, который тоже пересек озеро, но тайно, Савояр пускал дымок средь ветвей каштана. Вернулся домой. Пообедал. Еще раз услышал, как церковный колокол пробил полдень, а, когда дует ветер с Севера, можно услышать, как бьют полдень звонницы на том берегу. Тех колоколов сегодня не было слышно, их уже очень давно не слышно, северный ветер не дует уже много недель кряду, и никакого другого ветра тоже нет. Что же такое? Савояр не спрашивает себя об этом. Перетаскав навоз, савояр отправился обедать, он ест на кухне, дверь так и осталась открытой. Он сидит перед большой глубокой тарелкой желтого цвета, из которой хлебает жестяной ложкой, лишь слегка подымая ее, нагибаясь к ней сам. Он хорошо расположился, ему удобно, он чувствует себя основательно за прочным столом. Все так, как если б могло продолжаться всегда, все эти вещи его не занимают, это вещи привычные, всегда одни и те же, и он их не видит, он на них никогда и не смотрел; в дверном проеме — двойная голубизна, раньше меж двумя оттенками была разница, теперь ее нет. Мерцанием и неподвижностью воды стали походить на небо, не видно никакой разницы. Савояр об этом не думает, видит лишь, что оно тут и всегда было тут. Он нагибается к тарелке, поднимает ложку, он широко расставил локти, у него квадратные плечи, на голове шляпа; маленький пес, привязанный во дворе к большой цепи, принялся лаять — кто-то прошел мимо, он же пойдет немного посидит на улице, прислонившись к стенке; хрюкают свиньи, пора их кормить. Он снова набил трубку. Можно заметить, что лодка, которая виделась в дверном проеме в самом низу, слегка сместилась, нет никакого ветра, но на глубине есть течение.

Те, что в лодке, поев, растягиваются на палубе, тоже укрывшись от солнца, в тени парусов, тени обманчивой, тени ускользающей, тени неверной, тени ненастоящей, тени, что смеется над вами и лжет…

О, Савойя! Еще раз, скорее пройти по тебе, прийти к тем, что там, и к тем, что выше, и к тем, что на берегу слева, где причал, а за его стеной виднеются мачты, словно небольшой лес, что высох, растерял все листья и ветви и кажет теперь всевозможные цвета, стволы выкрашены, и вот белый, зеленый, красный, и, лишь пройдя повыше, можно обнаружить суда, стоящие столь тесно друг к другу, что палубы будто образуют одну, помост, на котором можно танцевать.

Дойти и туда, где взрывают высокие скалы, каждый день продвигаясь все глубже, закладывая в дыры шеддит, крепя фитили и прячась в укрытие; на дорогах стоят постовые, преграждающие путь машинам, говорящие путникам: «Остановитесь!», издалека подавая знаки, мешая булочнику на велосипеде.

Взрыв, глыбы устремляются вниз, словно стадо овец.

Шум медленно доходил и до нас, на другом берегу, замирая над озером, порой забывая двинуться дальше, останавливаясь на пути, отказываясь звучать, в другие же разы, когда он достигал до нас, это происходило много позже, и он вяло истаивал в воздухе, будто лопался большой пузырь, поднявшийся из глубин на поверхность пруда…

Жюль Гавийе, маклер, работал в бюро до семи часов, потом отправился ужинать.

Этим вечером он оказался один; приятель, с которым они обычно вместе садились за стол, был в отпуске.

Он глянул на газету, как и многие другие, пожал плечами.

— Сегодня у нас телячья голова, месье Гавийе, — сказала официантка.

— Прекрасно.

Аппетита у него не было. Ни у кого в эту пору не было аппетита. Гавийе, засунув кончик салфетки за отложной воротник, ел рассеянно, погрузившись в мысли о работе.

За окном виднелись все те же крыши, прохожие, трамваи, высокая башня собора, мост с каменными арками и тот же самый участок неба. И Гавийе, пока жевал, продолжал громоздить в голове цифры; глаза, казалось, на что-то пристально смотрят, но это лишь работала его вычислительная машина — обычный человек, такой же, как все, умножающий, складывающий, вычитающий…

Принесли суп…

Под столбиком цифр проводят черту, для этого берут линейку.

Все заботы, все наши заботы об этом. Пока он смотрел, ничего не видя, он проводил черту в небе над мостом, прохожими, крышами, над соборной башней…

Около 2 200, если все будет гладко.

2 200, 2 300… «Завтра увидим, на сегодня с меня довольно…»

В графине оставалось немного вина, он вылил его в стакан и залпом выпил. Увидел, что сидит один перед мраморным столиком, за окном наступали сумерки, словно кто-то задергивал занавес. Он заплатил, раскурил сигару. Попыхивал, складывал трубочкой губы и выдыхал сизый дым. Чем же заняться вечером, что придумать, чтоб дотянуть до завтра? Ответ не заставил ждать: кино, матовая стеклянная вывеска которого только что загорелась. Надо было пересечь площадь, а потом спуститься по улице. Несмотря на поздний час, кричали торговцы газетами, люди на тротуарах сходились группками. Гавийе купил билет второй категории. Начали с «Пате-журналь»[9]. Демонстрировались кадры дефиле в костюмах жителей Бретани, присутствовал один из министров. Гавийе сидел в зале. Никто, человек из бюро. Начало человека, всего лишь голова, чтобы ставить одни числа перед и под другими. Показывали Нью-Йорк с высоты лесов строящегося небоскреба, затем самого оператора, с дребезжащим устройством в руках лежащего на животе на металлической балке. О, моря, реки, берега, безграничные перспективы! Похожие на насекомых машины, фигурки людей. Широкое пространство, толпы снующих в разные стороны, забегаловки, каналы, авеню. Поезда похожи на гусениц, большие военные корабли — на тыквы… Мелькнул целый мир, затем все погасло. Освещение переменилось. Было видно, что зал почти пуст. Но вот, замолчав на мгновение, мир снова заговорил, великий мир, великий прекрасный мир появился вновь, он хотел, чтобы его любили. Самолюбивый, спесивый, гордящийся собственной мощью, говорящий: «Ты ничего обо мне не знаешь!» Он красив, он ласков, он суров, горек, жесток, велик, он уродлив. Он пустыня, он полон людей, безлюден, населен, он ничего не производит, он производит все. Города, пустоши. Этот мир говорит: «Это я!», и еще: «Это я, узнай же меня!» «Посмотри на меня!» Он выходит на первый план, мы же отходим назад… Показывали льды Северного полюса, расщелины, полные черной воды, по которой шел корабль с вооруженными карабинами людьми на борту: медведь, когда попадает пуля, встает на задние лапы, скрещивает передние на груди, словно дама с муфтой, вертится, вертится…

В зале зажегся свет. Гавийе промокнул лоб. Великая жара возвращалась, прогоняя призрак прохлады. Существует множество реальностей. Гавийе смотрит, не видя, на расклеенные по стенам афиши, сиденья на пружинах, украшения в стиле Людовика XV, светящиеся на потолке лампочки. Бедные люди на креслах третьей категории: отец, мать и две маленькие девочки. Несколько рабочих в кепках. Дальше всех сидел читавший газету лысый старик. В освещенном зале царила тишина, в воздухе, где еще купались несколько бедных тел, витала бесцветность, пошлость: это и есть реальность? Это ложная реальность. Все ждали иного, и реальность вернулась… По песчаным утесам несутся лошади, на лошадях мужчины в остроконечных шляпах стреляют из пистолетов…

Мексика. Юг Соединенных Штатов, граница с Мексикой. Герилья. Деревянные домишки, деревни. Бронированные локомотивы. Подозрительные кабаре, в которых вертится танцовщица, но вот дверь выбивают плечом. Боксерские схватки…

И любовь.

Вот этот вот, высокий, гладкий и светлоглазый, увозит жену пастора-миссионера. Он посадил ее на седло перед собой. Картинка меняется.

Он посадил ее перед собой, она в простеньком корсаже со стоячим воротником. Они несутся по скалистой пустыне. Картинка меняется.

Ущелье, они идут по крутой тропинке у самой пропасти. Картинка меняется.

Он положил ее на кровать, смотрит на нее… О, мир, мир, куда заведешь ты нас? Сколь глубоко проникают дары твои в человеческие сердца, что испытывают любовь, желание, гнев, все виды ненависти, все виды любви и ненависти? Есть любовь, требующая своего и любовь жертвенная. Есть любовь противоречивая. Есть противоречия, вызывающие любовь…

По-прежнему все мелькало, по-прежнему Гавийе видел все это и не знал что делать. Из глубины неведомого шел голос, кричавший ему о человеческой безграничности, о красотах мира, голос взывал к тому, кто никогда ничего не знал…

Он вышел, на улице кричали, что с вечерним поездом пришел свежий номер парижской газеты, он купил экземпляр, развернул в свете фонаря.

С одной стороны листа толстыми буквами было напечатано несколько сообщений. Он пожал плечами, скомкав листок, отшвырнул его. Снова пустился в путь. Впереди шел сначала его белый жилет, видневшийся из-под темного пиджака, который сам был неразличим, и меж деревьев плохо освещенной аллеи виден был только жилет. На площадях висели светящиеся электрические шары, вокруг вились облачка мошек и пядениц. В кадках стояли пальмы. Меж вилл показалось озеро, луна отражалась в нем, словно пролился кувшин молока. Он достал из кармана ключ, поднялся на четвертый этаж. По давней привычке аккуратиста он шел на цыпочках. Комната располагалась в конце коридора, он снимал ее вместе с мебелью у одной старой девы. Зажег свет. Увидел кровать, царящие в комнате чистоту и порядок, — все это наводило тоску, было заурядно, мелко, словно не существовало, — похожие друг на друга вечера, когда он засыпал, рассветы, когда просыпался, одни и те же движения. Как всегда, он повесил пиджак на спинку стула, как всегда, сложил брюки, завел часы, выключил свет.

Он выключил свет, вокруг него наступила ночь.

И вот засиял иной свет.

Словно раскрылась стоявшая запертой дверь, и вот уже чувствуется свежий воздух, виднеется солнечный свет, слышится жужжание майских жуков.

И вот внутрь проникает уже целый мир, и так хорошо, а потом…

Он говорит себе: «А вдруг это правда?!»

Это случилось именно теперь. Он вспомнил о новостях, что прочел в журнале. И внезапно почувствовал саму жизнь, но в то же время рядом оказалась и смерть, которой он еще не знал, поскольку не знал и жизни.

Одна без другой не приходит. Приходит одна, приходит и вторая. Та еще не пришла, поэтому нет и этой.

Он сел на кровати.

В воображении вокруг простирались невероятные просторы, они только что зародились и в то же самое время были разрушены…

Он никогда об этом не думал, он до сих пор так и не понял, что у нас есть все и нет ничего. У нас ничего нет, потому что у нас есть все.

Напрасно он пытается об этом не думать, откинувшись назад и положив голову на руку, как готовящийся ко сну ребенок.

Он не мог спать. Он сел, снова лег.

Опять поднялся, включил свет, потушил, сел, обхватил руками голову…

Вдруг удивился: в просветах меж пальцами уже видна заря, на улице вовсю поют птицы.

Сегодня я снова буду сидеть за столом. Так долго, сколько смогу. Стол из ореха, неполированный, без ящиков, небольшой; он из сырого дерева, ножки плотно сколочены, в ширину почти такой же, что в длину, почти квадратный; я буду сидеть за ним, прижавшись к столешнице, будто к самой жизни, и смотреть.

Смотреть, что происходит, и писать лишь о том, что происходит на самом деле. О том, что видно в распахнутое окно меж железных прутьев, комната на первом этаже; виден лишь край луга, справа увитая плющом стена; подальше — бузина, колыхавшаяся, будто маленькое море, когда дул ветер; сарай с черепичной крышей; слева три больших тополя.

В этот самый момент передо мной все то же: все тот же уголок сада.

Когда медный чайник на спиртовке принимается петь, говоришь лишь о том, что творится на самом деле. Фарфоровый фильтр готов, кофейные зерна смолоты, из металлической коробочки взята еще горсть, зерна высыпаны в мельницу, зажатую меж коленок, крутится ручка. И вот слышится шум падающих капель, — отчетливо, вокруг полная тишина, — словно бьют настенные часики.

Сидеть за столом, не двигаясь, писать лишь то, что видишь.

Этим утром, как всегда, видишь озеро, которое, правда, почти полностью спрятано за окаемкой плоского яруса, на котором стоит дом, горы тоже почти скрыты деревьями. Писать лишь то, что видишь. Видишь лишь то, что все это очень красиво, все совершенно спокойно. Вначале слышались только звуки падающих капель, затем раздался птичий крик, птица умолкла, звучит голос соседки, вышедшей на балкон.

Вновь окунаю перо в чернильницу. Я буду жить еще какое-то время. Я смотрю, сколько хватает сил. Вещи, я смотрю на вас, я вижу вас. Две, три, четыре, я пытаюсь вас сосчитать. Когда счет закончится? Сколько вас? Кто вы такие? Зачем вы? Снова пробило восемь, Бессон — извозчик — беспрестанно бранясь и болтая, запрягает лошадь возле сарая, гремит о мостовую ведром. Как и каждое утро, слышен его громкий голос, шарканье сандалий. Громкий голос, шарканье сандалий на деревянной подошве, и время, проходит время… Голова Бессона показывается за малинником. На голове соломенная шляпа, лицо в профиль. Бессон спускается по трем ступенькам, трижды встряхивая головой, вот он анфас. Подошел ближе. Перед ним лошадь. Он уже на сиденье. Меж тополями и туями покачивается обшитый бахромой кремовый зонтик. На сливовом дереве еще остались плоды, Бессон кнутом сшибает себе один.

Слива падает на зонтик. Идет время. Писать лишь о том, что видишь. Тихо наблюдать за тем, что творится. Все проходит перед нами, все идет своим чередом, ветви то подымаются, то опускаются, и с каждой секундой цветок раскрывается все больше, хотя никто об этом не знает, листок колышется, крутится на стебельке, показывая временами обратную сторону, и по-прежнему сочится вода из фильтра.

Снова упала капля, отмеряя время, будто маленькие настенные часики, которые почти опустели, постепенно высвободив все, что в них заключалось…

За выкрашенной серым дощатой калиткой двора едет трамвай. Я сажусь в него. Прохожу в переднюю часть вагона, где висит табличка: «Разговаривать с вагоновожатым запрещено». Он сидит прямо под ней. И все с ним разговаривают. Окошки распахнуты, чтобы шел воздух. Возле меня два-три человека. Один говорит:

— На десять лет раньше, на десять лет позже…

И пожимает плечами.

Другой спрашивает:

— Сколько тебе лет?

— Пятьдесят три.

И тишина. Через какое-то время кто-то заговаривает опять:

— Десять лет не так уж и мало!

Это вагоновожатый. Он обернулся.

Невысокий человечек в сером пиджаке, худой, бледный, с гнилыми зубами, у которого есть лишь его жизнь, обернулся: для него десять лет — это довольно много.

Ему отвечают:

— Ну, а чего ты хочешь?

Умудренные, они начинают перебрасываться словами, трамвай проезжает под деревом, под другим, опять под деревом вдоль проводов, и один говорит:

— Разница только в том, что уйдем все вместе, а не поодиночке.

— Может, так даже лучше, кто знает?

Он улыбается, держа во рту затухающую коротенькую трубку, отводя руку назад и берясь за железную перекладину, преграждающую вход в трамвай. От того ли слова их мудры, что они прожили долгую жизнь?

Тот, что курит трубку, улыбается, пожимает плечами…

И вдруг становится видно, что перед вокзалом полно народа. У дверей касс непрерывно останавливаются автомобили, на которых громоздится багаж, вдвое больше самих машин. Гудок поезда взвивается выше свода центрального павильона, откуда падает, словно внезапно прервали струю воды. Время утренних скорых поездов: до Симплона, до Бернского Оберланда. Можно подумать, люди бегут в горы. Почтальоны, как всегда, стоят группкой на площади, держа на руках перевязанные стопки газет, доходящие до самого подбородка. Они заходят в трамвай, человек десять. И последний, извиняясь за неудобства:

— Надо было видеть эти поезда! Люди дрались за места. Народ стоял даже на ступеньках!.. Трамвай отправился дальше. Разговор продолжился. Дребезжание трамвая, автомобили, грузовики, улицы. И самый старый из почтальонов, пузатый толстяк, с которого пот тек ручьями, капая с густых бровей:

— Говорят, каждый день будет на градус жарче…

— Да-да.

— Сегодня 39°, завтра 40°, 41°… 50°… 100°… Черт побери!

«Разговаривать с вагоновожатым запрещено!» — когда никто с ним не говорит, он заговаривает с вами сам.

Пока трамвай поднимается по широкой прямой улице, он опять поворачивается, демонстрируя черные усики на лице цвета золы:

— Где вы такое вычитали?.. Черт вас возьми!

И резко ударяет каблуком по рычагу.

Люди расстегивают пиджаки, надетые поверх хлопчатобумажных фланелевых рубашек, наполовину расстегнутых, демонстрирующих шею и грудь. Кто-то сдвигает кепку. И люди, будто виноградная гроздь, то подаются вперед, то откидываются назад в зависимости от того, как идет трамвай, один смеется, другой курит трубку, и снова человек с трубкой:

— Хорошая будет компания! — Он улыбается.

И все видят, что возле национального банка уже выстроилось полицейское оцепление.

Еще все видели, что пришел расклейщик афиш. Лист бумаги с напечатанным черным по белому текстом был сложен вчетверо в переднем кармане халата.

У него было ведерко с клеем. Справа была заклеена нога заклинательницы змей, слева — заголовок пьесы, которую собирался дать гастролирующий театр: порядок никого более не волновал. Развернув бумагу, мужчина приклеил ее с двух сторон и прошелся поверх щеткой.

Подошли люди, принялись читать. Это было воззвание Государственного совета. Правительство взывало к благоразумию граждан. Но то, что должно людей успокаивать, лишь сеет меж ними тревогу. В воображении возникают образы. И все, что предстает взору, под эти образы неминуемо подстраивается. Зарождается смутное опасение, и оно только растет. И вот оно уже заставляет вас иначе смотреть на вещи, у вас меняется цвет лица, на нем написано опасение, оно передается тому, с кем вы только что виделись. Однако ни над крышами, ни на восьми стенах колокольни, ни там, где колышется в воздухе взвесь из солнечного света, черных пятен ветвей и пыли, пока ничего не заметно. Это происходит в сердце, в первом услышавшем сердце. В голове с коротко остриженными или длинными волосами, то есть там, где есть разум, понимание, что у всего есть начало и конец. Так что же, это конец?!

Я вышел из трамвая, довезшего меня до центрального киоска, который посыльные разрисовали зелено-коричневыми, желто-розовыми и синими голубками. Правда ли, что все вокруг двигаются быстрее, или мне только так кажется? Все эти люди — местные месье, обычно напускающие на себя холодный, серьезный вид людей степенных, не думающих ни о чем, кроме себя, — совершенно переменились, они подходят друг к другу, машут руками. Все они здесь, пока что. Я тоже стою на солнце, палящем как никогда. Очертания крыш на фоне неба дрожат. Я пришел, думая о чем-то невероятно значимом, не зная, происходит ли это внутри меня самого или где-то снаружи. Мимо прошли пожарные, опоясанные ремнями, в касках с медными гребнями. Пробило девять. Девять ударов обрушиваются на вас, словно обломки скал, валящиеся один за другим с гулом, перекрывающим любой другой шум.

Люди поворачивались к солнцу: «Оно еще здесь?» Оно было еще здесь.

И все время витала в воздухе угроза конца, и неизвестно было, когда он наступит, на какой или между какими из двенадцати начертанных наверху черным по белому римских цифр окажется стрелка, идущая пока от цифры к цифре.

Будто начался закат, но происходил он внутри и был нового, непривычного цвета, сам свет был как будто иной, новый, и, освещая все вокруг, все предметы, высвечивая идущих мимо женщин с оголенными руками, свет мерк…

Было слышно:

— Они что, боятся?.. Да, они там боятся. А мы нет!

Было слышно еще:

— Они бегут! Пусть бегут!

Это было в нижних кварталах.

— Мы останемся там, где жили. И воспользуемся этим. Вот что я скажу, пусть все катится к чертовой матери!..

Кто-то неистово пытался сыграть на аккордеоне. Пивная кружка с переливающейся через край пеной отражалась в оконном стекле, демонстрируя оттенки белого и коричневого.

— Да не так же! — Сказал человек в углу — тому, с аккордеоном. — Не так! Ты не то играешь! Ты должен играть по-другому. Сегодня у всех все по-другому, все вокруг по-другому… Быстрее!.. Вот так!.. Давай!..

И принялся петь, вступив во бремя короткой паузы. За грязным окном с перештопанными кисейными занавесками виднелся столик, два столика…

Там, в нижних кварталах, на дне города, меж двух холмов, где все сокрыто, потаенно, плохо освещено, где город нависает сверху, давя всем весом, препятствуя дневному свету спуститься ниже, мешая движению воздуха, какой-то человек играет на аккордеоне, другой поет, приговаривая: «Вот и наступила свобода!»

Справа и слева устремляются вдаль черные низкие фасады домов с лавками: лавкой старых вещей, лавкой подержанной мебели, лавкой металлического лома. И так с каждой стороны улочки, переходящей в другие похожие улочки: сплошная неразбериха проулков, связанных меж собой в узелки, будто котенок, играя клубком, спутал нитку.

Здесь, в складке меж двух холмов, в низине города и низине жизни, в изножье, в исподних краях, в тюрьме; здесь, вдруг — свобода!

— Нам больше ничто не мешает! Что захотим, то и будем делать! Слышите, вы?! С сегодняшнего дня — ничто больше… Так что поторапливайтесь! А ты что?! Давай играй!

— Теперь все пойдет иначе, он дело говорит! Теперь все изменится!

И первый снова играет на аккордеоне, а второй поет.

Так, понемногу, что-то начало подниматься, поднялось под крышами и меж них. Что-то, чего еще никто не видел, начало приближаться. За пока еще запертыми дверями, за стенами, под черепицей цвета подгоревшего хлеба, черной от сажи, зеленой от мха, где жили прежде, где жили до сего дня; но вот хлопнула одна ставня, другая, и женщина:

— Идем?

Под подбитыми башмаками заскрипели деревянные ступеньки.

Человек перестал петь.

— Теперь — все, что хотите! Так что эй, вы! Идите же!

Он видит, что люди идут, заходят внутрь. Он поднимает стакан, говорит:

— Это больше ничего не стоит! Это больше ничего не будет стоить!

Те еще не понимают, но им разъяснят.

— Эй, вы! Идите же! Сейчас мы все вам расскажем, все растолкуем!..

И тишина. Затем вновь поднимается шум.

Глухо, снизу. Никто еще ничего не различает, никто еще не понимает, что это. Помните, как порой в августе виноградникам грозил град? То самое время, когда ливень еще не начинался, туча еще не перевалила за гору? Когда еще ничего не было видно, лишь на краю неба стояло белое облако, словно кто-то вывесил простыню.

И шум, именно этот шум. Словно приближается войско.

— Жарит-то как, а?!

Их двое на корабле: старший Паншо и младший.

Эдуар Паншо что-то сказал и замолк. Жюль, младший, не ответил.

Вода тоже хранила молчание. Здесь тишина повсюду, ничто не молвит ни слова. Куда ни глянь, все гладко и ровно. На севере озера виноградники, на юге — горы. И меж югом и севером — ничего, нигде, одна вода, вода тишайшая. Кажется, никогда еще она не была такой молчаливой, такой скупой на слова, на фразы, во всей неимоверной толще, несущей на спине корабль, а в глубинах — множество рыб, и — ничего более — когда вы здесь, посреди просторов, а залив по краям рисует перевернутые тополя, перед вами — лишь протяженность, бессмысленная и беспредельная.

Братья Паншо лежат в трюме. Где-то на берегу потасовка, но они будто ничего и не слышат. Звук электропилы похож на пчелиное жужжание, такое тихое, словно пчела за день устала. Вторая половина дня, часа три пополудни, наверное. Но теперь ведь нет времени, и перемен никаких нет.

Напрасно они ковали в кузнице, напрасно подковывали приведенную лошадь, и напрасно закончили с ней и принялись подковывать следующую. Плотник в новой маленькой мастерской может строгать сколько угодно, ведя рубанок к краю доски, второй, третьей. Надо было еще подождать, подождать, когда поднимется Эдуар Паншо.

Перед вами встает человек, и все изменяется. Подпаленный, обожженный, бурый, смуглый, на боках кожа отсвечивает; где при движении натягивается, светлеет; штаны на бедрах едва держатся — Паншо, Эдуар Паншо, — лишь надо было, чтобы он поднялся на ноги.

Вначале голова, плечо, другое плечо. Человек лежал, теперь он встает. Вот он растет напротив горы, вот вырастает выше горы. Он обустраивает все, что видит. Приказывая рукам двигаться, чертит огромный круг над далекими скалами, над небесными пустошами, и вот скалы оживают, небеса полнятся жизнью. Захотев пить, Паншо поднялся, взял в руки черную бутыль, которую протянул брат, и пьет. Запрокинув голову, широко раскрыв рот. Не касаясь губами бутыли. Тонкая струйка проделывает короткий путь в воздухе. Паншо пьет, все вновь оживает. Запели в кузнице, рубанок ворчит и смеется. Пила выводит длинную свистящую гамму, добираясь до верхних нот. Теперь это не один корабль, их два: первый светло-зеленый, второй — перевернутый, темно-зеленый. А вверху, в самом центре, Паншо, подвесивший в воздухе гору с одной стороны, и гору — с другой. Будто носильщик с двойным грузом, носильщик тяжестей, умеющий их распределить. Словно силач с ярмарки, окруженный гирями и посмеивающийся. Вот он вытянул руки, взметнув вершины на полтора метра, и даже не задрал головы. Он словно библейский Самсон, который, сдвинув с места, обрушил колонны.

Были подняты кавалерийские и стрелковые отряды. В самом начале задействовали военные силы. Из уст в уста передавалось одно-единственное слово: «революция»[10], и все думали лишь об этой угрозе, были люди, которых она могла бы затронуть, и те, которых могла бы обойти стороной. Сегодня, в будний день, в бедных нижних кварталах словно выходной. Кафе забиты, на улицах полно народа, как в воскресенье, воскресенье особого рода, праздничный день, будто какое-то торжество, будто все еще действовали календари, где указаны дни гуляний. Все — в воскресных одеждах. Итальянские каменщики ходили под руку то в одну сторону, то в другую. А еще — чернорабочие, поденщики, их жены, дети, целые семьи. Пожилые люди, которых уже многие месяцы никто не видел, поскольку они перестали выходить, вдруг выбрались на улицы, кто-нибудь их поддерживает, помогает идти, а вместе с ними — паралитики, увечные. Тучные густо напомаженные мадам с непокрытыми головами, волосами, выкрашенными в желтый по моде двадцатилетней давности, с голыми ногами в бабушах, в сорочках на голое тело — жарко! Надо взглянуть на термометр. И сразу все направлялись в тенек, шли к фонтанам, искали любое укрытие и где можно попить. В «Железной хватке» был танцевальный зал и некоторые танцевали, опустив в оркестрину монетку в десять сантимов. В других кварталах, в кварталах среднего класса — тоже забыли о великой угрозе, любовались драгунами. И все чувствовали наступившую внезапно легкость. Большинство людей устроено так, что обращают внимание лишь на мелочи и на то, что творится в данный момент, они любят обманываться. Немногие поднимают взгляд к небу, немногие знают об этом. Не все даже знают, что оно существует, что там, в вышине есть какое-то свое устройство, некое более-менее близкое к ним светило, по-прежнему летящее им навстречу.

Они смотрели, как идут отряды драгун на больших лошадях, красивые деревенские парни с раскрасневшимися лицами под киверами с никелированными цепочками, с подвешенными у седла мушкетонами и патронташем на бандульерах, или едет в грузовых автомобилях, стоя навытяжку, пехота в выкрашенных серым стальных касках, — как во времена греков, — думает преподаватель коллежа, — как в песнях Гомера, как при осаде Трои, — решительно, наше общество стойко держится. Все аплодируют, мужчины бросают шляпы, женщины машут руками средь глухого гула широких армированных шин, широких шин из резины и кожи, в которых посверкивали заклепки.

С площади улетели все голуби.

Головы в касках еще раз показались возле фонтана у церкви, где росли шарлаховые герани и возвышалась колонна, головы вдруг показались из тени, попав в поток света, который силятся превозмочь глаза, пытаются отыскать, откуда он льется, и оказываются бессильны…

Сегодня 43° под пылающим небом, от которого стараются скрыться больше, чем когда-либо, на всех дорогах, спускающихся к озеру, бесконечные толпы купальщиков.

Некоторые, сразу раздевшись, бегут к трамплину и прыгают вниз головой. Громкий плеск, во все стороны брызги, круги по воде.

Многочисленные головы на воде, словно поплавки в местах, где помельче или, наоборот, глубже.

Есть места совершенно спокойные, и такие, где неизвестно, по какой причине (ведь нет ветра), вода кипит и клокочет, словно масло на сковородке.

Из-за жары и отсутствия волн разрослись водоросли. Вот это озеро, возле города, сюда приходит солнце и пьет, потягивает воду, и теперь видно, как много стало стебельков, поднимающихся со дна, словно высокий лес, где путается неосторожный купальщик. Никогда не было такой засухи и, тем не менее, никогда не было столько воды. Никогда, как говорят рыболовы всякого сорта, — удильщики, ловцы сетью, лодочники, — никогда, испокон века. В самом начале все видели, как скоро вода отступает, пускаясь в обратный путь, уходя на множество футов от пологого песчаного берега, широкие просторы которого оказались оголенными, — так было вначале. Затем все увидели, что вода поднимается, начался тихий, незаметный прилив. Вода вновь омывала оставленные было высокие набережные, накрыла широкую песчаную кайму, с которой схлынула прежде, и та затвердела, будто цемент, вода пошла дальше, достигнув дороги вдоль берега, кустов акации, полого тальника, вливаясь в дупла, поднимаясь, все поднимаясь — до каких же пор? И что такое с луной? Все спрашивали себя. А потом вдруг поняли. Это солнце, оно не только берет, но и дает. В одном месте берет, в другом дает. Оно забирает и оно одаривает. Произошедшее означало, что оно, в конце концов, принесло больше, чем взяло, благодаря невероятному количеству истаявших ледников и воде Роны, взбухшей, вздувшейся, выпроставшейся из берегов, как молоко. Это был не прилив, а паводок, целая гора обрушилась вниз потоками. До каких же пор будет оно подыматься? — спрашивали себя на кораблях рыболовы, чьи силуэты виделись против света один подле другого, словно значки телеграфного алфавита.

Вот берег озера. Будем описывать то, что есть. Напишем лишь то, что есть в самом деле. Вот рыболовецкие суда, невдалеке — выкрашенные в коричневый огромные доки верфей у площади Навигации с черными и белыми трубами поверх крыш на фоне гор цвета оберточной бумаги. Выше — сельские рабочие на орошаемом лугу с рыжей лошадью, тянущей морду к сточной канаве, под деревом лежит человек, скрестивший на груди руки, будто покойник. Полно мух. Двери некоторых амбаров выкрашены в красный. Дорогу, словно стена, преграждает густой запах навоза. Еще выше виллы, начинается город. Со всех сторон он рассыпает перед вами цепочки сдаваемого в аренду жилья, вскоре дома уже плотно лепятся друг к другу, встают тесными рядами. О расположении вокзала можно узнать по столбам дыма, еще выше виднеются здания почты и банков.

Так жарко, что вперед едва продвигаешься. Редкие прохожие, попадающиеся навстречу, встают под деревьями, снимают шляпы, достают платки. Детей не видно, они по домам, в коридорах. На Вокзальной площади составили в козлы винтовки. Идешь выше. Внезапно слышится барабанная дробь.

На площади святого Франсуа[11] в тот же день, к вечеру. Выглядит все так, будто они продолжают веселье, кажется, это лишь еще одна новая забава, еще один способ убить время. Они устроили шествие, впереди барабанщики. Затем совершенно пьяные мужчины, кричащие женщины. Мужчины подставляют друг другу плечи, чтоб не свалиться. Из магазинчиков на улицу вышли девушки. Многие выстроились в ряды.

С противоположной стороны площади быстрым шагом выступает патруль.

Идут под руки. Продолжается послеполуденная прогулка, разве что все вышли за пределы своих кварталов, идут взглянуть, что происходит в других местах, — все же какой-то прогресс.

Запели «Интернационал».

Рассказывают, что начались эпидемии[12]. Больницы переполнены. Прохожие падают на улицах замертво.

Она принарядилась, причесалась так, как ему нравилось.

Накрыла на стол, достав сервиз голубого фарфора с пейзажами, будто ждали гостей.

В вазе стояли цветы, на блюде лежали фрукты. Среди них были и такие, что в этом году поспели раньше обычного: яблоки, груши, светлая и темная смоква.

Он пришел, как и всегда, вечером. Обычный, как и всегда. Все было привычно. Они сели друг против друга, начали есть. В окно виднелся красивый закат за деревьями. Стемнело, они зажгли лампу. Ужин, как в любой другой день. Вечером, вместе, как прежде, как каждый день, снова.

