Каждый свой день Ава Бяли начинала с молитвы. Повернувшись к солнцу и протянув вперед руки, она повторяла заученные с детства слова: «Господи, ты, все блага дающий, ты, всемилостивый… Будь милосерден и сострадателен к семидесяти двум народам. Помоги тем, кто недугом прикован к постели, томящимся в тюрьмах, путникам в дороге, страждущим беднякам, разоренным, несчастным, обездоленным и нам вместе с ними»[1]. Сколько Ава себя помнила, иного начала утра у нее никогда не бывало еще с тех пор, когда они с родными жили в Иране.

Проснувшись со звуками первого азана, призывавшего к молитве всех мусульман, Ава заготавливала тесто для лепешек к завтраку и шла заниматься живностью. Хотя сама Ава мусульманкой и не была, но, как и ее предки, привыкла отмерять свое время в течение дня по напевам сур из Корана. Такова их езидская участь – вечно жить с враждебными к ним соседями, приучаясь к их порядкам.

Первый намаз – время кормить скотину. Второй – завтракать. Третий – готовить обед. Четвертый – встречать мужа, вернувшегося с работы из города. Пятый – прибирать дом и готовиться ко сну. Бесконечная череда дел по хозяйству. Стало лишь немногим легче с появлением невесток. Как только Ава женила сыновей, часть постоянных забот ушла с ее плеч. Совсем уже бремя домашних обязанностей ушло, когда в доме появилось второе поколение невесток – жен ее внуков. В глубине души Ава считала их паршивыми хозяйками, но радовалась возможности наконец покончить с домашними хлопотами и предаться молитвам.

Обычно после утренней молитвы Ава завтракала со всей семьей, лаская между делом многочисленных своих потомков – уже даже не внуков, а правнуков. Старуха никогда бы не произнесла это вслух, но она абсолютно точно знала, что у нее был любимец. Старший правнук казался ей воплощением ее чаяний и надежд. Глядя на то, как он корпел над талмудами, Ава мысленно обращалась к Ходэ[2] и благодарила его за то, что даровал такое блестящее потомство. Значит, все эти гонения и бесконечные переезды ее семьи были не зря. Здесь, на землях их новой родины – в Ване, будет расти новое поколение езидского клана Бяли. Они не будут знать мытарств и страха своих предков. Они станут частью местного общества, уважаемыми людьми. Больше не будет новых потерь и водопада материнских слез. Так рассуждала старуха, перебирая четки в ожидании обеда и очередной молитвы.

– Бабушка, кого ты там выглядываешь в окне? – обратился к Аве ее любимец. Прищурив свои зеленые, словно морская тина, глаза, он пытался найти то, что заинтересовало старуху.

– Ничего, маламен[3], ничего. – Ава, кряхтя, поднялась с топчана. – Пойдем посидишь с бабушкой в саду. Вечно вы, молодые, куда-то торопитесь и не обращаете внимания на то, что вокруг. Посмотри, как красиво в этом году цветут розы! Наш сад превратился в рай.

Джангир с величайшей осторожностью, на которую только был способен, вел под руки прабабушку к ее любимым цветам. Розы были самые разные: ярко-алые, желтые, кремовые, розовые… Их посадила сама Ава в первый же год после покупки дома. Стоя тогда на участке с саженцами в руках, она молила Всевышнего даровать ее семье покой и возможность считать это место своим домом.

Джангир же, сжимая морщинистую ладонь прабабушки, думал о том, сколько труда довелось познать ее рукам, пока их семья не сколотила состояние. Это были руки труженицы, не знавшей легкой жизни.

– Как дивно пахнут розы, Джангир! – Ава прикрыла глаза. – Ароматы напоминают мне дом моего отца и нашу жизнь в Иране до того, как мы сбежали сюда.

Джангир слышал историю побега бесконечное количество раз и считал, что прабабушка придает слишком много значения прошлому, но никогда ее не перебивал. Очень болезненными были для нее эти воспоминания. Ава тяжело села в плетеное садовое кресло, рядом с ней на земле устроился и ее правнук. Всматриваясь в распустившиеся бутоны роз, которым был отведен всего один сезон, она чувствовала скоротечность времени.

– Мой отец часто вспоминал другую землю, Ирак, и как его семья сбежала в Иран во время очередной войны, надеясь найти покой там. Кто же знал, что придется бежать и оттуда. Наверное, моя смерть близка, раз я начинаю задумываться об этом и страшиться того, как бы однажды не пришлось убегать и от османов.

– Что ты такое говоришь, бабушка? – Внук поцеловал руки Авы, покрытые пятнами цвета жженого сахара. – Ты будешь жить еще очень долго. Разве не ты говорила, что не ляжешь в могилу, пока я не женюсь?

Ава засмеялась, поглаживая лицо Джангира. Ее смех, бывший когда-то подобным разливу ручья, звучал хрипло и прерывисто. Знал бы Джангир, как тяжело ей давался каждый прожитый день.

– Так не женишься ты. Все учишься да учишься. Какой толк быть таким умным, если нет семейного очага? – Горькая улыбка Авы испещрила ее лицо морщинами. Каждая из них, словно дорога прожитых лет, изгибалась, сворачиваясь в тугой узел с другими.

– Женюсь я, женюсь. Ты будешь танцевать на моей свадьбе, а после увидишь еще одного своего потомка. Знаешь, сколько их будет всего? – Джангир раскрыл ладони.

– Сколько? – втянулась в игру улыбающаяся Ава.

– Тысячи! Десятки тысяч! И каждый будет помнить тебя.

– Ах, маламен, да пойдут твои слова прямо в уши Создателя. – Ава уткнулась в темя Джангира, стараясь дышать ровнее и не пугать своего любимца подступающим приступом кашля.

Так и сидели Ава и Джангир в ароматном облаке роз, беседуя и созерцая цветы. Прародительница и потомок, волею судеб заставшие друг друга. Беспечные времена скоро уйдут в прошлое. Джангир об этом не подозревал, доказывая бабушке, что сможет сделать карьеру юриста в Стамбуле среди «этих мусульман». Ава же, пережившая на своем веку уже два переселения, сжимала кончики узорного платка, покрывавшего ее седые волосы, и мысленно молилась за будущее своего рода. Ее сердце было неспокойно.

Ари стоял в квартире, из которой уехал четыре года назад, окончательно разругавшись с отцом. На стенах были все те же блеклые обои в коричневую полоску. Свет едва пробивался в гостиную сквозь плотные шторы из синего хлопка. В центре комнаты стоял большой круглый стол, за которым в школьные годы Ари исписывал тетради домашними заданиями. На столе грустно доживала свои дни старая чехословацкая ваза. Когда-то она была частью приданого рано умершей матери Ари. Краешек вазы был отколот – это Ари уронил ее, спешно собирая вещи при очередной ссоре с отцом.

Больше недели назад отца не стало.

Ари до конца не понимал, как он воспринял эту новость. Когда дядя, родной брат отца, позвонил ему, Ари находился за океаном. Звонок из Москвы ворвался в его американскую ночь.

– Твоего отца больше нет, – звучал издалека сиплый голос дяди Мсто. – Прощание будет послезавтра, прилетай.

В ушах зазвенело. Пульсация в затылке мешала понять, что же делать дальше. Сквозь хаос отчаяния и постоянной мигрени Ари почти сутки добирался до Москвы, чтобы стоять сейчас в старой хрущевке.

Церемония прощания запомнилась ему сплошным белым полотном. Как то, в которое был завернут отец. По езидским традициям шейх и пир[4] обмыли тело отца, облили его теплой водой из чаши и произнесли все подобающие молитвы. Вынося гроб с покойником из дома, мужчины трижды опустили его к земле, потом повторили это и в крематории. На прощание с усопшим мужчины и женщины допускались раздельно. Плакальщицы стенали, распевая похоронные стихи, увеличивая частоту пульсаций в голове Ари.

Отец лежал в гробу на боку, словно прикорнул на минутку-другую. По поверью, ему предстояло самому перевернуться на спину уже в могиле. Из-за позы он казался Ари живым. Хотя тот и не смотрел ему в глаза, Ари будто слышал его осуждающий шепот и вел с ним тихую беседу.

– Явился, – ворчал отец, как бывало раньше. – Только на моих похоронах и соизволил показаться, бесстыжий. Ни капли почтения к старшим, к своей семье, к своим корням.

– Я не приходил к тебе! Именно к тебе, а не к семье, баво[5], – пульсировало в голове.

Гроб должен был стоять сейчас не в ожидании печки, пламя которой превратит его в пепел, а на езидском кладбище в Армении. Однако отец решил иначе. Своей последней волей он шокировал всю семью, считавшую его ревностным хранителем традиций.

– И чего ему вздумалось идти против предписанного? – шептались одни.

– Где это видано, чтобы человека сожгли, а не предали земле! – возмущались другие.

Ари не было никакого дела до чужих разговоров. Весь день он провел как в тумане, едва различая соболезнующих ему родственников. Тети, дяди, кузены разных степеней дальности – все смешались в единый водоворот черного облака.

Последующие дни он почти не вставал с кровати, находясь между сном и реальностью. Шок из-за смерти отца и джетлаг накрывали его до седьмого дня после похорон. На седьмой день традиции предписывают раздать семи езидским семьям семь порций обеда. Считается, что в этот день рот покойника освобождается от земли. Брат отца передавал еду пришедшим, бубня себе под нос, что странно следовать этому обычаю, раз покойного сожгли и никакой земли в нем точно не было. Остальные родственники согласились с ним и решили, что раздачи еды достаточно и убивать животное для поминок, как делали их предки, будет лишним.

– Тем более где мы будем резать корову в Москве? – поддакивала младшая сестра отца.

На восьмой день Ари обнаружил, что бесцельно и растерянно бродит по квартире. Взгляд его переместился с вазы на продавленное отцовское кресло. Тот не разрешал его выбросить, говоря, что молодежь перестала ценить хорошие вещи. На кресле, покрытом тонким армянским ковром с витиеватыми красно-синими узорами, выделялась серая урна. В ней хранилось все, что осталось от отца, – его прах. И Ари предстояло везти его черт знает куда.

Ари сжимал в руках письмо отца.

Переживший уже один, хоть и легкий, по словам врачей, инсульт, отец Ари опасался, что второго ему не осилить. И, как только оказался дома, сразу же стал писать сыну. Предчувствие его не обмануло – смерть пришла за ним через десять месяцев.

На белом листе коряво выделялись синие чернила:

Ари перечитал письмо уже раз десять, но никак не мог решиться. На церемонии прощания дядя Мсто, знавший о воле отца, настаивал на том, что Ари обязан ей следовать:

– Не выполнить последнюю просьбу умершего – это все равно что плюнуть ему в могилу. – Его черные кустистые брови почти сомкнулись на переносице. – Полетели со мной в Ереван? Оттуда начнешь свое путешествие. Съездим вместе в Иран, вернемся в Армению и оттуда уже поедем по пути, который завещал тебе отец: в Грузию, Турцию, потом в Ирак. Ты не будешь один.

– Зачем отцу это было нужно? – Ари все никак не мог отложить письмо в сторону. – Я даже никогда не знал, что он хотел побывать в Ираке.

– Мы вообще мало что знаем о своих родных, потому что сначала боимся спросить, а потом теряем интерес.

– Я даже в Армении последний раз был подростком, вряд ли что-то там помню.

– Значит, пора вернуть себе эти воспоминания. Может, твой отец знал, что это путешествие нужно не только ему, но и тебе. В общем, выбирай дату полета. – Дядя Мсто улыбнулся, сверкнув золотым зубом, с которым он не хотел расставаться, несмотря на возможности современной стоматологии. – У тебя есть отличный попутчик.

Ереван встретил их тридцатишестиградусной жарой. Казалось, что асфальт вокруг Звартноца вот-вот расплавится, превратится в тягучую реку. Воздух был раскален, но Ари дышалось здесь легче, чем в более влажном московском климате. Вокруг бесконечно сновали таксисты, желавшие нажиться на наивных приезжих. Ари и дядя Мсто в ожидании своей машины игнорировали их, словно назойливых мух. За ними ехал старший сын дяди.

– Авдо, я уже думал, что ты решил нас здесь бросить, – полушутя отчитал сына дядя Мсто.

– Пробки теперь как в Москве. Никогда не угадаешь, где они тебя настигнут. – Авдо закинул чемоданы в машину и приглашающим жестом указал на дверь. – Домой?

– Домой, – выдохнул дядя Мсто, вытирая носовым платком пот со лба. Жара была для него невыносимой, даром что он родился в солнечной Армении и прожил в ней большую часть жизни.

Дорога казалась Ари смутно знакомой. Но то скорее были отголоски рассказов родителей и его собственных фантазий, чем реальные воспоминания. Единственное, что он узнавал, точно понимая, что это не игра его воображения, – это вездесущие пулпулаки. Чистая ледяная вода била из них, словно источник жизни, собирающий вокруг жаждущих. Толпы туристов бегали во все стороны. Высунув голову из окна машины, Ари слышал то армянскую речь, то английскую, то французскую, то фарси. Удивлением для него стали индусы: он не встречал их в детстве.

Розовый туф, из которого в основном построен старый Ереван, на солнце кажется то персиковым, то охристым. Ари узнавал и его. Он маленьким любил ковырять стены, пытаясь сделать тайники для посланий друзьям. Помнил, как его за это постоянно журил сосед: «Ах ты маленький генацвале[6]!» Хоть Ари и был этническим езидом, дворовые товарищи в Ереване называли его грузином, так как он перебрался с родителями в Армению из Грузии. Ему было лет шесть, когда родители решили переехать в первый раз. Разницу между Грузией и Арменией Ари не сильно ощущал, если не считать языка. Все остальное маленькому переселенцу казалось похожим: солнце, фрукты, темноволосые люди, старики во дворе и виноградные лозы, оплетающие дома и внутренние дворики.

Сложнее было, когда еще через год они отправились в Москву, где ошалевшему от таких резких перемен Ари пришлось привыкать к совсем иной культуре, холоду и диковинным словам вроде «черномазый», которые он не слышал раньше. После пяти лет жизни в спальных районах Москвы и грузинский, и армянский языки совершенно вылетели у Ари из головы. Дома родители, стараясь не забывать о корнях, говорили с ним на езидском, а улица обращалась к нему на русском со сложными вставками мата, которые Ари быстро научился различать. Тогда же он в последний раз побывал с родителями в Армении. Последнее лето, когда мама еще была жива. Она возила его по местам, где проводила детство, и учила читать книги не только глазами, но и руками, ушами, носом и сердцем.

– Ты чувствуешь запах книги? – обращалась она к сыну, приближая нос к раскрытому талмуду у нее в руках.

– Да. – Ари повторял за мамой. – Книга пахнет подсолнечным маслом.

– Это потому, что ты ел бабушкины пирожки, пока читал ее, – смеялась Тара, закручивая свои густые кудрявые волосы в тугой узел. – Теперь давай изучать книгу руками. Потрогай листы. Тебе нравится их шершавость?

– Нравится. Еще мне нравится их цвет. Словно топленое молоко. И обложка красивая.

– Мне она тоже нравится. Это одна из самых красивых книг, которые я видела.

– Однажды я тоже напишу книгу. Мы будем ее читать вместе, вот так же валяясь под деревом в саду бабушки. Книга будет о мальчике, который объехал весь свет. Каждую страну в этом мире.

– Конечно, напишешь, и не одну, а десятки книг. – Мама ласково обняла Ари и стала его щекотать.

Солнце пробивалось сквозь ветви персикового дерева, заставляя мальчика щурить глаза. Из-за этого он едва видел маму, но навсегда запомнил ее запах: сладкий аромат лета.

Машина резко затормозила в одном из дворов Бангладеша[7], вернув Ари в реальность. Высокие многоквартирные дома еще советской постройки шли рядами друг за другом, как в любом другом городе постсоветского пространства. Их серость навевала тоску. Для кого-то это была тоска по безвременно ушедшей эпохе, для кого-то – по отсутствию разнообразия.

Скрипучий лифт поднял их на пятый этаж, где в квартире за длинным, накрытым угощениями столом их уже ждали жена дяди Мсто и многочисленная родня. Всем хотелось посмотреть на Ари, ведь многие из них видели его еще совсем ребенком. Сейчас же он был для родни воплощенной мечтой – человеком, добравшимся до желанной для многих Америки.

Все спрашивали наперебой:

– Правда, что в Америке можно стать миллионером за год?

– Я слышал, что в Америке очень дорого болеть. Это так?

– Как тебе ваш президент?

Гул голосов смешался в голове Ари и вернулся к нему колоколом боли. Мигрень не отпускала его со дня, как он узнал о смерти отца. Неужели этот белый шум в ушах будет теперь вечно?

– Ты же приехал сюда не только слоняться по Еревану? – до Ари сквозь пучину боли дорвался голос одного из дальних родственников. – Надо съездить в нашу деревню. Мы там с твоим отцом все детство провели. Ходили туда-сюда за местным пастухом или гоняли мяч.

– Что скажешь, Ари? – Глаза дяди Мсто уставились на племянника в ожидании ответа. – Твой отец хотел, чтобы ты вместе с ним прошел путь наших предков.

– Эту деревню основал наш прапрадедушка после побега из Турции, – вмешался сын дяди Мсто, накладывая себе толму и винегрет. – В его честь там поставили пулпулак – тебе обязательно надо его увидеть.

Ари особо не думал, как он собирается исполнять последнюю волю отца. Нужно ли ему посещать какие-то конкретные места или следовать собственным ощущениям? Да и есть ли эти ощущения? Ему мало что было известно о своей семье. Всегда как будто бы отрицая свое происхождение и стремясь влиться в другую культуру, он не интересовался почти ничем, разве что спрашивал имена бабушек и дедушек. А о них самих он ничего не знал, кроме того, что их уже нет в живых.

– Тогда давайте поедем туда завтра. – Ари отдался на волю судьбы.

– Значит, завтра утром выезжаем. Тебе понравится деревня. Там такая красота! Воздух невероятный!

Дядя Мсто накладывал домашнюю брынзу в свежий лаваш, скручивал себе традиционный бртуч. Он продолжал нахваливать свою малую родину, потеряв всякий интерес к племяннику. Предоставленный самому себе за столом, где мало кто пытался долго говорить на русском, Ари снова предался воспоминаниям о матери.

Каждое утро она делала ему бутерброды с докторской колбасой. Несколько Ари проглатывал за просмотром утренней порции мультиков, оставшиеся брал с собой в школу. В двухтысячных в московских школах часто не было не только бесплатных обедов для детей, но и дверей в кабинках туалетов. Заходя туда, каждый надеялся, что никто не войдет. Порой везло, порой дни были менее удачными.

Ари любил смотреть на мать, когда она была занята делом. Она до блеска натирала полы, сосредоточенно чинила потрепанную одежду (на новую вечно не хватало денег), с азартом выдумывала разные блюда из одного и того же скудного набора продуктов. В такие моменты маленький Ари думал, что для его мамы нет ничего невозможного. Временами она говорила это вслух, вселяя в сына надежду на лучшую жизнь:

– Мы сейчас с тобой будем жарить пирожки с картошкой. Твои любимые. Знаешь, кто их еще очень сильно любил? Твоя бабушка. А кто ее научил их жарить? Нет, не ее мама, а ее няня. У твоей бабушки была няня.

Мама прерывалась, чтобы насыпать еще муки на стол перед лепкой очередной партии пирожков.

– Времена не всегда были трудными, Ари. Однажды они снова станут легче. Нам надо просто дождаться. Мы с тобой знаем, что все возможно. Это наш с тобой секрет.

Отец Ари, грузный мужчина почти на десять лет старше жены, был иного мнения. С сыном он проводил не много времени, практически полностью предоставив его воспитание жене. В редкие минуты, удостаивая Ари своим вниманием, он давал ему наставления, которые в корне отличались от материнских:

– Чертов Горбачев и его шайка! Такую страну разрушили, а вместе с ней и миллионы жизней. Я ведь учился в университете. А теперь пашу как мул в городе, где все чужое. Да и люди такие злые от творящегося вокруг. Как с ними жить?

В детстве Ари часто размышлял, почему папа с мамой такие разные. Может, они нашли друг друга случайно и это не было судьбой? Став старше, Ари злился на умерших родителей матери, которые выдали дочь за того, кто ей совсем не подходил. Уже будучи подростком, он понимал, как все устроено в езидском мире. Вряд ли его мать могла сама выбирать мужа. Череда потенциальных мужей могла лишь проходить перед ее глазами, но последнее слово было за главой семьи. Он выбирал мужей своим дочерям, надеясь, что отдает их в добрые руки. Шиван – отец Ари – хоть и был надежным, но не был лучшим для юной Тары.

Ари часто думал над тем, что по-своему любил отца, но так и не мог простить ему безразличного отношения к матери. Ему казалось, что отец мог бы хоть иногда быть ласковым с ней. Тот же лишь выполнял свой долг: заботился о том, чтобы была крыша над головой, еда, деньги на учебу сына. Возможно, думал Ари, будь у него получше отношения с отцом, смерть матери не создала бы между ними эту ужасающую пропасть.

Ава Бяли сурьмила глаза. Сегодня ей предстояло сватать своего любимца. Другие, когда им переваливало за пятьдесят, уже считали себя стариками, но в Аве всегда бил источник жизни. И даже в свои почти семьдесят она сохраняла ясность ума. Чем бы ее ни огорчала судьба, Ава находила повод для улыбки и верила, что расположение Ходэ еще вернется. Главное – не гневить его своими жалобами. Вот и сегодня, несмотря на ноющую боль в пояснице, Ава тщательно собиралась. Она всегда была готова к новым поворотам жизни.

Надевая на морщинистые руки золотые браслеты с узорами в виде перьев павлина, она удивлялась тому, как изменчива судьба. Она, полуграмотная езидская вдова, умудрилась благодаря упорному труду, хитрости, выносливости и своему отчаянному стремлению к лучшей жизни сначала выучить троих сыновей, а потом дождаться плодов этих зерен. Езидских семей, которые, как и они, владели ковровыми мастерскими или мануфактурами, можно было пересчитать по пальцам. В основном богатства этой земли скапливались в руках мусульман да евреев. С недавних пор стали богатеть армяне и греки, что не нравилось радикально настроенным оттоманам. Разговоры о столкновениях между мусульманами и христианами вызывали у Авы смутное беспокойство, но она настойчиво подавляла его, стремясь всеми силами сохранить благополучие своей семьи.

Большая часть езидов жила в небольших деревнях и занималась преимущественно скотоводством. Ава, считавшая, что выживают только те, кто умеет поддержать друг друга, покупала продукты обычно у езидских торговцев, привозивших их в определенные дни на местный рынок. Невесток она приучала к тому же:

– Если мы не поможем друг другу, никто не сделает это за нас.

Те безропотно подчинялись старшей Бяли и не смели ей перечить. Каждая из невесток знала, что за тихим голосом Авы скрывается жесткий нрав. Своими старческими руками она крепко держала всю семью и вела ее по намеченному пути.

Сыновья Аву любили, прислушивались к ее наставлениям и считали ее путеводной звездой всего рода. Внуки и правнуки же относились к ней как к надзирательнице. Строгой, но справедливой. Один лишь Джангир видел в ней родную душу. Ей он доверял все тайны и переживания. И даже, вопреки всем традициям, рассказал о первой влюбленности.

– Бабушка, я точно решил. Больше не хочу ходить на свадьбы, подыскивая себе невесту. Мне нравится дочь нашего соседа. Стыдно было сознаться родителям, что я ходил по утрам вокруг их дома и высматривал, как она пойдет с матерью в хаммам. Не выдавай меня, прошу. Скажи, что ты сама мне ее выбрала.

– Кого твое сердце выбрало, та и станет тебе женой. Но при одном условии: обещай мне, что каждого своего ребенка, будет то сын или дочь, ты одинаково обучишь грамоте.

– Я обязательно сделаю это, бабушка. – Джангир широко улыбался, чувствуя, что получит желаемое.

– Помни мои наставления. Нет большей драгоценности в этом мире, чем знание. И нет большего несчастья, чем жить во тьме невежества. Все зло и бедность этого мира от невежества.

Ава обнимала любимого правнука, надеясь, что через него передает своим потомкам ключ к познанию мира. Этот ключ дорого ей обошелся и нуждался в том, чтобы его хранили бережно. Джангир, прижатый к тщедушному телу старухи, грезил лишь об одном: скоро красавица Несрин станет его женой. Ее миндалевидные карие глаза были единственным, о чем он думал в последнее время. Даже его страсть к математическим формулам и теоремам поугасла. Несрин сама превратилась для него в теорему, которую он жаждал познать.

День сватовства наступил довольно скоро. Ава с родителями Джангира и своим старшим сыном вошла в дом, находившийся в конце улицы. Хозяева, усадив их за стол, накрытый сладкими угощениями, примолкли. Все понимали причину визита.

Породниться с Авой Бяли мечтали многие езидские семьи, несмотря на странность ее взглядов. Добропорядочных езидов ее желание обучать всех детей в семье грамоте несколько смущало. Ладно, сыновей учить, тому есть хоть какое-то объяснение, но зачем девочкам уметь считать и писать? Но все прощали Аве ее странность, помня о стремительном обогащении семьи Бяли и ее постоянной помощи езидской общине. Вот и Мирза и Мина Чораши, родители Несрин, решили, что обученные грамоте будущие внуки – не такая уж и большая плата за возможность хорошо пристроить дочь.

– День особенно жаркий выдался, – подала голос Мина Чораши. Ее крупное тело было облачено в национальную одежду, а голова покрыта платком. Европейские платья она не признавала. – Не хотите ли выпить холодной воды?

Ава приподняла бровь. По традиции мужчина должен был попросить воды, которую вынесет незамужняя девушка. Пока он пьет, невеста стоит рядом и ждет, когда он закончит. Тем временем родственники жениха ее тщательно осматривают и решают, сгодится ли она в невестки.

– День и правда выдался жарким. – Мовсул, старший сын Авы, хитро взглянул на мать. Они уже поняли, что им не откажут. – Вода – единственное, о чем я сейчас мечтаю.

Когда Несрин вошла в комнату, неся поднос с кувшином воды и стаканами, воздух будто наполнился надеждой. Надеждой семьи Чораши на счастливое замужество дочери. Надеждой Авы на то, что она не совершает ошибку, идя на поводу у Джангира. Она мечтала, что он женится на дочери одного из стамбульских езидов. Тех, кого иные считали совсем заблудшими, а Ава называла гордостью общины.

Пока Мовсул медленными глотками пил воду, Ава не стесняясь разглядывала Несрин. Довольно высокая и крепко сложенная, она не отличалась изяществом, но выделялась отменным здоровьем. Румянец проступал даже сквозь смуглую кожу. Густые пепельного цвета брови полумесяцем росли над карими глазами. Тонкие розовые губы были нервно поджаты. Одной рукой Несрин держала поднос, другой теребила край платка, свисавшего до пояса. Ава заметила, как дрожат пальцы у девушки. Это заставило старуху улыбнуться. «Знает девочка, зачем мы пришли».

Несрин видела Джангира лишь по праздникам, когда вся община собиралась вместе, да и то украдкой. По давно сложившимся порядкам мужчины и женщины всегда находились раздельно, даже на свадьбах. Но по пути в чужой дом или при выполнении постоянных поручений в такие дни молодые люди умудрялись обменяться многозначительными взглядами, а то и приглянуться друг другу. Публичное проявление чувств могло кончиться для обеих сторон не только позором, но и смертью. Так и оставалась обычно случайно выбранная любовь не чем иным, как мимолетным явлением в жизни. Ровно до той поры, пока родители лично не выбирали молодым пару. Исключения случались редко, да и то не выставлялись напоказ.

Родитель всегда желает лучшего своему ребенку. Ему ли не знать, кого искать? Он может поспрашивать о потенциальном избраннике, насколько тот надежен, насколько добропорядочна его семья. «Мы выбираем не человека, мы выбираем новую семью для своего ребенка» – так обычно говорила своим внукам, а затем и правнукам Ава. Когда-то с ней этим делилась ее бабушка, приучая к вечным заповедям и готовя к неизменному. Ничто не вынуждало Аву сомневаться в том, что эти правила непоколебимы. Это была основа существования их народа.

Мовсул, допив воду, поставил стакан на массивный деревянный стол, покрытый бледно-голубой скатертью. Он перевел взгляд на мать, словно спрашивая: «Ну что, сгодится в дом новая невестка?» Такие взгляды были обращены на Аву с тех пор, как она осталась одна. Сыновья всегда смотрели на нее как на единственный источник жизни.

– Разрешите преподнести вашей дочери подарок?

Каждый в этой комнате знал, что это значит «невеста одобрена». Теперь решение остается за ее родителями. Принять подарок – значит перейти к обсуждению помолвки и затем свадьбы. Для отказа же следовало выбирать такие затейливые выражения, чтобы не опозориться самим и не обидеть неудачливых сватов.

Несрин, удалившаяся из комнаты, теперь старалась незаметно подслушать разговор родителей с семейством Бяли. При словах о подарке ее ресницы затрепетали. Младшая сестра дернула Несрин за руку.

– Какая же ты счастливица! Скоро у тебя будет жених!

Несрин покраснела. Она была единственной из своих немногочисленных подруг, к кому еще не приходили свататься. Сердце Несрин билось так гулко, что она вся сжалась. Кончики пальцев замерли у губ, с которых сорвался вздох облегчения.

– Не просто жених, – самая младшая сестра хихикнула, – внук Авы-ханум. Мама уже завтра утром всем расскажет. Как Порсор-ханум завидовать будет! Она-то свою дочь им не пристроила, зря только каждый раз ее нахваливала.

– Ни к чему это все. – Несрин смутилась и увела сестер подальше от комнаты, где беседовали старшие. Сердце стало биться еще сильнее от мысли, что она не останется старой девой. У нее, Несрин, будет своя семья, будут дети. Все те, кто жалостливо поглядывал на нее вчера, совсем скоро начнут мечтать породниться с ней. Заранее станут предлагать дочерей в невесты ее еще не родившимся сыновьям.

Как только гости покинули дом, к Несрин, занявшейся готовкой, подошла мать. Не говоря ни слова, она обняла дочь, уткнувшись ей в плечо, – такой высокой была Несрин.

Через неделю о помолвке знали уже все. Дом Несрин, как и дом Авы, заполнили гости, желавшие поздравить с радостной новостью и предложить свои услуги. Каждый знал, что ему найдется место на этом празднике, ведь нужно готовить золотые украшения, подарки, сладости и прочее. Никто не сомневался в том, что Ава-ханум устроит такое торжество, какого еще никогда не было: женится ее первый правнук.

Сначала в дом Бяли явился ювелир Исаак. С утра пребывавший в добром расположении духа, он уже чувствовал, как отправится обратно домой с большим заказом. Ава-ханум всегда долго перебирала его украшения, задавала множество вопросов, отчаянно торговалась, но ни разу не оставила его без покупки. И он не ошибся.

– Это все, что у тебя есть? – Ава скрюченными пальцами перекладывала одинаковые массивные кольца из желтого золота.

Ее невестка, бабушка Джангира, тем временем взвешивала в ладони серьги с рубинами, пытаясь понять, насколько они тяжелы.

– Эти серьги хороши, – сказала она. – Но невесте нужно больше золота. Мы не можем опозориться, принеся на помолвку старшего внука только это. Раскладывай все, что принес.

Мастер с любовью развернул шелковый отрез ткани, на котором лежали три браслета. Три тяжелых куска золота высочайшей пробы. Каждый из браслетов был украшен узорами в виде цветочной вязи. Соединяясь, браслеты образовывали единую композицию, в центре которой выделялся рисунок граната. Ава затаила дыхание. Гранаты сопровождали ее всю жизнь. Она помнила, как в детстве собирала их с матерью, засматриваясь на красоту листьев. Как позже счищала с плодов кожуру, чтобы накормить зернами своих сыновей. Алый сок струился по ее рукам, напоминая о смерти мужа. Молодая Ава омывала липкие сахарные руки теплой водой и слезами. Это было так давно.

– Гранаты ты сам выреза́л или кто-то из твоих учеников?

– Мои подмастерья очень талантливы, но пока никто не превзошел учителя. – Исаак самодовольно улыбнулся. – Если вам нравятся эти браслеты, Ава-ханум, я сделаю к ним колье, серьги и кольцо. Это будет не просто свадебное украшение, а уникальный комплект, который будет передаваться из поколения в поколение.

– До помолвки успеешь?

– Разве я вас подводил, ханум?

После Исаака пришла портниха. С тюками, полными отрезов ткани, она вошла в дом Авы, на минутку замерев у портретов, висевших на стенах. Ей, верующей мусульманке, каждый раз от них было не по себе. Не зря Аллах повелел не изображать людей. Знал, что это уводит души от истинного света. В темных деревянных рамах картины казались ей еще более греховными. Демонстрируя ткани, она старалась смотреть только на них, упорно игнорируя картины. Да убережет ее Аллах от происков шайтана. Она бы и не ходила в этот дом, если бы не нужда вдовьей жизни.

– Есть красный шелк, который я отложила специально для вас, как узнала такую новость. Какое платье красивое для невесты из него получится, машалла!

– Да, отрез и правда красив, – подала голос старшая невестка Авы. Она провела ладонью по ткани, ощупывая ее, словно тело больного. – Надо бы успеть сшить наряд невесте, а то не придем же мы с пустыми руками. Чем быстрее выберем ткань, тем быстрее закончим.

– Лучше этого отреза нет. Эта ткань достойна дома Османов.

Ава помнила, как ей принесли свадебный наряд. Невесте не положено выбирать или шить его самой: это обязанность жениха. Молодая Ава тогда едва на него взглянула, полная переживаний о своем будущем. Свадьба ей казалась радостью, хотя она даже не видела лица своего жениха. Многие и сейчас продолжали так женить детей. Не изменяла этой традиции и Ава. Вот только с Джангиром дала слабину.

– Вот еще ткани из тех, что прибыли недавно. – Портниха продолжала раскладывать все новые отрезы.

Ава тщательно осматривала каждый из них, цепляясь взглядом за глубину цвета и плотность ниток.

– Их привезли купцы из Европы?

– Да, хотя их и становится меньше. – Портниха покачала головой, закусив нижнюю губу. – Что-то нехорошее идет на нашу землю, да защитит нас Аллах.

Разговоры о военных кампаниях шли постоянно. Ава то и дело заставала сыновей за бесконечным обсуждением новостей. Мовсул опасался, что власти начнут гонения на христиан.

– Нам-то какая разница, что турки с армянами и греками не поделили, – вечно отшучивался самый младший сын Авы. – Нам, езидам, живется тут спокойно. Делай свое дело, и буря пройдет мимо тебя.

– Эта буря может быть такой сильной, брат, что сметет нас всех. Нам нужно подумать, что делать, если война разгорится.

– Ничего нам не нужно делать. Фабрика продолжает работать, пока нам совершенно не о чем беспокоиться. Гони прочь от себя дурные мысли. Османы не сделают ничего своим подданным.

– Ты слишком беспечный.

– Мовсул, у твоего внука скоро свадьба. Давай радоваться этому. О делах мы успеем поспорить еще не раз.

В тот день Ава молча наблюдала за сыновьями. Перебирая в руках узелки на кончиках головного платка, она пыталась унять возникшую дрожь. Костяшки пальцев ныли уже вторую неделю. Дожди не предвиделись, и Ава не могла понять причин боли. Сон ее становился все длиннее, а ноги – все слабее. Но ум был по-прежнему острым. Спор сыновей впился в нее, как недуг, который она не могла одолеть. Просыпаясь по утрам, она ждала плохих вестей, но те никак не приходили ни с письмами, ни со сплетнями. Ожидание длилось неделями, пока она не оставила попытки поймать нить, расшивающую новые узоры на карте мира. Со временем ее совершенно поглотила подготовка к свадьбе Джангира, а переживания о раздорах каких-то далеких и как будто ненастоящих королей и царей отошли на второй план.

Помолвка собрала около сотни гостей: Ава желала видеть на ней только самых близких. Жених, смущенный от чрезмерного внимания, стоял с совершенно красным лицом. Мысли его уносились прочь от дома невесты, полного родственников. Будь его воля, он пришел бы за Несрин один. Толпа казалась ему вынужденной мерой, которую приходится терпеть ради соблюдения обычаев. Нельзя опозорить бабушку Аву.

Невеста ждала в другой комнате, вокруг нее вились местные кумушки. Каждая пыталась дать наставления, касаясь то рук девушки, то ее плеч, покрытых зеленым платьем, расшитым золотистыми нитками.

– Не смотри жениху в глаза, помни о смирении. Смотри в пол.

– Не улыбайся. Невеста не должна быть радостной. Выказывать веселье неуместно.

– Будь скромной. Не разговаривай с гостями и не присаживайся, даже если тебя будут просить об этом снова и снова.

Езидская невеста всегда думает о мнении общества. Громкий смех – признак бесстыдства. Несрин не припоминала, чтобы хоть раз в жизни видела невесту с улыбкой на лице. Это означало бы, что девушка без намуса[8]. И во время помолвки, и во время свадьбы невесте полагалось смотреть вниз. Пиршество вокруг проходило в ее присутствии, но она как будто была лишь безмолвным телом, чей дух парил где-то вдалеке. Иногда невесты плакали в ответ на причитания и завывания своих матерей. Переживания о том, что скоро придется покинуть отчий дом и войти в новую семью, постыдными не считались.

Несрин решила, что будет смотреть на мысок своей правой туфли. Это поможет ей не отвлекаться на гул вокруг и не поднять случайно голову. Погруженная в собственные мысли, она едва слышала то, что говорят ей родственницы. Их слова слились в единый поток вместе со звоном монет, украшавших их платья и лбы. Каждая женщина из общины приходила на праздники в лучших нарядах, навесив на себя как можно больше золота. Если золота было мало, могли пойти слухи о том, что дела у мужей настолько плохи, что они продают монеты своих жен.

Не менее важно было прихорошить и дочерей перед выходом в свет. Никогда не знаешь, где ее заметит потенциальный жених или его мать.

