История моды в деталях

Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации: AKaiser / Shutterstock / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

© Оводков Н.А., текст, 2025

© Оводквов Н.А., изображения, 2025

© Давлетбаева В.В., макет, 2025

© Богданова А.А., обложка, 2025

© ИП Москаленко Н.В., оформление, 2025

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Книга, которую вы держите в руках, рассказывает о мужском повседневном костюме в эпоху готового платья рубежа XIX–XX веков и о его судьбе в период дефицита одежды, наступившего в середине Первой мировой войны. Костюм рассматривается как «рабочая униформа» мужчины, основой для которой являются пиджак, жилет и брюки, рубашка. Обыденный образ «черного сюртука» со старой фотографии раскрывается через объяснение функционала каждой детали костюма, от яркого галстука в горошек до суконных ботиков на резиновой подошве с яркими логотипами изготовителя.

В основе исследования лежит частное собрание дореволюционной городской одежды Никиты Оводкова. Его особый авторский подход – тщательное изучение историй бывших владельцев, часть которых опубликована здесь. Сложность «эпохи перемен» накладывает отпечаток на многие из этих историй, они трагичны. Часто недосказаны и неточны. По прошествии десятков лет одни истории все еще настолько полны деталями и объемны, что их с трудом можно изложить за несколько часов, а другие укладываются в пару строк. Их объединяет наличие артефакта из городского гардероба прошлой эпохи, в реалиях современного рынка одежды кажущегося штучным уникальным предметом с неповторимыми кроем и формой и всегда с увлекательным провенансом.

В книге впервые публикуются более 150 предметов мужского и женского гардеробов рубежа XIX–XX веков из коллекции автора, а также более 50 исторических фотографий того же периода. Каждый из этих предметов неразрывно связан с историей русских семей, многие имеют метки бывших владельцев и украшены витиеватыми знаками мастерских и магазинов Петербурга и Москвы.

Книга ориентирована на широкий круг читателей, кроме того, она может оказаться полезной всем, кто проявляет интерес к истории костюма и моды, к истории повседневности, к истории дореволюционного и раннесоветского быта.

Современному обывателю весьма сложно ощутить дореволюционную эпоху. В 1915 году один журналист, рассказывая о Лондоне, отмечал, что районы города отличаются запахом, одеждой и звуками, а люди своим темпераментом, как будто это разные страны[1]. Те запахи и звуки остались в прошлом, и воссоздать их можно разве что с помощью искусственного интеллекта. Остается еще один орган чувств у человека – зрение. С помощью него мы можем увидеть сохранившийся артефакт той эпохи в частной коллекции или в государственном музее. Комплекс таких артефактов даст нам возможность почувствовать ушедшую «прекрасную эпоху», а если дополнить его подлинными человеческими историями, то и погрузиться в нее[2].

С древних времен одежда являлась набором предметов для укрытия тела от палящих лучей солнца, для защиты от ветра и холода. У понятия «костюм» есть несколько значений: широкое – «общий эстетический идеал одежды, присущий конкретной эпохе» (то есть мода), узкое – «рабочая униформа» мужского гардероба, основой для которой являются пиджак, жилет и брюки. К рубежу XIX–XX веков мужской костюм в своем узком значении уже испытал влияние моды, сформировался и не сильно менялся вплоть до 1917 года. Модная история костюма достаточно изучена, чтобы в данном исследовании привлекать информацию из опубликованных трудов. В книге пойдет речь непосредственно о мужском костюме в узком значении, о повседневной «рабочей униформе»[3] городского мужчины, ее конструкции, функциональности, особенностях, скрытых под обобщенным образом черного мужского сюртука.

На рубеже XIX–XX веков «рабочая униформа» мужчины в виде костюмов-двоек и костюмов-троек, вне зависимости от типа пиджака (сюртук, фрак, смокинг), представляла основу гардероба. На сегодняшний день классический мужской костюм не так популярен, как в начале прошлого века, но по-прежнему занимает определенный сегмент на рынке одежды. Сегодня одежда вековой давности стала весьма значимой частью материальной культуры, а повышенный интерес к ней мог бы послужить неплохим трамплином для обретения новых знаний о прошлом.

Когда-то у меня брали интервью, связанное с историей моей коллекции, и собеседницей стала моя хорошая знакомая, фотограф-документалист Стася Новгородцева. Мною было много сказано, но важное изрекла именно она: «Я ничего не знаю о дореволюционной истории своей семьи, кто мы и откуда, бабушка с дедушкой мне никогда не рассказывали об этом, а сейчас уже некого спросить. У меня не сохранилось семейных реликвий. И маловероятно, что мои потомки будут передавать по наследству мои вещи из H&M и Mango. Вместо личных писем и фотокарточек от меня останутся страницы в соцсетях. Я в целом за минимализм, но все же так приятно было прикоснуться к материальному пласту той, немассовой культуры и истории нашей страны, в которой и вещи, и люди были несколько иным, штучным экземпляром».

К городской одежде дореволюционной эпохи сегодня нужно относиться не только бережно, но и весьма вдумчиво из-за определенных особенностей, которые могут натолкнуть сегодняшних создателей одежды на несколько другой путь. Несмотря на индустрию готового платья, в которой мужские сюртуки и брюки буквально штамповались в потогонных мастерских, эта одежда все равно имела две важные характеристики: функциональность и качество. На это мне указали художники по костюму в театрах.

Я не могу поощрять как коллекционер использование артистами театра и кино подлинных вещей той эпохи, но из ныне живущих лишь они могут в быту охарактеризовать старинную одежду, основываясь на практике ее ношения. Директор Малого драматического театра Лев Додин писал: «Мы часто думаем, что увиденная нами пластика в документальной хронике или в старом фильме обусловлена характером героя, что это артист или художник на картине придумал такой жест, а оказывается, в подлинном сюртуке есть карманчик и, если лезть за часами, иначе их достать не получится, эта пластика не придумана, она быть другой не может»[4]. Буквально каждая деталь одежды на старинных фотографиях имеет свое назначение, случайных пуговиц и карманов тогда не было. Сейчас одежда потеряла эту продуманность, во многом она обладает либо вслепую скопированными элементами прошлого, без представления об их назначении, либо попросту этих элементов лишена. Еще одной особенностью старинной одежды является ее форма. «Силуэт костюма сегодня еще можно повторить, а вот крой значительно трудней, а иногда и невозможно – настолько он сложный и своеобразный…»[5], – так Л. Додин говорит о «форме костюма». Особый крой формировал особый силуэт, что позволяло говорить не только о важных элементах, но и в целом о модном силуэте и облике.

Для нас сегодня дореволюционная одежда является предметом материальной культуры, штучным артефактом, за редким исключением встречающимся в единственном экземпляре, в ней как будто бы заложена житейская мудрость, функциональность, удобство. За этими артефактами очень часто виднеется человек, фактический изготовитель, владелец, а зачастую и идейный вдохновитель модели или фасона. Было бы интересно узнать об отношении наших потомков в начале XXII столетия к нашему костюму и моде. Некоторые образцы уже становятся частью тематических коллекций, например, в российском музее обуви Назима Мустафаева представлено множество обувных пар XX–XXI веков[6]. Большинство экземпляров являются частью лимитированных коллекций конкретных дизайнеров. Обычная повседневная обувь настолько разнообразна, обезличена, во многом безвкусна и низкокачественна, что совершенно непонятно, как выглядит срез повседневности в этом сегменте и как его надо представить зрителю.

На сегодняшний день лично у меня отсутствует уверенность в том, что тип современной одежды сохранится. Этому препятствует низкое качество искусственных материалов, значительная часть одежды отправляется на помойку руками самого владельца еще при жизни. Размышления на тему будущего современной одежды натолкнули на одну любопытную аналогию. Часть современных любителей локальной истории рьяно охотится за местами расположения старых выгребных ям, сформированных в дореволюционный период и тогда же засыпанных. Объектами их поисков становятся керамика, фарфор, парфюмерная и аптекарская тара, изделия из металла. Многое из этого попадается в целом состоянии. Ценится сейчас и старинная мебель, даже самая бытовая, например, венские гнутые стулья, обнаруженные на чердаке старого дома. Все эти предметы во времена их создания были абсолютно бытовыми повседневными вещами. К сожалению, большая часть современных бытовых предметов из прессованных опилок и дешевой пластмассы перестанет быть пригодна для использования в быту уже через 5 -10 лет, что заставит владельцев отправить их на помойку и приобрести новые, такие же. Затем цикл повторится – такой является схема современного потребления, зависящая и от потребителей, и от производителей.

Журналист Дана Томас, анализируя современный рынок «быстрой моды», заявляет о нескольких причинах обесценивания современной одежды: неограниченное потребление, низкие цены, высокие доходы, нереализованные товары, игнорирование ущерба для окружающей среды[7]. Все эти причины взяимосвязаны, являются следствием друг друга. На фоне всего этого одежда ушедшей эпохи является уникальным памятником материальной культуры человека, и ее необходимо ценить.

Доброго вечера! Пишу по совету моей у подруги М. Н., которая ведет блог о […]! Дело в том, что я нашла в квартире фрак, бирку на нем от 6/9 1917 г. с фамилией человека, который проживал тогда в этой квартире, от портного Аксель Суни, а его, в свою очередь, нашла во «Всем Петербурге», но там про него буквально одна строка, и я хотела спросить, вдруг вам что-то попадалось, связанное с именем портного? Хочется узнать про фрак и его владельца побольше», – написала мне в 2022 году Е. Б., одна из сотрудниц книжного магазина «Подписные издания».

Признаюсь, что приник к экрану смартфона я не от факта, что найден «фрак», который оказался вовсе не фраком, – мало ли находок совершается в старых петербургских квартирах? Звоночком и важным маркером стала пришитая к одежде бирка с рукописной датой пошива – 6 сентября 1917 года. С одной стороны, кто бы мог подумать, что через полгода после Февральской революции кому-то понадобится такая верхняя одежда с весьма буржуазным прошлым. С другой стороны, здесь отсутствуют противоречия. Вплоть до 1920-х горожане продолжали донашивать свой дореволюционный гардероб. Чтобы окончательно удостовериться в том, что Февральская революция далеко не сразу разрушила социальную перегородку, можно обратить внимание на дату 24 октября 1917 года по старому стилю, когда департамент герольдии Сената утвердил последний дворянский герб. А находкой из старого шкафа оказался подлинный мужской визитный сюртук.

Чуть более чем за полгода до даты на бирке император Николай II отрекся от престола. Российская империя прекратила свое существование, а пламя революции распространялось по всей стране. Оно проникало в самые глухие уголки. 4 сентября 1917 года, всего за два дня до даты на бирке, Временное правительство объявило о новом государственном порядке – Российской республике, в этот период и была сшита одежда.

Для большинства городских жителей период конца 1910-х – первой половины 1920-х годов стал эпохой перемен, жизнь и условия городского быта менялись каждый день и, по большей части, не в лучшую сторону. В июне 1917 года москвичи заказывали пошив пиджачной пары за 300 рублей, а некоторые – за все 400–500 рублей, к концу ноября стоимость возрастает до 1000 рублей, и это не предел для периода 1918–1920 годов, когда для покупки одежды требовалось выложить заработную плату за 10 лет[8]. В апреле 1923 года пальто для москвича стоило уже 1 миллиард рублей. «Про дороговизну? Но то, что поразит сегодня – через месяц будет не в пример поразительнее»[9], – о стоимости на рынке одежды и не только весьма иронично писал москвич Никита Окунев, для которого эта проблема стояла так же остро, как и для многих других городских обывателей.

Из рукописного текста на бирке известен заказчик – Христоф Адольфович Шумахер, с 1912 года – служащий петербургского отделения Азово-Донского коммерческого банка, проживавший в доме № 49 по улице Жуковского[10]. Он заказал пошив предмета у Акселя Адамовича Суни, портного финского происхождения, владевшего портновской мастерской в доме № 3 по Надеждинской улице (современная ул. Маяковского), а также пошивочным ателье в городе Терийоки (современный город Зеленогорск)[11].

С момента своего пошива и выдачи заказчику визитный сюртук хранился в квартире Шумахера 105 лет, пока в 2022 году его не извлекли из пыльного платяного шкафа. К сожалению, судьба сюртука на сегодняшний день неизвестна. До меня дошли лишь печальные слухи о том, что артефакт принимал участие в одном из Петербургских свопов[12] одежды – очевидно, нашедший его смутно представлял себе эпоху пошива.

«Одежда давно ушедших поколений по сути мертва, она существует лишь в качестве диковинки; ее единственная подлинная жизнь в последующие эпохи – в энергичном потомстве, ею порожденном»[13], – пишет историк моды Энн Холландер, подразумевая цикличность моды и деятельность дизайнеров одежды, которые должны чтить опыт прошлого. Одежда прошлых эпох хранит немало тайн, и многие из них нам еще предстоит разгадать.

Сначала раздается скрип петель шкафа, чувствуется запах нафталина, затем я вижу черное сукно и старый крой – истории моих находок все примерно одинаковы. Поэтому для меня история сюртука Шумахера символична. Во-первых, перед нами уникальный случай консервации предмета на одном месте, в той самой квартире, где заказчик и владелец проживал более века назад. Во-вторых, после революции 1917 года названные буржуазными и ненавистные многим сюртуки, фраки, смокинги стали чуждыми элементами в городском гардеробе, настала эпоха пиджачных двоек и троек. Одежда, пошитая на заказ не совсем вовремя и к тому же в весьма сложный послереволюционный период, является редким свидетельством работы совсем небольшого процента частных мастерских, большинство из которых было вовлечено в пошив обмундирования для фронта.

Работник почты, кузнец, городской и земской врачи, совладелец экспедиторской конторы, купец, владелец магазина письменных принадлежностей, приказчик, оператор крана на железной дороге, счетный чиновник, ректор института, инженер, лесничий (и садовник) – к этим и многим другим профессиям принадлежали бывшие владельцы одежды из коллекции, на основе которой проводилось исследование и написана книга. Все они являлись частью «самодеятельного» городского населения, что позволяет через их одежду показать определенный срез повседневности в городском костюме.

«Самодеятельное» население – социально-профессиональная группа населения, живущего собственными доходами, иными словами – это большая часть городского населения Российской империи согласно переписи 1869 года, и оно составляло ³А от общего числа[14]. Оставшаяся часть городского населения была представлена «несамодеятельным» населением, живущим за счет глав семейств.

Самой крупной частью «самодеятельного» населения в размере 39 % являлись работники обслуживающего труда: «личная прислуга» (прислуга в семьях), «домовая прислуга» (дворники, швейцары, сторожа, прачки), приказчики, прислуга в трактирах, кафе и ресторанах, извозчики и кучера – по сословному принципу в нее входили преимущественно жители крестьянского происхождения и отставные нижние чины. Затем шла часть поменьше, она составляла 20,7 % «самодеятельного» населения и представляла ремесленников, как хозяев, так и рабочих в различных сферах: обработки металлов, дерева, производства одежды и обуви, изготовления предметов роскоши (ювелиры, часовщики), производства хлебных мучных изделий. Вслед за ремесленниками шли фабрично-заводские и железнодорожные рабочие в количестве 10,7 %: металлисты (рабочие адмиралтейства, верфи, портовых заводов) и текстильщики (прядение, окраска ниток, ткачество, набойка тканей, производство бумагоделательное, бумаготкацкое, ситцепечатное, тюлевое, клееночное и непромокаемых тканей), рабочие табачного, сигарного и папиросного производств – их в большей степени формировали крестьяне.

Остальные группы занимали менее 5 % каждая: торговцы – 2,9 %, хозяева предприятий «трактарного промысла» – 1,5 %, хозяева крупных промышленных предприятий – 0,1 %, живущие капиталом, землевладельцы, владельцы домов – 3,5 %; преподаватели и воспитатели – 1 %; представители сфер науки, литературы, искусства – 1,4 %; врачи – 1 %, представители гражданской администрации – 2,9 %, служащие армии и флота – 2,3 %, студенты – 0,9 %, учащиеся – 2,5 % и другие.

Полагаю, что большинство читателей узнают среди перечисленного «самодеятельного» населения своих предков, ведь в воспоминаниях от поколения к поколению обычно передается нарратив о профессиях. Если самая крупная социально-профессиональная группа населения представлена более чем третью от общего числа, то немного по-другому выглядит статистика среди сословных групп. Взяв за основу данные по Санкт-Петербургской губернии, можно сделать вывод, что самым многочисленным сословием являлись крестьяне, именно их следует считать предками большинства из ныне живущих в городе, учитывая их активную интеграцию в другие сословия во второй половине XIX века. Согласно переписи 1910 года, крестьяне составляли абсолютное большинство – 69 %, среди остальных: мещане, военное сословие, дворяне, почетные граждане, купцы. При этом необходимо учитывать, что большинство указано по губернии, с деревнями и селами, что значительно уменьшает процент крестьян непосредственно в городах. Таким образом, с точки зрения сословных и социально-профессиональных групп мы видим тех, кто составлял большинство городского населения рубежа веков – бывших крестьян, занятых в обслуживающем труде, ремесле и на производстве. Было бы не вполне корректно сделать из этого вывод о том, что именно им принадлежало большинство сохранившегося до наших дней исторического текстиля, в том числе предметов городской одежды. У многих из них в гардеробе отсутствовали сюртуки разных видов, смокинги, фраки, котелки и цилиндры, брюки с шелковыми лампасами и яркие галстуки из тонкого шелка – в будущем они будут признаны буржуазными. А обладатели вышеперечисленных вещей после 1917 года предпочтут переместить их на антресоли и в сундуки, что и обеспечит их сохранность. И только во второй половине XX – начале XXI века они «перейдут» с антресолей в частные и государственные коллекции. Одним словом, многие из этих вещей сохранились именно благодаря своей непопулярности в первые 5–8 лет после революции, их было сложно перешить в период дефицита одежды, что окончательно поспособствовало надежной консервации. Что касается применения статистических данных к вопросу о бывших владельцах из моей коллекции, то в одностороннем порядке ответить на него сложно – в основном она принадлежала представителям «самодеятельного» населения с крестьянским и мещанским происхождением. Основываясь на результатах анализа коллекции, я сделал вывод, что самую высокую степень консервации получали вещи в семьях интеллигенции, врачей и инженеров, что объясняется востребованностью этих специальностей в 1920-1930-е годы вне зависимости от разрушения социальных перегородок. Представители этих профессий, в отличие, например, от купцов, проживали в указанный период в сравнительно удовлетворительных условиях.

Некоторые выводы на основе изучения предметов из коллекции можно сделать и о возрасте владельцев. Большинство из них – семейные пары, образованные в 1900-е годы, то есть рождение каждого из супругов относится к 1880-м годам. К концу 1900-х годов в этих семьях сформировались быт, постоянный адрес проживания и профессия. Они же стали основными героями воспоминаний их потомков сейчас, через призму жизни и быта именно этого поколения ведется настоящее исследование.

Исследовательской и иллюстративной базой издания служит моя личная коллекция городской повседневной одежды, бытовавшей на территории Российской империи во второй половине XIX – начале XX века. Значимой частью коллекции являются предметы одежды, относящиеся к мужскому костюму.

Коллекция была основана в 2012 году, когда был приобретен первый предмет. С тех пор, неизменно пополняясь, количество единиц городской одежды переросло шесть сотен, к чему можно добавить еще несколько сотен фотографий разных периодов, документы, графику. В 2019 году значительный объем коллекции позволил перейти от этапа накопления к этапу исследования и анализа.

География поисков повседневной городской одежды рубежа XIX–XX веков широка: Санкт-Петербург, Москва, Ярославль, Нижний Новгород, Киров, Новосибирск, Тула, Выборг, Гомель и другие города, но за редким исключением поиски не выходят за пределы современной Российской Федерации.

Если география поисков сохраняет стабильность, то хронологически коллекция медленно, но верно раздвигает рамки. Временами этот процесс не удается контролировать. Предмет, первоначально атрибутированный началом XX века, может в будущем стать значительно более старым в результате дополнительных изысканий. Так, например, произошло с дамским «халатом» из плюша, который потомки обозначили как винтажный, затем он был ошибочно отнесен мною к 1900-м годам, и лишь недавно подробный осмотр силуэта, фасона, материалов позволил установить, что он является вечерним дамским салопом[15] середины 1860-х годов. Кроме того, костюм как стандартный официальный и повседневный комплект одежды развивался беспрерывно, что отражалось в мелких деталях, материале, длине элементов и многом другом. Проследить такие изменения в исследовательской практике удается лишь отслеживанием изменений на десятки лет вперед и назад от изучаемого периода, и речь не только об изменениях под влиянием моды. Так что, изучая одежду рубежа XIX–XX веков, требуется вникнуть в ее особенности, начиная как минимум с середины XIX века и заканчивая серединой XX столетия.

«Недавно была на открытии выставки в музее-квартире Рихтера, посвященной его родителям. И он рассказывал, как после революции „интеллигенция“ (пианисты) шли провожать кого-то уехавшего из Житомира и выглядели как стадо оборванцев, и только мама и тетя выглядели неплохо, лишь потому, что мама умела шить и перешила и перевязала все, что только можно, умело скрывала заплатки вышивкой, перешивала скатерти и шторы на одежду…»[16] – гласит комментарий под одним из моих тематических постов в социальной сети. В среднем городской житель обновлял свой гардероб несколько раз в год, из чего следует, что в начале XX века, в эпоху доступности готового платья, каждый был обеспечен хоть какой-то одеждой, и ее объем был гигантским. Социальные катаклизмы первой половины XX века, помноженные на утилитарность одежды, тем более мужской, сильно сократили объемы одежды той эпохи и стали препятствием для создания материального пласта русской истории для будущих поколений.

К 1916 году текстильные и швейные предприятия (и мастерские) выполняли заказы армии, а женские журналы публиковали советы по перешиванию старых вещей. В 1917 году дефицит одежды и обуви стал проблемой, население всеми силами пыталось сохранить то, что было: прислуга господ старалась не выходить на улицу, чтобы сохранить обувь, а интеллигенция отказывалась от приглашений на обед из-за отсутствия нарядов[17]. Снабжение армии к тому времени стало делом чрезвычайной важности. Яркой демонстрацией судьбы одежды городского населения стал декрет «О реквизиции теплых вещей для солдат на фронте», вышедший осенью 1918 года: «Все должно быть отнято у тунеядствующих буржуев. Если понадобится, мы оставим их в одних комнатных туфлях, а лучшую теплую обувь и одежду отправим на фронт»[18].

В 1920 году перешивать и изымать на нужды фронта было уже нечего, в результате дефицит униформы решила «забота о фронте»: «…Раздается, например, каждой гражданке от 16 до 45 лет материал для пошива шести пар красноармейского белья»[19]. Реальные условия выполнения этого распоряжения нам неизвестны, степень обеспечения швей так называемой «раздаваемой» тканью оценить сложно, как и вероятность замещения нехватки «раздаваемой» ткани своим собственным гардеробом для выполнения требования. К 1921 году в пошиве элементов униформы было задействовано более 90 % швейной промышленности государства, которая еще в 1920 году объединилась под эгидой треста «Главодежда».

В 1920-е годы происходило своеобразное взаимное замещение, в результате которого гражданская одежда в переработанном виде попадала на фронт, а военная форма, «в том числе и из дореволюционных запасов, стала основой и для нарядов гражданских лиц»[20] и в прямом смысле слова меняла тенденции моды и городского костюма.

У владельца изношенной и прохудившейся одежды было несколько путей. Первый – обратиться к портным, некоторые из них продолжали работать для гражданского сектора. Однако никто не давал гарантий, что у клиента хватит средств для оплаты услуги, тем более что на следующий день ее стоимость могла существенно возрасти: «…Не так давно брались в магазине такую штучку сделать за 10 млн [рублей] (впрочем, поиски более дешевых портных давали мне потом и более высокие цены – 15 миллионов, 20 миллионов), а теперь 25 миллионов! Как-никак, а цена несуразная»[21], – писал москвич-очевидец сумасшедших цен на одежду в 1921 году, имея жалованье в 43 млн рублей и пытаясь починить старый костюм.

Усугублявшиеся проблемы с одеждой вынуждали городского жителя решать их любыми способами, используя все подручные методы. Например, сшить карманы из старых мануфактурных мешков, как было сделано на этом артефакте – мужских брюках периода дефицита. Искушенному современному обывателю издалека они могли бы показаться очередным творением Мартена Маржела[22] или напоминанием о венецианских традициях второй половины XVII века, где «одежду редко донашивали до дыр – гораздо чаще ее перешивали, перекрашивали или перепродавали;…а с помощью новых технических приемов – таких, как тиснение узоров горячими щипцами, можно было сделать дешевое платье похожим на дорогое изделие искусных мастеров»[23].

Чуть позднее, когда заплатки на брюках уже некуда было ставить, они могли пойти на заплатки для другой одежды. Благодаря этим вырезанным фрагментам обнажились карманы из мешковины от продукции «Товарищества мануфактур братьев Тарасовых», печатные надписи нанесены над предположительной датой фасовки.

Фасон брюк подразумевает их пошив во второй половине 1910-х – первой половине 1920-х годов, сукно сильно изношено, а помимо вырезанного фрагмента, видны другие многочисленные утраты. А что, если фрагмент напротив кармана был вырезан для ремонта жилета? Ведь именно так поступил поэт В. В. Маяковский, попросив сестру Олю организовать ремонт его брюк с помощью жилета для игры в фильме «Барышня и Хулиган», в котором поэт сыграл главного героя, простого деревенского парня[24].

Брюки повседневные мужские, конец 1910-х – первая половина 1920-х гг.

Печатные клейма на мануфактурных мешках, из которых сшиты карманы брюк, конец 1910-х – первая половина 1920-х гг.

Все фотоснимки из коллекции автора.

Все предметы и фотографии сделаны в Российской империи, если не указано иное.

Революционные события 1917 года, а также ряд дальнейших масштабных социальных потрясений повлекли за собой рождение множества предрассудков в отношении представителей бывших власть имущих, названных «буржуями». На деле множество «буржуазных» элементов костюма не исчезли, носились по привычке на разных территориях бывшей империи: Великое княжество Финляндское, Царство Польское. Кроме того, речь идет об украинских территориях, которые, в свою очередь, испытывали сильное влияние Австро-Венгрии и Польши.

Это свидетельствует о том, что, несмотря на разрушение сословной перегородки и масштабные изменения в жизни большинства, – у многих осталась старая психология, чувства, привычки, быт – одежда ушедшей эпохи продолжала жить в гардеробе обычного горожанина.