И вдруг он спрашивает себя: «Вместе?»

Он смотрит на нее, вот она и вот он, и их двое. Я, было, подумал, что ошибся.

Вдруг он понимает. О, ты! К которой я так стремился и все же так и не достиг. Ибо я искал единения, а нас двое.

Может, осталось уже не так много дней, а потом все будет кончено: она уйдет сама по себе, сам по себе уйду я. И пусть это будет в одно и то же время, в одном и том же месте, но она будет вне меня, а я буду вне ее. Нас возьму по отдельности, одного и другого. Он представляет себе, как это будет. Ему кажется, что он видит ее в первый раз. То, что было сокрыто, проявилось; то, что было поверх, исчезает, показывая, что было внутри; то, что было поверх, — всего лишь плоть, и плоть исчезает. Ту, что здесь, разденут дважды; ту, что не станет мной; ту, что мной не была…

В вечерней тиши бесшумно прилетели мотыльки с мельчайшей серой пылью на крылышках. Стали биться о разрисованный бумажный абажур, падали на скатерть. Чувствовалось, что творится что-то невероятное. Чувствовался запах жарких стен, запах кремня, который оставлял на губах свой вкус. Слышалось, как потрескивает в саду: земля ссыхалась, словно во множестве средоточий, как мускулы, каждый из которых скрепляется с остальной плотью в строго определенном месте. Внезапно под тяжестью черепицы начинали играть балки. Она мне солгала, она мне лжет, лжет всем своим существом, не зная об этом, и лишь потому, что существует, лишь потому, что она есть.

Внезапно все радостное и приносящее счастье, все нежное, опрятное, гладкое, все расцвеченное невероятными оттенками, составленное из искусных линии и разнообразных форм, — все оказалось на краткий миг здесь, как расстеленная на столе скатерть, как поставленные в вазу цветы, как надетая по случаю праздника одежда, которую все-таки однажды придется снять.

Она солгала мне, я сам себе лгал, все вокруг лгало. Любовь лжет. О, моя дорогая возлюбленная! Нас разделяют расстояния, разделяют пространство и время, и пространства эти все больше, время это все больше. Он видит, как она удаляется: так удаляется лодка, становящаяся все меньше и меньше, очертания ее стираются, она все менее различима, превращается в темную точку, и потом — в ничто…

Но внезапно, опомнившись: «О, нет! Это невозможно!.. Ты не лжешь, ты не можешь лгать, любовь не может лгать, прости меня!»

Он позвал ее. Он зовет ее, говорит: «Дай руку. Я не знаю, что случилось. Может, мы просто недостаточно друг друга любили. Любовь может все. Не будем ей мешать. Пусть мир живет своей жизнью, малышка, пусть. Ты здесь, все хорошо…»

Вновь послышалось, как потрескивает в саду земля. Он прижал ее к себе, он вновь устремился к ней.

Он больше ничего не видел, весь мир исчез. Внешний мир исчез, но у меня есть свой, и он больше, прекраснее. Мир, где я не один, мир, где мы не разделены надвое. Прикоснувшись к ней, он повлек ее за собой, он так сильно ее прижал, словно для того, чтобы она могла войти в него, преодолев границу тела…

И снова все развалилось. Словно орех, упавший на землю, раскалывается на части. Единение, где ты? Нас двое. Он говорит: «Я не люблю тебя!» Говорит: «Ты ничто!» Он кричит. Кричит: «Ты мой враг!» Не говорит ничего, не слышно ни единого звука, он не двигается, она неподвижна. «Уходи!» — он не говорит, — он кричит. Слышит ли она? Нарочно ли она делает вид, что не слышит? Он видит место, что она занимает в пространстве, — она лишь помеха, лишь вещь, о которую все время задевают, вот почему к ней все время обращаешься, тогда как нужно просто ее отодвинуть, она — ложь, она — дурная дорожка, но где-то есть и правильная дорога, — она помешала ему разглядеть это, она занимает столько места, она все собой загораживает, она всегда впереди, все время перед глазами, застилая взор, мешая увидеть, увидеть самого себя…

И вдруг он спохватывается, снова ища ее руками, притягивая ее к себе, она не сопротивляется, понемногу поддаваясь, словно откос, осыпающийся по краям, — укрыться в ней, стать маленьким, примириться, уйти с головой в эту жаркую впадину и ничего больше не говорить, — я больше не двигаюсь, дай мне руку, вот так, так мне хорошо… Теперь может прийти, смерть, сейчас хорошо, сейчас приятно.

Так бывает, когда нас обволакивает тело женщины, словно ткань, вата, пух, словно теплое гнездо, в котором сидят птенчики.

Все это время — все время, что я могу, — я слушаю. Но я ничего больше не слышу.

Раньше, ближе к полуночи, гудел паровоз. Слышался рожок служащего. Среди полнящейся жизнью ночи слышался шум вагонов, ударяющихся друг о друга по мере остановки. Около полуночи, половины первого паровоз утолял жажду. Он свистел, пыхал, кашлял. Я слушаю.

Ничего не слышно, куда бы я ни повернулся, отыскивая потайные воздушные области, словно занявшись уборкой.

Стрелочники на постах в высоких кирпичных будках, где рядами выстроились рычаги с черными надписями на эмалированных пластинах, тоже чего-то ждут, но ничего нет.

Семьсот семьдесят пятый не пришел; тридцать третий, который должен идти следом, не пришел.

Теперь должен был поступить сигнал от скорого из Симплона, но пока ничего не получали…

Я слишком любил мир. Я сознаю, что слишком его любил. Теперь он исчезнет. Я слишком к нему привязался, как я теперь понимаю, а теперь он от меня отделяется. Я любил его целиком, несмотря на то, какой он. Я любил его, несмотря на его несовершенства, понимая, что только благодаря им совершенство и существует, и он хороший, потому что скверный.

И так появились для меня все вещи, все люди. Я не мог выбирать ни среди тех. ни среди этих. Тем не менее, я хороша знал и этих, и тех, видя всех такими, какие они есть, маленькими, уродливыми, злыми, — даже не уродливыми, не злыми, — заурядными, увечными, лишь наполовину родившимися, бесформенными, невыраженными. И в начале я пытался их отдалить от себя, но они все шли и шли, их было столько!..

На деревянной полке возле двери, придавленные килограммовым куском латуни, лежат листки разного цвета: расписания, графики, инструкции. Они прочитали их, они прочтут их снова, а потом — ничего.

Перед ними набухшие выступы железной дороги, словно напрягшиеся мышцы с виднеющимися волокнами. Они посверкивают от сигнальных огней. Эти рельсы долго служили, они сделаны так, чтобы служить еще, они готовы, они ждут, но ничего не происходит…

Я слишком любил мир. Когда я пытался представить что-то помимо него, я представлял все равно его. Когда я пытался проникнуть за его пределы, я находил там его. Я старался закрыть глаза, чтобы увидеть небо, и видел землю, и небо было небом только тогда, когда становилось землей. Когда все начали страдать, сетовать, недоумевать. Под деревьями, которые были нашими деревьями, во времена, когда деревья и посадки — те самые, наши — принимались расти и зеленеть, потому что приходило лето, а лето бывает только тогда, когда ему предшествует зима.

Я любил само бытие. Было достаточно, что вещь существует, неважно, как именно, неважно, какая. Этого было довольно. Четыре стихии, три царства: воздух, огонь, земля, вода; минералы, растения, животные. Плоское, выпуклое, круглое, заостренное, — красиво то, что существует. Любые вещи: трехмерные, двухмерные, реальные, фигуральные, существующие в трех измерениях и их отображения в двух измерениях, — изображения, которые мы сделали сами, не удовлетворившись тем, какими были предметы вне нас, мы хотели их повторить, хотели приблизить их, мы их размножили, мы взялись за это и уже не знали, где кончаемся мы и начинаются они. И вот во мне возникло ощущение всего, всего без разбора, не знаю как, не умею этого объяснить (даже сейчас, изо всех сил пытаясь это сделать, выразить это, сказать самому себе в последний раз)…

Вот этот громадный железный вестибюль, который снизу освещают электрические луны, с широко распахнутыми дверями, чтобы можно было входить внутрь, входить и входить, но никто больше не входит. Над мостиком висят цветные лампы, их цвета не меняются, тогда как обычно они мигали зеленым, фиолетовым, красным, белым. Движение мировых артерий остановилось. Мир исчезает. Я слишком любил этот мир.

Не в силах выбрать, я снова иду к его сокровищам, я пытаюсь что-нибудь быстро выбрать и не могу. Стараюсь выйти за пределы мира и не могу, даже теперь, когда несут меня ноги, приводя туда, где мне место. Бесценная плоть, бедная плоть, дивная плоть! О, материя! Материя пяти чувств, воспринимаемая на вкус, видимая глазами, которой можно коснуться, вдыхаемая, слышимая, ласкаемая, смакуемая, которую я все еще влеку к себе, помимо воли, из всех окон тела, за которыми я скрываюсь.

Невозможно, чтобы ее у нас отобрали. Невозможно, чтобы все, что с нами происходило, происходило зря.

Все эти материалы, грубые или тщательно обработанные. Стол, сделанный умелым ремесленником, любовь, которую он вложил в свой труд, в камень, из которого он вырезал. Любовь была прежде, не может случиться так, что любви не будет. Не может. Сколько всего исчезнет, будто никогда и не было! Скорее, вернуться обратно, я вижу все, что мы так любили. Не могло же все это быть ложью, или я не прав? Скорее вернемся назад, вспомните времена, когда мы поднимались к виноградникам. Зеленые пятна на стенах от купороса, жерди, такого же серого цвета, как скалы. Бутылка белого вина, рядом большие стаканы на выкрашенном в коричневый столике, и еще трубка, а возле трубки пачка табака. Вещи хорошие, красивые, здешняя земля и небо над ней. Все смотрели, как идет над Юро́й время, тогда время приходило из-за Юры́, подняв ветряной посох, дабы гнать впереди стада облаков. Все вещи, которые мы любили. Столько любви потрачено, и любви больше не будет. И они жили, чтобы ее выражать, а потом они уже ничего выражать не будут, никогда. Они все сразу и навсегда умолкнут. Они, говорившие столь долго, жившие столь долго в окружении разговоров, и — тишина. Словно они никогда ничего не сказали, словно всегда лежали на спине в углу, заранее сложив руки и ноги.

Тишина и ночь со всех сторон. Позади, впереди. Над Ассирией и Египтом, над Индией и над нами. Над Римом. И над вами тоже, прекрасная Франция, мать прекрасных тружеников, владеющих всеми ремеслами, они навсегда отойдут от дел, навсегда останутся безработными, они — кто никогда не знал, что такое безделье!..

Они оба все еще были в кирпичной башне с большими окнами на самом верху, шумно ходили из стороны в сторону, словно по палубе корабля.

Они ходили взад и вперед, продолжая высматривать и ничего не видя. Шли на восток, потом на запад. Шли на север, смотря на север: «Ну, что скажешь?»

На углу к юго-востоку виднеется озеро, воды, отныне безлюдные, напротив безлюдных гор, над которыми безлюдное небо.

Этой ночью было слишком много больших, очень ярких звезд. Каждый говорил лишь с самим собой, ничего не происходило. Они лежали голыми на кроватях, поворачиваясь то на левый бок, то на правый, пытались положить голову поудобнее. Голые, сняв даже рубашки, которые им мешали, но в воздухе возникала другая помеха — сам воздух. Каждый боролся за себя, постоянно отталкивая что-то, что все они хотели прогнать, они все, как таковые, это их тела, такие, какими они были сотворены, и это им грозила опасность, и они отбивались руками, ногами, то резко, то медленно. Действуя осторожно или, наоборот, неистовствуя. Маленькие дети, матери, стар и млад. На открытом воздухе, под одеялом. Под крышей или на улице, в каждом из сотен и сотен домов, стоящих вместе один за другим или по отдельности, с окнами освещенными или темными. Старые, молодые, богатые, бедные, больные, здоровые.

Ибо нет больше между людьми никаких различий.

Приветствую тебя!

Я вновь пущусь в воображении по воде, стоя у основания высокой мачты, под парусом, что выпятился вперед, словно живот беременной, я говорю:

— Приветствую!

Поднявшись в последний раз на один из больших каменных[13] кораблей с черным корпусом, стоя на его массивной шероховатой палубе, похожей на дорожный настил, и видя, как постепенно приближается гора:

— Приветствую! Приветствую тех, что там, впереди! Тех, что вон там, высоко!

Я снял шляпу:

— Приветствую, месье из Лаво!

Мы приветствуем савояров, что живут напротив, мы держим путь к вам. Мы пересекли озеро. Мы направляемся к вам под двумя большими зелеными парусами, пропитанными купоросом, или, быть может, их красили охрой, и они рыжеватые. Мы видим вас издалека за работой, мы узнаем вас по стенам еще до того, как покажетесь вы сами, по постройкам, по выступам, по заливам, по склону, возделанному человеческими руками, вскопанному, вырезанному, высеченному ими, полностью измененному ими, обустроившими ярусы и ступени, пересекающиеся, находящие друг на друга: приветствую! Вас, там живущих, ибо вы столько трудились, — приветствую, что б ни случилось! — когда вас видишь, когда идешь к вам, постоянно меняя направление на виражах, гора каждый раз поворачивается, кажется, что именно она, а не мы, крутится в разные стороны.

Ах, там повсюду стены, тем не менее, жители бодры, воодушевлены, — когда приезжаешь, когда видишь все это, эти триста или четыреста метров крутого берега, — без вас он давно бы обрушился, упал в воду, без вас весь берег давно бы лежал внизу, но вы были здесь, — приветствую! Приветствую вас, примите дань уважения!

Я по-прежнему в воображении на лодке, что плывет по просторам озера, я пытаюсь считать: стены высотой более двухсот метров и длиной почти в три льё[14], и сколько же здесь может поместиться ярусов, каменных коробов и коробочек, начатков комнат, сооруженных одна подле другой, одна над другой, выдающихся вперед, отступающих вглубь, выступающих на мысах и уходящих на второй план, где растеклись заливы, и все это сотворено, вырезано человеком, выстроено полукругом, вогнуто, выпукло, отшлифовано, отполировано, соединено и ласкает взгляд, идущий издалека, а затем, при его приближении вдруг начинает дробиться, как шахматная доска, на серые и зеленые части, спутанные, перемежающиеся на спусках, словно то тут, то там непрестанно разгружали тележки.

— Приветствую!

Вновь приветствуя эти стены, я приветствую людской труд, приветствую по мере того, как плоды его открываются моему взору, и вижу, как люди обтесывали огромный берег, приспосабливая его для себя, имея о том свое представление, воплощая его веками, из поколения в поколение, не останавливаясь…

Я снимаю шляпу:

— Приветствую! Приветствую вас, месье из Лаво! Приветствую, люди сегодняшние, я обращаюсь и к ныне живущим, не только к тем, что были до вас, недостаточно было построить, следовало беречь, поддерживать, сохранять; недостаточно было сделать, следовало переделывать и доделывать; оно скользило вниз, обрушивалось, и вы стали каменщиками, вы не были лишь виноградарями, вы превратились в каменщиков, вы поднимали землю, вы поднимали ее каждой весной в заплечных корзинах, снизу вверх; вы были землекопами, инженерами, торговцами, архитекторами, чернорабочими, кем угодно, как вы умеете, и благодаря вам все держалось, все устояло!

Но сегодня они не показываются. Никого больше не видно. Напрасно приветствовать их, напрасно звать, они не ответят.

Их здесь уже нет, или они здесь, просто никого не видно. Слишком яркий, слепящий день, невероятная жара вызывают уныние, они не выходят из дома или же лежат один за другим, вытянувшись, в отбрасываемой стеной тени, столь малой, будто это узенькая черта, проведенная чернилами в конце записки.

Приветствие без ответа, но это неважно, я снял шляпу:

— Приветствую вас, тех, что там, впереди! И приветствую тех, что там, наверху! Несмотря ни на что! Что бы ни стряслось!

На дороге была бригада, занимавшаяся обустройством каналов.

Ручей, который в обычное время болтал под мостом без умолку, уже много дней кряду не произносил ни единого звука.

Мужчина из бригады подошел к ограде, затем, свесившись, глянул вниз: внизу виднелись лишь камни. Он вернулся с пустой бутылью.

Это было на седьмой или восьмой день, в то утро они вышли на работу в последний раз. Они подошли к большому контейнеру, запертому на висячий замок, ключ от которого был у бригадира; они уже поснимали куртки, многие сбросили даже рубашки, оставшись в одних штанах, подпоясанных узкими ремнями из темной кожи.

Они понемногу прокладывали канаву.

Шедший первым отмечал с двух сторон мотыгой границы на берегу; следовавший за ним дробил асфальт, и лишь третий глубже вспахивал землю. Соблюдался определенный порядок. Они шли на равном расстоянии друг от друга. Все вокруг было белым, очень странно белым. Небо в тот ранний час виделось словно сквозь плотную белую вуаль. Они же все были разного цвета, разного возраста, толстый стоял возле худого, молодой возле старого, были низкого роста и очень высокие. Были заметны внешние различия, которые происходят от различий внутренних, они-то и разделяют нас. Они продвигались по мере сил, шли все утро, затем принялись за обед, каждый принеся с собой еду в сумке или корзинке. Они расселись возле ручья, потерявшего голос, не певшего более ни единой песни, не рассказывавшего ни единой истории, и среди них тоже повисло молчание.

Они еще двигали челюстями, но руки зажали без движения между колен. Усталость давит на то, что крутится у вас в голове, словно пресс-папье на бумаги. Поесть. Попить. Сидя поодиночке. Время от времени, просигналив и сбавив ход, мимо проезжал автомобиль или шарабан, едва подымалась пыль, словно ил в глубине пруда, и почти сразу опадала на поросшие травой обочины, такие же белые, как и дорога, еле с ней различимые. В час бригадир просвистел в свисток. Растянувшиеся на земле садились; сидевшие потягивались и зевали. Обеими руками терли глаза. Потом, говоря «Пошли!», вставали. Волоча ноги, шли по местам, подобрав разбросанные по насыпи инструменты. Они едва различали друг друга из-за яркого белого света, который не помогал, а, наоборот, мешал видеть. Сами они на этом свету казались черными. Раздавались одинокие удары мотыгой, следовало подождать, прежде чем заступит второй, пока послышится заступ, бьющий в толщу щебня.

И вот пришел кто-то еще. Никто не видел, как он спускается по дороге. Его не сразу заметили, даже когда он остановился. И, когда заговорил, не сразу услышали.

— Эй!

Он поднял руку.

— Эй, там, слышите?

И вот один из бригады распрямляется. Тот, кто пришел, снова:

— Бросайте ваши инструменты!.. Говорят вам, всему конец!..

Они оперлись о рукоятки мотыг и кирок. Вдруг вам приходит идея, вначале ее нужно увязать с мыслями, что у вас уже были, происходит это неловко, словно толстыми пальцами пытаешься ухватить тонкую нить. Надо сделать узелок, завязать первый узелок, но вот уже получается. И тот, что пришел, как раз и говорит:

— Вначале надо пойти выпить!

Он поднимает руку и машет тем, которые, должно быть, еще ничего не поняли, чтобы подходили. Они все повернули головы в его сторону. И все вместе, ничего не говоря, подумали: «Да мы охотно, но кто заплатит?» И человек, словно услышав их:

— Никто ни за что больше не платит! Вся выпивка задарма. Это ничего больше не стоит…

Они задвигались. Среди белого дня, в тумане, в дымке, в пресном пару, похожем на тот, что поднимается в воздух, когда моют посуду, они вытянули шеи, зашевелили плечами. Они пошли один за другим, миновав каменный мост с аркой, меж клонящихся, увядающих ясеней, серой ольхи, зарослей желтеющей таволги все было сухо, и каждый будто кусками обрушивал вокруг себя массы тяжелого воздуха, словно комья земли. В нескольких шагах, вверху насыпи, за обрезанными каштанами скрывалось кафе. Внезапно все увидели висящую в дверном проеме занавеску. Она нисколько им не мешала, они ее приподняли. То, что мешало, было не снаружи, а внутри нас. И оно исчезало. Мы не осмеливались, не знали, куда направиться. Не занавеска мешала нам войти, — это всего лишь кусок хлопковой ткани, ничего не весящий, если взять его в руку, отводя в сторону, — и не рука, отодвигавшая занавеску, — а то, что приказывало руке, — вот, что мешало. К счастью, появился кто-то еще, он вошел первым, за ним вошли остальные. Они увидели никем не занятые, словно поджидавшие именно их столики, со стороны деревни послышался шум, а человек уже ударял кулаком по столу, говоря хозяину:

— Лучшее из того, что у тебя есть и что ты в силах дотащить!

Казалось, хозяин тоже почувствовал разницу меж тем, как все было раньше, и тем, как стало теперь, он побледнел.

Он остановился возле двери в кухню, откуда только что вышел, даже не подумав закрыть ее за собою.

— Принеси выпить, слышишь?! Выпить и закусить…

И тот стал считать:

— На тринадцать персон.

Хозяин кивнул.

Он кивнул, они занимали места, придвигая табуретки, располагаясь бок о бок, их уже охватывало веселье.

Вновь появился хозяин. Видно было, что он делает над собой усилие, он весь напрягся, насильно подавляя страх, проговорил:

— Два франка литр.

Они все засмеялись.

— Отлично! Принеси-ка еще поесть!

Они кричали все вместе, а хозяин говорил:

— Деньги вперед!

— Да? Не хочешь? Ну ладно!

Двое или трое поднялись с мест.

Началась неразбериха. Вина, поскольку оно больше ничего не стоило, никто не щадил. Вставая, они опрокинули одну из бутылок. Двенадцать или тринадцать человек принялись кричать, поднимая в сумраке руки. Голые руки, похожие на поленья, большие, как головы. На спинах заиграли бугристые мускулы, похожие на завязанные узлами веревки. Ручьями тек пот. Они утирали его руками. Упала табуретка. Летавшие вокруг рои мух, спасаясь, поднялись к потолку. С кухни доносится грохот, там уже рыскают по шкафам. Все, что в шкафах, наше. Все наше. А поскольку хозяин все еще ерепенится, набросились и на него. Теперь и стол повалился на пол.

— Держите его! Да! Вот так!

Потом они завопили:

— Свяжем его!

Другие спустились в подвал. Они не мешкали. Все наше, нам все дозволено. Там была бочка. Может, лучше поднять ее наверх, нежели каждый раз таскаться сюда?! Нечего нам ходить за вином, пусть оно идет к нам! Раз теперь все иначе! Раз теперь все дозволено! И они втроем уже поднимали бочку по узкой и скользкой лестнице с шатающимися ступеньками, зато — как странно — мы сами вдруг стали крепкими, сильными! Мы чувствуем такую мощь, такую легкость внутри!

Полетели стекла. На кухне повалилось что-то тяжелое. Там, где было заперто на ключ, дверцы выламывали. Для быстроты взялись за тесак. Вот так! Это ведь тоже удовольствие — разрушать ради разрушения. Даже без того, чтобы выпить, ведь опьянение бывает разным. Они закатили бочку на стол, открыли кран, но вино лилось слишком медленно, они вышибли крышку и стали черпать. Существуют и другие радости помимо питья.

И работа есть краше, нежели просто что-либо делать, работа лучшего сорта — громить то, что уже сделано. Усталость их улетучилась.

Висевшие на стенах картины, посудный шкаф со стаканами, ряды графинов, бутылки с ликером, пивной кран, окна, стулья, скамьи. Этажом выше кричала женщина, к ней побежало несколько человек, она закричала сильнее, теперь уже не кричит. Лежавший в углу связанным хозяин, неизвестно, каким образом, освободился от пут и набросился на тех, что стояли ближе всего, и тогда те узнали, что еще большее удовольствие можно испытать при виде пролившейся крови.

Внезапно человек их окликнул:

— Нас там ждут, пошли!

Там — это поближе к городу, где виднелся столб дыма.

— Идем!

Перестав рушить все, что могло упасть, наспех свалив в углу столы и стулья, облив все это керосином…

Воздух был тяжек. Они пошатывались. Что ж, ничего страшного, они растянутся цепочкой, обопрутся один о другого. Они взяли с кровати красное покрывало и привязали к жерди. Понесем его впереди, оно будет о нас возвещать. Пока огонь в кафе разгорался, двинулись в сторону города. Оглянувшись, они увидели, что из окна показалось пламя, они принялись петь, каждый завел свою песню, но все равно, они пели все вместе, вот что важно, вот что прекрасно; они принялись петь, они поддерживали друг друга, помогали друг другу, подталкивали идущих впереди, их было много и они были единым целым, — вот что важно, вот что прекрасно: их было много, все они были одним существом.

Сегодня во второй половине дня слышались пулеметные выстрелы.

Здесь, на берегу озера, где я живу, ничего не происходило, разве что весь вечер напрасно крутились телефонные диски. Задолго до темноты все двери были закрыты, заперты на замки и засовы. Все дороги, улицы и даже внутренние дворики опустели. Семь часов. На западе над высокой стеной меж бузиной и сливой виднеется небо; ничего необычного, за исключением невероятного марева, такого густого, что со временем оно стало напоминать поле колосящейся, вызревающей пшеницы (сорта, что мы называем красной). Я поднялся в мансарду. Оттуда, сверху, увидел на оцинкованной крыше прачек — соседок, которые, как всегда, развешивали белье, с двух сторон цепляя белые или цветные вещи к проволоке. Три красивых девушки. Они поднимали оголенные руки. Напрасно курился над крышей пар, напрасно жар кровли искажал очертания ног, корсажей, а белое белье напоминало кипящее молоко — девушки смеялись, болтали. Я взглянул вдаль. Там тоже все было спокойно. Изгиб реки, выступающий берег, тополя. Там тоже люди жили спокойно. В подвалах, амбарах, ригах была еда, они вновь и вновь подбадривали себя и друг друга и стремились сберечь, что имели. Я представляю себе братьев Паншо, которые ближе к вечеру опять отправились удить рыбу, теперь им пора возвращаться. На кухнях готовят суп, вот жена пошла в сад нарвать зелени, к фонтану — набрать воды, к бочонку с маслом или жиром, который натопила из куска нутряного свиного сала, к ящику с картошкой. Дальше, в красивом жарком тумане, кузнец кует железо, а плотник толкает рубанок, вокруг вьются ароматы табака и смолы. А я, смотря в пространство, — прекрасное, безграничное, впалое, будто чрево сидящей женщины, — не знаю что делать. Правда ли это? Возможно ли это? День заканчивается, свет слабеет, уходит, на западе появляется отвратный зеленоватый оттенок, отсвечивающий и внизу, среди деревьев, меж цинний в саду.

Красный цвет остался лишь на севере.

Небо там красного цвета, иного красного цвета.

В пожарный колокол не звонили. Я прислушиваюсь, но везде тишина.

Слышно только, как кто-то колотит в ставни магазина, кричит. Это башмачник Перёле.

Он, верно, пьян, как обычно. И, как обычно, явился взять что-нибудь на ужин, он сам готовит, у него нет жены. Но магазин закрыт. Он рассержен, он зовет, кричит, кричит все громче.

Но никто не отвечает, никто не открывает. Перёле все кричит. Всполохи на небе, должно быть, росли: тополя все были расцвечены, казалось, они шатаются, будто задул ветер. И никого. Все укрылись по домам. Сидят на кухнях. Я смотрю: среди деревьев видно несколько окон, их очертания не такие, как прежде, линии не такие четкие, не такие ясные, контуры расплывчаты, они то тут, то там мерцают, моргают, словно глаза сонного человека. Электричества больше нет. Люди жмутся на кухнях вокруг свечи, с которой не снят нагар, или керосиновой лампы, от нее неприятно пахнет, давно не зажигали. Они едва видят друг друга. Ищут друг друга глазами, хотя это не помогает. Уверенности в их груди поубавилось, им не хватает воздуха. Женщина говорит мужу:

— Сходи посмотри, хорошо ли заперто.

Он проверил, вернулся:

— Заперто, но если завтра снова никуда не пойдем… Женщина открывает шкаф:

— Осталось еще немного вареного мяса.

Она показывает тарелку с куском говядины. Есть сахар, лапша для супа, но молока на завтрак… Если молочник не придет…

— Надо делать, как остальные! Пора брать ружье!

А в другом доме отец вдвоем с ребенком.

Жена в отъезде, няня ушла. Он сам готовит, сам обо всем заботится. Ведя хозяйство, он должен о многом помнить. Он приготовил для малыша ванну, искупал. И малыш смеется, хлопает в ладоши, говорит:

— Папа, почему пушки стреляют?

Но прежде, чем получит ответ, задает новый вопрос.

Немного легкого супа, кусочек поджаренного хлеба, повидло. У него голые ножки, он в сандалиях, платьице без рукавов, его усадили за стол, рядом посадили плюшевого мишку.

Надо подумать обо всем, что больше не имеет смысла, для него оно еще что-то да значит. Он не может видеть подобных различий. Вокруг него все просто, все истинно, он невинен. Но что делать мне?

Настала ночь. Ребенок еще долго играл у зажженной свечи. Потом заснул. Внезапно, как каждый вечер. Он живет своей жизнью. Продолжает идти своей дорожкой, не спрашивая, куда та приведет.

Он идет туда, куда ему хочется, трет глазки, головка начинает клониться. Он примет все, что случится, — вот что прекрасно, — а я?

Кроватка выкрашена в белый цвет, на ночном столике фарфоровая лампадка.

Кретоновые занавески в складках висели так же, как и пологи великой тишины, тяжелого, удушающего воздуха, пытавшегося пробраться внутрь.

Отец положил малыша в кроватку, но тот сразу проснулся. Сон к детям то приходит, то уходит, то возвращается. И вот он снова только и думает о том, чтобы поиграть. Он волен во всем! Он дружит с самим собой и со всем, что его окружает, в постоянном со всем согласии, что б ни случилось, поскольку ничего не знает, не защищается, может лишь все принимать, так он устроен, без намека на ложь. И что же, что же, Господи?! Значит, он лучше меня. И это не он нуждается во мне, а я в нем!

И отец, не в силах сдержаться, подходит к кровати, встает на колени, складывает руки над одеялом…

— Папа, ты хочешь за меня помолиться?

В гостинице они наскоро достали весь запас свечей, которых, к счастью, было несколько ящиков. Сами расставили их, большая часть служащих уже исчезла. Обмотали свечи проволокой, сделав что-то наподобие новогодних гирлянд, разместили их в люстрах и настенных светильниках. Другие свечи воткнули в горлышки пустых бутылок, расставленных по столам. Женщины принарядились. Еще раз сели возле зеркал, взяв пудру, румяна, карандаши. Еще раз принялись переделывать себя, пытаясь стать не такими, какими были, а такими, какими хотели быть. Сравнивая что видели в зеркале с образом, который лелеяли внутри. Видя, что руки белы, но белы недостаточно, что щеки розовы, но розовы недостаточно. Видя, что губы тронуты алым, но их надо подкрасить. Затем они вышли. С оголенными руками, с подобранными волосами, демонстрируя спину, шею, еще раз одаривая всех своими красотами и обещаниями. Заиграла музыка. Музыкантов было пятеро. Все свечи горели. Возникло движение, стал различим ритм, и люди начали уступать. Блеснула чья-то эгретка, пропала, появилась вновь, головка склонена набок. Кончик цветного пера вновь обретает настоящий оттенок, скользнув по плечу туда, где тень, тень меж плеч, она то уже, то шире. Еще одна тень скользит вдоль руки, прячется в эту руку, скрывается. А с виду — шаг вперед, шаг назад, снова вперед, тела остаются неподвижны, только ноги раскачиваются. Давайте же! Темнокожий изо всех сил принялся бить в барабаны. Движения: ногу выставляют вперед, руку надо поднять так, чтобы локоть оказался на высоте плеча, плечо к плечу, локоть к локтю, губы к губам.

Почему бы и нет? Скрипки припустили вовсю. Давайте! Раньше это было запрещено, а теперь нет. Давайте! В такой одежде ведь неудобно. Зачем она нужна, только мешает. Ритм слышится все отчетливей. Давайте! Темнокожий смеется, показывая большие белые зубы. Давайте! Давайте! Давайте! Настолько, насколько это возможно, и до самого конца. Погасла свеча. Остались стоять только двое, они медленно, медленно клонятся, — погасла еще свеча, — они клонятся, наклоняются, остальные уже лежат на ковре.

Безграничная сеть брошенной железной дороги отсвечивала белым, словно наполненные водой колеи, где отражается небо, затем свет погас, и опять загорелся — красный. Торговый склад неподалеку тихо горел ночь напролет. Взрывались паровозы, вверх взметался столб искр, опадал. Полночь, два часа, три, — теперь считают не дни, а часы, — вот прошел еще один, а огонь тихо, тайком пробирается вглубь горы из угля.