– В доме Авы-ханум соберется вся ее родня. Это наша возможность показать тебя ее невесткам, вдруг сгодишься для одного из ее правнуков. – Подобные речи велись не в одном доме.

Пока женщины сидели в отдельном помещении, стараясь как можно больше хвалить своих дочерей перед теми, кто имел неженатых сыновей, мужчины в соседней комнате обсуждали новые бесчинства в армянских кварталах.

– Говорю тебе, они этого так не оставят. Это не просто какая-то уличная драка, они назвали армян предателями. Мы пока не видим этого, но что-то затевается.

– Нашли место, где обсуждать ерунду всякую. Что бы там между собой они ни делили, нас это не коснется.

– Столько раз нас мусульмане преследовали, мы столько скитались, а именно сейчас ты думаешь, что беда обойдет нас стороной?

– Мы живем здесь уже не один десяток лет. Здесь родились мой дед и отец, это теперь и наша земля тоже.

– Да только они так не считают.

Споры затихли лишь при появлении одной из женщин семейства Бяли. Та, звеня монетами, под весом которых ей явно было тяжело двигаться, стала подавать знаки, мол, пора. Жениху предстояло показаться невесте.

Вместе с матерью Джангир предстал перед бледной Несрин. Она то сжимала, то разжимала руки в кулаки, впиваясь короткими ногтями в ладони. Джангиру, сразу же заметившему ее волнение, хотелось подойти к ней, взять ее ладони в свои и успокоить, пообещав ей счастливую жизнь вместе с ним.

Эда как мать жениха покрыла плечи невесты принесенным с собой платком. Длинная кроваво-алая ткань символизировала переход Несрин из одного рода в другой. Пригнувшись, чтобы будущей свекрови было удобнее, Несрин чувствовала, как ей становится тяжело от платка. Он опустился на нее, словно камень, который ей не поднять.

– Теперь ты наша, – произнесла Ава скрипучим голосом и, прикрыв рот ладонью, стала радостно улюлюкать.

Вслед за ней и другие женщины присоединились к захариту[9]. После одна из них затянула песню, из века в век сопровождающую невест. Тонкий голос лился по комнате, успокаивая Аву, словно колыбельная. Заслушавшись, она отпустила печаль, которую носила в душе последние пару лет. Беспокойство за Джангира и безумие нескончаемых войн больше в ней не жили. Как учили шейхи, если чему-то суждено случиться, того не миновать. Удел мирян – принимать послания Ходэ и жить, не гневаясь на него.

Несрин окружил хоровод женщин. Взявшись за мизинцы, они двигались вокруг невесты под звуки дхола и зурны[10]. Четыре шага вперед, четыре шага немного вправо и назад. Вечный круг жизни. Их плечи поднимались в такт музыке, отчего в комнате стоял перезвон монет. Каждая женщина старалась не выражать эмоций. Об улыбке и речи не шло. Быть скромной и невызывающей полагалось не только невесте. Человеку, незнакомому с обычаями народов Востока, могло бы показаться, что он находится на похоронах, если бы не веселая музыка. От ее мотивов хотелось пуститься в радостный пляс, но надо было держать себя в руках.

После пятого круга Эда втянула в хоровод и Несрин. Невеста, еле переступая в тяжелом платье, думала о том, как сложится ее семейная жизнь. Сколько у них с Джангиром будет детей. Какие они дадут им имена. Кем вырастут эти дети. Перед Несрин была вся жизнь, она ей казалась настолько прекрасной, что приходилось периодически кусать себя за внутреннюю сторону щеки, чтобы не улыбнуться. Вдыхая запахи халвы и медовых печений, наполнявшие комнату, Несрин желала себе такой же сладкой жизни. Пусть Ходэ ее услышит и будет милостив к ней.

Одна из женщин в круге отпустила мизинец соседки и, достав небольшой платок, стала делать традиционные выпады ногами, уходя периодически вприсядку к полу. В руках у нее развевался кусок желтой материи, расшитый по краям красной нитью. Эту женщину звали Порсор-ханум. Несрин сомкнула губы в тонкую линию и втянула в себя побольше воздуха.

Еще недавно Порсор-ханум уверяла всех в округе, что Несрин суждено остаться дома. Песком занесет ее родителей, пока они найдут ей жениха. И уж точно ей не приходило в голову, что к самой невзрачной девушке города, как она звала Несрин, посватается жених, которого она так надеялась заполучить для своей дочери. До Несрин ее слова доносили многие. Она улыбалась в ответ, подшучивая, что ей будет только в радость всегда жить с любимыми родителями. Всегда будь вежлива и плачь, только когда никто не видит. Горькая доля замухрышки.

Несрин снова закусила щеку, глядя на Порсор-ханум. Танцуй, танцуй дольше. Размахивай платком, словно это твоей дочери предстоит войти в дом к Аве-ханум. И, может, тогда Ходэ простит тебя за твое черствое сердце, а твоя дочь станет женой одного из младших правнуков семейства Бяли. Несрин немного стыдилась своего злорадства, пока не поймала на себе завистливый взгляд дочери Порсор-ханум. Двигаясь в хороводе, та оказалась прямо напротив Несрин и испепеляла ее зелеными глазами. Самая красивая езидка округи, которой все любовались, оказалась не такой желанной, как великанша Несрин.

Музыканты резко смолкли, и Несрин, споткнувшись от неожиданности, чуть наступила соседке на ногу. Та, сморщившись, сделала вид, что ничего не заметила. Однако зеленые глаза напротив примечали все. Несрин – не грациозная лань, а громадная неуклюжая корова.

Ава прошла мимо затихшей толпы прямиком к Несрин. Настало время наряжать невесту в золото, принесенное в дар от семьи жениха. Ава принимала от своих невесток браслеты и надевала их на Несрин, пока руки девушки не отяжелели. Женщины вокруг устремили на них свои взгляды, пытаясь понять, сколько браслеты весят. Каждая знала, что Ава-ханум будет щедра, но что настолько – никто не ожидал. После браслетов была очередь связки монет и колец. Перстни украсили все пальцы Несрин, на некоторых их было по два, а то и по три. Рубины, алмазы и изумруды приковывали внимание даже музыкантов, старавшихся сидеть в стороне.

Когда Ава-ханум вдела Несрин в уши серьги, толпа ахнула. Тяжелое золото украшали цветочный орнамент и гранаты. Цвет камней был такой насыщенный, что напоминал Несрин кровь барашков, которых их соседи-мусульмане резали на Курбан-байрам. Ей на минуту стало не по себе от такой мысли. Глаза защипало, хотелось их потереть, но Несрин тут же себя одернула. Сурьма с глаз испачкала бы руки, да и неприлично это. Нельзя так принимать украшения, которые в случае развода спасут ее от бедности.

– Золота невесте нужно как можно больше, – учила ее мать. – Это не просто украшения, которые ты будешь носить, чтобы покрасоваться. Если, не дай Ходэ, муж решит с тобой развестись… – Мать Несрин передернуло от такой мысли. – …все золото, что он тебе принесет, по обычаям остается твоим.

– Мама, может, и золота никакого у меня не будет.

– Что ты такое говоришь? – резко прервала ее мать. – Даже думать о таком не смей! Ты обязательно выйдешь замуж. У тебя будут дети, а у меня – куча внуков. Нет ужасней участи для женщины, чем остаться одной.

Несрин на это робко заметила, что пока желающих к ней посвататься не находилось, хотя некоторые ее сверстницы уже были замужем.

– Никто не знает свою судьбу, Несрин. Не огорчайся раньше времени.

«Как же она была права», – думает невеста. В окружении всех этих людей она стоит, облаченная в лучшее платье из всех, что у нее когда-либо были, и Ава-ханум продолжает вешать на нее подарки. Могла ли она мечтать об этом? Несрин не надеялась даже выйти замуж.

Ава с удовольствием нанизала украшения на пальцы Несрин. Хотя и не она выбрала Джангиру невесту и до конца не понимала, чем его привлекла эта блеклая и высокая девушка, ей хотелось, чтобы правнук был счастлив. И если его счастье заключено в этой девушке с ореховыми глазами, она не будет спорить. Одному Ходэ ведомо, что в этой жизни правильно. Ава же с возрастом становилась все менее категоричной в суждениях и внутренних диалогах, но по привычке и устоявшимся канонам продолжала играть роль жесткой главы рода вместо мужчины.

Когда Ава надела на Несрин последнее кольцо, музыканты схватились за инструменты, и знакомые мотивы полились по комнате. Музыка окутывала всех своим настроением и дарила надежду, что завтра будет еще лучше, чем сегодня. Гостьи одна за другой обнимали Несрин, расцеловывали ее в покрасневшие щеки и желали всего самого лучшего, стараясь казаться искренними. Некоторым это удавалось с трудом: все-таки зависть – тяжелый попутчик.

– Веселой вам свадьбы, Несрин!

– Да состаритесь вы на одной подушке, Несрин!

– Пусть Ходэ благословит вас сыновьями!

Никто ни разу не пожелал Несрин быть счастливой. Этого слова не было в словесной копилке людей, считавших, что жизнь дана только для продолжения рода и следования традициям.

Несрин в тот день ложилась спать счастливая, полная мечтаний о том, как пройдет свадьба. Она уснула, едва коснувшись подушки. Черные ресницы рисовали на ее лице темный полукруг, похожий на тот, что снился Несрин. Она видела, как входит в него, следуя за желанием познать свое будущее. Ей казалось, что вот-вот она узнает что-то важное, но добраться до людей никак не получалось. Ее окружала бесконечная темнота. Если же вдруг зажигался какой-то огонек, то Несрин стремительно бежала ему навстречу. Каждый раз он потухал до того, как она успевала его коснуться. В отчаянии Несрин стала стучать, топать ногами, пока внезапно возникший вихрь не схватил ее и не забросил в пустыню. Непрерывный ветер дул ей в глаза и мешал смотреть. Песчаная буря накрыла ее с головой, превращаясь из золотисто-желтого потока в пурпурно-красный.

Несрин ворочалась в кровати до утра, пока восход не подарил ей покой.

Проселочная дорога, полная ухабов, от которых Ари то и дело подскакивал в машине, вела к дому, где когда-то жил его прадедушка. Горы вокруг были покрыты островками зелени и казались Ари более уютными, чем отель, в котором он остановился. Ари откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Его утомляла музыка, сопровождавшая их всю поездку. Водитель, давний друг дяди Мсто, был ярым поклонником рабиза[11]. Ари же не переносил ничего, что хоть едва напоминало какие-то национальные мотивы. Музыка играла на всю машину, но просить ее выключить Ари было неловко. На каждый праздник отец включал что-то подобное и пускался в пляс, вскидывая руки вверх.

– Такие душевные песни больше не пишут, – подмечал он. – В мои времена все всегда имело смысл. Никто не пел и не писал о ерунде. Стихи были философскими и рассказывали о жизни, о любви. Сейчас – сплошная матерщина и невнятные мычания, которые издают эти новомодные рэперы. Поди пойми, что они говорят.

Когда же Ари пытался переключить музыку или демонстративно надевал наушники, отец злился и начинал скандалить:

– Ничему я тебя не научил! Ты стыдишься всего, что связано с культурой твоих предков и местами, где они жили.

– Сейчас мы живем не в Ираке, Турции, Армении или где-то еще, баво! – резко отвечал Ари каждый раз. – Я не обязан любить то же, что и ты. От этих блеяний, которые ты называешь мелизмами, хочется застрелиться.

– Где я упустил тот момент, когда мой сын из езида начал превращаться то ли в русского, то ли в американца?! В чем моя вина?! Я вырастил человека, которому стыдно за то, кто он есть.

– Не преувеличивай, отец.

Ари каждый раз старался не входить в новый виток ссор, но у него никогда не получалось. Его кровь закипала, а беспощадные ответы отцу лились бурным потоком. Они ранили друг друга, словно чужие люди, хотя каждый отдал бы жизнь за другого.

– Ты совсем оторвался от нас. Не признаешь наших обычаев, наших ценностей. И даже музыка, которую я слушаю, тебя раздражает. Кто ты? С кем я живу? Кого я вырастил?

На эти вопросы ответов не было и у Ари. Сколько он себя помнил, никогда не мог понять, куда приткнуться, чтобы обрести дом. Родители сначала забросили его в Армению, где он мучился среди местных ребят, понимавших только язык стычек и драк. Ничем не лучше был переезд в Россию. Он возвращался из школы домой то с подбитым глазом, то с расцарапанными руками. Мама накладывала компрессы и обрабатывала мазью, приговаривая, что все станет лучше. Маленьким Ари ей не особо верил, но спустя пару лет и правда стало лучше. Он уже понимал, о чем говорят все вокруг, нашел друзей и научился давать сдачи. После жестокой драки в четвертом классе, когда он побил грозу всей началки Вову Петровского, закрепившаяся за ним слава психа стала его защитным куполом.

Кто же знал, что, вплетаясь в новую для себя жизнь и обретая друзей и понимание русского языка и культуры, он одновременно теряет что-то важное в себе. Нечто, ускользнувшее от него так незаметно, что его отсутствие Ари заметил, лишь став старше. Встретившись со своими однокурсниками на новой для него американской земле, он не мог понять, что ответить на стандартный вопрос «откуда ты?». Откуда он? Из Ирака, где не был ни он, ни множество поколений его предков? Из Ирана, где его род жил от силы лет пятьдесят? Может, из Турции, где его предки задержались на два столетия? Из Грузии, Армении или России?

В какой-то момент Ари даже поймал себя на мысли, что ему как будто стыдно отвечать на этот вопрос. Говоря «езид», он не мог толком объяснить, что это значит, где его страна, почему ее нет. В какой-то момент подобные вопросы стали его раздражать, и он решил говорить, что он грузин. Понятная схема для многих американцев: раз родился в Грузии – значит, грузин. Так Ари научился молниеносно отвечать на вопросы тех, кто, заслышав легкий акцент, начинал интересоваться его биографией, и одновременно выпустил из рук какую-то важную нить.

– Почти приехали. – Дядя Мсто всучил Ари огромный персик. – Перекуси пока.

– Посмотрите направо, – сказал водитель. – Ну разве это не самые красивые горы на свете, Ари? У вас в Америке, небось, ничего такого нет.

– Там и правда нет таких гор. – Ари не хотелось вступать в долгие рассуждения и рассказывать о том, что Америка разная. Там есть и горы, и океан, и леса. Проще было соглашаться со всем, что говорят.

– Как давно ты вообще в Америке?

– Пять лет.

– Ари у нас головастый. – Дядя Мсто раскинул руки в стороны, демонстрируя, насколько большая у Ари голова. – Весь в своего отца, тот тоже был отличником. Даже серебряную медаль в школе почти получил, да не хотел заморачиваться и исправлять оценку по химии. Ари у нас учится в университете, скоро он будет американским профессором.

– Я только начал диссертацию. – Ари смутился от похвалы. – Если повезет, через три года только закончу, а до профессора мне очень далеко.

– Все будет, Ари-джан, все будет. Я в тебе не сомневаюсь. Такой умный парень, как ты, обязательно добьется успеха.

– У меня вот тоже есть родственник в Америке. – Водитель прямо на ходу полез в карман за смартфоном, чтобы показать фотографию лысеющего мужчины и его семьи на фоне входа в парк аттракционов. – Живет в Глендейле, там вообще полно наших. Говорят, даже на улицах вывески на армянском есть. Уехал он туда еще в девяностые, когда не уезжал только ленивый. Сначала, конечно, трудно ему пришлось, но сейчас уже потихоньку дела выправились. Дочку замуж недавно выдал, сын в университете учится, юристом будет.

– Почему вы не уехали с ним?

– Так не звал он меня с собой. – Хриплый прокуренный смех водителя напомнил Ари раскаты грома, которых он безумно боялся в детстве. – А вообще я никогда уезжать отсюда не собирался. Куда я уеду? Это же моя родина. На кого мне ее оставлять? Нет, я принадлежу этому месту, тут похоронены мои родители, живут люди, похожие на меня. Мне нигде не будет так хорошо, как здесь, какие бы золотые горы ни были на чужбине. Вот мой сын – другое дело. Постоянно рвется куда-то уехать, да только у нас так сложно получить визу в Европу или Америку.

– Он может попробовать перебраться в Россию, может, ему даже не понравится жить где-то далеко.

– Да что он там будет делать? Английский он хоть немного знает, а с русским вообще беда. – Мужчина тяжело покачал головой, словно его расстраивало каждое слово. – Как Союз распался, так молодежь все реже и реже русский учит. Мол, английский нужнее. Так-то, может, и нужнее, но лишних языков не бывает. Еще мой отец говорил: сколько языков знаешь, столько раз ты человек. Вот ты сколько языков знаешь?

– Три: езидский, русский и английский.

– Значит, ты трижды человек, Ари-джан. Этому миру нужны такие образованные люди.

– Вон уже наш дом. – Дядя Мсто указал пальцем на видневшееся вдали каменное здание. Его окружал кирпичный забор, через который свисали ветви плодовых деревьев. – Тут родился твой отец, Ари, да и дедушка с прадедом тоже.

Ари удивлялся красоте горных склонов вокруг. Дом был построен практически на камнях. По соседству стояли еще несколько одиноких домов, но в целом это явно была малочисленная деревня. Едва ли здесь живет три десятка жителей.

– Как они на такой почве что-то выращивают?

– С трудом, Ари-джан, с трудом.

Машина остановилась прямо у ворот дома. Когда-то они были покрашены красной краской, на солнце она выгорела и стала местами оранжевой. Дядя Мсто постучал по воротам своим могучим кулаком, выкрикивая имена хозяев:

– Амиран! Хато! Мы приехали. Встречайте гостей.

Залаяла собака, почуявшая что-то неладное. Ее гавканье разнеслось по всей улице, заставив соседей высунуть головы из окон.

– Бегу, Мсто-джан, – послышался женский голос. – Вы как раз к обеду.

Это была женщина лет пятидесяти пяти, в длинном домашнем платье и с платком на голове. Узел от платка находился прямо посередине ее широкого лба. Увидев Ари, она расцвела в улыбке, обнажившей ее ровные белые зубы – редкость для жителей селений.

– Это Ари? Сын Шивана? – Получив подтверждение от кивнувшего дяди Мсто, она бросилась обнимать Ари и целовать его лицо. – Как же ты изменился! Последний раз, когда тебя видела, ты еще в школу не ходил. Но ты, наверное, меня и не помнишь.

Ари пожал плечами, не зная, что ей сказать и как реагировать на такой теплый прием и поток незнакомых армянских слов. Нужно ли ему ее обнять и поцеловать или хватит короткого приветствия? В итоге, последовав примеру дяди Мсто, слегка приобнял женщину и вежливо поздоровался с ней на русском языке.

– Совсем армянский не знаешь? – спросила Хато. – Или хотя бы немного понимаешь?

– Совсем не говорю. – Губы Ари скривились в извиняющейся улыбке. Он привык как будто бы просить прощения за то, что слишком отошел от корней. Даже на родном езидском он изъяснялся с большим количеством ошибок и вставок русских слов. Сказалось отсутствие практики после отъезда в Америку.

– Ну ничего, главное, чтобы езидский знал. Без родного языка нельзя. Сколькими бы иностранными языками ты ни владел, без родного ты всегда потерян.

– На родном я говорю, – сказал Ари на езидском.

– Молодец, Ари-джан, – похвалила его Хато на русском с сильным акцентом.

Она провела гостей в небольшую гостиную. Комната была выкрашена белой краской. Как часто бывает в Армении, обоев на стенах не было. В углу комнаты стоял старинный буфет из красного дерева с красивыми ножками в виде лап то ли льва, то ли еще какого-то животного. На полках буфета стояла хрустальная посуда: вазы, бокалы, графины. Напротив шкафа на стене висели длинные часы с маятником. Судя по цвету и узору на них, они шли в комплекте с буфетом. Эти два предмета резко выделялись на фоне остальных, как гости из прошлого. Остатки былой роскоши, привезенные когда-то предками из Турции. Ари задумался о том, как эти вещи уцелели и не оказались проданными в голодные годы еще в начале Советского Союза, а затем после его развала.

– Прошу за стол. – Хато указала на стул для него. – Я приготовила сегодня хашламу и зеленую фасоль, сейчас как раз сезон. Надеюсь, Ари-джан, ты такое любишь.

– Очень люблю, самая вкусная еда для меня. – Ари улыбнулся в ответ.

На столе, помимо вареного мяса и зеленой стручковой фасоли, тушенной с чесноком и зеленью, был поднос с домашней брынзой, тарелки с соленьями, свежими овощами, корзинка с матнакашем[12] и большой графин с окрошкой.

– Как я удивилась твоему приезду, Ари-джан. – Хато погладила его по руке. – Но одновременно так обрадовалась. Жаль, что мы встречаемся без твоего отца, хороший был человек.

– Ари у нас едет в большое путешествие. – Дядя Мсто говорил, не забывая набивать желудок. – Армения – это только начало. Дальше мы едем в Грузию.

– Вай! У нас там столько родственников. Он, наверное, и с ними толком незнаком.

– Познакомится! Для того и едем. Будем приобщать племянника к истории семьи.

– Я в этом вам главная помощница, надо было сразу сказать. Ты же знаешь, сколько у меня старых фотографий. Я как большой советский архив. – Хато засмеялась своей, как ей показалось, удачной шутке.

– Знаю, Хато-джан, покажи Ари старые альбомы. Может, вспомнит кого.

Покончив с обедом буквально за полчаса, все переместились за маленький столик у дивана. Хато принесла горький черный кофе, который Ари терпеть не мог, но старательно пил маленькими глотками, закусывая конфетами из хрустальной вазы, стоявшей на столике.

Хато достала старые альбомы. Прямоугольные и покрытые какой-то красной мягкой тканью с ворсинками, они напоминали Ари те, что были у них дома. Отец привез их после очередной поездки в Армению. Говорил, что таких сейчас уже не делают, а жаль: какая это красота.

Помогая Хато переворачивать желтовато-серые страницы, дядя Мсто удивлялся тому, какие у нее сохранились кадры:

– У тебя даже остались фотографии бабушки с дедушкой!

– Это еще что! У меня есть одна фотография прадеда.

Перелистнув еще пару страниц, Хато ткнула пальцем в карточку, которая явно пережила многое. По краям она рассыпалась и выцвела. С нее на Ари глядело черно-белое изображение его предка. Молодой мужчина лет тридцати пяти с густыми усами и серьезным взглядом смотрел прямо в камеру. В его высоких скулах и миндалевидном разрезе глаз Ари с удивлением находил сходство с человеком, которого каждое утро видел в зеркале. Прародитель был таким далеким, но его черты оживали в потомках.

– Как же наш Ари на него похож! – удивлялась Хато, качая головой. – Ну просто одно лицо, только усов не хватает. Сейчас наши вообще усы носить перестали, а раньше представить без них мужчину было нельзя. Усы – это честь мужчины.

– Как его звали? – Ари придвинул альбом чуть ближе к себе, стараясь детально рассмотреть мужчину на фотографии.

– Это Джангир-ага. Он и основал это селение, когда приехал сюда после турецкой резни. Из всей их большой семьи выжили только двое: он да его младший брат, который учился в Берлине. Встретились они уже в Грузии. Потом Джангир-ага перебрался сюда, а его брат остался в тогдашнем Тифлисе.

– Что стало с его братом?

– Он женился на местной езидке, завел с ней десятерых детей и умер вполне довольным жизнью человеком в девяносто лет. Часть его внуков и их детей до сих пор живут в Тбилиси. В советское время мы с твоим отцом каждое лето ездили туда, ведь твоя бабушка тоже из тех мест.

– Да, я знаю, что бабушка жила в Тбилиси до того, как вышла замуж за деда, но не знал, что отец проводил там столько времени. Наверное, поэтому он туда с мамой переехал после свадьбы.

– Твоему отцу безумно нравилась Грузия, хотя он и родился в Армении. Но когда Союз развалился, то все резко изменилось. Шиван и в Армении после этого долго не жил, сразу перебрался с вами в Москву. Твоя мать очень этого не хотела, но она не могла пойти против воли мужа, да и сама видела, какая разруха вокруг началась.

– Не знал, что она не хотела уезжать. – Ари почувствовал, как в нем в очередной раз разгорается злость на отца.

– Она была теплолюбивым цветком. – Хато взяла в руки картонную коробку и вытащила из нее свадебную фотографию родителей Ари. Точно такая же лежала у них в московской квартире. – Посмотри, какая она была красавица! Жаль, такая молодая ушла.

На фотографии Тара не улыбалась, но ее глаза были полны жизни. Они словно вглядывались в будущее, которое должно было быть ярким, но оказалось для нее тусклым и коротким. Тяжелые кудри матери были убраны под белую шляпу, окаймленную по краям цветами. В руках у нее был букет из алых гвоздик на длинных стеблях. Рядом с ней стоял Шиван. Его лицо было серьезным, словно он готовился сдать важный экзамен. Под пиджаком виднелись надетые крест-накрест красная и зеленая ленты. Их надевают до сих пор – Ари вспомнил, что видел такие ленты на свадьбе у двоюродной сестры.

– Хороший был день, – продолжала Хато, улыбаясь собственным воспоминаниям. – Сначала мы поехали за невестой в Ереван. Раньше же все делали две свадьбы: одну в доме невесты, затем вторую у жениха. Сейчас, конечно, такое себе мало кто может позволить. Когда забрали твою маму, я ее увидела впервые. До того даже не знала, кого наш Шиван выбрал, мы хоть и двоюродные брат с сестрой, да только он всегда такой тихий и скрытный был, лишнего слова никому не скажет. Увидела я, значит, ее и обомлела. Такого белого лица с ярким румянцем в жизни не видала. Как настоящая пери[13]. Она ни разу не подняла взгляд, все время смотрела себе под ноги и придерживала одной рукой платье, чтобы не запуталось в ногах. Оно явно было ей великовато, в те времена сложно было их достать. Обычно платье одалживали кому-то на свадьбу – и носили его десятки невест.

– Это платье наш дядя привез из Чехословакии для невесты старшего сына, – вставил дядя Мсто, – потом на ком оно только не бывало.

– Так и моя сестра его на свою свадьбу надевала, Амиран привез ей его из Еревана, от вас. – Хато покосилась на старинные часы на стене. – Он как раз вот-вот должен уже вернуться, уехал по делам в город. Очень хотел с вами повидаться.

– Мы его дождемся.

Ари продолжал рассматривать фотографии из коробки, которая была переделана в шкатулку, отслужив свой век в качестве хранилища туфель. Теперь она таила в себе неизвестные Ари события и историю родных ему людей. Дядя Мсто и Хато продолжали обмениваться воспоминаниями, оставив Ари наедине с его мыслями. Он складывал стопкой фотографии отца, которые ему попадались. Вот отец, ребенок лет пяти, сидит в саду под большим деревом со своей многочисленной родней. На другой фотографии он уже октябренок с внимательным взглядом в окружении одноклассников. Ари, родившийся уже не в Советском Союзе, ни октябрят, ни пионеров с их красными галстуками не застал, но, как и многие из его поколения, испытывал труднообъяснимую тягу к эстетике ушедшей эпохи. Но хотел бы он и в самом деле оказаться, например, в семьдесят втором году и вдохнуть воздух повсеместного коммунизма? Вряд ли. Ему, любителю мчаться вдаль и исследовать новые города и страны, казалась ужасающей мысль о невозможности выезда из страны.

– Да зачем нам нужна была Европа, когда у нас было столько республик? Путешествуй сколько хочешь, – говорил отец во время бесконечных споров о политике и истории, напрочь игнорируя замечания Ари о том, что даже такие путешествия были доступны не всем.

На следующей фотографии отец стоял в свитере и расклешенных брюках рядом с группой молодых людей. Все они были стройными, со смоляными вьющимися волосами и обезоруживающими улыбками. На еще одной фотографии была та же самая компания, к которой присоединилась девушка в полосатом платье и накинутом сверху длинном кардигане. Ее волосы были собраны наверх, открывая изящную линию шеи. Чуть наклонив голову набок, она кокетливо улыбалась пухлыми губами.

– Кто эта девушка? – Ари не помнил ее ни среди прощавшихся с отцом, ни среди тех, с кем он встречался во время редких и коротких визитов в Армению.

Дядя Мсто, не сразу понявший, о ком идет речь, прищурился, всматриваясь в лицо девушки. Взяв фотографию в руки, он несколько смущенно обратился к Хато:

– Откуда эта фотография?

– Амиран, наверное, ее сделал. Они же с твоим братом учились вместе.

– Ты знаешь эту девушку, дядя Мсто?

Дядя Мсто потупил взгляд и положил фотографию обратно в коробку.

– Думаю, кто-то из однокурсниц твоего отца. Вряд ли я ее встречал.

– Красивая девушка, – сказал Ари и повернулся к Хато. – Дождемся Амирана и пойдем уже тогда к пулпулаку, про который мне столько рассказывали.

– Конечно, Ари-джан. Пулпулак тот, может, и не самый красивый, но зато он поставлен в честь нашего Джангира-ага. Достойнейшего человека, директора самой первой школы в селении.

– Странно, но отец мне никогда о нем не рассказывал.

– Может, потому что он когда-то рвался уехать отсюда поскорее и не особо любил вспоминать обо всем, что здесь было.

«Или он просто всегда жил в своем мире, – подумал Ари, – куда не пускал ни сына, ни жену».

Ава смотрела в глаза младенца, скривившегося у нее на руках. Его слегка оттопыренная верхняя губа напоминала ей ухмылку умершего мужа. У того губа точно так же тянулась вверх к носу. Взгляд младенца был серьезным, он сверлил Аву, словно знал все ее прегрешения и ждал, пока та сознается в них. У старухи невольно возникло желание скрыться от слишком осознанного взгляда ребенка.

Еще один из рода Бяли. Ее праправнук.

Ава вглядывалась в него, как в смутное будущее, отчаянно не желавшее вырисовываться для нее в ясное полотно.

Младенец схватился за палец Авы. Он сжал его, мешая Аве отвести от него взгляд. Смотри на меня. Смотри. Я – это ты. Но Ава в нем себя не видела. Странное чувство: детей мы считаем своим продолжением, практически собственной рукой, от которой мы неотделимы. Внуки становятся для нас пальцами, они на кончике нашего тела, но все еще часть нас. С правнуками все было иначе. Временами, глядя на них, Ава думала о том, что это уже далекие от нее кусочки жизни. С праправнуком же ее охватила тоска. Горестное чувство потери. Ты есть начало этого существа, но оно настолько далеко от тебя, что ты едва ли чувствуешь свое влияние на него. Род продолжен, но продолжена ли в нем ты?

– Ава-ханум, наверное, очень рада такому событию, – заговорила одна из гостий, приглашенных Авой на чай. Нужно было переговорить с этими болтливыми кумушками и узнать, что известно их мужьям о надвигающейся опасности. Ходили слухи о том, что часть армян начала уезжать из Стамбула и его окрестностей, опасаясь погромов. – Увидеть рождение праправнука – это благословение, данное не каждому. Да будет его жизнь долгой и сладкой, как халва, иншалла.

– Пусть и тебе будет дано такое благословение, – ответила Ава, передавая младенца в руки Несрин.

Та, покачивая ребенка, касалась пальцами его смуглых щек и все не верила, что дала ему жизнь. Ее утроба оказалась такой плодовитой, что Несрин забеременела в первую же брачную ночь. Мать Несрин, боявшаяся радоваться слишком явно, внутри ликовала. Каждый раз она приносила дочери очередной амулет от сглаза – уж слишком много вокруг дурных людей и зависти. Не был исключением и этот день. Запивая рассыпающуюся пахлаву терпким чаем, она косилась на дочь. Не могла понять, надела ли та кулон в виде синего зрачка.

– Говорят, ваш сын скоро женится, – продолжила Ава, стараясь аккуратно устроиться на диване. Кости ныли весь последний месяц, пальцы на руках скрючивались все больше, образуя узлы, похожие на корни деревьев. – Кого выбрала его достопочтенная мать?

– Нашу Айше, старшую дочь аптекаря. Такая красавица выросла, истинный восточный цветок.

– Пусть будет благом.

– Благодарю вас, Ава-ханум. – Гостья кротко опустила глаза. Погляди на нее со стороны, никто никогда бы не догадался, что вчера она беседовала с мужем о том, что́ хотела бы забрать из дома Бяли. Слушая мужа, который рассказывал об ограблениях армянских домов, она понимала, что на армянах все не кончится. Она уже приглядела гарнитур в гостиной Авы-ханум, который будет чудесно смотреться в ее доме. К нему также подойдут несколько полотен, увиденных ею у соседей-греков. Жаль, конечно, что такие приятные люди вынуждены будут скоро покинуть их. Однако на смену им придут другие. В конце концов, нужно быть более открытой к новым знакомствам. – Если Аллах благословит, следующей весной у меня уже будет первый внук.

– Ваш муж, слышала, недавно из Стамбула вернулся. Как его здоровье? Тяжело, наверное, ему столько времени без семьи.

– Он в добром здравии, благодарю вас. – Женщина отпила глоток чая, присматриваясь к тонкому фарфору чашки. Пожалуй, чайные сервизы и столовое серебро тоже стоит забрать из дома Авы-ханум. – Только вчера вернулся. Дела требуют его постоянного присутствия. Мы относимся с пониманием к возложенным на него нашим великим государством обязанностям.

– Говорят, в Стамбуле сейчас неспокойно. – Ава метнула в гостью проницательный взгляд. – Что ваш муж об этом думает?

– Да разве мужья с нами делятся хоть чем-то? – Гостья рассмеялась, не выдавая своей настороженности от неудобных вопросов.

– Вы, конечно, абсолютно правы, – вклинилась мать Несрин, оторвавшаяся от своих любимых сладостей. – Мой муж едва ли раз в жизни со мной о делах говорил.

– И все же, – настойчиво продолжила Ава скрипучим голосом, – ходят слухи, что в Стамбуле некоторых людей вынудили оставить свои дома.

– Откуда же нам знать, что их заставило поступить так. – Гостья продолжала рассматривать чайный сервиз, купленный Авой пару лет назад. Взгляд цеплялся и за ковер под ногами. Цветочный орнамент распускался по его краям, имитируя своей формой волны. Ах, как красиво бы этот ковер смотрелся в спальне ее дочери. Отлично бы подошел к недавно заказанным из Франции портьерам. – Уверена, что каждому помогут. Наше государство никого не оставит в беде, иншалла.

Ава медленно допивала свой чай. Ее узловатые пальцы крепко держали блюдце, пока мысли лихорадочно искали покой. Отчего будущее так мучительно старается спрятаться от нее? Турецкая ханум явно привирала, Ава чувствовала это всем нутром. Будучи дочерью переселенца, на себе испытавшая муки жизни на чужбине, она отчаянно пыталась защитить от этой участи свое потомство. Для того ли она вскармливала сыновей, чтобы они бежали, как их дед?

С того момента, когда губы старшего сына коснулись ее груди в поисках пищи и успокоения, Ава ни секунды больше не думала о себе. Все было для него – для сына. Затем для них – для всех ее троих сыновей. После – для внуков и правнуков, слившихся для нее в единое потомство.

Каждые роды были для нее мукой. Ава боялась смерти и того, что ее дети останутся без матери. Но те страдания она никогда не отдала бы кому-то еще. То была ее ноша и ее счастье. До появления первого ребенка она еще могла проклинать жизнь и печалиться оттого, что грамоте ее учили по остаточному принципу. Мол, что-то да запомнит из разговоров братьев. Внутренняя тяга к знаниям, словно божественный зов, побуждала Аву ухватывать эти крупицы и выращивать из них семена. После рождения ее старшего сына семена проросли в колосья. Ава теперь знала, что сделает все для лучшей жизни этого розовощекого младенца, чего бы это ей ни стоило. Время стенать о несправедливости этого мира к женщине сменилось эпохой борьбы. После смерти мужа эта борьба лишь усилилась в бесконечной череде споров с его родными из-за доставшейся ей небольшой ковровой мастерской. Они, недовольные тем, что прибыльное дело уплывает из рук, всячески старались задеть Аву и высказать сомнения в способности женщины управлять таким тяжелым и непростым делом. Однако Ава, которой тогда только исполнилось двадцать, показала свой жесткий характер и объединила свою крохотную мастерскую с еще одной такой же, но принадлежавшей армянской вдове. Через двадцать лет они уже управляли крупной мануфактурой, выполнявшей заказы всех местных чиновников и представителей знати.

– Да и не пристало нам, женщинам, такие вещи обсуждать. – Мать Несрин считала подобные разговоры слишком утомительными для себя и не понимала, зачем Ава-ханум мучает гостью, вместо того чтобы просто наслаждаться чудесным днем в окружении семьи. Даром что у нее родился праправнук. – Мы в них ничего не понимаем.

Ава поджала тонкие губы, сплошь покрытые вертикальными морщинками, похожими на стебли цветов.

– Пожалуй, многие в Европе с вами не согласились бы. Там женщины давно борются за свои права.

– Ох, ну до чего безумны эти европейцы! – Мать Несрин шумно выдохнула, воздевая глаза к небу, словно просила Ходэ указать жительницам европейских стран на их глупость. – Зачем женщине ходить на какие-то выборы и работать? Это же уму непостижимо! Работают только несчастные, оставшиеся без мужской защиты. Кто в здравом уме самовольно берет на себя тяготы забот о семье?

Неловкая тишина, возникшая после этих слов, прервалась плачем младенца. Выдохнув с облегчением, Несрин решила немедленно воспользоваться этим случаем, чтобы уйти в свою комнату. Разговоры слишком ее утомляли из-за бессонных ночей, последовавших за рождением сына.

– Иди, – отпустила ее Ава. – Тебе нужно больше времени проводить с ребенком, а не с такими старухами, как мы. Это ты еще успеешь.

Поцеловав руку Авы-ханум и приложив ее ко лбу для выражения почтения, Несрин направилась к выходу из комнаты. По пути она метнула предупреждающий взгляд в сторону матери в надежде на то, что она перестанет перечить Аве-ханум.