Студийный портрет мужчины в модном визитном костюме, 1919 г., Краматорск

В марте 1920 года был провозглашен новый государственный курс на восстановление экономики страны – новая экономическая политика (НЭП). К лету 1921 года начали снова работать торговые ряды на Кузнецком мосту, на Тверской и на Петровке, по галереям которых снова прогуливались нарядные дамы и по-европейски одетые мужчины[25]. Дальше – больше, открываются игорные дома, тотализаторы, оживают особняки[26], а в 1922 году в Москве как будто бы вернулись дореволюционные времена: «Москва залита электричеством, снуют трамваи, автомобили, витрины магазинов полны самыми разнообразными товарами, – заграничные и наши ткани, шелка, хрусталь, старина, драгоценные безделушки, гастрономия, в бывшем магазине Елисеева на Тверской и дичь, и рыба, и фрукты, и галантные приказчики, к каждом слову прибавляющие „с“, – все на старых местах». Но это возрождение и шикующие нэпманы стали лишь временным явлением перед тяжелыми 1930-ми годами. В некоторой степени судьбу бывшего купечества, интеллигенции и других «буржуев» обобщил выдающийся писатель периода первых двух десятилетий советской власти Пантелеймон Романов образом советского служащего товарища Кислякова. Последний, по дороге в музей, ощущал некоторое тревожное чувство, его выводила из себя любая мелочь, «даже то, что его пальто было на спине разорвано и заштопано рукой жены, заставляло его съеживаться, так как ему казалось, что все идущие сзади него смотрят на это заштопанное место и думают: „Вон общипанный интеллигент идёт! “»[27]

За более чем десять лет формирования собственной коллекции приходит осознание, что в XX веке, помимо государственных музеев и частных коллекционеров, существовали несколько крупных «держателей» исторического текстиля – театр и киностудии. Именуя их термином «держатели», я намеренно выделяю назначение этих коллекций. Они приобретались не как реликвии или артефакты для бережного хранения или экспонирования в витринах, а главным образом для создания нарядов с нередкими переделками аутентичных предметов или в качестве «костюмного реквизита»[28]. Лишь потом, после окончания работ над картиной, эти предметы списывались и оседали на театральных антресолях. Обывателю было бы интересно узнать причину, по которой театрам так необходима старинная, подлинная одежда, ведь для артиста можно было бы пошить современный наряд по старому образцу и не задействовать в постановке ветхие 100-летние предметы. Ответ на этот вопрос дает директор Малого драматического театра (ул. Рубинштейна, д. 24, г. Санкт-Петербург) Л. А. Додин: «Потому что в театре необходимо ощущение подлинного. Это манит артистов, дает им чувство правды…»[29]

Еще в XIX веке театры занимались закупкой уже на тот момент старинных вещей для спектаклей. Например, для трагедии «Царь Федор Иоаннович» выдающийся русский режиссер К. С. Станиславский организовывал целые экспедиции в деревни для поиска реквизита эпохи начала XVII века. Кроме того, одним из этапов деятельности рабочей группы стал визит на знаменитую Нижегородскую ярмарку, где были приобретены различные вещи, в том числе одежда – материалы для будущих костюмов трагедии. «На этот раз мне посчастливилось: не успел я приехать в тот ряд, где обыкновенно продаются вещи, как наткнулся на большую кучу мусора, перемешанного с вещами и всякой ветошью»[30], – писал Станиславский в своих воспоминаниях.

В советское время ткани были дефицитным товаром. Многим постановщикам кинокартин или театральных представлений приходилось выходить из положения с помощью подручных средств, приобретая ткани и старинную одежду для создания костюмов в соответствии с эпохой будущей постановки. Подобные процедуры были актуальными в первой половине XX века, аналогичным образом поступали и в послевоенное время. Особенно занимателен период 1960-1970-х, когда многие из коммуналок или бараков переезжали в хрущевки и выкидывали в тот момент на помойку роскошные платья, сундуки, буфеты, которые все равно не влезли бы в новую квартиру. Именно тогда художники по костюмам создавали запас для творчества. Практика сохранилась и в последней четверти XX века. Так, например, художник по костюмам и нынешняя заведующая кафедрой костюма в Школе-студии МХАТ Р. А. Хомская вспоминает, как, будучи ассистентом при создании советско-чехословацкого фильма «Лев Толстой» 1984 года на киностудии им. М. Горького, она с коллегами давала объявления в газеты и на радио о поиске старинной одежды. Результат такой деятельности киностудии им. М. Горького известен – сейчас она является обладателем весьма крупной коллекции исторического текстиля: одежды, обуви, головных уборов и аксессуаров[31]. В XXI веке практика создания образов для постановок с использованием исторического текстиля сохранилась – в середине 2010-х годов я лично был свидетелем визита члена рабочей группы в петербургский антикварный магазин для покупки одежды конца XIX – начала XX века.

Напрямую знакомство с наследием советских театров в моем случае состоялось осенью 2024 года, когда в коллекцию передали несколько предметов одежды, один из них оказался с печатями костюмерных. Последние были обнаружены на разорванной по шву шелковой подкладке черного мужского жилета.

Жилет повседневный мужской, 1910 г., Москва, принадлежал российскому актеру В. А. Блюменталь-Тамарину

Владельческая бирка на ремешке жилета

Пошитый на заказ в 1910 году жилет красив и лаконичен, как и полагается элементу мужского костюма, но к нынешнему времени он утерял все свои пуговицы, кроме одной, часть заднего ремешка, заработал множество разрывов и утрат. Сейчас это все неважно, так как, помимо точной даты, на бирке заднего ремешка имеется и имя владельца – чернилами аккуратно выведена фамилия «Блюменталь-Тамарин» – тот самый, который большую часть сознательной жизни посвятил русскому театру, а в 1941 году стал коллаборационистом, перейдя на сторону немецких захватчиков и перебравшись жить в Берлин.

Портрет российского актера В. А. Блюменталь-Тамарина, начало XX в.

По общедоступной во всемирной паутине информации, находясь в оккупированном немцами Киеве, он имитировал по радио голос И. В. Сталина, призывая соотечественников сдаваться, а в мае 1945 года был убит в Германии при невыясненных обстоятельствах. Еще при жизни актера его жилет попал в костюмерную Реалистического театра, созданного в 1927 году на базе 4-й Студии Московского художественного анатомического театра. После слияния в 1937 году Реалистического театра с Камерным театром А. Таирова, жилет пополнил костюмерную последнего и прошел инвентаризацию в 1944 году. Эти данные подтверждаются печатями.

Печати театральных костюмерных на подкладке жилета

Позднее на основе Камерного театра был образован нынешний московский драматический театр им. А. С. Пушкина.

Вместе с жилетом в коллекцию поступили еще несколько вещей: смятый в гармошку и затертый до дыр мужской плюшевый цилиндр и два предмета дамского гардероба, накидка-тальма и вечернее пальто.

Предметам предстоит длительная реабилитация, прежде чем их можно будет показать общественности. Размышляя о судьбе дамских предметов из этого поступления, я предположил, что они когда-то были частью гардероба знаменитой русской актрисы Алисы Коонен, супруги руководителя Камерного театра А. Таирова, печать костюмерной которого присутствует на жилете Блюменталь-Тамарина.

Шляпа-цилиндр мужская, конец XIX – начало XX в., Москва, на подкладке инициалы Е. А. Писарева, художественного руководителя МДТ им. А. С. Пушкина

Пальто вечернее дамское, начало XX в.

Накидка-тальма дамская, начало XX в., магазин готового платья Ф. Н. Конкина, Москва

Известно, что супруги значительное время проживали в здании театра, в связи с чем вполне могло статься так, что позже часть их дореволюционного гардероба пополнила антресоли костюмерной.

Портрет русской актрисы А. Г. Коонен, 1911 г., Москва

В XXI веке сложно отыскать предметы из обихода человека с нанесенными на них инициалами владельца, и тем более витиеватыми монограммами. Такую практику сохранили лишь те, кто путешествует на самолете и сдает свой багаж, – они, как и их путешествовавшие на поездах предки в конце XIX – начале XX века, оставляют на багаже личные данные.

В нескольких предыдущих главах шло повествование о примерах владельческих меток на мужской одежде, благодаря содержанию которых мы знаем имена заказчиков: петербуржец Христоф Адольфович Шумахер и москвич Всеволод Александрович Блюменталь-Тамарин. Порой такие данные позволяют нам стать будто бы ближе к жизненным перипетиям людей ушедшей эпохи, погрузиться в неизвестную до этого материю. Советская эпоха свела на нет, за редким исключением, подобные элементы индивидуализации одежды и предметов обихода, ведь это противоречило принципам социалистической собственности. За границей практика нанесения персональных маркеров сохранилась минимум до конца 1920-х годов.

Во второй половине XIX – начале XX века владельческие инициалы наносили самыми разными способами. Кроме того, некоторые их виды и условия расположения обладают определенным социальным подтекстом, свидетельствующим порой о глобальных процессах в обществе. Так, например, в Российской империи конца XIX века получил развитие новый рыночный сегмент, подразумевавший производство и продажу товаров массового потребления. Одежда подобного сегмента на рубеже эпох получила название «конфекцион», а в советское время обрела несколько просторечное название «ширпотреб». Так или иначе, рынок унифицированного мужского костюма подразумевал наличие в магазинах множества однотипных образцов товара. Если речь идет об одежде, то на ум приходят похожие друг на друга шляпы – котелки и цилиндры, они в первую очередь притягивают внимание на старинных фотографиях. Согласно этикету, в помещении мужчина должен был снять шляпу и, придя в гости, оставить ее в прихожей, отсюда произрастает очевидная проблема найти свою шляпу среди множества других чужих. Владельцы решали проблему следующим способом – размещали на подкладке шляпы личные инициалы. В ряде случаев они заказывались перед покупкой, чтобы у магазина был запас времени для нанесения их перед приходом клиента, либо владелец приобретал специальные металлические буковки и подкалывал их с помощью острых зубцов на тыльной стороне.

Инициалы счетного чиновника, петербуржца Ф. Н. Махалова на подкладке шляпы-котелка

Инициалы купца 2-й гильдии, петербуржца В. М.Третникова с внутренней стороны соломенной шляпы-канотье

Инициалы членов семьи служащего-садовника А. А. Эрна на стельках галош (усадьба Н. Н. Герарда, Теребовшанско-Демьянковское лесничество, около г. Речицг совр. Республика Беларусь)

Аналогичным образом «клеймили» и галоши – единственный обувной элемент, который оставляли в прихожей, тогда как обычную обувь не снимали.

По-другому дело обстояло с нижним бельем в семьях преимущественно купеческого и мещанского сословий. Там инициалы вышивались контрастными красными нитками на одежде, чтобы прачка при стирке не спутала очень похожее нижнее белье членов большой семьи: мужские рубашки, дамские панталоны, сорочки, накорсетные лифы. Обычно они дополнялись цифрами для обозначения порядкового номера предмета в комплекте, например, сорочка имела № 1, панталоны – № 2, камисоль[32] (накорсетный лиф) – № 3,а рубашек у мужчины было несколько в комплекте, и они имели порядковые числа № 3–4.

Инициалы купца 2-й гильдии, петербуржца В. М. Комольцева на дневной рубашке

Наряду с этим существовали и совсем упрощенные варианты маркировки только с первой буквой имени и порядковой цифрой предмета в комплекте, причем вышитые белыми нитками, и, чтобы разглядеть обозначение, приходится сильно напрягать зрение.

Инициалы кинешемки Елизаветы Постниковой на камисоли

Литеры могли нашиваться по требованию клиента в магазине, прислугой внутри семьи или членами семьи: матерью для детей либо женой для мужа. В продаже существовали целые руководства по вышивке монограмм различными шрифтами, например готическим. Если желающие разместить монограмму на одежде не хотели тратить много времени, то у них была возможность приобрести такие заготовки в мелочных лавках или универсальных магазинах.

Буква владельческая для нижнего белья с инициалами Ю. П. Козловой (в девич. Усовой), начало XX в.

В исследовании я намеренно обхожу стороной ряд категорий костюма: униформу и традиционный русский костюм. Повседневная городская одежда испытала определенное влияние этих двух разновидностей, в некоторых случаях весьма значимое. Каждая из перечисленных категорий имеет богатую историю и уже состоявшиеся отдельные тематические исследования.

К традиционному костюму в контексте рассказа о повседневной городской одежде относится русская рубаха-косоворотка, которая прочно прижилась как нарядный, а зачастую модный неорусский и патриотичный элемент повседневного городского костюма.

Рубаха-косоворотка городского кроя, 1910-е гг.

Косоворотка – рубаха с косым воротом, который виден в незастегнутом состоянии[33]. Гипотез происхождения косоворотки множество. Одна из них – сословная, что подтверждается богатой историей косоворотки в русской деревне. Вместе с выходцами из русской деревни рубаха попадает в город, распространяется среди рабочих людей, купцов, мещан. Одной из важных функций фасона косоворотки является предотвращение выпадения цепочки и нательного креста наружу – рабочим, трудившимся у станка, необходимо было соблюдать технику безопасности и не допускать попадания креста и цепочки в движущиеся механизмы. Этот фактор мог предопределить популярность косоворотки, которая не увядала и в советскую эпоху.

В 1860-х годах интерес к традиционному русскому костюму был разбужен славянофилами[34], а с 1890-х годов мода на косоворотки начинает распространяться в городской среде, их носят навыпуск, с брюками и пиджаком, с форменной рубашкой или канотье. Сам термин «косоворотка» весьма молод, он входит в употребление, вероятнее всего, со второй половины XIX столетия, а в художественной литературе начинает активно употребляться на рубеже XIX–XX веков[35]. Вплоть до конца 1910-х годов косоворотка присутствует в гардеробе представителей литературно-художественной интеллигенции, а в среде рабочих является частью повседневного гардероба. Удобная и натуральная, она активно бытовала в городской моде до 1950-х годов, затем на полстолетия ушла в небытие.

Фотография двух мужчин в косоворотках городского кроя, 1927 г. Севастополь

Тенденция популяризации образа косоворотки стала видна только в последние несколько лет благодаря нескольким современным российским брендам.

Параллельно с косоворотками в гардеробе городских жителей бытовала еще одна рубаха, называемая также блузой, очень похожей на простую крестьянскую рубаху. Ее называли также «толстовкой» в силу особой любви к этому фасону русского писателя Л. Н. Толстого. Она представляла собой рубаху, подобную косоворотке, такого же свободного кроя, но уже не с воротником-стойкой и смещенной влево застежкой, а с обычным отложным воротничком, и шилась из плотной льняной или суконной ткани. Это описание несколько напомнило об офицерских гимнастерках.

По мнению исследователей, термин «гимнастерка» имеет этимологию, связанную с так называемой гимнастической рубахой – рубахой для гимнастических упражнений, упоминаемой в одном из приказов военного министра 1860 года. Изначально такие рубахи шились в светлом цвете как летние, позже, после печального опыта Русско-японской войны, армия переоделась в ткань защитной расцветки: «…В 1907 году для нижних чинов вводится походная хлопчатобумажная гимнастерка зеленовато-серого цвета, а в 1912 году появляется походная рубаха русского покроя – косоворотка без карманов, с воротником, застегивавшимся у левого плеча, справа налево»[36]. Через год ввели гимнастерку с накладными карманами. На фоне всеобщей мобилизации гимнастерки вне зависимости от фасона (солдатская или офицерская) прочно входят в быт мужчины, а в послевоенный период на фоне этого близкая многим толстовка заимствует ряд деталей гимнастерки, обретает карманы и пояс.

Рубаха-толстовка, первая половина 1920-х гг., происходит из семьи жителя г. Боровичи В. Адрианова (Андрианова)

Униформа – вид одежды, которая создавалась в качестве запрета обывателю одеваться своевольно, в рамках нахождения на службе, в учебном заведении или на особом мероприятии. В ряде случаев элементы униформы успешно интегрировались в повседневный городской костюм благодаря удобству, например длинные накидки с капюшоном. История появления в гардеробе городского жителя просторной одежды с капюшоном уводит нас в глубокую древность, в эпоху драпированной одежды. Бедняки и сельские жители Римской империи носили «грубый шерстяной плащ, так называемую пенулу, которая представляла собой полукруг (иногда круг) с отверстием для головы; к пенуле часто пришивали капюшон»[37].

Студийный семейный портрет с мужчиной в толстовке, 1927 г. СССР

В начале XX века служащим Министерства путей сообщения можно было носить «при непогоде и накидку с капюшоном образца, установленного для офицеров морского ведомства»[38], но только с ромбовидной пряжкой с изображением арматуры ведомства.

Накидки активно использовались обывателями как на службе, так и вне ее, без опознавательных знаков, их свободно носили с неуставными элементами, например, надевали поверх косоворотки или с костюмом-тройкой, дополняли модными шляпами.

Накидка с капюшоном и пряжкой Министерства путей сообщения, начало XX в., мастерская и магазин готового платья Ф. Д. Соловьева, Санкт-Петербург

Накидки шились из плотного суконного полотна, капюшон отстегивался, а изнутри, на подкладке, были предусмотрены лямки крест-накрест, которые позволяли носить накидку на спине, не снимая ее полностью, освободив тем самым руки.

Накидка с капюшоном и пряжкой Министерства путей сообщения, начало XX в., мастерская и магазин готового платья Ф. Д. Соловьева, Санкт-Петербург

Студийный портрет мужчины в косоворотке и накидке с капюшоном, начало XX в.

Эти же лямки позволяли одежде плотно сидеть на плечах, ведь рукавов у накидки не было. Аналогичными лямками сейчас оснащены зимние куртки и дождевики, что позволяет их «скидывать» в момент проезда в метрополитене или при нахождении в теплом помещении. Накидки без ведомственных пряжек приобрели популярность не только в городской среде, но и за ее пределами. Подобные образцы с капюшонами или, как их еще именовали, «башлыками» активно продавались в магазинах для охотников, однако башлыками они не являлись, ведь это был отдельный тип весьма функционального головного убора.

Привычное для нас слово «рубашка» имеет богатую историю, восходит к слову «рубаха» и означает «подрубленную одежду»[39], иными словами – одежду с каймой (краем). Для интересующей нас эпохи рубежа XIX–XX веков привычнее звучит термин «сорочка» – он был общим словом у восточных славян для обозначения «рубашки»[40]. У этих слов были и другие звучания, которые сводятся исследователями к праславянскому «sorka», а в церковнославянском языке «србчица», – все они имеют литовские и латышские аналоги, означавшие одежду, пиджак, халат, сюртук, суконный кафтан рыбаков[41]. Дневная рубашка, крой и фасон которой окончательно сложились к рубежу XIX–XX столетий, по своей конструкции напоминала русскую мужскую рубаху домонгольского периода. У нее не было манжет, в связи с чем на рукава надевали зарукавья, что-то вроде их прототипа, представлявшие собой куски дорогой ткани, часто вышитые[42]. Аналогичным образом рубаха не имела и постоянного воротника, а съемный назывался ожерельем, он застегивался сзади на пуговицу, его часто украшали и надевали к различной одежде.

В XVIII веке рубашке в мужском костюме приходилось отдуваться за все элементы нижнего белья, которые появятся в нижнем гардеробе мужчины лишь в XIX веке. Рубашка выполняла функцию «щита» от естественных загрязнений для всего верхнего костюма. В ту эпоху длина рубашки доходила до колен, а боковые разрезы позволяли пропускать переднее полотнище между ног назад, а заднее – вперед[43]. В XIX веке рубашка приобретает воротничок, съемный или втачной, ведь в ином случае закрепить галстук, важнейший элемент мужского костюма, не представлялось возможным.

На рубеже XIX–XX веков, в эпоху готового платья, дневная рубашка в мужском костюме по своему фасону была одинакова для представителей любых городских сословий: от приказчика в лавке до великого князя Николая Александровича (будущего императора Николая II). Отличия заключались лишь в качестве материала.

Рубашка дневная под съемные воротничок и манжеты, начало XX в., мастерская Р. Левинсона, Москва

По своей значимости в мужском костюме рубашка была равноценна корсету в женском – на ней «строились» другие элементы: галстук, воротничок, манжеты; с ней неразрывно были связаны брюки, ее сложно было представить без жилета. Она имела устойчивый фасон, была умеренно свободного кроя, из хлопчатобумажного полотна средней плотности, с фрагментарно выделенной грудью в виде пластрона в форме «языка» либо вертикальных складок. Воротник рубашки стоячий, имеет множество мелких, но функциональных деталей: на обоих концах спереди петли для запонки съемного воротничка и галстука; петля сзади посередине крепления задней запонки воротничка; в верхней части спинки расположена объемная петля, за которую полагалось, скорее всего, подвешивать рубашку.

Связующей деталью между рубашкой и съемными воротничками и манжетами была различная мужская бижутерия, которая, кроме того, еще и служила украшением костюма. На рубеже XIX–XX веков в распоряжении мужчины обычно находилось несколько комплектов запонок и других приспособлений. Изготовленные из металла, кости, покрытые эмалью, с различными тематическими сценками, их можно поделить на две группы: функциональные и для красоты. Функциональные комплекты предназначались для крепления всех элементов изнутри, они не были видны со стороны, изготавливались из металла без малейшего признака декора. Такими, например, были зажимы для крепления манжет к рукавам и запонки для задней части воротничка. Элементами украшения обычно служили запонки для нижнего яруса манжет, они всегда виднелись из-под рукава верхней одежды, также яркими элементами были зажимы для галстуков и имитаторы пуговиц для жилета.

Мужская бижутерия начала XX века:

1 – манжетная запонка (полупара) «Подкова и стек»; 2 – манжетная запонка (полупара) «Кавказъ»; 3 – пара манжетных запонок с эмалью; 4 – задняя запонка для воротничка и рубашки; 5 – подвеска «Якорь»; 6–9 – зажимы для галстуков; 10 – гарнитур из кости («машинка» для воротничка, зажим для галстука, пара манжетных запонок); 11 – гарнитур запонок – имитаций пуговиц для жилета; 12–13 – манжетные запонки с эмалью (полупары); 14 – гарнитур «Обнаженная» («машинка» для воротничка и одна манжетная запонка); 15 – устройство для крепления манжет к рукавам рубашки (пара); 16–18 – «машинки» для воротничков с эмалью. Большинство предметов происходят из семей инженера Д. Ф. Козлова и врача И. В. Фомина

Социальный регламент крупного города той эпохи действовал для всех жителей – потомственный дворянин и крестьянин-отходник были равны перед ним, ведь в эпоху капитализма «сословные особенности образа жизни мало-помалу сглаживаются»[44], но не были равны финансово. Состоятельный человек мог позволить себе приобрести необходимое количество дневных рубашек из качественного хлопчатобумажного полотна, обновляя их по несколько раз в год, чего не скажешь о конторском служащем. На помощь последнему приходили съемные воротнички, манжеты и манишки – несколько таких комплектов обходились ему дешевле, нежели несколько рубашек, требовались только аккуратное обращение, своевременная чистка и повторное накрахмаливание. Обработка одежды крахмалом практиковалась не только в XIX веке, а сохранилась вплоть до середины XX века. Это было связано с несколькими положительными характеристиками процесса. Крахмал придавал вещам форму, что было немаловажно в начале XX века, защищал хлопчатобумажное полотно от грязи, создавая слой, в который впитывалась вся грязь. После чистки слой крахмала убирался и наносился новый[45]. Для этих целей существовали специальные заведения.

Счет от специальной чистки воротничков и манжет Э.Тасселя и Кº, 1917 г., Москва

У рубашек под сменные элементы отсутствовали пуговицы на рукавах, воротнике и груди, а в местах привычных нам пуговиц были только петельки под различные запонки. Для желающих приобрести съемные воротнички существовала вполне понятная и отработанная размерная сетка, предлагавшая приобретать их с запасом в 1 см от общего охвата шеи.

Съемные высокие воротнички были своеобразным символом эпохи рубежа веков, они очень заметны на исторических фотографиях, их часто описывали в художественной литературе. В одном из своих произведений И. А. Бунин ярко описал страдания тучного пассажира парохода «Атлантида»: «<…> Он привел в порядок высоко подтянутые шелковыми помочами черные брюки и белоснежную, с выпятившейся грудью рубашку, вправил в блестящие манжеты запонки и стал мучиться с ловлей под твердым воротничком запонки шейной. <…> Кончикам пальцев было очень больно, запонка порой крепко кусала дряблую кожицу в углублении под кадыком, но он был настойчив и наконец, с сияющими от напряжения глазами, весь сизый от сдавившего ему горло, не в меру тугого воротничка, таки доделал дело – и в изнеможении присел перед трюмо <…>»[46]Чуть позже пассажир скоропостижно покинет этот мир из-за удушья… Таково описание дискомфортной части мужского гардероба – жестких накрахмаленных воротничков. Плотными и жесткими они были настолько, что если постучать пальцем по экземпляру, создастся впечатление, что прикасаешься к пластмассе. Прозванные «отцеубийцами», такие воротнички до крови натирали шею владельца, при этом заставляя всегда гордо задирать подбородок и сохранять осанку.

Студийный портрет мужчины в высоком накрахмаленном воротничке, начало XX в.

Ориентироваться на популярность съемных воротничков разных фасонов в сравнении с неотъемными вариантами не имеет никакого смысла, множество раз тренды менялись друг на друга, особенно в период второй половины XIX – начала XX века, этот же принцип работал в отношении манжет. При этом существовали рубашки с пришитыми мягкими воротничками и манжетами, они стоили несколько дороже и были похожи на современные образцы.

Рубашка дневная с пришитыми воротничком и манжетами, начало XX в., мастерская М. А. Кандырина с сыновьями, Москва, принадлежала рязанскому художнику В. П. Соколову

В последней четверти XIX века неизменно модными были отъемные воротнички, они сохранили популярность и в начале XX века, когда их делали очень высокими с отвернутыми вниз уголками или без них, но обязательно накрахмаленными до состояния «твердой мелованной бумаги». На прилавках магазинов этот ассортимент был представлен так же широко, как и в рекламных прейскурантах. На внутренней части воротничков обычно размещались скромные печатные клейма с обозначением торговой марки, фасона и размера, но иногда изготовители помещали и красивые штампы со своей фамилией.

Клеймо на внутренней части съемного мужского воротничка

Съемные мужские воротнички начала XX века.

Слева направо, верхний ряд: одноразовый «бумажный» воротничок от компании «Мей и Эдлих», Лейпциг, Германия; воротничок фасона «Стандарт», Западная Европа; воротничок, Западная Европа; футляр для хранения воротничков из вулканизированной фибры от компании Globe Trotter, Москва.