Был еще пожар, горело внизу, в глубине красной пещеры, пламя продвигалось вперед понемногу, бросками, как подрывник. День едва брезжил, столько везде было дыма. Прокукарекал петух, на деревьях началась птичья перекличка, птицы показывались из своих потайных мест и сразу скрывались обратно. Пахло углем и паленой кожей. Час, когда механик в темно-синей рубашке и черной соломенной шляпе выходил из дома на работу, неся в руках корзинку с едой, но прежде, стоя возле решетки из проволоки, кормил кроликов травой и морковью, теперь — никакого механика. Час, когда ставни стучали, будто хлопая рассвету, — этим утром не хлопали. В аллее под сенью деревьев — площадка для игры в кегли, старичок, который постоянно их собирал, в последний раз (когда это было?) — не собрал кегли. Бутылка на столе опрокинулась, ее так и оставили вытекать по капле, лужа на дорожке еще не высохла. Старичок сидит здесь же. Там, где обычно ставят кегли, есть небольшой холм, чтобы они не слишком далеко разлетались, возле него и сидит старик, руки на коленках, голова свесилась, седая борода спутана. Лицо скрыто шляпой. Он не шевелится, не поднимает головы, не двигает ни руками, ни ногами, которых тоже почти не видно. И все, из оставшихся — только двое подальше: один лежит на животе, простерши руки, на голове сбоку кровавая рана; другой по-прежнему сидит за столом, упершись лбом в сложенные на столешнице руки. Это кафе, в котором, должно быть, все пили, потом началась драка, а позже никого не осталось, кроме тех, что уже не могли уйти. Пивная стоит с распахнутыми с двух концов дверями, за одной виднеется сад, за другой — дорога. Среди опрокинутых столов бродит, что-то выискивая, котенок. Рядом с зеркалом в черной раме с потрескавшейся позолотой висит на боку хромолитография с сидящим на бочке Вакхом — реклама торговца вином. Уцелели лишь часы с маятником, которые так и висят на месте. Каждый час они дважды звонят в глубине механической усыпальницы, звук рождается трудно, словно кашель, который называют «влажным». Часы с маятником пробили шесть, они пробили шесть во второй раз. Ничего более, вдали тоже, правда, особо далеко и не взглянешь. Словно смотришь через закопченное стекло. Деревья по форме напоминают глыбы туфа, и по цвету они тоже напоминают туф. Трава вытоптана, словно здесь была ярмарка. Дороги, тропинки никуда более не ведут, полощутся, словно ленты в воздухе, концы их висят в пустоте. Надо долго идти в сторону города, к развилке возле металлургического завода. Там баррикада из сваленных в кучу железных брусьев и балок. Рабочие вынесли все, что нашли в цехах, а сами укрылись сзади. Вероятно, они были вооружены, их атаковала кавалерия. Перед баррикадой — трупы лошадей ногами кверху, с животами, раздувшимися, словно зрелая тыква. Повсюду — предметы экипировки, мушкетоны, шлемы. Все написано перед вами, словно чернила расцветили страницу словами и предложениями. Под деревьями за садовой изгородью что-то зашевелилось. Это несколько оставшихся без хозяина лошадей, которых поманила сюда трава. И вот снова что-то движется. На сей раз женщина, она шла к дороге, толкая перед собой плетенную ивовую коляску с вощеным полотняным верхом, в которой было несколько малышей. Вероятно, они болели. Она шла быстро, как только могла, склонившись над ними…

Дорога. Дома. Куда она направляется?

Дома, виллы. Запертые, с распахнутыми дверями, за стенами, заборами. За кустами сирени — хвойные деревья, которые всем нравятся, потому что зимой остаются зелеными. Шале, белые здания с плоской крышей, из цемента, из тесаного камня, крашеные и некрашеные, оштукатуренные и нет, маленькие, чаще высокие, расположенные нелепо, смешные, со смешными названиями, вдоль всего проспекта, обсаженного по краям деревьями, с которых один за другим падают листья, не успев пожелтеть.

Это была ненастоящая осень, ненастоящий конец года. Листья падали, будто царапая сухую землю; затем послышалось пение.

На входе в город дорога поднимается и выходит на площадь, где раньше располагался сенной рынок с общественными весами в центре и домиком весовщика рядом. На людях были полушерстяные штаны, синие рубахи, фетровые шляпы. Они бежали схватить под уздцы припустившую лошадь, а позади раскачивалась, благоухая, квадратная конструкция, стоял маленький дом на колесиках и без окон. Когда еще были рынки и туда приходили крестьяне.

Но теперь здесь вооруженный отряд. У одного из мужчин с плеч упали серые подтяжки с красными крестами. Солдатские брюки больше не держатся, полицейская каска свесилась набок.

Отряд все ближе, вокруг рыночная площадь, на которой больше нет рынка.

Воздетые руки из-за висящего в воздухе дыма кажутся тоньше.

Они жестикулируют, машут руками, поднятыми над едва различимыми фигурами, кто-то клонится, кто-то падает, шаг назад, как раз вовремя, чтоб не свалиться.

— Эй, будь здоров!

— Идешь?

— Куда?

— В «Железную хватку».

Их уже много.

Ничего не видно, ничего не различимо. Ясно только, что все до самого низа в движении, колышется в тени. Словно дерево подпилили и оно вот-вот упадет. Словно привязали веревки и орут: «Берегись!Берегись!» Слышно, как трещит ствол. Крыши группами и нагромождениями приходят в движение. Они тоже клонятся то в одну сторону. То в другую на фоне неба, которое, кажется, поднялось в испарениях снизу и, восстав из каких-то глубин, закрыло собой настоящее. Мы уже никогда не увидим (иного неба, что спрятано позади, чистого, сияющего и живописного, оно уже не для нас. Небо от нас отделилось. Мы живем под небом, поднявшимся с самой земли, под ложным земным небом, и оно давит на нас, но ничего страшного, так даже лучше! Ничего страшного! Кажется, именно так говорят те, что приходят сюда (а приходят они со всех концов). И все же ногам не хватает опоры, больше нет цели, нет центра, никто не может опомниться, никто не знает, что происходит, не знает, кто он, но ничего, ничего страшного.

Они приходят группами, приходят отрядами. Вот еще одна улица, более-менее ровная, переходящая в другую, спускающуюся вниз.

Все ведет вниз, в нижние кварталы. Во что-то туманное, во что-то кислое, от чего начинаешь кашлять, там какой-то опьяняющий воздух, опьянение повсюду в воздухе, или же мы пьяны изнутри?

Неизвестно, никто ничего не знает, все движется, бродит.

Эти узенькие улочки, где все уже разрушено. Некоторые дома еще горят, другие уже сгорели и в их дыму мреет все остальное. Дыму некуда деться, и вот он спускается, спускается ниже, висит перед вами, вы кашляете, смеетесь, несете его на себе, он обернулся у вас вокруг шеи, в нем спотыкаешься. Ничего страшного! Вот и площадь, здесь они собираются. Она должна быть невелика, но никто не принуждает знать, что она невелика, ведь очертания ее все равно теряются. Различить можно только тех, кто совсем близко. Перед вами часть мощеного пространства. Они расставили столы, одни за ними сидят, другие под ними лежат. Эти еще как-то двигаются, а вон те уже никогда не зашевелятся. Они вытащили наружу все столы, которые только нашли, образовав некий новый вид общества, где все блага общие: еда, питье, принесенные бочки, бутылки, награбленные запасы, да и тела тоже, поскольку все общее. Они сидели так тесно, что стоило одному в конце стола наклониться, как в едином движении наклонялись и все сидящие на скамье. Слышались выстрелы револьвера. В углу, словно заводной, упорно играл аккордеон. За ближайшим столом парочками сидели парни и девушки. Прогремел мощный взрыв, заполнив собой пространство: воздух тихо задрожал, и лишь потом, снизу почувствовался сильный толчок. Они только лишний раз пошатнулись, но почему бы и нет? Мы лишь плотнее прижались друг к другу и стали держаться еще крепче. Все захохотали. Палили из револьверов, ружей. Запели хором: быстрей же, быстрее, пока еще есть возможность! Равенство, братство, не правда ли? Но вот парень повернулся к девушке, земля вновь задрожала, и он обхватил ее за талию, чтобы она не упала. Он смотрел на нее, видел, что она хорошенькая. Начал с ней говорить, и вдруг выпалил:

— Будешь моей! Хочу показать им, что ты моя! Я покажу тебя им, ты ведь красивая!..

Она не верила и, отбиваясь, смеялась, но он схватил ее. Он был сильнее, он взял ее на руки. Поднялся. Встал на скамью — последний раз попытаться стать выше их всех, вместе с ней, потому что она красивая, и она — его; выше их тел, выше голов — он встал на скамью, затем на стол.

Он что-то кричал, кричал:

— Вы видите?!

Он поднялся на стол:

— А ты, — говорил он девушке, — ты будешь еще выше, чем я, — и он поднял ее на руках вверх.

И на короткий миг ее все увидели (словно все и сбывалось, как он говорил, словно все налаживалось), она была наверху, ее голова запрокинулась, повисли длинные волосы, плечи сжались…

Затем — бах! Кто-то выстрелил из ружья.

Парень и девушка рухнули вниз. И все стало так, как бывает на море, когда одна за другой идут ровные, плоские волны, не захлестывающие друг друга, — потому что мы тут все вместе, все на одной высоте, так ведь? Мы все равны. Так и надо, он не имел права. Все смеялись. Но тогда (и это было уже во второй раз) воздух опять задвигался, послышались возгласы. Где-то слышалось множество голосов, кричавших: «Оно наше!» Получалось настоящее песнопение, кричали они все время одно и то же: «Оно наше!» И еще. Воздух затрещал, глыбы, пласты воздуха, слитые воедино, принялись распадаться. Обозначилась перспектива улицы, стало ясно, что она идет под уклон. Она почти стекала. Мостовая шла все ниже и, в конце концов, добиралась до вас, часть ее словно отделилась. Стоявшие здесь смотрели, а те, что были вдали, приближались. И по-прежнему: «Оно наше! Оно наше! Оно наше!» — словно песня. В конце концов, стало понятно, о чем они. Это было золото. Они вытащили его из карманов, оно предстало всеобщему взору. Это были рожденные им крики великой радости. Но зачем оно было нужно? Ведь у нас и так все есть, можно взять что угодно, ничего покупать не надо. Но получалось, будто стоявшие здесь вернулись в прошлое или вновь ощутили прежний голод:

— Дайте нам тоже… Нет?.. Ладно! Сейчас поглядим!..

У них были винтовки, охотничьи ружья, пистолеты, браунинги, ножи. Кухонные и перочинные. Палки. А у тех, у кого ничего не было, имелись кулаки, ногти, зубы. И все потонуло в шуме, криках, стонах, столы были перевернуты…

Банки грабили. Один из трех больших банков на площади пылал синим пламенем. Величественные сооружения с колоннами, выточенными из камня и поддельного мрамора, с позолоченными решетками, своего рода крепости, — одновременно воспрещавшие и вызывавшие зависть, — все возможные средства защиты, которые могли придумать, — ничего не помогло, все было напрасно.

И толстые стены, и бронированные подземелья, и сейфы из закаленной стали, и несгораемые перекрытия.

Банки горели. Мешки вытряхивали из окон, летели акции, площадь была завалена ценными бумагами по колено.

Пролетает аэроплан.

Летит с шумом второй, едва различимый в рыжеющем небе. На всей скорости, оттуда же, откуда первый, в сторону гор, туда, где есть (еще может быть) прохлада, свежий воздух, еда, защита…

Один. Второй. Третий. Целое подразделение, летящее прочь.

Но что это изменит? Пусть один край переходит в другой, пространства сменяют друг друга. Сшейте эту равнину с соседней. Сшейте вместе моря, а к сшитым морям пришейте то, что найдете на берегу противоположном, в конце концов все окажется там, где было в начале.

У кого есть способность передвигаться, возвращаются. Все возвращаются. В конце концов понимаешь, что все круглое. Земля круглая.

Все — узники. Узники круга. Тленности, замкнутого круга.

Я приветствую вас! Приветствую, прибрежные края Роны — мои края — пусть вы лишь полотно, расписанное перед приходом небытия, словно занавес в театре, где играют, а потом сворачивают его как свиток.

Вы были неправдой, видением — так тем более вы — мои! И — пока вы здесь!

Вы начинаете уже клониться, вы начинаете опадать, словно паруса, когда нет ветра. Что ж, я еще раз взгляну, полюбуюсь вами, — смотря пристальнее, рассматривая, любуясь все больше, — зная, что больше вас не увижу, не смогу вас любить и дальше.

Ведь вы еще здесь, ведь вас скоро не будет… О, живописные виды, пейзажи, цветные пространства, простертые перед нами, и вот эта краска трескается…

Краска зеленая, голубая, белая, серая. Роспись из трав, вод, скал. О, долина! О, берега, вы то шире, то у́же! Каменистые берега и воды меж ними, я последую вдоль них в мыслях, я продолжу их мысленно, еще раз нарисую в уме.

Приветствую! Вновь приветствую вас, прежде всего — реальные, существующие! И приветствую те, что все еще представляю, словно гончар, лепящий вазу, который вначале придумал ее и только потом принялся воплощать замысел из глины, выпуская его изнутри, ведя его по рукам к пальцам.

Вы еще здесь, вы — мои, я держу вас перед собой в этом течении — останавливаю вас, удерживаю.

О, вы, нарисованные края! Скоро вы будете стерты, и я поспешно пытаюсь изобразить вас снова.

По воде плыл корабль, он перестанет плыть, — нет, — он поплывет опять, я заставлю его плыть. Другим движением заставлю качаться ветвь фиги. Я владычествую над звуком, над словом, над цветом. Над линиями, над плоскостями. Я расставляю по местам, повелеваю подняться, держаться прямо, действовать, прекратить действовать, согласно моим желаниям.

Вещи, предметы, прочь, я достаточно на вас глядел, теперь не я заключен в вас, но вы заключены во мне, настала моя очередь.

Вначале вы учили меня, теперь я учу вас.

Озеро Роны, ты учило меня, и сколь долго, я знаю! Еще в ту пору, когда я был маленьким, ты учило меня, ты приходило ко мне тогда, когда я еще не умел слышать, я видел тебя, еще не умея видеть, озеро Роны, ты приходило, днем и ночью отмеряя такты, являя мне интонации, звучания, повторы, возвращения, длинноты, протяженности, отмеривая такты волнами: три и три, снова три и еще три, всего двенадцать, а потом тишина, а потом все снова.

Ты учило меня повторению ритма, теперь я сам могу учить этому.

Приветствую же тебя! Спеша, поскольку ты уходишь, уходит все, ничто не может и не должно длиться вечно, приветствую в последний раз!

Огненные клинки, дождевые капли, кипящее масло, сковорода!

Зеркало, схожее с тем, что стоит в спальне у юной девы, в тот день, когда у нее на душе так светло…

Получилось так, что на него с самого начала не обратили внимания. Заметили лишь его заплечную корзину и то, что он в ней нес. Никто не понял, что это. Долгое время виднелась лишь передвигающаяся, скользящая над изгородями белая колонна, но вот показался и человек.

Он остановился, впереди простерся окрестный вид, и принялся оглядываться по сторонам, так и не сняв корзины, оставив ее за спиной, она была легкой.

Это был старый корзинщик с плетенками.

Конструкция из плетеных прутьев напоминала легкий дымок, курящийся над полями, когда припекает, ниже виднелась синяя рубаха, серые штаны, очертания старика.

Он скрестил руки, потом поднял правую и, сняв шляпу, уперся рукою в бок. Поднял левую, взялся за бороду. В глазах появилась улыбка.

Говорят, мужчинам это не очень идет, стало быть, не очень идет и мне, ну так и что с того?!

Левой рукой он обхватил бороду, в правой держал шляпу. Стоял, не двигаясь. Вновь оглядел дома, настил для танцев, большие ореховые деревья.

Еще там были вишни и сливы, под платанами стояли столы, выкрашенные в зеленый. Было много плодородной и немного бесплодной почвы. Еще дальше стоял дубовый лес, а еще дальше простиралось небо, В небе обозначилось какое-то движение, словно белый потолок стал еще белее, пока старик одной рукой держал шляпу, а другой сжимал бороду.

По-прежнему — ничего иного. Лишь скользит взгляд поверх бороды. Затем вновь белая колонна зашевелилась.

Неизвестно, что это было такое. Белое, оно блестело и проглядывало насквозь. Внизу все было черным, а вверху словно поднимался пар. Это было что-то очень большое, прозрачное. Неизвестно, что это было такое, оно могло бы вызвать удивление, но разве кто-то еще мог удивляться?

Кажется, нет. Старик с корзиной шел дальше, никто им не занимался. Он был возле харчевни с амбаром, конюшнями, ригами, настилом для танцев, зелеными столами, однако никого нигде не было, ни в окнах, ни под деревьями, нигде вблизи этих четырех или пяти криво стоящих зданий с подлатанными крышами, с выложенными черепицей буквами, рисунками, лилией — только стены, только крыши.

Слышишь, как кудахчут куры, как хрюкают свиньи?

Слышишь, как молотят в риге, как точат косы? А он подходит все ближе, все приближается, идет мимо кустов, подходит к столу, ставит на стол корзину, расправляет плечи…

И снова смотрит. Он поворачивается к северу, где возвышается обсаженная виноградом гора. Поворачивается к востоку, где растут леса. Вот повернулся к югу, где в овраге течет Большая вода. Повернулся к западу откуда пришел. Никого на дороге, в овраге, на лугах, в стороне, где растут виноградники.

Он по-прежнему один. Один был в начале, один в конце. Он перешел реку, пошел по дороге, километровые столбы прилежно отмеряли расстояние, вокруг была красная саранча, что взлетая становится синей, он сошел с дороги и направился по тропинке, пошел за изгородями, неся на плечах корзину, и казалось, что это останки, выбеленные солнцем козлиные остовы. Остановился. Вокруг — ничего, никого.

Вот он сел в большой круглой тени, испещренной просветами, словно губка. Ветвистый платан, словно снявшая платье дама: отчего-то немного стыдно. Старик трясет спутанной бородой, скрывающей почти все лицо, видны только глаза.

Что бы ни приключилось, пойду до конца.

Он позвал, просто, чтобы посмотреть, что будет. Зная, что никто не придет, застучал по столу. Так стучат, когда собираются выпить стаканчик, и подходит официантка. В доме и вокруг дома все оставалось недвижно. Лишь срываются с ветвей стайки воробьев, ищущих под столом крошки, но крошек нет. Он идет взглянуть в окна кухни, кухня заброшена. Никто даже не убрал посуду; кастрюли, тарелки, чугунки повсюду, вплоть до подоконника. Вот так. И никого. И он догадывается почему.

— Ну, что ж! Все равно, пойдем до конца!

Так он себе говорит.

— Все хорошо. Хоть все и плохо. Красиво или уродливо — неважно… Это все без разницы.

Надо идти до последней минуты, до самого конца, насколько хватит сил, пока остается в груди хоть глоток воздуха, хоть один вздох, ведь не так много сил требуется (может, поэтому их и не много).

Так он говорит себе, хотя никто его и не слышит. К тому же, огромная борода скрывает всякое движение губ…

Подняв кнут, человек закричал, животные уже очень устали. Его крик и щелчок кнута разнеслись по дубовому лесу. Нужно идти к воде, к озеру, нужно загнать туда скот.

Крик, звук кнута, надо заставить животных спуститься по склону узкой тропинкой, затем по ней же подняться.

По обжигающему песку и галечнику, средь зарослей донника и обозленных мух, меж корней, выступающих наружу из трещин в земле и висящих, как бороды, с постоянной угрозой, что земля обвалится, — человек с восемью животными — в колодцах воды нет, в фонтане нет, в ручье нет.

— Пошла! Пошла!..

Большая бурая отказывается идти. Белая постоянно тянет розовую морду то вверх, то вниз. Ноги, похожие на плохо вбитые колья, дрожат. Поверхность воды гладкая, крути расходятся лишь от опущенных вниз морд, все шире и шире. И вот одна тянет воду, будто веревку, она пьет, пьет, видно, как вода льется по горлу.

Испарения поднимаются такие густые, словно в прачечной, когда женщины кипятят белье; и человек, в конце концов, тоже заходит в воду, засучив штаны, Буренка отказывалась двигаться с места.

Все это на песчаном берегу у подножья большой скалы, где растут красные сосны, будто наполовину стертые на фоне неба.

И надо было со скалы спуститься, затем подняться, пройти по лесу, там за дубами послышались крики и звуки кнута, вновь пустившийся в путь старик с корзиной огляделся по сторонам.

Он ничего не увидел, ничего невозможно было увидеть, вокруг были одни деревья.

Вокруг было одно страдание, но кто страдает — не видно, белая колонна над ним продвигалась вперед.

Страдание было в кронах, страдание было в лужах. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал — одно страдание. От ручья почти ничего не осталось, все родники высохли. Повсюду страдают, умирают, никто ничего не слышит. Маленькие, крошечные жизни. Старик по-прежнему идет под белой колонной, вокруг все гибнет, но глазами не разглядеть. Он по-прежнему один, ничего не слышно. Жизни заканчиваются, никак не сообщаясь, не возвещая о своей кончине. Ах, как это важно, умереть в одиночестве! Как мы одиноки, когда умираем! Каждая вещь, каждое существо один на один с ничем. Склоняется ветка, склоняются остальные. Листья поменяли окраску. Перевернувшись, они показывают бледную изнанку. Зяблик сегодня утром полетел так далеко, сколько хватило сил, он вернулся, так и не найдя насекомых. Страдают все и везде: те, что не разговаривают, и то, что молчит. Комочек розовой плоти в гнезде, еще не покрытый перьями, с маленькими круглыми глазками с пленками и большим еще не затвердевшим клювом, который все открывается, открывается. Совсем крошечное и очень большое. И сама земля что-то вымолвила и застонала, переворачиваясь, словно больной в кровати. Многого не слышно, но есть кое-что, что слух улавливает. Слышно, что трещит под ногами, оно движется, здесь и под горой, дальше, где виноградники. Старик идет с плетенками, под белой прозрачной колонной. Весь тростник повалился набок. Все уступает, все исчезает. Он продолжает путь в одиночестве, с каждым новым открытием опуская голову, вытягивая ее вперед, чуть дальше от ивовой колонны. Он все время был один и продолжал идти. И вот перед ним открылась первая глубокая расщелина поперек дороги. И вот еще одна. Весь склон заходил ходуном. Склон трещал, раскалывался. Слишком много пространства, в котором слишком мало материи. Оно движется, будто чешуйчатая ящерица, а старик словно у нее на спине, он идет по ее спине, по самому гребню. Вот показалась деревня. Сразу за холмом, стоило только добраться до вершины и начать спускаться, — там, внизу, на краю озера, возле залива, — деревушка с церковью, старой башней и плоскими крышами, крытыми желтой черепицей…

— Стой!

Он был вынужден остановиться.

Из-за стены показались двое или трое мужчин. Они преградили дорогу.

— Ни с места!

Закукарекал петух, закудахтала несушка. Церковные часы с синим циферблатом отмеряли время.

— Куда направляешься?

— Не знаю.

— Тогда поворачивай обратно!

Они машут руками, опять за свое:

— Тебе ясно?

Он какое-то мгновение еще стоит со своим грузом, видит, что не может войти, видит, что здесь он не нужен.

Ничего страшного!

Он повернулся с корзинками и плетенками, вновь поднялся по дороге, вот уже и ног не видно.

Виднеется лишь верх его белой колонны.

А теперь и колонны не видно.

Вот как теперь обстоят дела, они организовывают своего рода республики: каждая деревня — республика. Каждая деревня — как в старые времена, когда вокруг возводили стены и рыли рвы. На дорогах вооруженные посты. Они укрылись за стенами, под навесами, за большими грушевыми стволами. Всех, кто появится — в автомобилях, на велосипедах, на повозках, на лошадях, прохожих — всех останавливают.

Двумя-тремя днями ранее крестьяне из окрестных мест еще приходили, приводя скот, привозя утварь и запасы съестного, которые могли уместить на довозках и на телегах, люди находили, где всех разместить. Теперь они организовались. Теперь это республика. Здесь все свои. Все защищаются. Они оставили всякую работу в полях и на виноградниках, у них больше времени, чем обычно. Они поочередно стояли на часах или устраивали собрания и выступали с речами в здании школы. Сегодня утром выступал Эдуар Паншо — и он тоже — перед тем, как отправиться с братом ловить рыбу, но другие остались.

— Так нужно, раз уж вы свалились нам на голову и нам надо вас как-то кормить!..

Говорил Паншо. Слышны были выстрелы.

Звонил школьный колокол, объявлявший об очередном собрании; они проводились три раза в день.

Дети с интересом смотрели. Женщинам тоже было забавно, они тоже смотрели.

Идут мужчины, набросившие поверх рубашек солдатские патронташи; на них большие камышовые шляпы с красными ленточками.

Трое здесь, трое-четверо — там. Серые рубашки, полотняные штаны, красные ленточки на камышовых шляпах, идут мужчины.

Вот эти трое назначены стоять на посту напротив железнодорожных путей и большой розовой фермы, которую все зовут Шапотан, — это Луи Бюше, Кортези, Делесер. Пониже, на большой дороге, еще пост.

— Вот так, так! — сказал Кортези.

Вытянув руку, он на что-то показывает, словно что-то поднял с земли и держит.

Это автомобиль, его только что задержали. Сидевшие в нем люди выходят, все укутанные, в пыльниках, платках, очках.

И Кортези:

— Дороги нет!

Протянутой рукой он словно приподымает дорогу и все, что на ней; всех, кто уже закончил свой путь.

Средь серого, под нависающим бурым — белизна, белесая дорога; рядом — луга, воздушные массы; позади — озеро:

— Все, конец!

Поскольку все договорились, что это конец.

Кортези смеется, и остальные двое, глянув, тоже. Затем они берутся за ремни ружей, встают поперек дороги.

В трехстах или четырехстах метрах перед ними — ферма Шапотан, из-за пыли ее плохо видно, хотя у нее и розовые стены. Однако у них хорошее зрение. Они сразу же заметили, что туда забралась целая ватага. Теперь так по всей деревне: шайки бродяг на ночь или две устраиваются в домах, которые обитатели вынуждены были оставить. Так, понемногу, оно побеждает, война выигрывает. И разруха также, они разрушают все, поджигая жилища, обдирая плоды с деревьев, a потом набрасываясь и на сами деревья. Эта шайка вышла из леса, они пробрались на ферму.

— Давай, Луи!

Кортези и Делесер кричат Луи Бюше, он лучший стрелок из троих. Бюше взял ружье.

Он опустил правое колено на землю, оперся ружьем о низкую стену, за которой укрылся, стал ждать.

Долго ждать не пришлось. Проникшие в дом пять или шесть человек уже выходят.

— Стреляй!

Шесть патронов в магазине, седьмой в патроннике, нужно лишь чуть откинуться…

— Браво, Луи! В самую точку! Ну, теперь, толстяк!.. Браво, Луи!.. Они не понимают, что произошло, вот смеху-то! Осторожно, Луи, тот, что на боку… Браво!

И снова:

— Браво!

В то время как недалеко отсюда, на дороге, люди, сложив руки, умоляют:

— Пожалуйста!

— Нет! Вам сказали!

— О, пожалуйста! Пожалуйста!

Но на посту ничего не желают слушать.

Автомобиль, который заставили развернуть, страшно трясется по крутой поперечной дороге. Остановился еще один, люди ждут, чего они ждут?

Мы тут у себя дома, вы не проедете!

Нечто вроде республики. Они сказали себе: «Останутся только свои!»

Деревни будто острова. Да немного неба над ними, они хотят, чтобы это было их небо.

Они сказали себе: «Что б ни случилось, будь как будет! Нужно попробовать выжить!» Мы упрямые, нас просто так не возьмешь. Нельзя работать в поле — что ж, найдем занятие дома. Работы мало не бывает. Они играют музыку молотками, молятся у наковален, извлекают ноты, шлепая по гвоздям, ровняют слова, колотушкой вбивая колья, выстраивают целые предложения, гоняя рубанок.

— Знаете что, я… — проговорил старший из двух Паншо, — я думаю, что… Все равно вы все сдохнете!..

Этим вечером, вновь отталкиваясь от берега:

— Да и сам я сдохну…

Может, он несколько перебрал. Он свесился всем телом через борт — в белом купальном костюме, с голой шеей, голыми руками, босой; широкоплечий, с длинными ногами, узкий в талии, — свесился всем телом через борт над озером, словно известковая стена под веткой платана, такой длинной, что, казалось, она висит в воздухе сама по себе; затем, подняв руку, брату:

— Что, идем?.. Привезем им поесть…

Раз уж все так складывается, не надо забывать о воде, о ее полях и пашнях, коли другие для нас закрыты…

По земле они продолжали ходить, неизвестно, к чему стремясь, но вместе, главное — вместе. Женщины навещали друг друга, мужчины помогали друг другу. Надо стоять на постах. К несчастью, много больных, но за ними ухаживают. Много умерших. Бог мой, слишком много умерших! Но их все еще хоронят. Мы делаем все, что возможно, пытаемся защитить себя, даже если и не нужно. Выстрел. Кто-то моет окна на кухне. Открывают все двери, все окна.

Выстрел. Еще один. Скоро настанет ночь. Надо удвоить посты. На востоке, если присмотритесь, над озером, под горным гребнем, которого уже не видно… этот туман, так странно.

Или это дым? Ох, видите?

Выстрелы. Конец сну. Надо идти, пока есть силы.

У них еще есть немного неба, но скоро его не будет, ни у кого не будет, куда ни взглянешь, небо от нас отделяется, исчезает, вскоре мы не сможем узнать, что происходит. Сегодня вечером солнце было таким большим, совсем не похожим на солнце.

Оно было, словно луна, только в три или четыре раза больше. Как металлический круг, на котором у нас пекут пироги.

Гигантское солнце темно-красного цвета. На него даже можно было глядеть.

Глазам от него уже не больно. Оно будто уже не излучало света, был только жар.

Выстрелы.

Смерть повсюду. На центральных площадях, вдали от города. Там, где полно народа, там, где никого нет. Здесь.

На наших полях, в нашей милой и славной, такой маленькой стороне, где в это не верилось, где невозможно было в это поверить, настолько все было спокойно. Так нет же!

Здесь, как и везде, — повсюду смерть, — приближается, поспешая или же медля, как то разумеет она, не мы.

Ее спросили: «Кто ты?» Спрашивают вновь: «Кто ты?»

Но времени на расспросы достаточно, его даже слишком много. Времени, чтобы задать ей этот вопрос, задать его снова, и еще раз — нет ответа.

И часто звучит он, при любом случае, почти все время, а времени у нас много, его более чем достаточно. Наедине с нею: она и вы. В великой тиши — никого — лишь она. Ответа нет, лишь растущая тишина.

Под этим небом, в четырех стенах. В четырех стенах в маленькой спальне не происходит ничего, лишь это: она идет. Но то, как она приближается, видит только она сама.

Вот Гавийе. Гавийе слушает, — он слышит только себя. То, на что он смотрит, — это сам Гавийе, который перестанет им быть. Гавийе смотрит в зеркало. Когда он туда смотрит, ему, кроме себя, ничего и не увидеть. Нет больше ни времени, ни пространства. Ничего, кроме малюсенькой спальни и еще меньшего в ней человека. Все оскудело, съежилось до ничтожных размеров: приблизительно метр шестьдесят пять на шестьдесят. И никаких свидетелей. Он — тут, и он — в зеркале. Он прислушивается к себе, смотрит на себя. И она — она здесь, но ее не видно. Приближается ли он к отражению, отступает ли подальше — ничего нового, только он. Глядя на себя, он растрогался. Отражение то влечет, то отталкивает. То он себя ненавидит, то себе нравится. Он обвиняет себя, жалеет, сетует. Бежит от себя прочь, вновь пытается себя отыскать. Маленький мальчик, каким он был прежде: он пытается разжечь огонь, но огонь гаснет; он печет картошку в золе, получается вкусно, но картошка быстро заканчивается; вот он ее и доел. Куда бы он ни пошел, все заканчивается. Нигде нет пристанища, все смещается, движется. Мы возводили лишь временное, время рушится, и вместе с ним рушится все остальное. Под платанами кто-то сидит с бутылкой лимонада, — это женщина, она смеется, — у нее черные глаза и волосы, кожа загорелая, голая шея, она одета в белое муслиновое платье с красным шелковым поясом, — она смеется из-за всего, над всем, что ей говорят; говорят ей что-нибудь или молчат — смеется; там было пятеро музыкантов на украшенном еловыми ветками, гербами и бумажными розами деревянном помосте, вновь зазвучала музыка, он сказал: «Пойдем?..» — она засмеялась; он подал ей руку, они поднялись на площадку; Играли на тромбоне, корнете, рожках, кларнете; внезапно он обнял ее, она смеялась, он прижимал ее к себе; вот он захотел сжать ее еще сильнее — руки его пусты.