– Речь, конечно, не идет о вас, Ава-ханум, – решила загладить свою резкость мать Несрин. – Вы многоуважаемая ханум нашего города, и каждый знает, как тяжело вам пришлось после смерти дорогого супруга. Я ни в коем случае не умаляю ваших заслуг и не сомневаюсь в вашей способности вести дела наравне с мужчинами.

– Если могу я, то почему не может другая женщина?

– Ну что вы, Ава-ханум, вы у нас одарены многочисленными талантами, недоступными нам. Стоит ли нам хоть в какой-то мере сравнивать вас с другими женщинами? Это будет несправедливо по отношению к ним.

– Помяните мое слово: то, что вам кажется сейчас безумием – избирательные права и возможность учиться в университете для женщин, – через сто лет будет нормальным для ваших потомков. И уже ваша прапраправнучка совершенно не согласится с вашими словами.

– Не стану с вами спорить, Ава-ханум. Да и кто я такая, чтобы сомневаться в вашей дальновидности? Я лишь подумала, что, может, это и не такое счастье для женщины – получить право работать, словно мужчина.

Ава широким махом руки завершила разговор. Она прокашлялась. Здоровье стало подводить ее все чаще.

– Говорят, в городе поселилась новая модистка?

Несрин укачивала ребенка, стараясь сохранять спокойствие. С недавних пор ей это давалось с большим трудом. Крик младенца сводил ее с ума. Почему никто ей не говорил о том, что материнство – это так тяжело? Все ее подруги, да и мать, только и делали, что рассказывали о том, какое это благословение – иметь детей. Много детей. Как можно больше. Несрин не припоминала, чтобы хоть кто-то из них заикнулся о том, как хочется порой закрыть уши и никогда не отрывать от них ладоней.

Несрин любила сына. По крайней мере, она старалась себе это повторять, когда смотрела в его мирное лицо. Тень от ресниц на его щеках подрагивала и казалась Несрин самым прекрасным, что она видела в этой жизни. Но бывали и темные дни, когда Несрин хотела, чтобы кто-то забрал у нее ребенка и спас ее от накрывающего отчаяния. В такие дни ее грудь ныла от кормления, покрываясь набухшими венами. Синие реки на молочной коже вздувались вместе с внутренним криком Несрин о помощи.

Пытаясь успокоить больше себя, чем ребенка, молодая мать затягивала колыбельную:

Ребенок не засыпал и смотрел на мать крохотными карими глазами. Будто спрашивал, что за страны его ждут, о каких султанах поют. Слишком взрослый взгляд, как уже подметила Ава-ханум. Несрин тоже казалось, что ее ребенок – это взрослый человек в теле младенца, который хотел бы заговорить с ней, да не может. В такие моменты она боялась того, что он замечает волны накрывающего ее бессилия.

– Я люблю тебя, малыш. – Несрин продолжала укачивать ребенка, расхаживая кругами по комнате. – Мне лишь так хочется спать, если бы кто-то знал.

Младенец молча глядел на Несрин. Но сон его так и не касался.

Несрин совершила очередной круг по комнате. Под ногами она чувствовала теплый ворс ковра. Его разноцветные узелки образовывали картину с дивными садами и поющими в них райскими птицами. Ковер – часть ее приданого. Завернутый в тугой рулон, он переселился в дом Авы-ханум вместе с ней, а теперь напоминал о жизни до брака.

Не было ли замужество ошибкой для нее? Может, она пошла против воли Ходэ, когда совершенно непонятным даже ей путем стала невесткой Авы-ханум? Может, Ходэ сделал ее такой невзрачной специально, чтобы лишить хотя бы маленького шанса выйти замуж и стать матерью? Может, он знал, как тяжело ей это будет даваться? Вероятно, ее неприметность была спасением от той жизни, в которой она оказалась.

Тяжелые мысли не покидали Несрин неделями с момента первой брачной ночи, когда Джангир перекатился с нее на свою сторону кровати и практически тут же уснул. Не почувствовавшая ничего Несрин толком даже и не поняла, что произошло. Стала ли она теперь женщиной? Будет ли у нее скоро ребенок? В голове было множество вопросов, которые она не решалась задать мужу.

Джангир всегда был добр к ней. Говорил тихим голосом, словно кроткая женщина, улыбался, если их взгляды случайно пересекались, дарил подарки. Сундук Несрин был полон тканей, из которых некогда было сшить платья. И все же она не чувствовала, что может поделиться с Джангиром своими мыслями. Ей казалось, что они будут ему обидны, ведь нельзя же просто сказать, что не чувствуешь себя счастливой. Выходило, что муж ее плох, раз жена так несчастлива.

Опасалась Несрин делиться своими мыслями и с матерью, гостившей у нее чуть ли не каждую вторую неделю. Та только и делала, что напоминала Несрин, какое счастье на нее снизошло:

– Какая же ты счастливица, Несрин! – Она ласково брала ладони дочери в свои и периодически сжимала их во время разговора. – Ты только посмотри, какая красота вокруг. Тебе повезло стать невесткой этого дома. Ходэ позаботился о том, чтобы ты никогда не познала нужду.

Несрин улыбалась в ответ.

– Счастливица, мама, это действительно так.

Внутри образовывался новый черный комок, желавший пустить наружу липкие черные щупальца. В голове звенело, комната вокруг казалась все более прозрачной, Несрин не выдавала себя:

– Да, сынок ест хорошо. Такой красивый, только спит маловато.

– Это всем детям свойственно, не бери в голову. Радуйся тому, что он здоровый и крепкий.

Несрин снова укачивала ребенка. Он опять не засыпал.

Дверь комнаты со скрипом открылась. На пороге стоял Джангир. Стараясь не выдавать своего раздражения, он прошептал:

– Снова не спит?

Несрин, закусив губу, кивнула. Глаза ее налились слезами, но нельзя дать им пролиться. Не должен муж думать, что она никчемная жена и мать. Укачивать ребенка – ее единственная обязанность в этом доме, где уже лет десять стряпает и прибирает прислуга, и то она с ней не справляется.

– Дай его мне.

Несрин стала пунцовой. Ее мать ужаснулась бы, узнав, что дочь может отдать ребенка отцу для укачиваний. Несрин почувствовала, как ее подмышки взмокли, словно она стоит под стыдящими взглядами женщин всего города. Эти взгляды прожигают насквозь и словно кричат: «Что это за недоженщина!»

– Может, у меня получится.

Джангир, провозившийся когда-то со всеми своими братьями и сестрами, питал к детям особую привязанность. Ему было интересно наблюдать за тем, как крикливый морщинистый комок превращается в школьника или девушку, которая вот-вот выйдет замуж. Свой ребенок вызывал в нем острое чувство гордости. Словно он сделал что-то важное, подарив этому миру еще одного члена их славного рода.

Младенец смотрел на него так же пристально, как на мать.

– Может, он хочет есть? Ты давала ему грудь?

– Да, не берет уже.

– Ничего. – Джангир поцеловал сына в теплый лоб. – Тогда мы с ним просто погуляем по комнате. Расскажу ему про свой день. Пусть знает, чем занимается отец. Может, тоже станет юристом.

– Пусть Ходэ подарит ему светлую голову. – Несрин чувствовала, как напряжение ее отпускает. Кажется, мужу все равно, что ребенок до сих пор не уложен.

– И светлое, счастливое будущее. – Джангир еще раз поцеловал младенца. – Мы еще будем нянчить его детей.

Впервые после рождения сына Несрин удалось поспать дольше трех часов. Поймав себя на мысли, что муж точно не считает ее безрукой и неспособной матерью, она позволила себе свернуться клубочком и наконец выдохнуть.

Джангир гладил руку спящей Несрин. Совсем умаялась.

Ари лежал на старом пледе с торчавшими по краям нитками. Его левая ступня чуть касалась травы, щекотавшей пальцы. Иногда казалось, что по ноге ползают не то муравьи, не то жуки, но Ари не двигался. Его внимание было приковано к растущим над головой сливам. Еще зеленоватые, есть нельзя. Но совсем скоро из них сварят варенье или компот и закатают в банки.

Как называется варенье из сливы? Сливочное? Нет, сливовое!

Старое дерево, посаженное еще дедом Ари, все еще плодоносило. Деда давно не было в живых. Его внук лежал под сливой и думал о том, что толком не помнит лица деда, его голоса, да и вовсе не знает, каким он был человеком. Зато Ари навсегда запомнил, что варенье из слив сливовое, а не сливочное. Это ли не позорное свидетельство его полной ассимиляции?

Ари помнил, как пошел в первый класс. Это было буквально спустя полгода после переезда в Москву. Осень была холодной. Не то что в Ереване. Ари в новенькой белой рубашке и черных брюках держал в руках хилый букет гладиолусов. Его надо было отдать учительнице, как только она поведет всех в класс. Маленький Ари старался сохранить улыбку на лице, несмотря на то что ветер и мелкий накрапывающий дождь оставляли мало веры в то, что день все еще можно считать праздничным. Скорее он был дико промозглым и заставлял Ари мечтать о том, чтобы самолет забрал его обратно в Ереван.

– Улыбнись, Ари-джан, – говорила ему мама, одетая в длинный черный кожаный плащ, от которого она постоянно теряла пояс. – Не могу поверить, что ты уже первоклассник.

Ари послушно продолжал улыбаться, пока классная руководительница Надежда Петровна не развернула его со школьной линейки в сторону длинных бело-зеленых коридоров. По ним Ари предстояло бродить, как путнику, целых одиннадцать лет. Первым делом Надежда Петровна решила проверить, как каждый из детей умеет читать. Ари понял это, видя, как один за другим его одноклассники склоняют голову над букварем и читают по паре предложений. Когда очередь дошла до Ари, то единственное, что он мог сделать, – это назвать буквы в каждом слове. Отец научил его русскому алфавиту, но чтение оставил на школу. Ари убедился, что он не лучший. И хотя к концу учебного года это кардинально изменилось, чувство, что нужно стараться больше, чтобы не отстать, осталось с Ари на всю жизнь.

Первые полгода в школе были странными. Странно же слышать звуки вокруг себя, но совершенно не понимать, что они значат? Учительница и одноклассники Ари открывали и закрывали рты. Из них выходили слова, но для Ари это были как будто сцены из немого черно-белого кино, которое так любила смотреть мама, когда случайно натыкалась на него по телевизору. Она всегда хохотала, когда кто-то в фильме оступался и падал. Ари чувствовал, что он тоже постоянно оступается и падает, только ему хотелось плакать.

Надежда Петровна строго относилась к ученикам.

– Не «тота», Ари, а «тетя». Слово пишется не так, как слышится. Дети, ну разве «тота» – это не глупость?

Ари стоял у доски красный, сжимал в карманах кулаки и до последнего сдерживал слезы. Мальчик терпел смех детей, вынужденных так реагировать на слова Надежды Петровны. Не секрет, что надо смеяться, если не хочешь, чтобы потом тебя тоже отчитали при всех. Пусть смеются, они ведь не знают, что на армянском «тота» и есть «тетя». Так что русская транскрипция Ари, может, была и не так далека от истины.

Когда Ари стал понимать, что ему говорят, немного полегчало, но проблемы в школе остались. После каждой контрольной тетрадь Ари возвращалась к нему вся в красных чернилах. До конца третьего класса Ари постоянно путал ударения в словах. Если сказать честно, то не путал, а ставил их наобум. Никак он не мог понять, почему черточку над словом «корова» надо ставить на второй слог, а не на первый или третий. Если бы у Ари кто-то спросил, как же он в итоге понял, он бы ни за что в жизни не сумел объяснить. Но мог бы сказать, в какой день его мучения с русским языком кончились.

Третий класс. Четвертая четверть. Ари – крепкий хорошист, но никак не дотягивает до отличника. Виной всему русский язык, постоянно где-то да схватит четверку. Итоговая контрольная – это его шанс вырваться вперед. Ари получает тест. В последнем задании нарисована большая банка варенья и рядом с ней некая бабушка Вани. Нужно написать, какое варенье сварит бабушка Ване, когда мальчик соберет все сливы с дерева. Ари ухмыляется, его рука выписывает на белой бумаге синими чернилами одно слово – «сливовое». Варенье будет сливовым.

Ари получил долгожданную пятерку в четверти. И пусть годовая оценка по русскому все равно была «четыре», Ари знал, что это временно. Больше четверок в его дневнике не будет. Он одолел русский язык. Понял. Вкусил. Сжился с ним. Русский стал языком его бесед, мыслей и чувств.

«Варенье сливовое, а не сливочное», – думал Ари.

– Я уже решил, что ты уснул. – Дядя Мсто плюхнулся всей тяжестью своего стокилограммового тела на плед рядом с племянником.

– Увлекся мыслями о разном.

Ари сел, скрестив ноги.

– Об отце думаешь? – Дядя смотрел на Ари, но тот все молчал. – Ты же знаешь, что он желал тебе только лучшего? Иначе на кой черт ему нужно было переезжать в эту вашу ледяную Москву, жить вдали от всех и пахать то на стройке, то еще где как вол?

– Знаю, – буркнул Ари, хотя в голове у него собралась целая стопка возражений.

– Не злись на отца, Ари, – продолжал настаивать дядя Мсто. – Мы даем только то, что у нас есть. Если отец чем-то с тобой не поделился – значит, у него этого не было. Нельзя судить человека, не прожив его жизнь и не пережив его травм.

– Он не говорил со мной три года, а потом оставил просто записку как ни в чем не бывало. Теперь я в Армении и сам не знаю зачем.

– Знаешь, ты знаешь! Эти поездки нужны тебе больше, чем ему. Может, так тебе удастся наконец понять его чуть лучше и перестать обижаться на него. Поверь, он старался как мог. Да, не всегда получалось хорошо, но кто из нас без греха?

Ари молча кивнул. Солнце клонилось к закату, сил на споры не осталось, слишком длинным был день. Со двора раздались шаги Хато.

– Амиран приехал! – крикнула она по-русски. – Поведет вас к пулпулаку, пока не стемнело. Потом возвращайтесь ужинать.

– Хорошо, Хато-джан, – ответил ей дядя Мсто и повернулся к племяннику. – Вставай, пойдем показывать тебе место, где наш славный предок начал новую жизнь. Может, и для тебя это будет начало.

Ари поднялся, стряхнул с себя муравьев – это все же были они, а не жуки – и, прихватив с собой плед, направился к дому. Проходя мимо грядок с огурцами и помидорами, он почувствовал, как заурчало в животе. Ужин и правда был бы кстати.

Амиран был худощавым мужчиной с рано поседевшей головой. Когда он улыбался, было видно, что у него нет нескольких зубов, это выдавало его возраст, но глаза оставались живыми и наблюдательными, как у юноши. Рассматривая Ари, который шел к нему вслед за Мсто, Амиран отмечал, как тот сильно похож на своего отца. Шиван тоже был высоким, красивым, сводил с ума девушек одним своим видом, несмотря на тихий нрав и нежелание быть в центре внимания. Душой компании назвать его было нельзя. Не то что его жену Тару. Она была само очарование. Под ее обаяние попадал каждый, кто оказывался с ней рядом. «Не подходили они друг другу», – подумал Амиран. Он совершил большую ошибку, когда решил, что знакомство с Тарой поможет Шивану быстрее забыть Анаит.

– Здравствуй, Ари-джан. – Амиран широким жестом захватил в свои крепкие объятия Ари. – Какой же ты высокий! И как похож на отца, просто один в один.

– Да, мне часто это говорят. – По выражению лица Ари было неясно, печалится он из-за этого или уже смирился.

– Здравствуй, Амиран. – Дядя Мсто обнял друга и тут же стал засыпать его вопросами о здоровье, работе, последних новостях.

– Все потихоньку. – Амиран вел своих гостей к пулпулаку, отчитываясь о том годе, что они с Мсто не виделись. – Правда, у нас тут еще одна семья в город перебралась. Работы нет, делать нечего, приходится выбирать. Скоро совсем одни с Хато останемся на этой почти голой земле. Что за времена наступили. Раньше кусок земли считался самым ценным, что могло быть у человека. Сейчас земли полно, а кому она нужна? Говорят, она тут мертвая, да не так это. За ней лишь уход больше нужен. Труд, понятное дело, нелегкий. Только кто сейчас, скажи мне, трудиться хочет?

Сетования Амирана на правительство, новые времена и непонятную молодежь продолжались на протяжении всего их пути. Солнце заходило оранжевым полотном на низком небе. Сгоревшая на солнце трава начинала тоже казаться местами оранжевой, напоминая пламя. Где-то в отдалении мычали коровы, за ними слышался лай собак. Улицы были пустынны. Немногочисленные местные жители сидели по домам, занимаясь своими делами.

Ари осторожно ступал по каменистой дороге, стараясь не упасть. Асфальт здесь не клали даже в советские годы, а сейчас тем более не собирались.

– Почти пришли, – сказал Амиран, указывая на небольшой каменный куб в отдалении, из которого торчал красивый резной кран.

Подойдя к бетонному кубу, Ари заметил на нем россыпь округлых армянских букв.

– Написано, что поставлено в память о Джангире-аге, основавшем это селение. Когда-то здесь жила пара сотен семей. Грустно видеть, во что это все превратилось.

– Джангир-ага прожил здесь всю свою жизнь?

– Как перебрался из Тифлиса от брата, так тут и поселился. Женился на местной езидке, родил с ней детей. Школу даже основал и стал первым ее директором. – Амиран тяжко вздохнул и покачал головой. – Школы тоже давно уже нет. Дети ездят в соседний город учиться, такие вот времена.

Ари провел рукой по шершавой поверхности пулпулака. Бетон как бетон. Он не вызывал в нем каких-то чувств или ощущения близости к своему роду. При этом было жаль, что какой-то человек приложил столько усилий для того, чтобы поселок развивался, а в итоге все оказалось зря. Стоило ли это его времени и сил?

– Хочешь попробовать воду? – спросил дядя Мсто, открывая кран. – Она здесь очень вкусная.

Ари наклонился к крану и поймал струю, окатившую его горло холодом. Вода была ледяной.

– Сюда местные ходят набирать воду, не у всех она есть дома. – Амиран застегнул ветровку, что дала ему Хато. Начинало холодать, ветер с гор не самый дружелюбный. – Ну что, пойдем попьем кофе?

Ари и дядя Мсто послушно последовали за Амираном. Ари думал, зачем он столько ехал, чтобы увидеть бетонную глыбу и выпить воды. Завтра утром нужно сразу выезжать в Ереван и брать билет домой. Сдались ему Грузия, Иран… Что он там будет делать? Так же глупо стоять у какого-нибудь памятника, который для него ничего не значит?

Хато снова встретила их накрытым столом. На весь дом пахло домашней лапшой – ариштой, политой мацуном и приправленной чесноком.

– К кофе чуть позже будет гата. – Хато накладывала каждому в тарелку с синеватыми узорами в виде птиц аришту и соленья.

– Самая лучшая гата в мире у тебя, – улыбаясь, сказал дядя Мсто. – Где бы и у кого бы ни пробовал, всегда думаю, что вот у нашей Хато все равно и начинка слаще, и тесто тает во рту.

– Скажешь тоже. – Хато засмущалась, стараясь улыбаться в ответ.

Ари принялся за еду. Вкус домашней лапши возвращал его в те летние дни, когда он с мамой садился в душный автобус и шесть часов ехал из Тбилиси в Ереван. Еще до переезда в Армению они регулярно навещали маминых родителей. Бабушка каждый их приезд готовила аришту. Правда, к ней у нее еще всегда шли мясные шарики. Ари любил эти поездки за возможность быть постоянно с мамой. Они гуляли вместе по парку, рассматривали прохожих и придумывали какую-нибудь историю про каждого из них.

– Как думаешь, – обычно начинала мама, – куда идет этот дядя с портфелем?

– Наверное, на работу, – отвечал серьезно Ари.

– Кем же он работает? – Мама всегда задавала множество вопросов, стремясь составить человеку целую биографию.

– Учителем. – Пятилетний Ари знал мало профессий.

– У него есть дети?

– Есть.

– Кто?

– Мальчик и девочка.

– Как их зовут?

Ари задумался.

– Левон и Анаит, – назвал он имена своих друзей из детского сада.

– Анаит? – Ари помнил, как мама удивленно посмотрела на него. – Почему Анаит?

– Так зовут девочку в саду, я с ней танцую.

– Она тебе нравится, мой хороший?

Ари смутился. Спрятав лицо за рукой матери, которая держала его за пальцы, он замолчал. Тара склонилась к нему с улыбкой, убрала свою руку от его лица и стала зацеловывать мальчика, пока он не расхохотался.

– Анаит – значит, Анаит, – проговорила Тара. Обнимая сына, она поглаживала его по спине. – Будем сегодня покупать сахарных петушков?

Ари облизал губы от предстоящего удовольствия. Он любил сахарных петушков даже больше, чем орешки со сгущенкой и вафли.

– Будем. – Ари звонко поцеловал мать в щеку.

– Тогда надо поторапливаться, пока тикин[14] Арбелян еще на своем месте.

Тикин Арбелян всегда сидела у их подъезда и продавала лучшие лакомства в округе. У нее были разноцветные петушки, которых она готовила дома каждый вечер, кульки с семечками и множество жвачек. Вкладыши от жвачек Ари бережно хранил, чтобы играть с ними и обменивать их во дворе. Для местной ребятни они были как деньги.

Поужинав, Ари лег спать на заранее отведенном ему месте. Низкая тахта в дальней комнате была маловата ему по росту, но выбирать не приходилось. Накрывшись колючим одеялом, Ари снова пообещал себе вернуться домой как можно скорее. У дяди Мсто на этот счет были другие мысли, о чем он категорично заявил Ари в машине по пути в Ереван:

– Нельзя бросать начатое. Это единственное, о чем тебя попросил отец. И ведь для твоей же пользы. Сколько лет ты не бывал в Армении? А в Грузии? Так нельзя, Ари, корни надо ценить.

– Корни да корни, – разозлился Ари. – Как будто это единственное, что вас волнует. Может, иногда стоит смотреть не назад, а вперед, в будущее? Или хотя бы вокруг себя в настоящем. Тогда будут заметны проблемы, которые стоило бы решить сейчас.

– Ты снова злишься на отца, Ари, хотя это совершенно бессмысленно. Я тебе уже говорил, что у каждого из нас есть своя история и свои причины поступать так или иначе.

– Почему он безразлично относился к собственной жене и сыну?

– Неправда! – Дядя Мсто повысил голос в попытке защитить память брата. – Он очень тебя любил и гордился тобой, даже если редко это говорил.

– Не редко, а никогда. – Ари зло усмехнулся и отвернулся от дяди. Уставившись в окно с меняющимися горными пейзажами, он снова злился на то, что его так легко вывести из себя разговорами об отце.

– Я не хочу его оправдывать, но, возможно, ему самому было тяжело оттого, что он такой.

Дядя Мсто смотрел прямо. Ему нужно было ехать аккуратно, чтобы не повредить машину Амирана. Ухабистые дороги не облегчали задачу.

– У твоего отца была непростая судьба. Может, он мечтал прожить свою жизнь иначе. Ты никогда не думал о нем как о простом человеке со своими демонами, а не как об отце, которого ты вечно осуждаешь?

– Что ты хочешь мне сказать?! – вскипел Ари, разводя руками. – Мне надо пожалеть взрослого человека, который не справился со взятой на себя ответственностью за жену и сына?

– Да кто тебе сказал, что он вообще хотел жениться? – Дядя Мсто стукнул широкой ладонью по рулю машины. – Ты хоть думай иногда, что говоришь. Тогда времена были совсем другие. Он делал то, что положено старшему сыну. Женился, чтобы и остальные братья и сестры могли жениться. Понятное дело, тоже были бы свои проблемы, но судьба его точно сложилась бы иначе.

– Это был его выбор, – не сдавался Ари, вжавшись в сиденье и скрестив руки на груди. – Зачем оправдываться временем, если не хватает духа пойти против воли родителей или традиций?

– Он пробовал, Ари! – Дядя Мсто уже не мог сдержать силу своего голоса. – Но что ему было делать, если отец угрожал отказаться от него, а матери становилось плохо с сердцем, как только Шиван пытался поговорить с ними о чем-то важном?

Дядя Мсто замолчал, ему не хотелось ворошить все эти давние истории, но не было другого способа образумить отбившегося от своей родни племянника. Молодежь живет в своем мире и совсем не хочет понимать, что такое традиции и как тяжело им следовать. Намного тяжелее, чем сейчас.

Ари смотрел, как дядя Мсто тяжело дышит, собираясь с мыслями. Он чувствовал, что тот готовится ему что-то сказать, и не хотел его торопить. Ари боялся, что тогда дядя Мсто вновь замнет разговор и не станет с ним ничем делиться.

Проехав еще несколько минут в тишине сквозь тягучую жару армянского лета, пахнущую персиками, которыми торговали через каждый километр, дядя Мсто решился довести начатый разговор до конца.

– Помнишь студенческое фото отца? – как бы невзначай бросил он. – Там еще девушка с ними была.

– Про которую я спросил? – Ари напрягся.

– Да, она самая. – Дядя Мсто прочистил горло и неуверенно продолжил: – Ее звали Анаит. Училась на одном потоке с твоим отцом. Он был влюблен в нее с первого же дня, как они познакомились. Ходил с ней на всякие выставки, которыми она восторгалась, хотя сам их не любил. Пропадал с ней в кино да на каких-то квартирниках. К третьему курсу решил, что женится на ней. – Дядя Мсто покачал головой, словно даже сейчас идея брата жениться на Анаит казалась ему безумной и не заслуживающей одобрения. – Так родителям и заявил. Мол, готовьтесь, скоро пойдете свататься.

– А они что? – Ари подался вперед.

– Ну обрадовались сначала. Кто же не будет рад тому, что сын женится? – Дядя Мсто вымученно улыбнулся. – Только к вечеру они стали его расспрашивать, что за девушка, кто родители, как познакомился с ней. Так и выяснили, что она ему не подходит. Скандал был такой, что до сих пор перед соседями стыдно.

– Что с ней было не так? – Ари был одновременно заинтригован и обескуражен тем, что отец собирался жениться на ком-то, кроме его матери.

– Армянкой была. – Еще один тяжелый вздох. – Мать никогда бы не позволила жениться на ней.

– И что же отец?

– Не женился.

Дядя Мсто и Ари ехали некоторое время молча. Каждый из них не хотел прерывать размышления другого. Выжженная земля вокруг сменялась аккуратными частными домами со свежевыкрашенными заборами. Периодически прямо на проезжей части оказывались несколько коров, которые неспешно и совершенно не боясь машины проплывали мимо, словно пятнистые корабли.

– Потом Амиран его с твоей матерью познакомил. Свадьбу сыграли довольно быстро. Родители были счастливы, думали, что история с Анаит закончилась.

– А она не закончилась?

Дядя Мсто покачал головой.

– Сначала, может, и закончилась, но как только твой отец обратно в Ереван уехал, все началось заново. Когда твоя мать узнала, хотела разводиться. Но тут вся родня с обеих сторон стала их сводить. Как-то получилось. Через пару месяцев после этого вы уже в Москву перебрались.

– Что стало с Анаит?

– Не знаю. – Ари почувствовал, что дядя Мсто говорит правду. – Может, замуж вышла, может, нет, мы о ней больше не говорили.

– Почему ты сразу не сказал, когда я спросил про фотографию?

– Потому что некоторые истории нужно оставлять в прошлом. С людьми, которым они принадлежат.

Машина продолжала ехать по извилистой дороге в сторону Еревана.

Из Еревана в Тбилиси едет множество автобусников и частных водителей. Каждый день они набивают свой транспорт людьми, которые переправляются через границу с ворохом собственных забот. Кто-то едет в свадебное путешествие, предвкушая воспоминания, которые останутся с ним на всю жизнь, если только не разведется в скором времени. Иначе поскорее захочет забыть и партнера, и поездку. Кто-то хочет навестить родственников – не секрет, что в Тбилиси полно армян. Кто-то катает туристов, зарабатывая этим на жизнь себе и своей большой семье. А Ари возвращает на родину предков прах отца. Урна лежит в дорожной сумке и ждет прибытия на грузинскую землю. Будто прах что-то может увидеть.

Ари и дядя Мсто наняли водителя. Тот курил всю дорогу и постукивал пальцами по рулю в такт заводным песням по радио. Песни на русском сменяли английские и армянские, затем все шло по новому кругу.

Ари увеличивал громкость звука в наушниках, желая оторваться от действительности. Ритмы старого английского рока проникали пульсацией в его голову. Занимая все пространство звуками, они оставляли мало шансов думать о чем-то еще. И все же Ари умудрился впасть в меланхолию. Куда он снова едет и зачем? Дядя Мсто все же уговорил его держаться изначального плана: никакой передышки, пока они не доберутся до Ирака. Ари, вечно колеблющийся, как маятник, в глубине души уже знал, что доедет до Синджара. Может, и не для того, чтобы исполнить волю отца и отвязаться от нравоучений родственников, а ради собственного спокойствия. Сколько раз он не знал, кем представиться: грузином, езидом или русским. Это его шанс обрести ответ. И если ему суждено испытать такую же пустоту в Ираке, какую он ощущал рядом с армянским пулпулаком, то стоит отпустить вопрос своей идентичности и жить спокойно, как миллионы людей, не знающих, кто они и откуда. Люди есть люди, вот и все.

Дорога была жаркой. Кондиционер работал на всю мощность, обдавая Ари струями холодного воздуха. Ари достал из своего огромного рюкзака, удивлявшего всех размерами, пирожки с мясом, которые дала им в дорогу жена дяди. Обжаренные в масле, пышные, с золотисто-коричневой корочкой – стоило взглянуть на них, и рот наполнялся слюной. Мать готовила Ари похожие, но только с картофелем.

Раскатывая тесто для пирожков, она всегда наваливалась на скалку всем телом. Ее худоба не позволяла работать с тестом без усилий. Скромная обстановка их маленькой кухни – квадратов шесть, не более – стояла у Ари перед глазами. Запах пирожков настойчиво возвращал в прошлое.

Белая газовая плита, оставшаяся еще с советских времен, была тщательно вычищена. На ней стояла кастрюля с рисунком в виде веток рябины. В кастрюле остывал борщ. Не тот, что привыкли есть одноклассники Ари, а его импровизированная версия от Тары. В нем, помимо капусты и кусочков говядины, можно было найти болгарские перцы, помидоры и даже немного свекольной ботвы. Славянская кухня не была сильной стороной женщины, привыкшей к более насыщенным вкусам, но она старалась ради сына, полюбившего и борщи, и эти странные сырники. И кто придумал делать из творога котлеты и обжаривать их? Тара морщила нос каждый раз, когда приходилось готовить сырники, и думала о том, что хуже может быть лишь местная окрошка. Крошить овощи с вареными яйцами и колбасой, а затем заливать их квасом казалось ей безумием.

Рядом с кастрюлей стояла сковорода со скромно накрытыми крышкой говяжьими котлетами. Ари их обожал. Мама всегда лепила их не круглыми, а овальными. Подавала не с гречкой, которую Ари так и не полюбил за все годы жизни в России, а с пышным пюре, куда обязательно вбивала яичный желток.

– Что было в школе?

За обедом Ари успевал рассказать матери обо всем, что с ним приключилось за день. Чаще всего он говорил об одноклассниках, но иногда и об учителях. В тот день была очередь учителей.

– На музыке Алевтина Варфоломеевна вызвала к пианино Таню Лисову и заставила ее петь при всех.

– Что же в этом такого? – спросила Тара у сына, уловив его недовольство.

– Мама! – вскрикнул Ари, полный негодования. – Она сделала это специально! Ведь знает же, что Таня поет ужасно, и все равно сказала ей петь при всех. Ты бы видела, как Таня покраснела и чуть не плакала.

Съежившаяся от стыда Таня Лисова была мученицей, на чьем месте никто из одноклассников Ари не хотел бы оказаться. Алевтина Варфоломеевна любила унижать детей, если те смели хоть что-то шепнуть соседу на ухо, пока она вещает. Вызвав к пианино, она заставляла петь куплеты один за другим. Подлавливая фальшивые ноты, начинала причитать:

– Петь не умеешь совершенно. – Вердикт был моментальным и не подлежал не то чтобы обжалованию, а даже малейшему сомнению. – В следующий раз будешь сидеть молча, пока я рассказываю о великом Верди, если не хочешь снова вот так позориться перед всеми.

Спорить с Алевтиной Варфоломеевной не полагалось. Если потупить глаза и молча кивать на каждую ее реплику, то можно было заслужить прощение. Тогда она величественно указывала на стул длинными пальцами с красными ногтями, отпуская ученика из своего плена. Дальше следовала жалобная тирада о том, как Алевтина Варфоломеевна пожертвовала карьерой известной пианистки ради тяжелого труда педагога, а никчемные дети это никак не оценят. Так поступила она, конечно, исключительно из альтруистических побуждений. Хотела быть полезной обществу и прививать детям тягу к прекрасному через музыку горячо любимых ею итальянских композиторов. И дело было вовсе не в том, что она провалилась на приемных экзаменах в консерваторию, оказавшись менее талантливой, чем ей хотелось бы о себе думать.

– Вот выйду на пенсию, – обычно завершала свой монолог Алевтина Варфоломеевна, – уеду к сестре в Испанию. Там люди знают толк в музыке, да и хватит мне терпеть этот собачий холод.

Пересказывая это все матери, Ари ждал ее поддержки, но Тара лишь смеялась.

– Мам, разве она не ужасная?

– Скорее очень смешная и глубоко несчастная, – отвечала Ари мать. – Не переживайте так из-за ее выходок. У вас уроки музыки будут еще пару лет, потом вы забудете о ней навсегда.

– Но за эти пару лет она всех замучает, – не сдавался Ари.

– Поверь мне. – Мать вручила Ари пирожок с картошкой к только что заваренному горячему чаю. – Вы мучаетесь ничуть не больше, чем она. Еще непонятно, кто от кого хотел бы сбежать скорее.

– Но она злая!

– Несчастная. – Тара и себе налила чашку крепкого черного чая, насыпала пару ложек сахара. – И я бы хотела, чтобы таких людей было меньше в школах, а то они часто обижают других.

– Какая она несчастная? Это мы несчастные. Я ненавижу ее уроки.

– Знаю, мой хороший, но я тебе обещаю, что через несколько лет ты о ней и не вспомнишь.

Ари и правда давно не боялся Алевтину Варфоломеевну, да и редко о ней вспоминал. Он доедал уже пятый пирожок, запивая его лимонадом с тархуном, купленным недалеко от границы с Грузией. Почему-то дорога вечно наводила его на размышления обо всем на свете. Дядя Мсто тем временем блаженно храпел, откинув голову. Его мясистые руки, покрытые густыми темными волосками, лежали на круглом животе. Тот поднимался и опускался в такт мерному дыханию дяди.

Водитель достал новую пачку сигарет, а старую, смяв, выбросил в окно прямо на дорогу. Ари сморщился, но решил ничего не говорить.

Тбилиси был все ближе.

Заселившись в маленькую двухкомнатную квартирку, в которой друг дяди Мсто предложил им пожить, пока его не будет в городе, Ари и его дядя решили, что нужно срочно поесть, иначе им не уснуть. Выйдя из типичного тбилисского дворика с деревянными балконами, увитыми гроздьями винограда, они оказались на проспекте Руставели. Он расстилался перед ними широкой серой рекой.

– Хинкали? – предложил дядя Мсто.

– Хинкали, – ответил, не задумываясь, Ари.

Уже сидя за круглым столом, на котором веером были разложены хинкали, пхали, хачапури и маринованные цветки джонджоли[15], дядя Мсто осторожно заметил:

– У нас тут есть родня. Сам ее давно не видел, но, если хочешь, можем навестить.

Ари задумался. Видеться с кем-либо он не хотел, но раз уж решился на эту поездку, то нужно идти до конца.

– Давай навестим, я не против.

– Тогда завтра сначала посетим езидский храм, а после уже поедем к ним, я договорюсь.

– Тут есть езидский храм?

– Да, открылся недавно. Местная община сумела его выбить. Сам еще не бывал там, вот повод подвернулся.

Дядя Мсто принялся за хинкали. Откусывая кусочек теста с краю, он умудрялся, запрокинув голову, одним движением высосать весь бульон, затем неспешно съедал остальное. Ари хинкали любил, но всегда обжигал ими пальцы: дожидаться, пока они хоть немного остынут, терпения не хватало. Взяв вилку, он воткнул ее в хвостик хинкали, за который обычно берутся руками, и поднес тесто к губам.

– Даже не скажешь, что ты родился в Грузии. – Дядя Мсто захохотал. – Ничего в тебе от грузина нет.

– Отец бы добавил, что и от езида во мне мало что осталось. – Ари улыбнулся, но вышло как-то неискренне.

Покончив с едой, они направились обратно. Город уже охватывало пятничное веселье. Отовсюду слышалась громкая речь, уличные музыканты старательно играли на гитарах, молодежь вынырнула на улицу после рабочего дня. Ари смотрел на старинные здания, которые местами чуть облезли. Они отражали время, его можно было поймать руками и рассматривать со всех сторон. Но Ари не узнавал здесь ничего. Когда родители его увезли, ему было всего шесть. И о жизни здесь у него сохранилось три-четыре воспоминания. Единственное, что казалось Ари знакомым – это гортанные звуки грузинской речи. Кому-то могло бы показаться, что грузины постоянно спорят в своих разговорах, но для Ари местный язык звучал напевами. Мало языков в этом мире казались ему красивее грузинского.

И тем страннее было для Ари ощущение, что он здесь совершенно чужой. Тбилиси был городом, где родилась его бабушка. Городом, где родился он сам. Так где же чувство родства? Разве родина – это не место, где ты появился на свет? Не здесь ли ты должен ощущать себя дома? Ари не испытывал ничего к этой красивой стране. Она для него была такой же, как и множество других, что он посетил. В них может быть интересно, весело, временами даже захватывать дух от какого-либо памятника или явления природы, но ощутить себя дома не удается. Ты знаешь, что ты лишь гость. И здесь, на проспекте Руставели, Ари тоже был гостем. Увлеченным местной архитектурой, самобытной культурой и мелодичным языком, но гостем.