Нижний ряд: воротничок, Российская империя; воротничок фасона «Ницца», Западная Европа; воротничок, Российская империя

В 1910-х годах популярность также набирало одноразовое «бумажное» белье. Из бумаги и бумажного теста в дореволюционной России создавались разнообразные вещи, от пороха для артиллерийских оружий до дамской шляпы. Универсальность бумаги давала возможность мужчине, даже при совсем низких финансовых возможностях, не выделяться в городской среде – ему на помощь приходил бумажный воротничок. Такой абсолютно утилитарный предмет мужского гардероба был «весьма не прочен, его нельзя мыть и чистить; но один раз надетый, он может быть выгоднее прочного полотняного воротничка»[47]. Очень популярными такие бумажные воротнички были в Великобритании и США, по словам маркетологов той эпохи, их носили очень серьезные люди, которые понимали, что «новый воротничок стоит дешевле того, что нужно заплатить прачке за одну чистку воротничка полотняного»[48].

Самую большую популярность среди дешевого нижнего белья, и в частности воротничков, в начале XX века приобрели изделия европейского предприятия Меу & Edlich. Начало существования предприятия было положено саксонским предпринимателем Эрностом Меем, после того как в 1866 году он ознакомился со съемным воротничком. В начале своей карьеры он возглавил подразделение бумажного белья на профильном производстве American Moulded Paper Collar Company Gray’s. Он приобрел все необходимые патенты и основал свою компанию Е. Меу & Company. В 1868 году к нему присоединился как партнер по бизнесу школьный приятель Франц Эдлих. За этим последовало основание в 1870-м компании Меу & Edlich, существующей до сих пор. Впоследствии товары этой марки были широко представлены на российском рынке в Санкт-Петербурге, Москве, Риге, Варшаве, Харькове.

Съемные воротнички с отворотами начала XX в.

Слева направо, верхний ряд: воротничок мужской фасона «Клеменсо», Западная Европа; воротничок дамский, Западная Европа. Нижний ряд: воротничок мужской, Западная Европа; воротничок мужской

Большинство любителей истории костюма действительно обращает внимание на воротнички от этой компании, как на некий символ зарождающегося всемирного масс-маркета. Однако, изучив живой образец ее продукции, позволю себе утверждать, что бумажные воротнички были не такими уж и бумажными. На самом деле они имели конструкцию «бутерброда», которая включала в себя «прокладку из хлопчатобумажной ткани»[49] с обеих сторон, а внутри бумажный слой; таким образом, визуально отличить дорогой накрахмаленный воротничок от самого дешевого и одноразового было трудно.

Съемные мужские манжеты начала XX в. Слева направо: парные манжеты, магазин Л. Пейкерта, Архангельск; парные манжеты фасона «Франциско», Западная Европа; манжета (полупара) в красно-белую полоску, Западная Европа; парные полосатые сине-белые манжеты магазина белья Я. Г. Якобсона, Б. Гостиный двор, Санкт-Петербург; манжета (полупара) в серо-розовую полоску, Западная Европа; футляр для хранения манжет от фабрики деревянных изделий А. М. Лютера (Luterma), Ревель; парные манжеты, Российская империя

История съемного воротничка с приходом советской власти также не завершилась, а начался новый этап, получивший объемы на государственном уровне. Мягкие съемные воротнички сохранились в комплекте офицерского белья вплоть до периода Великой Отечественной войны. История повседневного гражданского воротничка не менее интересна. Несмотря на то, что высокие и накрахмаленные до состояния пластмассы воротнички вышли из моды, потребность в этом элементе мужского гардероба по-прежнему присутствовала – конструкция костюма была устоявшейся. Также в лету кануло разнообразие фасонов, исчезли формы без отворотов. В 1920-е годы еще бытовали воротничковые запонки, позднее ушли и они, их заменила привычная нам пуговица.

Съемные мужские воротнички 1930-х годов, СССР.

Верхний ряд, слева направо: воротнички, изготовленные на фабрике крахмальных воротничков, Истра; воротничок к дневной рубахе комначсостава ВВС и АБТ РККА, Ленинградская государственная фабрика белья «Красная работница», Ленинград. Нижний ряд: комплект воротничков к дневной рубахе комначсостава ВВС и АБТ РККА, Ленинградская государственная фабрика белья «Красная работница», Ленинград

Необходимость пошива воротничков для мужского населения привела к образованию уникального советского предприятия, имевшего корни в империи. Некогда в городе Воскресенске (ранее г. Истра) на средства жителя города Шуши Давида Сергеевича Нерсесова был построен промышленный комплекс шелкокрутильной фабрики. Сейчас на этой территории сохранилась лишь часть зданий, возведенных в 1908 году архитектором И. И. Поздеевым. После революции, из-за остановки потока сырья из Средней Азии и Кавказа, предприятие приостановило свою работу, чтобы через пять лет ее возобновить. В 1932-м Воскресенская фабрика была перепрофилирована в единственную на территории Страны Советов фабрику крахмальных воротничков. Позже, с 1938 года, предприятие начало пошив мужских рубашек и в результате получило статус швейной фабрики. Символичным стал ее торговый знак в виде воротничка, с вписанным в его границах названием.

Фасон рубашки периода империи благополучно пережил социальные катастрофы конца 1910-х – первой половины 1920-х годов, нисколько не растеряв свой буржуазный лоск. Ярким примером советской реинкарнации дореволюционного фасона рубашки является «дневная рубаха» командного и начальствующего состава военно-воздушных сил и автобронетанковых войск Рабочее-крестьянской Красной армии, утвержденная в конце 1930-х годов. Особенно интересны пикейные элементы образца, ведь из ткани «пике» в Российской империи шились мужские жилеты и дамские летние костюмы-тальер: «…Накладная грудь из отбельного пике (имевшего характерный «репсовый» рубчик) и пристроченные манжеты. <…> Манжеты и пристежные воротники делались также из пике»[50]. В результате можно с уверенностью утверждать, что дореволюционные и вполне «буржуазные» фасоны были заимствованы советскими текстильными предприятиями.

Одежда для дома и улицы не отличалась до XVII века, когда начался «период раскола между публичной и приватной сферами»[51]. Для городского жителя важным элементом гардероба стал комфортный домашний костюм. На протяжении нескольких веков он был представлен «халатом», одеждой удобного и свободного кроя. Этимология слова халат происходит от арабского hil’at, что означало просторную распашную одежду[52]. В Россию халат как элемент домашнего гардероба пришел в период правления Петра I, сам император в быту носил теплый стеганый халат из зеленого штофа с цветочным орнаментом, этот экземпляр сохранился в собрании Государственного исторического музея.

Халат Петра I обычно именуют шлафор, он же шлафрок (с нем. Schlaf – сон, Rock – платье), в дословном переводе означает «одежда (платье) для сна», либо «сюртук для сна». Вплоть до середины XIX века такое домашнее одеяние являлось предметом домашней роскоши и частью быта главы семьи, в котором он занимался различной интеллектуальной деятельностью в кабинете, философствованием, чтением литературы. Этот же предмет гардероба был заметным объектом на заказных живописных полотнах, а мужчина, облаченный в него, таким образом устраивал визуальную самопрезентацию. Халат иллюстрировал определенное сословное положение изображаемого. Любопытно, что в XIX веке халат как вариант распашной одежды имел и немного негативную коннотацию, являясь частью форменной одежды каторжников. Это расширяет бытовую историю халата, выводя его за пределы домашнего досуга, позже это будет происходить снова.

В середине XIX века шлафрок становится неким символом усадебного досуга и свободы дворянина после ежедневного нахождения в присутственных местах в мундире и наградах. С третьей четверти XIX века халат стал частью нижнего гардероба, поэтому позднее, с развитием любительской фотографии, за редким исключением мы не найдем таких сценок даже в приватных архивах. Под халат мужчина надевал стандартный набор: кальсоны, брюки, рубашку, жилет. Наряду с этим владелец мог надеть под халат и ночную сорочку с кальсонами – все зависело от ситуации и досуга в конкретное время: завтрак в кругу семьи или игра в шахматы с приятелем. Параллельно со сменой места халата в гардеробе мужчины происходят изменения и в его внешнем виде. В третьей четверти XIX века домашний гардероб мужчины заиграл восточными мотивами: просторный халат-шлафрок в турецком стиле, шаровары, домашние шапочки-ермолки и простеганные тапочки – в Европе их ввел лорд Байрон, имевший привычку одеваться в традиционный турецкий костюм во время своего путешествия в Грецию. В России интерес дворянства к восточной тематике насчитывал многие десятилетия, началом послужили русско-турецкие войны в период правления Екатерины II, с тех пор интерес не утихал, а будущие конфликты, сначала на Кавказе в первой четверти XIX века, а потом и тяжелая Крымская (Восточная) война 1853–1856 годов, лишь подпитывали его.

А. Куприн, Ф. Шаляпин, 1910 г.

В последней четверти XIX века многие мужчины проводили утро в халате. Модные журналы тех лет не сообщали о каких-либо новых фасонах халатов, всякий носил халат сообразно своему вкусу и достатку. На рубеже XIX–XX веков домашний костюм упростился вместе с городским, при этом оставаясь элегантным, обстоятельным, по-своему «филигранным». Экзотические халаты стали редкостью, им предпочли теплые халаты простого кроя, с шалевыми воротниками. Символом домашнего халата стал шерстяной халат-шлафрок с отделкой из клетчатой ткани.

Халат-шлафрок, 1890-е гг., происходит из семьи врача М. И. Рафаэльского, до него принадлежал, предположительно, его отцу Иоасафу Рафаэльскому

Такие халаты имели крупный шалевый воротник и были свободными по крою, талия по-прежнему всегда подчеркивалась поясом из крученого шнура с кисточками на концах.

В начале нового столетия домашний мужской гардероб пополнился короткими неприталенными куртками, в Европе и США известными под названием smoking jacket – курительная куртка, или домашний смокинг.

Домашний смокинг (курительная куртка), 1900-е гг., происходит из семьи петербуржского купца В. М. Комольцева

Куртка действительно напоминала смокинг, но не классический приталенный, лаконичный и торжественный, а скорее фасона оверсайз, в комплект к нему обычно шли брюки и мягкие домашние тапочки.

Домашняя сценка, 1886 г., Германия

Застежки таких курток представляли собой бранденбуры в три ряда с отсылкой к венгерке – «короткой куртке из сукна, отделанной шнурами по швам и на груди в подражание гусарскому доломану или ментику»[53].

В XIX веке венгерка стала частью военной формы, а затем обрела популярность среди деревенских помещиков, даже среди тех, кто не имел отношения к службе в армии[54]. Спустя век куртки стали популярны среди городского населения Российской империи, прочно заняв место посередине, между домашней пижамой и вечерним смокингом.

Визитный портрет мужчины в венгерке, начало XX в., Австро-Венгрия

В отличие от гусарской венгерки, курительная куртка обычно шилась из шелкового трикотажа, а изнутри подшивалась подкладкой из фланели. Бранденбуры выполняли исключительно декоративную функцию, гибкость шнура препятствовала плотной фиксации, и застегнуть куртку как на пуговицы было невозможно. Приятные на ощупь, они ничуть не уступают современным худи с начесом[55], а для большей нарядности края шалевого воротника и карманов лаконично декорированы шелковым лентами с вышитым меандром.

Когда размышляешь о подобных домашних комплектах, на ум приходит облик современной пижамы, однотонной, полосатой или с любым другим узором. Этимология названия пижамы происходит от английского термина pyjamas, которым в последней четверти XIX века называли индийские широкие панталоны из легкой ткани. В начале XX века курительные куртки в комплекте с брюками стали популярны не только сугубо в домашнем быту, но и за его пределами, например в путешествиях. Пассажиры парохода «Атлантида» «вставали рано… накинув фланелевые пижамы, пили кофе, шоколад, какао»[56]. Назначение пижамы подразумевает отсутствие каких-либо выступающих декоративных элементов, чтобы они не наминали тело во сне. Таким образом происходит упрощение домашнего костюма для курения и еще большее распространение подобной одежды в быту, пижамы брали с собой на пассажирские суда, поезда, а оттуда и на курорты. Одним из будущих воплощений дореволюционных халата-шлафрока и курительной куртки становится лечебная и госпитальная одежда, однако произойдет это через несколько десятилетий. Впрочем, изменения в моде представляют собой цикличные и весьма сложные процессы и постоянно повторяются и меняются. Халат не только служил госпитальной одеждой еще с конца XVIII века, но и имел схожесть с русским армяком, на что указывает отсутствие застежек, шалевидный воротник, глубокий запах. Так что история развития халата в России представляется несколько более сложной, сочетая западное влияние со старыми народными традициями. Это тема не одного абзаца.

Очевидно, что в послереволюционный период и в 1920-е годы домашний буржуазный костюм не мог подвергнуться жестоким гонениям, как городской, он был скрыт за дверьми квартир. Обыватели продолжали использовать домашние смокинги и халаты-шлафроки как повседневную домашнюю одежду, хотя чем дальше, тем сильнее наблюдается потеря прежнего имперского лоска, но удобство и качество никуда не исчезают. Начавшийся в советской России жилищный кризис упростил отношения между мужчиной и женщиной и размыл гендерные различия в некоторой домашней одежде. Ярким примером является махровый халат, ставший популярной домашней одеждой советских мужчин и женщин конца 1920-х – начала 1930-х годов.

Портрет женщины в халате, 1920-е гг.

Махровый халат повторял формы дореволюционного шлафрока и сохранил удобство, лишившись при этом ряда деталей, воспринимавшихся буржуазными пережитками и мещанством, например, декора и пояса из шелкового шнура.

Курительные куртки довоенного периода фигурируют как на экранах кинотеатров, так и в быту исключительно в качестве одежды для лечебных или оздоровительных комплексов, назовем ее термином «курортная одежда». Они также теряют гендерную принадлежность, их носят и мужчины, и женщины. Некоторые варианты курортных курток похожи на своих имперских предков, особенно в глаза бросаются ряды застежек-бранденбуров. Другие имеют ромбовидные петлицы, известные по гимнастеркам периода Гражданской войны.

Групповой портрет отдыхающих, 1930-е гг., Кисловодск

На экране кинотеатра реинкарнацию домашнего смокинга с бранденбурами мы наблюдаем в виде комплекта госпитальной пижамы на раненом летчике-истребителе, майоре В. В. Булочкине в советском художественном фильме «Небесный тихоход», поставленном в 1945 году. Он носит пижаму фасона оверсайз, сшитую из серо-голубого полосатого полотна. Полочки куртки застегиваются на три ряда бранденбуров, известных нам по моде дореволюционного периода.

Пару лет назад удалось пополнить коллекцию экземпляром, очень напоминавшим старинную курительную куртку.

Осмотр проводился в режиме онлайн по фотографии. Позже при осмотре появились некоторые сомнения в том, что вещь старинная. Их вызывали застежки-бранденбуры, внешне абсолютно похожие на старинные шнуровые, но под крученым шнуром оказались спрятанными металлические пуговицы в качестве основы. Отсутствие каких-либо этикеток по-прежнему не давало мне возможности четко отнести куртку к определенному временному отрезку.

Домашний смокинг (курительная куртка), 1970-е гг., текстильный комбинат «Орлов», Толбухин (бывш. Добрич), Народная Республика Болгария

Вопросы и сомнения моментально ушли, когда однажды, совершенно случайно, передо мной на экране телевизора мелькнул маклер Эдуард Бубукин в советском художественном фильме «По семейным обстоятельствам», снятом в 1977 году. Он консультирует молодых супругов в вопросе подбора размена квартиры в куртке с бранденбурами, надетой поверх рубашки. Окончательную точку поставило существование второй такой куртки периода оттепели в семье ученого-биолога и путешественника И. Д. Стрельникова (1887–1981) и наличие на ней тканевой бирки – оказалось, что такие шились текстильным комбинатом «Орлов». Предприятие располагалось в болгарском городе Толбухин (бывший город Добрич). По воспоминаниям дочери Стрельникова, он предпочитал носить куртку дома и на даче вместе с рубашкой. В результате мы видим, как в период оттепели определенная прослойка советских граждан, помнивших дореволюционный домашний быт, получает возможность окружить себя предметами из прошлого.

Домашний халат никогда не уходил из быта городского жителя, и мода, по большей части, не вносила сильных корректив как в фасон шлафрока, так и в фасон курительной куртки. Ярким примером является модный цикл последнего. Он был на пике популярности в 1900-е годы, затем о нем на какое-то время позабыли и через некоторое время он возрождается в форме госпитальной и курортной одежды. В третьей четверти XX века этот фасон снова оказался забытым, чтобы вновь появиться на прилавках магазинов в 1970-е годы, в эпоху господства ретростиля, когда в моду вошла мужская элегантность 1930-х годов. Затем снова несколько десятилетий забвения. На сегодняшний день сложно прогнозировать будущую популярность домашнего смокинга. Единственное, о чем можно с уверенностью сказать, это то, что в Европе курительная куртка не была забыта и мелькнула как вариант нарядного вечернего смокинга на одном из показов Dolce & Gabbana, и совсем недавно в подобном наряде на одном из светских мероприятий появился американский певец и музыкант Джо Джонас в сопровождении супруги Софи Тернер, звезды известного сериала «Игра престолов».

Русский поэт В. В. Маяковский в юности испытывал финансовые трудности и не мог позволить себе хорошо одеваться, что не мешало ему импровизировать: «Нет денег. Взял у сестры кусок желтой ленты. Обвязался. Фурор. <…>» Сегодня галстук, за редким исключением, является частью повседневного или торжественного делового костюма, а иногда им в костюме даже пренебрегают. На старинных фотографиях галстук невыразителен из-за монохромности изображения, он сливается с преимущественно темной одеждой. Маяковский был современником эпохи и наблюдал вживую эту палитру цветов и форм, что давало ему возможность понять важность этой мелкой, но яркой детали и заявлять о ее важности.

Галстук, или «галстух» (от нем. Halstuch), дословно переводится как шейный платок. Большинство специалистов утверждает, что галстук как элемент костюма впервые появился в повседневном гардеробе французского горожанина в XVII веке, а его первоначальная форма в виде платка или косынки была заимствована у хорватских наемников. В результате во Франции за галстуком закрепился термин cravate, который в искаженном виде как раз и означал в переводе «человек-хорват». Этот французский термин хоть и родился во второй трети XVII века, но дожил до начала XX века в качестве одной из многочисленных торговых марок галстуков на рынке Российской империи.

В третьей четверти XIX века основным шейным аксессуаром в мужском костюме являлся шелковый бант. Пройдет немного времени, и ближе к концу 1870-х годов в моду войдут шейные галстуки различных типов. В своем разнообразии этот элемент мужского костюма достиг пика на рубеже XIX–XX веков.

В сравнении с мужскими галстуками, дамские были менее популярны, но не по причине неудобства. Равно как и мужской, дамский галстук подразумевалось носить с блузой и плотным стоячим воротничком. Хлопчатобумажные блузы, называемые еще «чайными», в дамском гардеробе были распространены, по большей части, в теплые сезоны года, конец весны – лето – начало осени, отсюда и ограничения по их присутствию в гардеробе.

Портрет мужчины в белоснежных рубашке, воротничке и галстуке-бабочке, начало XX в., Москва

Галстук дамский, начало XX в.

Парный портрет молодых женщин, начало XX в.

Разнообразие и популярность галстуков на рубеже веков были пропорциональны их доступности. Основным типом в этот период стал галстук-регата, получивший свое название от термина, означавшего состязание парусных спортивных судов. Легенда гласит: «чтобы во время состязаний концы галстуков не трепались по ветру, мешая яхтсменам, один из них в последней четверти XIX века скрепил концы галстука вместе и приколол их к рубашке»[57]. Идея прижилась и нашла свое развитие – для удобства энтузиасты пришили на концы галстука пуговичку и петельку. Пуговица с петелькой оказались не слишком надежными, и галстук подвергся дальнейшим усовершенствованиям: сначала появилась опасная пряжка с очень острыми зубчиками, которыми полотно пропарывалось насквозь, перфорированных отверстий с люверсами еще не существовало в быту. Позднее распространение получила регулируемая по длине пряжка с зацепом, самый комфортный вариант. Независимо от двух вариантов крепления вокруг шеи, галстуки-регаты имели основную точку фиксации за запонку воротничка, для чего на внутреннюю часть галстука пришивалась фигурная пряжка в форме подковы.

Классический мужской галстук-регата с пряжкой-подковой для запонки, начало XX в., Варшава, Царство Польское

Классический галстук-регата, несмотря на доступность и удобную пряжку, подходил не для всех фасонов воротничков. Концы галстука с пряжками можно было спрятать под отложные концы галстука, но на воротничках без отложных концов скрыть их было невозможно, равно как и плотно зафиксировать. Эту проблему осознали, и появилась производная форма от регаты – галстук без длинных концов. Они были овальными и короткими, длина «лопастей» равнялась 6–7 см, их закладывали под отложной стоячий воротничок. Внутри «лопасти» закладывался картон для жесткости, а узел с тыльной части дополнялся узкой длинной металлической планкой, зашитой в ткань со скобой-ограничителем и металлическим ушком в верхней части – они служили для фиксации на запонке, а также для регулировки высоты расположения галстука.

Мужской галстук-регата с концами-лопастями и системой крепления, начало XX в.

Галстуки в своем разнообразии говорили на своем языке, как цветы, могли сообщить нам о темпераменте владельца, его профессии, может быть, даже о финансовом статусе, – галстуки владельца магазина, врача и приказчика отличались. Это легко проверить, взглянув на галстуки трех современников эпохи, горожан начала XX века: двух москвичей – врача Ивана Фомина и владельца магазина канцелярских принадлежностей Ивана Беликова – и приказчика Василия Адрианова (по другим сведениям, Андрианова), жителя города Боровичи Новгородской губернии. Галстуки Ивана Фомина сообщают нам о его образовании и службе: рядом с классическим черным галстуком-бабочкой соседствует форменный галстук для учащихся или военных – он стал выпускником медицинского факультета Московского государственного университета, а затем служил врачом в 11-м Фанагорийском полку.

Галстуки московского врача И. В. Фомина, начало XX в., слева направо: галстук-бабочка, Западная Европа (?); галстук-бабочка, комбинированный с манишкой, Западная Европа (?); галстук форменный, для учащихся или служащих

Галстуки приказчика Василия Адрианова очень яркие, ведь среди представителей торговых служащих было много франтов и модников – еще современники эпохи вспоминали, что важным в сфере конкурентной торговли были реклама и обхождение с покупателем: «…Приказчики высшего класса щеголяли французскими словами, у прилавка слышалось: «Merci, madame», «Je vous prie», одеты они были по последней моде, прическа a la Capoule (по имени знаменитого французского артиста), с начесом на лоб, манеры «галантерейные» и т. д.»[58].

Галстуки приказчика В. Адрианова, начало XX в.

Галстуки предпринимателя Ивана Беликова представлены в сдержанных цветах, что не отменяет разнообразия узоров в виде горошка, цветочного орнамента, имитации муара, полосок и клеток, предпринимательство требовало серьезного подхода и множества деловых встреч, яркие пятна в костюме могли навредить результатам. Выбор Беликова положительно оценил бы теоретик и практик модернистской архитектуры Адольф Лоос, выведший формулу правильной одежды в одном из своих остроумных эссе о моде начала XX века: «Ваша одежда современна, если, находясь в культурном центре и случайно очутившись в высшем обществе, вы привлекаете к себе как можно меньше внимания»[59].

Галстуки-регаты с концами-лопастями московского предпринимателя И. А. Беликова, начало XX в.

Культура галстука как важного элемента костюма сменила свой вектор после Октябрьской революции 1917 года. Яркие и изысканные галстуки канули в Лету, превратившись в буржуазный и чуждый новому порядку элемент. При этом нельзя отрицать, что в РСФСР галстук продолжал быть неотъемлемой частью мужского гардероба, просто его вид и текстура значительно упростились, в моде остались галстуки-самовязы, с которых по сути и начиналось развитие этого элемента костюма в XIX веке.

Классические галстуки-регаты московского предпринимателя И. А. Беликова, начало XX в.

Галстук-самовяз, конец 1910-х гг.

Галстук-самовяз остается основным фасоном и в современном костюме. Статус галстука в советский период был нестабилен. Его то объявляли буржуазным пережитком, то молча принимали его существование, то требовали обязательного наличия в костюме. Одно можно сказать точно: он никуда не исчезал и по сей день существует в мужском гардеробе, не забывая при этом меняться от случая к случаю.

Представьте себе, что погружаете голову в Омут памяти[60] и начинаете спускаться сверху на чьи-то воспоминания о городе начала XX века. Приближаясь к земле, видите здания, широкие проспекты, узкие улочки, реки и озера, парки и множество головных уборов жителей города. Они передвигаются в разные стороны и создают видимость почти монохрома. По большей части черные и темно-синие мужские цилиндры, котелки, фуражки разбавлены цветными вкраплениями ярких дамских шляп. Последние всегда привлекали внимание своим разнообразием и вариативностью на живописных полотнах и старинных фотографиях. Мужские шляпы порой теряются рядом с этими монументальными конструкциями, украшенными цветами, перьями сказочных птиц, цветными бантами, вуалетками и многими другими элементами. Головной убор являлся «броским, порой рискованным автографом»[61]. При этом некоторые головные уборы не имели гендера, либо имели, но с небольшими различиями в фасонах. Так, например, соломенные шляпы-канотье были популярны летом как среди мужчин, так и среди дам, но тульи последних были чуть более высокими из-за прически. А среди цилиндров встречались шляпы невысокого фасона, являвшиеся частью дамского костюма-амазонки для езды верхом.

Кабинетный портрет дамы в цилиндре и костюме-амазонке, 1880-е – начало 1890-х гг., фотография А. Ф. Свейковского, Ярославль

Шляпы как элемент костюма или часть одежды существовали не везде и не всегда. У жителей тропических лесов Бразилии, папуасов Новой Гвинеи и индейцев акватории реки Амазонки в XIX веке при виде европейца в шляпе возникал закономерный вопрос о функциональности «дома для головы»[62], как они называли головные уборы по аналогии с существовавшими у них понятиями дома с крышей. Головные уборы в том виде, в котором они привычны нам, стали частью повседневной одежды с эпохи раннего Средневековья. До этого, в эпоху Античности, горожане специальных головных уборов не носили, в качестве покрытия головы использовали край плаща, шарфы, а в качестве украшения – венки. За пределами греческих полисов в дороге носили широкополые войлочные шляпы, в которых не принято было появляться в городе. По прошествии веков шляпа становится традиционным головным убором народов Западной и Центральной Европы, и каждый из них вносил в этот элемент костюма свой сакральный смысл: высокие как горы шляпы моравских валахов, широкие поля шляпы придумали испанцы для укрытия плеч, а павлиньим пером украсили шляпу жители Альп[63]. Все эти элементы постоянно модифицировались в городской культуре.