Он вернулся, но куда? В ничто, к самому себе. Он передергивает плечами, видит отстающие от стены серые обои с синими букетиками, на мгновение это его успокаивает. Он пытается себя урезонить: «Это всего лишь игра воображения, это из-за жары, должно быть, у меня жар, я болен!..» Он распахнул дверь, позвал. «Мне всего лишь тридцать два, что ж теперь?..» Он идет из комнаты в комнату: они пусты. Возвращается: «Мы же не сделали ничего дурного! Я никому не причинил зла, никому никогда не вредил, никого не обворовал, я всегда был честен!..» Обеими руками он хватает кувшин, пьет воду. «Никому зла не делал, никому, так что же теперь? Ведь нет, никогда! Уверяю вас! Клянусь!..» Никто его не слушает, никто не слышит. И снова на стене перед ним появляется приговор; он отворачивается, — приговор появляется на стене напротив. Он закрывает глаза: это внутри него. Закрывает глаза, открывает. Глаза открыты, глаза закрыты. Все время одно и то же. И он это видит. Гавийе смотрит на Гавийе, а потом никакого Гавийе не будет. Лоб, глаза, нос, а потом — ни лба, ни носа, ни глаз; что-то еще думает, чувствует за этим лбом, а потом — ничего. Люди устремляются к смерти из страха перед ней.

Это так непонятно! Вот как устроен человек — ничто, слывущее всем; а потом — ничто совсем. Гавийе понимает, что будет ничем. И ему так страшно, что его не будет, и он решает: «Скорее перестать быть чем-то!» Вот как устроены люди. Они устремляются к смерти из страха перед ней. Думая, что удаляются от нее, идут ей навстречу. Пустота их влечет, как в горах перед бездной: делаешь шаг, чтоб не упасть, и падаешь; опасаешься, что упадешь, и падаешь из-за опасений.

Гавийе открывает ящик комода, берет револьвер.

Озерная вода была цвета намокшей земли с белыми поблескивающими полосками, похожими на следы слизняка. Те, кто уже здесь, вновь прибывающим не мешают: им тоже нужно, они тоже вынуждены.

Тем не менее ничего особенного здесь нет — всего лишь круг мертвой воды. Все, что вдали от этого места, больше не существует, все дистанции, расстояния упразднены. Круг мертвой воды, полукруглый песчаный берег, две-три ивы, два-три неподрезанных разлапистых платана с большими стволами, кусты. Круглое пространство воды, напоминающее стекло часов, все в него погружаются, не в силах оставаться на раскаленном песке, прожигающем вплоть до лодыжек, щебенка — будто железки гладильщика. Жить на земле уже невозможно. Они делают шаг, другой, им непривычно. Они заходят все дальше, и из-за обмана зрения кажется, что дно поднимается им навстречу, как странно. Они оскальзываются на поросших мхом камнях, падают. Они не решаются идти дальше, но так надо. Заходят по колено, вода достигает уже живота, половина тела чувствует невероятное блаженство, для другой все становится невыносимым. Они с головой погружаются в воду, им не хватает воздуха; они снова вдыхают воздух, но теперь им не хватает воды. Надо было почувствовать это, чтобы понять, как всем плохо. Никто не беспокоится о тех, кто зашел слишком далеко. Видите, никто ни о ком уже не тревожится и даже, если бы те позвали на помощь, никто б не откликнулся. Руки вновь погружаются в воду, перебирая в ней, словно в траве; ничто никого не трогает, все теперь — личное дело каждого. В озерной воде цвета мокрой земли — будто течения, отдельные реки, что-то темное идет поверху, медленно растворяется в остальной воде, исчезает. Несколько из недавно пришедших все еще стоят под тальником, пытаясь почувствовать остатки свежести, прижимаясь к коре, или, зарывшись в акации, придвигают ветки поближе. Сюда же привели маленького калеку и, повесив костыли на ветках, бросили его на песке; вон он, голова свесилась меж выпирающими плечами, рот раскрыт, ребра выступают, словно лемехи. Слышен плач, слышно, как кто-то кашляет. Некоторые прибегают и кидаются в воду в одежде. Все они вынуждены это делать, их толкает вперед, все дальше. Они пытаются выжить, они говорят себе: «Так надо», что-то толкает их сзади, что-то уже поджидает их впереди. Нет больше ничего, лишь небольшое круглое пространство, оно все уменьшается, — есть только оно, — чтобы не умереть сейчас, чтобы умереть вскоре. Они это понимают. Не слышно больше голосов, зачем говорить? Стоит великое молчание. И вдруг:

— Не-е-ет!

Кричит женщина с ребенком, она сжимает его в объятьях. Он не может этого знать, к счастью, не может. Она поднесла его так близко, как только могла, она сжимает его в объятьях. Он спит, жара его убаюкала, он не будет страдать, прощай! Она целует его, целует вновь, быстро, его лоб, глаза, носик. Снова и снова… Затем поднимает его обеими руками над головой, устремляясь вперед, шагая как можно шире…

И вот по воде пошли завихрения, а его — его вынесли обратно на песчаную жаровню, на палящее солнце, он прижал ручки и ножки к тельцу.

Съежившись, словно в женской утробе, он поднес кулачки к щечкам, подтянул колени к груди. В этот момент, прекращая существование, он такой же, каким был в момент появления, жизнь оканчивается, припав к своему истоку.

Виттоз стоял перед домом, на нем была женская шляпа с цветочками и юбка жены. Виттоз стоял перед зеркалом, он одевался в женское и курил трубку. Усы занимали почти половину лица под широкой серой соломенной шляпой, черные шелковые ленты завязаны под небритым подбородком. Он поднял голову, чтобы еще раз взглянуть на себя, мешались текшие по носу и свисавшие с бровей капельки пота — одна, вторая, — он вытер их рукой. Он вытер их, громко смеясь, глядя в зеркало. Вышел, продолжая смеяться, он надо всем смеялся. Услышал, что говорят в соседнем доме. Остановился.

— Ну да! Это ты виноват! Если б мы оставили деньги дома, они б не пропали… — говорил женский голос.

— А проценты? Десять тысяч франков с шестью процентами годовых, получается еще шестьсот франков в год, — мужской голос.

— Проценты? А где они? Ты их видел? Чертов скопидом!

Виттоз стоял под окном, — это был первый этаж, — ему надо было только подняться на цыпочки.

Старуха едва держалась на ногах. Старик с трудом поднимался со стула. Дышал он трудно, прерывисто и хрипло, как кузнечные мехи. Одной рукой он опирался о стол, другую поднял:

— Замолкни!

И сам замолчал, ему надо было отдышаться.

— Ты не понимаешь… что… что у меня все документы… расписка… квитанция… вот что важно… на сумму в десять тысяч… десять тысяч… шестьсот…

— Ну так сходи за ними!

И показывает ему на раскрытую дверь (Виттоз отпрянул).

В дверном проеме виднелись мостовая, толстый поникший стебель львиного зева, у старика не было никакого желания.

Он упал на стул. И больше не двигался. Она тоже не двигалась…

Продолжавшему улыбаться Виттозу не потребовалось отступать дальше. Он сощурил глаз под широкими полями шляпы с двумя черными шелковыми завязками и повернулся к вам (хотя вас там не было), указывая большим пальцем поверх плеча на окошко.

Ему так хорошо, как еще никогда не было. Единственное, что немного мешает, — язык. У него слишком большой язык. Он постоянно жует, пережевывает язык, который занимает весь рот, мешает говорить.

Но идти не мешает. К тому же сейчас никого, кто мог бы воспрепятствовать делать, что хочется, посреди большой пологой центральной улицы, плавно спускающейся к озеру, по которой Виттоз мог дойти до конца. И вот он замечает, что потихоньку, шаг за шагом заходит в воду. Шаги вдруг даются сложнее из-за отяжелевших башмаков, словно кто-то хватает за ноги, он озирается. Ему становится еще веселее. Озеро поднялось выше набережной: Виттоз намеревается снять шляпу, но думает, что такие шляпы обычно не снимают, он делает реверанс. Вода доходит до колен, смешно. Большие, светлые и зеленоватые стволы платанов растут теперь не из земли, а из озера, поднявшегося до жилищ. Вода залила палисадники, разлилась среди кустов черной и красной смородины, массивных георгин и высоких мальв. Добралась до ножек скамейки у двери и, осмелев, подбирается к кухне. Виттоза это смешит, Виттоз пускается в пляс. Виттоз видит всю эту воду, он прыгает по ней на одной ножке, осторожно приподымая юбку пальцами, как барышни на балах. Когда танцевать надоедает, он принимается звать. Ему хочется, чтобы кто-нибудь пришел, он не желает веселиться один, это понятно, гораздо веселее, когда людей много. Он зовет как может, у него не вполне получается. Он заглядывает в одну из кухонь: «Эй, вы идете?.. Анриу! Это ты? Ты идешь?..» Ему отвечают. Он: «Ах, это ты…» Он понимает, что ошибся. Это за грубой холщовой занавеской мычит корова с переполненным выменем, мучимая жаждой и голодом, вот замычала другая, а теперь и третья, они ведь всегда вторят друг другу. Виттоз расхохотался: «Только не вы!..» А потом сказал себе: «Никого уже не осталось!» Будто вечер праздничного дня, когда все веселятся, танцуют во время ежегодных гуляний. Он воротился на дорогу. Поднимается по улице, по которой недавно спускался. О! Кто-то появился! «Так, ладно! Сейчас я его разговорю!» Возле амбарной двери наклоняется: «Слышь!? — по-прежнему, едва ворочая языком, — Слышь!?» Должно быть, тот спит, какой крепкий у него сон! Виттоз трясет его. Только, пока он его трясет, тот словно разваливается: упавшие руки не двигаются, голова, свесившись набок, так и лежит. Виттоз несколько удивился. Потом, оглядев человека, пожал плечами: «Что ж, тем хуже для тебя!» И снова зовет. Он уже в другом квартале: тут ни следа воды, земля невероятно сухая и твердая. Метя юбкой, он оставляет позади облако пыли. Он ходил, звал, терпение у него кончается: «Черт подери! Они что, смеются надо мной?!» Он злится. Откликается опять корова. «О, только не ты!» Воет собака, как бывает, когда из-за леса показывается луна. «Пошла прочь!» Он забыл, что на нем юбка, идет привычным ходом. Вот лежат все вповалку, он толкает их ногой. Особо не церемонится: «Вставайте! Идем!» Они растянулись по земле. «Куча бездельников!» Они лежат перед домами, сидят возле стен или на лавках, головы свесились. Он подходит к одному, обеими руками берет за голову, приподымает: «Слышишь?! Эй! Идешь или нет?!»

Его самого хватают. Руки вцепляются в болтающийся корсаж, обвивают шею. Он разевает рот, валится на мостовую, другой валится на него, продолжая сжимать, сжимать, сжимать, сжимать все сильнее до тех пор, пока в глотке не слышится лишь едва различимое бульканье, как в опустевшем садовом шланге…

Единственный, последний корабль на озере. Высится мачта. Это корабль Паншо.

Корабль братьев Паншо, Эдуара и Жюля. Эдуар спрашивает Жюля:

— Ну, что думаешь?

Он показывает на воду, качает головой:

— С нашим ремеслом покончено.

Он зачерпнул рукой застоявшуюся озерную воду. Она уже не такая, как прежде: мутная, мертвая.

И снова:

— Жюль, что думаешь?

Сама собой совершалась незаметная работа возле газовых труб, на конце одной появился огонек и шел вдоль нее все глубже, устремляясь в подвал.

Дома клонятся друг за другом, склоняются, словно уснув. Валится с потолков штукатурка, обваливаются потолки, исчезают углы.

Большие электрические турбины на берегу Роны продолжают вертеться вхолостую, по-прежнему совершая тысячу двести оборотов в минуту: среди ночи полыхает невероятное розовое свечение.

Как опадают листья с деревьев, так валятся с крыши одна за другой черепичные пластины.

Толпы купальщиков возвращаются к вечеру с налипшим на ногах песком, толпы купальщиков возвращаются, побарахтавшись в воде и засунув кусок марсельского мыла под полосатые купальные костюмы. Они проходят мимо крашеной красным двери амбара…

Одна за другой падает черепица, даже не верится.

Хозяину просто не верится. Только что окончив работу, хозяин пытается читать газету, но это не для него, это слишком. Надо представить небо, светила, экватор, полюса. Крашеная красным дверь амбара раскололась под тяжестью свода.

Сидевший на цепи добрый толстый Бари подох, добрый толстый Бари, любимец всего квартала, верный сторож дома, верный сторож печи, это был пес пекаря, он охранял печь, охранял дом, таскал тележку с горкой хрустящих булочек, горячих, благоухающих, согревавших прохладным утром на крутой дороге, и вот Бари протянул ноги.

Из пасти шел еле заметный пар, витавший над коротконогим телом. Над красивой шерстью в белых и рыжих пятнах, над длинными прядками, завивающимися на концах в колечки.

Несколько больших кораблей с ушедшими под воду ватерлиниями, — такое количество пассажиров на палубах, — отправились в полярные области. Они были вынуждены повернуть обратно, навстречу попадалось все больше и больше дрейфующих льдин. Стало ясно, что разрушение неизбежно для всех сторон света, которых всего-то четыре: раз, два, три, четыре — сосчитали их быстро. Поворачиваясь то к одной, то к другой, капитан думал: «Может, пойти к той?» и сам себе отвечал, что в том направлении идти нельзя. Ни на Север, в края Септентриона, прозванные Полночью, ни на Юг, именуемый Полуднем, ни на Восток и ни на Запад, у которых свои названия. Склонившись над компасом, капитан понимал, что нет никакой разницы. Надежда может быть лишь на третье измерение — на высоту — никаких иных надежд не осталось. Не поможет ни ширина, ни долгота, но есть еще высота. Есть горы. Есть края, возвышающиеся над другими, все в наслоениях, складках, как одеяния святых на соборных портиках, и слетаются туда ласточки, и ласточки говорят: «Это для нас!» Эта скалистая местность, искусно высеченная из камня, которую рыли, терпеливо углубляли резцами, люди думали: «Здесь будут убежища!» К тому же здесь высоко, все остальное пребудет внизу, это словно ковчег, он устоит над разлившимися водами. Когда был Ной, у Ноя была жена, и все твари были по паре. Вот первый, зеленый этаж, вот второй, серый. И многие пришли, добираясь любыми способами наполнив эти этажи надеждами, разместившись на этаже первом, втором. Послышался глас бурных потоков, и начал он речь, которой нет конца. Настала долгая ночь, она полнилась за окнами домов словами, произносимыми со все большей силой: вначале их шептали, потом говорили в полный голос, потом еще громче, наконец, уже кричали, поскольку низ и верх поменялись местами. Снег больше не снег, лед уже и не лед, все видоизменяется. Здесь, в русле потока, вода поднималась непрерывными толчками, скачками — небольшими, но постоянными, она прибывала и прибывала. И вода на каменном ложе была белой, как только что надоенное молоко в деревянных ведрах. Сквозь нее невозможно было ничего разглядеть, виднелось лишь то, что из нее выступало. Несколько скал, затем две-три скалы, затем только две, потом ни одной. Нависавший над потоком куст все клонился, клонился, и вот листья его уже намокли и погрузились в воду. Пора было уходить с мельницы…

Одиноко гуляющий по лесу человек продвигается все дальше по скользкому, словно навощенный паркет, настилу из еловых иголок. Какое-то время он видел между ветвями деревню, затем она исчезла, ее загородил склон. Склон становился все круче, тут росли сосны: на красных стволах, словно большие перья, по две-три темно-зеленые ветви; над землей, среди пробуравленных круглых камней извиваются корни. Гуляющий по лесу сел, прислушался. Он слышал великое дыхание, оно было учащенным, как у лихорадочного больного. Оно заполняло весь воздух. И никакого отдохновения. Гуляющий по лесу думает: «А что, если это правда?!» Теперь их очередь спрашивать себя, правда ли это. Гуляющий мысленно оглядывается: видит, как обрушиваются дома. Он закрыл глаза, чтобы четче увидеть картину, снова раскрыл. Дома падают. А вот муравей, тащит слишком большое для него яйцо, прокладывая путь среди торчащих игл, опрокидывая одну за другой. Пожар, повсюду руины. Муравей проделал десять сантиметров пути. Человек на него смотрит: перед муравьем ветка с листьями, словно рука, подающая дружественные знаки. Что-то хрустнуло в голове: тишина. Он ничего больше не понимал. Мы все столь неустойчивы. Столь подвержены крайностям, нас так и кидает из одной в другую. Кто мы такие? Кто мы?..

Он снова закрыл глаза.

Раскрыл. Послышались голоса. Это группа молодых людей, за плечами холщовые сумки, они взбираются по крутой тропинке неподалеку отсюда, разговаривая громко и беспрестанно и указывая друг другу на что-то, что находится еще выше…

Надо взобраться еще выше. Туда, где уже нет деревьев, где растет лишь трава. До двух, двух с половиной тысяч метров, куда жители долины поднимаются каждое лето на два месяца вместе с животными, поскольку ничего нельзя упускать, к тому же они умеют довольствоваться малым.

Этим вечером они сидели возле шале, их было восемь. День был похож на остальные. Как всегда, закончив работу, они поели и пошли отдохнуть на скамейке у двери. Руки держали так, словно не знали, что с ними делать, теперь-то их нечем было занять. Кто-то, положив их на колени, курил трубку, кто-то, сложив руки вместе, зажал их меж ног, а кто-то просто опустил вниз. Так сидело восемь человек, начинался вечер. Их было восемь, и они не двигались. Края эти в самой вышине. Здесь, по крайней мере, будет спокойно? Это в самой вышине, выше тех мест, куда обычно заходят, выше людей и привычного мира, выше новостей, так что еще могут быть дни, похожие на другие, разве они здесь не в укрытии?

Правда, стоит невероятная жара (и здесь тоже, даже здесь), но такое случается. И, загнав скот на ночь, они смотрели, как вокруг происходит то, что происходило всегда: опускались тени. Тени бесшумно ложились у ног, поднимались к рукам, как всегда в это время, когда небо начинало меняться: вначале розовое, затем красное, светло-красное, темно-красное, желтоватое, зеленое, словно цветут поля заячьего гороха, поспевают пшеничные нивы, наступает пора сенокоса. На нас в это время уже лежит тонкий слой пепла. И вот показывается еле заметная первая звездочка, затем еще две или три, но тех, что появляются вослед со всех сторон стаями, уже никто не видит.

Был час, когда обычно они отправлялись спать. Это случилось, когда они собирались войти в дом. Один за другим они постучали трубками, выбивая пепел, положили их в карманы, зевая. Все это — в вышине над миром, кажется, за пределами досягаемости. Они не заметили, что кто-то пришел, что их караулили. Это была группа молодых людей, которым больше не было места в долине, и они сказали себе: «А давайте пойдем в шале!» Так поднимается вместе с людьми война, и война поднялась вместе с людьми сюда. Те думали: «У них наверху есть все необходимое, надо только занять их место!» Так что они пришли с темнотой, поднимавшейся впереди, перевалившей через откос перед пастбищем, занявшей травянистый склон, похожий на три наступавшие друг на друга волны. Верхняя несла на гребне шале. Поднимавшаяся тьма добралась до него, накрыла, улегшись поверх, затем, восстав, принялась карабкаться по отвесным скалам. Мужчины на скамье, убрав трубки в карманы, встали на ноги. Из хлева слышался шум: коров на ночь запирали, но не привязывали. На телятах оставили колокольчики. Они поднимали заднюю ногу, чесались, и колокольчики позвякивали. Мычала телка, тяжело дышал бык. Мыши прибегали из леса в теплую комнату, где в печи тлел огонек, но перед сном все гасили. Один из мужчин, набрав в руки воды, брызнул на головешки, пошел дым. По низкому потолку, по балкам метнулись отблески, пропали. Большая деревянная ручка, на которой висел котел, стала черной, словно обуглилась, исчезла, растворилась во тьме…

Все началось с выстрела в воздух.

Те из обитателей шале, что еще не успели войти, замерли, вошедшие бросились наружу.

Никакой догадки у них не возникло, они видели, что во тьме кто-то приближается, они не препятствовали. Вероятно, они могли защититься, скрывшись за дверью, заперев ее, но они об этом даже не думали. Прежде, чем они успели опомниться, им прокричали: «Руки вверх!» Они сделали, как им велели. Их спросили: «Вы все здесь?» Они сказали, что да. Тогда им сказали: «Убирайтесь отсюда!..» Они в изумлении по-прежнему стояли с поднятыми руками. Их осветил яркий луч фонаря: они жались друг к другу, длинные бороды, синие полотняные безрукавки, рубашки, глаза широко раскрыты, в них не читалось ни единой мысли. «Убирайтесь! Вам ясно?!» Нет, им не было ясно. «Пошли прочь! Говорят вам!.. Вместо вас тут будем мы!» Они сдвинулись с места, отступили на шаг. Чуть отошли, отошли еще немного, принялись озираться, оглядываться…

«Поживее!» Они побежали. Вновь прозвучал выстрел. Они бежали, они уже даже не оборачивались.

Устремились вниз по травянистому склону, прокатились по следующему, оказались на скалистом откосе и попадали. Окликали друг друга, молчали. Ночь их поглотила поодиночке, они отыскали друг друга. Они сбивались с пути, сходились, теряли, вновь находили дорогу, вплоть до ущелья, до дна ущелья, до выхода из ущелья, где, наконец, остановились…

В тусклом свете звезд или луны они стояли напротив друг друга с приклеившимися ко лбу волосами, в рубашках с порванными воротниками. Хриплое дыхание заглушал шум потока; начав говорить, они едва слышали свои голоса. Они простирали ввысь руки, качали головами. Вздергивая плечи, сжимали кулаки. Один из них кое-что сказал, высказал предположение, может быть, как он говорил, такое случается… Рассказывают, есть духи, неупокоившиеся души умерших, они бродят, скитаются и, заприметив человека, терзают его. Но остальные подняли его на смех. Нет, дело не в этом. Всему виной наша глупость. До нас не сразу дошло. Мы не были готовы. Не было знаков, кроме разве что невероятной воды, переполнившей русло, она бурлит, постоянно движется, все время белесая. И они снова: «Мы ничего не поняли, мы позволили им, мы сами виноваты!» И так еще какое-то время они тянули шеи, качая головами, потом поднялись: «И все же мы здесь!»

Они добрались до деревни, не желая слушать, что им рассказывали. Они пришли разгневанные, и гнев мешал им видеть, что творится вокруг. Дабы собрать народ, в полдень зазвонил деревенский колокол. Колокол звонил в полдень, звонил вечером. Были оползни, из-за обрушившейся земли в русле могла образоваться плотина, уже отправили первую бригаду рабочих. Если прислушаться, можно было уже различить, будто кашляет великан, звуки эти исходили от ледников (почти полностью скрытых от взора, их загораживали склоны, но их можно было услышать), но люди из шале ничего не видели, ни к чему не прислушивались. Они лишь ждали, когда наступит ночь, думая только о том, чтобы пуститься в путь, что они и сделали, когда стемнело. Они поднимались, вооружившись тщательно начищенными и смазанными ружьями. Вот еще одна человеческая затея, еще одна небольшая человечески затея среди затей великих — затей воздуха, затей воды, затей земли, затей огня. Они шли по дороге, где накануне спускались, шли размеренным шагом, где днем раньше неслись, подскакивая. Они шли, ведомые одной идеей, она маячила перед ними, они видели только ее. Они шли, обливаясь потом, и думали лишь о своем плане, даже когда стал различим глас воды, когда она принялась им угрожать, когда пространство вокруг словно в ответ их намерениям, наполнилось шепотом даже на такой высоте, средь кромешной тьмы, вблизи снегов и ледников. Все было тщательно спланировано и продумано. До мелочей зная местность, они могли заранее условиться и распределить посты: такой-то — за той вон скалистой глыбой, такой-то — вон там. Когда они пришли, надо было лишь подождать, чтобы ночь сгустилась и на вершине. За откосом, где они укрылись, виднелась на краю неба белесая туча, словно на молоке появилась пенка. Глаза привыкали, они ясно различали предметы, их очертания, формы. О, вот еще раз земля показалась над тьмою, наша земля — такая красивая, она открывается нам, простирается перед нами, вышедшая из ничего, родившаяся из ничего, появившаяся из бездн ничего — вот она снова пред нами, сколько раз так еще будет? Однако для них это был лишь сигнал. Они сказали Фирмену: «Подожди, пока мы окажемся на местах!» Он был самым молодым и проворным. Они разошлись по местам. Фирмен посидел немного как договаривались, поднялся. Рядом на траве лежал большой круглый сверток из серой ткани, на вид совсем легкий, за поясом у Фирмена торчала веревка. Он полз на четвереньках, неся за спиной сверток и направляясь прямо к двери шале. Все замерло. Сплошное одиночество, безмолвие. Везде — одиночество и безмолвие: час перед рассветом, когда сон завершается, но еще длится, в краях ниже едва слышится птичья песнь, здесь — даже птиц нет. Лишь небесная белизна, бросающая отблеск на траву, по которой полз человек, затем он побежал, и было видно, что он босой.

Двигался он бесшумно. Вот он подошел к лишь прикрытой двери шале, в двери было кольцо, которому соответствовало другое, закрепленное в стене. Он еще послушал, осторожно протянул руку. Протянул вторую, в которой была веревка, продел ее в кольца. Завязал узел, еще один и еще несколько. Тишина, спокойствие, куда ни взглянешь — трава, земля, груды скал, со всех сторон груды льда и скал, все неподвижно (разве что покажется, сама гора чуть движется, но как в такое поверить?), ни одного живого существа, ни зверя, ни птицы, пустынное место, возвышающееся надо всем и за пределами жизни. Фирмен завязал веревку, после чего, взяв полотняный шар, скрылся за углом шале. В полотняном свертке у него было сено. Вскоре из-под крыши повалил дым. Вначале он был белый и слабый, затем быстро стал черным. Позади шале раздался крик, которым по вечерам собирают стадо, а по утрам гонят его на выпас, животные его понимают и подчиняются: хо!.. И опять: хо! Хо!.. И вот уже показалось первое животное в дверях хлева, за ним толкались остальные, крик звал их вперед в то время, как позади что-то пугало, то был дым, его стало больше, хотя он и медленно поднимался в отяжелевшем воздухе.

И — хо! Хо! Слышалось среди позвякивания колокольчиков над пастбищем, по которому на расстоянии рассыпались, удаляясь, цветные пятна. И, если б кто-то стоял поближе, то, может, слышал бы, как изнутри дергали, колотили в дверь, однако веревка держалась прочно.

Люди в укрытии сказали себе: «Приготовься! Сейчас начнется!» Они зарядили винтовки. Одни стояли на колене, другие лежали, все винтовки направлены в одну сторону, цель у всех одинаковая. Слева от двери шале — квадратное отверстие, в котором могла поместиться голова и верх туловища, туда-то и метили. Надо было лишь подождать первого.

Над скалами с разных сторон мелькнули синие вспышки, и голова в оконном проеме повисла, вытянутые руки ударились о стену.

Потревоженные воздушные массы бросило куда-то вперед, они налетели на скалы, отскочили несколькими находящими друг на друга волнами, образовался будто вихрь с воронкой в центре, затем мало-помалу все стихло: голова больше не двигалась, руки висели неподвижно…

Следовало лишь перезарядить винтовки, Фирмен подбросил в огонь поленьев (мокрых, поэтому столько дыма).

Готово. Дальше дело продолжилось возле трубы — возвышающейся над топкой большой квадратной трубы, посеребренной изнутри копотью, в которой вместо вьюшки виднелось небо. На этот раз их было двое, они помогали друг другу карабкаться, но все зря. Один упал, оставшись внутри, другой покатился по крыше, и воздух вновь содрогнулся, как взятая с двух сторон простыня, которую принялись вытряхивать.

Послышался крик Фирмена: «Готово!..» И трижды, четырежды, пять раз тревожили эхо, вытаскивая его наружу, словно сверчка, которого щекочут палочкой в норке, и всех в шале уничтожили одного за другим. После чего скальные глыбы распались каждая на две части, явив миру по человеку, который уже делал шаг в сторону, уже шел навстречу другим. «Дело сделано?» Они подходили. «Готово!» Они видели, как приближается Фирмен, широко размахивая шляпой. Все подходили, с винтовками на плечах, не зная, не видя неба. Они шли, кричали: «Готово!» Подошли, разрезали продетую в дверные кольца веревку, они вошли, они смеялись. С окровавленными руками, с кровью на башмаках, они были счастливы, гордились собой. Позабыв обо всем, кроме себя, они брали тела, вытаскивали наружу, бросая в кучу, считая: «Один, второй, третий» Подсчитывая: «Итого десять». Сосчитав до десяти, вытирали руки о траву, рвали листья, вытираясь листьями: «Ну, все в порядке?» Не видя ничего другого, думая лишь о том, что осталось сделать. Стадо разбежалось, надо было его собрать. Надо было подоить коров, зажечь огонь в печке…

И снова зазвучал в горах голос: хо!.. Хо!..

Снова зазвучал голос над склонами, пробежал по ним, вернулся: хо! И теперь говорят уже скалы: хо! Трижды.

Этот вот бьет кнутом здесь, тот бьет кнутом на другом конце пастбища, и: хо!.. И теперь стены шале, опять скалы, небо: хо!.. Хо!.. Словно они все хотели друг другу помочь, и вот уже видно, что животные потихоньку идут друг к дружке, приближаются все вместе, как всегда.

Каждодневная жизнь. Домашние дела, ничего более. Вещи, вновь обретенные там, где их оставили, их отыскали и продолжили заниматься ими, словно так и должно продолжаться всегда.

Они ничего не видели. Не видели ничего, что на них надвигалось, несмотря на предупреждения. 36°, 37°, 38° на вершинах над снегами и льдами. Они все еще ходят под белым небом, даже не удивляясь тому, какое оно сегодня, довольные собой, ни о чем другом и не помышляя. Время от времени вытирают тыльной стороной руки лоб. Ничего другого не происходит. Стряхивают пот с рук. Время от времени они вынуждены останавливаться, им не хватает дыхания, но они не хотят ничего понимать. Можно было б понять, если б было желание, но они хотят понимать лишь то, что снова хозяева у себя дома. Они хотят понимать лишь то, что они снова хозяева вещей, которыми обладали до этого и которые вновь принадлежат им. Свое дело они знали прекрасно! Одни доили, другие, собирая навоз, толкали тележки. Полдень. Они попытались перекусить, растянулись в тени. Легли на живот, распластались, как только могли, но это не помогало, не помогало уже ничего, всякая помощь иссякла, выветрилась. 40°, 41° в такой-то час, что же будет дальше? Но они себя об этом не спрашивали, хотя временами вверху будто слышались взрывы, будто валили деревья, набив порохом сучковатые стволы с ушедшими в землю корнями. На ледниках 40° и больше, но мы-то дома. Так они думают, ничего не говоря вслух. Так думает каждый из них и все они вместе.

Мычит корова, тянет шею, высовывает язык. Ложится на бок, отводя голову в сторону, рогом мешая грязь лужи.

Четыре часа пополудни, пять часов…

Такое невозможно было себе представить. А следовало бы.

Горные склоны по бокам пастбищ задвигались как двигается шкура у лошади, которой досаждают мухи. Над склоном висел ледник, низ его был похож на застывший водопад, и вот, кажется, тот начал обваливаться.

Неподвижные прямые трещины, изогнувшись, словно дуга под коленом, сложились посередине.

Словно выстрелили одновременно сотни артиллерийских орудий.

Поднялся вихрь, налетел шквал, схвативший людей и животных, поваливший их всех вперемешку, сбивший крышу с шале.

Все умолкло, настала мертвая тишина и внизу, и вверху, с двух сторон и в промежутке меж ними.

Какое-то время они еще шевелились там, внутри, потом перестали, замерли. Какое-то время кричали, потом умолкли. Во всех концах огромного мира — люди, жившие в его противоположной стороне, бесконечно далекие и те, кто был совсем рядом, — звали, молили, — белокожие, краснокожие, чернокожие, желтокожие — они долго шли, крича, они падали на колени перед видимыми и невидимыми богами — нарисованными или выточенными из камня, из дерева, обретающимися внутри или снаружи, — люди молили их, проклинали, танцевали, кружили, играли для них на музыкальных инструментах — на там-таме, на барабанах и однострунной скрипке, на медной трубе или роге, перебирая струны на арфе, — играли музыку, молились, танцевали…

Словно прошел по земле пастушок, сделал привал, развел костер.

Пастушок развел костер, потом, сунув руки в карманы, ушел.

Вот серый круг, вот черный круг, вот круг цвета ржавчины — это бывшие города, — пастушок развел огонь, затем пошел прочь, посвистывая.

Нигде ни души. Разве что, может быть, — в изножье изгороди, рядом с местом, где был колодец, у ручьев или там, где прежде рос лес, среди его разбитых колонн, среди оставшихся стоять или клонящихся в разные стороны деревянных обломков — тела, — тела, если б кто-то приблизился.

Вот этот человек замер в такой-то позе (а, если б можно было всмотреться, то не один человек, а сотни); другие — в другой, лежат, простершись, плашмя или же сложились так, что ноги торчат выше головы, скрючившиеся или заваленные камнями, без ног, без рук, без голов, многие замерли возле окон, другие — упершись лицом в стену, руки повисли.