– Ты часто здесь бываешь? – обратился Ари к дяде.

– Раз в пару лет. – Дядя Мсто остановился во дворе дома, где находилась квартира. В окнах соседей были видны зажженные люстры. – Когда мы с твоим отцом и сестрами были маленькими, то ездили сюда каждое лето. Иногда и зимой, на Новый год. Мама же тоже была отсюда. Справляли все праздники с ее родственниками.

Дядя Мсто замолчал, глядя на пару на балконе. Мужчина курил сигарету и в чем-то убеждал женщину, обрисовывая каждое свое слово жестами длинных красивых рук. Женщина явно сомневалась в его словах.

– Наверное, изменяет ей, – сказал дядя Мсто, кивнув в их сторону.

– Всегда можно развестись. – Ари не любил драмы в отношениях.

– Все вы сейчас чуть что – разводитесь. – Дядя Мсто горько усмехнулся. – Никто больше не хочет сохранить семью.

– Иногда это бесполезно.

– Может, оно и так, да традиции в любом случае не позволяют разойтись.

Женщина на балконе что-то громко выкрикнула, порывисто развернулась и ушла в дом. Дверь за ней захлопнулась с дребезжанием. «Наверное, завтра, – подумал Ари, – этот скандал будут обсуждать все соседи».

– Иногда я думаю, что моим родителям лучше было бы развестись. Кто знает, может, и мама была бы жива.

– Ари. – Жалея племянника, дядя Мсто коснулся его плеча ласковым движением. – Автомобильные катастрофы – это не то, от чего может уберечь развод.

– Никто не знает, как сложилась бы ее судьба, если бы она ушла от мужа.

– Твоя мама была настоящей езидкой. Она бы никогда так не поступила, тем более что у нее был ты.

– Вам совсем не было ее жалко? – Ари пытался понять логику этих странных людей. – Она годами жила с человеком, который относился к ней как к мебели. Он ее даже толком не замечал. Ты сам рассказал мне про Анаит, значит, об этом знают и знали другие. Почему они позволили моим родителям пожениться?

Дядя Мсто смотрел на Ари как на ребенка, который никак не хочет повзрослеть и понять, что мир взрослых живет по другим правилам. В нем люди следуют общественным нормам, вшитым в них предыдущими поколениями.

– Потому что в этой ситуации не было ничего особенного. – Голос дяди был глухим и жестким. – Ты думаешь, Шиван – первый и последний, кто хотел жениться на ком-то не из своих? Таких историй миллион. И почти каждая заканчивается печально. При этом брак с человеком, которого тебе подобрала семья, вполне может оказаться счастливым. Иногда любовь рождается в браке.

– Это не оправдывает то, что сделали бабушка с дедушкой.

– Им не нужно было оправдываться, – отрезал дядя Мсто. – Они поступали как знали. Так же поступали их родители. Никому не известна судьба другого человека. И если у твоих отца с матерью сложилась такая история, значит, на то была воля Ходэ. И никто не имеет права вмешиваться в дела другой семьи.

– А, получается, можно ничего и не делать, – съязвил Ари.

– Я говорю как есть. Никто бы не стал ничего делать, пойми ты это. Так не принято. Это для тебя сейчас наши адаты ничего не значат, ты как оторванный листок, но они были другими. И время было другое. Я не хочу тебя поучать, но имей чуть больше терпимости к не таким, как ты. Может, не у всех есть воля на то, чтобы выйти из этого круга и отстраниться от семьи.

Дядя Мсто широким шагом направился к квартире, оставив Ари одного под темным небом Тбилиси. На нем сияла лишь одна маленькая звезда, видимо, воздух был слишком загазованным. Ари присел на ступеньку лестницы, которая вела к балконам. Ковыряя пяткой кроссовки рыхлую землю, он тер глаза. Глаза щипало, хотя слез не было.

Утром они с дядей доехали до езидского храма. Он находился на отшибе города на выжженной солнцем земле. Пустая и бесплодная, она навевала тоску.

– Здесь будут строиться новые дома, – сказал дядя Мсто, заметив выражение лица Ари.

Сам храм был не слишком высокий, но выделялся специфической архитектурой. Он был построен из светлых прямоугольных камней и имел конусообразный купол. Из здания выступал как будто навес, построенный из того же камня, с несколькими арками. Пройдя в одну из них, можно было попасть в небольшое помещение перед входом в храм, где все снимали обувь.

Дядя Мсто, оставив давно стоптанные из-за косолапой походки кроссовки, поцеловал арку у входа в храм, коснулся ее лбом и зашел внутрь. Ари просто прошел следом. Он оказался в маленькой комнате, одну из стен которой украшал барельеф – два павлина с золотистыми крыльями и хвостами на светло-синем фоне. Они сидели на дереве, ветви которого извивались, словно узор на ковре. Корней дерева не было видно, их скрывал полукруглый постамент с двумя ярусами, похожий на фонтан, – Ари показалось, что он сделан из мрамора, – на нем были разложены плоские металлические тарелочки. Вероятно, это были своего рода подсвечники, потому что в них горели фитильки.

Чуть дальше находился еще один постамент, вокруг которого было повязано множество платков самых разных цветов: красные, зеленые, желтые… На некоторых из них были завязаны узелки. Дядя Мсто коснулся одного из них и подозвал Ари к себе:

– Если хочешь, можешь загадать желание и завязать узел. Потом возьми вот здесь фитиль и зажги его там. – Он указал на плоские подсвечники.

Ари не верил, что завязанный на куске материи узел исполнит хотя бы одно его желание. Он стал послушно затягивать ткань лишь из уважения к дяде. Поразительно, как люди самых разных национальностей и верований приходят к одному и тому же – желание надо просто загадать и отдать на откуп высшим силам. Ари такой инфантилизм не понимал и даже презирал. Себя он считал человеком рациональным, не склонным искать божественное там, где его нет. Не видел его следов он и в храме. Честно стараясь проникнуться духом места, он закрыл глаза и попробовал дышать медленно, чтобы услышать или прочувствовать что-то важное.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Может, надо стараться чуть лучше. Ари встряхнул головой, пытаясь отогнать лишние мысли и сосредоточиться. Он здесь и он готов услышать голоса своих предков.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Ничего. Почему он стоит в храме своего народа и не чувствует ничего? Может, дело в том, что это новый храм, который не претерпевал каких-либо катаклизмов и не укрывал езидов, спасавшихся от очередного гонения? Кто бы дал ему ответы на его вопросы.

– Ты в порядке?

Ари открыл глаза и увидел, что дядя Мсто таращится на него, как на сумасшедшего.

– Да, просто небольшая дыхательная практика.

Дядя Мсто закатил глаза. Эти новомодные практики, которые несутся со скоростью света к ним из далекой Америки, казались ему совершеннейшим бредом. В его представлении не было ничего полезнее для организма, чем горный воздух, теплый чай и тарелка наваристого хаша холодной зимой. Теперь люди зачем-то пьют коллаген в порошках, а при виде хаша морщатся.

– Посмотри на это. – Дядя Мсто указывал на вделанные в стены небольшие металлические пластины. На них были начертаны незнакомые Ари знаки. Они напоминали иероглифы какого-нибудь давно утерянного языка. – Здесь написаны все названия родов. Вот наш.

Ари приблизился к пластине, чтобы рассмотреть ее получше. Она переливалась в солнечных лучах, попадавших в храм с улицы. Название рода. Что род значит для него? Любопытно, что этот маленький кусок металла заинтересовал его куда больше самого храма. Пластина будто смотрела на него и спрашивала: что ты знаешь о своем роде? Что тебе известно о корнях? Есть ли они у тебя? Откуда ты пришел? Кто твои предки? Чем они жили? О чем мечтали? Чего хотели, в том числе и для тебя – своего потомка? Множество вопросов роилось в голове Ари. Он сфотографировал пластину, чтобы позже еще раз ее рассмотреть. Его завораживала красота надписи. Он любовался плавностью линий и их минимализмом. Это не просто набор черточек. В них заключена его история. История целого рода. Над этим и правда хотелось подумать.

– Представь, а ведь большинство людей даже не знают имен своих прадедов, – сказал дядя Мсто, заметив интерес Ари. Он подошел к нему ближе. – Помнят только, как звали дедушек с бабушками, и все. Грустно, когда человек остается без корней и не помнит, что было до него. У нас же есть история. Нам надо лишь, чтобы следующее поколение тоже относилось к ней бережно.

– Люди не знают своей истории по множеству причин. – Ари развернулся к дяде. – В советские времена, которые мой отец всегда защищал, люди скрывали некоторых родственников. Мало кто хотел быть известен как дворянский сын или дочь священника. Часто люди даже писали себе другую национальность. Ты мог рассказать об этом своим детям, но до внуков история обычно уже не доходила. Тем более дальше.

– Верно. – Дядя жестом позвал Ари продолжить разговор на улице. Ари пошел за ним, напоследок окинув взглядом стену с павлинами. – Так появились целые поколения в постсоветских странах, которые мало что знают о своем роде, о своих корнях. Фактически миллионы людей утратили корни из-за предков, желавших таким образом выжить. Иногда страдали целые народы, лишавшиеся своего языка, ведь говорить на русском значило быть частью элиты, быть образованным человеком с будущим. Родной язык становился как будто бы вторым. Но у тебя, Ари, такой проблемы не было. Твоя семья несла память сквозь поколения и бережно ее хранила. Но эту память надо кому-то передать. Ты единственный ребенок своего отца. Если ты не примешь огонь рода, не передашь его дальше, он погаснет. И неважно, помнят ли историю другие потомки рода: наша семья становится слабее, когда лишается хотя бы одного члена. – Дядя Мсто всматривался в глаза Ари, пытаясь понять, доходит ли до него хоть часть его слов. – Каждый из нас важен для рода, и род важен для нас. Когда мы знаем, кто мы и откуда, то у нас есть крепкая опора под ногами. Нам есть от чего оттолкнуться, чтобы отправиться к новым вершинам. Нам есть где набраться сил и попросить помощи. Род – это твоя защита. Отказываясь от него, ты отказываешься от себя.

– Я никогда не отказывался от семьи. – Ари казалось, словно он должен оправдаться.

– Но ты потерял дорогу к ней, ты потерял дорогу к дому. – Дядя перешел на езидский. – Твой отец хотел, чтобы ты не был один, чтобы сила рода оберегала и защищала тебя. Нужно помнить свою историю, Ари, потому что эта история и есть ты. Она уже живет в тебе, даже если ты за тысячи километров от семьи. Неважно, какие у тебя были обиды на отца, семья – это семья. И род – это то, от чего отрекаться нельзя.

Из стеклянного здания рядом с храмом вышел мужчина в длинном белом одеянии и короткой темной жилетке с желтыми стежками по краям. Его голова была убрана красно-белой материей, как положено по традиции. Ари решил, что это, видимо, местный шейх, проводящий религиозные обряды в храме. Мужчина посмотрел на них пристально своими угольными глазами. Его появление прервало беседу.

– Езиды? – поинтересовался мужчина.

– Езиды, – ответил дядя Мсто.

Шейх задавал вопросы один за другим, пока дядя не ответил обстоятельно на каждый. Шейху было важно убедиться, что они говорят на родном языке и помнят, кто они.

– Ты тоже говоришь на езидском? – обратился он к Ари.

– Говорю.

Шейх кивнул с довольным выражением лица. Руки он заложил за спину.

– И детям своим не забывай привить это знание. Нет языка – нет нации, – наставлял шейх. – И где бы мы ни жили – а сюда откуда только люди не приезжают, даже из Германии недавно вот были, – наше сердце всегда будет езидским. И всегда будет биться в такт музыке дхола и зурны.

Дядя Мсто кивнул ему в ответ, переведя взгляд на Ари. Слушай его, слушай речь праведного человека.

Ари слушал. И Ари слышал.

– Я вас не люблю, – сказала она, вынимая руки из его ладоней.

«Вот так просто?» – застыл вопрос в его глазах.

Ее глаза ничего не выражали. Она с тревогой оглядывалась на дверь, опасаясь, что в любую секунду сюда кто-нибудь войдет. Вероятно, в сердце ее была пустота, такая же зияющая, как у того, кому она только что отказала в своей любви.

Пустота всеобъятна, ей по силам заполнить как самую маленькую щель в разрушающемся доме на окраине города, так и Вселенную, в которой мы вечно ищем жизнь. И уж тем более ей ничего не стоит захватить в свои объятия два глупых сердца, которые сами отдались бездне.

– Вот так просто, – вымолвила девушка, заправляя за ухо тяжелую черную прядь. Пальцы ее при этом дрожали, помня силу наказания, которое может ее настичь. Не дожидаясь его возражений, она выбежала со двора, унося с собой запах розовой воды.

От нее и от ее выбора слишком сильно зависела судьба семьи. Она не могла себе позволить беспечно раствориться в первой любви. Поддаться зову сердца и уйти с Неверным намного легче, чем смириться с судьбой и стать младшей женой старого друга семьи. Легче ей. Не семье, которая годами живет в долг и не видит для себя просвета. Выкуп за нее даст им пропитание. Связь с Неверным покроет их позором навеки…

Неверный был соседским сыном и ее тайной любовью уже многие годы. Асли помнила, как он еще безусым мальчишкой ходил за ней по переулкам их маленького городка, пытаясь остаться незамеченным. Никогда не ждала она от него дурного и знала, что единственная его цель и отрада – охрана ее спокойствия. По утрам мать отправляла ее в соседнюю лавку к господину Амри, который с самого раннего утра стоял у входа, зазывая покупателей и подкручивая смоляные усы. Бывает, отвешивает ей мясо, а сам каждый раз повторяет одно и то же:

– Дядюшке привет передавайте! Я с вашим дядюшкой еще в одну школу ходил. Как мы с ним только не проказничали в старые годы… Эх, молодо…

Асли же отвечает, кивая:

– Конечно… Конечно, передам… Завезли ли вам уже шафран?

Диалог, отточенный годами… Глаза Асли при этом выискивают мальчишку. Она знает, что у входа уже маячит тень, которая пойдет за ней переулками. Несколько раз в месяц они с матерью посещают общественный хаммам. Тень преследует ее и в эти дни, но мать ничего не замечает или лишь делает вид. Ведь Неверный – сын богатого и уважаемого в городе человека, хоть и не верующего в Аллаха. Гордиться дружбой с такими не принято, но врагов делать из них тоже никто не спешит. Ведь не знаешь, когда понадобятся деньги в долг, а местные неверные охотно их дают под проценты. За это праведные мусульмане их тихо презирают.

Асли и Неверный жили на соседних улицах. Обитатели одной из них ежедневно совершают намаз и покрывают своих женщин платками, другой – пьют вино и слушают странную музыку. И те и другие – жители одной земли, одной общей для них родины. Но как же они бывают далеки друг от друга…

Семья Асли – долгожители на этой улице: уже четвертое поколение. Они всегда вовремя выплачивали долги, не были замечены ни в каких скандалах и отличались глубокой верой в Аллаха. На пятничную молитву мужчины приходили в мечеть одними из первых, а их женщины в святой месяц подавали больше всех милостыни. Ради этого семья Асли ежегодно резала не меньше четырех баранов. Часть этого мяса доставалась и семье Неверного. Аллах повелел быть добрым ко всем людям, даже к неверным, но не уподобляться им. Мать Асли особенно трепетно относилась к наставлениям Всевышнего. Никогда не пропускала времени намаза, вставая ночью и рано утром, будила детей, чтобы и они вовремя помолились. Аккуратно омывала руки и обращалась к Богу, читая одни и те же слова ежедневно. За много лет повторения они слетали с губ легко, дарили покой и уверенность в том, что ее дом не покинет милость Всевышнего.

Твердо верила в это и Асли. Ей никогда даже не приходило в голову сомневаться в величии Аллаха, его мудрости и сострадании. Но она никак не могла понять, почему не все в этом мире мусульмане. Это было бы так просто для Бога. Однажды она решилась спросить об этом у матери.

– Так в этом заключена великая мудрость Аллаха. Он дал нам знание об истине, дал возможность ее узреть, но сделаем ли мы это – наш выбор.

– А если мы не выберем его? – снова спрашивала Асли.

– Значит, получим то, что предписано нам Кораном. Человек для Аллаха – особенное создание. Человек не такой, как джинны. У человека есть воля и право выбора. Этим мы отличаемся от иных созданий Всевышнего.

Асли слушала, пытаясь понять, но в ее душе не было покоя. Многое ей казалось не совсем логичным или понятным, но задавать больше вопросов она одновременно и стеснялась, и боялась. Стеснялась проявить невежество, боялась показаться человеком, чей иман[16] очень слаб.

Вот Асли возвращается домой, неся в руках сверток с мясом молодого барашка и напевая песню на незнакомом языке. Первый раз она услышала ее уже так давно… В доме неверных был праздник: из Франции с дипломом врача вернулся один из сыновей. Неверные устроили прием, отмечая одновременно возвращение сына и его помолвку с Анной, миловидной, но жутко строгой дочерью местного аптекаря. Жители соседней мусульманской улицы шумных празднеств не приветствовали, но и они замирали, прислушиваясь к доносящейся из дома неверных музыке. То был отголосок таинственной и развратной Европы, про которую они много слышали, но которую никогда не надеялись увидеть. Была среди них и Асли. Окна ее комнаты выходили на задний двор дома, где жило семейство неверных. Приоткрыв их, она могла вслушиваться в слова песни, не боясь, что ее застигнет строгий отец. Во дворе всегда сидел младший сын неверных, покой которого навсегда был нарушен красотой Асли. С того момента, как он впервые увидел ее, помогая семье, принимавшей гостей из далекой России.

– Берат, помоги брату перенести все коробки в дом. Давайте быстрее, мальчики, – руководила процессом мать семейства неверных, перескакивая с турецкого на езидский и обратно.

Эта тучная женщина с высокой прической была невероятно громкой, но очень доброй и проницательной. Улица помнила, как сразу после замужества и переезда сюда она обошла буквально всех соседей, чтобы познакомиться и угостить фирменной круглой гатой. Прошел всего месяц, и своим заразительным дружелюбием она растопила сердца всех мусульман района. Быстрее, чем сердца местной езидской общины, которая не поддержала ее поступок. Виданное ли дело так открыто себя вести женщине!

Традиционно в субботу к ней приходили гости. Постоянными среди них были Насира, Сафура и Тамар. Женщины приходили всегда с одной и той же просьбой.

– У меня какое-то плохое предчувствие, Эда, – обращалась Насира к матери Неверного, – мне срочно нужно, чтобы ты посмотрела на кофейной гуще, с чем это связано.

– И мне заодно посмотри, пожалуйста, – вторили Сафура и Тамар.

– Конечно, дорогие, – щебетала Эда, разливая по маленьким узорчатым чашкам крепкий кофе по-восточному. Гадать она любила и делала это с мастерством художника, расписывающего полотна. То были полотна чужих судеб.

Сафура, обжигая язык, торопилась допить кофе раньше всех. Так ей не терпелось услышать, что скажет кофейная гуща о тревожных мыслях, не оставлявших ее в покое.

Эда всегда долго вглядывалась в кофейные эскизы, вертела чашку из стороны в сторону и периодически вздыхала.

– Ну что же там? Что? – спрашивала Сафура, практически уверенная в том, что муж ей изменяет.

– Вижу гору, а на ней человека. Он смотрит куда-то вдаль. Вероятно, недоволен тем, что имеет. Думает, что там, вдалеке, у других людей, все лучше. Уже несколько месяцев думает об этом и не может себя заставить смириться с той жизнью, которой живет.

Сафура начала плакать.

– Я знала! Так и знала, что он мне изменяет!

Эда и ее гостьи недоуменно переглядывались, пока Сафура всхлипывала.

– Дорогая, что с тобой? – Насира обняла ее.

Измученная месяцами сомнений, Сафура выпалила все как есть. Рассказала и про то, что муж периодически не ночует дома, и про то, что холоден с ней, и даже о том, что уже больше полугода не ложится с ней в постель. Подруги ей сочувствовали и делились собственными проблемами.

– А мой и вовсе идиот. И ничего. Что теперь поделать, живем, – пыталась утешить ее Насира.

Эда строго на нее взглянула, отложила чашку с кофейной гущей и обратилась к Сафуре:

– Ну чего ты рыдаешь? Слезами горю не поможешь. Лучше попытайся узнать, в чем дело. Может, и нет у него никакой другой женщины.

После долгого обсуждения они решили проследить за мужем Сафуры. Эта тяжелая обязанность легла на Тамар. Она единственная могла довольно свободно передвигаться благодаря либерально настроенному мужу, который поддерживал европейские ценности. Свою задачу она выполнила блестяще. Через пару дней Тамар спокойно проследовала за ничего не подозревающим мужем Сафуры и узнала, что в соседнем городке у него действительно завелась любовница. Местная вдова, мать двух сыновей, работающая в пекарне. Невероятная красавица с густыми волосами и широкой улыбкой. Приходить с одной этой грустной вестью к подругам Тамар не хотела, полагая, что нужно сразу же предложить какое-то решение. Вспомнив, что у нее есть знакомая знахарка, готовящая различные зелья, Тамар решила взять у нее какие-нибудь травы, способные вернуть в семью любовь.

Несчастью Сафуры не было предела. Она рыдала на руках у подруг и охотно взяла все пучки трав и настойки, что принесла с собой Тамар. Насира сначала пыталась ее отговорить от их использования, предупреждая, что это будет означать для Сафуры выход из ислама, однако получила резонный ответ:

– А разве гадания – не такое же суеверие и выход из религии? Значит, мы уже все давно не в ней.

В тот же день Сафура стала поить мужа различными отварами и делала это ровно сорок дней, как говорила знахарка. Неизвестно, от трав ли или от чего-то другого, но на сорок первый день ее муж скончался. Врачи сказали, что у него были проблемы с желудком. Сафура это приняла как волю Аллаха и расстроилась не слишком сильно, так как муж успел позаботиться о ее будущем и будущем их четверых детей.

Так год за годом текла жизнь на улице, соединившей мусульман, христиан и езидов. Никто не замечал, как Асли каждый день стояла у окна, прислушиваясь к музыке, доносившейся из окон младшего сына семейства Бяли. Неверный между тем бросал долгие и пронзительные взгляды.

Иногда они молча смотрели друг на друга, а порой в тишине любовались далекими звездами. Каждый из них уже был безнадежно влюблен.

Ровно в семнадцать Асли сосватали. Она считалась завидной невестой на этой солнечной восточной улице. Ее семья хоть и была небогата, но славилась своими храбрыми и именитыми предками, породниться с ними было делом чести для многих нынешних богачей. Тем более что Асли отличалась редкостной красотой. Ее густые брови почти смыкались, а глаза были необыкновенного цвета: сочетание моря и пустыни. Уже следующей весной она должна была войти в новый дом в качестве четвертой жены. Весть о ее помолвке разлетелась быстро: не каждый день на их улице случаются такие радостные события. Семейство жениха пришло в дом к родителям Асли со всеми полагающимися дарами. Были и километры тканей, и золото, и сладости… Мало кто на этой маленькой улице не завидовал участи Асли. Глядя на отрезы алой ткани, вышитой золотом, местные девушки мечтали стать невестами как можно скорее, а золотые браслеты и серьги блеском и красотой очаровывали пожилых кумушек.

Сафура все приговаривала, как же Асли повезло, какой замечательный жених ей достался. Насира была несколько сдержаннее:

– Еще неизвестно, как бедная девочка будет жить с этим стариком. Может, золота у него и много, но что насчет милосердия и любви? Тем более что малышка будет его четвертой женой. Ах, как же это грустно! Как грустно! И во всем виноват ее отец. Мужчины всегда и во всем виноваты!

Эда ничего не сказала, но в глубине души согласилась с подругой. Хоть она и недолго жила здесь, но уже не раз слышала о том, что отец Асли питает неподобающую для мусульманина слабость к карточным играм. Ходили слухи, что их дом уже дважды заложен. И Асли выходит замуж, потому что отец фактически продает ее ради благополучия семьи. Эда не понимала, как отец Асли мог быть таким верующим (она видела, как он каждую пятницу направляется в мечеть одним из первых) и таким беспутным одновременно. Воистину пути Господни неисповедимы.

Пока домашние Асли думали о свадебных угощениях и предстоящих тратах, весть дошла и до Неверного. Наверное, сложно понять, что творится с влюбленным, чьи мечты разбиваются, не успев созреть до осознанного желания. Но только с тех пор музыка со двора неверных доносилась печальная, а глаза их младшего сына, обращенные к окну Асли, горели воинственным пламенем. С родными он общался отрывисто, вечно пропадал у себя в комнате и плохо питался. Эда решила, что он болен. Вызвали врача. Он осмотрел мальчика и, не найдя никаких недугов, на всякий случай прописал постельный режим. Отец семейства, Шиван, закатил глаза и воззвал к небу. Он считал, что совершенно зря тратит деньги на прихоти жены.

– Берат просто устал. Может, у него день плохой в школе был. Это не значит, что он болен, Эда. В конце концов, он растет и становится мужчиной. Прекрати возиться с ним как с ребенком.

– Но он же мой ребенок! – злилась Эда, считая, что ее муж порой невероятно скуп.

Между тем состояние Берата стало улучшаться. Он решил бороться за Асли. Ему нужны были силы, поэтому он больше не отказывался от еды и чаще выходил из своей комнаты. Никто не знал о его тайне – любви к Асли. Юноша и сам не мог понять, как же с ним это произошло. Он ее едва знает, не обменялся с ней и парой фраз, но был абсолютно убежден, что в ней одной заключено его счастье. В какой-то момент он решил, что, по всей видимости, у него такая судьба, а в судьбу он верил безоговорочно.

Спустя месяц после помолвки Асли, как обычно, утром пошла за продуктами, держа в голове стандартный список: мясо молодого барашка, помидоры, пучок кинзы… Подумать только, скоро ей придется покупать это все для чужого дома. Асли все никак не могла привыкнуть к тому, что дом будет не чужим, а ее собственным. Она будет замужней женщиной и у нее вот-вот появятся дети. Ноги девушки ступали по уже нагревшимся камням очень быстро. Вдруг кто-то из ниоткуда схватил ее и затащил в дом семейства Бяли. Асли не успела испугаться и издать хоть какой-либо звук, так как сразу узнала руки Неверного. Разве не узнала бы она их из тысячи? Так часто она видела и его руки, и его глаза… Всегда украдкой, так, чтобы никто из домашних не заметил, она вела долгие молчаливые диалоги с ним не один месяц. Ее тайные посиделки у окна были чем-то греховным, Асли это понимала, но не могла противиться тому тягучему чувству, которое ее ежедневно влекло на место падения. Не помогали ни молитвы, ни страх быть раскрытой. Иногда спорить с собой совершенно бесполезно. И Асли считала этот свой грех небольшой платой за то, что ее жизнь навеки будет отдана противному старику, которого она едва знала.

Уже через минуту Асли была во внутреннем дворе езидского дома и слушала горячие объяснения в любви Неверного, которые будет помнить еще долгие годы:

– Я знаю, что ваши родители не позволят нам пожениться. Но мы можем бежать во Францию. Вы – смысл моей жизни. Я полюбил вас, как только увидел…

Асли не успевала разобрать весь этот сбивчивый поток слов, но сердце ее понимало каждый слог, каждый звук. Понимало и боялось.

Бывают моменты в нашей жизни, которые могут казаться случайными или рядовыми, но им суждено менять ход судьбы. Порой мы слышим их зов, но чаще остаемся к ним глухи. Страх и сомнение погружают наши души в бездну отчаяния. Мы и хотим вырваться из нее, и боимся этого. Именно такой момент переживали Асли и Неверный… Но ответ Асли был предрешен.

– Я вас не люблю, – прошепчет она.

«Я вас не люблю» – будет вспоминать он, глядя на свадебную процессию, которая весной поведет ее из дома на одном конце улицы в другой.

Празднования закончатся, с рук Асли сойдет хна, на деревьях опадут цветы, и один год сменит другой…

Вот Асли с маленькой дочерью изо дня в день ходит за продуктами уже для собственного дома. Владелец лавки, господин Амри, подкручивая усы, все так же передает привет дядюшке: «Мы с ним, бывало… Эх, молодо…» Слегка располневшая, но прекрасная Асли все так же интересуется, когда завезут шафран…

А на соседней улице в доме семейства Бяли уже не живет младший сын. Не желая видеть даже тени Асли, он в тот же год, заручившись одобрением отца, уехал учиться в Берлин. Мать погоревала немного, но с подачи Авы-ханум и мужа решила, что так будет лучше для его будущего.

Никто так и не догадался о тонкой нити любви, связавшей Асли и Неверного, люди были невнимательны, а Асли слишком осторожна, чтобы хоть на секунду задержаться у езидского дома.

В мире есть тысячи историй, которые не сверкают ярко, не всегда имеют счастливый конец, но все равно нужны нам. Без них мы бы знали меньше о жизни и судьбе.

Первый раз в жизни Ари оказался в самолете, когда ему было шесть лет. Тогда он летел из Еревана в свою новую жизнь в Москве. Все, что происходило на борту, казалось ему интересным. Пока стюардесса рассказывала, что необходимо делать в аварийной ситуации, Ари внимательно следил за легкими, годами отточенными движениями ее рук. Слова она выдавала механически, будто сама в это время размышляла о чем-то своем. Ари думал лишь о том, когда она расскажет, что делать, если на них нападут бандиты. На самолеты плохие люди нападают постоянно, так сказала мамина подруга, провожая их в аэропорту.

– Не знаю, как ты решилась лететь одна с ребенком. – Она поежилась, представляя, как борт захватывают террористы. – Если и лететь, то только с мужчиной, а то в последние годы новости смотреть страшно. В России уже несколько раз самолеты угоняли.

– Так Шиван в Москве, – ответила Тара. Шиван перебрался на заработки в новое место полгода назад. – У меня в любом случае нет выбора.

– Надо было ему за вами прилететь.

Настойчивые чужие советы Тару раздражали, но она никогда не подавала виду.

– Были бы деньги на такое количество перелетов. – Она поморщилась от мысли, сколько нужно на это денег. Шиван не сразу накопил и на эти билеты для нее и сына.

Ари, слушавший все и всегда с большим вниманием, запомнил самое главное: на самолеты нападают, и все происходит в точности как в американских боевиках, которые он смотрел. Кто-то стреляет и кричит, но всегда находится герой, который всех спасает. Ари ждал этого весь полет, но ничего не произошло. Немного отвлечь его от грустных мыслей смогла лишь еда, которую стюардесса развозила на тележке. Растягивая в улыбке жирно накрашенные красной помадой губы, она протянула Ари маленький шоколадный кекс. Сладкое Ари обожал – он тут же простил экипаж за отсутствие интересного представления с бандитами.

Сейчас Ари летел в Тегеран, чувствуя себя в самолете как дома. До приземления в аэропорту имени Имама Хомейни оставалось не больше часа. В иллюминаторе открывался вид на сплошные белые облака. В первый свой полет Ари надеялся увидеть не только бандитов, но и Бога, раз летит так высоко. Вглядывался в ватные облака и не мог понять, почему же нет ничего, кроме них. Теперь ему нравилось смотреть на белые сгустки, это его успокаивало. Впереди была самая необычная его поездка.

В Тегеране не жил никто из родственников. Насколько он знал, они там даже не бывали. Его предки покинули Иран лет сто пятьдесят назад, если не больше. Даст ли эта поездка ему хоть что-то, Ари не знал, но летел полный любопытства. Иран был местом, которое он сам давно хотел посетить. Еще студентом московского университета он прослушал курс по политологии, в котором профессор, видный востоковед, делал большой акцент на Ближневосточном регионе. Именно тогда его увлекла история трагических отношений последнего шаха Ирана со своей второй женой, с которой он расстался из-за ее неспособности подарить ему наследника, а также последовавшая через какое-то время Исламская революция. История человека, который отрекся ради власти от любви и осознал бесполезность этого поступка, когда власть отняли, казалась Ари весьма философской. Будучи студентом, он размышлял, жалел ли шах о своем решении развестись, когда уже после революции бежал из страны. Поступил бы он иначе, зная заранее, что трон ему не удержать в любом случае? Ари думал, что шах должен сожалеть. И точно так же, вероятно, жалел о своем выборе отец Ари, видя, чем кончился его брак – смертью жены и постоянными ссорами с сыном.

Сколько Ари себя помнил, отец всегда был им недоволен. Если ты хорошист, значит, не дотягиваешь до отличника. Если ты выиграл районную олимпиаду, то почему не городскую. Если у кого-то сын еще и великолепный спортсмен, то почему спорт не интересует тебя. Спроси кто-то Ари, любил ли он учиться, он бы с жаром ответил, что обожал. Безусловно, у него был целый список ненавистных предметов, в котором, например, была химия, но в целом Ари учиться любил. Ему нравилось перелистывать хрустящие страницы энциклопедий, корпеть над разными сочинениями и отмечать угольные месторождения на географических картах. Но почему он любил учиться, Ари объяснить бы не сумел. Даже многочасовые сессии с психотерапевтом не могли заставить его признаться себе в том, что он просто искал одобрения отца, его внимания, любви.

Капитан объявил о скором приземлении. Вот-вот начнет закладывать уши, чего Ари терпеть не мог. Дядя Мсто, до этого на зависть Ари беспробудно спавший, встрепенулся и начал резко оглядываться по сторонам.

– Уже все? Так быстро?

– Быстро для тех, кто имеет уникальную суперспособность спать в любом месте и в любой позе. – Ари усмехнулся.

– Говорил я тебе, возьми подушку для шеи. Спал бы как убитый.

– В другой раз, – отмахнулся Ари. – У нас есть вообще какой-то план? Нам тут даже в гости сходить не к кому.

– Для начала давай доберемся до отеля и отоспимся, – остановил дядя Мсто племянника. – После уже разберемся. Думаю, тут мы можем просто прогуляться по городу и дойти до мечети, которую так хотел увидеть Шиван.

– Езид, мечтавший посетить мечеть. – Ари демонстративно приподнял брови и покачал головой. – А сам еще упрекал меня в том, что я оторвался от корней.

Лишь проспав почти двенадцать часов, дядя Мсто сумел заставить себя выбраться из кровати. Постоянное пребывание в пути начинало на нем сказываться. Прогуливаясь с Ари по северной части Тегерана, считающейся наиболее престижной, он неустанно жаловался на здоровье, ненадолго прерываясь на то, чтобы восхититься местными домами.

– Умеют эти персы строить, – замечал он, приглядываясь к очередному новому зданию. – И почему у нас так не делают? Посмотри, какая красота.

– А мне нравятся ереванские дома из туфа, – не соглашался Ари.

– Так Ереван – еще не вся Армения.

– Думаю, и Тегеран – не весь Иран.

– И все же архитектура здесь замечательная, – настаивал дядя Мсто, снова остановившись, чтобы рассмотреть внимательно замысловатые барельефы уже на другом здании.

Ари, которого не впечатлял загрязненный город и отсутствие нормальных пешеходных зон, был настроен более скептически:

– Я даже не уверен, что это все строят местные. Возможно, проект турецкий.

– Если так, то даже при всей моей нелюбви к туркам должен признать, что построено отлично.

Дядя Мсто во время прогулки по городу делал фотографии, изучал на ощупь практически все, что ему нравилось, и покупал в местных лавках то варенье из роз, то мороженое с шафраном. Все ему казалось важным попробовать, раз по воле умершего брата их каким-то образом сюда занесло. Каждой проходившей мимо девушке он поглядывал вслед и нахваливал красоту не только местных строений, но и дам.

– Что за женщины, – шептал он, косясь на симпатичную иранку с миндалевидными ореховыми глазами, чей платок еле держался на голове. – Был бы я моложе и не женат…

– Ты все равно был бы езидом, – смеялся Ари. – И какая мусульманка бы на тебя посмотрела?

Женщина, словно поняв, что говорят о ней, чуть подтянула платок, перекинула его край через плечо и направилась от них прочь. Ари, проследивший взглядом за каждым движением ее тонких пальцев, увидел в этом не стремление набожной женщины скрыть себя от мужчин, а отсутствие интереса именно к ним. Набожность тут одобряли, но жила она явно не во всех. Иногда платок, как будто случайно слетающий с головы на плечи, лучше показывает уровень религиозности местных, чем любые официальные документы и социальные опросы.

– Далеко нам еще до мечети? – Дядя Мсто закончил фотографировать очередной дом. – Ну сколько же здесь мрамора везде – наверное, он тут копейки стоит.

– Точно больше, чем в России. – Ари указал в сторону мечети. – Вон там это уже она виднеется.

– И чего твоему отцу она сдалась? Все мозги мне проел в последние годы. Постоянно звал ради нее сюда поехать.

– Почему не поехали?

– Да как-то все времени не находилось. – Дядя Мсто сжался, будто в том была его вина. – Он не сдавался, говорил, что вот в следующем году обязательно поедем.

– Не думал, что ему так интересны мечети и ислам.

Дядя Мсто задумался, прокручивая в голове все, что знал о брате. В последнее время он сомневался, что знал его достаточно хорошо.

– Он вообще мало чем делился. Всегда все в себе держал. Возможно, дело было даже не в религии, я не помню, чтобы он когда-либо был религиозным. Кто знает, как ему в голову пришла мысль, что его прах нужно развеять в Ираке.

– Еще бы он знал, сколько проблем мне этим доставит. – Ари был вынужден принести в морг поддельную справку о том, что прах будет погребен на одном из московских кладбищ.

Дойдя до мечети Имамзаде Салеха, Ари и дядя Мсто замерли. Два минарета и купол возвышались над ними, подчеркивая небо. Переходы одного оттенка синего в другой, в зеленый и бирюзовый наводили на мысль о том, что архитектор вдохновлялся морскими водами.

– Тоже скажешь, что невероятная красота? – поддел Ари дядю.