Стандарты повседневных головных уборов рубежа XIX–XX веков для Российской империи зародились в 1860-е годы. Тогда скучный ряд, состоявший в основном из цилиндров разных фасонов (черного для города и светлого для загородных прогулок), дополнили два типа: касторовые жесткие шляпы-котелки из Великобритании и шитые соломенные шляпы-канотье из Италии[64]. В 1870-е годы уже привычные цилиндры и котелки разбавлялись сезонными головными уборами: зимой это были меховые шапки, войлочные колпаки и картузы, а летом – канотье, панамы, мягкие фетровые шляпы. В 1880-е годы все большее распространение получала шляп а-котелок, более эргономичная в сравнении со шляпой-цилиндром, который по-прежнему был основным мужским головным убором. Русские традиционные головные уборы были представлены на лавках магазинов «русскими бархатными шапками с меховым околышем, а летом – так называемые дворянские фуражки»[65]. В конце XIX – начале XX века ассортимент мужских головных уборов не сильно изменился.

В Российской империи начала XX века бытовали четыре основных фасона шляп: цилиндр – торжественный и праздничный головной убор, котелок – элемент повседневного костюма, фуражка или картуз – головной убор с козырьком, и канотье – соломенная летняя шляпа для досуга.

Мужские шляпы-цилиндры конца XIX – начала XX в., верхний ряд: классическая шляпа-цилиндр из плюша с кожаным футляром для хранения, Западная Европа; шляпа-цилиндр «шапокляк», шляпный магазин и мастерская «Вандраг», Москва; летняя шляпа-цилиндр с деревянным футляром для хранения, Западная Европа, принадлежала, предположительно, петербуржцу, профессору П. Д. Войнаровскому; внизу: шляпа-цилиндр «шапокляк» в сложенном виде, Франция для торгового дома Н. Wauthier, Санкт-Петербург

Рядом с основными фасонами бытовали и другие, самые разнообразные, например панамы, по виду практически не отличавшиеся от современных. Панама (от исп. panama) – летняя широкополая шляпа, соломенная или матерчатая, происходит из Республики Панама в Центральной Америке. Именно оттуда напрямую импортировал настоящие панамы известный московский магазин шляп Георгия Котова, представляя в своем широком ассортименте даже модели, которым можно было придать любую форму и, кроме того, запросто сложить в несколько раз, как носовой платок, и положить в карман.

Мужские демисезонные головные уборы конца XIX – начала XX в., верхний ряд: шляпа-панама с деревянным футляром для хранения, магазин М. Е. Александрова, Москва; классическая шляпа-котелок с картонной упаковкой от московского торгового дома Г. Котова; шляпа-котелок нестандартной модели, Luck & Sons, Лондон, Великобритания, для магазина И. И. Ильина, Санкт-Петербург; внизу: соломенная шляпа-канотье, Западная Европа

Популярными панамы были в конце 1900-х – начале 1910-х годов, в период молодости поэта В. В. Маяковского, который в своей черной широкополой шляпе напоминал члена сицилианской мафии или анархиста-бомбометателя.

Если панамы являлись летними или демисезонными видами головных уборов, то исключительно зимними стали каракулевые шапки со стеганой шелковой подкладкой, носившиеся немного набекрень, и башлыки, ставшие прообразом современных съемных капюшонов. Каракулевую шапку так или иначе можно визуально представить, а что касается термина «башлык», то здесь необходимы пояснения. Башлык (от турец. baslyk, bas — голова) представлял собой головной убор в виде съемного капюшона с двумя длинными концами, которые можно было обматывать вокруг шеи[66], либо продеть концы под погоны, как это делали с уставными башлыками в армии, – башлык был введен в качестве форменного головного убора сначала для казачества в регулярной армии в 1860-х годах, а затем его носили вообще все военнослужащие, включая моряков.

Мужские демисезонные и зимние головные уборы конца XIX – начала XX в.: картуз, фуражная мастерская Ш. Б. Бумштейна, Санкт-Петербург; зимняя каракулевая шапка, шляпный магазин «И. Сандин и сын», Санкт-Петербург; башлык, Российская империя

Любительская фотография юноши в пальто и панаме, 1900-е гг.

В судьбе горожан шляпа могла быть не просто статусным предметом, а напрямую способствовать социализации человека, например, приехавшего на заработки в большой город из деревни. Прибывшему в город на заработки родственники дарили шляпу, чтобы помочь ему ассимилироваться, как это случилось с одной шляпой в коллекции.

Шляпа-панама в сложенном виде

На рубеже XIX–XX веков мужские шляпы из-за своего разнообразия и доступности перестают быть свидетельством положения человека в социальной иерархии и сообщать о его достатке. На мой взгляд, это коррелируется со статусом головного убора сегодня – он также доступен, красив и в большинстве случаев абсолютно не свидетельствует о материальном положении владельца.

Студийный парный портрет, юноша в шляпе из коллекции, 1910-е гг., Санкт-Петербург

Среди бытовавших на начало XX века головных уборов соломенная шляпа являлась самым древним и распространенным. Ее популярность связана не только с весьма эстетичным видом, но и с успешным выполнением утилитарной функции по защите лица от попадания прямых солнечных лучей. В Российскую империю соломенные шляпы попадали из Великобритании, где находился центр по их изготовлению – город Лутон региона Саут-Мидлендс. Город был известен по двум причинам. Первая – в городе выращивали пшеницу, а пути сообщения были развиты слабо, поставок тонкой итальянской соломки было недостаточно, что поспособствовало развитию локального производства. Вторая – в этой местности «почти не было жадных до земельной собственности представителей среднего и высшего класса, как не было и землевладельческой аристократии, а также отсутствовали ограничения на строительство»[67]. В середине 1870-х годов надомные мастерские Лутона оборудуются компактными машинами для сшивания плетеной соломки, что сказывается на росте популярности ремесла. Одной из самых популярных моделей стала соломенная шляпа-канотье, с плоскими полями, невысокой тульей, декорированной черной репсовой лентой. Фасон канотье был прост в изготовлении на машинном оборудовании, отсюда и рост объемов при наличии машин и станков.

С начала XVI века одним из основных материалов в шляпном производстве стал войлок (от тюрк, ojlyk) – плотный нетканый текстильный материал из валяной шерсти, хорошо дышащий и обладающий прекрасной теплопроводностью. Для выделки шляп использовали один из сортов войлока – фетр (от фр. feutre}, он изготавливался из пуха кроликов и коз. Самым узнаваемым головным убором XIX века была шляпа-цилиндр, впервые появившаяся во Франции не позднее 1790 года[68]. Изначально шляпа-цилиндр получила распространение как спортивный головной убор всадника, а держалась она на голове за счет подкосного ремня, пропускавшегося под косой мужской прически конца XVIII века. Позже, когда прическа с косой вышла из моды, подкосный ремень ушел в прошлое, оставив цилиндр в весьма неустойчивом положении на голове владельца. Одним из лучших и самых дорогих материалов для изготовления шляпного фетра считался нежный подшерсток бобра – на производство одной шляпы уходило до десяти бобровых шкур. Бобер (от лат. – castor), а если быть точнее, морской бобер «калан», дал имя этим дорогим шляпам – касторовые, а заодно и стал жертвой шляпного производства вплоть до того, что популяция животного сильно сократилась. Процесс свойлачивания бобровых шкур был крайне вредным и трудоемким. Шляпник взбивал ворсинки меха и свойлачивал из них фетр, затем «конус из мехового или шерстяного фетра многократно опускали в котел с кипящей водой, уриной, остатками спиртных напитков и серной кислотой и раскатывали, в результате чего он сжимался до размеров будущей шляпы и принимал форму колпака»[69]. Эту заготовку натягивали на болванку и придавали нужную форму с использованием высоких температур и влаги. Самой опасной для здоровья изготовителей шляп была сушка, когда происходило выделение паров ртути. В результате многие шляпники страдали от тремора, безумия и ранней смертности (образ «безумного шляпника»[70] вполне историчен), за что пострадавшие постоянно пытались судиться с работодателем. Несмотря на это, использование ртути было запрещено при производстве шляп лишь в 1912 году. Гуманизм в отношении работников шляпного производства шагал в ногу со временем, как и гуманизм в отношении животных, в данном случае бобров, взамен цилиндры также шились из шляпного плюша, он же являлся бархатом с длинным ворсом. Изготовленные из плюша шляпы-цилиндры стали более доступными на рынке в силу меньшей стоимости, в то время как визуально отличить их от дорогих касторовых было сложно.

В век индустриализации и развития транспорта цилиндр, в начале XIX века лишившийся подкосного ремня, стал слишком громоздким, обременительным, особенно для всадников, ветки проносящихся мимо деревьев так и норовили лишить владельца головного убора. На смену высокому цилиндру приходит эргономичная шляпа-котелок. Шляпа-котелок (от англ, bowler hat} — достаточно жесткий головной убор с куполообразной тульей, напоминавшей по форме перевернутый кухонный котел (котелок). Основная версия создания этой в будущем популярной модели связана с деятельностью лондонской шляпной компании Lack & Со[71] в середине XIX века. Представители компании получили заказ от Эдварда Кука, младшего сына первого графа Лестера, на партию жестких шляп из фетра. Для подбора материала компания обратилась к своим давним поставщикам, братьям Томасу и Уильяму Боулерам (Bowler brothers), чья фамилия дала название новому фасону.

Благодаря развитию промышленного производства и с появлением новых специализированных станков у изготовителей головных уборов появилась возможность подгонять шляпу-котелок точно по контурам головы, что в свою очередь позволяло надевать ее непосредственно на голову, а не на макушку, как цилиндр. Котелок становится популярнейшим головным убором среди мужского населения Российской империи, неприметным и в то же время весьма эстетичным.

Один из персонажей революционной кинотрилогии «Юность Максима» 1934 года, пьяница и дебошир-конторщик Платон Дымба сидит в бильярдной и поет песенку:

У обывателя может возникнуть недоумение от упоминания в песне 1934 года персонажа из советского мультфильма. На самом деле слова Дымбы отсылают нас прямо в эпоху Российской империи и сообщают о не совсем обычном головном уборе. Он не только напоминал смятую шляпу старухи Шапокляк, но и дал имя литературному персонажу мультфильма. Шляпа получила свое название благодаря звуку «клак», который раздается при распрямлении скрытого внутри механизма и взаимодействии с воздухом и шелковым материалом – отсюда дословный перевод с французского «chapeau claque» – шляпа-хлопок.

Складные шляпы-цилиндры получили особую популярность во второй половине XIX века после того, как конструкцию запатентовали и усовершенствовали братья Антуан и Габриэль Жибюс[72] в 1830-х годах. Монтаж внутри шляпы коленчатой конструкции с пружинами был вызван необходимостью, когда во время визитов на вечернее мероприятие у мужчины возникала проблема с размещением привычной шляпы-цилиндра. Обычно ее снимали с головы и клали рядом, однако не всегда для этого было свободное и чистое место, в результате чего идея со складным головным убором, который можно нести под мышкой, прижилась.

Портрет мужчины в шляпе-котелке, 1900-е гг.

В Европе обилием сохранившихся цилиндров-шапокляк мало кого можно удивить, ведь они продолжали бытовать в мужском вечернем гардеробе вплоть до 1930-х годов, тогда как в Российской империи после революции подобные шляпные изыски рассматривались многими в обществе исключительно негативно. Постепенно эти головные уборы оседали на коммунальных антресолях и чердаках, конструкции ржавели, а шелк истлевал.

Свадебный портрет, у мужчины в левой руке шляпа-цилиндр «шапокляк» в сложенном виде, конец 1880-х – первая половина 1890-х гг., Москва

Не так давно в моих руках оказался такой цилиндр-шапокляк русского изготовления, обнаруженный местными антикварами в Нижегородской области. Его состояние позволило мгновенно принять решение о необходимой реставрации, тем более что это позволило в будущем взглянуть изнутри на всю эту загадочную конструкцию. Вскрытие показало, что восстановление будет возможно лишь руками целой команды специалистов: реставратора-координатора, выполняющего демонтаж и монтаж тканевых и металлических элементов и заинтересованного в изучении самой конструкции, реставратора текстиля, имеющего опыт работы с истлевшим шелковым полотном, и реставратора по металлу, ответственного за восстановление металлической конструкции. Самой трудной задачей стал поиск аналога, проходившего уже реставрационные мероприятия, такого же старинного складного цилиндра. По его образцу необходимо было реконструировать пружины, утраченные в моем образце. Такой объект был найден, реставратор работал над ним более 10 лет назад, лишь чудом сохранив небольшой фотоотчет. Конструкцию восстановили, но былой подвижности, к сожалению, она лишилась навсегда.

Металлическая складная конструкция внутри тульи шляпы-цилиндра «шапокляк»

После революции хорошо одетые мужчины рассматривались как «буржуазная сволочь», а многие элементы городского костюма вынуждены были исчезнуть из обихода[73]. Идеологические воззрения большинства, честные или лишь видимые, играли большую роль, но полностью срезать под корень привычки человека было невозможно. Современники вспоминали о праздновании москвичами Пасхи в 1920-м году: «На Пасхе можно было видеть нарядных людей. Некоторые даже воздели на себя „котелки"»[74]. Или взять, к примеру, территории государств, сильно тяготевших вплоть до революционных событий к течениям западной моды из-за близости границ.

Парный портрет, мужчина держит в руке соломенную шляпу-канотье, июль 1923 г., Бахмут, Донецкая губерния, УССР

Единственным головным убором, который сохранил свои устойчивые позиции, стала фуражка (фран. fourrage) – мужской головной убор с козырьком.

Фуражка носилась почти всеми чинами армии, а позже совершила экспансию в ряды гражданского населения. Форма, цвет полотна и отделка фуражки строго прописывались в регламентирующих указах как для военных, так и для гражданских чиновников[75]. Вне униформы фуражка была известна как кар – туз. Зимой фуражка обязательно комбинировалась с уже упомянутым башлыком.

Студийный портрет мужчины в картузе и детей в кепи, начало XX в.

В период новой экономической политики возродилась мода на мужскую одежду европейского покроя, когда в обиход нэпмана вернулись «фраки старого образца, визитки, смокинги, коверкотовые костюмы, цилиндры, шляпы «борсалино»[76] и т. д.». В 1920-е годы, как в Москве, так и в Петрограде-Ленинграде продолжали работать портные, начинавшие еще до революции. Окончательное уничтожение имперских фасонов, в том числе красивых шляп, в городском костюме мужчины произошло в 1930-е годы после опустившегося железного занавеса.

Усы, борода, прическа – все три элемента испокон веков играли очень важную роль в облике мужчины, дополняя костюм.

С тех же незапамятных времен парикмахерская или, как ее еще называли, цирюльня, была общественным местом, где мужчины общались, делились новостями, неким мужским клубом. В Российской империи мода на прическу и бороду менялась буквально каждое десятилетие, отследить определенные веяния весьма сложно: в 1850-е годы «бороды стригли по моде остроконечными эспаньолками, но носили и более окладистые русские бороды»[77], а модной прической считались длинные волосы с пробором на разные манеры, в 1870-е годы мужчины продолжали носить усы и бороды различных форм, а среди причесок были популярны подвитые волнистые волосы. К началу XX века существовало огромное разнообразие причесок и форм усов с бородой, каждый решал сам для себя. На старинных фотографиях начала века многие мужчины брились начисто, сосредотачивая свое внимание только на прическе, некоторые брили бороду и оставляли пышные усы, завивая их колечками вверх.

На рубеже XIX–XX веков индустрия готового платья давала каждому мужчине возможность прилично одеться, а развитие техники и гигиены обеспечивало ему аккуратный волосяной покров на лице и голове. Если для создания модной или просто приличной прически все же необходимо было посетить парикмахера (цирюльника), то побриться теперь можно было и дома с помощью бритвенного станка.

Такой станок т-образной формы со сменным лезвием двусторонней заточки был изобретен в 1901 году К. К. Жилеттом, а к 1904 году компания создателя продала 90 000 станков[78]. Указанная цифра не может свидетельствовать о каком-то необыкновенном взрыве популярности, для распространения по всему миру цифры маловаты, но здесь необходимо помнить об особенностях авторских прав на патентное изобретение, а также существование аналогичных конструкций других изобретателей. Для рынка Российской империи примером таких конструкций в начале XX века стала «Самобрейка» – безопасный бритвенный станок с вогнуто-шлифованным лезвием из магнитной стали. Главным отличием этого образца от разработки Жилетта было лезвие, у последнего оно сменное, рассчитанное на несколько десятков раз применения, а у «Самобрейки» оно было одно и дополнялось устройством для самостоятельной заточки и инструкцией для безопасного применения. Инструкция, кстати, содержала указание о необходимости осуществлять бритье сверху вниз, что советуют делать и при посещении сегодняшних барбершопов[79].

Инструменты для домашнего бритья начала XX в., слева направо: опасная шведская бритва в футляре от московского Товарищества П. И. Махина и Кº, принадлежала московскому врачу И. В. Фомину; безопасный бритвенный станок «Самобрейка», Германия для Российской империи, происходит из семьи нижегородских купцов Рязановых; помазок (кисть) для бритья; ремень для правки опасных бритв торговой марки Ideal, США для Российской империи

Невысокая популярность станков была связана с тем, что не все квартиры имели доступ к горячей воде в нужный момент. Кроме того, посещение цирюльника для городского мужчины рубежа XIX–XX веков было важным мероприятием, традицией, наравне с посещением бани. В дореволюционной России существовало несколько типов мужских парикмахерских. Дорогие заведения, где «кресла напоминали зубоврачебные, на чугунных тумбах, с механизмом для подъема… мастер считал своим долгом занимать клиента городскими сплетнями, при работе он пританцовывал, жонглировал инструментом, оттопыривал мизинец, манерничал»[80], благодаря такой обстановке стали местами досуга для многих горожан, они же стали прообразами современных барбершопов. Заведения попроще были совсем небольшими, с обычными стульями и с более простым сервисом, либо его отсутствием. Состоятельные клиенты не посещали городские парикмахерские, к ним мастер приходил на дом.

Казалось бы, в весьма сложную послереволюционную эпоху перемен у жителей было множество других проблем, помимо стрижки усов и бритья бороды, например, починка последнего приличного пальто с недавно образовавшейся дыркой на рукаве. Традиция и сам процесс посещения брадобрея расположились если не выше, то, как минимум, на аналогичном уровне, это было своего рода способом скрасить серые будни революционной эпохи. Кроме того, никто не рисковал брить себя опасной бритвой при отсутствии безопасных станков, поэтому профессия цирюльника по-прежнему была необходима, а сами заведения сохраняли популярность. В 1914 году москвич Никита Окунев в своем дневнике писал о новостях с фронта, политике, ситуации на бирже и очень мало о таких мелочах, как визит к цирюльнику, тогда как в 1918 году он подробно рассказывает, что посетил баню и воспользовался услугами мыльщика, брадобрея и ногтестригалы за 17 рублей 80 копеек вместо 3 рублей в предреволюционный период[81], не говоря уж о ценах в самых маленьких заведениях, в которых самая низкая цена колебалась от 5 до 10 копеек в начале XX века[82]. Посещение отдельно парикмахерской в 1918 году обошлось ему в 20 рублей[83], в июне 1919 года визит к парикмахеру стоил 28 рублей[84], а в июле уже 58 рублей[85], цены повышались, как и на другие товары и услуги, и были далеко не предельными. Редкие походы в баню и парикмахерскую заслуживали в дневнике отдельного абзаца, что говорит нам о важности этих событий в жизни москвича. Несмотря на дороговизну, сокращение количества этих заведений и их национализацию, очереди туда были постоянны и насчитывали десятки людей. Все объяснялось, как минимум, проблемами с подачей воды в квартирах, а как максимум – привычкой из прошлой эпохи, которой многие до сих пор жили.

Несмотря на существование различных новомодных бритвенных станков, какими бы их распрекрасными ни рекламировали, в парикмахерских по сей день ценится работа мастера, осуществляющего влажное бритье опасной бритвой. Инструмент остается неизменным, а рядом с ним всегда соседствует ремень для заточки.

Помимо инструментов для бритья, как самостоятельного, так и руками мастера, в обиходе мужчины рубежа XIX–XX веков существовали и другие аксессуары. Одним из таких обладал коммерсант Курт Драйер и после поедания вкусных булочек с утра он не преминул им воспользоваться: «Он крепко вытер губы, стряхнул крошки с колен и прошел к себе в номер. Перед зеркалом он остановился, вынул серебряную щеточку, провел ею вправо и влево по усам»[86]. Конечно, в Германии 1920-х годов подобных щеточек для усов было пруд пруди, как и других буржуазных джентльменских элементов, советский товарищ должен был обойтись без подобных излишков. Поэтому в произведении В. В. Набокова это предмет из его юности, о которой он неоднократно вспоминает в своих произведения после отъезда в 1919 году, ведь обратно он уже никогда не вернется. Такие щеточки использовались в дореволюционной России как для создания формы усов, так и для чистки, например, от крошек после еды. Нередко они привозились из поездок в качестве сувенира из путешествий. Например, с 1870-х годов в моде были различные элементы традиционного костюма Кавказа, что связано с его покорением в 1864 году после длительной войны. Туристы привозили оттуда бурки и черкески, оружие, различные аксессуары. Особенно популярными были изделия из серебра, декорированного чернью.

Щеточка для усов, серебро 84 пробы, декор чернью в стиле «кубачи», принадлежала петербургскому юристу И. С. Груденко

Таким исполнением славилось старинное село Кубачи в Дагестане, а техника украшения получила созвучное наименование. Среди привозимых мелочей были запонки и щеточки для усов из серебра 84 пробы с надписью «Кавказъ», украшенные в стиле «кубачи».

Современный складной зонт-трость является созданием эпохи готового платья, то есть сравнительно недавним изобретением, хотя тяжеловесные складные конструкции зонтов существовали и ранее. В XIX веке зонт являлся дамским аксессуаром, а его главной задачей было спасти владелицу от загара, в моде была бледность кожи. Моделей существовало целое множество, одни назывались «маркизами», подбирались в тон платья и были оснащены складными ручками, другие – «антуками» (фр. en tout cas — на всякий случай) и обычно использовались при пасмурной погоде на дачном досуге, кроме того, существовали еще «парасоли» (фр. parasol — против солнца) и «умбрелки» (англ. umbrella — зонт). Всех их объединял эффектный внешний вид, края украшались полосками кружева, верх и низ различались контрастными цветами, а ручки представляли собой произведения искусства, их изготавливали из драгоценной древесины, слоновой кости, панциря черепахи, рога, коралла, затем декорировали резьбой[87]. Модели с обычной рукояткой, не складной, уже тогда использовались в качестве трости, для чего верхушку обкладывали металлом.

Центром производства зонтов с середины XIX века считалась Европа, а во второй половине XIX века в немецком Золингене была основана еще одна небольшая фирма, ее создателями стали предприниматели Август Кортенбах (August Kortenbach) и Карл Раух (Carl Rauh). На первых этапах деятельности главной идеологией компании было не количество изделий, а их качество – исследования и различные разработки. В 1874 году в компанию приходит Карл Пипер (Karl Pieper), бывший мастер сталелитейного завода Круппа, что означало будущее методическое обновление предприятия. Одним из важных нововведений стало использование сплошных заклепок в креплениях металлических элементов зонтов, для чего был создан отдельный станок.

История современного зонта началась в 1897 году с регистрации патента № 100186 на складную конструкцию, оснащенную металлическими гибкими элементами, которые позволяли изделию не ломаться, а гнуться при сильном сопротивлении ветру.

Одной из флагманских торговых марок предприятия стал Kobold, названный в честь древнего огненного духа пещер, защищавших шахтеров от опасности. Эта торговая марка была официально зарегистрирована только в 1937 году, а до того момента предприятие выпускало зонты под самыми разными наименованиями. Так, например, в Российскую империю рубежа XIX–XX веков поставляли зонты торговой марки «Chic».

Городской повседневный зонт, модель Chic, начало XX в., предприятие Kortenbach & Rauh, Золинген, Германия

Стоит отметить, что в большинстве наименований той эпохи маркетологи обязательно зашифровывали какие-нибудь символы или послания для клиентов. Так стало и с наименованием «шик», который значил немного больше, чем может показаться на первый взгляд.

Термин «шик» появился во Франции конца XVIII века и объединил понятия «модный» и «элегантный». К концу XIX века у термина появились более широкие трактовки: сначала – артистизм личности, индивидуальность и хороший вкус, ас 1914 года еще и «юная бесхитростная грация, гармоничная простота, очарование»[88]. Со второй четверти XX века термин связывали с именем Шанель, бутик которой в одном из французских рассказов посещает жительница американского захолустья и превращается в стильную женщину. Тем временем, пока будущая икона стиля Габриэль Бонер Шанель, она же Коко Шанель, еще находилась в начале своего пути, на прилавках мелочных лавок Российской империи в большом количестве появляются повседневные черные, а иногда и светлые зонты от компании Kortenbach & Rauh, в том числе торговой марки Chic, являвшиеся прямыми предшественниками сегодняшних складных зонтов-тростей. Клейма, означавшие связь с немецким предприятием, наносились на углубление спиц светлой эмалью, а штампы – на «розетку» полотна под куполом.

К началу XX века мужские зонты стали популярным городским аксессуаром, обычно они изготавливались из хлопчатобумажного полотна либо шелка, обязательно черного цвета. Рукоятки делались изогнутыми и чаще всего деревянными, причем для контрастности старались сохранить текстуру древесины, не закрашивая ее. Некоторые более дешевые модели создавались с рукоятками из металла, обычно никелированного.

Посетителей нынешнего Центрального универмага Москвы (далее – ЦУМ) можно легко узнать по контрастной черно-рыжей упаковке приобретенных товаров. Часть москвичей наверняка помнит «отца» ЦУМа – Государственный универмаг Москвы. И лишь единицы знают о «дедушке» ЦУМа – универсальном магазине «Мюр и Мерилиз», основанном не для того, чтобы продавать предметы роскоши единицам, как сейчас происходит с футболками от Gucci и кроссовками от Balenciaga, а для того, чтобы сделать предметы роскоши доступными всем.