Сотни и сотни сотен, невероятное число без движения; лишь некоторых еще сводит последняя судорога. Пальцы сжимаются, скребут землю. Под распущенными женскими волосами — затылок, тело сложилось пополам, растрепанная голова уткнулась меж ляжек. Другая женщина сидит, отбросив волосы назад, опираясь о локти — она все видела, но лучше бы наоборот, лучше бы она не смотрела. А вон тот человек, дальше, долгое время не двигался, внезапно он побежал, упал на колени, встал, снова упал…

Летчик садится в кабину.

Проснувшись после долгого сна без видений, словно восстав после странного небытия, после первой смерти, он приходит в себя на походной кровати.

Он ощупал себя — цел, он под металлическим навесом в ангаре, — ангар тоже цел. Он заводит двигатель.

Он различает внизу небольшую баржу, спускающуюся по воде, что осталась от речки, никто баржей не управляет, рядом плывут трупы лошадей: сначала лошади волокли баржу, теперь та волочет лошадей. Баржа пристала к песчаной отмели. Встала поперек русла, покачивается из стороны в сторону, времени у нее много. Спешить некуда. Баржа склоняется набок, встает попрямее, снова клонится набок. Сверху она совсем маленькая, она все еще куда-то движется. У нее есть время. «А у меня? У меня есть?» Шумит мотор, и среди этого шума: время, но для чего? Набирая высоту: на что это время? Что в это время делать? И все же он набирает скорость, поднимаясь выше, выше, куда-то еще, — впереди густая поволока тумана, которую нужно преодолеть, — туда, где больше нет никакого времени, будто желая из времени вырваться. Тысяча метров, две тысячи, три тысячи метров, и вот человек в летающей машине сгорел. Вновь появившееся в небе солнце было, словно раскаленное железо. Напрасно человек в летающей машине, совершая резкие виражи, постоянно менял направление, каждой клеткой обожженного тела он чувствовал невыносимую боль, словно к нему в самом деле прикасалось пламенеющее железо. Куда бы и как бы он ни поворачивал, боль следовала за ним, проникала все глубже.

Он был вынужден сбавить высоту. Изгнанный сверху, он спускается, погружается в белую муть. Раздевшись, сбросив шлем и кожаную одежду, оставшись почти в белье, на скорости пытаясь нагнать иллюзию свежести, брызгая маслом, он начал спускаться все ниже. И снова пустыня и тишь. Он один издает шум, это его удивляет и злит. Он ищет ответ, ищет внизу хоть какие-то очертания, схожие с собственными. Нигде он не различает жизни, кроме своей, ему кажется, что и его самого больше не существует. Он в гневе осматривает все внизу. Вот она, неисправность. Он спускается еще ниже в поисках чего-то, схожего с ним. Еще ниже, ничего не видно, все словно в дымке, в пыли, и вот уже бесконечные просторы озера. Оно демонстрирует ему водную пустошь, гладкую, неподвижную, словно лист металла, совершенно спокойную и замершую, оголенную, без каких-либо отражений, изображений, ответов. Сомкнутую, немую, безразличную, которая ничего не знает, ничего не видит, не слышит.

Он бросает штурвал. Он — словно орел, подстреленный на лету. Самолет падает всем своим весом, обрушивается, будто в колодец, показавшийся в толще воды.

Вода на мгновение взмывает вокруг него ввысь и сразу же опадает.

Покидая большую долину, никто и не думал взглянуть на долину другую, она была гораздо меньших размеров и располагалась по соседству, в стороне за ущельем; все шли прямо вдоль одинокого отрога, представлявшего собой словно настил, помост для выхода из большой долины. Тем не менее, в той стороне, скрытая от всех взоров, стояла маленькая деревушка. Вела туда лишь кривая тропинка. По ней поднимались, неся флягу, на спине — холщовую сумку, по дороге снимая куртку, расстегивая воротник, засучив рукава рубахи. В начале дороги был жуткий каменистый склон на солнцепеке. Внизу склона построили (недавно) большой битумный завод. Надо было идти мимо заставлявшей вертеться турбины огромной и черной трубы диаметром метра два и высотой человек с десять, — вы поднимались, она опускалась, — издалека она смотрелась как огромная черная линия, и вначале было не понятно, что это, ничего подобного в природе не существует.

Идти надо было все время вверх, глядя прямо перед собой. Постоянно осыпавшиеся мелкий песок и галечник, выскальзывавшие из-под ног плоские камни приводили в отчаяние. Со всех сторон в вас ударялись мухи и шмели, неспособные менять направление и шлепавшие вам в висок, словно вас обстреливали из бузинных дудочек дети. Ящерицы лежали, замерев, неподвижно, срывались с места и неслись прочь, как человеческие мысли. Надо было идти все время вверх. Сразу же появлялась жажда, но следовало сдерживаться. Так что вы лишь плотнее сжимали губы, лишь время от времени проводя по ним языком; пытались выровнять дыхание, представляя, что то же самое приказываете стучащему в ушах сердцу. Тогда-то вы и замечали, что слышите только их, что они ограждают вас от мира, от его могучего, веющего снизу дыхания. Вы чувствовали это, когда останавливались, мгновение спустя уже слышались голоса: великие голоса вод, реки, ветра, ехал куда-то состав, кто-то кого-то звал, стучал молоток по ограде…

Когда вы поднимались, пройдя метров триста, труба оставалась справа, там надо было пересечь дорогу, шедшую в сторону ущелья и скрывавшуюся возле в туннеле.

Вы закуривали трубку. Ненадолго садились. Попыхивая, смотрели, как внизу открывается вид на целую страну. Видели, сколько солнца над прекрасной долиной, целая толща света, сквозь которую сторона эта представала будто покрытой слоем лака картиной…

Вы снова пускались в путь. Вновь подымались, идя по-прежнему прямо. Склон этот не знает отдохновения и не дает отдохнуть вам. Он говорит: «Надо преодолеть меня таким, какой я есть…» И вновь куртка поверх сумки, колышек поперек сумки, руки скрещены, чтобы сумка казалась не такой тяжелой, а давление ремешков на плечи стало терпимым, и — прямо вперед, ввысь. Начинались луга. Поднимаешься, словно воздушный шар, правда шар поднимается не так быстро. Времени, чтобы все рассмотреть, хватало. Виднелись небольшие луга. Луга бедные, земля скудная, скверная. Здешние люди довольствовались малым. Они жили в тысяче ста метрах выше, сюда же спускались косить, собирая (как они говорят) с миру по нитке, — ничего не жали, но все собирали, — находя немного того-то в одном месте, того-то — в другом, и — все время в пути, в пути по нескончаемому склону, это и было их самым большим трудом — быть всегда в пути. Поднимаясь, на маленьких лугах можно было прочесть следы жизни тяжкой, тяжкой и бедной. На пути попадалась маленькая девочка в длинной юбке и с козой на веревке; прежде, чем подойти, она долго стояла, пораженная, подзывала козу, тянула изо всех сил за веревку, животное — упертое, как все козы, — не желало сходить с дорожки, но девочка упорно добивалась своего из страха или почтения, — тут все было диким. Или же это была женщина с заплечной корзиной, или мужчина, им нужно многое носить с собой: еду, инструменты, бочонки с вином, сменную одежду, не считая порядочного груза сена, которое они волокли на себе, когда поднимались, или навоза, когда шли вниз. Путь продолжался вдоль лугов, затем все больше становилось кустарника, напирая друг на друга, кусты вырастали со всех сторон. Начиналась следующая, третья часть пути, дубовые и буковые леса, леса, росшие на подходах, поскольку вы были еще в самом начале.

Надо было пройти сквозь леса. За ними вновь начинались луга. Четвертая часть пути пролегала через луга, где перед верхней деревней располагалась нижняя маленькая деревушка. На склоне было что-то наподобие зеленого острова, напоминавшего издалека круглое пятно или залысину, место на голове у лошади, которым она, порой падая, ударяется, и где шкура кажется более светлой. В центре стояла деревушка, уменьшенная копия настоящей деревни. Крошечные домики, уменьшенные копии домиков, в которых тем не менее имелась кухня и спальня, приходили сюда на одну-две недели во время сенокоса и чтобы пасти скот. Обычно такие деревушки располагаются над настоящими, здесь же было наоборот. Путь пролегал мимо первой деревушки, вы спрашивали себя, как же она еще держится, как она еще не соскользнула со склона, как сани, которые едва можно удержать наверху, упершись ногами. Тем не менее, она стояла на месте. И вы шли мимо. Склон становился еще более суровым, что казалось невероятным, невозможным, но внезапно он круто брал вверх, горные пласты громоздились один на другой, чернея впереди, там росли сосны. Черно-красные, приглушенно красные, сверху был черный, и вы шли под черным среди красного, по горным карнизам, вдоль них, виляя, шла и тропинка. Даже здесь деревья выпрастываются из расщелин, устремляются ввысь, вкривь тянут стволы, широкими мазками рисуя картину в пространстве, которое местами скрывают, и вот вновь разверзается бездонная пропасть, и вы парите над нею.

Надо было еще долго идти вверх, это было уже выше мест, где росли деревья. В какой-то момент склон обрывался. Перед вами представала настоящая деревня, простершаяся надо всем, когда уже неизвестно, на что смотреть и куда смотреть, и вот — деревня, перед которой или позади которой — ничего, великая пустота, и пустота эта вас призывала…

Одна из подобных деревень, которая, если подниматься к ней снизу, кажется бурой и белой, а сверху — оловянной из-за аспидных крыш, круглой, замкнутой, сжавшейся в тесном пространстве, круглой и плоской, изборожденной улочками, словно лепешка, которую дети пекут из глины, а потом бросают на солнце.

Чуть выше выглядывала церковь. Вокруг церкви кладбище. С одной стороны выдавался портик, а с другой поднималась неказисто оштукатуренная колокольня из серого камня…

Тогда, в то последнее утро у звонаря, шедшего, скрючившись, на ветру, подставлявшего ветру спину, времени было в обрез.

Ветер задул невероятный, звонарь был вынужден, пробираясь по улице, опираться руками о стены, потом, дальше — об откос, ногами он нащупывал перед собой землю.

Добравшись до колокольни, он чуть не свалился на плиты. К счастью, рядом была веревка, спускавшаяся сверху через небольшие отверстия в двух или трех перекрытиях. Он нащупал ее, засаленную от его собственных прикосновений, и ухватился.

Другим было не легче. Они оставались в домах, балки шатались и трещали, как мачта, пол ходил ходуном, будто палуба. В последний день они тоже пытались ухватиться за ручку двери, ногами нащупывали опору, передвигаясь с большой тяжестью, пол то поднимало вверх, то кидало вниз. И также они закружились на ветру, подставляя порывам спины. Вокруг все трещало, двигалось, обваливалось: вот двое или трое вдали поднимаются по улочкам — отец, мать, дети; мать прижимает к себе самого маленького, завернутого в шаль, остальные держатся за ее юбку, первым идет отец; идут, как могут, падая, поднимаясь, держа рукой шляпу, чтобы не улетела, поджав губы…

Сойдите вниз, горы, падите на них — они вас уже не боятся, они укрылись от вас, они уже вошли в церковь.

Все собрались, их не так много, с виду они совсем маленькие; темные, маленькие силуэты во мраке, ставшие еще меньше, поскольку опустились меж скамей на колени; одетые в грубые, жесткие суконные куртки, большие складчатые юбки; они склонились, скрестив руки, сдвинув ноги, сложившись на согнутых ногах пополам, словно они уже и не существуют, словно они уже ничто, но это только так кажется.

Ибо колокол зазвонил вновь, ударил трижды.

Ударил первый раз, второй — все рушится, но они уже за пределами смерти. Они увидели, как перед ними развертывается пространство минувшего, за ним открывается иное пространство; время проходящее, уносящееся прочь, перестало для них идти.

Колокол ударил в третий раз, и они услышали: «Идете ли вы?» Потом снова: «Идете ли вы?»

Перед ними на бедном, украшенном кружевами покрове среди полевых цветов и мерцающих огоньков был Он. Он поднялся, пошел. Он сказал: «Идете ли вы?» И, обретя тела новые, они приблизились.

Новый свет сиял столь ярко, что глаза их — глаза прежние — истаяли, теперь они смотрели на все глазами иными, ночь им была неведома.

Их глаза, уши переменились, они вновь научились видеть и слышать и долго смотрели вправо, влево, настолько было все удивительно…

Все было словно как прежде, но что-то добавилось; словно было у них все то же самое, но появилось и что-то еще, чего раньше они не имели; словно, все зная, они узнавали вновь; сначала они не решались, потом преисполнились решимости.

Они качали головами.

Ведь не могли же они ошибаться! Ведь они были правы в своей непреклонности, в том, что любили, несмотря ни на что!

И они сказали:

— Теперь мы дома!

Те, что были призваны, поднялись из могил.

Они отталкивали землю затылками, буравили ее лбами, будто растущие зерна, выпрастывающие наружу зеленеющие побеги. Они снова обрели тела.

Светило яркое солнце. Чудесный ослепительный свет озарил их руки, одежды, шляпы, усы и бороды.

Было это неподалеку от деревни, там, где их оставили, опустили на веревках в землю старого и нового кладбищ, возле новой церкви и тех, что более не существовали, поскольку принадлежали разным эпохам. Они поднялись из ям, их осветили лучи. Вновь обретенными глазами смотрели они на солнце, вновь обретенными ртами вдыхали воздух. Вначале, едва держась на ногах, они пошатывались, затем ноги окрепли.

Тогда пошли они в сторону деревни[15], каждый видел ее впереди, поскольку и деревня была восстановлена, и церковь, и их дома, — все походило на то, каким было прежде, только казалось новым, чистым, — дома из камня и дерева под сланцевой кровлей; каждый вновь обрел дом, каждый искал его взором среди других, и каждый нашел, и все они разошлись по деревне.

Старая Катрин встретилась возле дома со своей внучкой Жанн.

Она остановилась, снова сделала несколько шагов и снова остановилась.

Она не осмеливалась в такое поверить после того, как потеряла ее. Не осмеливалась поверить, что каким-то образом могла ее снова встретить, беды делают нас недоверчивыми.

Это случилось на пологой мощеной улочке возле дома, она пошла по ней с одного конца, Жанн с другого. Катрин видела, как та приближается, сама она больше не двигалась.

Стоя у каменной лестницы, ведшей сначала на крыльцо, затем на кухню, она скрестила длинные, худые, будто выточенные из бурого дерева, руки, а маленькая Жанн бежала навстречу, так быстро, как только могла, но затем и она замерла, встала; сердце ее было еще совсем юным, совсем новым, доверчивым, оно еще не ведало обманов, и она первой двинулась с места, закричав:

— Бабушка! Бабушка, это ты?!

Она подбежала. Прижалась к большой сборчатой юбке, корсажу из грубой шерсти, уткнулась в полосатый бумазейный передник и встала на цыпочки, протянув ручки, подняв глаза:

— Бабушка, это ты! Я узнала тебя… А ты, ты не узнаешь меня?

Катрин все не решается, но потом не выдерживает.

Она нагнулась, — спина ее, прежде одеревенелая, несгибаемая, вновь стала гибкой, — она склонила голову, всплеснула длинными, худыми руками, обняла ее:

— Неужели это ты? Неужели это ты, моя маленькая Жанн? Конечно же, это ты!

И потом:

— Как такое возможно?

Но Катрин видела, что теперь все возможно, потому что все уже не так, как прежде.

Они вместе поднялись по лестнице, вместе вошли на кухню. Пол был вымощен большими, плотно прилегавшими друг к другу каменными плитами, у стены стоял деревянный буфет. Все было как прежде, но красивее, чище, новее. Все будто обновили, подкрасили. Тарелки, стаканы сверкали. На столе — букет георгинов.

Малышка Жанн проговорила:

— Георгины из нашего сада!

Катрин спросила:

— Ты помнишь наш сад?

— О, да! Ты там со мной гуляла, держа за ручку. А когда я совсем разболелась, ты носила меня в сад на руках…

— Да, ты все помнишь.

Воскресшие, они подошли к окну.

В этот летний день (или же день, похожий на прежние летние дни) повсюду гудели пчелы, словно работала молотилка. Повсюду цвели распустившиеся одновременно цветы, на деревьях виднелись и цветы, и плоды.

Ах, прежние времена! Времена иной жизни! Времена тяжкие, жестокие, трудные, несправедливые! Катрин тоже все помнила.

Она думала о былых временах среди белых гвоздик, львиного зева, колокольчиков, светлых ирисов, фиалок.

На клубнике рядом с ягодами цвели цветы, кусты черной смородины были усыпаны кистями потемневшими и еще зелеными, повсюду всевозможные мхи и поросли цимбалярии.

Она не могла не думать о прошедших годах, комната была почти такой же, что и сейчас, но внутри, среди этих стен, и — главное — внутри нас самих…

Она усаживала маленькую Жанн на стул, укрывала ей колени шалью, так было прежде.

— Малышка, ты помнишь? Ты была здесь, я возвращалась. Я садилась рядом и больше уже не оставляла тебя, это ты от меня уходила. Каждый день. Напрасно я старалась, каждый день ты уходила все дальше, напрасно я говорила, напрасно умоляла и сжимала тебя в объятьях, меня никто не слышал, и однажды ты ушла насовсем, совсем меня бросила…

Она покачала головой. Что можно было поделать?

Ах, одно горе и беды были в те времена, но нам следовало держаться вместе, иначе ведь невозможно, на то и были у нас сердца и тела, так было нам суждено, так и никак иначе.

Так мы и были созданы, будто плющ с тысячью побегов и усиков, у которого, кроме побегов и усиков, ничего нет, вот и мы так же, в этом мы и нуждались, у нас тоже было лишь то, что гладко да голо, и мы цеплялись к клонившемуся, приставали к шатавшемуся, постоянно голодая, не в силах насытиться…

Она воскликнула:

— Малышка!

И позвала ее, повторяя:

— Ты! Ты!

И замолчала. А затем опять:

— Ты! Ты!

И умолкла. И снова:

— Ты!..

И по-прежнему удивлялась:

— Ты! Ты! Неужели это правда? Все это правда?! Но это была правда.

Они принялись знакомиться. Отправлялись друг к другу с визитами, и каждый рассказывал свою историю.

Молодые ходили охотнее с молодыми, старики со стариками, женщины, как прежде, встречались у фонтана; снова все беседовали поверх деревянных садовых оград; втроем или вчетвером садились по вечерам перед домами, сложив руки на коленях, покуривая трубки.

В один из первых вечеров там был старый Сарман[16], сидевший с двумя или тремя мужчинами того же возраста; он говорил, когда начался закат, говорил, когда спустились сумерки, говорил в наставшей темноте:

— Иногда кажется, спина еще побаливает. По утрам, когда встаю, порой кажется, ноги опять не гнутся. Ох, я знаю, это лишь мое разыгравшееся воображение. Но разве не следовало бы, чтобы оно проникло в самую глубь? Чтобы мы прежде почувствовали это в теле, дабы все оно продолжалось и дальше, несмотря ни на что?..

Больше шестидесяти лет (когда были еще года и люди еще не излечились от времени) он сеял, косил, жал, пахал, полол, обрезал, колол дрова, таскал навоз, ухаживал за виноградником, и даже теперь, продолжая говорить, порой поводил плечами, будто держа за спиной корзину, и вытягивал руки, будто кладя их на рукоять инструмента.

Порой он вытягивал ноги — то одну, то другую, с трудом разгибая их и сплевывая, с трудом сдерживая вздох, который вырывался из-под белых усов:

— В прежние времена было тяжко. Надо было вставать в четыре утра, чтобы лечь в десять (когда были еще часы). Теперь башенные часы звонят, только чтобы в воздухе разлились приятные звуки; колокольчик вверху тренькает, словно трется шеей о дерево чья-то корова; а помните, как было прежде? Звон был словно приказом, вытаскивающим вас из кровати, выбрасывающим вас на улицу в лютый мороз, под дождь и снег, в глубокую грязь и на сверкавшие льдом дороги, и неважно, остались ли силы; ничего не делали мы по собственному желанию; делали не то, что хотели сами, а то, что хотели от нас обстоятельства, вещи; мы делали, и все рушилось, и надо было делать все заново; и мы делали заново, и снова все рушилось… Помните?

Остальные качали головами.

— Мы жили под враждебным, ревнивым небом; это было против природы. Трудились наперекор разгневанной земле, наперекор растениям, у которых были свои намерения. Наперекор животным, наперекор людям, все были врагами друг другу, все ревновали друг друга и всегда меж собой воевали. Человек был врагом зверей, звери — врагами других зверей, растения — врагами других растений. И везде одна вещь разрушала ту, что стояла рядом, и все время нужно было чинить, ремонтировать, постоянно защищаться, и мы проживали жизнь, пытаясь помешать другим ее уничтожить…

— О, ведь правда, — продолжал Сарман, — вспомните, когда наставали морозы, или начинались затяжные ливни, или же дождей вовсе не было; ничего никогда не было столько, сколько требовалось; и мы все лишь пытались не умереть, это была единственная задача, а потом все равно приходилось умирать! О, повсюду был один обман!..

Поднял голову Продюи:

— Даже то, что было благом, обманывало!

Он повернулся к Сарману:

— Ведь ничего не было благим до конца. Вспомни, какой был вкус у вина!..

Прежде он был виноделом, славившимся на всю округу.

— Стоило распробовать вкус вина, он сразу пропадал, вино проскальзывало в горло, нам хотелось удержать его вкус, но он исчезал. Никто не пил, пока снова не наливали. Надо было пить снова, и опять вкус пропадал, и мы были не в силах его сохранить и напрасно стремились почувствовать его снова. И все было, как вино, не существовало ничего завершенного, ничто не могло быть доделанным до конца, ничто не имело конечного результата.

И снова все воскликнули:

— Так все и было!

Они сидели на скамейке, мимо шли люди. Они глядели друг на друга, удивляясь, что они по-прежнему такие, какими были раньше, и — в то же время — совсем другие.

На небе показалась луна. Они видели, как идет по улице Адель Жену. Она поздоровалась с ними.

Они, в свою очередь, поздоровались с Адель Жену. Чуть подальше располагалась столярная лавка Шемена. В лунном свете они увидели, что она перед нею остановилась.

Видели, что она вошла в лавку.

Она обратилась к Шемену:

— Как оказалась здесь я? Как это возможно после того, что я сделала?

Она тоже была невероятно удивлена, но Шемен ей:

— Все возможно.

— Я просто слишком любила малыша, любила нехорошей любовью. В те времена никто не любил так, как оно следует. Я сказала себе: «Я не хочу, чтобы он был несчастным…» Я понимала одно, надо избавить его от страданий, которые пережила сама. Я достала его из теплой кроватки, прижала к себе. Понимаете? У него не было отца. В те времена обещания стоили мало. «Зачем ему жить, — думала я, — если он будет несчастным? Чтобы все его бросили, как бросили меня? Чтобы все показывали на него пальцем, как показывали на меня? Чтобы над ним смеялись и издевались?..» Я так сильно его любила! «Он не узнает ничего, кроме нежности, он будет знать лишь то, как я держала его у груди, круглой и теплой, принадлежащей только ему…» Пьер Шемен!

Пьер Шемен курил трубку. Она снова его окликнула:

— Пьер Шемен!

— Идите с миром, надо уметь избавляться от дурных воспоминаний, как дерево стряхивает загнившие на ветвях плоды.

Из-за облаков показалась луна.

— Тогда тоже была луна, но не такая красивая. Я спустилась по дороге. В какой-то момент я увидела, что он держится за кончик веточки, это было там, где на берегу растут тополя. Я уже пришла. Я села на траву, забыла, зачем пришла. О, что мы были за люди? Скажите мне, Пьер Шемен! Что мы были за люди, почему могли так перемениться? В тот момент я уже этого не хотела, в тот момент мне было хорошо, я забыла, зачем пришла. Он прикрыл глазки, они чуть выступали из-под век. Я надела на него самую красивую одежку, я думала: «Он такой милый. У него будет смуглая кожа и черные волосы, как у меня». Я заранее им гордилась, ведь годы идут быстро, еще немного — и он вырастет выше меня. Он вдруг заплакал. Мне надо было лишь расстегнуть кофту, и он утих. Я по-прежнему была счастлива. Его ротик так нежно двигался, был слышен едва различимый шум, словно он говорил мне спасибо. Одна щечка была чуть краснее другой, маленькое тельце округлилось, наполнилось изнутри. Он был со мной, ничего другого больше не существовало, только счастье, что он со мной, что он полон сил, и я тоже. Он поел столько, сколько хотел; еды нам хватало. Закончив, он посмотрел на меня. Я сидела, склонившись над ним. Но, поскольку все в те времена было мимолетным, это ложное счастье тоже длилось недолго. Я видела, как под луной проступает мое несчастье, оно было нашим общим несчастьем, и он — невинный — должен был понести кару из-за меня. Я знала, что появятся люди, которые станут его врагами, как были они моими врагами. Я думала, что во мне говорила любовь, потому что не знала, что это, и никто в те времена на земле не знал. Я сказала себе: «Он спит. Он ни о чем не знает. Он лишь перейдет из этого сна в сон вечный». Я поцеловала его, расцеловала его всего, еще раз крепко прижала к себе. Спела песенку, которая ему нравилась, встала. Я попрощалась с ним и отвернулась. Всплеснула руками… А потом больше ничего не было, я разве что почувствовала, как в том месте, где я его держала, водворяется ледяной холод, словно в эту дыру устремился весь ночной воздух, там воцарилась неимоверная стужа…

Она замолчала. И снова:

— Скажите же, Пьер Шемен, что мы были за люди? Почему я здесь?

— Это великая тайна.

Поскольку мимо по-прежнему шли люди, она обратилась к ним:

— А вы? Вы знаете, почему?

Они останавливались перед ней в лунном свете на мощеной улочке, сплошь усеянной посверкивавшими соломенными былинками, и отвечали то же, что и Шемен:

— Это великая тайна.

Она поднялась.

— Значит, вы не все знаете.

Она поднялась, вернулась к себе; когда она входила в дом, в руках у нее был розовый сверток.

— Вы видите? Вы это видите?

Все говорили, что да, видят.

— Это он! Он снова со мной! Я нашла его!

Их было около трехсот из тех тысяч и тысяч, что жили ранее. Около трехсот призванных на горном ярусе, воссозданном для них по образам минувшего; наверху горной лестницы, склон которой был словно специально устроен так, чтобы на ровной местности расположилась деревня и в те времена, когда опускали они покойников в землю и сами в нее ложились, все легли ровно.

Крыши по-прежнему были покрыты дранкой или листами шифера. Как и прежде, дома располагались поближе друг к другу у церкви, теснясь вокруг высокой каменной колокольни, подобно овцам, теснящимся вокруг пастуха.

В минувшие времена земля эта была настолько прекрасна, что и теперь напоминала себя прежнюю; вначале она показалась бы и вовсе не изменившейся (если не брать в счет прозрачного ясного воздуха и невероятного света) тому, кто добрался бы сюда, вскарабкавшись по крутой тропинке, склон за которой вдруг обрывался, все будто пропадало, и вдруг перед глазами представал целый мир.

Из всех времен года осталось только одно, самое прекрасное. Они в любое время ходили на поля, в любое время подымая снопы, похожие на низеньких женщин в огромных юбках, что группками болтают в угодьях.

Прежде наставала зима. Зима, когда все болели, зима сама по себе время больное. Теперь зимы не было.

Они более не работали, как прежде, по необходимости и из нужды, лишь бы не умереть. Они работали ради удовольствия, работали, чтобы иметь возможность себя выразить.

Они шли, поводя руками, будто за одними нотами следовали другие. Все было музыкой, все, что говорится, рассказывается, происходит, творится, делается и думается.

Почва была настолько плодородна, что больше не требовалось удобрять ее навозом. Человеку, сажающему дерево, следовало только выкопать ямку и, придерживая ствол, бывший пока тоньше рукоятки всякого инструмента, вверить его земле, такой, какой она была нам дарована заново.

Мимо шли люди, они смотрели. Старый Сарман, охотник Бонвен, золотоискатель Морис Продюи. Они остановились, сказали:

— Земля — прекрасна!

И человек, сажавший дерево, тоже сказал:

— Земля — прекрасна!

Как легко жить: все мы друзья, целый отряд друзей.

Они снова принялись за прежние занятия, и каждый делал свое, но не по необходимости; все полдничали под деревьями, женщины в четыре часа дня, как прежде, приносили мужчинам полдник и доставали чашки, снимали крышки с бидонов, в которых приносили кофе с молоком, а потом и сами, подобрав юбки, садились среди цветущих маргариток, лютиков, анемон, безвременников, желтых, белых или лиловых крокусов, — цветы все цвели одновременно — в тени ветвей, и сквозь просветы меж листьев, словно сквозь губку, лился солнечный свет, кто-то прислонялся головой к стволу, касаясь коры, шиньон сползал на сторону — черный шиньон с густыми косами, в которые воткнут медный гребень.

Времени у нас достаточно, ничто нам больше не угрожало. Они оставались там столько, сколько хотели, а потом, когда хотели, возвращались домой. И снова оказывались на кухнях, где чувствовали себя счастливыми, все было им мило, все было вымыто, расставлено по местам; наступал вечер, слышался пастуший рожок Терез Мен, спускавшейся со стадом коз с гор.

Каждый вечер, возвращаясь в деревню, Терез дудела в медный рожок и точно так же делала по утрам, покидая деревню, дабы люди могли привести животных или забрать.

Столяру Шемену больше не требовалось делать гробы. Такова еще одна великая перемена: больше не надо было сколачивать дрянные доски, как прежде, когда звонил колокол мертвых и люди говорили: «Ты слышал?» И это был чей-то сын или брат, или отец, или просто кузен, тогда шли и стучали в дверь к Шемену:

— Зайди-ка.

Шемен спрашивал:

— Какого он был роста?

— Да разве ты его не знал?.. Ни высокий, ни низкий. Не слишком толстый, да и не тощий…

— Ладно! Я понял.

И иногда продолжал:

— Надо сходить измерить.

Он шел, ему говорили: «Зайдите-ка, месье Шемен…»

Он вытирал ноги. Снимал шляпу. У стульев стояли венки из стекляруса. Ставни закрыты, темно.

Шемен доставал из кармана складной метр и прикладывал к кровати; лежащее тело вводит нас в заблуждение, лежа мы кажемся выше ростом, чем стоя; мы вырастаем, перейдя в жизнь иную, покоясь на смертном одре.

Шемен убирал метр в карман, говорил:

— Я понял. — Говорил тихо, возвращался домой.

Как правило, было холодно, небо серело, как правило, стояла зима. Чаще всего февраль, март, доходило до того, что умирало по двое в неделю.

Они держались все начало зимы. Держались весь ноябрь, декабрь, январь, начало еще одного года, прибавив к датам жизни еще одну единицу, а потом больше не получалось, становилось слишком тяжело, тогда говорили: «Ничего не поделаешь!..» — и уступали. Ибо зимы на земле были слишком долгими для слабеющих стариков, так что оказывалось четыре или пять в феврале, три или четыре в марте, и Шемен ходил снимать мерки.

Жил он неподалеку от кладбища, видел, как всех их туда сносили.

Тех, кого он обрядил, сняв с них прежнюю одежду, исподнее, а дальше требовалась только одна-единственная — будучи кем-то вроде закройщика в те времена, он говорил: «Я тут вроде закройщика» — как правило, черная, из грубой могильной ткани; а позади медленно двигались шелковые шляпы, сюртуки, надеваемые на свадьбы, крестины, первые причастия, их достали из шкафов, выколотили, вычистили, шляпы надели на ставшие вдруг меньше головы, сюртуки натянули на располневшие животы; Шемен вынимал изо рта трубку и из уважения отходил вглубь мастерской.

Так было раз, десять раз, тридцать, пятьдесят, двести, триста, четыреста… Происходило это тогда, когда все должны были умирать, теперь же: «С этим покончено, точка, — говорил Шемен, — точка в предложении в последнем абзаце в конце книги. Ну а книга, ее закрыли или будет что-то еще?..»

Не надо больше сколачивать эти дрянные доски, он брал банку с краской, другую, в этой была прекрасная желтая краска, в той — замечательная синяя, а потом — чудесная розовая, сначала он пробовал их кончиком кисти.

Еще он мастерил платяные шкафы, на которых выкладывал из тонких и разноцветных деревянных деталей картины, изображавшие сердце или вазу с цветами, или коров, не хватало лишь даты и подписи.

На двустворчатых дверцах шкафов, — какие в прежней жизни обычно дарили в подарок молодоженам, — красовались гирлянды полевых цветов.

День напролет Шемен вырезал из дерева или работал кистью, остальные шли на покос или сбор винограда и косили, жали, срезали гроздья весь день, а блаженными вечерами, возвращаясь домой, прикладывали руки к губам и в полный голос кричали друг другу с одного склона на другой, и голос летел далеко над ущельями, от одного косогора к другому.

Весь день они жали, собирали виноград, косили, потом, возвращаясь, окликали друг друга, Пьер Шемен говорил себе: «Пора!» Он откладывал фуганок и доставал из кармана пачку табака в обертке из бурой бумаги (это был крепкий табак).

Возвращалась Терез Мен, сложив вязанье в небольшую суму, ведя стадо коз и трубя в медный рожок.