– Я хоть и езид неверный в глазах тех, кто это построил, но скажу честно – красиво! Смотришь и думаешь: что-то в этом есть. И на минуту даже стыдно становится за такие греховные мысли, да простит меня Ходэ.

– Разве не ты постоянно говорил, что Бог един?

– Он, может, и един, что не запрещает нам входить в его дом, будь он христианским или мусульманским, но надо помнить, что сами мусульмане – это те, кто нас всегда преследует. Стоит ли очаровываться их культурой?

Историю о том, что всю свою жизнь езиды подвергались гонениям, в особенности от мусульман, Ари знал как истину, вбитую в его голову с детства. Одноклассников и позже однокурсников из мусульманских семей он сторонился, чувствуя в них угрозу. Порой это были вполне милые и довольно безобидные люди, но история семьи, вшитая в его ДНК, учила настороженности. Ари никогда не выказывал неприязненного отношения к ним, но подсознательно стремился держаться от них как можно дальше. Тем непонятнее ему было, почему отец хотел побывать в мечети Имамзаде Салеха. Еще непонятнее – как на это решился дядя Мсто, который еще пару лет назад убивался из-за поступка дочери, которая когда-то была его отрадой, а теперь стала воплощением несбывшихся амбиций. Во время учебы в Германии она встретила местного немца турецкого происхождения и выскочила за него замуж, несмотря на запрет родителей, проклятия дальних родственников и судьбу изгоя в езидском обществе.

Ари стянул кроссовки у входа в мечеть и вошел в золотое свечение, образованное бликами огромной хрустальной люстры в виде конуса. Под ногами Ари чувствовал мягкий ворс персидских ковров. Оглядываясь по сторонам, он с восторгом ребенка подмечал природные узоры, переданные в интерьере. Стараясь не коснуться случайно людей, погруженных в совершение намаза, Ари пробирался к огромной надписи, сделанной светлой краской на темно-синем фоне. Наверное, это была какая-то сура из Корана. Ари не знал, что она значит и была ли она действительно из священной книги. Его манила красота линий. Эстетика ислама завораживала Ари, несмотря на то что многие каноны этой религии были ему не близки. Надпись горела огнем, призывая проникнуться ее содержанием. Ари продолжал завороженно смотреть, пока не понял, что он единственный, кто так стоит. Даже дядя Мсто присел рядом на ковре. Ари присоединился к нему, раздумывая над тем, что, быть может, Сона, дочь дяди Мсто, была увлечена исламом не меньше, чем своим мужем. Когда он видел ее последний раз в Берлине, куда с трудом попал на научную конференцию, ему не показалось, что религию ей навязали. Сона все пыталась хоть кому-то из родных, еще поддерживавших с ней связь, объяснить свою позицию.

– Ислам – религия мира. В ней нет места злу. Все, что пишут журналисты, не имеет ничего общего с тем, что оставил после себя Пророк, – говорила она, прогуливаясь с Ари в сторону Бранденбургских ворот.

Та осень выдалась теплой, и Ари нравилось погружаться в эти рассуждения, пока солнце грело багровые листья на деревьях. Они шли в потоке незнакомых людей, у которых были собственные вопросы и переживания. Солнце светило из-за скупых облаков и дарило ощущение, что ты не на пороге зимы, а уже встречаешь весну. Вокруг сумбурно звучала немецкая речь вперемешку с турецкой.

– Интересно слышать это от человека, чьи предки бежали от турок всего сто лет назад. – В обычное время Ари не считал себя самым ярым защитником всего езидского, но в такие моменты в нем просыпался инстинкт выжившего зверя.

– Вот именно, что сто лет назад! – Сона всплеснула руками, отчего из пластикового стакана в руке немного вылился кофе. Она начала судорожно стряхивать капли со своего шарфа, не переставая при этом говорить. – Нам нужно теперь зацикливаться на этом вечно?

– Мы должны помнить о том, что с нами случилось. Если забыть, то все повторится. Так уже было миллион раз, мы не можем быть настолько беспечными.

– А-ари, – протянула Сона с небольшой насмешкой. – Дядя Шиван зря считает тебя оторванным от семьи и общины. Такого убежденного езида надо еще поискать.

– Послушай, я же не говорю, что мусульмане ужасны или их стоит избегать. Мы вполне можем жить с ними в одной стране и даже на соседних улицах. Важно лишь помнить, что они нам не друзья.

– Немного поздно говорить так женщине, которая вышла замуж за одного из них, не находишь? – спросила Сона с натянутой улыбкой.

Ари было видно, что, несмотря на то что она храбрится, отношение родных к ее выбору было для нее болезненным вопросом. С ее стороны на свадьбе присутствовало от силы человек десять. Даже те, кто не прекратил общения с ней, приехать на свадьбу не решились. Тем более с детьми, как предлагалось в приглашении. Показать своему ребенку такую пару – значит признать, что это норма. Мало кто из езидов готов на такое пойти.

– Мне не нравится, что с тобой перестал общаться даже отец, но и ты могла бы понять их боль.

– Ты думаешь, я не спрашивала себя, правильно ли я поступаю? – Ари заметил смятение в глазах Соны. – Я все время только и думала, что мои предки поколение за поколением сторонились ислама, а я обратилась в него добровольно. Люди меняли страны, покидали дома, а то и убивали себя, лишь бы остаться езидами и не менять религию. А я? Произношу шахаду[17] и не чувствую, что это неправильно.

– Ты хочешь сказать, поколения езидов ошибались? – Ари остановился с Соной напротив Бранденбургских ворот. Вокруг сновали бесконечные туристы. Везде были вспышки камер и шум чужих бесед.

– Никто не может этого сказать. – Сона пожала плечами. – Но стоило ли все того? Наши предки бежали, чтобы дать нам возможность жить, или эту возможность мы получаем, только если следуем их заветам? Выйдя замуж за мусульманина, я становлюсь недостойной той жизни, что они мне подарили?

Ари остановился и взглянул на сестру. Смуглая и кудрявая, с огромными карими глазами, она едва доставала ему до плеча. Заданный ею вопрос повис между ними. Ари понимал, что от его ответа и объяснения зависит, увидит ли он Сону еще когда-либо.

– Это твоя жизнь. Ты можешь делать все, что тебе кажется правильным. Никто из нас точно не знает, что на это сказали бы наши прапрадеды.

Сона скептически улыбнулась брату, поправляя его шарф. Подул прохладный ветер.

– Ты пытаешься не обидеть меня. Но мы оба знаем, что они все бы меня прокляли. Даже закидали бы камнями, если бы могли. Иногда мне самой жутко стыдно, что я как будто отвернулась от семьи, родственников, народа. Но что, если наш народ был неправ? Что, если ислам – это истина, а предки столетиями ошибались? Почему никто не думает над тем, что может быть и так?

– Даже если ислам и правда истина, разве люди не могут заблуждаться? Обязательно пытаться спасти их или убивать, если они не хотят спасаться через новую веру?

– Конечно, могут. Истинный мусульманин и не станет кого-то убивать из-за заблуждений. Все мы знаем, что если бы Аллах хотел, то сделал бы мусульманами всех сразу. Но подарить свободу воли было его решением, нам надо это уважать. Я уже говорила, средства массовой информации искажают ислам. То, что они преподносят как веру Пророка, не имеет с ней ничего общего.

– Возможно. Но что будешь говорить своим детям, когда они вырастут? Расскажешь о том, что, возможно, одни их предки убивали других? Возможно, их турецкий предок зарезал несколько родных нашего с тобой общего предка.

Сона на несколько секунд прикрыла глаза. Ее дыхание было ровным, хотя ладони сильнее сжали стакан с кофе. Ветер играл ее кудрями, взбив их, словно черное облако.

– Даже если одни их предки убивали других, я им скажу, что мы будем теми, кто это остановит. На нас это прекратится.

– Но какой ценой? Ассимиляцией с ними? Когда мы все станем турками или кем-то еще? – Ари не отступал. – Мы растворимся, словно нас никогда и не было.

– Были ли мы вообще? Есть ли мы сейчас? Важно ли это? Столько наций исчезло с лица Земли. Представители большинства из них настолько изменились, что вряд ли имеют хоть что-то общее с предками, которые жили тысячу лет назад, как греки, например. В конце концов, все мы просто люди, которые однажды исчезнут. Наше существование совершенно безразлично этому миру, мы для него пыль. Так есть ли смысл в нациях, в попытках их сохранить и проклятиях, которые сыпятся на голову тех, кто выходит из этого круга?

– Так можно дойти до крайности и отрицать сам смысл нашего существования. – Ари отхлебнул кофе. – Может, тогда нет смысла жить до завтра? – Не желая больше мучать сестру, которая и без того уже была вся словно комок нервов, он обнял ее за плечи и повел подальше от туристов. – Давай лучше поговорим о том, когда ты собираешься приехать ко мне?

Звук азана[18] занял собой все пространство вокруг Ари. Голос, напевающий непонятные арабские слова, вел Ари к пробуждению. Вытягивая его из оков сна, призывал к новому дню. Толпы мусульман, заслышав муэдзина, уже направлялись в ванные комнаты, чтобы совершить омовение. Затем все расстилали молельные ковры. У кого-то они новенькие, пахнущие фабрикой, откуда только прибыли в дом. У кого-то – почти протертые до дыр. В одном из тегеранских домов мужчина совершает намаз вместе с женой и детьми, которые старательно повторяют за родителями, но пока до конца не понимают смысл действий. В другом – женщина, которая надевает платок на голову лишь потому, что того требуют иранские законы, а не ее иман, просто перевернется в постели, натянув на голову одеяло. Звуковые вибрации, добравшиеся до нее из мечети, мешают ей спать.

Ари, раскрыв глаза, переворачивается на спину. Его руки закинуты за голову. Краем глаза он замечает, что дядя Мсто на соседней кровати даже не шелохнулся.

Что они будут делать сегодня? Мечеть они осмотрели детально. Место интересное, но идти туда еще раз совсем не тянуло. Проходя по тегеранским улицам вчера, Ари испытывал обыкновенное любопытство, как турист. Заглядывая с дядей в местные лавки, он с удовольствием пробовал пропитанную медовым и розовым сиропами выпечку. Щедро сдобренная фисташковой крошкой, она показалась бы слишком приторной стороннику правильного питания. Ари же получал истинное удовольствие от этих кулинарных шедевров.

Было ли в этой поездке что-то еще? Наверное, один день мало что может решить, но Ари ощущал всем телом, что Иран для него значит еще меньше, чем Грузия. В Тбилиси он хотя бы родился и какое-то время жил. Те улочки, которые они с дядей Мсто проезжали, возвращали его к эпизодам из детства и заставляли улыбнуться воспоминаниям о матери. Здесь, в Тегеране, все было пустым. Может, когда-то тут и жили его предки, но они не оставили после себя ничего, за что он мог бы зацепиться. Может, однажды и его потомки, приехав в Москву, не найдут там ни единого упоминания о нем даже в архивах. Его детство там, его любовь к этому месту растворятся во вселенной. Как будто бы не было ни его чувств, ни его истории, ни его самого. Не оттого ли люди веками борются за земли, на которых жили их предки, чтобы оставить после себя хоть что-нибудь?

Память, знание о том, что они вообще здесь были. И при этом, думал Ари, какое все это имеет смысл, если вдруг Сона права? И мы всего лишь частицы в космосе без цели и предназначения. Так имеют ли тогда значение память о нас, эти земли и наше существование вообще?

Мысли Ари путались, голова болела. Глаза пощипывало, то ли оттого что он не высыпался толком уже неделю, то ли оттого что слишком часто их тер.

Стянув с себя тонкое одеяло, Ари направился в ванную. Стоя в душе под упругими струями воды, он механически чистил зубы щеткой. Все вокруг казалось ему неважным и как будто искусственным. Вот он здесь. Как того хотел отец. Стал ли он от этого ему ближе и понятнее? Нет. Перестал ли он чувствовать себя виноватым за то, что последние годы толком с ним не общался? Нет. Простил ли он его за все те обиды, что копил в себе годами, начиная чуть ли не с рождения? Нет.

Ари выключил воду. Насухо вытерся жестким отельным полотенцем и тяжело втянул в себя воздух. Резко выдохнув, Ари опустился на пол. Стараясь дышать ровно, он держал ладонь на груди, отслеживая биение сердца. Кажется, ровное. Паническую атаку удалось предотвратить. На этот раз пронесло.

Первый раз она случилась у Ари лет в семь. В тот день его первый раз вызвали к доске. Ари тут же понял: что-то не так. Все вокруг выходят и рассказывают какие-то стихи наизусть. Это точно были стихи, Ари понимал по рифмованным концам незнакомых слов. Видимо, что-то такое должен был сделать и он. Но что именно? И когда их об этом попросили? Ари, который едва начал понимать треть из того, что ему говорили на русском языке, замер. Мир вокруг него сужался. Воздух стал густым. Его плотность нельзя было пробить руками. Руки, правда, даже не собирались что-то делать, они застыли. Ладони покалывало. Ари не мог издать ни звука.

Что было после и как он в итоге тогда выкрутился, Ари не помнил. Но ощущение надвигающейся темноты повторилось еще не раз. После переезда в Америку и освобождения от вечного давления отца, казалось, эта тревожность покинула его навсегда. И вот она снова с ним.

Вдох. Выдох.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Задержать дыхание и медленно отпустить.

Этому научила его мать. Ей первой он испуганно рассказал о том, что произошло.

Вдох. Выдох.

Ее голова то поднималась, то опускалась в такт дыханию и словам.

Вдох.

Выдох.

Маленький Ари доверчиво смотрел в глаза матери. Ее теплая рука лежала у него на груди – мама следила за его дыханием. Полные губы Тары, подкрашенные ее единственной помадой, на выдохе слегка образуют букву «О». Из-за розового цвета они напоминают Ари пончик, который он видел в мультиках. В них американские полицейские постоянно едят аппетитные розовые пончики. Почему-то в московских магазинах Ари таких не видел. Те, что жарила его мама, назывались пышками и щедро посыпались сахарной пудрой. Розовой глазури на них никогда не было. Ари успокаивался, думая о пончиках, и продолжал мерно дышать. Мама всегда знает, как помочь. Мама всегда рядом.

– Легче? – Мама обращается к нему на езидском, она говорила с сыном только на нем. Боялась, что он забудет родной язык.

Ари устало кивает. Мама тянет его к себе и обнимает всем своим хрупким телом.

– Мой Ари, – шепчет она ему в самое ухо. – Скоро станет совсем легко. Ты даже не будешь помнить этих времен. Только и будешь болтать на русском.

Ари держится руками за талию матери. Его голова покоится на ее плече. Он еще слишком мал, чтобы понимать все, что происходит в доме и за его пределами. Но он знает, он чувствует, что они не такие, как все. Его родители выглядят, говорят и ведут себя не так, как другие родители. Он и сам не похож на своих светлокожих одноклассников. Они ведут совсем иную жизнь. Даже их игры не такие, к каким он привык.

– Когда мы вернемся домой? – спрашивает он маму.

Она поднимает его голову и внимательно смотрит ему в глаза.

– Это место теперь и есть твой дом.

Ари молчит, не решаясь сразу выразить все то жгучее и как будто постыдное, что сидит в нем. Несколько раз раскрывает рот и молчит. Лишь с третьей попытки выдает, резко выдыхая, пока не передумал:

– Мне здесь не нравится.

Тара касается его бровей. Старается их аккуратно уложить, волоски постоянно топорщатся в разные стороны. Проводит по щеке сына. Легкий пушок на смуглой коже напоминает ей персики. Как давно она их не ела. Дома они росли в саду, здесь – стоят как золото.

– Мне тоже. – Тара подмигивает сыну. – Но это место и есть теперь наш дом. Обещаю, совсем скоро тебе начнет здесь нравиться.

– Я никогда не полюблю это место, – бурчит Ари, насупившись.

Тара улыбается. Грустно. Она понимает, что сын, как и любой другой ребенок иммигрантов, не только полюбит эту землю, но в какой-то момент забудет ту, откуда он родом. Русская земля и русский язык поглотят его. Передать бы ему хоть память о наследии отцов.

– Хочешь, сделаю тебе на ужин твои любимые татар-бораки?

Ари кивает, заулыбавшись. Не розовые пончики из американских мультфильмов, но тоже сгодятся. Татар-бораки – одно из самых любимых его блюд. Ари отпускает мать, потянувшуюся к кухонным полкам за ингредиентами.

Закатав рукава, она смешивает яйцо, соль, муку и воду. Раскатывает тугое тесто в тонкий пласт и начинает резать ромбиком. Ари знает, что забрасывать тесто в кипящую слегка подсоленную воду будет он, мама доверяет ему этот ответственный момент. Глядя на маленькие пузырьки, уже появляющиеся на поверхности воды в затертой кастрюле, он ждет своего часа.

Ари обожает эти моменты с мамой. Когда они совсем одни и словно делятся общим секретом. И пока дома нет отца. Как только он приходит, становится очень тихо. Мама говорит Ари, что папа устал, поэтому не стоит его донимать. Ари должен играть без лишнего шума и вести себя прилично. «Прилично» – слово, которое он понимает интуитивно, но терпеть не может.

– Помоги мне пока с соусом, – отвлекает мама его внимание от кастрюли. – Перелей сюда полбанки мацуна.

Тара двигает к сыну глубокую тарелку с золотистой окантовкой по краям – из ее свадебного приданого. Взяв себе разделочную доску, она начинает мелко резать чеснок. Запах пощипывает ей нос. Тара любит возиться на кухне. Это отвлекает ее от постоянных дум про бессмысленность переезда. Стали ли они теперь жить лучше? У них есть газ в доме. Не приходится топить буржуйку прямо в центре гостиной, как в Армении, и отмывать повсюду копоть. Да и вода горячая теперь всегда, а не по часам. Но что с того, если ты совсем чужой и одинокий в большом городе? Без близких, друзей, в компании только замкнутого и угрюмого мужа. Вечно в заботах и делах, он едва ли перебросится с ней парой десятков слов в неделю. Да и те в основном о сыне.

Каждый месяц Шиван исправно отдает Таре часть заработанных денег, чтобы она могла следующие тридцать дней вести хозяйство. Просить больше, чем уже было дано, не положено, Тара знает. Она также знает, что муж оставлял бы ей больше денег, если бы мог. Отчуждение мужа ей не обидно. Еще она знает, что между ними нет и не было любви. Есть ли она вообще хоть в одном браке, организованном по традициям? Ей лишь иногда хочется с кем-то поговорить, а не с кем. Того и гляди она скоро станет болтать со старухами, что сидят на скошенной, с облупившейся краской скамейке у подъезда. Их глаза провожают Тару каждый день по пути в магазин и обратно. Иногда ей кажется, что внимание этих старух и есть настоящее свидетельство того, что она еще жива. Она еще существует.

– Пора высыпать ромбики.

Ари тут же оживляется и возвращается к кастрюле. Кидая по одному куски теста, он следит за тем, чтобы мама постоянно все помешивала. Слипшееся тесто ему не нравится.

Сидя чуть позже над дымящейся тарелкой татар-бораков, он глубоко вдыхает знакомый и любимый аромат.

– Вот так и дыши, когда волнуешься или что-то идет не так, – обращается к Ари мама. – Запомнил? Вдох. Выдох.

– Вдох, – повторяет за ней Ари, хватаясь за вилку. – Выдох.

Вдох. Выдох.

Вдох.

Выдох.

Ари встал с пола. Его слегка покачивало, но в голове было ясно. Ари слышал, что в комнате проснулся дядя Мсто. Он с шумом что-то искал в шкафу. Выйдя к нему из ванной, он увидел, что дядя Мсто сидит на кровати посреди скомканных простыней и покрывала. В руках у него урна с прахом. Видя недоумение Ари, дядя Мсто объяснил:

– Я хотел с ним поговорить. Мне кажется, мы что-то делаем не так.

Ари медленно подошел к дяде и сел напротив него на другой кровати. Поведение дяди Мсто казалось ему странным, но не хотелось обидеть его, дав понять, что он ведет себя как сумасшедший.

– Что мы делаем не так? – спросил Ари.

Дядя Мсто опустил подбородок на крышку урны, еще крепче схватившись за нее толстыми огрубевшими от тяжелой работы пальцами. Его глаза заволокло пеленой. Ари казалось, что дядя вроде и здесь, с ним, но в то же время очень далеко.

– Мы не исполняем его волю. – Дядя Мсто говорил очень тихо, практически шепотом. Словно боялся, что брат может его услышать. – Разве мы сделали что-то важное? Мы набегом прошлись по нескольким странам, толком ничего в них не делая. Словно само появление в аэропортах их столиц и есть наша цель.

– Какая же наша настоящая цель? – Ари старался не говорить саркастично.

– Я не знаю. – Дядя Мсто кивком указал на урну. – И он не говорит. Я пытался услышать какой-то ответ.

Оба замолчали, уставившись на урну. Минута. Другая. Десять минут позади.

– Что ты хочешь, чтобы мы сделали? – решился наконец спросить Ари.

– Я не знаю. – Дядя Мсто казался растерянным. – Но мы точно делаем что-то неправильно, иначе мы бы уже что-то получили. Нашли бы какой-то ответ для себя. Он у тебя есть?

Ари покачал головой.

– Шиван был бы нами недоволен. Я везу его сына есть иранские сладости вместо того, чтобы возвращать его к корням. – Тут он вздохнул. – Хотя как я могу кого-то вернуть к корням, если моя собственная дочь живет с турком?

Отложив в сторону урну, дядя Мсто согнулся и закрыл лицо ладонями. Его локти упирались в колени, тело совсем не шевелилось. Ари не сразу решился разорвать очередную оглушительную паузу:

– Сона кажется счастливой.

Тяжелый взгляд дяди Мсто заставил Ари нервно сглотнуть. Наверное, лучше ничего не говорить.

– Так же счастлива, как те, кто веками уничтожал нас? Сколько поколений нашей семьи, да и всех езидов, бежали от мусульман? Сколько раз была резня?

Ари молчал.

– Я тебя спрашиваю, сколько раз?

Ари знал, что надо назвать заветное число «семьдесят три», но язык приклеился к нёбу. В горле пересохло.

– Семьдесят три раза! Семьдесят три раза мы спасались! Одна резня в Турции чего стоила, когда наш народ бежал. До сих пор живы в памяти истории о том, как наши праотцы пытались скрыться через реку, которая уже была красной от крови погибших. Семьдесят три раза мы спасали себя как народ. Спасали себя и свою веру. И для чего, ответь мне?

Ари продолжал молча смотреть на дядю. Тот, погруженный в собственную печаль, уже не мог остановиться.

– Что теперь? Моя собственная дочь вышла замуж за турка и приняла религию убийц своих предков. Как я буду смотреть в глаза нашим праотцам, когда покину этот мир? Чему я сумел научить свою дочь? – Речь дяди Мсто временами прерывалась, словно из-за нехватки воздуха. – Шиван говорил, что ты оторван от семьи. Переживал за тебя. Боялся, что ты свернешь не на ту дорогу. Но ты хотя бы еще езид. Ты все еще наш, даже если живешь далеко и толком не говоришь на родном языке. А моя дочь? Нельзя быть езидкой, приняв ислам. Она опозорила нас.

Ари не хотел расстраивать дядю еще больше. Он решил сидеть рядом с ним, не издавая ни звука, пока дядя не выговорится. Кто же знал, что он до сих пор переживает из-за ситуации с Соной. Ему казалось, что он давно ее отпустил. Ари слышал от родственников, что Сона даже собиралась навестить отца с матерью в Армении. Словно услышав мысли Ари, дядя Мсто сказал:

– Матери своей постоянно пишет и звонит. Та не может с ней не разговаривать, а я и не препятствую. Разве запретишь материнскому сердцу думать и переживать о своем ребенке? – Голос дяди Мсто был глухим. – Иногда я и сам уже хочу сказать ей пару слов, но заставляю себя только слушать, как она говорит с матерью. Так хотя бы слышу голос дочери.

Из окна прорывался луч солнца. Он танцевал на стене напротив Ари и звал смотреть только на него. Ари с усилием отвел взгляд и продолжил слушать дядю, который совсем ссутулился, словно на его плечах лежал неподъемный груз.

– Недавно сказала матери, что хотела бы в гости приехать. Та и передала мне, вся в надеждах. Улыбалась сначала, когда говорила об этом. Потом плакала, когда я ответил, что не желаю ее видеть у себя в доме. Грозила, что все равно встретится с ней, даже если и без меня. Сейчас вот сижу и думаю: а стоит ли это все того? Так хочу ее видеть, но одновременно стыдно, что дочь не уберег. Потеряли мы ее, потеряли.

– Разве Ходэ был бы против того, чтобы ее простить и принять?

Ари сам не знал, с чего вдруг эти слова вырвались у него. Он не до конца понимал Сону, хотя считал себя человеком либеральным и совершенно проникшимся ценностями своей новой страны. Но временами в нем просыпалось что-то природное, тогда он сам ужасался решению сестры и думал, сумел бы он так поступить. Может, все его бунтарство всегда было показным и наигранным? Стал бы он и вправду отказываться от семьи и себя самого? Порой он легко отвечал: «Да». Религии и народы не важны. Мы – единая человеческая нация. Нет никакого смысла делиться еще на какие-то группы. В такие моменты мир казался ему единым и целым.

Бывали и другие дни. Задумчиво слоняясь по студенческому кампусу, он боялся, что, совершенно отказавшись от езидской части себя, потеряет нечто важное. Лишится корней и чувства причастности к чему-то большему, чем он сам. Это ведь не просто случайные люди жили когда-то в прошлом. Это его предки. У каждого из них была своя судьба, своя жизнь. Вполне вероятно, что Сона не первая полюбила того, кого любить нельзя. И многие поколения до нее отказывали себе в этой преступной любви. Они следовали заветам предыдущих поколений. Они отказывались от личного счастья ради правильного, по их представлениям, будущего для своих потомков. Но стоили ли их жертвы того? Стоили они того сами по себе? И стоили ли они того, если твой потомок выбирает турка в мужья?

Что сделал бы какой-нибудь их предок, переживший турецкую резню? Наверняка сам бы накинулся на Сону с кинжалом.

Но что стал бы делать другой предок, сам отказавшийся от своей «неправильной» любви? Он все еще считал бы свой поступок верным или сожалел о нем, зная, что все было зря, раз несколько поколений спустя езидская кровь все равно смешалась с турецкой?

Эти мысли возникли в голове Ари снова после слов дяди Мсто. И они напомнили ему давнюю историю из лекции по политологии. Не зря в самолете он думал о поступке последнего шаха Ирана. Так сожалел ли тот о разводе с Сорайей? Развелся бы шах, зная, что ему не нужен наследник, поскольку не будет трона, который можно передать? Думал ли он об этом вообще? И если да, то как часто в эмиграции он раскаивался? Может, лишение трона и изгнание были расплатой за предательство любви?

– Думаешь, мне стоит с ней увидеться? – Вопрос дяди Мсто был задан таким тоном, словно от ответа Ари действительно зависело его решение. Возможно, дяде Мсто просто нужна была поддержка, чтобы пойти на ужасный в его глазах поступок – принять предательницу.

Ари не решил, правильно ли поступила Сона и что бы делал он на ее месте. Но однозначно верил в то, что любой грех, если поступок кузины вообще можно им считать, заслуживает прощения. Нельзя бить по руке, что протянула тебе ветвь мира.

– Стоит хотя бы попробовать.

Дядя Мсто долго смотрел в глаза племянника, затем решительно кивнул.

– Сегодня же позвоню жене и скажу, чтобы пригласила дочь как можно скорее.

– Можно прямо сейчас. – Ари улыбнулся. – Думаю, они обе уже давно проснулись.

До вылета в Стамбул оставалось еще два дня, а Ари так и не понял, куда они едут и зачем. Но, кажется, хотя бы дядя Мсто получил свой ответ.

Джангир, заселившийся в меблированные комнаты в доходном доме на одной из центральных улиц Тифлиса, уже две недели ждал брата. Тот все еще был в пути. Весть о гибели родных застала его на чужбине, как и Джангира, находившегося в то время на юге Российской империи в поисках новых рынков для сбыта ковров. Узнав о трагедии, братья испытали шок, но каждый горевал по-своему. Старший, Джангир, после первого ступора быстро пришел в себя. Ему нужно было думать о том, как воссоединиться с братом и как им теперь жить. Младший же, Берат, слег в горячке, а позже провалялся несколько месяцев в пограничном состоянии между миром живых и миром мертвых.

Берат, всегда отличавшийся скрытностью и мягким характером, до конца не успел смириться даже со свадьбой любимой, выданной замуж за старика. Смерть родных, погибших при резне, которую турки называли вынужденным переселением некоторых народов во время войны, стала очередным испытанием. На грани помутнения рассудка он рвался ехать на родину, чтобы лично увидеть мертвые тела. Но каждый раз его останавливали друзья по университету, и он в жару и полубреду оказывался в постели. Когда тяжесть горя несколько отступила, Берат спешно собрал все вещи и поехал к брату.

Джангир, как самый старший и, по сути, глава практически исчезнувшего рода, решил, что отныне они будут жить в Тифлисе. За время, что Джангир находился на земле русского царя, он успел освоиться и найти место, где поселились такие же спасшиеся, как и он. Были здесь и те, кто бежал от турок с пустыми руками, преодолев огромные расстояния под палящим солнцем. От них Джангир и узнал о том, что их фабрику присвоила местная власть, дом разграбили, а его жителей убили. Мужчин убивали сразу. Женщин и детей отправляли в долгую дорогу, зная, что они ее не переживут. Слушая рассказы спасшихся, Джангир рыдал, хоть и был мужчиной. Мысль о том, что он выжил, а его ребенок, жена, родители, практически все родные – нет, терзала его. Почему выжить было суждено именно ему? Зачем это все? Почему Ходэ это позволил?

Берат страдал от мыслей не только о родных, но и об Асли. Знала ли она о том, что скоро будут творить с его народом? Видела ли она? Пыталась ли спасти хоть кого-то? Или он был слеп, по своей молодости и наивности думая, что турки тоже люди? Такие же люди, как они. Как же мать? Отец, сестры… Ава-ханум. Их всех теперь нет? В солнечные теплые дни, когда его отпаивали лекарствами, ему казалось, что он практически смирился с горем. Но в дребезжащем фаэтоне, везшем его к брату по незнакомому Тифлису, он снова поддавался мраку. Крик ужаса, застрявший в горле, так и не мог вырваться наружу. Люди, спешившие вокруг по своим делам, казались Берату частью происходящего кощунства. Как этот мир может спокойно продолжать жить, когда где-то убивают невинных людей прямо в их домах? Можно ли ходить на званые вечера и посещать театры, когда у людей рядом отняли всех близких, дом и землю?

Фаэтон покачивался, проезжая по мостовым. Берат хмурился все сильнее. Мысли о встрече с братом, его единственным оставшимся в живых родственником, возвращали к боли от утраты. Как с ней справиться, как унять ее – Берат не находил ответа.

Джангир, живший лишь мыслью о том, что он не одинок и ему следует заботиться о брате, находил в этом утешение. Так его существование не казалось ему бессмысленной и жестокой шуткой судьбы.

Впервые после постигшей его утраты Джангир решил вернуться к молитвам. Обратив лицо к окну, в котором виднелось восходящее солнце, он раскрыл ладони, прикрыл глаза и начал шептать слова. Они шли к нему легко и с каждым звуком приносили покой:

– Господи, ты, все блага дающий, ты, всемилостивый… Будь милосерден и сострадателен к семидесяти двум народам. Помоги тем, кто недугом прикован к постели, томящимся в тюрьмах, путникам в дороге, страждущим беднякам, разоренным, несчастным, обездоленным, и нам вместе с ними.

Вечное послание езидов к своему Спасителю.

Берат сжился со своим новым домом довольно быстро. Взятый под крыло местной езидской общиной, образовавшейся еще лет пятьдесят назад, он устроился работать к аптекарю и даже решился найти себе невесту. Как решился – оказался не против, когда ему рекомендовали взять в жены дочь районного торговца. Недолго думая, Берат стал женатым человеком. Первые послереволюционные годы, окрашенные густой алой краской, с постоянно меняющейся властью оказались для него сносными. После трагедии, унесшей жизнь его семьи, все казалось лишь временными трудностями.

В начале двадцатых годов у Берата уже родился сын. Розовощекого крепыша назвали Шиваном. Берату хотелось оставить память об отце, которого ему так и не удалось увидеть после учебы. Прежде он чувствовал его поддержку и внимание, теперь же ощущал себя немного потерянным. Если бы не брат, кто знает, справился бы он вообще со всем, что навалилось. Их нечастые встречи всегда были для него большим событием, которого он ждал с нетерпением. Отношения сразу же сложились и у их жен. Те могли часами щебетать друг с другом в окружении детей, заготавливая различные варенья на зиму.

Жизнь казалась здесь тяжелее, чем когда-то дома. Дело было не только в климате. Он не сильно отличался от того, к которому Берат привык. Проблема была в большевиках, которых Берат всем сердцем ненавидел, хотя держал эту темноту в себе запертой навечно. Берат считал, они только и знают, что придумывать, как еще обирать народ. То излишки выдавай, то в неведомый колхоз объединяйся. Однако он, в отличие от многих, понимал, что если пришли за твоим соседом, то могут прийти и за тобой. Этой истине его научил опыт семьи.

Когда настала пора старшему сыну идти в школу, Берат сначала был счастлив. Хоть чем-то большевики ему угодили – давали бесплатное образование всем детям. Как истинный потомок Авы-ханум, Берат к вопросу образования относился с пиететом и считал необходимым научить грамоте всех своих сыновей. Однако, когда советская власть потребовала от Берата отдать в школу и дочерей, он в первый раз задумался над тем, что бесплатный сыр бывает лишь в мышеловке. Ему все казалось, что его дочери в этих наскоро построенных школах оторвутся от корней окончательно и научатся всей той ереси, о которой он читал в газетах про женщин коммунизма. Благо какие-то азы русского языка он выучил от скуки, живя в одном пансионе с несколькими русскими во время учебы в Берлине.

Второй раз о своих опасениях по поводу образования от коммунистов Берат вспомнил, когда Шиван как-то раз за обедом задал вопрос, кем были их предки.

– У нас ведь не было никаких священников? У езидов же нет священников, – пытался логически рассуждать тринадцатилетний подросток.

– Есть священнослужители, но они относятся к другой касте. У езидов существует три касты: шейхи, пиры и мриды. Первые две касты – это священнослужители. Только они могут исполнять обряды, когда кто-то рождается или умирает. Мы – мриды, просто миряне.

– Это я помню, – нетерпеливо продолжил Шиван. – Но мы же не священники, верно? У нас в семье их не могло быть.

– Не могло и не было, – сказал Берат, кладя на испеченный женой хлеб кусок свежего козьего сыра. Он совершенно не понимал, к чему клонит сын. Остальные дети замерли и внимательно слушали их разговор. Мать семейства подливала всем желающим овощной суп, мясо семья позволяла себе нечасто. – Почему тебя вдруг стали заботить наши предки?

– Не хочу быть потомком тех, кто угнетал других, – отчеканил Шиван заученную фразу.

– И кто же угнетал других? – Берат напрягся и отложил кусок хлеба в сторону.

Шиван, не чувствуя никакой опасности, продолжил:

– Известно кто: фабриканты, дворяне, священники… Все эти враги народа.

– Может, и твои предки, владевшие ковровой фабрикой, тоже?

– Какой фабрикой?

– Твои предки владели целой фабрикой в Турции. Это что, они теперь тоже для тебя враги народа? – Берат стукнул тяжелым кулаком по столу и навис над сыном. Из его тарелки разлился суп, который жена тут же начала вытирать со стола, боясь вмешиваться в разговор отца и сына. – Может, ты еще, как эти все подонки, пойдешь и напишешь донос на отца, что он сын неправильных людей?

Берат буравил взглядом сына, который словно приклеился к своему месту. Он видел, что Шиван не ожидал такой реакции и не понимает, как ему отвечать. Старается храбриться и не показывать, что испугался, но его выдает дергающаяся нога.

– Я к тебе обращаюсь. – Берат ткнул пальцем тщедушного сына. – Тебя вот этому учат в школе? Учат ненавидеть своих предков и стыдиться их? Еще раз у себя дома услышу такое, паршивец, можешь собирать вещи и выметаться.

Шиван втянул голову в плечи и исподлобья смотрел на своих младших братьев и сестер, которые тоже боялись издать хотя бы звук. Те даже не понимали, о чем вообще шла речь. Шиван же, знавший только советскую реальность, в которой он рос, молчал, но чувствовал, что отец неправ. Так ему в школе и говорили: люди другого поколения не до конца еще прониклись светлыми идеями о всеобщей победе коммунизма.

Берат, отправившийся в тот день спать раньше обычного, долго ворочался в кровати, думая над словами сына. Когда он успел отдать его душу этим ужасным людям? Как быстро эти большевики отравляют все вокруг. Ему необходимо спасти сына, пока еще не поздно. «Пока еще не поздно», – все повторял себе Берат, усыпляемый собственным тяжелым дыханием.

Увы, спасти можно лишь того, кто желает этого спасения. Очарованный идеей социального равенства и повсеместной справедливости, Шиван уходил все дальше от того, что было ценно его отцу, к тому, что прививало ему общество. С отличием окончив школу, он без труда поступил в институт, стал комсоргом своей группы. Истинный комсомолец и образцовый советский гражданин, он стыдился своего происхождения и всем новым друзьям рассказывал, что он потомок угнетенных крестьян.

Однако есть вещи, которые сложно в себе преодолеть, даже если ты очень стараешься ради будущей карьеры и хочешь вписаться в правильное советское будущее. Для Шивана это была женитьба. Сколько он себя ни убеждал, так и не смог с собой договориться, что жениться именно на езидке необязательно, ведь нации и народы – пустое, когда речь идет о новом виде человека – советском гражданине. После мучительных двух лет бесконечных размышлений и самобичевания Шиван поддался уговорам родителей и женился на езидской девушке. Дочери их соседей, которую он знал всю свою жизнь, поскольку был старше невесты на пять лет.