Одной из основных черт индустриализации для рынка одежды является демократизация предметов роскоши, к которой относятся не только красивая мебель, живопись, но и качественные предметы гардероба – хорошая одежда и обувь становятся доступными широким слоям городского населения. Для обывателя на витринах и в прейскурантах появляется название «готовое платье».

Рекламная открытка магазина готового платья «Метрополь», начало XX в. (после 1904 г.)

Ряд магазинов использовал еще и название «конфекцион». Термин «конфекцион» (от нем. konfection) означал «готовое платье» – товар массового производства. Название «конфекцион» начало распространяться в женском гардеробе в 1870-е годы, а немного позже использовалось для обозначения преимущественно модного готового мужского и женского нижнего белья и некоторых других предметов одежды, пошитых не на заказ. Оба термина просуществовали вплоть до революции, а после стали называться «товарами широкого потребления», или кратко – «ширпотреб». В довоенный период этот термин не имел настолько негативной коннотации, как сейчас, вплоть до того, что существовала целая фабрика «Ширпотреб».

В третьей четверти XIX века российским предпринимателям было тяжело конкурировать с европейским рынком готового платья, который быстро приручил русского обывателя – иностранные имена, торговые марки и продукты ценились выше. С 1882 года государство начало проводить политику протекционизма, результатом которой стало быстрое развитие русского рынка готового платья и уменьшение импорта.

Иностранные предприниматели-капиталисты активно работали в середине XIX века над поиском рынков сбыта своей продукции и приняли решение создавать готовые предметы одежды и обуви прямо на территории Российской империи, в обход протекционистского тарифа 1882 года путем прямого внедрения на русский рынок. Особый успех можно отметить в деятельности обувных монополистов «Скороход» и «Треугольник». Среди тех, кто также торговал готовой обувью, но еще больше одеждой, аксессуарами, предметами для дома и быта, – «Мюр иМерилиз» и «Мандль». Ярким примером разнообразия ассортимента первого являются воспоминания о А. П. Чехове, который посещал универмаг, «чтобы покупать шляпы и писчую бумагу, заказывать мебель для своего нового дома в Ялте и даже назвал двух своих собак в честь владельцев универмага»[89] скобках (речь идет об универмаге «Мюр и Мерилиз»). Иными словами, другие магазины ему были и не нужны, все можно было приобрести по одному адресу.

Компания «М. и И. Мандль» стала одной из первых отправивших в Россию своих представителей для создания империи готового платья в обход протекционистской политики России, о которой уже говорилось выше. Руководители компании произвели революцию в швейной сфере, первыми создав сеть наемных работников, соединяющую город и деревню. Система была следующей. После освобождения крестьян в 1861 году они по-прежнему находились в тяжелом положении, и главе семейства требовалась подработка, помимо ухода за земельным наделом. Компания создала цеха и конторы, в которых крестьяне получали заказы, а выполняли их уже дома. Результат был весьма впечатляющим – к 1911 году более 4000 крестьян Московской и Рязанской губерний были заняты в производстве готового платья для компании «М. и И. Мандль»[90]. К началу XX века фирма стала самым крупным работодателем в швейной промышленности, и на ее примере можно отчетливо проследить эволюцию сегмента готового платья. Фирма располагала в своем составе 12-ю отделениями пошива одежды (270 подмастерьев и работниц), 600-ми субподрядчиками со своими работниками и 20 тысячами надомников в московской и рязанской губерниях[91] – цифры масштабные.

Система, созданная «М. и И. Мандль», стала примером для десятков других компаний готового платья, некоторые из них пошли дальше, кратно расширив ассортимент. К 1888 году в московском универсальном магазине «Мюр и Мерилиз», который изначально предлагал покупателям сегмент дамских головных уборов и аксессуаров, открылся еще и магазин по продаже ковров, клеенок, ламп, товаров для дома и хозяйственных принадлежностей – ассортимент на все случаи жизни можно оценить по фирменным объемным прейскурантам и почтовым каталогам универмага, а по оценкам исследователей одна публикация могла достичь тысяч потенциальных клиентов из Петербурга, Самары, Уфы и множества других городов[92]. История «Мюра», как сокращенно называли магазин москвичи, началась задолго до эпохи готового платья.

История универмага зашифрована в самом его названии и связана с двумя шотландскими предпринимателями, Арчибальдом Мерилизом (1797–1877) и Эндрю Мюром (1817–1899).

Первый прибыл на территорию Российской империи в 1822 году и основал свое дело в 1843-м. В 1852 году к нему присоединился его шурин Эндрю Мюр, принявший руководство фирмой «Мюр и Мерилиз» в 1857-м, а в 1874 году бразды управления принял его приемный сын Уолтер Филипп. Розничная торговля в том виде, в котором она привычна нам на сегодняшний день, была заложена в 1885 году появлением рядом с оптовым отделом магазина дамских шляп и галантереи. Главное здание универмага разрушил пожар 1900 года, и в 1906–1907 годах по проекту архитектора Р. И. Клейна было возведено новое. После революционных событий для универмага настали темные времена, сначала в 1918 году магазин был разграблен, затем конфискован в пользу Московского городского комитета по продовольствию и транспорту, а управление, после отстранения совета директоров, было передано вновь избранному Комитету рабочего контроля[93].

Передник, начало XX в., универсальный магазин «Мюр и Мерилиз», Москва

Расширяющийся сегмент готовой одежды произвел революцию в моде, но вместе с тем, по оценкам исследователей, разрушил ремесленную структуру портновского ремесла, не без помощи еще двух важных элементов – единой системы размеров и лекал, а также швейных машинок[94]. С одной стороны, ушла в прошлое стандартная форма портновского ремесла, с другой – капиталистический строй дал возможность многим носить приличный городской костюм. Безусловно, бывшим портным, создававшим одежду исключительно на заказ под конкретного человека, пришлось искать новые форматы деятельности. Некоторые переключились на пошив исключительно готового платья, другие совместили свой прошлый опыт с новой системой, и в одном заведении можно было как пошить на заказ, так и приобрести готовый костюм.

Мастерская по пошиву мужского костюма, начало XX в.

При этом продолжали существовать заведения по пошиву исключительно на заказ для состоятельных клиентов, которые больше походили на салоны, нежели на простые магазины, в них имелись отдельные помещения для приема заказов, цех раскроя и сметки и прочие.

Магазин пошива мужского платья, цех раскроя и сметки, начало XX в., Санкт-Петербург

Магазин пошива мужского платья, зал приема заказов, начало XX в., Санкт-Петербург

Новая портновская система поддерживалась с нескольких сторон: искусство шитья включают в школьную программу, для взрослых людей издаются самоучители по кройке и шитью, создается единая размерная сетка и, наконец, доступным становится главный инструмент пошива готового платья – швейная машинка «Зингер».

Наверняка каждый второй турист и абсолютно все петербуржцы посещали хотя бы раз дом № 28 по Невскому проспекту, или, как его еще называют местные, Дом Зингера, он же сейчас Санкт-Петербургский Дом книги. Именно здесь расположилась главная российская контора Мануфактурной компании Зингера, здание для которой было спроектировано и построено Павлом Сюзором в 1902–1904 годах. Оно стало одним из первых «офисных», а компания, расположившаяся в нем, наравне с такими монополистами, как «Мюр и Мерилиз», «Мандль», «Скороход», «Треугольник», знаменовала «возрастающее значение иностранных капиталовложений в российскую экономику»[95]. Первая домашняя швейная машинка была сконструирована Исааком М. Зингером в 1851 году, а чуть более 10 лет спустя его бостонская фирма «Зингер» начала их серийный выпуск, что «облегчило процесс шитья особенно длинных швов в женских юбках, которые до последнего времени сшивались исключительно вручную[96]. Важным принципом функционирования компании «Зингер» стал подход к торговле станками, в котором исключались посредники и при котором продажа оборудования осуществлялась только в фирменных магазинах напрямую клиенту в любых количествах в зависимости от запроса: частному лицу, мелкому ремесленнику, владельцу предприятия. Благодаря ряду условий, правильным рекламе и подходу качественная швейная машинка стала доступной любому человеку.

Одним из важных маркетинговых ходов компании стала популяризация шитья. Это выражалось и доступностью машинок, и образом русской женщины в кокошнике на эмблеме компании, и другими мелочами, из которых складывалось целое – швеи с машинками от компании Зингер «должны были быть отделены от производственных цехов, против которых боролись реформаторы, и от тяжкого домашнего труда»[97]. Компания пропагандировала свои идеи через популярные периодические издания, называя швейную машинку буквально художественным объектом для украшения интерьера. Конечно, обычная машинка на стандартном станке выглядела как инструмент. Однако компания потрудилась исправить это и стала выпускать дамские дроп-кабинеты.

Этот формат идеально подходил для работ модисток и просто любительниц шить дома и внешне выглядел как красивая деревянная консоль с резными элементами без всякого намека на швейную машинку. При необходимости начала швейных работ владелица несколькими движениями превращала предмет мебели в рабочий станок: сначала откидывалась крышка, затем на специальном механизме из недр поднималась швейная машинка, дверцы с резными элементами распахивались и обеспечивали доступ к педалям.

Дамский дроп-кабинет от компании «Зингер», конец 1910-х гг.

Помимо универсальных магазинов, существовали и другие формы крытых помещений, под одной крышей в которых размещались торговые заведения с разным ассортиментом. Одним из таких стал петербургский «Пассаж», крытая галерея, построенная в 1848 году на Невском проспекте напротив Гостиного двора. Здесь модные магазины соседствовали с парфюмерными лавками и ресторанами, примерно так же, как и в современных торговых центрах вроде «Галереи» на Лиговском. В 1900 году «Пассаж» был реконструирован после пожара: проведена его техническая модернизация, установлен лифт, построена электростанция для освещения и обогрева и многое другое. В советское время галерея была национализирована, а в 2013 году произошла реновация, одной из интересных особенностей которой стало размещение вывесок магазинов на местах их исторического расположения в начале XX века. Примерно в середине 1-го этажа «Пассажа» в начале XX века размещался магазин шляп Генриха Вотье, о чем в те времена свидетельствовала вывеска «Н. WAUTHIER & CO», а сейчас об этом сообщает немного более скромная табличка «Г. ВОТЬЕ».

Современное помещение бывшего магазина шляп Генриха Вотье на первом этаже в «Пассаже» (Невский пр-кт, д. 48)

Само заведение имело богатую историю, связанную с несколькими поколениями французских и бельгийских семей Бажо и Вотье, обосновавшихся в Санкт-Петербурге в третьей четверти XIX века. Будущий купец 2-й гильдии Генрих Рудольфович (Юльевич) Вотье родился в 1877 году[98]. В 22 года он берет свидетельство на право промысла и начинает осуществлять торговлю головными уборами. Как и многие представители купечества, в начале XX века он был замечен в благотворительной деятельности, занимая должность казначея Подобедовского общества благоустройства.

Заведение Генриха Вотье было одним из самых известных в сегменте и давало возможность петербуржцам приобрести самые модные головные уборы. Для мужчин здесь был представлен прекрасный ряд цилиндров, котелков и даже складных шляп-цилиндров «шапокляк». Из тех экземпляров, что присутствуют в коллекции, можно сделать вывод, что в начале XX века основным родом деятельности торгового дома Вотье была торговля готовыми головными уборами, которые они заказывали в Париже и Лондоне, импортировали в Петербург, здесь декорировали шляпы шелковыми подкладками со своими собственными красивыми штампами и в таком виде продавали.

Для многих предпринимателей «пассаж» стал некой торговой маркой и элементом рекламы, которым называли не только крупные галереи по типу «Пассажа» на Невском проспекте. Так, например, «торговым пассажем» стал торговый дом купца 2-й гильдии Василия Федоровича Спехина в доме 43 по улице Садовой. Изначально В. Ф. Спехин был владельцем фабрики белья, затем одним из немногих стал изготавливать зонтики, а потом в ассортимент его «пассажа» добавились обувь и другие блага.

Подростковая рубашка с вышивкой от фабрики белья В. Ф. Спехина, начало XX в., Санкт-Петербург

Система торговли готовым платьем по-прежнему требовала ряда маркетинговых приемов, в том числе новых. Из старых и привычных можно выделить модные журналы и прейскуранты. Реклама модной одежды в графике и периодических изданиях представляет собой отдельный и весьма старый сегмент рыночных отношений. Когда модных журналов еще не существовало, моду рекламировали непривычным для нас способом. Со второй половины XVII века из Франции, являвшейся центром европейской моды, «ежемесячно посылались в ряд европейских стран (Англию, Германию, Италию, Россию) по две восковые куклы, одетые по последней моде, – «Большая Пандора», рекламирующая придворные платья, и «Маленькая Пандора», рекламирующая «неглиже»[99]. Первый журнал мод Mercure Galante был основан в 1672 году, а кроме того, популярностью пользовались гравюры с изображением модных нарядов[100]. Модные гравюры продолжали существовать вплоть до рубежа XIX–XX веков.

Эпоха готового платья включала в себя и невероятное распространение модных журналов, в основном женских. Одним из первых модных журналов стал журнал «Гирланда: журнал словесности, музыки, мод и театров», издававшийся с 1830 года М. А. Бестужевым-Рюминым[101]. Стандарты русского модного журнала были заложены несколько позже, к 1870 году: женские журналы издают женщины для женщин, там публикуются детальные описания светских событий и модных платьев, там же отслеживаются новости русской моды. Журналы мужской моды были редким явлением, в основном к ним относились специализированные издания для портных, без новостей, рассказов и других развлекательных элементов, характерных для дамских изданий. Первым таким изданием стал «Русский ремесленник (1862–1867), затем «Мужские моды» (1874–1884), а вслед за ними «Мужские парижские гардеробы» (с 1878 года), и «Новейшие моды мужских платьев» (с 1891 года)[102]. Весьма популярным в эпоху мужской моды Серебряного века считался журнал «Денди».

Руководство для самообучения и самостоятельной кройки, составленное портным Карлом Беррисом

Важным элементом рынка были красивые витрины магазинов, в них обязательно размещали манекены с образцами и старались по максимуму представить ассортимент, чтобы покупатель был уверен: именно здесь он найдет все необходимое.

Из новых приемов можно выделить появление торговых бирок и упаковки. Эти особенности индустрии готового платья привычны и нам. Стандартные «фабричные» бирки обычно нашивались на подкладку ворота или спинки, а в их содержание входили имя владельца магазина, его адрес, торговая марка, в особых случаях изображение медалей, полученных за участие и победы в промышленных выставках.

Витрина магазина белья Я. Г. Якобсона, Гостиный двор, Санкт-Петербург, начало XX в.

Бирка мастерской и магазина готового платья Ф. Д. Соловьева на подкладке мужской накидки с капюшоном

Обычно они делались контрастными, вышивались или выполнялись штампом по ткани (конгревное тиснение). Распространение магазинов готового платья, по всей видимости, подтолкнуло продавцов дополнять выставленные в залах изделия еще и бумажными бирками.

Бумажные коммерческие бирки магазинов готового платья С. А. Назарова (Симбирск), И. Л. Искварина (Самара), И. Ф. Нейштадт и Кº (Москва), П. М. Татарского (Москва), Товарищества готового платья (Симбирск), начало XX в.

Содержание бирок обычно включало в себя наименование магазина или торгового дома, номер и наименование изделия, размер, стоимость, а иногда дополнялось какими-либо рукописными примечаниями. Бирки выполнялись на прямоугольном картонном фрагменте размером 5x7 см с металлическими пистонами для развески и были очень похожи на современные, разве что не были такими яркими и контрастными и не включали в себя замысловатые логотипы и рекомендации по уходу за изделием. Еще одним приемом маркетинга стала упаковка, которая сейчас получила бы префикс «эко» и название «крафтовой». Конечно, упаковывать в бумажные пакеты тяжелые пальто не имело смысла, а вот в случае с нижним бельем это добавляло эстетики. Мужские дневные рубашки и дамские панталоны прекрасно помещались в прямоугольные конверты – на них, как и сейчас, располагалась реклама продавца, например о богатом выборе конфекциона.

Конверт для упаковки белья, 1913–1917 гг., магазин мужского и дамского белья Н. Б. Розенберга, Санкт-Петербург

Во время Первой мировой войны начала меняться мода, затем произошло разрушение монархии и был создан социалистический строй. Война требовала массового производства обмундирования, что, безусловно, повлияло и на саму систему готового платья, стандартизацию одежды. Именно в этот период предметом массового пошива стало нижнее белье, хотя до этого являлось больше частью интимного мира, шилось внутри семьи или в белошвейных мастерских. Империя готового платья никуда не исчезла, она лишь притормозила свое развитие из-за дефицита одежды и тканей и упростила ассортимент, он еще долго не вернется на тот уровень, что был на рубеже веков. К концу 1920-х годов национализированные фабрики одна за другой начали включаться в процесс создания одежды для каждого советского мужчины, женщины, ребенка. После Второй мировой войны на советский рынок хлынули китайские изделия, которые в первые несколько десятилетий чрезвычайно ценились, от меховых шуб до рубашек торговой марки «Дружба». К началу XXI века российский рынок готовой одежды, пройдя советский путь от ширпортреба до масс-маркета, снова начал меняться. Поводом к этому стали боевые действия на территории Украины, активная фаза которых началась в 2022 году. Санкции, обрушившиеся на Россию, изгнали многочисленные иностранные бренды, помещения вторговых галереях опустели. Частично бренды вернулись, сменив названия и логотипы, но того обилия ассортимента, который был до 2022 года, мы уже не видим. Население, оставшись без привычных пиджаков и брюк от Zara и водолазок от Uniqlo, стало искать пути пополнения своего гардероба и нашло их в лице местных российских брендов, которые начали возрождаться и набирать обороты, освободившись от непреодолимой конкуренции иностранных гигантов. Перечислять все российские бренды не имеет смысла, их очень много, кто-то предпочитает создавать дизайн одежды в России и шить ее в Китае, а кто-то полностью создает отечественный продукт. Часть населения обратилась к секонд-хендам и магазинам селективного винтажа, чтобы не отказываться от привычных торговых марок и брендов.

Однажды осенью я следовал по своему привычному маршруту домой в одном из спальных районов Петербурга. Кажется, что встречные прохожие бросали на меня странные взгляды. Не то чтобы я сильно мог шокировать их в сравнении с местными обитателями автобусных остановок и забегаловок, но на моем лице точно играла глуповатая улыбка. В руках я держал пакет из продуктового магазина, в котором лежали две пары практически неношеных дамских ботинок дореволюционного периода от предприятия «Скороход».

Незадолго до этого я получил письмо от жителя Петербурга о том, что у него вот уже 20 лет на дачных антресолях лежат замечательные «скороходы». Прикрепленные снимки развеяли мои сомнения, так как обозначение торговой марки фигурировало на подошве по всем правилам дореволюционной орфографии, с «ять» на конце, хотя я множество раз сталкивался с заблуждением о невероятно «старинных скороходах» советского периода.

Ботинки оказались практически не ношенными и в сравнении с нынешней массовой продукцией напоминали обувь, пошитую на заказ, с кожей в потрясающем состоянии, без трещин и почти без деформаций.

Обувь – один из важнейших элементов в гардеробе обитателя городских джунглей. В крепостной России обитатели русской деревни обеспечивали себя обувью сами, через местных ремесленников. Среди горожан же существовали две категории покупателей обуви: рабочий человек приобретал обувь на базарах и ярмарках, в том числе привезенную ремесленниками из деревни на продажу, а зажиточный человек шил обувь под заказ у городского ремесленника.

К концу XIX века обувная сфера, как и в целом сегмент одежды, была затронута процессом демократизации моды, являвшемся следствием роста мирового фабричного производства и ряда других факторов. Недоступная ранее более-менее качественная и удобная обувь стала доступной не только представителям привилегированных классов. В значительной степени в этом была заслуга активного развития массового обувного производства в США в середине – третьей четверти XIX века[103]. В этом процессе важную роль играли обувные станки, появление которых позволяло осуществить переход от мелкого ручного производства к механическому обувному предприятию.

Обувные изделия предприятий «Скороход» и «Треугольник» конца XIX – начала XX в., слева направо: дамские ботинки на шнуровке, галоши, ботики мужские

История двух крупнейших предприятий по производству доступной обуви, «Скороход» и «Треугольник», образованных во второй половине XIX века, связаны с семьей немецких капиталистов Кирштейнов. Основатель этого дела, франкфуртский подданный Генрих (Андрей Егорович) Кирштейн, прибыл в Санкт-Петербург в 1825 году[104]. Чуть позже он открывает фабрику по изготовлению изделий из резины, а в 1833 году уже получает государственную медаль «За трудолюбие и искусство». В 1836 году он разрабатывает и патентует способ изготовления обуви с резиновым верхом и кожаной подошвой – звучит очень современно. Его деятельность по производству резиновых изделий сама по себе была новаторской. Процесс создания резины из каучука путем смешивания с серой и прогревом (вулканизацией) был разработан американцем Чарльзом Гудьиром лишь через несколько лет, в 1839 году[105].

Мужские обувные изделия частных мастерских конца XIX – начала XX вв., слева направо: ботинки «балморалы»; ботинки, сапожная мастерская О. Р. Зеебоде, Санкт-Петербург; полуботинки, обувная мастерская Алпо Колехмайнена, Выборг, принадлежали москвичу, извозчику/шоферу В. Андрианову; спортивная обувь (для занятий борьбой)

Дальнейшие события, происходящие внутри и между предприятиями, дают понять, что «Скороход» и «Треугольник» представляют собой одно рыночное целое. В 1860-е годы бразды правления семейного дела берет в свои руки будущий купец 1-й гильдии Генрих Кирштейн-младший[106]. Немного ранее, в 1859 году, в Петербург прибывает немецкий предприниматель Фердинанд Краузкопф с намерением наладить здесь производство резиновой обуви. Он быстро включается в работу и собирает вокруг себя купцов: Людвига Гейзе, Дирсена, Шмидта, Роберта Стори. В том же году они арендуют участок земли на Обводном канале, и летом I860 года предприятие начинает выпускать резиновую обувь[107]. Вплоть до начала XX века предприятие работало под названием «Товарищество Российско-американской резиновой мануфактуры» (ТРАРМ), а с 1908 года стало называться «Треугольник», это стало торговой маркой. Грамотные маркетологи предприятия проработали дизайн галош, позаимствовали прочный задник со шпорой «американского» типа, который в США не прижился[108]. На подошве зашифровали все важные события: образование в 1860-м году, переименование в «Треугольник», символ предприятия в виде красного треугольника (несмотря на то, что действительно «Красным» предприятие стало только при советской власти), получение права размещения «государственного орла» и прочее.

Клейма на подошве галош – знак качества продукции

В 1862 году происходит слияние фабрики по производству галош и резиновых изделий Кирштейна «Гумми и Гуттаперчи» с «Товариществом Российско-американской резиновой мануфактуры» (будущий «Треугольник»). Кирштейн уходит от сегмента «обуви для обуви» из инновационной резины и сосредотачивает свое внимание исключительно на обуви; в 1882 году учреждается новая фирма – «Товарищество С.-Петербургского механического производства обуви». Параллельно с этим в своем «резиновом» сегменте продолжает развиваться предприятие Краузкопфа.

С 1882 года обоими предприятиями руководили практически одни и те же члены правления: Генри Кирштейн-младший, Франц Утеман, Фердинанд Краузкопф (учредитель будущего «Треугольника»), Густав Гейзе и Иоганнес Шмидт[109]. Это объясняет обоюдную и взаимовыгодную рекламу – в печатных прейскурантах и магазинах покупателям предлагалось сразу к обуви приобрести галоши. Ведущими специалистами на предприятии были немцы, они же преобладали среди среднего технического персонала. Интересно, что в 1880-е годы модельным мастером будущего «Скорохода» являлся некий немец по фамилии Вейс. В будущем имя Генриха Вейса как владельца известного обувного магазина на Невском, 66 и поставщика двора будет очень известно в Санкт-Петербурге.

Доступность и качество обуви «Скорохода» и галош «Треугольника» легко подвергнуть анализу на основе изучения двух пар из коллекции. На сегодняшний день примерно так выглядит обувь стоимостью от 15 000 до 25 000 рублей, как представленная на прилавках магазинов, так и предлагаемая к пошиву под заказ. В этот же раздел сравнительно качественного масс-маркета сейчас попадает, помимо обуви, и некоторая одежда, например американская классика от Levi’s и Wrangler. Однако, затрагивая темы масс-марке-та и доступности одежды и обуви, нельзя не отметить, что скрытое от глаз покупателей внутреннее устройство предприятий по пошиву даже качественного масс-маркета не так радужно, как это могло бы показаться. Как во второй половине XIX века, так и сегодня предприниматели ищут способы умножения своих капиталов. Тогда крепостная Россия с дешевой и социально незащищенной рабочей силой прекрасно подходила для этого. Рабочие заводов весьма плотно сталкивались с «интенсивной эксплуатацией, столичной дороговизной и скверными жилищными условиями»[110]. Будет вполне корректным сравнить условия рабочих некоторых вредных русских производств конца XIX – начала XX века, например кожевенных, с условиями работы крайне токсичных шляпных мастерских в первой половине XIX века – полвека и промышленная революция не изменили ситуацию. Пример российского «Скорохода» позволяет уверенно предполагать, что попытки улучшить условия рабочих, пригласив, например, врача для санитарной проверки, заканчивались получением им взятки от руководства.

А теперь мы можем перенестись на более чем 100 лет вперед и увидеть состояние фабрик по пошиву одежды для передовых европейских и американских брендов масс-маркета на фабриках Республики Бангладеш в 2000-2010-е годы, здания которых обрушались каждые несколько лет, унося жизни сотен людей. Эти предприятия по-прежнему относились к разделу «потогонных», термину, который обычно используют исследователи рынка готовой одежды и обуви Российской империи. «Потогонная» мастерская – субподрядная система в традиционном кустарно-ремесленном производстве[111], получившая свое название из-за тяжелых и тесных условий мастерских, где было жарко и душно, пот с работников лился рекой. Ситуация на производствах для европейских и американских магазинов стала результатом подписания Североамериканского соглашения о свободной торговле, что положило начало выводу швейного производства за рубеж – большая часть мелких частных локальных мастерских, где санитарные нормы и права работников могли еще соблюдаться, прогорели[112]. В результате сегодня практически вся одежда и обувь мировых брендов создается в подобных условиях в Китае, Индии, Пакистане, Мексике, странах с дешевой рабочей силой. Это является еще одним подтверждением, что старая и изнурительная «потогонная» система не изжила себя.