Это были благодатные часы в конце каждого дня, по небу разливались розовые и золотистые оттенки, у каминов витали приятные запахи. Двери отворялись, затворялись, девочки бежали к загону забрать коз. Пьер Шемен курил возле дома трубку.

И все проходившие мимо мужчины и женщины, смотря друг на друга, будто бы говорили взглядами: «У нас есть все, что нам нужно, нам хорошо!» — и не имели никаких других мыслей. Оно было видно даже по мулам: эти животные с изящными копытцами, большим животом и свисающими с седла огромными, подбитыми гвоздями башмаками, прежде не слишком уступчивые, выказывали полную покорность и шли под посверкивающими одежками размеренным шагом; слышалось, как бубенчики позвякивают все ближе, а потом удаляются за оградой сада.

Была там и Феми[17]. Что до нее, она ходила все туда и обратно по саду. Еще в прежние времена она любила его больше всего на свете.

Дабы точно знать, что у нее вырастут именно те цветы, что ей хотелось, она сама собирала семена, складывала в пакетики, на которых карандашом записывала названия.

Феми должна была очень стараться, в школу она ходила давно, но упорно доводила все до конца.

Еще в прежние времена она писала карандашом названия на пакетиках, чуть высовывая язык, выводила: «Кетайская астра», «Каллендула», «Гваздика», — после чего запирала в шкаф. И вот она снова принялась за это занятие, снова писала: «Каллендула», «Гваздика».

Увы! В прежней жизни сад, который она так любила, был у нее отнят из-за сына.

В прежней жизни, когда все было зыбко, ей пришлось все продать, ведь ничто не могло длиться вечно. И, хотя она была уже старой, пришлось все бросить и искать место, следовало выплачивать долги сына.

Она должна была жить у чужих людей, работать на чужих людей, несмотря на возраст, выполнять тяжкий труд. У чужих людей она и умерла.

Она еще помнила утро, когда уже не смогла подняться с кровати, что ей не принадлежала. Помнила, как напрасно старалась удержаться на ногах в той бедной холодной каморке; керосинка почти не горела, только чадила, голова закружилась.

А потом?.. Потом ничего не было. Только время, шло время, очень много времени, она спрашивала себя: «Сколько же прошло?» — она не знала; но она видела, что ей вернули сад.

Видела, что ей больше нечего опасаться — и ей тоже: ни людей, ни событий, — отныне она защищена от скверной погоды, от града, стужи и всякой печали, от всех смертей.

Серая стена с облупившейся штукатуркой, на которой висели пучки левкоев, вновь была перед ней. Покрашенная зеленой краской лейка снова стояла посреди дорожки.

Все вещи, которыми она пользовалась, также были возвращены: лейка, полольник, железный совок, старая мотыга, сажалка из прочного дерева, бечевка, с помощью которой намечают ряды, ивовая корзинка, тяпка, чтобы выпалывать сорняки, и она восклицала, всплеснув руками: «Бог ты мой! Я вправду заслужила такое?» — сердце ее было смиренным.

«Что же я такого сделала? Что же я сделала, что меня вызволили и я снова увидела свет? Я словно куда-то уехала посреди недели, а воскресным днем вернулась, вернулась прекрасным воскресным днем, навсегда!»

Это было настолько прекрасно, что она сначала, как и Катрин, не поверила. Но к ней подлетела, что-то поведав, пчела; сел на рукав крылатый муравей; по ограде пробежал, словно крыса, дрозд.

Она должна была поверить.

У нее было то же тело, сложенное пополам, поскольку работала все время согнувшись, и она ходила вдоль резеды с сероватыми лепестками.

Календула росла в изобилии, кусты турецкой гвоздики невероятно разрослись, тонкие стебли сердца старой девы[18] с ломкими светлыми плодами доходили до пояса, и среди всего этого — ни единого сорняка, ни одного печального следа букашек, которые портят корни или проедают дыры в листьях, а там, где полз слизень, остается серебряная полоска.

Все это располагалось перед ее домом меж двух стен, сад рос на склоне; вода, текшая по канавке, заполняла специально вырытую внизу яму.

Она спустилась наполнить лейку, вернулась. Когда она поливала, у земли был слышен еле заметный шум, словно пила кошка.

Они работали. Шемен трудился в мастерской. Дверь мастерской была застекленной. Шемен смотрел сквозь стекло.

Смотрел, как там, за дверью, идет жизнь. Шемен был счастлив. Он рисовал на створках большого шкафа счастливых людей.

На картине Шемена было нарисовано наше счастье. Он изобразил нас такими, какими мы стали, все на этой картине оказалось прекрасным.

Он клал краску на кусок стекла, который лежал на краю верстака, и, поставив шкаф на свет, ходил от стекла с краской к шкафу, макнув кисть в синий, розовый, нежно-зеленый, он смотрел сквозь дверное стекло на улицу и возвращался взглядом к работе, чтобы запечатлеть то, что только что видел.

В это время в той части деревни, что располагалась на самом верху, где кладбище, еще стоял человек, которого двое других держали под руки, и эти двое говорили ему:

— Смотри, вот где тебя положили. Но и ты тоже, ты тоже выбрался, выбрался из могилы, как и все мы…

Человека звали Бе. В прежней жизни он был слепым. Родился слепым и слепым умер, вот почему он должен был научиться смотреть вроде как дважды.

Мужчины держали его под руки. Временами Бе останавливался и стоял без движения, словно задыхающийся астматик.

Державших его было двое, каждый со своей стороны, — Франсуа Бессон и Анри Делакюизин, — и Делакюизин спросил:

— Что-то не так, Бе?

— Просто держите меня… Вот так…

— Потом он пошел вновь, с закрытыми глазами.

Внезапно он их раскрыл, говоря:

— А это белое пятно?

— Это у Продюи. Это стена конюшни Продюи.

И Бе протянул руку в ту сторону, словно чтобы взять белый предмет, двое других засмеялись, сказали:

— Ты не сможешь! Взгляни, это слишком далеко!

Он на несколько мгновений вновь погрузился в ночь, словно возвращаясь домой, чтобы немного отдохнуть.

Меж тем они принялись идти и двигались потихоньку. Он все еще с осторожностью лишь слегка приоткрывал веки, словно запасаясь увиденным, и опять закрывал глаза. Он смотрел лишь на небольшое пространство, чтобы вначале все упорядочить. Но вот он все-таки вновь раскрыл глаза, и вновь все предстало перед ним, пока они втроем шли дальше. Он узнал, что представляет собой белый цвет, черный, молочный, розовый, что это вот — настоящий зеленый или желтый, а это — цвета выдержанного вина. Узнал цвета всех-всех вещей, те же вещи, что скрылись в другой стороне, тоже были наделены цветом, и познать все это можно было лишь через цвет.

Он сказал:

— Думаю, все в порядке.

Он остановился.

— Бессон, я вижу! Делакюизин, я вижу! Я вижу тебя, Бессон!..

И он повернулся к Бессону.

— Ты здесь, я вижу тебя, Делакюизин!

И он повернулся к Делакюизину.

Он посмотрел вперед, и веки его поднялись, обнажив радужки, которые все еще были бледны, как растения, что находились все время в тени, или ростки картошки, что долго лежала в подвале; веки забились, словно крылья у бабочки, когда та собирается полететь, и он сказал:

— Теперь все в порядке! Все хорошо!

И потом опять:

— А это?

— Это воздух.

— А это?

— Это скала.

Он подумал. Покачал головой, сказал:

— Да.

Сказал:

— Нет. Да нет же! Нет же! Господь! И все вот это!.. Возможно ли, чтобы все это стало моим?!

Вытягивая руки, раскрывая их, как раскрывают, когда видят, что кто-то идет навстречу — и на самом деле оно шло, шло к нему, — он брал все это, стараясь впитать все в себя, прижать: поток воздуха, часть пространства, еще часть, вот стена, вот еще одна, дом из темного дерева, еще один — розовый — и еще немного, слева, потом сзади, луга, поля, леса, зеленые квадраты, серые квадраты, желтые квадраты и то вон там, что сверкает, что не сверкает, — и вбирал это все вперемешку, и еще — небо, и снова — воздух; он брал это все себе, в руки, устал, закрыл глаза, чтобы передохнуть.

Потом — снова вытянутые руки, и в эти мгновения — великая тишина.

После чего:

— Я тут!

Он опустил руки и стал очень серьезным:

— Ведь мы… Ведь мы невероятно богаты! Никогда бы не подумал, что может быть столько вещей!

— A! — воскликнул Делакюизин. — Их ведь и в самом деле много!..

Он принялся называть их, он учил Бе этим словам, будто раскрыв перед ребенком букварь.

Растущие на камнях желтые и фиолетовые цветочки; растущие на камнях цветочки оттенка небесной лазури и в белых пятнышках; прочие виды цветов; коричневый цвет брюк, которого нет в природе.

— И серый цвет куртки, и белый — у белой рубашки. И вот еще, — говорил Делакюизин, — это деревянный забор; прежде ты все это знал только на ощупь, ну так вот как оно выглядит, если смотреть глазами. А это, это вот — самый прочный из всех камней, гранит; видишь, вот тут серое, а внутри — множество маленьких белых кристаллов…

Бе смотрел широко раскрытыми глазами, он больше не закрывал их. Он попросил Делакюизина и Бессона его отпустить, они спросили: «Думаешь, уже можно?» — и все же отпустили. И он пошел один, так они возвращались, видя впереди деревню. Бе видел, как посреди всего мира к нему приближается этот маленький мир, среди прочих частей мира — малая его часть, и, пока он шел, он по привычке лишь иногда вытягивал вперед руки, щупая воздух, лишь иногда проверял ногой почву, прежде чем ступить.

Они вошли в деревню. Люди спрашивали:

— Ну что, так лучше?

— Все прекрасно! — отвечал Бе.

И Далакюизин:

— Видите, мы его отпустили…

И отходил чуть дальше, чтобы дать поглядеть на это, и Бессон делал так же.

Они подошли к мастерской Шемена, сквозь застекленную дверь виднелись и Шемен, и его картина.

Бессону и Делакюизину внезапно пришла в голову одна и та же мысль, они сказали Бе:

— Вот что будет тебе интересно… Эй, Шемен! Можно войти?

И они вошли, говоря Шемену:

— Понимаешь, он только-только начал видеть. И до сих пор видел лишь то, что существует в реальности…

Они посторонились:

— Иди, Бе, встань вот тут…

Ведь это была еще одна вещь, которую следовало узнать. Этого нет в действительности, это живопись, все это нарисовано… этого нет в природе, но есть в человеческом сердце. Все это человек берет изнутри и изображает. Узнает ли Бе себя?

А тот какое-то время ничего не говорил, стоял неподвижно, показывая лишь великое удивление и признаки прилагаемых им усилий, потом медленно его губы разжались, он стоял, раскрыв рот.

— Это… Шемен, это вот ты.

Он посмотрел на Шемена.

Он посмотрел на настоящего Шемена, потом на нарисованного:

— Это ты!

Шемен закивал.

— А это, это вот дом, — он потрогал его пальцем. — Это дерево, это родник…

Он вопрошающе посмотрел на вас, все вновь закивали; и он, воодушевленный:

— Это люди на лавочках, это маленькая девочка, мул… О! Я понимаю, я все понимаю.

Все, кто был здесь, пожали ему руку; потом они вышли, все вчетвером, чтобы пропустить по стаканчику.

Кафе называлось «Друзья». Так гласила вывеска, на которой под названием красовались две сжатые в приветственном жесте руки в кружевных манжетах. И вновь это был рисунок, отчего Бе некоторое время опять стоял в нерешительности, вот снова принялся повторять:

— Нет же, нет, я выздоровел!

Тогда послышался еще голос:

— И я тоже, и я выздоровел!

Это был Шерминьон, в прежней жизни ему отрезали ногу. Он ходил, показывая, что у него снова есть обе ноги.

Он двигал ими, сначала одной, потом другой, в грубых полушерстяных коричневых и пожелтевших на коленях брюках и подкованных башмаках с латунной отделкой:

— И ведь не поддельная, — смеялся он, — хотя они, конечно, изготавливали отличнейшие протезы, вспомните-ка, после великой войны, и дали мне один, но это плоть, самая настоящая плоть как она есть…

— Хотите посмотреть? — продолжал он и поднимал штанины.

Бе смотрел, у Шерминьона были две ноги, и он кричал Бе:

— Я иду на своих двоих!

А Бе ему отвечал:

— Я вижу!

И поскольку каждый приходил с собственной историей, сидевший в углу золотоискатель Морис начал рассказывать свою, ведь он тоже излечился от прежней болезни.

— Что до меня, то я с помощью лозы искал золото, думал, что золото приносит счастье. Мы ходили в места, где оно водится, как мы полагали. Лоза наклоняется чуть больше или чуть меньше, в зависимости от силы того, что ее влечет. Однажды мой брат, державший выпас у скал Биз, нашел сверкающий камень, разбил его другим камнем, и получилось с кофейную ложку желтого порошка, он мне его показал. Я сказал себе: «Оно там есть!» Надо вам признаться, у меня был дар. Теперь я знаю, что дар исходил от дьявола, но тогда я этого не понимал. Я сказал брату: «Покажешь мне место? Мы все поделим!» В прежней жизни мы полагались лишь на преходящие блага. Мы вышли в ночь, забрались выше, чем стояли леса, выше, чем росла трава, оставив эти богатства, посланные нам Богом, позади, дабы со всех сторон, сколько хватало взгляда, нас не окружало более ничего хорошего. Посейте там зерно, и вы увидите! Попытайтесь посадить там картошку! Земля скверная, земля проклятая, земля, помещенная Господом Богом нарочно выше любой другой, подальше, но нас искушал демон. Поднялось солнце, с нас градом лил пот. Это то место, где одни камни, вы ведь знаете, прямо под скалами Биз, и чем выше поднимаешься, тем оно круче, но мы продолжали идти. Время от времени я спрашивал брата: «Это здесь?» Он отвечал: «Нет еще». В конце концов мы пришли к подножию скал, на тех скалах были пятна ржавчины. И ничего больше не имело для меня значения, кроме тех пятен. Металлы притягивают друг друга, и посредством следов железа золото вновь воззвало ко мне. Я рассказываю вам о временах на земле, когда сердца наши выпрыгивали из груди… О, нужда! Нужда и безумие! Склон был шесть или семь сотен футов высотой, где-то гладкий, как ладонь, а в других местах — изборожденный выступами, трещинами, расселинами, карнизами, но нас это не останавливало. Жан следовал за мной молча. Мы молча понимали друг друга. Между нами уже был тайный сговор, что мы пойдем до конца, любой ценой. Надо было цепляться руками и краями подошв, все выше толкать друг друга спиной или коленками, как трубочисты, оказываться порой на выступах не шире ступни, а потом хвататься за осыпавшийся комьями скользкий дерн, но ничто нас не останавливало, ибо нас захватил демон. И в конце, когда мы оказались в месте, похожем на широкий уступ, пологий такой скат, где уже не было травы, а только чистая и растрескавшаяся порода…

Он вдруг замолк (и, может быть, если бы на него взглянули пристальнее, увидели бы, как блестят у него глаза) и затем продолжил:

— И вдруг лоза стала тянуть прямо вниз. К счастью, я крепко ее держал, иначе бы она выпала, настолько толчок был сильным. Словно ударила хвостом форель. Мы побледнели. У нас перехватило дыхание. Мы уставились друг на друга. И в то же самое время не осмеливались смотреть друг другу в глаза. Уже не знаю, который был час, время больше ничего не значило, а ведь я, не чувствуя этого, губил то небольшое число дней, что нам дарованы свыше. Мне следовало прятаться от людей и лгать. Каменистая дорога была слишком длинной и утомительной, я спускался со скал на веревке. Это мы с братом ее закрепили, и, как только я заканчивал работу и подымался, сразу ее убирал. Я работал голый, как сосланные на каторгу, не имея воды, кроме той, что приносил в бочонке, не имея ничего, кроме небольшого количества воды, хлеба и сыра. От зари до зари. С раннего утра и до позднего вечера. Совсем голый, то под палящим солнцем, то под затяжными дождями и грозами, не имея инструментов, кроме мотыги с лопатой, копая вначале мотыгой, а потом выбрасывая осколки лопатой, всегда один, не с кем обмолвиться словом, ничего, чтобы отвлечься, кроме дыры под ногами, в которую я погружался все глубже. Я чувствовал, как по телу течет выделяемая им влага, будто шел дождь, с меня лило, и вокруг на скалах оставались черные пятна: мне было все равно, что это за дождь, идет ли то настоящий дождь; говорю, я был безразличен к миру, ко всем хорошим, прекрасным вещам мира и к тому, что истинно. Я добрался до глубины трех метров, ничего еще не найдя, брат спрашивал меня: «Ну что?» Я отвечал: «Ничего!» Я страшно исхудал. И снова брат спрашивал: «Ну что?» И снова я отвечал: «Ничего!» Но чувствовал, что он смотрит на меня с недоверием. И так продолжалось еще какое-то время, а потом однажды, когда я отдыхал, сидя возле ямы, я услышал, как катятся камни. Брат следил за мной, забравшись по склону чуть выше…

Его звали Августен, ее — Августин.

Они тоже встретились, хотя в прошлой жизни их разлучили. В прошлой жизни они умерли, так и не увидев друг друга, и вот они вместе.

Он должен был идти издалека, должен был прийти из далеких мест, с берегов озера[19], преодолев путь в несколько дней, но любовь призывала любовь. И, когда голова его показалась над ямой, — когда он все еще был вдали от нее, у самых вод, что вначале сияли, заменив собой ледники и снега, — только он поднял голову над могилой, как сразу услышал зов, — она уже призывала его.

Он не сомневался, он не мог ошибиться, — она звала его, — он поднялся на ноги.

Вначале над землей показалась голова, потом предстало свету все тело, но, пока он выбирался наружу, тело само поворачивалось в нужную сторону.

Ему не надо было видеть, он мог быть слепым, как Бе. Его словно вела какая-то сила, она держала его за руку, беспрестанно притягивая к себе. Даже если бы он не хотел идти, все равно бы пришел; он не знал, хочет ли он идти или нет; ему даже не надо было себя спрашивать. Он долго шел по дороге, что ведет вдоль озера на восток, к рассветам, в ту сторону, где стоит Иерусалим. Небо побелело, порозовело. Он шел на заре, шел в полдень, продолжал идти вечером, небо над ним окрасилось в зеленый оттенок. Люди повсюду были прекрасными и счастливыми, вокруг простирались виноградники, перед домами сушились кукурузные початки, под навесами возле конюшен на сетках в решетчатых проходах сушились на сквозняке орехи. Стоявшие у дверей женщины спрашивали: «Хотите у нас передохнуть?» Ему стелили постель. Денег за ночлег никто не просил. Никто даже не спрашивал, как его зовут. Имена больше ничего не значили.

Ему стелили постель. Он спал на добротной кровати. Вставал спозаранку, вместе с хозяевами дома, и снова пускался в путь. И так, постепенно, удалился от озера и пошел по простиравшейся за ним большой долине вдоль реки, что течет среди двух горных цепей, которые становятся все выше и выше.

Горы все приближались, в конце пути сросшись почти вплотную, оставив перед ним лишь узкий проход меж скал, но он по-прежнему шел вперед, настал полдень, и он миновал проход.

И вновь перед ним простерлась долина, это было в самом конце, надо было дойти до самого края.

Она ждала его в лесах Сьерна. Она знала, что он придет, он знал, что она ждет.

Невозможно жить врозь, невозможно быть порознь, если люди созданы, чтобы быть вместе. Это случилось в лесах Сьерна на каменистом склоне, разделенном двумя просеками, по одной струится вода, по второй вьется тропинка.

Это было прямо под водосбором, как звалась прежде эта ирригационная система каналов, которые проложили еще в прошлой жизни и те поднимались высоко в горы, чтобы на протяжении всего лета по ним стекала вода. Водосбор был по-прежнему на месте, и текла в нем все та же вода, все под соснами было, как и тогда, сами сосны тоже не изменились, по-прежнему возвышались тут красные стволы, оголенные до самого верха, лишь где-то там, высоко, выпускающие скудное ветвистое оперение.

Они вместе сели на краю канала, Августин опустила руку в воду:

— Вода такая же прохладная, как и прежде.

— Неудивительно, если знать, откуда она течет.

Прекрасные ледники по-прежнему возвышались на вершинах гор, за деревьями, над поросшими травой гребнями, над последними в вышине лесами, над пастбищами и скалами, они продолжали сиять нам оттуда, по-прежнему высились в небе, средь ветвей переливаясь оттенками, то розовыми, то желтыми, то синими, все в серебре и золоте, в зависимости от часа. И Августен, показывая на них:

— Видишь, она спускается с самых вершин, мы поднимались туда для починки, но и там я о тебе думал. Он взял ее за руку. — Дороги внизу казались похожими на веревки, дома — на песчинки, деревенские крыши соединялись в зеленое пятно, но я все же различал то место и говорил себе: «Она там!», мне даже казалось, что я тебя видел.

Он держал ее за руку, вода текла, захлестывая берег, беззвучно, они пустили по ней маргаритку, чтобы посмотреть, как ту уносит поток, очень скоро она исчезла, словно кораблик.

Они пустили по воде соломинку, за нее уцепился тонувший муравей.

Они пустили по воде послание, послание сразу умчалось, они видели, что ему потребуется совсем мало времени, чтобы доплыть до деревни. Послание гласило: «Наилучшие пожелания от счастливых счастливым!»

Вода по-прежнему текла, но времени больше не было. Пусть вода течет дальше, нам нечего опасаться, она больше не уносит каждую секунду частицу жизни, эта картина не имеет прежнего значения, ибо вода течет, а жизнь — неподвижна.

О, нет! Теперь ничего не меняется, ничто более не изменится! Они отыскали здесь все, что любили прежде; все, ими любимое, никуда не пропадет. Они вспомнили, как вырезали ножом на стволе свои инициалы. Принялись искать это дерево, им не пришлось долго ходить.

Прислушиваясь, они вновь различали возню ловкой белки, грызущей скорлупки. Словно шуршал листьями легкий дождик. Затем в воцарившейся тишине они вновь слышали стук собственных сердец.

И понимали, что все перемены заключались в ином.

Он говорил:

— Ты помнишь?

Они понимали, что все перемены заключались в них самих. И говорили друг другу:

— Ах, как же мы мучились!

— Я искал тебя и не мог найти!

— Я ждала тебя, а тебя не было!

Она была небольшого роста, вся кругленькая, все тело усыпано веснушками. Звалась она, стало быть, Августин.

А он, стало быть, звался Августен. И, когда они в прошлой жизни пошли вырезать на дереве свои имена, то вдруг спохватились, что имя у них одно на двоих.

Она говорила:

— На белье, наверное, нужно вышивать по две «А»?

Он говорил:

— Можно обойтись и одной, да и работы меньше…

О, гадкая плоть! Гадкая маленькая фигурка! Он прекрасно знал, что Августин некрасива. Но он любил ее такой, какая она есть, все остальное было неважно.

Люди смеялись над ее рыжей шевелюрой, для него же не было ничего прекраснее, чем рыжие волосы.

Ее гладкая кожа была вся усыпана веснушками, что переходили одна в другую, но, когда он на нее смотрел, сердце выпрыгивало из груди от нежности, и напрасно взгляд, играя, старался сосчитать эти веснушки.

Он держал ее в объятьях:

— Малышка, а что, если мы скормим твои веснушки крольчатам?

— Да ты что, они разжиреют!

И он смеялся, и она смеялась, но потом их разлучили. Так было тогда на земле; он снимал шляпу, она крестилась, они как раз проходили мимо распятия. Она поворачивала направо, он шел налево, так было тогда на земле; они подбадривали друг друга, говоря, что в конце концов их дороги сойдутся.

Увы! Они не знали, какие тяготы им предстоит пережить. Ее отец был против свадьбы, ей больше не дозволяли выходить из дома одной. Он по ночам бродил вокруг ее дома, но напрасно. Он приходил, вставал под деревом, ждал под кроной, и сердце взывало к ней — никто не отвечал. Так было в прошлой их жизни. В конце концов он решил, что все было обманом. Люди будто держали чашу, обходили с нею фонтаны, но у чаши не было дна. Все вам твердило о счастье, и нигде вы его не находили. В той другой жизни, в ненастоящей жизни, и в конце концов Августен почувствовал великую горечь, он сказал себе: «Что ж, тем хуже! Раз я страдаю, пусть и она страдает!» Еще он сказал себе: «Если б она и вправду мной дорожила, то нашла бы способ прийти!» Люди внезапно становятся злыми, обида одерживает верх. И однажды ночью: «Это последний раз!» Уже настала осень, когда над склонами, будто поломанные крылья, простирается печальный туман. Она тоже не сомкнула глаз той ночью, только он не мог этого знать. Она ждала его, он об этом не знал. Света у нее в окошке не было. Как он мог знать, что она, как и он, не спит? Что она зовет его, что и она зовет сквозь толстые стены и тяжелый воздух, в отчаянии, как и он?..

Но вдруг она поднялась. Открыла дверь, спустилась по лестнице, отодвинула большой ржавый засов. Ее влекла какая-то сила, с которой она не могла ничего поделать. Никто ее не слышал. И вот перед ней ночь, влажный ледяной воздух, она в ночной рубашке, без туфель, без чулок стоит в грязи, и, тем не менее, никогда еще не было такой свежести в воздухе, такой прекрасной ночи, такой легкости! Как же она бежала! Возьми меня, уведи меня, делай со мной все что хочешь, нет у меня больше ни отца, ни матери, никого, только ты!.. Но его уже не было. Верно, он отчаялся ждать. Напрасно она искала его во мраке, шаря руками, его не было. Не было его и на следующий день, и через день, и через месяц, и через год, и все следующие долгие, шедшие великой чередой года, пока она старела и думала: «Все кончено!»

Но нет, не кончено. То, что казалось концом, было только началом.

Они вместе вернулись в деревню, вместе прошли под распятием.

Люди видели, как они идут по дороге, она говорила им:

— Я привела возлюбленного! Он вернулся! Он будет жить с нами!

Теперь люди живут там, где им хочется, там, где им нравится.

Вечерело, люди повсюду садились на лавочки перед домами.

По вечерам они садятся все вместе, и это прекрасно! О, старый деревенский обычай собираться после рабочего дня, когда свежий воздух зовет побыть еще немного на улице, не уходить сразу в дом. С коровами уже управились, детей уложили в кровати, взрослые только что поужинали. О, старый сладостный деревенский обычай, который люди сохранили, и, как прежде, одни сидели, другие стояли. Кто-то доставал жевательный табак, кто-то курил трубку. Птицы, порхая с места на место, шумели возле карнизов.

Мелькали, будто на ниточках, летучие мыши. Здесь же был золотоискатель Морис, продолжавший свою историю, и Августин с Августеном остановились его послушать, а он рассказывал:

— Все же мы были братьями, мы всегда дружили, и лишь золото нас разделило… Помните, кто следил за мной, когда я работал на склоне? Я сделал вид, что ни о чем не подозреваю. Вечером я спустился, как обычно, на сеновал. В углу стояла корзинка. Взяв из нее буханку, я увидел внизу листок бумаги, на котором было что-то написано. Меня удивило не то, что откуда-то взялась там корзинка, а лежавшая в ней записка. Мы никогда ничего не писали, если только дело не касалось расчетов. В записке Жан сообщал мне, что должен пойти в деревню и вернется не раньше следующего дня. Я долго не мог заснуть, думая о записке и пытаясь связать сказанное в ней с тем, что случилось днем. Ночь стояла безлунная, но высыпало невероятное количество звезд, как часто случается в конце лета, когда кажется, Господь Бог перестает их считать, желая вдосталь одарить нас ими прежде, чем они исчезнут совсем. Свет их проникал во все щели, словно пыль, когда подметаешь. В конце концов я, должно быть, задремал. И вдруг мне чудится, что кто-то толкает дверь. Вначале, едва приоткрыв глаза, я подумал, что это сон. Но дверь сама по себе тихонечко отворялась, вот она отворилась еще больше, я продолжал лежать, не двигаясь. Кто-то бесшумно вошел. Подошел к моей одежде, взял ее, вышел, вернулся; подошел к корзине, к башмакам, повертел их; обшарил углы, поискал рукой за прибитой к стене дощечкой; после поглядел в мою сторону, но явно мешкал. Постоял в нерешительности, пожал плечами и вышел. Так же тихо, как и вошел, потому что был босиком. Я видел, как опять отворилась дверь, звездный свет мелькнул на полу. И в тот же самый момент я поднялся. Распахнул дверь и крикнул в ночи:

— Жан!

Он не остановился. Шел так, будто не слышит. Я закричал еще громче:

— Послушай, Жан! Я ведь не спал!

На этот раз он обернулся. В той прежней жизни все портило себялюбие.

— Ежели не спал, то, стало быть, притворялся!

Я не мог удержаться:

— Жан, тебе не стыдно?!

Я подошел еще ближе, меж нами было всего несколько шагов. Два брата стояли под луной. Он выставил вперед голову, словно нападающий бык.

— Ну-ка повтори!

— И повторю, потому что это правда…

Он ударил меня наотмашь, я едва не свалился на спину. Я набросился на него. Он упал. Я упал на него, двумя руками схватил за горло. Под луной были два брата. Я видел, что он раскрыл рот, воздух больше не попадал внутрь. Он двигал ртом, будто жевал, представьте, так привязанная к колу коза тянется к траве. Мне стало страшно… И в последний момент, к счастью для меня, я отскочил и что было сил бросился прочь, но с тех пор мы с братом не разговаривали. Потом он умер. И где он теперь? Скажите же, что мы были в то время за люди?..

Уже совсем стемнело. Пьер Шемен убрал трубку в карман. Адель Жену уложила малыша. Летучие мыши тоже устроились на ночлег, они устают быстро.

Те, что еще оставались, пожелали друг другу спокойной ночи.

Слышалось, как одна за другой закрываются двери. Больше не надо было поворачивать ключ в замке.

Помнят ли люди? В деревнях прежде бывало, повсюду темень, но освещены два-три окна, самих домов уж не видно, а окна вызывают мысли об упавших звездах.

Тогда говорили: «Кто-то болеет». Смотрели на зажженный свет, говорили: «Наверное, кто-то при смерти». Говорили: «Что-то стряслось». Говорили: «Корова телится». А иногда, когда по ночам гремела гроза, все окна зажигались, словно от молний, и люди одевались, были в опасности, и жизнь каждого из нас могла быть отнята в любой час, как и все, чем мы обладали.

Ночной сторож совершал обход с фонарем, и это был еще один огонек, он двигался.

Вдоль канав проходил ответственный за подачу воды, передвигая дощечки, служившие чем-то наподобие шлюзов, — еще один перемещающийся огонек.

В спокойные ночи следовало быть настороже.

В самые красивые, звездные ночи. В ночи под звездами и тогда, когда звезд не было вовсе. Все время, в любое время года, случиться могло всякое.

Люди жили в постоянном беспокойстве, без конца ворочались, лежа в постели, недомогали, им снились дурные сны. И все боялись будущего и сожалели о прошлом…

Питом в прежней жизни был кровельщиком. Однако, когда наступала зима, он менял профессию на другую. Тогда, раньше, в иной жизни.

Происходило это из-за обильных снегов, укрывавших крыши огромной белой периной. Но мудрый Питом не кручинился и, имея вторую профессию, просто менял ремесло, занявшись изготовлением ликера из корней горечавки, что не только приятен на вкус, но и целебен при всех болезнях.

Он откладывал в сторону топор и еловую дранку (служившую ему вместо черепицы) и, запустив пальцы в бороду, шел посмотреть, что там творится с чаном, где в теплой воде ферментировались корни, а потом зажигал для перегонки огонь.

Он преспокойно ждал, когда пройдет зима и снова настанет весна, когда со смотрящих на север крыш сойдет последний снег, а сам он сделает для следующей зимы новый запас кореньев.

Питом был маленьким старичком с голубыми глазами, раскрасневшимся лицом и белой бородкой. Он считал, что все следует очищать, ничего на земле не бывает без примесей.

Так было в прежние времена на земле. Была у него такая идея. И возникла она, когда он сидел возле аппарата и смотрел, как из огромного количества мутной жидкости капля за каплей медленно вытекает лишь литр или два.

Что значило очищать? Он видел, что пена не просачивалась, горечь тоже, и эта сморщенная пленка, образующаяся на поверхности жидкости в чане, тоже. Просачивалась лишь душа и душа души. Так что процесс заключался в том, чтобы вначале с помощью брожения отделить хорошее от плохого, а затем все хорошее сохранить.

Собрать все хорошее и выделить из него лучшее посредством последовательного отбора, — как и делал Питом, — маленький, спокойный старичок, сам заботившийся о хозяйстве, перешивавший одежду, вязавший себе носки.

Он ходил отыскивать корни на вершины гор, на простершиеся там пастбища, где среди объеденной травы издалека виднелись высокие желто-зеленые стебли с большими листьями. Его интересовало лишь то, что было спрятано, утаено.

Он заранее умел отличить растения с хорошими корнями от тех, которые ни на что не годились, не обращая на те никакого внимания, копая вокруг других; владельцу земли он платил, поэтому имел право копать там землю.