Поразительно, но брак оказался счастливым. Молодая жена соглашалась со всем, что скажет Шиван, и даже в мыслях не могла представить, что может ему перечить. Так, ведомая волей мужа, она и сама не заметила, как место езидского ангела Малаки-Тауса в их доме занял бюст Ленина.

– Наш великий предводитель! – восхищался Шиван, проходя мимо белевшей фигурки.

Одно десятилетие сменяло другое, но бюст Ленина оставался вечным. Лишь перекочевал в буфет, где оттенял за стеклянной дверцей вазы для фруктов и конфет из чехословацкого хрусталя, которые доставали лишь для особого случая. Мимо бюста теперь проходило следующее поколение семьи, называвшее Ленина дедушкой.

– Дедушка Ленин – наш общий дедушка. Дедушка всех-всех, – шепеляво повторяла Хатуна, старшая дочь Шивана, у которой недавно выпали два передних молочных зуба.

«Всего полгода в школе, а уже знает все самое важное», – умилялся обычно Шиван.

Берат же мысленно чертыхался и думал, зачем он спасся и не погиб в резне, если в итоге сам погубил свою семью и род. Только иначе, не так, как планировали турки.

– Не дедушка он тебе, Хатуна. – Берат схватил внучку своими еще крепкими руками и усадил к себе на колени. – Я твой дедушка. Другого у тебя нет.

Хатуна непонимающе уставилась на деда. Подкручивая по привычке на пальце кончик туго заплетенной косы, она болтала ногами. Они совсем не доставали до пола. Мать ей говорила, что она пошла в свою бабушку. Будет такая же изящная и миниатюрная. Хатуна таких сложных слов не знала и просто улыбалась в ответ. Сейчас улыбаться дедушке не хотелось, Хатуна была растеряна. Неужели она неправильно выучила урок?

– Учительница говорит, что он тоже наш дедушка. Дедушка всех-всех, даже тех, у кого других дедушек нет.

Берат, мысленно посылая эту учительницу к черту, поправил густые усы, символ чести любого езидского мужчины, и положил большую ладонь на голову внучке. Его пятерня покрывала ее полностью.

– Не все, что тебе говорят в школе, правда. Ты приходи чаще к дедушке болтать, он тебе все расскажет.

Чувствуя любовь деда и его внимание, Хатуна продолжала:

– Тогда чей он дедушка?

– Ничей. Не было у него ни детей, ни внуков.

– Учительница нам соврала? – Хатуна округлила глаза и мысленно поругала себя за то, что сразу так плохо думает об учительнице.

– Соврала и небось даже не покраснела. – Берат опустил голову чуть ниже, чтобы смотреть внучке прямо в глаза. – Краснела?

Хатуна помотала головой. Учительница не краснела. Получается, она и правда соврала? Хатуна расстроилась от мысли, что лучезарная и такая красивая учительница с пышными светлыми волосами оказалась врушкой. Хатуна ведь так хотела быть похожей на нее и тоже однажды стать учительницей.

– Вот и не верь больше всякой ерунде, которую тебе в школе рассказывают. Ты сначала приходи домой и мне передавай все, что узнала за день, а я тебе уже скажу, что правда, что ложь. Договорились? – Внучка кивнула, и Берат с чистым сердцем решил, что теперь надо бы отдохнуть. Может, за старшим сыном он не уследил, но уж внуков своих он из узды не выпустит. – Теперь беги играй. И нечего больше фигурку Ленина в руки брать. Чем больше ее трогаешь, тем больше зла на свой дом накликаешь. Поняла меня?

– Поняла, дедушка.

– Умница моя. – Берат смачно поцеловал внучку в пухлую щеку и отпустил.

Его жена, наблюдавшая за ними с другого конца комнаты, отложила спицы и свитер, который вязала к зиме одному из сыновей, и обратилась к мужу:

– Ну и чего ты хочешь добиться? Она же ребенок. Поди уже сегодня вечером расскажет об этом отцу с матерью, даже не задумавшись. Завтра уже Шиван придет с тобой ругаться. И не надоело вам ссориться из-за ерунды?

Берат метнул тяжелый, строгий взгляд в угол, где в кресле, укрыв одеялом от холода ноги, сидела его рано поседевшая жена. Свет, пробивавшийся из окна, выделял морщины на ее лице. «Как же быстро мы все стареем», – подумал Берат и сказал:

– Пусть только посмеет снова при мне своих коммунистов защищать. Ведет себя со мной так, словно это не я его воспитал, а какой-то чужой человек. Никак не выбьет из себя всю дурь, которой его здесь закормили. Один Ходэ знает, как меня злит Шиван!

– Оставь ты мальчика в покое, – наставляла Берата его обычно кроткая жена. – Он уже сам отец. Без нас разберется, как ему жить.

– Уже разобрался! – Берату хотелось сплюнуть прямо на пол. – Так разобрался, что теперь член партии! Стыд! Какой стыд! Упустил я его, упустил. Ничего езидского в нем не осталось.

Берату вспомнилось, что даже профессию себе Шиван выбрал сам. Не счел нужным посоветоваться с отцом, который ничего, по его мнению, не понимал в добропорядочной советской жизни. Пришел домой и заявил, что будет учиться на агронома. При этом согласился жениться на подобранной для него девушке, потому Берат решил по поводу выбранного факультета ничего не говорить, тем более что профессию агронома он считал вполне сносной.

Учеба Шивану давалась легко, как и его предкам. Профессора его заприметили быстро и тут же определили в нем будущее светило науки. После окончания университета Шивану рекомендовали поступать в аспирантуру. Увлеченный растениями и химией, он отрывался все дальше от отца и его власти. Уже чаще обычного он мог ему резко ответить или с чем-то не согласиться, а не молча терпеть упреки. Через три года Шиван защитил диссертацию с мудреным названием, которого его отец с матерью не поняли, и его направили в НИИ. Берат, с одной стороны, сыном гордился – такой головастый у него уродился. С другой – стыдился того, что тот все меньше и меньше похож на езида. Даже усов не носит, что за молодежь пошла. В погоне за модой забывают о намусе.

После защиты кандидатской Шиван не медлил с написанием докторской. Он хотел дойти до заветной цели – стать академиком. Амбиции были у него в крови и не давали ему передохнуть месяц-другой. Ему казалось, что если он хотя бы на секунду остановится, то пружины с шестеренками в его сердце тоже перестанут двигаться и отправятся на покой. Иронично, но именно так и произошло. В возрасте семидесяти лет, не таком уж и преклонном, если учесть, сколько прожили некоторые его предки, да и отец, Шиван решил наконец-то устроить себе небольшой отпуск. Приехав с женой на дачу, для постройки которой он когда-то с таким трудом выбил землю, а после из-под полы доставал дешевые материалы, успел лишь поужинать и сесть в любимое кресло. Ему хотелось насладиться предстоящим футбольным матчем. Посмотреть удалось только первый тайм, во время второго он уже мирно спал. Смерть пришла к нему во сне – легко и тихо.

Пока же он был молод и полон желания защитить докторскую диссертацию раньше своего злейшего врага – Левана Коблиашвили. Тот, поддерживаемый всей своей не в первом поколении профессорской семьей, метил на ту же позицию, что и Шиван. Но куда ему было до хитрости и жажды выгрызть себе теплое местечко, которых было полно в Шиване. Не забывая о том, что ученый должен заниматься не только своими исследованиями, но и подготовкой новых поколений к будущему, Шиван также преподавал. Как и в случае с НИИ, роль рядового сотрудника его не устраивала. Всеми правдами и неправдами уже через десять лет после прихода на кафедру он возглавил ее, став самым молодым руководителем в истории не только кафедры, но и всего университета.

За спиной Шивана всю жизнь шептались. Чего о нем только не сочиняли. Даже тайных покровителей из самой Москвы ему придумали, да так часто это повторяли, что поверили сами и боялись Шивана лишний раз задеть. Он же был всего лишь сыном пришлого народа. Не чувствовавший в детстве связи с землей, на которой родился и рос, он отчаянно стремился на ней закрепиться. Доказать, что имеет право на свои желания. Стараясь всегда быть победителем, Шиван пытался передать это желание своим детям. И – в отличие от собственного отца – даже в дочери Хатуне он видел свое продолжение так же, как и в сыновьях.

Только у Хатуны были совсем другие планы. Летом, после окончания школы, когда она по настоянию отца должна была поступать на биологический факультет, она решительно и безапелляционно влюбилась. Причем не абы в кого, а в сына того самого Левана Коблиашвили. Сердце Шивана было разбито дважды: сначала оттого, что избранник дочери не езид (Шиван так и не избавился от желания продолжить езидский, а не советский род), затем оттого, что это сын Коблиашвили, который точно, Шиван ни секунды в этом не сомневался, хотя и не имел доказательств, с радостью писал бы на него доносы, будь у него хотя бы одна малюсенькая зацепка.

На дворе уже был тысяча девятьсот шестидесятый год. Послевоенные трудности забылись, в воздухе пахло надеждой на перемены и цветущей сиренью. Любовь нагрянула к Хатуне не то чтобы неожиданно. Вано Коблиашвили, учившийся с ней в одном классе, бегал за ней чуть ли не все десять лет, что сидел позади нее. Годами изучая затылок Хатуны, он, вероятно, знал его форму даже лучше, чем ее собственные родители. Сам не понимая, как наконец решился, буквально за пару дней до зимних каникул в выпускном классе он собрался с духом и выпалил Хатуне все, что таил годами:

– Люблю… Не буду настаивать, если не взаимно. Люблю.

Сумбурная и не слишком осмысленная речь тронула Хатуну так, как никто не ожидал. Одноклассники, знавшие о влюбленности Вано, испытали облегчение за друга, сбросившего тягость тайной любви, и одновременно удивились тому, что она вдруг оказалась взаимна. Даже в те советские годы, когда было принято петь о дружбе народов, межнациональные браки не были таким уж частым событием. И уж тем более никто в здравом уме не мог себе представить, что езидку Хатуну выдадут замуж за грузина Вано. При этом наивные школьники даже не подозревали, что Вано будут ненавидеть не столько за то, что он грузин, сколько за то, что он сын того самого, черт бы его побрал, Коблиашвили.

Потекли обычные для школьной парочки дни. На уроках Вано продолжал сверлить взглядом затылок Хатуны, но уже не с осторожностью, отводя глаза при каждом ее повороте головы, а с блаженной улыбкой на лице. На переменах он все время проводил с Хатуной. Что бы та ни рассказывала, ему все казалось невероятно увлекательным. Хатуна же наслаждалась ощущением, что ее обожают. Нельзя сказать, что она была равнодушна к Вано, но свои чувства к нему ей казались менее значительными и красивыми, чем его – к ней. Упиваясь любовью в его глубоких синих глазах с чуть опущенными книзу уголками и невероятно длинными и по-девичьи изогнутыми ресницами, она казалась себе волной. Брызжущей, громкой и сильной, как при шторме. Когда он смущенно протягивал ей то гвоздику, то несколько конфет, она на секунду забывала дышать.

После выпускных экзаменов они встречались в кинотеатре, куда Хатуне строго-настрого запрещалось ходить. Только со старшей двоюродной сестрой! Та скрепя сердце вошла в положение влюбленных и на киносеансах сидела через пару рядов от них. В этом ли кинотеатре или где-то еще, но однажды Хатуну с Вано увидели вместе, и практически сразу же начались пересуды. Езиды, любившие посплетничать, больше всего обожали, когда можно было кого-то из женщин низвергнуть в категорию падших. И чем выше она находилась в социальной иерархии, тем сильнее было удовольствие сплетников. Надо ли говорить, что перемалывать косточки дочери профессора и доктора наук, которому многие завидовали, было такой удачей, какую приходилось ждать годами.

Новость дошла и до отцов семейств. Отреагировали они на нее примерно одинаково, не желая иметь друг с другом ничего общего.

– Нашел с кем якшаться! – орал Леван Коблиашвили на сына, посмевшего заявить, что Хатуна не просто увлечение, а его будущая жена. – Мой сын не женится на ком попало! Эти безродные создания никогда не станут частью семьи Коблиашвили. Посмей еще хотя бы раз встретиться с ней, и я тебе голову проломлю!!

Шиван был с Хатуной не менее категоричен, но вполне хладнокровен:

– Теперь из дома не выходишь без моего разрешения. Если тебе куда-то нужно, идешь с братом. В институт ты в этом году не поступаешь. И еще скажи спасибо, что не выдаю тебя сразу же замуж с глаз подальше.

– Да кто же ее теперь из наших замуж возьмет? – всхлипывала в углу мать Хатуны, пораженная тем, что ее маленькая и такая послушная дочь тайно встречалась с мужчиной. Какой позор, и все ведь будут думать, что это она неправильно ее воспитала. Уже сейчас ей стыдно показываться на глаза соседям. Постоянно кажется, что за спиной ее называют матерью распутной девки.

– Возьмут, – отрезал Шиван, отмахнувшись, чтобы жена замолчала, не вмешиваясь в его воспитательные беседы с дочерью. – Это не твоя забота.

С дочерью он после этого за целый год едва ли перекинулся тремя десятками слов. Берат, узнавший о произошедшем одним из последних, впал в такое отчаяние, что занемог сердцем и месяц провел в больнице. Как же так вышло, что и за внуками он не уследил. Сколько бы ни старался, а все без толку на этой окаянной земле. Она словно пропитана грехом и приобщает к нему любого, кто на ней окажется.

Хатуна дедушку любила, пожалуй, больше всех остальных в семье. Она огорчилась, что стала причиной его болезни, и видеться с Вано особо не стремилась. Когда же получила от того записку через все ту же двоюродную сестру, то прочла ее практически без эмоций. Заглушив все свои желания, между чувством долга и призрачным счастьем с грузином она скрепя сердце выбрала первое. Сложенная конвертиком записка нашла пристанище в огне, а Хатуна решительно настроилась молиться о прощении Ходэ и, следуя воле родителей, выйти однажды замуж за уготовленного ей езида.

Вано, не дождавшийся ответа, мучился несколько месяцев в горячке любви и агонии вступительных экзаменов в институт. Набрав необходимое количество баллов, он стал студентом и уже к концу первого семестра обзавелся новой любовью. Все так же любовался затылком, но уже другим. Порой в юном сердце чувство любви важнее ее объекта. Тот может меняться бесконечно, лишь бы горел огонь, заставляющий нас чувствовать себя живыми.

Хатуна же, которой через год разрешили наконец выходить из дома одной, обнаружила, что мать была права: шушуканий за спиной было много, а желающих посвататься к ней – ноль. Сначала она была этим пристыжена и ходила, упираясь взглядом в пол. Позже решила, что глупость может совершить каждый и нет смысла до конца дней каяться за несколько походов в кино. В конце концов, ее честь, кто бы что ни думал, была при ней. Значит, найдется тот, кто наплюет на условности и свяжет с ней свою судьбу, несмотря на пустые пересуды и закатывание глаз противных матрон.

Джангир, довольный собой, уперся кулаками в пояс и смотрел на построенный им Дом знаний – так он называл про себя школу, которую он да местный каменщик Григор наспех соорудили из нетесаных камней. Здание представляло собой жалкое зрелище на фоне выжженной солнцем земли. Сплошная пустошь и редкие покосившиеся дома езидов, оказавшихся здесь после побега от резни, которую уже новое турецкое правительство продолжало именовать переселением народов в ходе войны.

Джангир за несколько лет жизни в Армении, ставшей частью новой страны – Советского Союза, свыкся с мыслью о потере жены, сына, родных и старался ни с кем об этом не разговаривать. Пока молчишь, можно делать вид, что ты в порядке. Если же дать мыслям о погибшей семье хотя бы шанс закрасться в голову, то они сведут с ума. Держаться на плаву и не окунуться в пучину отчаяния Джангиру помогала цель – обустроить таким же спасшимся, как и он, новое безопасное место для жизни. Так на территории маленькой Армении на почти бесплодной каменистой земле появилось новое село, практически полностью езидское. Теперь необходимо было соорудить для местных детишек школу, чтобы, обученные грамоте, они могли быть полезны своей общине и новой родине. Директором и проектировщиком здания, его основным строителем и спонсором стал Джангир. Благо, в отличие от большинства других езидов, ему не пришлось с пустыми руками бежать от резни. К моменту трагедии он уже был далеко. И волею судьбы оказался не в эпицентре царившего террора новых властей, желавших ограбить всех, кто владел хоть каким-то имуществом. Эта удачливость, способность к выживанию и умение выстраивать свою жизнь заново раз за разом, куда бы их ни закинула судьба, станут основными чертами будущих поколений семейства Бяли.

– Думаю, парты мы сколотим быстро из тех досок, что у меня остались, – сказал Григор. – Можно будет уже на следующей неделе зазывать ребятишек на уроки.

– Только бы еще документы на школу эту выправить. – Джангир все опасался, что дело может прогореть.

– Ну, это уже вы занимайтесь. – Григор пожал плечами. – Мое дело маленькое, как мог уже помог.

Открыться через неделю не удалось. Не могли найти стулья для школьников. Но к концу сентября школа таки распахнула свои двери для всех желающих. Обучая вперемешку мальчиков и девочек разных возрастов, Джангир сам удивлялся, как ему это удается. Работа шла не без помех, но довольно слаженно. Первые успехи были уже к зиме, когда ученики осилили алфавит и научились читать по слогам. Довольный их успехами, Джангир лишь тогда окончательно поверил в свою затею. Когда еще несколько лет спустя из школы выпорхнул первый выпуск, Джангир с чистой совестью выдохнул и взялся за свое детище с новыми силами. Он был решительно настроен выпускать лучших учеников во всем Союзе, даже если далеко в холодной Москве, где восседали все важные шишки, об этом знать не будут и успехов его подопечных не призна́ют.

Тем временем у Джангира подрастали не только его ученики, но и дети. Спустя пару лет после переезда в Армению из Тбилиси он взял в жены дочь одного из спасшихся езидов. И для Джангира, и для отца девушки было ясно, что сделал он это из желания не дать ей остаться одной. Ее отец, который едва вставал с постели, вот-вот покинет бренный мир, оставив девушку сиротой. Глядя на новоиспеченную жену, Джангир старался не воскрешать в памяти лицо Несрин, хотя еще за месяц до того опасался его совершенно забыть. Теперь же ему казалось неправильным встречаться с Несрин даже во снах, о которых никто, кроме него, не узнает. Женившись на Кявэ, Джангир поклялся быть ей хорошим мужем, не искать в ней изъянов, не сравнивать с погибшей женой и стараться как можно больше делать для будущего общины, которая все еще влачила жалкое существование на отшибе мира.

Кявэ, как и другие езиды армянской земли, мало что знала о Джангире. Он был такой же пришелец, как они, но по воле Ходэ оказался в этом жестоком мире более образованным и стойким. Мужа она не сказать чтобы полюбила, но стала уважать и считала не просто достойным, но однозначно хорошим человеком. В глубине души чувствовала к нему бесконечную благодарность за то, что взял ее в жены и не дал познать участь женщины, оставшейся без покровительства мужчины, но чувств своих, как и любая другая езидка, не выражала. Нежность свою она дарила лишь детям, которых у них с Джангиром родилось аж десять, хотя до школьного возраста дожили только восемь. Четыре мальчика и четыре девочки, в которых был сосредоточен весь ее мир.

Самый старший сын Рзго родился в день весеннего равноденствия и подарил своим появлением надежду на что-то хорошее в будущем – как матери, так и отцу, который с комом в горле взял на руки своего второго сына, мысленно молясь, чтобы судьба к нему оказалась благосклоннее, чем к первенцу. Молитвами ли отца или по случайному стечению обстоятельств Рзго рос на удивление крепким и сообразительным малым. Уже к десяти годам он умел многое из того, что его сверстникам казалось запредельным: складывал в уме огромные числа и решал сложнейшие уравнения.

– У вас в семье растет гений, – шептала Джангиру учительница математики Лусин Тер-Петросян, направленная к ним из ближайшего города.

– Отчего вы говорите так тихо, товарищ Тер-Петросян? – Джангир посмеивался, заливаясь теплом от добрых слов в адрес сына. Он и сам понимал, что мальчик растет необычайно одаренным, но получать подтверждение со стороны было особенно приятно.

– Сама не знаю. – Учительница математики смущенно улыбнулась, слегка прикрывая полуоткрытый рот маленькой пухлой ладонью. – Боюсь сглазить, наверное.

– Нельзя сглазить чужую судьбу, – уверенно заявил Джангир. Уж он-то постарается, чтобы на пути его сына не было никаких препятствий.

Занимаясь с ним дополнительно практически всеми предметами, он безмерно гордился тем, что Рзго без труда справился с экзаменами и поступил в Ереванский университет. Джангир неделю ходил в приподнятом настроении, раздавая ученикам пятерки направо и налево. Оставалась последняя задача примерного езидского отца – женить сына. Пусть знает, что по возвращении его ждет невеста, и не поддается соблазнам большого города.

С невестой Джангир не без помощи Кявэ определился довольно быстро, благо деревня их росла в численности и езидских домов становилось все больше. В жены толковому Рзго, которого отец видел в будущем большим ученым, была определена скромная и неприметная Хедо, которой родители едва разрешили окончить три класса. Однако и Джангир, и Кявэ этому факту были лишь рады, считая, что главная забота женщины – рожать детей и быть опорой мужу, а не стараться затмить его собой или хотя бы быть равной. Советские лозунги о раскрепощении женщин они всерьез не воспринимали и даже знать не хотели, что за ними стоит.

Рзго, родившийся на сломе незыблемых плит, сквозь всю жизнь пронес печать ребенка своего времени, человека, вынужденного постоянно бороться с новыми и более страшными ударами судьбы. Его поколение, заставшее чудовищную войну и последующие изменения, словно выпеклось в жаровне и окончательно лишилось умения выражать свои чувства. Выжженное сердце и холодный разум станут вечными спутниками Рзго в его довольно короткой жизни, оборвавшейся во время правления Брежнева, которого тот именовал не иначе как «Кустистые Брови».

Хедо, ставшая женой Рзго в четырнадцать лет, судьбе своей покорилась сразу и, сказать по правде, даже не предполагала, что может быть иначе. Разве не для того рождается женщина, чтобы однажды выйти замуж и подарить мужу потомство? Вечный цикл жизни, который Ходэ заложил в нас до скончания веков.

Несмотря на то что Рзго рос уже в совершенно новом мире, отличном от того, что видели его родители в детстве, он перенял часть стереотипов прошлого. И один из самых главных был о роли жены. К Хедо он был абсолютно равнодушен и воспринимал ее практически как мебель, которая каким-то чудесным образом еще стирает его рубашки и подает ужин. Добравшись до докторской степени и окончательно закрепившись в академическом кругу республики, Рзго своих привычек не сменил, хотя и замечал на званых вечерах, что коллеги иначе относятся к своим женам. Тем не менее какие-то новые взгляды он заимел, чем доводил своего отца до бешенства.

– Какие мы курды? Ты в своем уме? – горячился Джангир, хватаясь за сердце. Само слово было ему противно. Еще противнее, что к ним себя причисляет его сын.

– Езиды и курды – один народ. У нас лишь разные религии. Наука тебе это докажет, если ты захочешь ее услышать.

Убежденный в своей правоте, Рзго как фанатик носился с этой мыслью и распространял ее повсюду. Стараниями таких светил науки, получивших вместе со своими дипломами прививку от национального самосознания, в Армении выросло несколько поколений езидов, искренне считавших себя курдами. Передавая это сакральное знание от отца к сыну, они разбрелись по земле и стали ненавистны тем, кто продолжал отчаянно соблюдать старые обряды и гордо именовал себя езидом.

Ни Кявэ, ни Хедо, часто становившиеся свидетельницами споров своих мужей, в ругани никогда не участвовали, предпочитая уделять все внимание детям.

Особенно тяжко пришлось во время войны, когда спасались лишь тем, что уродит земля и дадут по ненавистным всем карточкам. В те годы обе женщины молились так часто, как никогда больше в своей жизни. Хотя по какой-то иронии судьбы пугавший всех Сталин позволил малым народам не идти на фронт, солдаты среди езидов все же были. Дети, рожденные на новой земле и считавшие ее для себя родной, вставали на ее защиту. Дни напролет молитвы улетали к небесам, пока на земле люди становились тоньше и прозрачнее. Спустя десятилетия Кявэ, пережившая и мужа, и старшего сына с невесткой, вспоминала эти темные годы как один сплошной поток слез и тревог.

С победой в войне пришла радость и в дом к семейству Бяли – Бялилян, как они стали именоваться по паспорту. После двух дочерей Хедо наконец родила мальчика. Крепкий, рыжий, как мать, малыш появился немного раньше срока и возвестил о своем приходе в этот мир не криком, а рыком, почти как у маленького льва. Первый внук и гарантия того, что род будет продолжен. Джангир, у которого сердце снова разрывалось от счастья, как всегда, ходил по школе важным шагом и на всех уроках раздавал пятерки. Даже заядлые двоечники в этот единственный в году, а то и раз в пять лет день получали заветное «отлично», чтобы помнить о нем всю жизнь.

– Видали, какой товарищ Бялилян счастливый? Если и просить его о том, чтобы оценку чуть подтянул, то однозначно сегодня.

– Я сегодня стихотворение еле рассказал, приплетая в него все, что мог. Так он мне пять влепил не глядя.

– Меня даже слушать до конца не стал. Сказал, я и без того молодец.

Джангир в тот день выходил из школы неспешно. Знал, что жена готовит праздничный ужин к выписке невестки из роддома. Ему же не хотелось мешаться под ногами во всей этой кутерьме. День был теплым, как и его воспоминания.

Отступив от клятвы не вспоминать больше никогда Несрин и маленького сына, Джангир погрузился в лавину, охватившую его сердце. Когда новость о резне дошла до него, ему показалось, что он замер и стал навеки ледяным. Мир вокруг затянулся какой-то серой пеленой, стал густым и вязким. Казалось, Джангир жил обычной жизнью, но внутри себя был погружен в туман прошлого, где бродят души любимых людей.

Он давно сумел справиться с этой болью и слышал лишь ее легкое дыхание в моменты, когда власть над чувствами его покидала. Обычно он мог контролировать даже сердцебиение, не давая ему разрешения учащаться, если видел кого-то, кто хоть отдаленно был похож на погибших. Сегодня же, воодушевленный радостной вестью, он не удержал в себе воспоминания, хлынувшие из него безумной волной, сносящей на своем пути все препятствия. Ему виделось, как он обнимает Несрин на их широкой кровати в доме Авы-ханум. На Несрин белая шелковая ночная рубашка, оттеняющая ее круглые смуглые локти. Ее влажные глаза смотрят на него с благодарностью. Между ними лежит младенец. Он сучит ножками и держит цепкими пальцами длинный локон матери.

– Отпусти, мой хороший, – говорит ему Несрин с усталой улыбкой на лице. Джангир знает, что материнство дается ей тяжело. Ребенок практически не спит, вынуждая просыпаться и идти к нему чуть ли не каждый час в течение ночи. – Это нельзя есть.

– Любуется красотой матери.

Несрин от слов мужа покрывается густой краской. Она до сих пор не привыкла к тому, что он так откровенен. Чувствует, что он относится к ней не так, как положено в их общине.

– Жаль, спать не хочет по ночам.

– Пока совсем маленький, – говорит Джангир, лаская сына. – Скоро будет спать столько, что мы будем умолять его проснуться.

Несрин смеется.

– Вот бы дожить до этих светлых дней!

– Доживешь. – Джангир накрывает ее теплую руку своей. – У нас впереди еще много лет.

– Пусть Ходэ услышит твои слова. – Несрин верит всему, что говорит Джангир. Если он сказал, что у них впереди много лет, значит, так и будет. Она, как Ава-ханум, застанет своего праправнука.

Джангир, охваченный воспоминаниями о Несрин, не замечает, как доходит до самого края их деревни. Пробираясь через развалины старой, заросшей травой средневековой церкви, он идет к обрыву. Здесь ему думается лучше всего. Именно на этом месте, на сухой и безжизненной земле, он когда-то решил обосноваться, а не пускать корни в городе. Ему казалось, что если он справится и даст жизнь этому почти мертвому месту, то как будто бы воскресит что-то и в себе. Годами он трудился, не замечая преград. Бился головой о закрытые двери и выпускал одно поколение учеников за другим. И лишь сейчас он прочувствовал, познал всем телом, каждой своей мышцей и каждым хрящом, что все было не зря. Эта земля дала ростки. Те, что будут находиться уже за пределами его власти, но будут стремиться к росту. Семя будет прорастать и после его смерти, когда от него не останется даже маленькой песчинки, ни единой души, которая помнила бы его голос и имя. «Все сойдет в землю, но вернется оттуда вновь», – так говорила ему Ава-ханум. Ее слова прошли сквозь время, чтобы он услышал их вновь и окончательно в них уверовал. Пусть даже потомки не будут знать и помнить его, зато они будут. Они будут. Значит, его жизнь была не пустой.

– Нашему роду пришлось тяжело. Столько страданий и постоянных скитаний, – говорила юному Джангиру в своем любимом розовом саду Ава-ханум. – Но, глядя на тебя, я знаю, что это было не зря. Мы прорастем везде. Даже на земле, которую другие покинут за негодностью. Мы будем жить. И нас будет много.

Тогда ее слова казались Джангиру излишне тревожными хаотичными мыслями старухи. Любимой им бабушки Авы, прабабушки Авы. Любимой, но такой далекой от действительности, в которой он собирался жить. Как ему казалось, жизнь готовит его к большим свершениям и переезду в желанный Стамбул. Сумел бы он спасти родных, если бы проникся болью ее слов и услышал тяжелое предзнаменование?

Бесплотное свечение привиделось Джангиру в тот день в глубине обрыва. Оно манило к себе, но не настаивало на приглашении. Джангир, сумевший оторвать от него взгляд, вернулся домой, наполненный покоем и уверенностью, что отныне все будет совершенно замечательно. Ни увлеченность сына идеями курдского единства, ни оценки учеников больше не заботили того. Отметив появление внука, он неделю продолжал ходить со счастливой и несколько безумной улыбкой на лице, пока в воскресенье не лег спать раньше обычного. Ему показалось, что он просто устал от насыщенных событиями дней. Жена же решила, что он так отлынивает от работы на земле, но решила смолчать, доверив ее младшему сыну, еще школьнику.

Джангиру снился розовый сад. Везде были сплошные кусты с ярко-зелеными листьями и лишь намечающимися бутонами. Он точно знал, что это розы. Чувствовал их тяжелый и тягучий, но такой приятный аромат – тот заполнял собой все пространство вокруг и вел за собой. Сквозь ярко бившее солнце Джангир разглядел, что идет к Аве-ханум. Та по старой привычке сидела в плетеном кресле. Ноги ее были укрыты вязаным пледом, она протягивала старческие руки к своему любимцу. Она ждала, пока он доберется до нее и, как в старые добрые времена, усядется рядом. Так Джангир и сделал.

На следующее утро Кявэ, проснувшись, как всегда, рано, вытянула руки и удивилась, что они коснулись чего-то очень холодного. Откинув одеяло, она увидела мертвого мужа. На лице его было мирное и немного блаженное выражение. Сначала она слабо ахнула, а потом закричала на весь дом, разбудив всех его жителей. Весь день она билась в истерике на руках дочерей, заламывала руки и обращалась к Ходэ. Как жить без мужа, который большую часть жизни был ее опорой и защитой от непонятного ей мира, она не знала.

Как только новость о кончине Джангира разлетелась по деревне, в дом потянулась бесконечная череда соболезнующих. Для Кявэ они превратились в одну длинную черную очередь. Она не разбирала толком их слов, да и не особо хотела. Она старалась не плакать каждую минуту и проворно вытирала насквозь мокрым платком крупные соленые капли. Единственной ее мыслью и желанием было, чтобы Ходэ не дал ей пережить смерти и других своих близких. К сожалению, прошло еще двадцать с лишним лет, пока Кявэ не поняла, что Господь не захотел услышать ее молитвы и забрал у нее двух сыновей и невестку. И когда Кявэ смирилась с тем, что ей придется видеть, как уходят ее любимые люди, Ходэ смилостивился и прибрал к себе и ее душу.

Рзго, который часто спорил с отцом, до последнего защищая свою точку зрения, после его смерти начал считать всю эту ругань абсолютной глупостью. Касаясь руки мертвого отца, которого вот-вот должны были завернуть в белый саван приглашенные священнослужители из касты пиров, он чувствовал свою вину. Ему было не дано знать, что отец уходил из жизни счастливый и довольный тем, что он успел сделать за свою не такую уж и длинную жизнь. Со дня прощания с отцом Рзго все дальше стал отходить от идеи единого курдского народа. Ему казалось кощунственным, что он мог даже думать о таком. Теперь всех, кто озвучивал подобное, он считал еретиками, достойными костров инквизиции. Он быстро позабыл о собственных заблуждениях и стал приверженцем езидских традиций и даже основал в университете, в котором преподавал не первый год, небольшой кружок для езидской молодежи. Должно же быть в Ереване место, куда езиды будут стекаться на учебу со всей республики, где они найдут соплеменников и не будут чувствовать себя одинокими. Он даже не догадывался, что его начинание окажется настолько живучим, что один из его внуков в езидском кружке встретит свою будущую жену. Так круг замкнулся. А после раскола огромной страны, явившего карте мира больше десятка новых государств, клуб по интересам благополучно был закрыт и забыт.

Автандил своего деда Джангира совершенно не помнил. Рассказывали, что тот умер через неделю после его рождения. Несколько оставшихся фотографий ничего не рассказывали Автандилу о дедушке и его характере. В детстве Автандил любил смотреть на портрет деда, висевший в одной из комнат их большой профессорской квартиры. В уголке монохромная фотография была затянута черной лентой. С портрета на внука смотрел еще довольно молодой тридцатисемилетний Джангир с густыми черными усами над пухлой верхней губой. Глубокие миндалевидные глаза были совсем не такие, как у Автандила, да и в целом на деда он был не особо похож. «Весь в меня», – любила повторять его мать, поглаживая темно-бронзовые кудри сына. От деда с отцом мальчик и правда мало что взял, если не считать большой любви к учебе. Однако он, в отличие от отца, не интересовался ничем, что хоть отдаленно было связано с точными или естественными науками. Увлеченный верой в справедливость закона, он выбрал профессию юриста, которую его отец называл буржуазной, но довольно респектабельной.

В отличие от отца, который идеально вписывался в образ далекого от народа советского профессора, Автандил терпеть не мог все советское и нормальное, а это были в те времена практически синонимы. Быть может, оттого, что он рос в стерильных условиях новой элиты, или оттого, что слишком часто встречался с тем, что родные говорят в кухне одно, а позже поступают наоборот, Автандил рано усвоил двойственность жизни в Союзе и тут же от души и навеки ее возненавидел. Но долгие годы держал это в себе. Могло даже показаться, что он стал таким же, как все вокруг. Пел звонкие песни на парадах и плевался от злости у себя дома оттого, что за всем нужно стоять в очереди. Однако все было гораздо проще – время показать себя еще не пришло. Оно наступило, лишь когда девятнадцатилетний Автандил, второкурсник юридического факультета Ереванского университета, позволил себе не согласиться с мнением преподавателя. К величайшему его сожалению, по совместительству – деканом факультета. Спор, зародившийся из-за ерунды (обсуждали принятие Всесоюзной конституции тысяча девятьсот тридцать шестого года), закончился тем, что Автандил обвинил преподавателя, видевшего в этом документе победу советского народа, в конъюнктурности и авторитаризме. И ко всеобщему ужасу еще и повторил это на следующем занятии под рассерженные крики декана:

– Пошел вон с моих занятий, негодяй! Чтобы глаза мои тебя больше не видели!

Рзго Джангирович Бялилян, тут же попытавшийся это дело замять, дома отчитывал сына беспощадно, не желая слышать никаких объяснений:

– Ты позоришь мое имя! Чертов идиот! Избалованный матерью наглец!

Он сокрушался, что его дети совершенно не ценят тех возможностей, которые он с трудом для них выгрызает, и винил в этом свою жену. В конце концов, единственное, что ей нужно было делать, – заниматься воспитанием детей. Любые другие ее обязанности и бесконечный домашний труд воспринимались им как нечто само собой разумеющееся, за это не благодарят.

– Это ты во всем виновата! – накинулся он на жену. – Совсем его разбаловала! Постоянно потакаешь любой его глупости. Все, что он делает, без конца хвалишь. Паршивец совершенно отбился от рук! – А сыну заявил: – Ты завтра же немедленно извинишься перед товарищем Акопяном и будешь просить у него прощения. Все, что от меня зависело, я сделал. Теперь, будь любезен, разгребай сам все то, что натворил.

На следующий день Автандил пришел в кабинет декана Акопяна, практически тонувшего в огромном кресле, с пакетами угощений и дорогущей бутылкой двадцатипятилетнего коньяка. Бутылку отец достал из собственных закромов, отперев ключиком, что носил всегда с собой, деревянную дверцу их домашнего бара.

– Отнесешь товарищу Акопяну и будешь молча смотреть в пол, пока он будет тебя отчитывать. Ясно?

Автандил стоял весь пунцовый и злой.

– Ясно тебе? – повторил Рзго, замахнувшись своей нехарактерно тяжелой для профессора рукой.

– Ясно, отец.

Декан Акопян, всю жизнь гордившийся тем, что сумел выбиться в люди, даже не поднялся из своего кресла при появлении обнаглевшего сынка нелюбимого им надутого индюка Бялиляна. Уж тем более ему не хотелось вставать, так как он понимал, что отчитывать человека, который высится над тобой, как скала, будет неудобно и как-то совершенно не грозно. Рост метр шестьдесят вообще никогда не позволял товарищу Акопяну выглядеть грозно, как бы он ни пытался.