К началу Первой мировой войны на территории Российской империи действовало несколько фабрик по производству обуви из резины, в том числе лидеры «Треугольник», «Проводник», «Богатырь». С периода 1915–1916 годов галоши по-прежнему пользовались спросом, тогда как объем производства гражданской продукции значительно снизился, предприятия работали для фронта. В будущем это привело к тому, что в послереволюционные годы галоши стали валютой. «Сегодня по поручению жены ходил в советский магазин „Проводник“ и „свободно“ купил там 4 пары мужских и дамских калош за 1 180 000 р[ублей] (за мужские 300 000 р[ублей], за дамские 290 тыс[яч] за пару), и она завтра пойдет на рынок, будет мерзнуть там целый день и продаст калоши с пользой от 20 до 30 тысяч за пару»[113], – описывал в своем дневнике москвич Никита Окунев один из способов заработать хоть какие-то средства на проживание.

Исследователи обуви не так давно стали применять термин «обувь для обуви», означавший галоши, защитные и устойчивые к погодным условиям аксессуары для обычной обуви. Галоши защищали нижнюю часть обуви: носок, союзку и задник, но не могли защитить уязвимую для холодного воздуха область шнуровки.

В результате на помощь городскому обывателю пришли гамаши (от фр. gamache) – плотные накладки на пуговицах из сукна или кожи, повторявшие по форме голенище обуви.

Студийный портрет мужчины в галошах, 1906–1914 гг., «Общедоступная фотография» И. Н. Зубкова, Санкт-Петербург

Студийный парный портрет, на мужчине гамаши, начало XX в.

В этом современном понимании гамаши появились в XVII веке во Франции, а в XVIII веке стали частью солдатской униформы. Гамаши обычно предлагались покупателям в нескольких неброских тонах: светлые оттенки cafe-au-lait либо темно-коричневые. С ростом популярности гамаш появился комбинированный фасон обуви «балморал» с суконным или замшевым голенищем и кожаным низом. Благодаря своей функциональности гамаши сохраняли обувь от повреждений и предотвращали попадание потоков холодного воздуха и влаги через шнуровку. Мужские гамаши, как и галоши, кстати, достаточно долго оставались в быту, вплоть до конца 1930-х годов. Если балморалы лишь по фасону напоминали обувь в гамашах, а голенище выполняло декоративные и эстетические функции, то для самых искушенных любителей комфорта «Треугольник» разработал уникальную модель в виде суконных ботиков на резиновой подошве с клапаном и металлической застежкой. Стоит отметить, что эта модель являлась уже не «обувью для обуви». Это можно понять по отсутствию углубления для каблука. Ботики «петроградского» периода изготовления также обладали ярким элементом – язычком с надписью «Petrograd» на двух языках, вышитых красной контрастной нитью.

Получается, что маркетинговый ход в виде яркого язычка с торговой маркой не был уникальной придумкой владельцев торговой марки Dr. Martens[114], а появился куда раньше. Фасон ботиков от «Треугольника» никуда не исчез, лишь упростился в советский период, потерял привычные глазу формы и элементы. А сегодня мы видим буквально реинкарнацию этого фасона в виде обуви от L.L. Bean[115], которые создают ботинки с низом и подошвой из единого резинового элемента, а всю верхнюю часть в разнообразных исполнениях по материалу (кожа или ткань) и высоте.

Фирменный язычок ботиков от «Треугольника» с наименованием города на двух языках

Наряду с промышленными гигантами «Скороход» и «Треугольник» в городах существовали сотни обувных мастерских разного уровня, от поставщиков двора, снабжающих обувью царскую семью, до мелких мастерских и мастеров-кустарей, которые могли обеспечить обувью каждого горожанина.

Одним из самых известных петербургских обувных заведений являлась мастерская Генриха Вейса, а его магазин находился в доме 66 по Невскому проспекту, где сейчас располагается знаменитый книжный магазин «Лавка писателей».

Вид на магазин Генриха Вейса, Невский пр-кт, д. 66,1900-е гг.

Студийная фотография модно одетых мужчин, начало XX в. (после 1904 г.)

Генрих Карлович Вейс родился в 1856 году, получил домашнее образование, с 1893 года состоял в купечестве. В 1880-е годы трудился цеховым мастером сапожного цеха[116], предположительно, на предприятии «Товарищество С.-Петербургского механического производства обуви». Как и многие представители купеческого сословия, он занимался благотворительностью, был почетным старшиной и заботился о материальном благосостоянии школы Принца П. Г. Ольденбургского Императорского женского патриотического общества. Под его руководством обувное предприятие получило Большую серебряную медаль от Министерства финансов «За отличную работу дамской обуви и очень хорошего качества мужской обуви» на Ремесленной выставке 1885 года, а по итогам участия в Нижегородской Всероссийской промышленной и художественной выставке в 1896 году получило право изображения Государственного герба на своих изделиях. В 1900 году его мастерская, единственная из русских, получила Высшую награду на Всемирной выставке в Париже, а через год была награждена на Международной выставке в Глазго. Позже мастерская стала Поставщиком Ее Императорского Величества Государыни Императрицы Марии Федоровны (супруга Императора Александра III) и Ее Императорского Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны (супруга Императора Николая II), а также Двора Его Величества короля Эллинов (король Греции Георг I). С середины 1900-х годов в дело отца включились его сыновья, Виктор и Анатолий.

Помимо заведения Генриха Вейса, в столице существовали сотни обувных мастерских, от совсем крошечных и кустарных до крупных. Рынок обуви в России был весьма обширен. По качеству обуви с мастерской Вейса можно сравнить изделия еще одной мастерской, принадлежавшей Отто Рудольфовичу Зеебоде. В 1898–1916 годах он созда-валпрекрасные изделия. Кроме сапожной мастерской, Отто Зеебоде владел однотипными домами № 7–9 по улице Остоумова, в 1904–1906 годах состоял в обществе благоустройства Куоккала (Репино) и владел четырьмя дачными участками в Луутахентя. Многие мастерские, помимо заведений Вейса и Зеебоде, маркировали свои изделия, благодаря этому сохранившиеся экземпляры автоматически становятся обладателями интересного провенанса. Обычно маркировка заключалась в нанесении фирменных штампов на внутреннюю часть обуви, либо она вышивалась на язычке. Немного по-другому маркировали обувь европейские мастерские, а также заведения, находившиеся на приграничных территориях. Так поступали и в мастерской Алпо Колехмайнена в городе Выборг (Viipuri).

Алпо родился в 1880 году в Миккели, там учился в шведском лицее. Затем вместе с родителями переехал в Выборг. У семьи не было возможности оплачивать его образование, из-за чего он прекратил учебу и пошел работать в обувной магазин. В 1904 году он открывает уже собственное заведение. Согласно адресно-деловому справочнику по Выборгу за 1911 год, имел магазины на Торккелинкату, 1, 20 и в Кулмахалли (все три магазина располагались на одной улице, которая сейчас называется пр. Ленина, Кулмахалли – в доме 18). Помимо крупных мастерских, к которым причислены заведения Вейса, Зеебоде, Колехмайнена, на территории Российской империи существовали сотни и тысячи других мелких мастерских, которые не ставили на изделиях свои маркировки, выполняя порой особые заказы, например, обувь для занятий спортом. На рубеже веков на пике популярности была французская борьба, которая требовала от соперников не только физической силы, ловкости и выносливости, но и соответствующую экипировку. Например, обувь – борцовки. Они должны были быть изготовлены из мягкой телячьей кожи, иметь плотную шнуровку и высокое голенище, чтобы плотно фиксировать ногу во избежание травм, обладать тонкой, но прочной подошвой, а изнутри иметь льняную подкладку для соблюдения правил гигиены.

Клейма на подошве изделия выборгской мастерской Алпо Колехмайнена

У перечисленных мастерских судьба сложилась по-разному. Многие обувные предприятия прекратили свое существование в 1917–1918 годах. Дело Генриха Вейса продолжили его сыновья, и заведение работало в Петрограде вплоть до конца 1920-х годов. Оно состояло из двух частей: Торгово-промышленного товарищества «Генрих Вейс» и фабрики сапожного производства под тем же названием. О деятельности мастерской Отто Зеебоде после революции ничего не известно, скорее всего, она, как и многие другие, прекратила свое существование. Мастерская и магазин Алпо Колехмайнена продолжили свою работу, но уже на территории независимой Финляндии, вышедшей из состава Российской империи. В середине 1920-х годов по Выборгу ползли слухи, что Алпо разорился, но на самом деле заведение успешно отметило свой юбилейный, 25-й год успешной работы.

Совсем другая судьба оказалась у обувных петербургских гигантов. «Скороход» был национализирован в 1919 году и временно испытал на себе, как и многие другие, бремя Гражданской войны и общего беспорядка. К 1925 году ситуация, как и объемы производства, стабилизировалась, и к началу Великой Отечественной войны предприятие процветало. «Скороход» продолжал работать всю блокаду, а после войны началось восстановление производства, после чего наступил период процветания. «Треугольник» был национализирован в 1918 году, а в 1922-м он стал действительно «Красным». После минимального количества рабочих дней и объема выработки в 1918-1920-х годах, с провозглашением НЭПа производство начало налаживаться. В 1930-е годы предприятие достигло невероятных объемов продукции, больше 1/10 промышленности всего города Ленинграда.

Традиции русской моды, выражавшиеся в ориентации на западные образцы, были заложены Петром I еще в начале XVIII века. Его подход был довольно радикальным и заключался в отказе от культурных традиций и в подражании европейским соседям. Спустя почти два века после выхода указа Петра состоялся костюмированный бал, посредством которого Николай II хотел донести идею, что «под его покровительством неорусский стиль станет единственным выразителем русской культурной традиции»[117]. Участники бала чувствовали себя неловко в тяжеловесных русских нарядах, и в полной мере неорусский стиль не прижился в России, что послужило еще одним доказательством успеха портновской революции Петра Великого. Несмотря на неорусские течения, возникавшие время от времени в русской моде, основным ориентиром для русской городской моды, в том числе мужской, была Европа – Вена, Лондон, Париж.

В русской мужской моде присутствовал как минимум один элемент, помимо рубахи-косоворотки, который не бытовал в Европе и США. Это подтверждается отсутствием сохранившихся образцов в иностранных коллекциях, а также мы не наблюдаем его на исторических фотографиях Европы и США. Таким предметом является эластичный и широкий пояс с кожаным кармашком для часов. Точное происхождение этих поясов неизвестно. Некоторые исследователи сообщают нам о том, что такие пояса носили рабочие с пиджачными костюмами-двойками[118], но чаще всего они мелькают на фотографиях с одеждой для активного досуга, например, в костюме для лодочной прогулки[119] или для езды на велосипеде – одним словом, в таких условиях, когда часы могли вывалиться из кармана без надежно закрепленного на кнопку клапана. В России к концу 1900-х годов, пояса стали «народными», они были доступны для всех в мелочных лавках и носились представителями совершенно разных слоев населения, от учащегося и рабочего до императора Николая II.

Несмотря на весьма редкие упоминания этих предметов современниками эпохи, а после них и исследователями костюма нашего времени, описания этих поясов периодически встречаются в творчестве русских писателей. Обычно они мелькают там кратко, в виде пары слов «широкий пояс» или «резиновый пояс», и становится не совсем очевидно, о чем идет речь, как будто бы о вполне обыденном аксессуаре. Такие пояса ярко описывает В. В. Набоков, крепко связывая их с ушедшей эпохой и территорией той страны, которую он навсегда покинул в 1919 году. Сначала среди вещей А. И. Лужина его невеста находит «холщовый кушак с металлической пряжкой в виде буквы S и с кожаным карманчиком сбоку»[120], а затем в летних воспоминаниях Слепцова его сын рукой «теребит цепочку и кожаный кошелек на широком поясе»[121].

Студийный портрет молодого мужчины в форменной тужурке и со спортивным поясом, июль 1912 г.

Студийный портрет двух молодых мужчин, на одном из них спортивный пояс поверх косоворотки, 1912 г.

Носили пояс в составе костюма по-разному, в жаркое лето его надевали поверх линии соединения брюк и заправленной в них рубашки, с кепкой, фуражкой (картузом) или канотье.

Спортивный пояс, начало XX в.

В чуть более прохладную погоду такие пояса встречались поверх косоворотки навыпуск в сочетании с пиджаком и дополнялись соломенной шляпой-канотье или уже упомянутой кепкой или фуражкой.

Спортивный пояс, начало XX в.

Художественный вымысел мог превратить такие пояса и в часть спортивной экипировки для классического бокса, становившегося популярным видом спорта на рубеже XIX–XX веков. Именно в таких поясах Шерлок Холмс и доктор Ватсон продолжили ожесточенную дискуссию после недавнего знакомства в квартире на Бейкер-стрит, 2216, сменив городские пиджаки на боксерские перчатки[122]. Функционал таких поясов заключался в необходимости освободить тело от надоевших подтяжек и жилета, но при этом не утратить целостность силуэта и найти место для размещения карманных часов, которые обычно хранили в кармашке жилета. В 1910-х годах кто-то даже мог использовать такой пояс не обязательно для часов, а хранить там какую-то мелочь и носить вместе с подтяжками – одно другому не мешало. Очевидно, идея таких поясов прижилась надолго, несмотря на выход их из моды после революции – сейчас мы видим отсылки к подобному аксессуару и в беговых спортивных поясах, и в поясных сумках, с разницей лишь в искусственном материале, пластмассовой фурнитуре и разнообразии функциональных карманов.

В остальном, по большей части, мужская городская мода следовала европейским традициям, при этом нельзя отменять тот факт, что элементы русского стиля присутствовали в каждом десятилетии, от реформирования военного мундира – введения в него «трех элементов русской народной одежды[123] – в первой половине 1880-х годов императором Александром III до русских постановок С. Д. Дягилева 1900-х годов, которые всколыхнули интерес к русской истории во многих странах.

С середины XIX века направление мужской моде задавал Лондон, и эта тенденция сохранилась надолго. Прямая связь Лондона и мужской моды прослеживается с начала XIX века, когда новые методы пошива мужской одежды создали простой пиджак – верхнюю оболочку для туловища мужчины, который шился из качественной однотонной шерстяной ткани. Ремесло обработки шерсти и пошива из нее одежды было распространено в Великобритании еще с Античности. Пиджак стал прообразом всех будущих моделей, классических сюртуков, смокинга, фрака.

Важную роль в формообразовании костюма играли знаменитые люди Великобритании, которые могли своим поступком сформировать новый тренд. Сначала известный фасон накрахмаленных съемных воротничков со слегка загнутыми уголками назвали в честь принца Альберта Саксен-Кобург-Готского (1819–1861)[124], а позже одним из самых известных примеров станут действия принца Уэльского, будущего короля Эдуарда VII. Принц и сын уже упомянутого принца Альберта, будучи в Аскоте, посетил конюшни и, чтобы не запачкать брюки, подвернул нижние части штанин – так вошли в моду брюки с подворотами. Он же как-то «после сытного обеда расстегнул нижнюю пуговицу жилета»[125] – ее не застегивают и по сей день.

Со второй половины XIX века одним из основных элементов городского костюма мужчины становится классический двубортный сюртук, этимология названия которого связана с французским термином surtout, что означает «поверх всего»[126]. Обычно сюртуки шились из крепа[127] или кастора[128], обе полочки имели один ряд басонных пуговиц (деревянных и обтянутых шелком) и один ряд петелек для них.

Классический сюртучный костюм, конец XIX – начало XX в.

Обычно классические сюртуки не имели внешних карманов, хотя попадаются модели и с небольшим разрезным кармашком для часов на правой полочке на уровне нижнего ряда пуговиц. Карманы у сюртука были скрыты в фалдах и имели вертикальный разрез. Сзади на линии талии нашивались две пуговицы, также басонные. Одной из разновидностей классического сюртука был сюртук с шелковыми лацканами. Подобные модели, по воспоминаниям современников, носили либо купцы, либо рабочие металлургической промышленности, для которых он являлся нарядом выходного дня. К обычному сюртуку надевали брюки в цвет из того же материала, они не должны были выделяться. Модными и практичными считались модели брюк со скошенным следком, то есть передняя часть кроилась выше, чем задняя, что позволяло им при правильно подобранной длине не сминаться и иметь эстетичный вид.

Портрет мужчины в полосатых брюках с идеально выполненным по длине скошенным следком, 1909 г.

Казалось бы, что могло быть проще для каждого мужчины, чем заказать портному такую мелкую деталь. Многие так и делали, однако не всем были по карману брюки, их доработка, либо некоторые просто не следовали модным фасонам и могли приобрести на блошином рынке брюки со «скошенным следком» настолько не своего размера, что даже в положении сидя бросалась в глаза «гармошка», и в результате терялась всякая эстетика и целостность фасона.

Студийный парный портрет мужчин, брюки со скошенным следком и слишком длинные для сидящего человека выглядят очень неаккуратно, 1900-е гг.

Важным элементом любого костюма был жилет, предком которого являлся камзол из гардероба мужчины XVIII века. Для классического сюртука обычно подбирали жилет ему в тон, темных оттенков. Основной функцией жилета было скрыть рубашку, считавшуюся нижним бельем, и место ее стыка с брюками и подтяжками. Мы уже знаем, что ассортимент мужской бижутерии, крепившейся на рубашку – воротнички, манжеты, галстуки – отличался разнообразием. Помимо бижутерии, обязательным аксессуаром мужчины были карманные часы, их обычно размещали в маленьком кармашке без клапана на жилете. Часы дополнялись различными видами цепочек, нередко с декоративными подвесками (шатленами). Один конец цепочки крепился за ушко часов, а другой необходимо было закрепить на жилете. Для этого на конце цепочки располагалась т-образная подвеска, которую продевали в пуговичную петлю жилета. Существовали также жилеты, которые заранее шились со специальной дополнительной петлей только для цепочки часов, такие петельки отличались формой и расположением.

Мужской жилет с отдельной петелькой для крепления цепочки карманных часов, начало XX в., принадлежал москвичу И. А. Беликову

В остальном классический сюртук мог комбинироваться с абсолютно любыми элементами в обуви и головных уборах, в воротничках и манжетах – все зависело от конкретной ситуации, за исключением запланированных визитов, для которых был предусмотрен особый фасон – «визитный».

Визитный сюртук, или, как его еще кратко именуют, «визитка», представлял собой однобортную модель сюртука и от классического отличался одной важной деталью – закругленными полочками.

Мужской визитный костюм, конец XIX – начало XX в.

Количество басонных пуговиц «визитки» варьировалось от одной до трех, чаще всего их было две; встречались модели, которые позволяли застегнуть обе пуговицы, но на которых нижняя пуговица оставалась не при деле, для нее даже не было создано петельки. Визитные сюртуки, как и классические, шились из крепа или кастора черного оттенка, однако бывали модели и в других расцветках, например в благородном зеленом.

Студийный парный портрет крымских татар, мужчина в красивом визитном костюме, 1900-е гг., Алупка

Визитный сюртук также позволял компоновать вместе с собой совершенно разные элементы, при этом два из них стояли особняком – брюки и жилеты. Визиточные брюки были полосатыми и шились в серо-черную полоску, причем в различном соотношении: иногда преобладал черный, иногда серый. Несомненно, ярким элементом визитного костюма являлись «штучные» жилеты, то есть пошитые вне костюмной тройки или двойки – «разнообразных фактур и расцветок, суконные, бархатные, шелковые, гладкие и с вытканным или вышитым рисунком (цветы, точки, квадраты»[129].

Модный и яркий щегольский мужской визитный костюм, конец XIX – начало XX в.

Для мероприятий, на которых мужчина должен был выглядеть особо нарядным, ни классический сюртук, ни визитный не подходили. Для таких особых случаев существовал фрак – сюртук без передних полочек, с длинными фалдами сзади.

Версии происхождения термина различны: от французского frac, английского frac или frockcoat, немецкого Frack[130]. Изначально фрак позиционировался как костюм для езды верхом, без передних полочек было удобнее сидеть на лошади.

Мужской фрачный костюм, конец XIX – начало XX в.

Фрачный костюм также шился из крепа или тонкого кастора черного цвета, его лацканы обычно покрывались шелковым полотном до середины петли на лацкане. Фраки, за исключением поздних вариантов, не имели внешних карманов, а основные, как и в сюртуке, были скрыты в фалдах. Начиная с рубежа XIX–XX веков фрак не застегивался, поэтому пуговицы выполняли декоративную роль. Во время активного вечернего досуга, например танца на балу, полочки могли распахнуться, что вызывало у владельца определенный дискомфорт. Для их надежной фиксации существовала фрачная запонка. Запонка представляла собой сутажный шнурок длиной в несколько сантиметров, а на оба конца было пришито по пуговице. Такая запонка скрепляла обе полочки. Фрачный жилет должен был составлять контрастную пару и создавался из белой пикейной (в рубчик) ткани. Яркой декоративной особенностью фрачного жилета были пуговицы – они создавались из кости, перламутра, а особенно красивыми были фарфоровые пуговицы с подглазурной росписью. Под фрачный жилет обычно надевали белую рубашку с плотной грудью в форме «языка» и пришитыми плотными манжетами. Рубашка дополнялась жесткими накрахмаленными воротничками фасона «Альберт» со слегка отогнутыми уголками и белым шелковым галстуком-бабочкой.

Еще одним ярким отличием фрачного костюма от остального мужского гардероба являлись брюки. Они также шились из тонкого сукна в цвет самому фраку, но имели «на боковом шве ординарный или двойной шелковый лампас из специальной репсовой ленты»[131]. Фрачные брюки, как и сам фрак, должны были выглядеть эстетично, поэтому их шили со «скошенным следком». Вечерний костюм также дополнялся шляпой-цилиндром, в том числе складной модели «шапокляк».

В начале XX века на некоторые вечерние и особые мероприятия мужчине не обязательно было облачаться во фрак, достаточно было появиться в смокинге.

Студийный портрет мужчины в смокинге, начало XX в.

(после 1904 г.)

Это тоже нарядный, но чуть менее пафосный и не такой длинный элемент вечернего гардероба. Современники вспоминают о смокинге, как о двубортном пиджаке, застегивавшемся на одну или две пуговицы, при этом бытовали смокинги однобортные и вовсе без пуговицы. Смокинг – пиджак из тонкого сукна, с шелковой подкладкой, которая распространяется на шалевые лацканы. Под смокинг носили белую рубашку с черными пуговицами и черным галстуком-бантом. Если при фраке требовалось носить исключительно цилиндр, при этом не важно, классический или складной, то смокинг не предъявлял таких требований, зато брюки к нему полагались фрачного фасона, с шелковыми лампасами.

Если смокинг являлся вечерним пиджаком, то обычный повседневный пиджак, входивший в костюм-тройку, являлся самым распространенным элементом городского костюма с конца XIX века и вплоть до революции 1917-го.

Мужской костюм-смокинг, конец XIX – начало XX в.

Сами комплекты-тройки и костюмы-двойки, в которых пиджак, брюки и жилет шились из одного материала, начали распространяться в мужском гардеробе со второй половины 1860-х годов. В начале XX века костюмы «двойки» и «тройки» и просто отдельно пиджаки носили как буржуазия, так и рабочие, свободно комбинируя их каждый в своем стиле. Большой популярностью пользовался однотонный костюм-тройка. Буржуазные сюртуки, в том числе визитные, смокинги и фраки покинули гардероб советского человека за исключением подъема популярности «у нэпманов» 1920-х годов. Классические костюмы-тройки и костюмы-двойки выдержали испытание сменой эпохи и по сей день являются самым распространенным вариантом городского костюма.

Зимний мужской гардероб по большей части состоял из шуб и пальто, часто на исторических фотографиях можно увидеть мужчин в зимней одежде традиционного кроя: дохе, бекеше, романовской шубе, поддевке на меху, полушубке. Шуба являлась приметным элементом гардероба, массивным и объемным. Вне сомнений, она \была необходима в сезон серьезных морозов. Но в условиях города к классическому сюртучном костюму или пиджачному костюму-тройке прекрасно подходило пальто на вате с отложным бархатным воротником.

Мужской повседневный костюм-тройка, конец XIX – начало XX в.

Весили такие экземпляры около четырех килограммов и шились из темно-коричневого или темно-синего кастора или сукна. Пальто были двубортные, с крупными пуговицами и крючком у горла, чтобы владельцу было тепло. Очевидно, что в таком плотном «футляре» на ходу достать часы было невозможно, поэтому зимние пальто оснащались маленькими кармашками для часов, а сами часы могли крепиться стандартным образом за жилет.

Зимнее мужское пальто на вате, начало XX в. торговый дом К. С. Жарова с сыновьями, Апраксин двор, Санкт-Петербург

«Такие истории рассказывает одежда», – пишет историк моды Кристофер Бруард, подытоживая рассказ о «пикантном черном шелковом платье», созданном в 1876 году жительницей Лондона, итальянкой Ирмой Кокко[132]. Платье было пошито ею для себя самой, а позже передано в Музей Лондона (Museum of London) ее внучкой. Несмотря на печальную судьбу Ирмы Кокко, умершей в бедности, подобные истории для Великобритании, Франции, США нередки, что связано с высокой степенью преемственности между поколениями в этих странах – потомки свидетелей той эпохи продолжают по сей день хранить семейные артефакты, а затем передавать на хранение в музеи – на их судьбах не так сильно отразились катаклизмы XX века, которые пришлось пережить гражданам нашей страны. Поэтому сейчас наша задача наверстать упущенное и проявить интерес к истории быта простого человека, сохранить ее для передачи будущему поколению.

За несколько недель до сдачи рукописи этой книги я получил письмо от москвички, доктора экономических наук Марии Борисовны Качеянц. Она сообщила мне, что является правнучкой Марии Афанасьевны Антоновой, той самой владелицы белошвейной и корсетной мастерской, чьей работы ночная сорочка хранится у меня в коллекции.

Рубашка ночная дамская, белошвейная мастерская М.А. Антоновой, 1912–1914 гг., ул. Троицкая, д. 16, Санкт-Петербург

Мастерская Антоновой располагалась на углу Графского переулка и улицы Рубинштейна, там же она жила с семьей. Изделие этой мастерской было приобретено мною несколько лет назад здесь же, в двух шагах, в антикварном магазине на углу Владимирского проспекта и улицы Стремянной. Получается, будучи пошитой в начале XX века, сорочка более ста лет хранилась в семье в двух шагах от места ее создания.

В переписке и в процессе разговора по телефону я сообщил несколько фактов из истории семьи, неизвестных ей до этого момента, в том числе о том, что супруг Марии Афанасьевны трудился в схожей сфере и заведовал портновской мастерской. Дальнейшая судьба семьи Антоновых была пока покрыта мраком. Через несколько дней после этого мне пришло от нее еще одно письмо со ссылкой на сайт – Мария Афанасьевна Антонова была арестована в 1932 году и выслана в Северный край сроком на 10 лет, а реабилитирована лишь в 1989 году.