Ночью он спускался с полной сумой. Корни предстояло тщательно очистить, мелко нарезать и положить в теплую воду вымачиваться, и вот день за днем долгое время люди видели, как прилежно трудится Питом, положив на колени женский фартук и сидя над квадратными плитками, на которые время от времени тихо падала шелуха.

И, хотя прежнее ремесло было возвращено Питому в новой жизни, оно несколько изменилось.

— Прежде у нас был здравый разум, — говорил он, — но здравым он был только наполовину. Мы различали лишь образы, но не видели заключавшегося в них смысла.

Он продолжал:

— Мы очищали вещи, но не самих себя.

Он продолжал:

Потом настал наш черед. Мы тоже были разделены на части, мы тоже подверглись брожению, мы тоже — плоть наша — подверглись распаду, дабы возродиться. Теперь осталась сама суть, эссенция, из которой все портившее вкус изъято.

И на раскрасневшемся лице играла улыбка, борода его была, словно нежный мех ягненка.

Маленькие глаза смотрели пристально, они были того же оттенка, что появляется на небе после сильного снегопада, в семьдесят лет у него были целы все зубы.

И, поскольку вокруг стояли слушавшие его люди, он сказал:

— Я больше ничего не дистиллирую. Великий Дистиллятор уже совершил все, что требовалось.

Такова была его манера изъясняться, его перегонный аппарат по-прежнему функционировал, он хотел лишь подчеркнуть, что теперь работа не стоила особых усилий.

Все, что налили в чан, сочилось наружу.

Над всей стороной сияло солнце. Сторона эта красива, прекрасна. Здесь есть все, что нужно для жизни. Внизу раскинулись виноградники, выше растут плодовые деревья, дальше стоят сосновые леса, а над ними — на том самом ярусе, где располагается деревня — растет трава, рожь, пшеница, гречиха.

Перед взорами деревенских жителей простиралась вся долина[20], и была это земля новая, хотя в то же самое время оставалась она прежней. В глубине текла все та же прекрасная река с белыми, словно молоко, водами. А внизу перед собой вы видели парящего ястреба, он все шире чертил круги, а потом срывался камнем.

Ястреб представлял собой хоть какой-то ориентир в великой пустоте меж гор в три тысячи метров, там словно вырыли гигантскую канаву или невероятных размеров резервуар немыслимого фонтана, где вместо воды — воздух; таковы были очертания местности вокруг долины, живописно залитой солнцем, синеватой издалека, серо-зеленой, если вы подходили ближе, — зеленой от травы и серой от скал, — а потом, выше, на противоположном склоне, все было розовым от снега.

Августен и Августин, сидя рядом, держались за руки. Рука Августин была на коленях у Августена, рука Августена была на коленях у Августин.

Они смотрели, как застыл в воздухе ястреб.

Взлетели голуби, чтобы тоже пролететь над долиной, за ними было не уследить; направляясь к противоположному краю, они таяли в воздухе, словно куски сахара в воде.

Слышалось пение птиц, на кустах повсюду сидели зяблики и дрозды, мелькали возле изгородей куропатки. Вот шел мимо Бонвен:

— Раньше нам нравилось разрушать. Теперь мы испытываем удовольствие, видя, что ничто не разрушить.

Августен спросил:

— А куда подевалось ваше ружье?

— Да я его не нашел… Хотя помню, оно висело на гвозде над кроватью. Но, когда мы вернулись к жизни, гвоздь был на месте, а ружья не было…

В этот момент показалась зайчиха с зайчонком.

— Знаете, — продолжал он, — ведь в прежние времена мы бы их не увидели, они бы прятались, или бы в них уже кто-то пальнул… Зайчиха тихонько сидела бы вдалеке, а потом на нее бы набросились, как оголодавшие псы. И напрасно она старалась бы увернуться, бедняжка. Ее схватили бы за лапы, потом за шкирку и, только б она повела головой, как — хрясь!

Он взмахнул рукой.

Показалось стадо овец с ягнятами. За ним шел мальчик. У ягнят были толстые негнущиеся ножки, которые словно вырезали из дерева плохо наточенным ножиком. На спинках у них красовались нежные милые завитки.

Но это было еще не все в тот день. Там, где склон резко уходит вниз, словно обрываясь над пустотой, на краю показался мул.

Вначале показалась голова, несколько мгновений виднелась только голова, затем стало ясно, что мул приближается.

Показались его ноги, спина, круп. Он будто покачивался на краю пустоты, потом двинулся дальше, словно его вели на веревке.

Вот мул показался целиком, он был не один. Позади него показалась шляпа, потом лицо с бородкой, потом коричневая одежда и гетры с медными пуговицами.

Августин захлопала в ладоши:

— Августен, это торговец платками!.. Это Матиас, торговец платками! Он тоже вернулся!

Она покраснела. Это был торговец платками (еще он продавал тесьму, ленты, зеркальца, шпильки), он продавал различные вещицы, чтобы девушки могли прихорошиться. Все это снова встало перед глазами…

Уже co всех сторон сбегались девушки. Девушки сразу же все проведали и разузнали (и было это, как прежде). Слух мгновенно пронесся по всей деревне, и они спешили навстречу Матиасу. Толстушка Мари с круглыми щечками и пышными формами, даже не потрудившись снять фартук, пустилась бежать со всех ног; малышка Люси — худая, темноволосая, бледная, прежде всегда унылая, но теперь от ее грусти и следа не осталось, — тоже бежала; еще Анжел, Маргерит, Роз, а еще — Сесиль, Розин; все они толкались возле подвешенных у седла корзин, им было любопытно, ведь недостаточно увидеть, хочется подержать все в руках, пощупать, и тогда Матиас:

— Осторожно, мадемуазель!..

И они:

— Сколько стоит?..

Одна держала красный платок с желтыми узорами, у другой в руках были кружева, у третьей — еще что-то, у четвертой — еще.

— Сколько стоит? — переспросил Матиас. — По-разному. Зависит от того, чего вы заслуживаете. Надо вначале мне на вас посмотреть… О, да мне кажется, мы знакомы!

— Конечно, знакомы! Мы всегда у вас покупали… Неужто не помните? В прежние времена… Когда все были бедными…

А Матиас:

— В прежние времена продавали за деньги, теперь деньги ни к чему…

Теперь он за деньги уже ничего не продавал.

— Хотите этот платок? Споете мне песню?

Так он и сказал толстушке Мари, сказал:

— Спой мне песню из прежней жизни, Мари, и будет тебе платок! Мари отвела взгляд в сторону, она была немного стыдлива; но ей так хотелось платок, что желание перевесило:

— А какую?

— Какую хочешь.

— Спеть «Утешь мое сердце!»?

И остальные девушки:

— О, да! Да, «Утешь мое сердце!» Она такая красивая!

И толстушка Мари спела и получила платок.

Люси понравилось зеркальце. Ей не пришлось петь, Матиас сказал:

— Я просто хочу, чтобы ты была рада!

Множество свертков разошлось без надобности открывать кошелек, надо было открыть лишь сердце. И вот подошли Августин с Августеном; Августин сразу же принялась копаться в корзинах; она отыскала коробочку: внутри лежало коралловое ожерелье с застежкой из серебра.

Она сразу закрыла коробочку, колье должно стоить очень дорого, но Августен все видел, он повернулся к Матиасу.

Матиас смеялся.

— Вы хотите узнать цену?.. И то правда, вы ведь только пришли… Что ж, для вас цена такова — любить друг друга еще сильнее…

И Августен ответил:

— О! Не знаю, смогу ли…

— Хотя бы попытайтесь…

Колье висело у него в руке:

— Обещаете?.. Раз… Два… Три… Продано!

Какая радость была во всем и какое спокойствие! По канавкам бежала вода, тихо разговаривая сама с собою, будто ученик повторяет урок. Тень рябин на дороге вся в маленьких просветах, как сито. Августин надела колье, толстушка Мари повязала на голову платок, у Люси в руках сияло зеркальце, у Анжел в свертке лежали сложенные ленты; вокруг белого терна дрожал синеватый воздух, в котором порхали бабочки.

На колокольне пробило одиннадцать. Час, когда мужчины возвращаются с полей; вон они уже показались в голубых и розовых рубахах, идущие по склонам со всех сторон.

Все было как прежде, когда колокол бил одиннадцать, но прежде они шли медленно, утомленные, обессиленные, словно помимо воли, — теперь же радость сквозила во всем, они возвращались с легкостью, их вело счастье.

Легкость была во всем теле, легкость была на сердце, они шли и им было легко, вот подошли совсем близко, принялись смеяться, потому что теперь они смеялись как будто заранее.

Легкость внутри позволяла радоваться, они кричали:

— Эй, Матиас! А для нас у тебя что-нибудь найдется? Или ты продаешь только женщинам? Ах ты, плут! Но учти, платим-то мы!

И тут они поняли, что платить больше не надо.

Матиас, взяв мула под уздцы, шел им навстречу. Он показал пустой кошель.

Они, всплеснув руками:

— Тем лучше для нас! Но сами-то вы, небось, разоритесь!

И снова повсюду звучал смех.

В это время на одной из крыш находился Питом, снова взявшийся в этот день за ремесло кровельщика. Стоя на крыше, он поглаживал белую бороду:

— Эй, вы там, внизу! Я тоже не прошу денег! Ему-то вон хотя бы достаются улыбки, может, и мне кто-нибудь улыбнется?!

Он обращался к девушкам, которые пришли к Матиасу, и с высоты крыши Питом кричал им:

— Я починю крышу, чтобы у вас дома не пошел дождик! Неужели же вы столь неблагодарны?!

Они повернулись к нему и, видимо, все устроилось, теперь Питом говорил:

— Вот и ладно!

Была среди них и Терез Мен. Лицо у нее было желтым, как сливочное масло, голова маленькой; кричала она всегда одинаково и жесты ее были всегда одни и те же.

Казалось, она одна не заметила перемены — это была все та же Терез Мен, то же потрепанное платьишко, те же огромные, серые, бесформенные башмаки, напоминающие, скорее, булыжники, та же соломенная шляпа, поля которой словно погрызли мыши.

И занималась она все тем же. В прежней жизни она пасла коз, пасет их и в новой жизни. Язык, на котором говорят с козами, на людской не похож. Он подобен швырянию камней, когда животные убегают от вас чересчур далеко: раздается возглас, и животным протягивают руку, как будто в ней соль.

Она ходила к подножью скал, где трава не столь хороша и растет так, что коровам неудобно ее щипать. Она садилась на землю и принималась вязать чулок. Когда ей хотелось есть, она раскрывала маленькую кожаную суму, висевшую на ремешке у нее на шее; когда ей хотелось пить, она шла к ручью.

Все та же самая Терез, все то же Занятие, и все те же, немного безумные, животные.

Они ходят, носятся туда-сюда, словно куски снега, думаешь: «Сошла небольшая лавина». Словно падают снежные комья, и еще говоришь себе: «С чего это вдруг елка зашевелилась?»

Они резкие, угловатые, стадо похоже на ткань плохо натянутого навеса. Есть козы бурые, как кора дерева; серые, как скала; буро-черные, как земля в еловом лесу; есть белые, есть не белые; они то стоят, замерев, неподвижно, но вдруг…

— Тэ!.. Тэ!..

(Слышится еще, как стучит птица, заприметившая червяка, вот стук смолкает).

— Тэ!.. Тэ!..

(Опять шум, птица взлетает).

— Тэ!..

Приблизительно в это время они постепенно перестали понимать свое счастье.

Они не знали, что происходит: им казалось, что счастье уходит, ведь оно было всегда одинаковым.

Еще какое-то время они сравнивали новую жизнь с прежней, а потом воспоминания истратились, истощились. Они пришли со своими историями, они их друг другу рассказали, они к ним привыкли: воспоминания куда-то попадали, как падают плоды с деревьев и потом дерево больше не плодоносит.

— Что с тобой? — спрашивал Августен.

— Все хорошо.

Они шли по дорожке, по которой ходили уже столько раз.

— Ничего такого, — отвечала Августин.

Снова на дереве скакала белка, бежала вверх, спускалась ниже.

— Тебе хорошо?

— Мне хорошо.

Белка пробиралась по ветке к соседнему дереву; ветка стала под ее весом раскачиваться, и вот она уже раскачивается без белки.

— Ты всем довольна?

— Да, я всем довольна.

Он уже ничего не понимал. Невозможно было понять. Невозможно было ни с чем сравнить. Не было больше меры.

Он сорвал желтый цветок арники, бросил его на воду; цветок, кружась, поплыл прочь.

— Августин, моя маленькая Августин, смотри, цветок уплывает…

— Уплывает.

— Ты знаешь, куда он плывет?

— Он проплывет по лесу, доберется до луга, проплывет мимо склона с тальником, что похож на людей, раскинувших руки, поплывет под дорогой, затем спустится, спустится ниже…

— А дальше?

— А дальше будут края, которых я не знаю.

— Но я знаю…

Но тут же он понял, что больше не знает. Там, где он думал отыскать их в воспоминаниях, зияла пустота.

Ничто никогда более не изменится. Сердце ни в какое путешествие более не отправится. Сердце находит все там, где оно есть. Люди делают то, что делали прежде. Он снова бросит цветок в воду. Он опять будет смотреть, как белка бегает по стволу то вверх, то вниз. И все тот же цвет неба будет виднеться в просветах в сени ветвей.

Питом по-прежнему сидит на табуретке возле перегонного куба; гладит короткую белую бороду, говорит:

— Больше нет никаких грязных примесей. Прежде, когда я замачивал корни, страшно было смотреть, какой толщины поднималась на поверхности пена, надо было ее снимать три, а то и четыре раза. Теперь корни бродят, но вода остается такой же прозрачной, как если бы ее только что принесли из родника.

Из куба капля за каплей в глиняный кувшин сочился еще теплый ликер, будто часы отмеряли время.

Когда кувшин наполнялся, Питом шел перелить содержимое в склянку.

Еще были оплетенные бутыли — огромные стеклянные баллоны, до самого горлышка увитые ивовыми прутьями; прежде он привешивал к ним этикетки с указанием года; давая отведать ликера, он был похож на рассказывающего о вине винодела; говорил, к примеру: «Это — 1928-го. Вот это — 1931[21]-го». Теперь же все урожаи были похожи, меж всеми было сходство: «Это все отличного качества, — говорил Питом, — высшего качества, лучшее из лучшего, само совершенство!»

Взяв большой толстый стакан, наливали немного для пробы; и в самом деле, невозможно было представить вкус совершенней; принимались кивать, одобряя; но во всем этом не хватало радости удивления, сюрприза, может быть, превосходный вкус был ожидаем и нельзя было им насладиться так, как хотелось?

— Ведь в прежние времена, — говорил Питом, — все было не так. Конечно, в этих бутылках сидел еще и дьявол, в них оставалось что-то нечистое. В прежней жизни никто не знал, что именно будет с теми, кому я подношу выпить; надо было дождаться, когда подействует градус. Вы можете мне сказать, когда человек в прошлой жизни был истинным? Был ли он настоящим тогда, когда еще ничего не пригубил? Или тогда, когда уже выпил? Он показывал свою суть каждый день или в определенный момент? Ни в чем не было уверенности. Эти лучшие друзья… «Пропустим по стаканчику?» — говорил я. И, понимаете, сразу все становились задушевными приятелями…

Все думали, он собирается рассказать историю; вероятно, он и хотел поведать что-то еще, но вдруг замолчал.

Словно обрезали нить и то, что было привязано к ней, упало.

А Шемен в мастерской продолжал рисовать картину, используя лишь светлые краски, и дивился, что они кажутся ему уже недостаточно светлыми.

Он продолжал стоять перед картиной, на которой все было прекрасным; все на ней было таким, словно бы уже и не существовало.

Теперь все было слишком красивым. Уже не случалось так, как в минувшей жизни. Прежде, в той, минувшей жизни сердце человеческое было, как небо, а то чаще всего оказывалось серым; теперь каждый день в окна сияло солнце, и освещаемые им предметы, вырезанные из чудесной розовой лиственницы или благоухающей еловой сердцевины, начинали светиться. Прежде почти никто никогда не был собою доволен; может, на десять дней и придется один хороший; порадуешься на себя разок в две недели. В прежние времена на сердце редко случались праздники, может, поэтому их столь ценили. Шемен выколотил о верстак почти полную трубку. Чаще всего ничего вообще не хотелось, даже табака, потому что сам себе был противен. Напрасно принималась щебетать птица, которая вам прежде нравилась; напрасно качались ветки на склонившемся дереве, словно оно тянуло к вам руки. Шемен уселся в углу, уперся локтями в колени, опустил голову. Таким Шемен был в прежней жизни, сердце его было чутким, слишком чутким для той суровой жизни, он искал самого себя и не находил, но теперь… Что же происходит?

Пока Шемен держал кисть и ходил с ней туда-сюда, что творилось у него внутри? И что за странное поднимается в глубине сожаление, словно зверь взбаламутил ил на дне лужи?

— Я смотрю на своего малыша, говорю: «Ты такой милый! Улыбнись мне еще разок!» Мой маленький, он больше не плачет. Я надела на него рубашечку и вязаный чепчик, а поверх — хлопковое платьице и курточку, вот и все — теперь не надо надевать столько теплых вещей, как прежде. Иногда я кладу его в кроватку голеньким, а иногда сажаю его голенького на стенку ограды, там ему нравится. Машет ручками и ножками, сколько хочет.

Она подносила его к свету, показывала:

— Посмотрите. У него вокруг ротика все покраснело, словно он ел малину. Но водой это не смоешь.

Она брала носовой платок, терла:

— Видите?

И вторила остальным:

— Это потому, что у нас все теперь есть.

Единственное, чего нам не хватало, так это перемен.

И вот шла Катрин с внучкой, шла толстушка Мари с Печальной Люси (правда, та уже не могла печалиться). Слышался шелест воды: Феми поливала сад. За окном, как всегда, сидел Питом.

Шерминьон шел на своих двоих, словно у него всегда было две ноги.

Приходил Бе, его спрашивали: «Ты видишь?»

А когда добавляли: «В прошлой жизни ты такого не видел!» — он оглядывал вас с таким удивлением, словно бесконечное небо и все вещи под ним принадлежали ему веки вечные.

На вершине горы сверкает солнце. Одна гора — остроконечная, другая — ровная. Эта — зеленая. Та — серая.

Вот — одна гора, вон — другая, затем снова — гора, и опять — гора.

Одна — ровная, другая — остроконечная. Вон та — зеленая, а там вон — серая…

Терез Мен поднялась с козами к местечку под названием Суз Анпрейз высоко в горах. Как можно понять из названия, оно находится под скалистыми склонами. Расположено на большой высоте, вдали от всего. Каменистые склоны Анпрейз сияют возле горной гряды, словно ящик матового стекла. Добраться туда можно часа за три. Повсюду обломки скал, когда-то рухнувшие сюда с гряды, огромные, как дома, будто стоит тут другая деревня. Ходить здесь с животными, в общем, неудобно. Местность это вздыбленная, удаленная, труднопроходимая и страшно дикая, хотя не настолько, как чуть дальше к востоку, где начиналось ущелье такое огромное, словно целую гору рассекли ударом гигантской сабли. Под склоном Анпрейз есть поросший травой спуск, а после — гигантские обломки; если повернуть налево — ущелье — надо встать лицом к гряде, оно будет слева. Земля внезапно уходит у вас из-под ног, обрываясь и скользя вниз на глубину не менее ста пятидесяти метров; и, чтобы обогнуть пропасть, нет ничего, кроме узкого карниза, на котором едва помещаются ноги. Повсюду вокруг еще царствует солнце, но ниже — местность, куда солнечный свет никогда не проникал; нет там ни красоты, ни силы дня. Тем не менее в прежней жизни именно сюда люди отправлялись на поиски и даже отваживались спускаться вниз меж горных массивов, гонимые потребностью раздобыть воду, смертельно рискуя из страха погибнуть от смерти иной (в периоды великой засухи); они спускались глубоко в ущелье, отыскивая ручей, а позже проложили для него русло, обустроив деревянный канал, но то время кончилось. Теперь для спуска требовалось уж слишком большое любопытство, которое как раз и приписывают козам, ведь порой оно просто распирает этих рогатых созданий.

И вот козочка — звали ее Бланш, и принадлежала она Феми — поскакала именно к ущелью.

— Куда это ты?!.. Эй! Эй! — Кричала Терез. — Эй! Чего это?!..

Она поднялась, продолжая ту окликать:

— Тэ! Тэ!

Но Бланш, не слушая, уже скрылась за огромными камнями.

— Тэ! Тэ!

Терез замахала хлыстом:

— Тэ! Тэ!

Маленькое вздутое лицо исказилось. Малорослая пузатая фигурка метнулась вслед за животным.

— Тэ! Тэ!

И снова:

— Тэ!

Крик раздавался уже вдали.

И вот уже никого и не видно, коза скрылась в ущелье, а Терез устремилась за ней.

Потом все было, как каждый вечер. Стадо спустилось с гор в обычное время, как и всегда. Стадо было собрано, позади шествовала Терез. Стадо было большим, и отсутствия в нем одной козы никто заметить не мог. Исчезла лишь частица огромной массы, которая то устремлялась с горных ярусов вниз скачками, только временами замедляя ход, напоминая водопад, то ровно шла по земле, являя картину оползня. Вид стада из-за одного животного не меняется. Настал дивный вечер, похожий на остальные. Все вещи были окутаны розовой дымкой, словно виноградные гроздья что помещают в кисейные мешочки, дабы защитить от ос. Послышалась неспешная песня. Оказавшись прямо над деревней (на последнем горном ярусе), Терез, как всегда, подудела в медный рожок.

Распахнула калитку. Животные вошли в загон. Она затворила калитку.

И все было, как каждый вечер. Как каждый вечер, приходили женщины, каждая забирала одну или две козы, берясь либо за один ошейник, либо обеими руками за два ошейника. Пока все было, как каждый вечер. Единственная разница заключалась в том, что Терез осталась возле загона, тогда как обычно сразу же шла домой.

И женщины:

— Чего ждешь-то?

Но она продолжала вязать чулок, этого вместо ответа для нее было достаточно.

Распухший зоб ее шевелился, руки двигались какое-то время в одинаковом темпе, пока не явилась Феми.

Феми собиралась войти в загон, но Терез проговорила:

— Можете не ходить.

— Почему это?

— Потому что вас там никто не ждет.

Такая была у нее манера изъясняться, поди пойми. Но люди понимали. Пытаясь засмеяться, она издала звук, из-за ее дефекта похожий на блеяние.

И больше ничего. Феми ничего не сказала, она не рассердилась, не принялась сетовать. Больше никто не сердился, никто не сетовал.

Ее обступили другие женщины. Одна сказала:

— У нас молока слишком много, возьмите…

— У нас скоро будут козлята. Мы с Люком дадим вам козочку…

И правда, зачем беспокоиться? Все уже не так, как прежде. Все уже совсем не так, как в прежней жизни, когда за каждую вещь приходилось платить, и порой даже больше, чем она стоила.

Из загона выходили последние животные, всех коз увели. Постепенно розовая поволока померкла. Мимо пробежала девочка в длинной юбке, из-за которой она казалась маленькой женщиной. На небосклоне цвета неспелого лимона появилась первая, яркая звезда.

И по-прежнему всюду было спокойствие, невероятное спокойствие, тишина. И все знали, что никогда ничего не изменится.

Тем не менее что-то как будто уже по-другому, иначе как объяснить сильное волнение Феми? Вернувшись вечером домой, она сразу же вышла. Вновь пошла в дом, снова выскочила. Точно так же, как и Шемен раньше, в иной жизни. Все точно так же, как в жизни прежней. Она ходила по саду и, раскачиваясь, бормотала:

— И все же это как-то странно!

В конце концов она сказала себе:

— Ну, тем хуже. Я все же пойду!

В великой тишине на площади пили коровы. Пока Феми шла, несколько коров еще оставались там, их можно было различить в сумерках. Они тянули воду, поверхность которой, тем не менее, оставалась ровной; коровьи бока едва касались друг друга в великом покое. Разве что какая-нибудь из них, подняв голову, мычала, словно кто-то дудел в берестяной рог. И все было пока невероятно спокойно на площади, но дело звало отсюда уйти, пойти дальше. Надо было добраться до улочек позади церкви. Бедной Терез вернули ее земной дом, но выглядел он так, словно вот-вот упадет (хотя теперь он уже никогда не смог бы упасть). Феми поднялась по шатающейся лестнице. Слышались звуки, словно кто-то колол дрова, это трещали горящие поленья. Она постучала, ей не ответили. Толкнула дверь. Вначале она увидела лишь огонь в печке. Казалось, в комнате никого нет. Ничто не двигалось, разве что время от времени выпрыгивала из топки искра, словно красная саранча. Напротив печки стояла скамеечка, и у нее вроде как была спинка… Или что это такое? Но вот оно зашевелилось.

Ворвавшийся в трубу порыв ветра разметал пламя; комната раскачивалась, словно корабль; стены клонились в сторону, затем словно распрямлялись; всплыла из темноты большая кровать с бортиками, опять потонула. Внутри Феми будто бы тоже все раскачивалось… Ах, бедные наши сердца! Наконец, она произнесла приветствие, затем повторила его.

И потом, дрожащим голосом:

— Терез!

Она сказала:

— Терез, я же ничего не знаю, а ты знаешь…

Но что следовало говорить дальше? А надо было что-то говорить. Одно из поленьев стрельнуло так громко, словно ружье. Головешки рассыпались, и настала почти полная тьма. И, словно при этом добавилось смелости, из тьмы донеслось:

— Послушай, Терез, никто ничего не узнает, обещаю. Ругаться тоже никто не будет, ты же знаешь, не то теперь время. Скажи мне, где Бланш… А то я вся изведусь…

Вдоль кладки снова взметнулось огромное пламя, спина Терез как-то странно задвигалась, она словно бы повела плечами.

Она еще больше нагнулась вперед, снова послышался ее смех, а потом она заговорила хриплым голосом:

— Если вы хотите увидеть все сами, я покажу, где это.

И Феми:

— Да.

Она внезапно решилась.

Вода в котелке загудела, пошел пар. Вода бубнила, напевала что-то свое, крышка приподнялась.

— Не позже завтрашнего утра! — продолжила Феми.

Затем повернулась, чтобы уйти, но прежде, чем миновать порог, глянула вновь на Терез; в темноте было видно, что та подняла руку и терла пальцем у носа.

Нос был маленький, какой-то плоский, а палец — короткий и весь перепачканный.

Ночи были короткими. Они уже не длились до бесконечности, как долгие зимние ночи былых времен. Вскоре наступили прохладные сумерки. Небо посветлело, и в тот же час вышла из дома Терез. Немного погодя, вышла и Феми.

Она повернула в сторону склона; склон был крутой, дорога предстояла длинная. Если б можно было взглянуть на нее сверху, Феми внизу была бы лишь точкой размером с муху. Она поднималась, проскальзывая меж каменных глыб, то скрываясь за ними, то вновь представая взору. Вот опять пропала, на этот раз надолго, но, когда вновь появилась, можно было различить, что Феми надела самое красивое платье и шёлковый передник, иначе говоря — воскресную одежду (хотя воскресений-то уже не было) — прежде ведь было принято, когда люди шли куда-то далеко от дома, одеваться получше.

И Феми сделала все так, как привыкла в прежние времена, — неужели они вернутся? Однако, меж двумя женщинами не было ничего общего, они даже не разговаривали. Когда Феми подошла, Терез лишь показала рукой направление, ткнув пальцем в сторону ущелья.

Феми сразу туда и свернула. Опять показались огромные скалистые глыбы, похожие на дома без окон; проходы меж ними были узкие, путь выдался не из легких. Были там укрывшиеся за кустами ямы, Феми спотыкалась, колючие ветки сквозь юбку царапали ноги. Время от времени она звала Бланш, но Бланш нигде не было видно. Феми продолжала идти. И чем дальше она пробиралась, тем больше все вокруг было диким и скорбным: ничто и нигде не двигалось, ничто нигде не было живо, кроме разве что белого пятна в самой глубине расщелины, то был поток; повсюду жуткая темень, невероятный холод, но Феми все равно продолжала идти. И, когда перед ней словно разошлись каменные стены и предстал некий вход, она даже не замедлила шага, сразу же направившись по правой стороне, прижимаясь к камням и ступая медленно по карнизу. Страх существует. Но есть еще нечто, что страха сильнее. Существует ужас, как в прежней жизни. Он был позабыт, но вернулся. Однако сильнее них говорят желание видеть, желание знать.

Стал различим глухой гул, какой бывает, когда пес рычит в конуре. Послышались стоны. Стоны затихли. Кто-то кого-то позвал. Но вот голоса умолкли. А теперь кто-то принялся шептать…

Терез хохотала.

Терез хохотала (когда Феми была внизу), взобравшись на одну из больших глыб, откуда могла все видеть.

Она подождала, сколько было нужно, потому что прекрасно знала, что произойдет дальше, уперлась руками в колена и раззявила рот.

Феми даже не бежала, — она неслась молнией. Неслась прямо вниз, чуть подняв руки, чтобы сохранять равновесие, так быстро, как только могла. Так быстро, что никто не мог бы поверить, учитывая ее возраст и слабость в ногах.

Терез смеялась, Феми бежала обратно. Она проскочила, ничего не видя, мимо глыбы, на которой сидела Терез, и вот она все дальше, все ниже. Она только что была здесь, и вот уже след простыл…

Дальше было довольно узкое место (небольшая долина), потом лес.

Еще одна долина и еще один склон, и вот уже навстречу Феми поднималась деревня.

По пути ей попался Продюи. Продюи:

— Что стряслось?.. — он не успел закончить фразу.

Чуть ниже золотоискатель Морис собирал яблоки. На нем был синий фартук садовника, в который, придерживая его рукой, он клал яблоки. Он взял одно:

— Зайдите посмотреть и…

Она была уже далеко.

Женщины, высунувшись из окон, окликали ее; стоявшие у двери махали руками, приглашая зайти. Она что, оглохла? Или ослепла? Да и вообще, куда она так торопится, теперь ведь никто не носится сломя голову?

Но она не останавливалась до тех пор, пока не добежала, наконец, до собственной кухни, где рухнула на табуретку…

Ночь настала великолепная (все ночи теперь красивы, но эта была одной из прекраснейших).

Луна стояла огромная, сияла повсюду. Она освещала горы, и в то же время казалось, свет идет из горных глубин, словно кто-то зажег огромных размеров лампаду, настолько светлы были сами камни. Луна этой ночью была огромной, как металлический круг для выпечки пирогов у нас дома.

Но еще была тайна. И стало ясно, что скрывать ее слишком тяжко, что нести ее в одиночестве невозможно. Словно это корзина стираного белья или полное до краев кухонное ведро.

Феми поднялась. Вышла. Потом:

— Катрин!

Она уже стояла под окном Катрин:

— Катрин!

Затем опять:

— Катрин!

Наконец, Катрин появилась, высунувшись из окна и сделав Феми знак рукой, чтобы та не входила.

Она только что уложила Жанн, малышка уснула. Феми немного подождала…

И принялась рассказывать, теребя в руках пояс фартука.

Теребя в руках пояс фартука, говоря тихо, быстро, говоря очень тихо и очень быстро, качая головой, затем схватила Катрин за руку.

И Катрин:

— Не может быть!

— Главное, никому ничего не рассказывай, ладно?!

Но мимо шел охотник Бонвен и, понятное дело, он видел двух женщин.

И, понятное дело, женщины болтливы.

И вот настало утро…

Питом по-прежнему дистиллировал. Толстушка Мари пошла наполнить ведро у фонтана. Печальная Люси (которая уже не могла больше печалиться) шила возле окна.

Какой-то мужчина доставал из кармана трубку, набивал ее, чиркал спичкой о штаны, ждал, пока сера перестанет полыхать, и подносил к трубке с приподнятой крышкой дрожащий огонек.

Влюбленные, как всегда, отправились на прогулку. Адель вновь уложила ребенка.

Она запела песенку, чтобы тот уснул, но теперь она никогда не успевала допеть, настолько быстро малыш засыпал.

Малыш спал. Влюбленные вернулись с прогулки. Мужчина выкурил трубку.

Он совал трубку в карман. Тут-то и появился Бонвен, с раннего утра отправившийся в путь. Люди видели, как он взбирается по склону по направлению к Анпрейз. Он никому ничего не сказал, еще в прошлой жизни привыкнув обходиться без компании и жить вдалеке от остальных, на чистом воздухе, на воздухе, которым никто не дышал, где нет ни домов, ни даже тропинок. Он цеплял к шляпе горный цветок, совал под ленточку перо сойки, и шел большими шагами, глядя вперед, так ему нравилось.

Терез, как всегда, была наверху с козами. Он позаботился о том, чтобы она его не заметила.

Бонвен направился по узким коридорам, где уже ходила Феми, там Терез не могла его видеть. Время от времени выходя на оголенное пространство, он смотрел в сторону Терез, но она по-прежнему вязала чулок, даже не поднимая головы, он перебегал к следующему проходу меж скалистыми глыбами.