– Вы что-то хотели сказать, Бялилян? – подал голос декан, постукивая пальцами по ручкам кресла из тяжелого красного дерева – подарка его коллег на юбилей. Акопян любил дорогие вещи. Даже если кому-то казалось, что он несколько заигрывается в дореволюционного барина, он знал, что черту, за которой действительно стоят опасность оторваться от коллектива и всеобщая ненависть, он никогда не перейдет. Прирожденный приспособленец, он всегда тонко чувствовал настроение людей, а главное – где и когда стоит остановиться.

– Хотел принести свои извинения, – неуверенно начал Автандил, внутри которого все еще кипела злость на то, что он должен пресмыкаться перед этим олухом.

– Извинения? – медленно протянул Акопян, словно смакуя каждый звук в таком изысканном слове. – Могу я поинтересоваться, за что именно извиняетесь? За то, что назвали меня тираном?

– Я вас так не называл, – процедил Автандил сквозь зубы.

– Но намекнули.

– Я не намекал.

– То есть вы именно это и имели в виду? – Акопян за годы карьеры научился подлавливать нужные ему слова и выворачивать их наизнанку, как грязное белье. Этот навык не раз ему помогал, когда нужно было вывести оппонента из себя.

Порой Акопян притворялся менее умным, чтобы начальники не заподозрили, что он может метить на их место. Временами же приходилось соглашаться с любой глупостью начальника, выражая ему таким образом свою лояльность. Умение подстраиваться под любые ситуации – качество, без которого до нужного кресла не дойти. Если же дошел, то легко потеряешь, стоит лишь на секунду расслабиться.

– Я ничего такого не имел в виду. – Автандил начинал горячиться. – Я пришел извиниться.

– Но извиняетесь же вы за что-то? – продолжал настаивать Акопян с ухмылкой.

– За свое непозволительное поведение.

– А что непозволительного вы сделали?

– Выразил несогласие с мнением своего преподавателя.

– Вы что же, хотите сказать… – Акопян схватился пальцами за ручки кресла и чуть подался вперед. – …я не уважаю чужого мнения? Считаю, что все и всегда должны со мной соглашаться? Снова хотите обвинить меня в диктаторских замашках?

Автандил стоял, пораженный тем, что, как бы он ни крутился, его извинения отчаянно не хотели принимать. Сам не понимая, как так произошло, через полчаса он обнаружил, что его снова выгоняют с криками и руганью:

– Я добьюсь твоего отчисления, негодник! Еще смеет мне перечить!

Рзго Джангирович снова сокрушался дома, возводя руки к небесам и обращаясь к Ходэ, что каждый раз (но не в этот) очень забавляло Автандила. Разве можно видному советскому профессору, коммунисту и члену партии верить в Бога и упоминать его при любом недовольстве?

– Как же ты у меня такой бестолковый уродился?! Я глаз поднять в университете не могу! Все вокруг знают, как оскандалился мой собственный сын. Да с таким потомством разве мне нужны враги? Мой ребенок – мой злейший враг.

Мать Автандила причитала и плакала, пытаясь успокоить мужа, да все без толку. В тот день у Рзго Джангировича случился первый удар. После него он быстро поправился и выбил сыну академический отпуск. Надеялся, что за год все уляжется: сын возьмется за ум, Акопян же успокоится и оставит его в покое. Не хотелось Рзго Джангировичу видеть, как его старшего сына отчислят из университета. Причем он не столько заботился о сыне, сколько переживал о собственном имени и образе добропорядочного гражданина и отличного семьянина. Второй удар добил его через десять месяцев, когда сын еще был в Тбилиси на заработках (не прохлаждаться же Автандилу без дела). Хедо, бо́льшую часть жизни проведшая в браке с мужем, тут же сама слегла, да так уже и не встала. Через три года она, исхудавшая, изможденная и совершенно неспособная произнести хотя бы слово, отошла в мир иной.

Автандил, приехавший на похороны отца из Тбилиси не один, а с новоиспеченной женой, в университет уже не вернулся, став единственным кормильцем и главой семьи для своих братьев и сестер. Его молодая жена, сама того не ожидая, еще до рождения первенца обрела целый выводок детей. Не на это рассчитывала Хатуна, согласившаяся на брак с троюродным братом, которого ее отец приютил у себя после письма от Рзго Джангировича.

Автандил приехал в Тбилиси в середине сентября. В городе воздух был еще по-летнему знойным, но листва потихоньку начинала менять окраску. Дядя Шиван поселил племянника в одну комнату со своим младшим сыном. Автандил каждое утро уходил на работу и возвращался домой поздним вечером. Ужин ему всегда подавала Хатуна, так как ее мать к этому времени уже уходила спать. Молча разложив горячее и тарелки с сыром, зеленью и хлебом, Хатуна удалялась к себе. Автандил ел с хлебом практически все, даже макароны. Он долго прожевывал пищу, тянул время, чтобы, когда Хатуна начинала убирать все со стола (ему это делать она не позволяла), улеглись уже и остальные домочадцы, а не только ее мать.

Автандил все пытался заговорить с красавицей, которая очаровала его с первого дня одним лишь движением быстрых рук. О Хатуне он знал столько же, сколько и о другой родне, разбросанной по всему Союзу. Однако, в отличие от своих двоюродных братьев и сестер, которых он частенько встречал на различных семейных сборищах и оттого относился к ним по-братски, Хатуну он до этого не видел. Глядя, как она ловко управляется с домашним хозяйством и грациозно садится за учебники по вечерам, он твердо решил на ней жениться. Свадьбы в езидской общине между двоюродными братьями и сестрами практиковались давно, а уж между троюродными воспринимались как абсолютная норма. Такой кузен вроде и родственник, но для создания семьи – довольно дальний. Автандил, убежденный в том, что ему, попроси он руки Хатуны, ее семья не откажет, все же намеревался для начала убедиться, что он девушке хотя бы немного симпатичен. Заговорить с ней наедине он решился на второй неделе пребывания в новом доме, пока его будущая невеста уверенно нарезала ею же испеченный хлеб.

– Я видел, что вы каждый вечер садитесь читать что-то новое. Никогда не встречал кого-то, кто читал бы быстрее вас. – Автандил принял из рук Хатуны тарелку с дымящимся куриным супом. – Что будете читать сегодня?

Хатуна пожала плечами, даже не взглянув на него. Мол, что-то да будет читать. Автандил продолжить разговор не решился. Лежал на узкой и короткой кровати для подростка и переживал, что повел себя как дурак. Ну что ему мешало задать еще пару вопросов? Может, к пятому она бы уже перестала быть такой закрытой и деловой. Пропустив для приличия один день, он снова попробовал завязать разговор с Хатуной, да все без толку. Она даже не делала вид, что слушает его. Пока он заливался соловьем и рассказывал ей про свои любимые книги, надеясь, что хоть одна из них окажется по вкусу и ей, Хатуна продолжала резать хлеб и выкладывать соленую брынзу с горными травами на небольшую тарелку прямо перед Автандилом.

Ко второму месяцу пребывания в доме у своих родственников Автандил от любви занемог и исхудал, чем вызвал беспокойство своей тети. Отпаивая племянника крепким чаем с кизиловым вареньем, которое Автандил терпеть не мог, но послушно продолжал есть, она наставляла:

– Погода у нас очень обманчива. Только кажется, что всегда тепло, но, как подует ветер, взвоют даже те, кто живет в Сибири. – Преувеличивать мать Хатуны любила знатно. Так никогда за свою жизнь и не побывав нигде севернее окраин Тбилиси, она продолжала уверенно повторять, что у них тоже бывают лютые морозы. – Одевайся тепло и не думай модничать. Будешь так болеть, твои родители еще подумают, что мы совсем за тобой не следим. Они нам доверили своего сына, а мы что же? Вернем им его больным и слабым? Пей чай, я тебе еще варенья достану.

Хатуна оставалась к страданиям юноши абсолютно равнодушна. Все так же тихо накладывала ему по вечерам еду и старательно его избегала. Давалось ей это не без труда, учитывая, что в свои выходные Автандил оставался дома, а Хатуна и рада бы пойти куда-нибудь, да не с кем. Сначала ей казалось, что история с Вано Коблиашвили прошла буйным ураганом лишь в ее собственной семье и не вышла за ее пределы. Когда же подруги одна за другой под благовидными предлогами стали отказываться встречаться с ней, а после и вовсе пропали, Хатуна поняла, в чем дело. Отныне она была одной из тех, с кем ей самой когда-то не разрешалось дружить, девушек подобного сорта полагалось только обходить стороной. Все знали, что если испорченный фрукт лежит рядом со свежими, то он испоганит и их. Продолжив общаться с Хатуной, подруги рисковали бы не найти себе мужей и остаться старыми девами. Хатуна скоро приняла правила игры и на подруг старалась не обижаться, хотя иногда по ночам и плакала о своей горькой участи и такой несправедливой судьбе.

Соседи же после истории с Хатуной успели найти уже тысячу и одну новую сплетню, но если кто-то новенький появлялся в их небольшом дворике, то они тотчас же вываливали на него все местные драмы. Нельзя было позволить, чтобы кто-то по незнанию погубил себе жизнь, поведясь на профессорскую должность отца Хатуны или красоту Софико Чавчавадзе, которая слыла самой гулящей девушкой во всем городе, потому что кто-то когда-то видел ее на главной улице в компании пятерых парней. Позднее их число в рассказах увеличилось до десяти, а половина из них, по убеждению соседей, были ее любовниками. Когда за пару лет история доросла до того, что, оказывается, Софико от одного из парней была даже беременна, но сделала аборт, родители девушки, потерявшие надежду на то, что это все когда-нибудь закончится, отправили ее к дальним родственникам в Ленинград поступать в университет. Оттуда Софико уже не вернулась, лишив местных сплетников не только своей красоты, но и повода накликать на нее новую беду. Так Хатуна стала падшей женщиной самого добропорядочного дома во всей Грузии, если, конечно, верить его жителям. И эти ответственные жители не могли не передать свое тайное знание и Автандилу, когда смекнули, что для него Хатуна и ее семья – люди кристальной чистоты. В бакалее, куда Автандила направили с небольшим списком продуктов, он встретил пожилую кумушку и по сложившейся привычке не мог с ней не заговорить. Та же, обнаружив свободные уши, решила вылить в них все накопившиеся истории. Даже ту самую про Софико Чавчавадзе. Когда же, прилежно выслушав рассказ о падении юной грузинки, Автандил засомневался в его правдивости, то получил нешуточный нагоняй от старухи.

– Вот вы, молодежь, всегда так своих прикрываете! – ругалась на него соседка, держась за его крепкую жилистую руку. Ходить самой ей уже давно было тяжело, но она не могла отказать себе в удовольствии выйти за покупками в ближайшие лавки и обменяться свежими сплетнями. – Если бы наше поколение не следило за нравственностью, то, говорю тебе точно, у нас был бы уже публичный дом, а не приличное жилье для семей с детьми.

Автандил, быстро понявший свою ошибку, старался ее загладить и соглашался со всем.

– Очень приличный дом, – повторял он слова соседки, успокаивающе похлопывая ее по ладони, которой она за него цеплялась. Ее костлявые пальцы казались ему жутко холодными даже сквозь одежду. – В другом профессор жить бы не стал.

– Пф-ф, – фыркнула старуха, на минутку выйдя из образа благовоспитанной и добропорядочной женщины. – Лучше бы за дочерью следил этот профессор. Она у него такое учудила! Говорят, отдалась сыну его злейшего врага. Вот тебе и профессорская дочь!

Про злейшего врага Левана Коблиашвили Автандил уже был наслышан. Его имя периодически звучало дома у родственников и всегда в негативном ключе. В последний раз речь шла о том, что этот недостойный умудрился отхватить какую-то государственную премию.

– Вы, наверное, что-то путаете, – начал Автандил, но его прервали жестко и безапелляционно.

– Мне, может, и не двадцать лет, – зашипела соседка, – но я пока еще в своем уме. И точно знаю, что, когда и о ком говорю. Хатуна эта похлеще профурсетки Чавчавадзе будет, та хоть собственного отца не предавала.

Отягощенный новыми подробностями из жизни Хатуны, Автандил к ней интереса не потерял, но стал молчалив и осторожен. Понимал, что слова сплетницы надо делить если не на три, то на два уж точно, однако не отрицал существования за ними какой-то реальной истории. Ясно было, что спрашивать об этом у родителей Хатуны или ее сестер с братьями будет неловко, а у самой девушки – страшно. Так Автандил прожил еще пару месяцев, пока в какой-то из дней к младшей дочери семейства не явились сваты. Встреченные как самые дорогие гости, они засиделись в профессорской квартире до глубокого вечера и ушли довольные своим приобретением – нашли старшему сыну невесту. На репутацию Хатуны они предпочли закрыть глаза ради возможности сродниться с видным человеком. Порой жизнь требует от нас больших и малых жертв.

Для Хатуны счастье младшей сестры стало трагедией. Не оттого, что она ей завидовала или была не рада ее скорой свадьбе. Вовсе нет, сестру она горячо любила и желала ей лучшего. Но лишь сейчас Хатуна осознала, что на ней и правда поставили огромное черное пятно, которое уже ничто и никогда не смоет. Как бы она ни старалась, замуж ей никогда не выйти и детей не завести. И если с сестрой падшей женщины еще можно было иметь хоть какое-то дело, то Хатуна словно умерла для всех. На следующий день она притворилась больной, не вышла на работу и пролежала весь день в постели калачиком с острой болью в животе. Мать решила, что у дочери начались женские дни, и отпаивала ее настоями из трав. Через пару дней Хатуна внешне вроде бы пришла в себя, но оставалась молчаливой и отстраненной. Она вышла на работу, пробыла на ней положенное время и, едва ли за целый день перекинувшись с коллегами парой слов, так же тихо вернулась домой. Вечером она приступила к своим уже ставшим ритуальными действиям – нарезала хлеб и сыр для Автандила, ужинавшего поздно и всегда в одиночестве.

Автандил взялся за сациви вприкуску с сыром. Один кусок сыра. Второй. Хатуна все не уходила. Автандил удивлялся, но виду не подавал. Может, привыкла уже к нему и совсем скоро начнет даже разговаривать. Хатуна сидела напротив Автандила, держа руки на коленях. Смотрела, как тот ест, и набиралась храбрости, чтобы выложить ему свою полубезумную идею. Дождавшись, пока он покончит с сациви, она громко покашляла, привлекая его внимание. Автандил посмотрел на Хатуну и впервые за все время их знакомства встретился с ней глазами. Взгляд у нее был отчаянным и таким притягательным, что ему хотелось кинуться к ней и умолять выйти за него замуж.

– Я тебе нравлюсь?

Ее вопрос застал Автандила врасплох.

– Прости?

Девушка смутилась и сердито сдвинула брови.

– Я тебе нравлюсь?

Почувствовав всем своим нутром волнение девушки, Автандил решил не кривить душой.

– Нравишься.

– Настолько, чтобы взять меня замуж? – Хатуна произнесла слова еле слышно и затаила дыхание в ожидании ответа.

– Даже больше.

Облегченно кивнув, она немного сжала пальцами колени и вынудила себя продолжить. Нельзя не довести начатое до конца.

– Слышал, что про меня рассказывают?

Наступила очередь Автандила смутиться. Уткнувшись взглядом в свои ступни, он кивнул.

– Правду говорят. Я не без греха.

Уже была почти полночь. Ночь окутала собой весь город, пока двое решали свою судьбу на шестиметровой кухне.

– Мне плевать, что говорят.

– Правду говорят, – повторила Хатуна, толком даже не зная, что вообще о ней сейчас рассказывают. Не имея никакого представления, каких размеров достигла клевета о ней, девушка продолжала ее принимать.

– Все равно готов жениться. – Автандил поднял глаза и произнес медленно и уверенно, словно давая клятву: – Я женюсь, потому что хочу. Это не услуга и не милостыня. Я обещаю, что ты будешь со мной счастлива.

– Хорошо. – Хатуна совершенно не верила в то, что будет счастлива, в любовь она верить перестала, но мысль о будущих детях ее оживляла.

Наутро новость о своем решении они сообщили родным Хатуны, по сути, поставив их перед фактом. Это было бы странно для традиционной езидской семьи, если бы не то обстоятельство, что на замужество Хатуны давно уже никто не рассчитывал. Вышло все настолько ладно, что ни профессор, ни его жена не могли до конца поверить своей удаче. И чтобы не упустить ее, устроили гражданскую регистрацию брака уже через неделю. Пришлось, конечно, повозиться и умаслить несколько человек подарками, но чего не сделаешь ради любимой дочери. Родителям Автандила сообщили о свадьбе уже после – одной короткой телеграммой, вызвавшей у тех недоумение.

Брак оказался удачным и на удивление всем полным любви и понимания. Ни Автандил, ни Хатуна о своем неожиданном и необычном бракосочетании не пожалели. Хотя даже своим внукам так никогда и не рассказали, как все это произошло.

Весь полет до Стамбула дядя Мсто молчал. Приближение турецкой земли давило на него. В отеле он перекинулся с Ари лишь парой слов. Походка под конец дня стала вялой, взгляд – потухшим, углубились морщины у губ и на лбу. Было видно, что откровение о дочери далось ему тяжело. Закрыв ранее в сердце эту печаль на множество замков, дядя Мсто не мог справиться теперь с болью, которую выпустил.

Ари решился разбавить тишину только на следующий день после прилета. Оба сидели за столом, где им на бесчисленном количестве маленьких тарелочек разложили завтрак. Знаменитый турецкий завтрак из менемена, маслин, сыров, овощей и, конечно же, симитов заставлял глаза разбегаться от обилия цветов. Нос, учуяв запахи, давал желудку немедленный сигнал приступить к еде.

– Пойдем сегодня гулять по Таксиму? – осторожно начал Ари, не желая надоедать дяде, который все еще был погружен в себя. – Можем сразу доехать и до Айя-Софии.

Дядя Мсто молча кивнул. Взял один из хрустящих симитов, разорвал его пополам и, захватив им немного менемена, отправил в рот. Он прожевывал все долго и обстоятельно. Его задумчивый взгляд бродил по столу, выбирая, что бы еще попробовать.

– Яичница как яичница. Моя жена даже лучше делает с нашими-то помидорами. – Дядя Мсто начал оттаивать.

– У нас яичница. Здесь менемен. В Израиле шакшука, а по сути, все одно и то же – яйца с помидорами.

– Люди любят разделяться даже в этом. Будут до хрипоты спорить, кто придумал разбить яйца в жареные помидоры и как правильно это назвать. – Дядя Мсто грустно усмехнулся.

Мимо проходили другие постояльцы отеля, спустившиеся на завтрак. Среди них было полно русских и немцев. Отовсюду Ари слышал знакомую речь.

– Хотя вот смотри. – Дядя Мсто кивнул в сторону русскоязычной пары средних лет. Женщина с сильно обгоревшей на солнце кожей отчитывала, по-видимому, своего мужа за то, что он не захватил для нее крем от загара. – Сидят здесь спокойно. Сейчас будут есть менемен. Плевать они хотели на то, как он называется, как и на то, что отдыхают в стране, с которой их предки воевали не один десяток лет. Даже столетия, если вспомнить Византию. – Закинув в рот пару лоснящихся от масла оливок, он задумчиво продолжил: – В какой момент мы перестали чтить свою историю? Возможно, их предки даже сражались на одной из русско-турецких войн. Когда-нибудь их потомки будут сражаться на еще одной.

– Да какие сейчас войны? Те-то были так давно.

– Давно не давно, а своей истории не изменить. Расположены Турция с Россией так, что у них всегда будут противоборствующие интересы. Не могут эти страны дружить, даже если какое-то время их политики или сами люди думают иначе.

– Смысл рассуждать о том, что было в прошлом?

Дядя Мсто покачал головой. Молодежь казалась ему очень туго соображающей.

– Вот и Сона такая же, как ты. Но разве можно забыть о том, что сделали с твоими предками, и так легко перешагнуть через все это?

– Так, может, ей и не было легко.

– Не было ли? Я где-то ошибся, не смог я передать важное своему ребенку.

– Она взрослый человек и сделала свой выбор. Значит, такая у нее судьба.

– Ее выбор опозорил меня на всю жизнь. Для вас с ней это все вроде бреда полусумасшедшего старика, а я со страхом ожидаю встречи с Создателем и своими предками. Что я им скажу?

– Скажешь, что человеку дана была свобода воли. И Сона ей воспользовалась.

– А ты сам?

– Что я сам?

– Какова твоя воля?

– Я не встречаюсь с турчанкой. – Ари не понимал, куда клонит дядя.

– Но наверняка же какая-то девушка есть. Не обязательно турчанка.

– Ну, бывают иногда. – Ари, смутившись, слегка покраснел. Разговаривать с дядей о девушках было для него странно. – Ничего серьезного пока.

– В том-то и дело, что пока. – Дядя закинул в рот еще пару оливок. В отличие от Ари, он не забывал есть во время разговора. – Потом ты станешь старше, начнешь задумываться о семье. Придет время жениться. И что тогда? Кого ты себе найдешь?

– Если ты хочешь спросить, женюсь ли я на езидке, то откуда же мне знать? Разве любовь не приходит внезапно? И может прийти к кому угодно. Да и где мне в Америке искать езидку? Есть ли они там вообще?

– Снова ты о любви заладил. Говорил я тебе уже: она рождается в браке, а у вас, молодежи, желание все делать как европейцы. У них любовь в браке не рождается, а умирает.

Дядя Мсто постукивал толстыми пальцами по столу, покрытому белоснежной скатертью. На ее фоне его загорелые руки казались еще темнее. Вокруг бегали официанты, разнося напитки и собирая грязные тарелки. Кто-то из них, поскользнувшись, упал и разбил несколько стаканов. Осколки разлетелись по полу. Они, как маленькие льдинки, искрились на свету. Звон разбитой посуды вернул дядю Мсто к разговору.

– Шиван успокаивал меня, когда Сона выскочила замуж. Говорил, что зато она будет счастлива. Мол, это важнее, чем вбитые нам в голову с детства условности. Но посмотри теперь на нас. Мы с тобой в Стамбуле. В Турции. Отсюда наши предки бежали, чтобы выжить. Шиван хотел, чтобы ты прикоснулся к корням. Значит, он лишь успокаивал меня, а сам понимал, что говорит ерунду.

Ари откинулся на спинку стула. Может, раньше он тоже бы так думал, однако история о том, что отец влюбился в армянку, выставляла многое в ином свете. Не мог такой человек не поддержать того, кто хотел вырваться из замкнутого круга.

– Думаю, он и правда считал, что Сона будет так счастливее. Но со мной все по-другому. Отец никогда не был достаточно доволен мной. Был бы я больше езидом – и то нашим с ним отношениям это не помогло бы.

Дядя Мсто наклонился к племяннику и посмотрел ему прямо в глаза.

– Саму эту поездку он придумал, чтобы помочь вам с ним. Ты езид. Он просто хотел, чтобы ты это вспомнил.

– Я никогда об этом не забывал, даже если ему казалось иначе. Я не думаю, что бессмысленные прогулки по улицам разных стран помогут мне приобщиться к корням.

– Может, не сейчас и не сразу, – говорил увлеченно дядя Мсто, – но в какой-то момент эти семена дадут свои ростки. Ты осознаешь масштаб этого пути. Вдруг это поможет тебе понять чуть больше, почему такой старик, как я, переживает о том, что его внуки уже не будут езидами.

– Они всегда будут езидами, – мягко произнес Ари. – Концепция, что езид рождается только от матери-езидки и отца-езида, может быть религиозной, но ей не выстоять против генетики. В этих детях все равно будет течь езидская кровь, даже если езиды всего мира не признаю́т этого.

– Дело не в проценте езидской крови, которая будет в них течь. Это вопрос самоощущения. И чем дальше ты по крови и культурно от своих предков, тем ближе ты к пропасти, в которую упадешь.

– Мой отец сам меня к этой пропасти подвел. Нельзя увезти ребенка туда, где совсем нет похожих на него людей, и ожидать, что он вырастет таким же, как ты. Это разные страны, разные люди, разная культура.

– Но мы же сохранили свою нацию вдали от родины, вдали от Ирака. Почему мы не можем сделать это в России или где-то еще?

– Потому что для этого нужны условия. Одно дело расти в езидской деревне в Армении, где все вокруг такие же, как ты, и говорят на одном с тобой языке, другое дело – в Москве. В месте, где ты начинаешь стесняться того, кто ты есть. Поэтому поскорее надо слиться с толпой. Иначе ты изгой без друзей. В таком случае сложно убеждать ребенка не переживать, говоря, что мы такие все из себя уникальные и надо немного потерпеть. Терпеть для чего? В какой-то момент ты уже говоришь на русском не хуже, если не лучше своих одноклассников. Отлично знаешь историю России и буквально каждую улицу города, в котором живешь. Ты начинаешь чувствовать, что ты как будто бы свой. Тебе даже позволяют в это поверить. Но всегда находится такой момент, когда тебе напомнят, что ты чужой. И как бы хорошо ты ни маскировался, ты никогда не станешь своим. Так ты теряешь корни в погоне за тем, чтобы найти свое место в новой реальности. Потом однажды просыпаешься и осознаешь, что ты и не езид, и не русский. Для всех недостаточно свой.

– Ты думаешь, в Армении такого не было?

– Не до такой степени однозначно.

– Чушь, – сказал дядя Мсто. – Я, в отличие от тебя, приехавшего в Россию, на армянской земле вообще родился. И отец мой тоже. Наши предки эту землю вместе с армянами от турок защищали. Я лично в арцахской войне участвовал. Армянский я знаю лучше езидского. Думаешь, меня в школе не обзывали? Не припоминали, что я не армянин? Но это все дурость детская. Дети не от большого ума друг друга обижают. Разве это значит, что я Армении чужой? Нет. Армения – мой дом.

– Так ты сам говоришь, что ту землю мы с армянами вместе защищали. Да и в целом общего у нас с ними больше. Не выделяешься ты так среди армян, как в каком-нибудь Воронеже среди русских. Там тебя выдает сразу все: от цвета волос и горбинки на носу.

– Глупость это все, Ари. Где бы мы ни жили, мы все равно можем пытаться сберечь себя и свою культуру. Все остальное – оправдания для нашей лени и слабости. Поверь, я и сам через это проходил. Когда ты молод, все эти разговоры о роде, истории и долге кажутся полнейшей ерундой. Только с течением времени ты начинаешь ценить корни и искать в них свою опору, а не отягчающие цепи. – Дядя Мсто отодвинул тарелку, готовясь уже встать. Погода была замечательной. Ему не хотелось долго засиживаться в отеле. – Это сейчас все наставления и наши традиции представляются тебе оковами, которые ты жаждешь скинуть и оказаться свободным. Но это иллюзия. Ты окажешься не свободным, а потерянным. Как одинокая лодка, которая не знает, к какому берегу ей прибиться. Цени то, что имеешь. Не у каждого человека есть возможность узнать хотя бы о трех поколениях своей семьи. Тебе же доступно знание, уходящее намного глубже.

– Вряд ли я знаю что-то особенное, – возразил Ари. – Отец всегда с гордостью говорил о том, что любой приличный человек знает хотя бы семь поколений своего рода, а он вот знал больше. Но что-то не удосужился передать эти знания мне.

– Кто тебе мешает восполнить их сейчас со мной? Перед тобой живой учебник. Спрашивай, записывай, запоминай. Пока еще есть носители истории рода, за них надо ухватиться обеими руками и вынести все, что только можешь. У каждого последующего поколения таких возможностей все меньше и меньше. Особенно если ты оказываешься слишком далеко от земли, где жили твои предки.

Ари понимал, что дядя прав, и даже его вечное внутреннее сопротивление всему, что шло от семьи, начало давать сбой. Возможно, виной тому была смерть отца. Часто это сопротивление возникало лишь в противовес всему, что скажет отец. С кем же воевать ему теперь? Если отца больше нет, то это превращается в бессмысленную борьбу с самим собой, ведь это история и корни не только отца, но и его собственные. В тот день по пути к Айя-Софии Ари размышлял о том, сколько людей должно было родиться и выжить, чтобы на свет появился он. Сотни жизней ради одной-единственной, которой было суждено родиться в Тбилиси. Но ведь это не просто какие-то условные жизни с именами, датами рождения и смерти. Это были настоящие люди. Такие же, как он. С горячей кровью, теплым дыханием и надеждами. Какие у них были истории любви, переживания, мысли?.. Как много всего происходило в жизни этих сотен людей. И как мало он о них знает, а главное – совершенно не понимает, что это были за люди.

Айя-София своими многочисленными куполами и мощью завораживала еще издалека. Огромная мечеть, которая когда-то была христианским собором, символизировала победу османов и ислама в многовековой борьбе. Это Ари знал еще из учебника по истории. Правда, истории Турции там отводился от силы один параграф. Больше рассказывалось о временах правления Ататюрка и его взаимоотношениях с советскими лидерами. Учительница принципиально подчеркивала, что Ататюрк был хитер и давал Советам надежду на то, что и его страна присоединится в будущем к коммунистам, лишь бы те помогали ему строить важные объекты. После – вильнул хвостом и был таков. Для обывателя история очень некрасивая. Но можем ли мы винить страны за то, что у каждой из них свои интересы? Все пытаются выжить. И в этой борьбе о чести помнят не всегда.

– И снова мечеть. – Дядя Мсто начал стягивать с себя обувь, балансируя на одной ноге.

– Что еще можно было искать в Иране и Турции? – Ари пожал плечами. – Между прочим, уникальное явление – сплетение христианства и ислама.

– Сейчас оценим твое уникальное явление.

Оставив обувь на деревянных полках, они прошли внутрь. В мечети сновали толпы туристов, фотографирующих каждый сантиметр. Ари плавно протискивался между ними, пытаясь найти наиболее удачную точку для обзора. Остановившись практически посередине, прямо под куполом, он несколько раз повернулся. На внутренней части купола виднелось древнее христианское изображение. Рисунок был истерт по краям, но цвета оставались еще довольно насыщенными. Можно только представить, насколько феноменально это выглядело в момент своего появления. Ари предположил, что на рисунке Дева Мария, раз у нее на коленях расположился младенец. Своды, удерживающие купол, украшали огромные круглые щиты. На их черной основе золотым цветом были выведены красивые надписи на арабском. Ари решил, что, должно быть, как и в иранской мечети, это цитаты из Корана. Возможно, даже имена Аллаха. Каллиграфия всегда нравилась Ари. Сейчас же, когда он вглядывался в надписи, для него это не было уже чем-то просто красивым. Ему виделось за этим некое тайное знание, до которого он еще не добрался.

– Просто невероятно, – прошептал дядя Мсто. Он опасался говорить в полный голос в мечети, хотя она и была полна галдящих туристов. – Они оставили христианские фрески, хотя и превратили собор в мечеть.

– Думаю, тут все охраняется ЮНЕСКО, и вряд ли они смогли бы просто все закрасить.

– Это сейчас, – начал спорить дядя Мсто. – Но когда они превратили это место в мечеть, то могли сделать все, что им вздумается. Даже загрунтовать Марию с Иисусом.

Они прошли чуть ближе к одной из колонн, на которой был прикреплен щит с арабскими буквами. Над их головами покачивались замысловатые люстры на длинных цепях.

– Тогда не понимаю, как так вышло, что они не уничтожили их. Ислам ведь запрещает любое изображение человека.

– Возможно, дело в том, что это Мария с младенцем. В исламе они тоже упоминаются, хоть и под другими именами. Иса – один из их пророков.

– В том-то и дело. Разве можно изображать пророка?

– Я, конечно, не знаток их порядков, но слышал, что это запрещено. Харам.

– Может, их правители были мудрее наших и понимали, что такое великое искусство? – спросил Ари.

Дядя Мсто недоверчиво фыркнул.

– Вот уж не думаю. Правители во все времена жестокие и безумные. Причина в чем-то другом. Надо было все же нанять гида.

Ари продолжал оглядываться вокруг. Ему нравилось, что колонны такие темные, руки так и тянулись их потрогать. Сдерживая свои порывы, Ари размышлял над тем, как это восхитительно, когда в одном месте так диковинно переплетаются религии. Правда, верующие мусульмане и христиане такое могут считать чем-то вопиющим, предположил Ари. Но именно эта смесь казалась ему наиболее приближенной к тому, что чувствовал он сам, когда речь заходила о вере. Бывший собор стал первым местом на земле, где Ари поймал себя на мысли, что ему было бы интересно погрузиться в религию чуть глубже. В конце концов, если люди постоянно с ней носятся, значит, в религии может быть какое-то рациональное зерно. Не факт, что он его найдет, но можно хотя бы попытаться.

– Мне здесь нравится, – сказал он дяде.

– Даже плевать на людей вокруг. Они вообще не раздражают.

– Меня тоже. Здесь чувствуется что-то важное, но не могу уловить, что именно.

– Столько ехал с прахом отца, пытаясь вернуться к корням, чтобы прийти к исламу? – Вопрос дяди звучал иронично.

– Дело не в исламе, в конце концов, на нас смотрит Мария с Иисусом. Но это место однозначно имеет какую-то силу. Просто нельзя стоять здесь и совершенно ничего не чувствовать, мне кажется. У тебя не так?

Дядя Мсто отрицательно покачал головой.

– Я все же старый езид. Для меня что церковь, что мечеть – все божий дом. Я могу говорить с Ходэ везде. Но ничего особенного именно здесь я не чувствую, хотя тут очень красиво.

Выйдя из мечети, они отправились гулять по близлежащим улицам. Везде встречались туристы из самых разных стран. Какая-то японская группа стояла в очереди у продавца симитов. Другая собралась вокруг жареных каштанов. Их аромат доносился до Ари терпким запахом московской осени. Он помнил, как школьником собирал каштаны в своем дворе для уроков труда. На них полагалось приносить как ядрышки, так и зеленую колючую кожуру. Обычно из плодов каштана дети делали каких-то жуков или человечков, которых надлежало отнести домой. Родители же должны были охать и ахать над произведением искусства и поставить его на самое видное место. Когда же оно начинало гнить – выбросить в ночи, пока ребенок спит. Ари был одним из таких детей. Но только внешне. Внутри он был мальчиком из теплых мест, где каштаны жарили и продавали на улицах в самодельных кульках из газеты. Рассказав одному из одноклассников об этом, Ари получил от него лишь подозрительный взгляд.

– Это несъедобно, а то все бы так делали.

– Нет, правда, я пробовал каштаны. Они очень вкусные, – продолжал убеждать Ари, но сосед по парте все не верил.

Тогда Ари решил ему доказать. По дороге из школы он набрал в карманы куртки каштаны и дома попросил отца их пожарить. Ари помнил, что раньше это всегда делал только отец, значит, и просить следовало его.

Отец, к удивлению Ари, отказался, повторив слова одноклассника:

– Они несъедобные.

– Но мы же их жарили, – чуть не плача говорил Ари. Ему тогда казалось, что все вокруг как будто сговорились. Он же не сумасшедший, он точно помнит, что они их жарили.

– Говорю тебе, они несъедобные, – отмахнулся от него отец, вновь уткнувшись в газету. Каждый вечер он читал все спортивные новости, не пропуская ни одной колонки. Жене полагалось приготовить к этому времени крепкий кофе в миниатюрной чашке буквально на три-четыре глотка и чем-то занять сына, чтобы тот не мешал.

– Съедобные, – продолжал настойчиво повторять Ари, сам не понимая, откуда у него взялась смелость противоречить отцу. Может, оттого что ему отчаянно не хотелось оказаться лжецом в глазах одноклассника. Он только-только начал чувствовать себя своим.

Отец свернул газету и отложил в сторону. Всем корпусом он повернулся к Ари, стоявшему у его кресла.

– Что тебе непонятно? – буркнул он устало. – Эти каштаны есть нельзя. Они другие. Дикие.

Ари слова отца показались неубедительными. Эти каштаны выглядели точно так же, как и те, что он частенько ел у бабушки. Сказать что-то против отцу во второй раз он не решался. Хотя отец ни разу в жизни и пальцем его не тронул, Ари его опасался. Не того, что он повысит голос, – этого тоже не было в его характере, – ударит или накажет. Он боялся его взгляда, в котором сквозило раздражение. Позже ему казалось, что в нем читается сплошное разочарование, что было мучительно.

Отец сжал губы, опираясь на руки, тяжело поднялся из кресла, покрытого тонким армянским ковром – частью приданого матери. Взял из рук сына горсть каштанов и отправился в кухню. В тот день часть каштанов он зажарил на сковороде, часть запек в духовке, чтобы сын видел: ни одним из способов этот «корм для свиней» не приготовить. Запах в квартире стоял ужасный. Его пришлось выветривать после этого еще три дня. Тара ругалась на Шивана за эту выходку, а он успокаивал ее тем, что это урок для сына:

– Зато теперь он знает наверняка: если отец говорит, что нельзя, – значит, нельзя. И спорить не нужно.

– Только соседи думают, что мы тут мусор в квартире сжигаем, – жаловалась Тара.

– Плевать, что они думают. Я сына воспитываю.

Огорчению Ари не было предела. Он боялся идти на следующий день в школу, не хотел, чтобы одноклассник смеялся над ним из-за того, что он не принес жареных каштанов. Но тот и думать забыл о ерундовом разговоре. Может, он так никогда и не узнал, что каштаны правда можно есть. Ари же спустя долгие годы вновь попробует их уже на улицах Парижа, куда отправится на очередную научную конференцию для аспирантов. Обжигая пальцы, он достанет расколотые каштаны и вынет из кожуры сердцевину. Вкус детства.

– Будешь каштаны? – спросил дядя Мсто, указывая на тучного турка со смоляными усами. Тот протягивал им кулек с каштанами. – Выглядят хорошо.

– Буду, – ответил Ари. – Жаль, в Америке они так не продаются.

– Ты всегда можешь приехать в Армению. – Дядя Мсто широко улыбался. – Я тебе целый килограмм нажарю.