История Марии Афанасьевны Антоновой не уникальна, аналогичным образом сложилась судьба петербургских купцов Василия Михайловича и Екатерины Алексеевны Комольцевых. Их история для меня также началась с сундука, набитого одеждой, в квартире наследника их внучки. Супруги Комольцевы занимались торговлей тканями и нижним бельем, были репрессированы и отпущены на свободу с окончательно подорванным здоровьем, прожив после этого совсем немного и уйдя из жизни в 1938 году, о чем мне сообщил Денис Дмитровский, праправнук Комольцевых.

О семье московского предпринимателя Ивана Афанасьевича Беликова известно в разы меньше, чем сохранилось его галстуков. С их потомками так и не удалось пообщаться, все переговоры о сундуках с уничтоженной плесенью одеждой велись со странным скупщиком, который продавал их имущество из покосившегося домика в Подмосковье и все время называл их фамилию с ошибкой – Бликов, из-за чего я долго не мог проследить историю этой семьи, два поколения которой владели магазином канцелярских принадлежностей на улице Большая Лубянка.

В некоторых семьях артефактов сохранились лишь единицы, и потомки по-разному относятся к этому наследию. Некоторые скрупулезно хранят ветхие предметы и семейные предания. Так случилось с жилетом петербуржца Ивана Капранского, проживавшего в доме 3 по Ломанскому переулку (ныне улица Комиссара Смирнова). Его «штучный» жилет из шелкового полотна с вытканным цветочным орнаментом до 2019 года хранился в семье тверичан с историей о том, как в 1918 году он смог вывезти семью из революционного Петрограда, а сам остался в городе – больше его никто и никогда не видел, а дальнейшая судьба остается неизвестной.

Совершенно противоположная история произошла с вещами москвички, счетовода Ольги Лебедевой, работавшей в 1911–1919 годах в Московском обществе взаимного кредита. Ее летний костюм-тальер, страусиное боа и другие предметы гардероба буквально выкинули на лестничную клетку вместе с семейным архивом фотографий и документов.

Жилет «штучный» мужской, начало XX в., принадлежал петербуржцу И. В. Капранскому

Костюм-тальер летний дамский, вторая половина 1890-х гг., принадлежал москвичке, счетоводу О. Н. Лебедевой

Порой найденные артефакты рассказывают не просто семейную историю, а являются отсылкой к микроистории региона. Во время своих поездок по Белоруссии в 2016–2018 годах я посещал город Гомель, где минимум дважды столкнулся с элементами мужского костюма начала XX века, сшитыми в мастерских Санкт-Петербурга и Москвы. Первым стал мужской классический сюртук от портновской мастерской кейденовского мещанина иудейского вероисповедания Михаила Семеновича Акселя, известного также как Хаим Шмуилович Аксель.

Мужской классический сюртук, конец XIX в., портновская мастерская М. С. Акселя, Санкт-Петербург

Он родился в 1861 году в местечке Койданов Минской губернии, а в 1879 году основал свое дело. Сначала он занимался исключительно портновским ремеслом, позже содержал «Невскую аптеку» (Невский проспект, д. 68), а также бельевой, парфюмерный и табачный магазины в доме 9 по Большому проспекту Петроградской стороны. Вторым стал мужской визитный сюртук от московской портновской мастерской купца 2-й гильдии Ивана Гавриловича Дорофеева.

Мужской визитный сюртук, конец XIX в., магазин готового платья И. Г. Дорофеева, Москва

Он родился в 1842 году и вплоть до 1910-х годов владел портновской мастерской и магазином готового платья по разным адресам. Такие фирменные вещи вполне могли оказаться в Гомеле совсем неслучайно, ведь город известен как место обитания нескольких еврейских общин, которые развивали там портновское дело, а после активно боролись за свои права рабочих. Приказ о депортации евреев в черту оседлости от 16 марта 1891 года был инициативой московского генерал-губернатора, великого князя Сергея Александровича. В результате многие из них осели в Гомеле. С периода сооружения Либаво-Ромейской железной дороги в 1873 году город приобрел важное коммерческое значение в Приднепровском крае, и ему пророчили богатое торговое будущее[133]. В результате притока рабочей силы в 1890-е годы в городе открывались многочисленные «потогонные» мастерские как части субподрядческой системы владельцев заведений готового платья из Киева, Екатеринослава, Кременчуга[134]. В начале XX века Гомель стал крупной площадкой рабочего движения еврейских швейников, и первые годы нового столетия запомнились погромами и физическим противостоянием рабочих.

За более чем 10 лет моих исследований и существования коллекции не в первый раз находка артефакта из гардероба людей ушедшей эпохи тянет за собой углубление в семейные истории. Результатом является появление образа владельца, подкрепленного знанием сословной и социально-профессиональной принадлежности. Нередки случаи, когда следом удается вскрыть целый материальный пласт в виде архива фотографий, документов, аксессуаров и на примере семейной микроистории проследить закономерности в истории целой страны. С весьма печальными семейными историями, как в случае с Антоновыми и Беликовыми, соседствуют истории других семей. В моей практике таковой стала летопись семьи московских врачей Фоминых, чья история известна буквально год за годом благодаря невероятному семейному архиву, включающему сотни фотографий, документов и, конечно, одежды. Исследование артефактов семьи проводится в ретроспективе жизненных путей Ивана Васильевича (1882–1952) и Антонины Ивановны (1882–1960) Фоминых.

Иван происходит из семьи запасного Лейб-гвардии Семеновского полка, старшего унтер-офицера В. А. Фомина и его жены Евдокии Максимовны, в то время как Антонина родилась в семье безземельного крестьянина Тамбовской губернии И. А. Харитонова и его жены Агрипины Львовны.

Групповой студийный портрет семьи Харитоновых: Владимир, Иван Денисович, Антонина, Агрипина Львовна, Ольга, 1900 г., Москва

Они одногодки и познакомились, предположительно, в начале XX века в процессе получения медицинского образования. Это становится ясно из сохранившейся переписки с признаниями в любви и различными переживаниями с обеих сторон.

В 1906–1909 годах Иван учился на медицинском факультете Московского университета, позже получив звание уездного врача, затем служил младшим врачом в 11 – м гренадерском Фанагорийском полку, параллельно имея частную практику зубного врача. При этом он успевал повышать квалификацию: еще во время учебы в университете изучал теорию и практику массажа и врачебной гимнастики и гинекологического массажа в Школе массажа и врачебной гимнастики М. Е. Протопоповой, затем занимался в лабораториях Химико-бактериологического института доктора Ф. М. Блюменталя. В 1896–1900 годах Антонина Харитонова обучалась в Московской женской гимназии 3. Д. Перепелкиной, затем в школе массажа при лечебнице врача Н. В. Слетова, после чего имела частную практику повивальной бабки и акушерки, повышала квалификацию в оспопрививальном отделении Императорского Московского воспитательного дома. В 1906 году Иван и Антонина венчались в Иоакимоаннинской церкви.

Затем их семейная жизнь в Первопрестольной была нарушена начавшейся в 1914 году Первой мировой войной. Иван Фомин отправляется на фронт в должности врача 427-го полевого подвижного госпиталя. Супруги воссоединяются на фронте – Антонина прибывает в госпиталь как сестра милосердия.

Свадебный студийный портрет Ивана и Антонины Фоминых, 1906 г., Москва

Парный портрет Ивана и Антонины Фоминых, ок. 1915 г.

В начале 1916 года у них рождается дочь Татьяна, воспитание которой полностью ложится на плечи Антонины и ее семьи, тогда как Иван продолжает службу на фронте.

Нарукавные повязки Ивана и Антонины Фоминых, 1914–1915 гг.

Во второй половине Первой мировой войны он становится главным врачом 511 – го полевого подвижного госпиталя, а незадолго до ее окончания переходит на службу в Центральную коллегию по делам пленных и беженцев при Народном комиссариате по военным делам, иными словами служит в 1918–1919 годах как врач и администратор (член и председатель вышеуказанной коллегии) в области эвакуации в тыл и организации восстановления раненых и больных. В 1920 году Иван Фомин – начальник эвакуационного пункта, а затем главный врач 18-го сводного эвакуационного госпиталя, в 1920–1921 годах – начальник Ярославского эвакуационного пункта, затем главный врач 16-го сводного эвакуационного госпиталя и, наконец, начальник Покровского военного распределительного пункта. В первой половине XX века для всех граждан бывшей империи, оставшихся на территории страны, начинается новая эпоха и новый период жизни, оказавшийся для многих не только проверкой, но и сложным испытанием.

Парный портрет Ивана Фомина с дочерью Татьяной, начало 1920-х гг., РСФСР

По возвращении с фронта Гражданской войны Иван Фомин начинает налаживать профессиональный быт в Москве. В 1921–1923 годах он работает врачом в 1-й Мещанской амбулатории Сокольнического района (Большой Сухаревский переулок), учреждении, которое оказывало бесплатную медицинскую помощь застрахованным гражданам.

Рецептурные бланки врача И. В. Фомина, 1920-е гг., РСФСР – СССР

В июле 1923 года он как врач амбулатории переводится в состав Института неотложной помощи им. Н. В. Склифосовского (далее – «Склиф» или Институт) и становится врачом поликлиники № 16 Института вплоть до 1931 года. В 1925 году, будучи ординатором «Склифа», он устанавливает телефонный аппарат в квартире по их прежнему адресу (Воротниковский переулок, д. 8, кв. 3) для «экстренных вызовов в больницу и экстренных вызовов бесплатной районной помощи на дому». Позже, помимо работы врачом, Иван Фомин начинает преподавать, читая лекции по болезням уха-горла-носа на курсах врачей первой помощи и на курсах сестер милосердия. С 1931 года Иван Фомин становится заведующим ушного кабинета поликлиники «Склифа».

Пока Иван находился на фронте, Президиум В ЦИК издает Декрет от 20 августа 1918 года «Об отмене права частной собственности на недвижимости в городе». Начинают активно действовать жилищные комиссии, целью которых было «уплотнение», предоставление жилищных площадей трудящимся в ущерб бывшей буржуазии. Каждый москвич мог пользоваться для жизни в квартире 20 квадратными аршинами на человека[135]. В 1921 году Московский совдеп постановил освободить 471 дом от лиц, не занимающихся физическим трудом, чтобы предоставить жилище рабочим. Исключением являлись врачи, инженеры и другие, но с условием того, что против них ничего не будут иметь сами рабочие люди[136]. С этим, как и профессор Ф. Ф. Преображенский[137], сталкивается семья, теряя одну из комнат – к ним заселяют некоего «товарища Весновского с семьей», в результате у четырех человек остается три комнаты общей площадью около 60 квадратных метров, в них проживают: в одной комнате – Иван с супругой Антониной и их дочь Татьяна Фомина, во второй – Агрипина Львовна Харитонова, мама Антонины, третья комната отводилась врачебному кабинету. Затем процесс уплотнения квартир угрожает семье потерей еще одной комнаты. В 1932 году начинается государственный проект по борьбе с перенаселением квартир, по которому «вселение новых жильцов в перенаселенную квартиру в порядке самоуплотнения не допускается»; не без помощи статуса Ивана как «ото-хирурга», имеющего частную практику на дому, семье Фоминых удается сохранить прежние объемы квартиры. Несмотря на профессию врача, в начале 1930-х годов их семья испытала значительные трудности из-за произвола домового управления, которое многократно нарушало быт и порядок в квартире, тогда как Ивану «приходилось делать серьезные, ответственные операции на тяжелых больных, когда требуется огромное внимание и душевное спокойствие», а Антонина по 11 часов была занята «бесплатной общественной работой по детскому питанию в 25-й школе». Такие мелкие бытовые катаклизмы были знакомы многим советским жителям больших городов, каждое десятилетие приходилось бороться за социальные блага.

К концу 1930-х годов быт семьи Фоминых налаживается, они по-прежнему живут вчетвером в доме 8 по Воротниковскому переулку, а в 1937–1940 годах осуществляют постройку дачи с гостевым домиком в поселке Пески (д. 62, кооператив «Советский художник», Коломенский район, Московская область).

До этого их семья брала дачи в аренду в поселках Клязьма, Барвиха, Кратово. Семья Харитоновых-Фоминых по-прежнему собиралась за общим столом, на фотографиях видны Иван с Антониной, их дочь Татьяна, мама Антонины А. Л. Харитонова, сестра Антонины Ольга Харитонова (фамилия в замужестве неизвестна), подруга семьи еще со времен службы Антонины сестрой милосердия (имя неизвестно) и многие другие.

Дача и гостевой домик семьи Фоминых в пос. Пески, 1930-е гг. СССР

На снимках отсутствует лишь Владимир Харитонов, младший брат Антонины и Ольги, его судьба неизвестна.

После смерти родителей род продолжила их дочь Татьяна Фомина, работавшая на художественном комбинате и создававшая плакаты. Она выходит замуж за художника Даниила Колобова, автора целого ряда эскизов военных знамен РККА, у них рождается дочь Татьяна. Судьба распорядилась по-своему, и Татьяна Колобова, внучка Ивана и Антонины, ушла из жизни в 1987 году, когда ей было всего 36 лет. У нее не было детей, и, чтобы сохранить память о своей семье, она выбирает наследницей свою близкую подругу со времен поступления в институт, Лидию Николаевну Нехорошкину. Последняя и становится главным связующим звеном между наследием семьи врачей Фоминых и настоящим исследованием. В 2019 году она начинает разбор вещей Фоминых на их даче в Песках, аккуратно все сортирует и отвозит сохранившееся в город, тогда как многое из-за активной вековой деятельности мышей было уже не сохранить.

Групповая фотография семьи Фоминых, опознаны: верхний ряд – Ольга, Антонина; средний ряд – Иван, Агрипина Львовна, Татьяна; нижний ряд – неизвестная подруга семьи, вторая половина 1930-х гг., СССР

На фотографиях дореволюционного периода семья Харитоновых-Фоминых хорошо одета, дамы в красивых платьях и шляпах, мужчины в мундирах и сюртуках. Вероятно, к этому приложила руку Агрипина Львовна Харитонова, бывшая владелицей магазина готового платья и портновской мастерской в доме Гулыпина (д. 27) по Большой Бронной улице[138]. На снимках видно, что одежда прекрасно скроена и красиво декорирована, кроме того, в семье сохранилась значительная подборка модных журналов. Несмотря на весьма значительный гардероб семьи, сохранившийся пласт содержит в себе, в основном, нижнее белье, летние «чайные» блузы, верхние лифы и заготовки для них, меховые изделия, множество аксессуаров и бытовых предметов, а верхняя одежда (мужские костюмы и дамские платья) до нас не дошла.

Бережное обращение с этими вещами в советский период обеспечило изумительную сохранность этого семейного комплекса, имеющего несколько важных особенностей, на которых хотелось бы остановиться подробнее. Во-первых, несмотря на некоторые разногласия между старшим и младшим поколениями в начале XX века, до замужества Антонины, большинство членов ее семьи исправно посещали фотографические ателье и заказывали свои портреты, в результате чего видно взросление всех членов семьи Харитоновых.

Во-вторых, сам Иван Фомин на любительском уровне увлекался фотографией и много снимал во время нахождения на фронте – на портретах Антонины видна тень самого Ивана и треноги с фотоаппаратом. Это, судя по всему, комплексно повлияло на сохранность архива, который он, как автор бережно хранил многие годы. В-третьих, с начала XX века и вплоть до конца 1930-х годов все члены семьи сохранили привычку запечатлевать жизненные моменты, и многие из них неизменно фигурируют на снимках – меняется лишь их возраст. Это позволяет не только датировать фотографические отпечатки, но и персонализировать некоторые сохранившиеся предметы одежды.

Визитные портреты Владимира Харитонова, конец XIX в. – 1903 г., Москва

Кто бы мог подумать, что эта летняя «чайная» блуза на Ольге Харитоновой, сестре Антонины, дополнялась плотным накрахмаленным воротничком и черным галстуком-бабочкой?! В-четвертых, традиция посещать фотографические ателье и затем обмениваться фотографиями на память распространялась и за пределами семьи. В итоге на многих снимках мы видим друзей, сослуживцев, родственников, хоть некоторые из них пока и остаются безымянными.

Летняя «чайная» блуза Ольги Харитоновой, начало XX в.

Все в истории семьи Фоминых представляет собой некий срез повседневности и может служить усредненным примером для образа московской интеллигентной семьи рубежа эпох XIX–XX веков. Они оба родились в 1880-е годы, полумили хорошее образование, благодаря социальному положению и профессии смогли сравнительно благополучно существовать в послереволюционной Москве, не участвуя в «спекуляциях» и других не самых положительных делах. Они строят дачу, которая в российской традиции не просто место обитания, а часть быта и культурной среды, в которой «сформировалось мировоззрение нескольких поколений советской интеллигенции»[139]. Дача Фоминых, как и постройки других москвичей, становится «хранилищем материальной культуры»[140]. Будь дача построена еще в начале XX века, высока вероятность, что к 1920-м ее бы уже не стало, с 1918 года дачи массово разбирались жителями на дрова и параллельно разграблялись мародерами, а позже городские сами продавали то, что от этих дач оставалось[141].

Визитный портрет неизвестной, 1908 г., Москва

Портрет сестры милосердия, 1914–1916 гг., Москва

Преемственность поколений в этой семье позволила материальному наследию прожить более 100 лет, а семейное окружение позволило найти человека, который сохранил эти вещи вплоть до XXI века. Теперь от истории этой семьи можно отталкиваться для изучения других русских историй, сравнивая и анализируя, что в конечном итоге обязательно приведет к более целостному пониманию той эпохи.

Эта работа – первая попытка написать историю мужского костюма в эпоху «готового платья» конца XIX – начала XX века, приоткрывающая узнаваемый на миллионах старинных фотографий «черный сюртук» – некое обобщенное понятие мужского, а порой и не только мужского, костюма эпохи. Мой подход заключается в том, что исследование ведется не в ретроспективе истории моды, которая в меньшей степени влияла на мужской костюм в сравнении с женским, а в рамках истории стандартного официального костюма мужчины, его «рабочей униформы», состоящей на протяжении нескольких веков из пиджака, брюк, жилета, рубашки, галстука и других элементов.

Несмотря на существование значительного количества литературы по истории одежды и моды второй половины XIX – первой половины XX века, полная история костюма еще не написана. Благодаря ряду трудов отечественных и иностранных историков моды мы знаем многое об истории костюма вне зависимости от его гендерной ориентации. При этом стоит нам сменить полюс исследования и обратиться к практической истории костюма, возникает масса вопросов и недомолвок, теорий и предположений, которые требуют тщательного изучения. Часть из них удается подтвердить или опровергнуть, ответив на все интересующие вопросы, только через изучение подлинных предметов одежды.

Именно так произошло с историей мужских подтяжек и носков, предметов, которые обычно скрыты на фотографиях, на живописных и графических портретах, но постоянно вызывают бурные споры об их внешнем виде применительно к интересующей нас эпохе.

Подтяжки появились в мужском гардеробе, скорее всего, в самом конце XVIII века. Это было связано с тем, что в моде в качестве мужских брюк фигурировали панталоны. Главным условием при их носке была оттягивающая посадка. Подтяжки обеспечивали натяжение в верхней части, до уровня талии, а снизу эту функцию выполняли штрипки, в результате чего штаны повторяли все контуры тела[142]. Отсутствие на большинстве из них четких маркировок и клейм не позволяло отнести имеющиеся в коллекции экземпляры к дореволюционному периоду – они запросто могли быть изготовлены в советский период. Ответом на этот вопрос послужила неожиданная находка из Ярославля. Однажды утром, убирая строительный мусор, местный дворник наткнулся на незнакомый для него предмет в одном из мешков, о чем сообщил старьевщику. В будущем подтяжки пополнили коллекцию. Именно эта находка позволила сделать вывод о подлинном фасоне мужских повседневных подтяжек начала XX века.

Мужские повседневные подтяжки, начало XX в., Военно-экономическое общество обмундирования, Ташкент

Из уже рассказанного мы помним, что одной из функциональных особенностей нижнего мужского гардероба была возможность покупки различных взаимозаменяемых элементов: воротничков, манжет, манишек. Поэтому лично у меня не вызывает удивления, что подтяжки, которые также являлись частью нижнего гардероба мужчины, имели элементы, которые можно было заменить. Например, существовали подтяжки со сменными петельками для пуговиц брюк. В магазинах они именовались как «концы» для подтяжек и, согласно маркетологам той эпохи, их обязательно нужно было приобрести, ведь «все хорошо, что хорошо закончено», так гласили рекламные изречения. Они стоили недорого по сравнению с целым комплектом подтяжек и позволяли уменьшать износ одних и тех же петелек, кожа которых со временем сильно деформировалась.

Сменные концы с петельками для подтяжек, начало XX в., торговая марка Endwell, Великобритания (?)

Подтягивать в мужском костюме требовалось не только брюки, ведь мужские носки имели высокие эластичные манжеты, которые позволяли с помощью специального приспособления плотно зафиксировать их на одной высоте. Таким приспособлением являлись подтяжки или подвязки для носков.

Подтяжки (подвязки) для мужских носков, первая четверть – середина XX в., Западная Европа (?)

Мужские носки по сей день являются самым утилитарным предметом городского костюма. Он входил и входит в состав мужского нижнего белья, используется каждый день, быстро изнашивается и с легкостью выбрасывается, в крайнем случае может использоваться в качестве ветоши. И лишь обнаружение неношеной пары черных мужских носков с пломбой московской таможни 1916 года дало понимание о том, как выглядела самая непритязательная часть мужского костюма.

Мужские повседневные носки, 1916 г.

Западная Европа (?) для Российской империи

Еще более скрытым от чужих глаз, нежели носки, и значительно более интимным элементом мужского гардероба были кальсоны, аналоги дамских панталон. Кальсоны никак не разглядеть на старинных фотографиях, они лишь фигурируют на различных открытках с пикантными сценками. В 1880-е годы в результате деятельности немецкого биолога и публициста Густава Егера становится популярным нижнее белье из шерстяного трикотажа, которое стало прообразом современного спортивного термобелья. С распространением зимнего активного досуга и спорта мода на белье от доктора Егера приходит и в Российскую империю. Владельцами одного из заведений по продаже качественного трикотажа в Санкт-Петербурге были купцы Комольцевы, о которых уже шла речь в предыдущей главе. В их семье сохранился такой трикотажный артефакт в виде кальсон, весьма похожих на подлинные «гигиенические» подштанники от Егера, хранящиеся в коллекции музея FIDM (г. Лос-Анджелес, США)[143], а по фасону, форме гульфика, оформлению пояса схожих с аналогичным предметом, хранящимся в собрании музея Метрополитен (г. Нью-Йорк, США)[144].

Мужские кальсоны, конец XIX – начало XX в.

Было бы некорректно не рассказать и об оставшихся дискуссионных вопросах, на которые ответа пока нет. Один из них связан с историей появления классического брючного ремня с перфорированными отверстиями. Изучение сохранившихся образцов брюк дает возможность предположить, что брюки с ременными шлевками широко распространились в мужском гардеробе в 1920-е годы. Но это не отменяет факта существования исторических русских фотографий первой половины 1910-х годов, на которых изображены мужчины в брюках с ремнем. Эта тема остается дискуссионной на сегодняшний день.

Одним из самых дискуссионных, бытовых и до конца не исследованных вопросов являются варианты запаха верхней одежды и причины их различий между мужским вариантом слева направо и женским вариантом справа налево.

Закономерность этого прослеживается на дореволюционных фотографиях и только на персонах, одетых в однобортную одежду. В отношении двубортной одежды тенденцию исключительно мужского и исключительного женского вариантов запаха проследить сложно. Это связано с универсальностью запаха двубортной одежды.

Парный портрет, на даме пальто с запахом справа налево, на мужчине слева направо, 1912 г., Санкт-Петербург

По всей видимости, такое правило является настолько само собой разумеющимся, что даже крупная исследовательница Энн Холландер в своем труде «Пол и костюм», посвященном гендерным аспектам в моде и костюме, не объясняет истоков этого правила. В одной из зарубежных научно-популярных публикаций по этой теме приводится несколько теорий о возникновении этого правила: мужская одежда застегивается слева направо, так как мужчины обычно облачались в одежду сами, в то время как женщин из-за сложности конструкции одевала прислуга. В результате это стало удобством для большинства существующих в мире правшей (мужчин и прислуги); дамский костюм в виде пиджака (жакета) имеет свое происхождение от костюма для езды верхом, а женщины садились боком и свешивали ноги с левой стороны крупа лошади – застежка справа налево исключала попадание холодного ветра в разрез полочек; такая застежка была создана для женщин-матерей, которые держали грудного ребенка левой рукой, а правой должны были расстегивать верхнюю одежду для кормления; мужская застежка слева направо предотвращала зацеп меча воина при извлечении из ножен, висящих слева, правой рукой[145].

Студийный портрет трех юношей в двубортных пиджаках с разными запахами, начало XX в., Москва

Теорий и предположений много, и все имеют аргументы в свою пользу, но ни одного источника, ссылающегося на мнение современника эпохи конца XIX – начала XX века, не указано. На мой взгляд, весьма сложно пытаться искать ответ на этот вопрос в эпохе Античности и средневековой Европы, так как в первом случае одежда была представлена драпированным костюмом (оборачивалась вокруг тела), а во втором – костюм был накладным (надевался через голову) – левой и правой полочек в одежде не существовало, как и привычных нам пуговиц[146]. Распашные одежды, разрезанные спереди сверху донизу и имеющие левую и правую полочки, появляются в Европе лишь в XIV веке[147]. Кроме того, если одежда и имела распашной фасон, то полочки не обязательно шли внахлест, закрепляясь фибулами или пуговицами. В нашей стране распашные одежды появляются в период Московской Руси XV–XVII веков, например зипун – легкая домашняя одежда бояр, но она застегивалась встык, без запаха, в то же время с небольшим запахом слева направо шились терлики, кафтаны царских телохранителей[148]. Это косвенно подтверждает версию ориентации мужского запаха слева направо, ведь оружие носилось слева и извлекалось из ножен правой рукой.