Он сказал себе: «Надо пойти взглянуть, женщины вечно выдумывают. Они приукрашивают, фантазируют. Может, все, что они понарассказывали, — чистая выдумка. Но хотя бы узнаю, откуда ветер дует…»

Он добрался до входа в ущелье, где пробежала коза, где прошла Терез и, в конце концов, Феми. В отличие от них, он рассчитывал не бросать все на полпути, говоря себе: «Надо только рассуждать здраво. И, если потребуется, пойду до конца…»

Шемен по-прежнему работал над картиной. Вдруг он отвлекся и глянул в сторону, и вот видно уже, как он бежит к двери.

Из застекленной двери вид открывался на север, то есть на горы. Над ними — над той их частью, что представала взору, то есть над самыми вершинами, — поднимался столб дыма.

Дыма было столько, словно горели осенью груды валежника, словно жгли на краю полей сорняки (но сорняков больше нет, и осени нет, а дымная туча все росла и росла).

Шемен спросил себя: «Да что ж это такое?» Он стоял и смотрел. Но вот послышался топот, кто-то бежал мимо дома; он различил, что его зовут: «Шемен!» Увидел, что это несется Феми; она-то должна была знать, в чем дело, ведь она же его звала; и вот он распахнул дверь, но Феми была уже далеко, продолжая нестись вперед.

Было слышно только, что она все время кого-то зовет, это была Адель; она кричала возле дома Адели. Чуть поодаль стоял дом Августена, Феми принялась звать Августена…

Из дистиллятора в доме Питома время от времени падали капли; Питом удивился, что их мерный звук стал вдруг неразличим.

Он сидел на табуретке возле куба и еще ничего не видел; он понял, что творится что-то не то, по звукам; вернее, по их отсутствию: настала тишина, словно остановились часы.

Капли по-прежнему падали; и Питом понял, что тишина происходила от шума, царившего снаружи, глухого и непрекращающегося; от гула, различить который можно было не сразу, только вот он скрадывал другие, менее значительные звуки.

Питом вытер руки о зеленый саржевый фартук, спрашивая себя: «Что же там происходит?» Он подошел к двери, раскрыл ее в то же время, что и Шемен — свою.

Он сразу увидел, что солнечный свет померк, и хотел уже было пойти на улицу, но нельзя вот так вот бросать дистиллятор, если хочешь хорошо сделать дело; и он вернулся и сел на табуретку у куба.

В это время Шемен шел уже в сторону площади. Той, что перед церковью. На площади росла липа, возле нее стояла старая гранитная скамья, огибавшая огромный ствол, похожий на башню. Многие направлялись туда же, куда и Шемен; они добрались до площади, увидели, что липа по-прежнему на месте, как и рыжий мул, привязанный к дереву; пытаясь сбежать, он вытягивал шею. Липа стояла на месте, но тени под ней не было, вся земля теперь была одного цвета, она вся почернела, словно только что прошел дождь; мул дергался и бил землю копытами.

Никто еще не знал, что творится; все были обеспокоены, пока еще только обеспокоены; часы пробили (хотя теперь они звонили только для красоты, но люди начали считать удары); все это происходило среди по-прежнему слышавшегося великого шума, и нельзя было распознать, откуда он исходил: несся он над часами или под ними, или из-под земли, — не был ли он в нас самих, не мы ли сами его придумали? — такое ведь тоже могло случиться; и все переглядывались.

Все переглядывались, а потом повернулись к горам; увидели, что дыма в вышине стало еще больше, он заслонял почти половину неба, заменив его, нависая над нами.

На севере над стеной гор вставала стена из дыма. Все, что было серым, стало бурым, желтое — рыжим, зеленое — черным. Это было в стороне Анпрейз и там, где Прапио. И вот уже нет ни Анпрейз, ни Прапио. Волнение нарастало. И уже давно, не правда ли? Сколько они себя помнили, никогда больше не было ни единого облачка: теперь все время небо окрашивалось ровной синевой, словно только что покрашенная стена, и тени верно лежали возле стволов, как стрелки на циферблате, и, когда я вытягивал руку, сбоку от меня появлялась ее тень, будто вырастала еще рука… Сейчас теней не было, все превратилось в сплошную тень. Воздух стал таким, каким был на земле прежде. Перед ними не осталось ничего, кроме бурой толщи, словно поднялся туман. Но вот в одном месте она разошлась, послышался шум, будто началась гроза, — это было в стороне, где дорога уходила вниз, ее словно бы затопило, как если б и в самом деле начался проливной дождь, — то мчались козы, стадо спускалось в жутком переполохе, потом позади появилась Терез, она махала палкой и орала, как дикая:

— Хо! Хо!

Они попытались ее позвать:

— Терез!

Ведь она спускалась сверху и, может быть, знала, в чем дело; но она, ничего не слыша, принялась вопить еще громче:

— Хо! Хо!.. Хо! Хо!

Она уже исчезла, и снова не было ничего, лишь приближались клубы дыма, заполонившие пространство перед горами, так что оставались различимы лишь ближние травяные склоны, от контраста ставшие будто еще зеленее.

Они по-прежнему глядели туда и, чем дольше, тем меньше видели. На них опускалось нечто наподобие занавеса; и он вначале был за этим занавесом, он появился откуда-то с обратной стороны, вначале он был едва различим, махал руками, оглядывался, продолжая бежать, оглядывался снова; и вот он уже совсем близко, на той части склона, что еще видна взорам, в начале луга. Это был Бонвен! Охотник Бонвен!

— Бонвен!

Люди кричали:

— Бонвен! Бонвен!

Он остановился.

Но только потому, что ему надо было перевести дух. Руки болтаются вдоль тела, голова чуть откинута назад; развернувшись, он поднял руку, словно пытаясь уберечь лицо от удара, сзади него послышался звучный хохот.

— Бонвен! Бонвен!

Они уже не понимали, что делают и что говорят. Не знали, что делать и что говорить. Внезапно свет померк, настала темень. И всех их стало не видно.

Ночь опустилась раньше положенного срока; ночь без звезд, какой прежде никто и не ведал.

Они пытались в домах зажечь керосиновые лампы и, когда подносили к фитилю спичку, руки дрожали, кусочки горящей серы отскакивали на штаны. Они старались сесть за стол, но не могли, как не могли стоять. Они больше не знали страха, но он возвращался, так получается? Может быть, еще не совсем, но почти. И что ж за странная вещь! Это происходило у Питома в доме (у него собралось много народа): он протягивал всем по тяжелому стеклянному стакану, до половины заполненному жидкостью, похожей на воду, но это была лишь видимость, — многие отказывались, многие качали головой, — но те, что соглашались, вдруг испытывали прежние ощущения, те самые, что были в прошлой жизни; жидкость действовала, внутри все обжигало, жар спускался к желудку, разрастался, заполнял все тело, ударяя в голову.

Они говорили все вместе, потом внезапно смолкали, словно кто-то поднимал руку, требуя тишины. Но никто не поднимал руки. Снова принимались говорить, снова смолкали, глядели друг на друга, опускали глаза. А из куба уже несколько часов капало гораздо меньше, капли были уже не такие большие и падали реже, и ликера получалось гораздо меньше.

В чанах, где мокли корни, вновь появилась пена; вновь началось брожение. И Питом, качая головой, показывал пальцем:

— Странно, все опять стало грязным!

И дальше:

— Кажется, мы возвращаемся к прежнему.

Послышался будто громкий вздох, и что-то скользнуло из-под двери.

Ветер? Нет, не ветер.

И снова из-под двери пошел гул, что-то скользнуло по стенам, прошлось по крыше. Потом послышалось, словно кто-то бежит, подбегает к дому.

— Ты хорошо все запер? — спросили Питома.

Но кто-то бегал у дома. Застучал в дверь. И Питом:

— Кто там?

Он пошел было отворить дверь, но она сама распахнулась, и вот входит в дом человек, его будто втолкнули снаружи, вот он делает шаг, еще шаг, останавливается, челюсть у него отвисает, он медленно обводит все взором, не понимая, где находится.

Надо было им самим с ним заговорить, подойти к нему и хорошенько встряхнуть:

— Бовен! Эй, Бонвен!

Тогда он:

— Берегитесь!.. Берегитесь все!

— Да о чем ты?

— Они… Они приближаются.

— Кто?

— Я был там… Я дошел до самого низа… Я их растревожил…

— Да о ком ты?

Но он опять повернулся к окну, рот опять раскрылся, и разговор снова прервался, все повернулись в ту же сторону и увидели, что наверху появилось алое свечение, оно будто было разбито на маленькие квадраты.

Отступая назад, он снова показал рукой в ту сторону; это светились окна домов; в них отражался алый свет, он осветил их всех, разгораясь в небе, словно извергался огонь из вулкана.

Дом задрожал, стены шатались, двери трещали, все устремились наружу, испугавшись пока лишь того, что обрушится крыша.

Так было и у Питома, и у его соседей, и во всех соседних домах. Из всех домов люди устремились наружу, а затем по улочкам к одному и тому же месту на открытом воздухе. Ступеньки лестниц, по которым они сбегали, направляясь все к одной цели, были окрашены черным и алым.

Это место было на входе в деревню, откуда можно осмотреть все окрестности.

И все, кто туда шел, были окрашены черным и алым. Идя друг возле друга, все были окрашены в черный и алый, и фасады домов по дороге на одной стороне были алыми, а на другой черными. И у людей с одной стороны щеки были алыми, а с другой черными. У всех, кто шел здесь, кто вместе с остальными поднимался наверх. Были тут Бе, Продюи, Сарман, Делакюизин, Бессон. Они увидели, что Феми побежала за Катрин (они обе должны были обо всем знать) и шла, поддерживая ее, а Катрин вела за руку малышку Жанн. Они шли друг возле друга и друг за другом тесной толпой, было лишь одно место, где они могли надеяться на безопасность. И все, в конце концов, туда добрались. И все перед ними заполыхало.

Земля вновь содрогнулась, и снова раздался гул, похожий на гул ветра.

Единственное безопасное место было и лучшим для обозрения. И они были вынуждены смотреть, вынуждены стоять напротив творившегося, вынуждены при том присутствовать. И вначале они увидели, что горы раскалились добела и стали прозрачными, как стекла в печи; затем поднялись последние столбы дыма. И тогда они глядели, как глядят через лупу, поместив увеличительное стекло меж глазами и книгой, буквы увеличиваются, приближаются, превращаясь в слова, во фразы, приобретая смысл.

Оно выходило наружу из всех ям, из всех расщелин, из всех трещин. Как бывает, когда лопается труба водопровода, вырывается из рук поливальный шланг, бьет зашкаливающий напор. И снова послышался голос, голос Бонвена: «Это я виноват!» Все время он будет вторить: «Это я виноват!» Вот опять: «Это я! Все я!» Но оно и без слов было понятно. Это были те, что с исподу! Те, что внизу! Те, что под нами, получившие взыскание! Те, о которых больше не думали! Те, кто пребывает в вечных мучениях, но они шли, поднимались сюда. Они кучами вываливались наружу, таща друг друга, падали по двое, по трое; по двое, по трое катились по склону. Их освещало пекло, они были совсем рядом, так близко, как никогда в реальности, и можно было рассмотреть их до мелочей. Как на картинах в прежние времена, как на церковных росписях. У кого-то не было рук, у кого-то — лица, или же это была всего лишь рука, или безногое тело. Без кожи, с оголенной плотью, или же, наоборот, не было плоти, и кожа присохла к костям. Они катились по склону, а потом, остановившись, двумя руками отбрасывали назад волосы, потому что те, падая на лоб, свисали до самой груди; откидывая волосы за одно плечо, за другое, они смотрели. Они ухмылялись, они приближались. — И с другой стороны были эти, все они тоже смотрели, были вынуждены смотреть. — А те внезапно их различали и еще больше хотели приблизиться. Они насмехались, грозили. Один из голосов зазвучал громче других: «Эй!» И затем: «Мы идем!» И все бессчетное число их захохотало. Все смешалось, страсти роились в беспорядке, как и тела. Одна из тех увидала Адель, тогда можно было различить и ту, с другой стороны, и та качала перед собой пустоту; та была красива, ее груди выпростались наружу. Та прижимала к ним нечто — ничто — дитя, которого у нее больше нет, дитя, о котором та думала, что оно по-прежнему принадлежит ей; и вот она вопит Адели: «А! У тебя ребеночек! Подожди немного! Сейчас я до тебя доберусь!..» Те, кто страдал в душе, перемешались с теми, кто страдал во плоти. Вот одна из тех, она все ищет, ищет, ищет, а что она ищет? Она никогда не найдет, но все время будет искать. А вон другая, без Августена, сестра Августин; заприметив Августин, она бросилась вперед, упала, поднялась, снова упала; и тогда покатились на нее еще трое или четверо.

И эти, все время стоявшие на возвышении, — Катрин прижала малышку Жанн лицом к фартуку; Питом, как всегда, сжал в кулаке бороду; Бе говорил: «Почему я не слеп, как прежде?!» — все они были здесь, все они должны были это видеть. Они пытались двинуться с места, убежать, старались оторвать от земли ноги, кренились в сторону, словно стебли, которые хотели бы выдрать с корнем, — все было напрасно.

А наверху все по-прежнему роилось, кишело, число тех было безгранично, они поднимались, словно волны, наваливающиеся друг на друга, за одной шла другая, а потом снова; те поднимались, заслоняли друг друга, без остановки; и стоявшие здесь, думая, что с ними было, кем они были, восклицали: «Довольно!..»

Но все это просто так не могло закончиться, есть порядок. Те наверху были наказаны, поэтому они были бессильны. В какой-то момент они отпрянули, увлекаемые друг другом и своими страстями. Они друг другу мешали. Они оттаскивали друг друга назад. Не в силах стать первыми, они предпочли не быть вовсе. И так же, как появились, исчезли.

Было явлено то, что нам могло бы грозить, дабы мы лучше себя познали. Затем великое ущелье раскрылось, словно глотка, и всех поглотило.

Снова повсюду нависла тень. Снова повалил дым, как было в начале. Горы постепенно потухли, словно кто-то унёс зажженную лампу в дом.

Наконец вновь простерлась для них земля, а над нею небо; настала радость, какая бывает, когда с ней соседствует горе.

Шемен понял, почему не получалась его картина, и уже на следующий день принялся ее переделывать; теперь картина была поделена на две части: верхнюю и нижнюю.

Люди заходили к нему, чтобы взглянуть, «как продвигается дело».

Они заходили, приветствовали его, садились у верстака; смотрели, как Шемен берет со стекла краски, и теперь среди красок была и черная.

В верхней части была дивная лазурь, розовые, белые, нежно-зеленые краски; в нижней — красные, черные.

Слышался рожок Терез. Она проходила со стадом у дверей мастерской. Когда она подносила рожок к губам, он сиял бликами. Время от времени какая-нибудь из коз мешкала у обочины, чтобы пощипать траву. Но Терез поднимала палку и:

— Тэ! Тэ!

А потом дудела в рожок…

В этой стороне, наверху, живем мы, и мы счастливы; в этом краю люди счастливы, они знают, в чем заключается счастье; у здешних людей радостные лица, а вокруг царит мир под серыми скалами, под белыми или розовыми снегами; мы — счастливые люди, живущие в верхней стороне, но…

Есть ведь и другая сторона. И собравшиеся в мастерской Шемена говорили ему:

— Как странно, мы не понимали, что нам нужно. Не знали, чего нам недостает.

Они говорили Шемену:

— И ты тоже не знал…

Шемен кивал.

— Но теперь мы все знаем.

Шемен качал головой.

Роман Царствование злого духа (Le Regne de I’esprit malin) открывает большой цикл «мистических» произведений Шарля Фердинана Рамю, основанных на библейских сюжетах, народных сказках, легендах и мифах швейцарских деревень и высокогорных селений. До выхода этой книги Рамю традиционно воспринимали как реалиста. Правда, возникали разночтения: о каком именно реализме идет речь? Конечно, не о социальном: писатель был далек от психологического анализа, свойственного французским романам конца XIX — начала XX в. Чаще всего речь шла о «лирическом» или «поэтическом», а позже — о «субъективном» реализме. Отображаемую автором действительность критики характеризуют как частную и самобытную, а некоторые тексты называют «поэмами в прозе».

Отходя от «натуралистических» мотивов, Рамю пытался пересмотреть свой литературный стиль, изменить композицию произведения, писать иначе. Из его текстов постепенно уходят главные герои, имена которых прежде выносились в названия книг, повествование становится полифоничным: речь идет о группе людей и целых деревнях, о множестве лиц, у каждого из которых своя история. Рассказчик может быть свидетелем событий или передавать воспоминания других людей, постепенно становясь всезнающим и почти незримым.

Замысел «Царствования злого духа» возник в 1907 г., когда был составлен предварительный план текста и появились первые названия: Дух зла в деревне (L’Esprit du mal dans le village) и Злой дух (L'Esprit malin). Но, как и многие другие начинания, роман был заброшен. Рамю вернулся к нему лишь в 1913 г. Основная идея произведения сохранялась на протяжении всего времени работы, но менялись стиль и детали. К примеру, в первых вариантах текста башмачник плохо говорит на языке деревенских жителей, из-за чего его считают немцем или итальянцем, а вместо пророчествующего Люка против него выступает сумасшедшая Фимонетт.

Первая версия романа создавалась с октября по декабрь 1913 г. в Лозанне, в начале следующего года она была отправлена в знаменитый журнал Mercure de France и вышла в свет по частям в июне и июле 1914 г. В журнальной версии деревню спасает появление маленькой девочки Мари Люд, которая спускается с горного склона за снадобьем для заболевшей матери. Деревенские жители отговаривают ее идти дальше, грозя тем, что встреча с башмачником ее погубит, но Мари непреклонна. Когда она встречается лицом к лицу со злым духом, с него спадает одежда и кожа. Черное существо с хвостом и рогами, взвыв, начинает вертеться на месте и устремляется прочь. Вослед несутся его приспешники. Слышится орган, небо расступается, появляется божественная лестница, и на землю нисходят поющие ангелы, возвещающие об искуплении. Мари по-прежнему спешит к матери, народ с хвалебным пением понемногу расходится, ангелы поднимаются ввысь, и деревня обретает новую жизнь.

В книжном варианте роман выходит в 1917 г. в Лозанне, претерпев большие изменения. Серьезно переработана последняя глава, которую Рамю переписывал семь раз. В итоге меняется причина появления Мари: она слышит в сердце призыв отца, которого находит после встречи с Браншю. Когда девочка оказывается перед башмачником, жители деревни в страхе разбегаются по домам и читатель не знает, как исчезает злой дух. После землетрясения разрушенные дома поднимаются вновь, люди излечиваются от болезней и, выйдя на улицу, ищут Мари. Девочка тем временем встречается с отцом, под звон колоколов они отправляются к матери.

Затем роман был издан в 1922 г. в Женеве и в 1937 г. в Париже. Рамю снова вносил изменения, сокращая описания деревни и сельской жизни, вычеркивая целые абзацы, где присутствие автора было слишком явным, нивелируя описание чудес, имеющих отношение к христианству, и делая акцент на необъяснимых и фантастических деталях. В финале Мари в реальности слышит слова отца, который постоянно кружит возле шале, где девочка живет с матерью. Издание 1937 г. пользовалось большой популярностью, а Рамю — писателя, скорее, провинциального — причислили к ряду великих франкоязычных авторов.

С 1940 по 1941 гг. в Лозанне выходило полное собрание сочинений писателя. Царствование злого духа вошло в 8-ой том, в текст были внесены лишь незначительные изменения. Казалось бы, наконец-то роман обрел итоговую форму. Но в 1946 г. он вновь печатается отдельно, и в этом издании Рамю опять изменил 7-ую главу, вернувшись к варианту 1917 г. и поместив события в далекое прошлое, о котором рассказывают старики.

Вероятно, принять какую-либо из версий за окончательную для Рамю было почти невозможным, как и в случае с другими произведениями. Он постоянно стремится соотнести текст со своими последними литературными воззрениями, облечь давнишний замысел в новую форму. Его писательские труды практически бесконечны, а проекты, от которых он не отказывается, становятся порой все насыщеннее и проще. В итоге сюжетные границы целого ряда романов словно размыты, персонажи кочуют из текста в текст, сюжетные линии не прерываются с концом книги, находя продолжение в следующей, события, их вариации множатся, складываясь в огромную Книгу странного, мистического бытования полузабытых швейцарских селений: Рамю создает подлинный эпос.

*

Готовя в 1922 г. первое издание романа Смерть повсюду (Presence de la mort), Рамю добавляет в начале машинописного текста: «В память о лете, когда мы могли подумать, что такое реально». Лето 1921 г. на берегу Женевского озера выдалось действительно жарким — рекордные 38° в тени. В мистическую, полную тайн и легенд, а порой и откровенно религиозную ткань последних романов вмешивается реальность, правда, она сразу же переосмысляется: оказывается, необычная жара вызвана тем, что Земля соскочила с орбиты и несется к Солнцу, скоро все на ней высохнет, сгорит и погибнет. Но интрига, заявленная в начале романа, постепенно отходит на второй план, уступая место отдельным, порой разрозненным картинам, повествование становится рваным. Рамю добивался такого эффекта сознательно. Начиная с 1919 г. писатель пытался выработать новый принцип построения художественного произведения, теперь оно состоит из фрагментов, объединенных лишь изложенным вначале мотивом природной аномалии и голосом рассказчика. После выхода романа критики писали, что подобный принцип литературе не свойственен, это скорее киномонтаж, устраняющий вдруг всех главных героев и дробящий линейный сюжет.

Этому предшествовали многолетние поиски: мы встречаем в романе мотивы произведений, которые так и остались незавершенными — мотивы наброска Постройка дома (Construction de la maison, 1914), романов Окончание зимы (Sortie de I'hiver, 1920), Возвращение к жизни (Montee a la vie, 1920) и Труд в карьерах (Travail dans les gravieres, 1921) — пассажи из этих текстов сошлись воедино, в то же время от книги как бы отслоились другие — законченные романы Приход поэта (Passage du poete, 1921) и Разделение рас (Separation des races, 1922), а также роман Жизнь в небесах (Vie dans le del), который в 1921 г. Рамю бросил, а позже вернулся к нему, сочинив своего рода продолжение Смерти повсюду и изменив название на Небесную твердь (Terre du ciel). Одно перечисление этих вышедших в свет или же брошенных книг, задуманных в течение всего двух лет, создает впечатление постоянно плывущего перед глазами текста, который надо лишь правильно раздробить. С помощью монтажа небольших картин Рамю пытался вывести на первый план судьбу не конкретного человека, а всего человечества, создать отпечаток эпохи, нравов, людского естества.

Рамю начал писать роман в августе 1921 г. и закончил в следующем апреле. Рабочим названием было Конец света, в дневнике писателя сохранилась пометка: «Писать так, словно тебя лихорадит, колотит от жара, все должно идти изнутри». Складывается впечатление, что до самого конца романа, который в первой версии насчитывал на три главы больше, автор стремится оттянуть любую догадку о том, что же случится в финале. Рамю сочинял Смерть повсюду и Приход поэта одновременно. Явление поэта — безымянного корзинщика — должно было стать второй частью Смерти, тогда вся развязка, согласно дневникам писателя, зависела бы от того, как отреагируют на его приход жители деревень, терпящих бедствие. Идея, волновавшая Рамю в то время, была такова: может ли поэт повлиять на человеческую разобщенность, соединить разбитое на части, залатать бреши мира? Этот же вопрос сквозил в упомянутых выше незаконченных произведениях. Работая над романом из разных «монтажных планов», которые Рамю постоянно тасует, меняя главы местами, он словно дает нам ответ: кладет перед нами Книгу. Да, корзинщик-поэт-автор может соединить разрозненное, но не только.

В окончательной версии романа поэт пропадает, зато практически все время на виду сам автор, мы его как бы и не замечаем, это безымянный писатель, который сидит за столом и пишет только то, что происходит на самом деле, он называет вещи и они начинают существовать. Образ словотворца, умершего во время работы над текстом, маячил перед Рамю с 1914 г., - тогда появился первый монтажный фрагмент с таким же названием — Смерть повсюду, — и только несусветная жара дала толчок использовать его в большом сочинении. В итоге в романе есть второе, параллельное измерение: если поменять угол зрения, окажется, что этот текст не столько о конце света и порочной людской породе, сколько о роли писателя в создании-воссоздании мира. Если он не может сблизить людей, он может соединить мир, залатать его раны. Главы с перечислениями катастроф и злодеяний перемежаются описаниями создания текста, парадоксальным образом они как бы промелькивают незамеченными, читатель ищет сюжет и попадает в ловушку. Безымянный автор за крепко сколоченным письменным столом называет вещи, и сюжет продвигается, возникает новая картина, но читателя ведь предупреждали: захочет писатель, чтобы воды остановились, и они остановятся, захочет — и они потекут вновь. Захочет — конец света наступит, — все в его власти. Иначе говоря, реальность — это не то, что творится за окном, а то, что об этом написано.

Роман-обманка заканчивается неожиданно: в последней главе говорится о спасшихся, читателю открывается панорама деревни, о которой прежде ничего не рассказывалось, финал получает ярко религиозную окраску, наконец-то становится ясной «мораль». Критики ошибались, утверждая, что финал нелогичен. Рамю, все укрыв от читателя, словно случайно завершает роман таким образом.

Столь долго сдерживаемая развязка — третье измерение текста — скрывает от нас рассказчика, к тому времени все и так о нем позабыли, следя за последовательностью событий, отыскивая привычную сюжетную канву. Автор продолжает рассказывать, описывать, но себя больше не упоминает, его «я» исчезло из повествования, уступив место тем, кто может спастись. Среди них его нет, как нет и среди погибших. Голос его звучит откуда-то издалека.

Как описать мир, в котором больше не существует порока, если язык романиста принадлежит миру греховному? Рамю пытался ответить на этот вопрос задолго до того, как начал работать над Небесной твердью (Terre du ciel). Заглянуть по ту сторону смерти писатель старался множество раз: отголоски текста об иной жизни мы находим еще в 1910 г., когда в сборнике Повести и отрывки (Nouvelles et morceaux) были опубликованы рассказы Небесный покой (La Paix du ciel) и Бедный корзинщик (Le Pauvre Vannier).

В Небесном покое речь идет о безымянном человеке, воскресшем и вновь оказавшемся в своей деревне, воссозданной по образцам минувшего. Он снова встречается с женой Марией, которая умерла прежде него. Они любят друг друга, но у женщины не осталось воспоминаний о земной жизни, тогда как муж сожалеет об утрате глубины чувств: он думает о давних горестях, о том, как сильны были страдания, которых в вечном покое он уже не испытает. Однако воспоминания постепенно стираются, и он воссоединяется с небесным миром. В рассказе Бедный корзинщик Рамю повествует о старом Ансельме, решившем отправиться в горы и идти, пока не упадет от изнеможения, поскольку никому из людей он больше не нужен. В спустившейся на мир великой тьме он вдруг различает, что горы запылали и стали прозрачными, а впереди раскрылось ущелье. Ансельм направляется туда и попадает в рай, но уже через несколько дней начинает скучать по своему ремеслу. Старик не может отыскать ивовых прутьев и решает сходить за ними. Его предупреждают, что в следующий раз вход в мир праведников может оказаться закрыт. Через некоторое время пастухи находят в горах тело Ансельма. Неизвестно, был рай предсмертным видением или же Ансельм в действительности недолгое время пробыл среди избранных. Этот сюжет Рамю позаимствовал из новеллы Вход в рай (Der Gang ins Paradies), вошедшей в сборник О чем рассказывают жители Альп. Сказки и предания Воле (Was die Sennen erzahlen. Marchen und Sagen aus dem Wallis), опубликованный в 1907 г. в Берне. Позже Рамю объединит мотивы альпийских легенд с библейскими; странствующего корзинщика, который не может отыскать себе места, мы увидим в романе Смерть повсюду, а по заснеженной горной тропинке пустится, ища свою смерть, никому не нужная старая Маргерит в Царствовании злого духа. К миру, в котором больше нет ни времени, ни смерти, Рамю вернется через шесть лет, когда с июня 1916 г. по август 1917 г. будет сочинять роман Воскрешение тел (La Resurrection des corps) — именно так называлась первая версия. В конце этой версии Рамю отчасти дает ответ, как и почему слова земные могут возвыситься до мира горнего: слова — ничто, но выраженные в них устремления — все! Тем не менее, Рамю оставляет этот проект на неопределенное время, признавшись в дневнике, что в произведении «не хватает реальности».

В 1921 г. Рамю переписывает роман, меняя всю структуру, а также название, теперь это Жизнь на небесах (Vie dans Ie ciel). В нем приводится перечень всевозможных людских тягот, а за описанием жизни земной идет описание жизни небесной. На небесах при этом расположен не рай для праведников, но совершенный прообраз того, что творится под облаками. Два мира существуют параллельно и пребывают друг для друга невидимыми. Но вот несколько праведников отправляются в селения вечные, и вдруг небесная твердь становится прозрачной, внизу видна земная деревня и все, что на земле происходит. Одна из героинь начинает жалеть о тех временах, когда счастье было столь полно, поскольку было и горе, с которым его можно сравнить. И внезапно небесная твердь начинает трескаться. Эту версию в сентябре 1921 г. Рамю забраковывает как излишне философскую и многословную. Писатель возвращается к первой версии, то есть к Воскрешению тел, дополняет ее несколькими фрагментами из Жизни на небесах и в течение месяца готовит к изданию, озаглавливая Небесная твердь. Второе издание выходит с заголовком Радость на небесах (Joie dans le ciel) в 1925 г., и снова текст значительно переработан: порядок глав изменен, сделано множество сокращений: исчезли новые усопшие праведники, явившиеся за облака, сообщения с миром живых больше нет, удалена сцена с явлением божественной лестницы, ангелов и золотого Престола. Земной мир изображен как соединение добродетелей и пороков, на небе пороки отсутствуют, в аду — сплошные страсти; это не столь традиционная картина рая и ада, поскольку жители мира горнего встречаются в конце с самими собой — такими, какими бы они были, если бы не раскаялись в содеянном. В 1940–1941 гг. при подготовке собрания сочинений Рамю вносит в эту, последнюю версию лишь мелкие исправления, название же снова меняет на Небесную твердь, констатируя, что данный текст является каноническим.

В подобном перечислении версий, деталей, урезанных или добавленных сцен, приемов, которые Рамю то усиливает, то ослабляет, мотивов — то библейских, сокращенных, чтобы приблизить текст к возможной реальности, то натуралистических или сказочных, добавленных, чтобы сделать повествование более понятным, — во всем этом можно потеряться, как слепой Бе, проживший жизнь земную на ощупь, однако перечисления эти помогают понять главное: Рамю, в произведениях которого часто присутствует герой, схожий с автором, — подобно Питому — дистиллирует свою прозу, выпаривая, отделяя, удаляя все лишнее, оставляя лишь суть, а потом суть сути, чтобы получилось произведение совершенное.

Алексей Воинов

Главный герой намекает на свою природу: Корню (фамилия, часто встречающаяся во французской Швейцарии) означает «рогатый»; Браншю (наоборот, фамилия крайне редкая) переводится как «ветвистый».

Прозвище по названию карточной игры «Тридцать-сорок», схожей с блэкджеком.

биза — сильный сухой северный ветер в горных районах Швейцарии, Франции.

Еще одна "говорящая" фамилия, которая буквально может быть переведена как "причастие"

Члены Братства Святых Даров во время богослужений облачались во все белое

Речь о монстранции, предназначающейся для внелитургического почитания Святых Даров. Чаще всего имеет форму солнца с расходящимися золотыми лучами; в центральной части, выполненной из стекла, помещается гостия.

Лаво — славящийся виноградниками живописный регион в кантоне Во на берегу Женевского озера. Одно из любимых мест Ш. Ф. Рамю, тут — в местечке Кюлли — родилась мать писателя.

Водохранилище над виноградниками. Питьевая вода Бре поступает также в Лозанну

Новостные хроники, выпускавшиеся киностудией «Пате».

Отсылка ко всеобщей забастовке в ноябре 1918 г., на которую повлияла революция в России. Мятежи жестоко подавлялись с помощью армии.

Центральная площадь старых кварталов Лозанны.

Очередная отсылка к историческим реалиям: речь об эпидемии испанки 1918–1919 гг.

Местное название кораблей, перевозивших камень и другой строительный материал из французской коммуны Мейери в Швейцарию

Сухопутное льё равняется приблизительно 4,5 км.

Рамю описывает местность, где находился в течение нескольких месяцев в 1907 и 1908 гг.: речь о деревне Ланс, расположенной в одноименной коммуне кантона Вале.

Сарман — распространенная во французской Швейцарии фамилия виноградарей. Фамилия следующего героя — Шемен — символична и в буквальном переводе означает «путь», «дорога».

«Феми» или «Ефимия» происходит от древнегреческого и может переводиться как «благопристойная», «благочестивая»

Физалис обыкновенный, он же «песья вишня», «китайский фонарик». Рамю употребляет местное название растения.

Рамю описывает водуазский берег Женевского озера и долину Роны

Долина Роны в кантоне Вале

Для героев эти годы обозначают «жизнь прежнюю», для первых же читателей романа, опубликованного в 1921 г., указанные даты обозначали ближайшее будущее