К увиденному на исторических фотографиях, как и к любым историческим источникам, следует относиться критически и тщательно анализировать представленные на них объекты. В некоторых случаях это связано с особенностями технического исполнения фотографий XIX – начала XX века, в том числе с нарушениями процессов из-за невнимательности или неопытности мастеров. Перечисленные причины могут быть попросту исключениями, но упомянуть о них следует. Самой ранней и первой фотографической технологией являлся дагерротип – изображение на посеребренной медной пластине, существующее в одном экземпляре (уникат). У этой технологии была одна важная особенность. Дагерротип изображал то, что должен запечатлеть, в зеркальном отражении. В результате, если заказчиком своего портрета становился офицер, то для правильного изображения ему необходимо было во время съемки запахнуть верхнюю одежду неправильно, то есть справа налево, чтобы на готовом изображении она смотрелась запахнутой слева направо. Точно так же офицер поступал и с наградами, перевешивая их на другую сторону. Это становится очевидным, когда на снимке видна перезапахнутая верхняя одежда, а под ней отзеркаленный жилет, который на дагерротипе запахнут «по-дамски». Как в случае с дагерротипом, так и с изображениями более поздних технологий (амбротип, ферротип), могли происходить нарушения в процессе создания и от забывчивости модели, и от нарушений фотографа в процессе создания изображения. Результатом становились фотографии, которые могут ввести нас в заблуждение.

Размышления о мужском и женском вариантах запаха являются отсылкой к вопросу о первичности мужской или женской одежды – на это есть ответ у американской исследовательницы Э. Холландер, которая пишет, что «в истории моды мужская одежда всегда существенно опережала женскую»[149]. У многих ее мнение может вызвать недоумение, ведь я лично в главе о шляпах заявлял, что на рубеже XIX–XX веков мужские головные уборы терялись на фоне монументальных конструкций с цветами, перьями, бантами, которыми были декорированы дамские шляпы.

В период Античности и вплоть до эпохи раннего Средневековья мужской и женский костюмы были драпированными, свободными и без подгонки к телу. Важные изменения происходят с появлением в конце XII века пластинчатых доспехов, форме которых в будущем будут подражать фасоны мужского костюма. Одним из важных элементов доспеха стала стеганая поддевка, представлявшая собой «прилегающий к телу костюм с набивкой, облекающий мужчину с головы до пят и защищающий его от «скорлупы» из металла, чьи формы эта поддевка тщательно воспроизводила»[150]. Над ее пошивом трудились портные, а мужская мода стала перенимать ее формы. С этого момента женщины и мужчины одеваются по-разному. Мужской костюм тяготеет к плотной облицовке тела, напоминая латы доспеха: колготки-трико, высокий накрахмаленный воротник и прочее. Женский костюм оставался консервативным до XV столетия, пока не было создано приталенное платье с рукавами, которое продолжало дополняться различными мужскими заимствованиями. Схема женского платья, разделенного в начале XVI века на две части, в основе своей оставалась неизменной вплоть до начала XX века: «единственная поддевка (рубашка или сорочка), длинное платье, верхнее платье и головной убор из века в век символизировали женскую скромность, и корни этой схемы уходят в античный мир»[151]. Зачастую женский костюм зеркально отражал изменения в мужском. В ответ на мужские облегающие брюки женский костюм обретал заниженную линию выреза (декольте), а на появление узнаваемой модели латных доспехов женский костюм отреагировал появлением повторявшего их по форме корсажа на шнуровке. К середине XVII века боевой доспех прежней формы устаревает, и возникает новый образ солдата в мешковатых бриджах, свободной кожаной куртке, под которой простая рубашка с большими рукавами, голову венчает крупная шляпа, поверх всего накинут широкий плащ. За этим мгновенно последовала и мода, которая демонстрировала «соблазнительную небрежность», прошедшую сквозь века и реинкарнировавшую в женский и мужской оверсайз, модный сегодня.

Окончательное разделение между женской и мужской одеждой произошло во Франции рубежа XVIII–XIX веков, в результате масштабных политических и экономических изменений «женщины получили право эротического подчеркивания тела, в то время как мужчинам пришлось отказаться от какой-либо формы кокетства, ярких цветов и украшений в одежде…»[152] Возникает образ современной мужской одежды – «рабочей униформы»: темный костюм, белая рубашка и галстук. К концу 1870-х годов дамская одежда становится похожей на мужскую, появляется множество мужских элементов: «женский костюм, дорожное платье, плащ, от дождя, пыльник»[153], а исключительное дамское понятие «туалета» как совокупности нарядов уступает понятию «одежда». Вплоть до начала XX века военная одежда или униформа продолжали влиять на городской костюм, особенно очевидным это стало в период Первой мировой войны, когда дамы носили «фланелевые серо-зеленые блузки с воротником-стоечкой и большими накладными карманами, будто споротыми с офицерского кителя»[154], а к черно-серой мужской городской гамме «добавились «полевые» оттенки – оливково-серый, коричнево-зеленый, болотный, хаки, а также появились отдельные виды одежды и аксессуары, заимствованные из военного обмундирования»[155]. К предреволюционным годам на верхнюю дамскую одежду все сильнее влияет мужская мода – это становится предвестником весьма размытых границ между мужскими и женскими костюмами, которые в будущем будут известны как «унисекс», а говорить об этом начнут еще с середины 1910-х годов[156].

Бруард К. Модный Лондон. Одежда и современный мегаполис / Пер. с англ. Е. Демидовой, А. Мороз, С. Петрова. М.: Новое литературное обозрение, 2016. С. 49.

Прекрасная эпоха (фр. Belle Epoque) – период второй половины 1890-х – начала 1900-х годов, названный в честь прекрасного образа девушки в творчестве американского художника Гибсона, ставшей символом кокетливой модницы, при виде которой мужчины забывали свои имена.

«Рабочая одежда» в переносном значении расшифровывается как повседневная мужская одежда, избавленная от кокетства, ярких цветов и украшений, состоящая из темного костюма, белой рубашки и галстука. Становление такой формы началось в конце XVIII века / Попова Л. Политическая история брюк //Теория моды, весна (№ 19), 2011. С. 295.

Инна Габай. Театральный костюм. СПб., 2020. С. 77.

Там же. С. 75.

[Электронный ресурс] URL: https://www.shoe-icons.com/index.htm (обращение 08.08.2024).

Томас Д. FashionopoLis: цена быстрой моды и будущее одежды / Пер. с англ. М.: Альпина нон-фикшн, 2022. С. 306.

Окунев Н.П. В годы великих потрясений: дневник московского обывателя 1914–1924. М.: Кучково поле, 2023. С. 212, 296.

Окунев Н.П. В годы великих потрясений: дневник московского обывателя 1914–1924. М.: Кучково поле, 2023. С. 861.

Весь Петербург на 1910 год. Адресная и справочная книга г. С.-Петербурга. Спб.: издание А.С. Суворина, 1910. С. 966.

Весь Петроград на 1917 год. Адресная и справочная книга г. Петрограда. Пг.: издание Т-ва А.С. Суворина «Новое время», 1917. С. 1467.

Своп (англ, swap) – общественное локальное мероприятие с целью обменяться ненужными вещами в безвозмездном формате.

Холландер Э. Пол и костюм. Эволюция современной одежды / Пер. с англ. Е. Канищевой, Л. Сумм. М.: Новое литературное обозрение, 2018. С. 88.

Юхнева Н.В. Этнический состав и этносоциальная структура населения Петербурга. Вторая половина XIX – начало XX века. Статистический анализ./ Под ред. К.В. Чистова. Л.: «Наука», 1984. С. 45.

Салоп (фр. saLope – неряха, небрежная, неопрятная женщина) – верхняя просторная дамская одежда с широкими рукавами, скреплявшаяся лентами или шнурами / Кирсанова Р.М. Портрет неизвестной в синем платье. М.: Кучково поле, 2017. С. 427.

Речь идет о мемориальной квартире Святослава Рихтера в Москве: ул. Большая Бронная, д. 2/6, кв. 58–59.

Виртанен М.А. Советская мода. 1917–1991. Иллюстрированный альбом. М.: Яуза, Дримбук, 2021. С. 11.

Виртанен М.А. Советская мода. 1917–1991. Иллюстрированный альбом. М.: Яуза, Дримбук, 2021. С. 17.

Окунев Н.П. В годы великих потрясений: дневник московского обывателя 1914–1924. М.: Кучково поле, 2023. С. 647–648.

Виртанен М.А. Советская мода. 1917–1991. Иллюстрированный альбом. М.: Яуза, Дримбук, 2021. С. 19.

Окунев Н.П. В годы великих потрясений. Дневник московского обывателя 1914–1924. М.: Кучково поле, 2023. С. 809

Мартен Маржела (Martin MargieLa) – бельгийский модельер, представитель деконструктивизма в моде, прибегал к использованию швейных отходов и бывшей в употреблении одежды.

Карри Э. Предписанная мода: платье, политика и гендерные различия в назидательных произведениях итальянских авторов XVI века //Теория моды, зима (№ 38), 2015–2016. С. 50.

Маяковский «Haute Couture». Искусство одеваться. Каталог материалов из фондов Государственного музея В.В. Маяковского. М., 2015. С. 14.

Окунев Н.П. В годы великих потрясений. Дневник московского обывателя 1914–1924. М.: Кучково поле, 2023. С. 832.

Окунев Н.П. В годы великих потрясений. Дневник московского обывателя 1914–1924. М.: Кучково поле, 2023. С. 840.

Романов П.С. Товарищ Кисляков. М.: Московский рабочий, 1990. С. 292.

Понятие включает в себя различные предметы, которые не служат частями одежды, но их постоянно носят при себе (очки, палки, бумажники, часы и проч.) / Ривош Я.Н. Время и вещи. Очерки по истории материальной культуры в России начала XX века. М.: «Искусство». С. 118.

Инна Габай. Театральный костюм. СПб., 2020. С. 77.

Станиславский К. Моя жизнь в искусстве. СПб.: «Азбука», 2014. С. 269.

Старинный костюм в кино. Собрание киностудии имени Максима Горького. М., 2001.

Камисоль – предмет нижнего дамского белья, тонкая блуза, помещавшаяся поверх корсета, также называлась накорсетным лифом.

Мадлевская Е.Л. Косоворотка. М.: Бослен, 2020. С. 22.

Васильев А.А. Русская мода. 150 лет в фотографиях. М.: Слово, 2012. С. 44.

Мадлевская Е.Л. Косоворотка. М.: Бослен, 2020. С. 16.

Печейкин А.В. Гимнастерка // Военно-исторический журнал. 2010. № 11.

Киреева Е.В. История костюма. Европейский костюм от античности до XX в. / Учеб, пособие для сред, театр, учеб, заведений. Изд. 2-е, испр. М.: «Просвещение», 1976. С.23.

Федосеев С. Железнодорожный мундир империи. СПб.: «Атлант», 2014. С. 310.

Мадлевская Е.Л. Косоворотка. М.: Бослен, 2020. С. 15.

Там же.

Там же.

Киреева Е.В. История костюма. Европейский костюм от античности до XX в. / Учеб, пособие для сред, театр, учеб, заведений. Изд. 2-е, испр. М.: «Просвещение», 1976. С.47.

Виноградова Н.М. Красавец мужчина. Русский модник середины XVI11 – начала XX века. М.: Исторический музей, 2017. С. 44.

Русский костюм 1870–1890 / Под ред. В. Рындина. М.: Всероссийское театральное общество, 1963. Вып. IV. С. 5.

Винсент С.Дж. Анатомия моды: манера одеваться от эпохи Возрождения до наших дней / Пер. с англ. Е. Кардаш, 2-е изд. М.: Новое литературное обозрение, 2016. С. 51–52.

Бунин И.А. Поэзия и проза. М.: «Просвещение», 1986. С. 274–275.

Очерки промышленности: тряпье и писчая бумага / Сост. Г.П. Федченко, М.: типография Грачева и комп., 1865. С. 64.

Там же. С. 64.

Краткий курс писчебумажного производства. СПб.: типография Эд. Эд. Новицкого, 1906. С. 115.

Кибовский А.В., Степанов А.Б., Цыпленков К.В. Униформа российского военно-воздушного флота. Т.Н. 4.1 (1935–1955). М.: Фонд содействия авиации «Русские витязи», 2007. С. 43.

Кулакова И. О халате как атрибуте интеллектуального быта россиян XVI11 – первой половины XIX века //Теория моды, весна (№ 19), 2011. С. 11.

Кирсанова Р.М. Портрет неизвестной в синем платье. М.: Кучково поле, 2017. С. 488

Кирсанова Р.М. Портрет неизвестной в синем платье. М.: Кучково поле, 2017. С. 297.

Кирсанова Р.М. Розовая ксандрейка и драдедамовый платок. М.: «Книга», 1989. С. 61–62.

Худи (англ, hoodie или hood – капюшон) – одежда из мягкого хлопчатобумажного трикотажа или флиса с капюшоном, а также боковыми карманами.

Речь идет о произведении «Господин из Сан-Франциско» / Бунин И. А. Поэзия и проза. М.: «Просвещение», 1986. С. 266.

Ривош Я.Н. Время и вещи. М.: «Искусство», 1990. С. 105–106.

Засосов Д.А., Пызин В.И. Повседневная жизнь Петербурга на рубеже XIX–XX веков. Записки очевидцев. М.: Молодая гвардия, 2003. С. 139.

Лоос А. Почему мужчина должен быть хорошо одет: некоторые разоблачения модных облачений / Пер. с нем., 2-е изд. М.: StreLka Press, 2018. С. 24.

Омут памяти – магический сосуд, в котором директора школы волшебства и чародейства Хогвартс хранят и просматривают мысли; вымышленный предмет из серии произведений писательницы Джоанн Роулинг о волшебнике Гарри Поттере.

Хьюз К. Шляпы / Пер. с англ. С. Абашевой. М.: Новое литературное обозрение, 2019. С. 14.

Адлер Б.О. Возникновение одежды. СПб, 1903. С. 3.

Бабаев К. Традиционные головные уборы: введение в изучение и классификацию //Теория моды, весна (№ 19), 2011. С. 290–291.

Васильев А.А. Русская мода. 150 лет в фотографиях. М.: Слово, 2012. С. 45.

Там же. С. 109.

Кирсанова Р.М. Портрет неизвестной в синем платье. М.: Кучково поле, 2017. С. 274.

Хьюз К. Шляпы / Пер. с англ. С. Абашевой. М.: Новое литературное обозрение, 2019. С. 25.

Кирсанова Р.М. Портрет неизвестной в синем платье. М.: Кучково поле, 2017. С. 159.

Хьюз К. Шляпы / Пер. с англ. С. Абашевой. М.: Новое литературное обозрение, 2019. С. 20.

Речь идет от персонаже из произведения Льюиса Кэрролла «Приключения Алисы в Стране чудес».

Кирсанова Р.М. Портрет неизвестной в синем платье. М.: Кучково поле, 2017. С. 161.

Кирсанова Р.М. Портрет неизвестной в синем платье. М.: Кучково поле, 2017. С. 505.

Васильев А.А. Русская мода. 150 лет в фотографиях. М.: Слово, 2012. С.189.

Окунев Н. П. В годы великих потрясений. Дневник московского обывателя. М.: Кучково поле, 2023. С. 569.

Кирсанова Р.М. Розовая ксандрейка и драдедамовый платок. М.: «Книга», 1989. С. 105.

Васильев А.А. Русская мода. 150 лет в фотографиях. М.: Слово, 2012. С. 219.

Васильев А.А. Русская мода. 150 лет в фотографиях. М.: Слово, 2012. С. 18–19.

Октобер Д. «Конкретная стрижка». Модернизм и мужская мода на бритье // Пер. с англ. Кс. Щербино. Теория моды, весна (№ 19), 2011. С. 161.

Барбершоп (англ. – barbershop) – современное название парикмахерской для мужчин.

Засосов Д.А., Пызин В.И. Повседневная жизнь Петербурга на рубеже XIX–XX веков. Записки очевидцев. М.: Молодая гвардия, 2003. С. 163.

Окунев Н.П. В годы великих потрясений: дневник московского обывателя 1914–1924. М.: Кучково поле, 2023. С. 420.

Засосов Д.А., Пызин В.И. Повседневная жизнь Петербурга на рубеже XIX–XX веков. Записки очевидцев. М.: Молодая гвардия, 2003. С. 165.

Окунев Н.П. В годы великих потрясений: дневник московского обывателя 1914–1924. М.: Кучково поле, 2023. С. 456.

Там же. С. 481.

Там же. С. 493

Набоков В.В. Собрание сочинений в 4-х томах / Сост. В.В. Ерофеева. Т. 1. М.: изд-во «Правда», 1990. С. 259.

Васильев А.А. Русская мода. 150 лет в фотографиях. М.: Слово, 2012. С.16.

Дэвис М. Шанель. Стравинский и музыкальный шик // Пер. с англ. Кс. Ересько. Теория моды, весна (№ 19), 2011. С. 220.

Питчер Х. Мюр и Мерилиз: шотландцы в России. М.: Московский рабочий, 1993. С. 6–7.

Руан К. Новое платье империи: история российской модной индустрии, 1700–1917 / Пер. с англ. Кс. Щербино. М.: Новое литературное обозрение, 2011. С. 292.

Там же. С. 292.

Руан К. Новое платье империи: история российской модной индустрии, 1700–1917 / Пер. с англ. Кс. Щербино. М.: Новое литературное обозрение, 2011. С. 200.

Питчер Х. Мюр и Мерилиз: шотландцы в России. М.: Московский рабочий, 1993. С. 168–169.

Питчер Х. Мюр и Мерилиз: шотландцы в России. М.: Московский рабочий, 1993. С. 109.

Матич О. Невский проспект, 28: швейная машина, швея, повествование //Теория моды, зима (№ 14),2009–2010. С.71.

Васильев А.А. Русская мода. 150 лет в фотографиях. М.: Слово, 2012. С. 34.

Матич О. Невский проспект, 28: швейная машина, швея, повествование //Теория моды, зима (№ 14), 2009–2010. С. 81.

Справочная книга о лицах С.-Петербургского купечества и других званий, акционерных и паевых обществах и торговых домах. СПб., 1902. С. 122.

Киреева Е.В. История костюма. Европейский костюм от античности до XX в./ Учеб, пособие для сред, театр, учеб, заведений. Изд. 2-е, испр. М.: «Просвещение», 1976. С. 98.

Там же.

Руан К. Новое платье империи: история российской модной индустрии, 1700–1917 / Пер. с англ. Кс. Щербино. М.: Новое литературное обозрение, 2011. С. 133.

Руан К. Новое платье империи: история российской модной индустрии, 1700–1917 / Пер. с англ. Кс. Щербино. М.: Новое литературное обозрение, 2011.С. 156–157.

Терехова М.В. Женская обувь XIX–XX веков в собрании ГМ И СПб. СПб.: ГМИ СПб.,2022.С.23.

История Ленинградской Государственной ордена Ленина и ордена Трудового Красного Знамени обувной фабрики «Скороход» им. Я. Калинина. Л., 1968. С. 10.

Шабалин Б. Красный треугольник. Л.: Гос. изд-во «История заводов», 1935. С. 17.

Справочная книга о лицах С.-Петербургского купечества и др. званий, получивших в течение времени с 1-го ноября 1881 по 1-е февраля 1882 г. свидетельства и билеты по 1 и 2 гильдиям на право торговли и промыслов в С.-Петербурге в 1882 г. СПб.: тип-я Н.А. Лебедева, 1882. С. 36.

Шабалин Б. Красный треугольник. Л.: Гос. изд-во «История заводов», 1935. С. 22.

Там же. С. 24.

История Ленинградской Государственной ордена Ленина и ордена Трудового Красного Знамени обувной фабрики «Скороход» им. Я. Калинина. Л., 1968. С. 13.

История Ленинградской Государственной ордена Ленина и ордена Трудового Красного Знамени обувной фабрики «Скороход» им. Я. Калинина. Л., 1968. С. 13.

Руан К. Новое платье империи: история российской модной индустрии, 1700–1917 / Пер. с англ. Кс. Щербино. М.: Новое литературное обозрение, 2011. С. 100.

Томас Д. FashionopoLis: цена быстрой моды и будущее одежды / Пер. с англ. М.: Альпина нон-фикш, 2022. С. 61.

Окунев Н.П. В годы великих потрясений. Дневник московского обывателя 1914–1924. М.: Кучково поле, 2023. С. 771.

Культовый бренд обуви, прошедший большой путь от разработки прототипа на основе армейской обуви в 1945 г. доктором Клаусом Мертенсом до распространения по всему миру в XXI веке.

Американская компания, основанная Леоном Леонвудом Бином в 1912 году и по сей день занимающаяся изготовлением обуви фасона duckboots в г. Фрипорт штата Майн.

Справочная книга о купцах гор. С.-Петербурга. СПб., 1893. С. 204.

Руан К. Новое платье империи: история российской модной индустрии, 1700–1917. М.: Новое литературное обозрение, 2011. С. 257.

Ривош Я.Н. Время и вещи. М.: «Искусство», 1990. С. 105.

Хорошилова О.А. Костюм и мода Российской империи: эпоха Николая II. М.: Этерна, 2012. С. 430.

Набоков В.В. Собрание сочинений в 4-х томах / Сост. В.В. Ерофеева. Т. 2. М.: Правда, 1990. С. 88.

Набоков В.В. Собрание сочинений в 4-х томах / Сост. В.В. Ерофеева. Т.1.М.: Правда, 1990. С. 321.

Речь идет о серии «Знакомство» советского многосерийного телефильма «Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона» производства киностудии «Ленфильм» в 1979–1986 гг., в которой доктор Ватсон неверно истолковал «полюс» деятельности сыщика, приняв его за преступника, в результате чего на 25-й минуте серии между В.Б. Л Ивановым и В.М. Соломиным состоялся боксерский поединок.

Руан К. Новое платье империи: история российской модной индустрии, 1700–1917. М.: Новое литературное обозрение, 2011. С. 240.

Ривош Я.Н. Время и вещи. Очерки по истории материальной культуры в России начала XX века. М.: Искусство, 1990. С. 102–103.

Там же. С. 101

Кирсанова Р.М. Портрет неизвестной в синем платье. М.: Кучково поле, 2017. С. 452.

Креп (от фр. егере – завеса, покрывало) – шерстяная или шелковая ткань, для основы которой применяли туго скрученную нить / Кирсанова Р.М. Портрет неизвестной в синем платье. М.: Кучково поле, 2017. С. 356.

Кастор (от фр. castor – бобр) – высококачественное сукно очень тонкой выработки, на саржевой основе, с ворсом на изнаночной стороне / Кирсанова Р.М. Портрет неизвестной в синем платье. М.: Кучково поле, 2017. С. 340.

Ривош Я.Н. Время и вещи. Очерки по истории материальной культуры в России начала XX века. М.: Искусство, 1990. С. 103.

Кирсанова Р. Портрет неизвестной в синем платье. М.: Кучково поле, 2017. С. 482.

Ривош Я.Н. Время и вещи. Очерки по истории материальной культуры в России начала XX века. М.: «Искусство», 1990. С. 102

Бруард К. Модный Лондон. Одежда и современный мегаполис / Пер. с англ. Е. Демидовой, А. Мороз, С. Петрова. М.: Новое литературное обозрение, 2016. С. 62–65.

Виноградов Л. Гомель. Его прошлое и настоящее. 1142–1900 гг. / Репринт. изд., 2005. С. 35.

Руан К. Новое платье империи: история российской модной индустрии, 1700–1917 / Пер. с англ. Кс. Щербино. М.: Новое литературное обозрение, 2011. С. 279.

Окунев Н.П. В годы великих потрясений: дневник московского обывателя 1914–1924. М.: Кучково поле, 2023. С. 429.

Там же. С. 701.

Отсылка к повести М. Булгакова «Собачье сердце» и одноименному фильму (реж. В. Бортко), в первой серии которого к выдающемуся хирургу профессору Ф.Ф. Преображенскому приходят члены домкома, и Швондер просит его добровольно отказаться от столовой и смотровой.

Вся Москва. Адресная и справочная книга на 1900 год. М.: Тов-во Типо-литографии В. Чичерина, 1900. Р. 1384.

Алексеева Л., Вайнтштейн О. Манекен Манька, батистовые блузы и стереоскоп. Заметки кураторов//Теория моды, зима (№ 14), 2009–2010. С. 330.

Там же.

Окунев Н.П. В годы великих потрясений: дневник московского обывателя 1914–1924. М.: Кучково поле, 2023. С. 536.

Винсент С.Дж. Анатомия моды: манера одеваться от эпохи Возрождения до наших дней / Пер. с англ. Е. Кардаш, 2-е изд. М.: Новое литературное обозрение, 2016. С. 149.

https://asufidmmuseum.asu.edu

Инв. № 1979.346.251 / [Электронный ресурс] URL: https://www.metmuseum.org/(дата обращения 04.08.2024)

Wexler Е. Men’s Shirts Button on the Right. Why Do Women’s Button on the Left? [Электронный ресурс] URL: https://www.smithsonianmag.com/smart-news/mens-shirts-button-on-the-right-why-do-womens-button-on-the-Left-180957361/ (дата обращения 10.07.2024)

Киреева E.B. История костюма. Европейский костюм от античности до XX в./ Учеб, пособие для сред, театр, учеб, заведений. Изд. 2-е, испр. М.: «Просвещение», 1976. С. 6.

Киреева Е.В. История костюма. Европейский костюм от античности до XX в. / Учеб, пособие для сред, театр, учеб, заведений. Изд. 2-е, испр. М.: «Просвещение», 1976. С. 36.

Киреева Е.В. История костюма. Европейский костюм от античности до XX в./Учеб, пособие для сред. театр. учеб, заведений. Изд. 2-е, испр. М.: Просвещение, 1976. С. 50, 52.

Холландер Э. Пол и костюм. Эволюция современной одежды / Пер. с англ. Е. Канищевой, Л. Сумм. М.: Новое литературное обозрение, 2018. С.10.

Холландер Э. Пол и костюм. Эволюция современной одежды / Пер. с англ. Е. Канищевой, Л. Сумм. М.: Новое литературное обозрение, 2018. С. 10, 42.

Холландер Э. Пол и костюм. Эволюция современной одежды / Пер. с англ. Е. Канищевой, Л. Сумм. М.: Новое литературное обозрение, 2018. С. 44.

Попова Л. Политическая история брюк //Теория моды, весна (№ 19), 2011. С. 295.

Васильев А.А. Русская мода. 150 лет в фотографиях. М.: Слово, 2012. С. 65.

Хорошилова О.А. Костюм и мода Российской империи: эпоха Николая II. М.: Этерна, 2012. С. 448

Там же. С. 456

Васильев А.А. Русская мода. 150 лет в фотографиях. М.: Слово, 2012. С. 179.