Шиван стал первенцем Автандила и Хатуны. Затем у них родились еще два сына и две дочери. Для каждого из последующих детей Шиван становился своеобразной нянькой. Выходя с выводком детей во двор, он всегда краем глаза за всеми приглядывал, даже если отвлекался на то, чтобы поиграть в мяч с местной ребятней. Никогда Шиван не задумывался над тем, нравилась ему вообще роль старшего сына или нет. Он как будто с самого рождения знал, что так должно быть, хотя мама на всякий случай не забывала его наставлять при появлении очередного ребенка:

– Помни, ты старший! Ты за них ответственный. – Она грозно трясла перед ним указательным пальцем. – Не моргай, смотри за ними в оба.

Остальные матери вокруг были точно такими же. Деловито вручив малышей старшим братьям и сестрам, они занимались домашними хлопотами. То закатывали бесчисленные банки с соленьями и вареньем на зиму, то стирали, то готовили… Дел всегда было невпроворот.

С самим Шиваном до поры до времени возилась самая младшая сестра отца, которой на момент рождения племянника едва исполнилось тринадцать. Для нее он стал живой куклой, хотя, казалось, она должна была уже выйти из возраста, когда девочки любят играть в дочки-матери. Дилан любила качать маленького Шивана на коленях, имитируя лошадку. Ребенок сначала кривился, а потом заливался смехом. Хатуна, беременная уже вторым, с радостью принимала помощь Дилан, ставшей ей почти своим ребенком. Дилан росла и помогала уже не только с Шиваном, хотя он оставался ее любимцем. Между ними было такое понимание, что уже взрослой двадцатилетней девушкой она доверяла именно Шивану передавать записки Левону – ее тайному возлюбленному, жившему в соседнем доме. Шиван, для которого это все было игрой с поиском сокровищ и передачей срочных посланий капитану, смекнул, что он делал, только став старше. Лишь тогда эта бесконечная беготня и желание тети водить его на прогулку в один и тот же маленький сквер обрели для него истинный смысл. Ребенком он послушно хватался за не поддававшуюся никакому загару белую руку тети и топал с ней к скамейке, на которой они всегда ждали капитана. Тот никогда не опаздывал. Приходил вовремя и всегда с гостинцем, чаще всего со сладким петушком, которых Шиван обожал.

Капитан с его мощной рослой фигурой и мускулистыми руками, покрытыми мелкими черными волосками, иногда казался Шивану похожим на пирата. Но пираты не бывают без повязки на глазу, и к тому же они злые – это Шиван знал наверняка. Разве может быть плохим человек, который всегда приносит тебе сладости и интересуется твоими дворовыми делами?

– Снова в футбол играли сегодня? Сколько забил мячей?

– Пять. – Шиван всегда говорил больше, чем было на самом деле, чтобы получить одобрение капитана.

– Целых пять? – делано удивлялся капитан. – В следующий раз, наверное, будет семь.

– Десять! Будет десять! – Шиван улыбался липким от сахарного сиропа ртом.

Потом тетя ему разрешала поиграть с другими детьми и оставалась с капитаном одна. Им всегда было что обсудить, новых приключений готовилось множество.

Когда Шиван пошел в школу, игры с капитаном прекратились. Тетя Дилан много плакала, а он не знал, чем ее утешить, и предлагал найти другого капитана.

– Другого нет и не будет. – Она утирала слезы, всхлипывая.

Но капитан был, Шиван знал точно. Каждый раз, возвращаясь из школы, он видел его заходящим в подъезд того же дома, где он всегда жил. Перед началом второго класса Шиван обнаружил, что капитан куда-то пропал. «Отправился в дальнее плавание», – решил мальчик и совершенно перестал о нем думать. Дилан устроилась на работу в библиотеку и стала проводить с племянником еще больше времени. С ее подачи он стал поглощать одну книгу за другой. Только он заканчивал очередной том, Дилан уже готовила ему следующий.

– Эта книга тебе точно понравится, – начинала она заговорщицким тоном. – Она о человеке, которого предали и на долгие мучительные годы отправили в тюрьму.

– И что же с ним там стало? – Любопытство в Шиване нарастало.

– Он сумел оттуда выбраться, сказочно разбогатеть и отомстить всем своим обидчикам.

– Как же он это сделал, если был в тюрьме? – Мальчик недоверчиво кривился.

– Прочтешь – узнаешь.

И Шиван читал. Много читал. С наслаждением отдаваясь буквам, ведущим его по хитросплетениям сюжета. Следуя за героями, он оказывался далеко от маленькой жаркой Армении и гулял по улицам осеннего Парижа. Книги стали страстью Шивана. Его домом. В них он будет искать пристанище все последующие годы в попытках убежать от реальности, которая всегда его настигала: развала страны, эмиграции, дефолта, инфляции…

Убегала в книги и Дилан, не желавшая даже слышать предложения брата о том, чтобы найти ей жениха. На помощь мужу пришла Хатуна, которая старательно уговаривала девушку хотя бы задуматься о браке:

– Быть одинокой женщиной – это самая горькая участь. Это такая отрава, которую никому не пожелаешь.

– Может, так и было когда-то, – отнекивалась Дилан, – но те времена прошли. Сейчас женщина может вполне жить и без мужа. Если есть работа, то ты себя прокормишь, а у меня она есть.

Долгие уговоры ни к чему не приводили. Автандил надеялся сначала, что сестра возьмется за ум, а после махнул на все рукой и с головой погрузился в работу. Содержать все эти годы собственных детей, да еще и братьев с сестрами, было нелегко. Эти заботы оставляли мало времени для пустых размышлений.

К тому времени, как Шиван отправился в четвертый класс, в город неожиданно вернулся капитан, да не один, а с молодой женой – невероятно хорошенькой армянкой из тех западноармянских, чьи семьи переселились на родину в начале двадцатых годов, после того как Армения объявила о независимости. Эти люди страстно верили в то, что наконец смогут жить так, как всегда мечтали, и не слушали скептиков. Когда же Армения стала частью Советского Союза, они не могли выехать обратно.

Мужчины сворачивали головы, глядя ей вслед, а их жены презирали ее за кокетство и виляние бедрами. Сначала казалось, что капитан жену чуть ли не боготворит, но, видимо, ревность в какой-то момент взяла верх, и он начал ее периодически поколачивать. Не до потери сознания, но довольно лихо, чтобы она себе лишнего не позволяла. Дилан, до которой слухи о семейных неприятностях Левона дошли довольно быстро, удовольствия не испытала. Только внутренне содрогнулась, поблагодарила Ходэ, что уберег ее, и клятвенно себе обещала замуж никогда не выходить. Не стоит оно того. Однозначно не стоит.

Поразительно, что своему слову она оказалась верна до самой смерти, настигшей ее в начале двухтысячных от самой обыкновенной простуды. Шиван, приехавший тогда на ее похороны первым же рейсом, все горевал о том, что никогда так и не решился у нее спросить, почему же они с Левоном поругались. Быть может, он сумел бы их как-то примирить, и тетя обрела бы свое счастье. Левон уже лет сорок был в разводе, после того как его жена сбежала из дома с сыном булочника, прихватив все накопления и золото. Левон с тех пор женщинам не доверял и предпочитал быстрые и ни к чему не обязывающие отношения. Постоянным в его жизни был лишь читательский билет в городскую библиотеку, куда он захаживал стабильно раз в неделю, пока поседевшая и ставшая грузной Дилан не вышла на пенсию. Все годы, что она обслуживала Левона, она не перекинулась с ним ни единым словом.

Была таким образом судьба Шивана определена им самим с детства или то стало чистой случайностью, но в двадцать лет он тоже безумно влюбился. И тоже не в ту, кого стоило бы любить езиду. Объектом его обожания стала Анаит. Невероятная красавица с густыми волосами, длинными ресницами и карими глазами. Анаит училась с ним на одном потоке и была звездой университета. Добиться ее расположения хотел каждый: от наивных первокурсников до самоуверенных аспирантов и маститых профессоров. Один доктор наук даже обещал ей не только руку и сердце, но и блестящую карьеру и кандидатскую диссертацию, которую сам же за нее и напишет. Анаит лишь смеялась.

– Эти мужчины совершенно не в себе, – делилась она с подругами, которых у нее то ли от вечно окружавшей ее зависти, то ли от ее неспособности терпеть рядом того, кто может ее затмить, было немного. – Думают, что меня можно соблазнить такой ерундой, как диссертация.

Она заливисто хохотала, привлекая всеобщее внимание к своей шее с небольшой коричневой родинкой. Шиван, который, в отличие от Анаит, умудрялся быть практически незаметным, несмотря на свой высокий рост и привлекательное лицо с широкой улыбкой, тоже попал под чары кокетки. На потоковых лекциях Шиван периодически забывал вести записи, заглядевшись на Анаит. Может, та никогда и не заметила бы его в толпе своих многочисленных поклонников, если бы не ее конфликт с пожилой Лилит Мовсесян, с первого взгляда невзлюбившей молодую красавицу. Анаит, понявшая, что предстоящий экзамен у Мовсесян можно будет сдать, только если знаешь предмет блестяще, а не на скромную тройку, как она изначально рассчитывала, решила найти себе того, кто будет с ней заниматься дополнительно. И желательно бесплатно. Выбор был сделан в пользу Шивана после замечания одной из ее подруг:

– Он тут самый умный. И однозначно самый симпатичный из самых умных. – Та засмеялась собственному не слишком удачному каламбуру. Анаит же впервые обратила внимание на тихого Шивана, имя которого до того постоянно вылетало у нее из головы.

– Только бы не подумал, что занятия могут перерасти в нечто большее, – скептически протянула Анаит.

– Этот точно не станет, – уверила подруга. – Тихоня.

Шиван и Анаит дважды в неделю в течение целого семестра встречались после основных занятий, чтобы вместе корпеть над заданиями от Лилит Мовсесян. Сначала все проходило так чинно, словно Шиван преподавал у особы королевских кровей. Он не позволял себе ни одного лишнего слова, а после занятий тут же ретировался. Через пару недель он стал чуть спокойнее и уже отвечал на шутки Анаит, любившей подначивать тихоню Шивана.

– Убегаешь от меня как от чумы. Неужели я настолько глупая, что меня сложно вынести? – Ее улыбка была одновременно и снисходительной, и подбадривающей.

– Тороплюсь на автобус, – оправдывался Шиван, щипая себя за руку.

– Можем вместе до остановки дойти, я люблю прогуляться вечером.

Шивана бросило в жар, язык присох к горлу.

– Можно ведь с тобой пройтись? – спросила Анаит, не дождавшись никакой реакции.

– Можно.

Они шли до остановки молча. Шиван настолько растерялся, что даже забыл попрощаться с Анаит и сел в автобус, ничего ей не сказав. Всю ночь он корил себя за глупость и намеревался вести себя увереннее.

Их прогулки становились все длиннее и уже заканчивались на автобусной остановке только после нескольких кругов в парке, куда они стали заходить, закончив занятия, уже не дважды в неделю, а практически ежедневно. Слухи о том, что они теперь пара, разлетелись намного раньше, чем к тому же выводу пришли сами Шиван и Анаит. Студенты разделились на два лагеря. Одни не понимали, что нашла первая красавица университета в этом повернутом на книгах чудике. Другие – что нашел в этой ветреной пустышке такой многообещающий студент.

Шиван с Анаит о слухах знали, но совершенно на них не реагировали. Это было время первой любви для каждого из них. Сливаясь в бесконечных поцелуях, они клялись друг другу, что никогда не смогут быть с кем-то иным. Клятв становилось так много, что пришло время доказать, стоят ли они чего-нибудь.

– Нам уже пора хотя бы объявить о помолвке, – заявила Анаит спустя год их ежедневных встреч и непрекращающихся кривотолков вокруг.

– Пора, – согласился Шиван и в тот же день направился к родителям с идиотской для них идеей жениться на армянке.

Племянника поддержала лишь Дилан, на которую тут же рявкнул старший брат: нечего его учить, как детей воспитывать, раз своих не завела.

Шиван, всегда покладистый внешне, но жесткий внутри, слова родных услышал, но принять не пожелал. «Если не передумают, – решил он, – женюсь на Анаит без их благословения».

Но, к несчастью для него, против оказались и родители Анаит – тайные ревностные христиане, которые не понимали, как можно выйти замуж за язычника. Никем иным для них езид быть не мог. И что за блажь вообще такая?

– Разве выходит замуж кошка за пса, а тигрица – за льва? – приводила свои зоологические аргументы мать Анаит.

– Наш народ столько страдал за свою веру, так отстаивал свою жизнь и право на существование, чтобы армяне были и через сотни лет, – добавлял ее муж, – а ты возьмешь и так все разом перечеркнешь? И кто ты будешь? Ты даже не станешь езидкой, они тебя не примут. Но для армян и своей семьи ты всегда будешь вероотступницей.

Поразительно, как люди самых разных национальностей и вероисповеданий могут использовать одни и те же аргументы друг против друга.

– Я все равно выйду за него замуж! – кричала Анаит, заливаясь слезами и хлопая дверью своей комнаты так, что в ней все ходило ходуном.

Обожаемый единственный в семье ребенок, она не была готова к такому жестокому отказу. Для родителей она стала поздним даром, когда матери уже перевалило за сорок, и с детства привыкла всегда получать желаемое. Упорство родителей по поводу замужества казалось ей временным.

– Подождем месяц-другой, – убеждала она Шивана, – они обязательно передумают. Не станут же они, в конце концов, рушить жизнь собственного ребенка.

– Подождем, – соглашался Шиван, утыкаясь в любимую шею. Запах Анаит дарил ему чувство покоя.

Он верил, что все сложности лишь временные, а победа обязательно будет за добром, то есть за ними. К этому его приучили многочисленные романы, проглоченные, когда он был еще подростком. Уже через год Шиван будет знать наверняка, что все это чушь, а жизнь так несправедлива, что даже вообразить сложно.

– Вот поженимся, и все в институте удивятся, что я самая первая замуж выскочила, – говорила Анаит, зацеловывая лицо неудачливого жениха. – Все думали, что это будет Гоар.

– Ты будешь невероятно красивой невестой. – Шиван смотрел на любимую, уверенный в том, что они будут вместе всегда.

– Такой уж красивой? – подтрунивала Анаит.

– Самой красивой и самой любимой!

И Анаит действительно была восхитительной невестой, от вида которой у всех перехватывало дыхание. Платье из белого крепа, добытого матерью, облегало ее ладную фигуру и открывало узкие щиколотки и хрупкие запястья. Короткая фата немного скрывала лицо и оттеняла легкий загар, приобретенный невестой после коротких каникул на Севане. Только женихом был не Шиван. Им стал сын старых знакомых родителей Анаит – Сурен Григорян. На десять лет старше жены, он, в отличие от многих других ее воздыхателей, на уловки Анаит совершенно не поддавался. Она, конечно, думала, что одолеет и его, когда после многочисленных уговоров родни все же согласилась на брак, но жестоко ошиблась. Муж оказался крепким орешком. Жену он любил безусловно, но не считал нужным ей потакать. Когда узнал, что та посмела в порыве ностальгии искать встречи с бывшим возлюбленным во время семейного отдыха в Грузии, оскорбился до такой степени, что не говорил с ней две недели и совершенно искренне собирался развестись. Анаит лила слезы и божилась, что между ней и Шиваном ничего не было.

– По глупости решилась на встречу. – Она заламывала руки, голос дрожал. – Клянусь всем святым, что только есть, я чиста перед тобой. Если ты примешь меня, я даю слово, что буду всю оставшуюся жизнь вымаливать твое прощение.

Сурен, уставший и от капризов жены, и от тяжелой жизни после развала страны, верить лишь на слово никому не собирался. Согласившись не разводиться, он тем не менее не хотел давать Анаит даже малейшую возможность еще раз выставить его дураком. Случай в Грузии стал последней каплей, после которого он поставил жену перед фактом: они эмигрируют. Франция стала им новым домом, в котором они обзавелись двумя детьми, тремя кошками и оба начисто забыли о том, что существует какой-то Шиван. Даже в моменты острой тоски по родине Анаит вспоминала все что угодно, но только не Шивана. Была это защитная реакция ее хрупкой психики или удивительная способность отпускать все ненужное – понять сложно.

Шиван страдал молча. Никаких слез, истерик или проклятий в адрес судьбы. Лишь угрюмое выражение лица, которое в какой-то момент к нему приклеится и станет той маской, без которой его уже не представлял даже родной сын. Анаит он вспоминал сначала довольно часто, а затем все реже и реже. Прошло еще время, и он уже не мог сразу воспроизвести в памяти ее лицо. И единственное, что от нее осталось, – маленькая акварель. Копия рисунка какой-то мечети в Тегеране, которая восхищала Анаит своей красотой.

– Когда-нибудь мы обязательно туда доберемся, – обещал он ей.

– Еще бы нас сначала выпустили. – Она всегда отчаянно стремилась к свободе.

Анаит не была в Тегеране и после эмиграции. Не был там и Шиван. Акварель Анаит стала символом несбыточности их таких простых желаний. Лишь под конец жизни Шиван вспомнил о мечети, да так никуда и не поехал. Ему хотелось, но он боялся, что его ждет разочарование. Возвращение в прошлое казалось ему не самой безопасной затеей. Да и стоило ли так жалеть о давно минувших делах. Он все больше корил себя за отношения с сыном, которые еще можно было исправить, и все меньше сожалел о том, что исправить нельзя. И в списке таких болезненных, не поддающихся уже лечению отношений на первом месте была не история с Анаит. Куда более горько он сожалел о том, что даже не пытался полюбить свою жену. Тара жила с ним тихо и незаметно. Так же она и покинула его жизнь. Словно освобождая от своего бремени. Сравнивая ее в молодости с яркой и обворожительной Анаит, он считал Тару тусклой и скучной. Ему понадобились годы, чтобы разглядеть в ней доброту, нежность и приглушенную красоту, но не хватило смелости, чтобы признаться себе в этом до того, как куча железа так бестолково и резко унесла ее жизнь.

Тара, выйдя замуж за Шивана, практически сразу же перебралась с ним из Еревана в Тбилиси. Тогда решение мужа казалось ей прекрасным. Замужество и жизнь в новом месте как начало только что купленной книги. По пути домой ты уже успел немного ее полистать, но с волнением и любопытством ждешь того, чтобы жадно проглотить каждую страницу и поскорее узнать, что ждет героев. Теперь же главной героиней была она. Лишь много позже Тара узнала о том, что Шиван женился на ней по настоянию родителей. Раскрыть ей глаза взялся один из приятелей мужа. Он не мог побороть болезненную страсть к Таре, которая стойко переносила все его домогательства и умудрялась увернуться от него где бы то ни было: хоть на улице, хоть в гостях. Он вообразил, что этим заслужит ее расположение. В наивной надежде на то, что оскорбленная жена решится отомстить мужу изменой, он вывалил на нее все, что знал, не забыв добавить от себя пару сальных – и вполне вероятно, придуманных им самим – подробностей.

– Даже сейчас они иногда встречаются, – горячо убеждал он. – Шиван тебя сюда повез, чтобы в маленьком Ереване, где вас знают буквально все, никто бы не сумел тебе его сдать.

Тара, впервые слышавшая имя Анаит, не понимала, о ком идет речь и какое она имеет отношение к их переезду.

– Ты ему верность решила хранить, пока он тебе изменяет направо и налево. Я бы все к твоим ногам бросил. Любые подарки для тебя, если будешь сговорчивее.

Сговорчивее с приятелем мужа она не стала. Вместо этого замкнулась в себе и перестала появляться на каких-либо встречах и домашних вечеринках. Могла притвориться больной, уставшей, а порой и честно сказать, что не хочет никуда идти. Муж сначала удивлялся, но с расспросами не лез. Через какое-то время совершенно привык и даже не пытался ее уговаривать. Чудная она, что с нее взять. Любви к Таре он не испытывал.

Она же, твердо решившая, что сохранит семью, чего бы ей это ни стоило, ни разу мужа об Анаит не спросила. Только с тех пор стала отчаянно молиться, чтобы Ходэ послал им ребенка. Как любой женщине, выросшей в условиях патриархата, ей казалось, что ребенок свяжет их с мужем навсегда. Вариант развода она не рассматривала. Она кривилась, представляя, как отреагируют ее родители: вернулась к ним обуза на шею. Да и соседи начнут шептаться, что она испорченный товар, ведь в разводе всегда виновата женщина. Спроса с мужчины не бывает. Он может еще хоть десять раз жениться и обзавестись новыми детьми. Женщина же остается совершенно одна без надежды обрести нового мужа или хотя бы пригоршню свободы.

Несмотря на решительный настрой Тары, долгожданная беременность все никак не наступала. Сначала ей не виделось в этом ничего страшного, всякое бывает. Не каждому ребенок дается сразу же. Но спустя полтора года жизни с мужем, когда вопросом о детях Тару стали мучать все вокруг, беспокойство пришло и к ней. Поглаживая свой плоский, словно гладь озера, живот, она каждый раз надеялась на задержку месячных. Когда же замечала кровь, то впадала в отчаяние и могла проплакать весь день до прихода мужа с работы. К счастью, Шиван как будто ничего не замечал, а о ребенке даже не задумывался. Ни разу он не спросил, почему жена еще не беременна. Иногда Таре казалось, что в глубине души он даже этому рад, но сказать наверняка не могла. Пытаясь успокоить себя и взрастить надежду, она стала молиться не только Ходэ, но и ходить в грузинскую церковь недалеко от их дома. Внушала себе, что Ходэ считает своим домом даже мечеть. Нет большой разницы в том, из какого дома обращаться к Богу, если веришь в то, что он един и всемогущ.

Заходя в темное, пропитанное запахом свечей помещение, Тара удивлялась его аскетичности и втайне любовалась грустными лицами, следившими за ней с живописных старинных икон, хотя езидам они были чужды. Молиться полагалось напрямую Богу, все остальное считалось идолопоклонничеством. Купив за пару монет тоненькую свечку, она с величайшей осторожностью устраивала ее среди собратьев и начинала горячо молиться. Ее просьба всегда оканчивалась одной и той же фразой:

– Если хочешь, Господи, можешь даже забрать мою жизнь в ответ на новую. Дай лишь мне немного времени, чтобы вырастить дитя.

Таре казалось, что если говорить на езидском с Богом в грузинской церкви, то на небесах могут что-то напутать, поэтому все свои просьбы она проговаривала на ломаном грузинском, которым уже успела немного овладеть. Спасибо соседям, всегда желавшим переброситься с ней парой фраз.

Так Тара ходила в церковь еще полгода, словно на работу, не пропуская ни одного дня. Какая бы ни была погода. Даже если у нее не было настроения, поход в церковь она никогда не отменяла. Когда же постоянные молитвы и свечи не дали результата, Тара решила, что пора обратиться к тем, кого она побаивалась, но считала способными помочь в любом деле, – знахаркам и ведуньям. Заручившись рекомендацией одной из сочувствующих ей соседок, она направилась на самую окраину Тбилиси в маленький покосившийся домик, где жила скрюченная, словно больное дерево, старуха. Комнаты в ее доме были полны сухоцветов в старинных вазах, свечей и блюдец с водой. Помимо старухи в доме жили еще три кошки: черная, белая и рыжая. Все пушистые и очень чистые, они выглядели ухоженнее старухи. Та, кряхтя, поглаживала их по очереди, пока они вились у ее ног.

– Зачем пришла? – без особого интереса спросила старуха. Ее голос был настолько тихим, что Таре приходилось напрягаться, чтобы разобрать слова. Тем более что говорила она на грузинском.

– За помощью, – не сразу нашлась Тара, словно стыдясь своего появления в этом месте. – Мне подсказала обратиться к вам Тамара. Сказала, вы сразу поймете.

Старуха кивнула, приглашая идти за собой вглубь дома. Усадив Тару за небольшой круглый стол, накрытый черной материей, она села напротив нее. На столе лежала потрепанная колода карт Таро. Казалось, если к ним прикоснуться, они превратятся в прах. Старуха стала их тасовать неожиданно быстрыми для ее возраста движениями. Уловив удивление Тары, она усмехнулась.

– Ты не смотри, что я немолода. Сил во мне столько, что еще на три жизни хватит. Мать моя до ста пятидесяти лет, царствие ей небесное, прожила.

Она протянула Таре колоду, чтобы та вытащила любую карту. Щурясь, она внимательно ее изучила и положила в центр стола. После стала хаотично (или так только казалось Таре?) скидывать на стол другие карты. Что-то перекладывала, затем возвращала на место. Коты тем временем ходили вокруг них, заинтересованные происходящим таинством. Один из них ластился к Таре, оставляя на ее платье рыжую шерсть. Тара погладила мурлычущего кота и стала почесывать его за ухом.

– А ты ему нравишься, – сказала старуха, отложив остаток колоды в сторону. – Жаль, этого нельзя сказать о твоем муже. Совершенно к тебе равнодушен. Другая живет в его сердце. – Она взяла со стола карту с изображением девушки в средневековом одеянии, с длинными, до пят, черными волосами и повернула ее к Таре. – Видишь? Это она. Нет тебе места в его жизни и никогда не будет. Чужая ты. Будешь с ним всегда жить словно с незнакомцем.

У Тары защипало в носу. К глазам стали подступать слезы, но вылиться не могли.

– Но ты и сама ведь это знаешь. Знаешь же?

Тара крепко держалась за стол пальцами. По телу разливался озноб. Она еле слышно шепнула, что знает.

– И зачем пришла? Неужели приворожить хочешь?

Тара испуганно отшатнулась. Кот, не ожидавший от нее резких движений, возмущенно мяукнул и убежал в дальний угол.

– Не хочу.

– Так чего тебе надобно?

Тара замялась. Может, это все большая ошибка? Разве правильно обращаться к потусторонним силам, если сам Ходэ отказывает ей в ребенке? На все воля Божья, и для всего есть причина. Возможно, ей и суждено быть матерью, просто не сейчас. Но, с другой стороны, если ребенка не будет в ближайшее время, кто знает, вдруг Шиван от нее уйдет. Что ей тогда делать? Возвращаться домой и всю оставшуюся жизнь провести в доме родителей? Родственники только и будут, что ее попрекать, она станет их вечной служанкой. Станет молиться о смерти, которая подарит ей покой. Нет, нельзя соглашаться на такую судьбу. Ей всего лишь недавно минуло двадцать. Кто знает, сколько ей еще жить. Вдруг это лишь четверть ее жизни. Тогда ей придется провести остаток дней на правах бесплатной домработницы для братьев, а после – быть нянькой для их детей.

– Ребенка. – Голос Тары стал тверже. – Мне нужен ребенок. Сын.

– Всем вам нужен сын. Как будто только в них и заключено счастье. Ни разу никто не попросил дочь.

Тара покраснела. Как будто ее снова отчитывают в школе за плохо сделанную работу. Но тем не менее не отступилась от своего желания:

– Сын.

Старуха взяла ее за руку и положила ладонью кверху. Своими шершавыми пальцами она изучала линии судьбы Тары и периодически надавливала на какие-то точки огрубевшими желтыми ногтями.

– Будет тебе сын. Скоро совсем. Такой высокий красавец вырастет, что все будут завидовать. Статный мужчина.

Уголки губ Тары задрожали. Глаза вмиг стали сухими.

– Точно говоришь?

Старуха оскорбленно откинула руку Тары.

– Я никогда не вру. Мне оно зачем? Всегда всем говорю, что вижу. Даже если это смерть или большая трагедия. Пусть каждый потом живет с этим знанием, как сам того пожелает.

Снова разложив карты, на этот раз уже не по кругу, а крест-накрест, старуха долго обдумывала свои слова и терла оплывший подбородок, из которого торчали жесткие черные волоски.

– Только ты его таким не увидишь. Не застанешь ты сына взрослым. Не увидишь внуков своих, – разведя руки в стороны, обреченно произнесла она. – Не судьба. Жизнь за жизнь. Так ты просила?

Озноб продолжал бить Тару. Ее руки похолодели, розовые ногти стали синеть. Губы пересохли. Тара почти слышала собственное сердцебиение. Как будто прорываясь сквозь туман, она все вглядывалась в лицо ведуньи. Еле различая свой голос, спрашивала, можно ли обмануть судьбу. Ей хотя бы увидеть, как сын пойдет в школу. Успеть насладиться несколькими годами его жизни.

– Успеешь, – уверила старуха. – Но не проси о большем. Прими то, что дано тебе, и не сопротивляйся предрешению. Наслаждайся отмеренным временем и помни, что оно конечно.

– Когда это случится?

– Этого я тебе говорить не стану. Живи каждый день так, словно именно завтра наступит тьма, что поглотит тебя. Заботься о сыне и оставь ему как можно больше воспоминаний о себе. Они ему пригодятся в трудную минуту.

Тара возвращалась от старухи подавленная, чувствуя на плечах непомерную ношу. Устав до одури, она уснула мертвецким сном. На следующий день она впервые не пошла в церковь. Не пошла она в нее и через день, и через два, и через неделю. К концу месяца она уже знала, что беременна. Она не могла еще чувствовать движений малыша, но представляла, как он растет в ее животе и с каждым часом становится все больше. Ее мечта о ребенке стала сбываться. Даже смутное чувство, что предсказание старухи окажется правдой, не могло заставить ее относиться к беременности с осторожностью. Она упивалась ею и принимала ее как подаренное за неведомые заслуги чудо.

Шиван ребенку, к ее удивлению, тоже обрадовался. Тут же принялся строить планы относительно его будущего и думать, куда они поставят кроватку. Определившись с нужным местом, стал рассуждать о том, кем их ребенок станет. Убежденный в том, что у их семьи невероятная генетика, он не сомневался, что тот вырастет выдающимся человеком. Когда же Тара осторожно заметила: «Главное, пусть будет счастливым», скривился и быстро буркнул:

– Счастье приходит не ко всем, а успех зависит от нас. Наше дело – научить сына самому о себе заботиться.

– Думаешь, будет сын?

– Для начала – сын, после обязательно будет и дочь.

Тара доверчиво улыбнулась мужу. Если он так сказал, то он точно прав. Слова ведуньи просто ерунда. И беременность ее совпала с походом к ней совершенно случайно. Никому не дано знать будущее. Только Ходэ его видит.

– Как мы назовем сына?

– Мне всегда нравилось имя Ари.

– Ари? – произнесла Тара, прощупывая языком каждую букву. – Красиво.

– Значит, Ари?

– Значит, Ари.

Ари появился на свет ранним декабрьским утром. Оно могло бы быть морозным и колючим, но так как местом рождения Ари стал Тбилиси, то день отметился лишь небольшим дождем. Тара промучилась в родах почти тридцать часов. Изгибаясь во все стороны, она пыталась унять боль и до конца не могла поверить, что женщины испытывали такое веками и продолжали рожать снова и снова. Мысль о детях после Ари начала казаться ей безумной. Позже, уже лежа в палате с маленьким кульком, из которого торчали тоненькие пальчики с длинными ногтями, она успела двадцать раз передумать. Пока малыш смотрел на нее своими подслеповатыми глазками, Тара думала, что хочет иметь пять, семь, нет, десять детей. Когда же она никак не могла дать ему грудь – он постоянно выплевывал ее тугой розовый сосок – и нормально покормить, то божилась, что одного ребенка ей вполне достаточно. Справиться бы с ним.

Шиван, окрыленный новостью о рождении первенца, на пару дней ушел в бурное и совершенно неожиданное для него празднование. Около двух суток дверь в их квартиру оставалась распахнутой настежь, а друзья и знакомые то приходили, то уходили. Всегда слегка пьяные и пританцовывающие, они оставляли небольшие подарки и, словно феи из сказки про спящую красавицу, называли качества, которыми желали наделить ребенка и его жизнь:

– Пусть растет здоровым и послушным.

– Пусть его жизнь будет долгой и сладкой.

– Пусть будет умным и старательным.

Ари же и правда рос и умным, и старательным, и даже послушным, хотя и неясно, кому это было нужнее: ему, родителям или обществу, которое упорно навязывает это как добродетель. Уже в пять лет он знал грузинский алфавит и мог читать по слогам. Увы, в доме были лишь сказки на русском языке, и Таре приходилось их постоянно ему перечитывать, потому что Ари ходил за ней буквально по пятам, таская за собой тяжеленный том. Учить ребенка читать сразу на нескольких языках Тара не стала. Если бы ей сказали, что через двадцать лет пятилетки будут даже учить китайский, она бы ни за что не поверила. И, скорее всего, посчитала бы их родителей сумасшедшими.

Первое время после рождения сына Тара была тревожной. Ей было страшно оставлять его без присмотра. Никаким помощникам (а ее мать тут же приехала, чтобы быть на подхвате) она не доверяла. Когда однажды ребенок проспал больше суток, у нее чуть не случилась истерика. Каждые пять минут она подходила к младенцу с зеркальцем в руках, чтобы проверить, дышит ли он. Когда малышу исполнилось два года, демоны потихоньку стали отступать, а пророчество старухи рассеялось в тумане будней, так похожих друг на друга. И вот уже не к Таре ездят помогать с новорожденным, а она сама едет к родственникам в Ереван, трясясь несколько часов в старом громыхающем автомобиле советского выпуска. Таре все рады, но едва спрашивают, как у нее дела, ведь повод для сбора иной – помолвка ее младшей сестры. Сестра – студентка медицинского училища, с хитринкой в глазах и задорным смехом, любимица семьи. К празднику мать Тары закупилась продуктами, которые разложили по подоконникам, потому что в холодильнике кончилось место. Благо было уже начало ноября, жара давно спала. Будущая невеста, названная своими совершенно «обармянившимися» родителями именем Нарэ, почти не принимала участия во всех этих приготовлениях. Когда Тара спрашивала у нее, рада ли она вообще скорому замужеству, Нарэ неизменно растягивала губы в улыбке и демонстративно восторгалась наступлением нового этапа в жизни:

– Я безумно счастлива! Совсем скоро я тоже буду замужем, а потом у меня родится очаровательный малыш. Точно такой же, как мой обожаемый племянник.

Она принималась тискать Ари, щекотать его до тех пор, пока по всему дому не разливался его безудержный хохот, только бы никто не увидел в ее глазах тоску и сомнение. Правильно ли она поступает, может, еще не поздно все это остановить? Когда Нарэ натыкалась взглядом на мать, расстилающую перед родственниками очередной комплект постельного белья, купленного в качестве приданого, отчаяние охватывало ее полностью. Поздно. Слишком поздно.

Уже около года Нарэ тайком встречалась с Давидом, высоченным учителем физкультуры из школы неподалеку. Черноволосый, кудрявый, с большим красивым носом и пухлыми губами, он поразил ее, как только они познакомились. Конечно, она, как любая порядочная девушка из приличной семьи, выждала некоторое время, строя из себя недотрогу, а потом назвала ему заветные цифры – номер их домашнего телефона. Сразу же условились, что если он слышит не ее голос на том конце провода, то молча кладет трубку. Давид исполнял все указания Нарэ, и за двенадцать месяцев их встреч и телефонных бесед никто из домочадцев не догадался, что у младшенькой появился ухажер. Напротив, все ломали голову над тем, как бы поудачнее выдать ее замуж. Учеба в училище подходила к концу, дольше тянуть было нельзя. Лимит свободы был исчерпан. Активнее всех была мать семейства, которая искала идеального жениха не покладая рук. Посещала буквально все езидские свадьбы, помолвки и любые мало-мальски значимые встречи.

– Один сброд, – любила смачно обругать она всех, снова не найдя достойного кандидата. – Честное слово, даже не знаешь, за кого выдать дочь. Тяжелое дело – растить детей в это смутное время. Кто-то уезжает, кто-то уже то в России, то во Франции, кто-то ударился в христианство, прости их Ходэ, а кто-то с такой репутацией, что лучше бы тоже убрались куда подальше.

– С каких это пор невесты ищут женихов? – ерничал в ответ муж. – Вариант найдется сам. И пусть, как и положено по традициям, приходит на смотрины, а мы тут уже решим.

– Скажешь тоже. – Она фыркнула на несмышленого мужа. – Если так сидеть и ждать у моря погоды, то дождешься только выброшенных морем рыбешек. Я сама найду того, кто мне приглянется. И смотрины я уж как-нибудь да устрою.

Сказано – сделано. Через множество своих друзей и знакомых мать Тары умудрилась найти для младшенькой просто золото, а не жениха. Семья не замечена ни в одном скандале, ни пятнышка на них. Отец – видный в прошлом военный – ушел в бизнес (слово это всем нравилось уже только за одно его иностранное звучание) и уже сколотил неплохое состояние. Мать – бывшая учительница музыки – теперь была хозяйкой новомодного салона красоты. Сын же их – адвокат. Не могло быть более желанной профессии для будущего зятя. Переговоры с потенциальными новыми родственниками прошли быстро, и уже через неделю после знакомства они явились в дом к родителям Тары присмотреться к будущей невесте и отпить из поднесенного ею стакана.

Нарэ по глупости ли своей или из страха перед родителями о существовании Давида умолчала и, как овечка, приготовленная к жертвоприношению для Ходэ, отдалась судьбе. Поднося воду и сваренный ею кофе по-восточному незнакомым людям, она молилась Господу: «Хоть бы не понравиться им». Однако у Ходэ были другие планы. Видимо, он считал, что Нарэ должна сделать сознательный выбор. Так что помолвку назначили через месяц.

Прошла она весело и шумно. Новые родственники явились в дом к невесте, нагруженные подарками. Корзины с фруктами, сладости, одежда и косметика были упакованы в оберточную бумагу и перевязаны красными лентами. Гости охали и ахали, засматриваясь на расточительность нуворишей и подаренные ими украшения из золота. Браслеты, кольца, колье, серьги блистали на Нарэ, как на праздничной елке. Стоя в центре комнаты под пристальными взглядами гостей, она пыталась не думать о Давиде. Как же ей рассказать ему о случившемся? И как же убедить себя, что все прошлое теперь не важно? Теперь ей предстояла иная жизнь с другим человеком.

– Теперь ты наша! – воскликнула мать жениха, набрасывая на плечи Нарэ алую шаль.

Гости захлопали в ладоши и стали пританцовывать, соединяясь в хоровод. Взявшись за мизинцы, они ходили вокруг невесты с женихом, пока музыканты запредельно громко играли на зурне. Звуки ударов по дхолу отдавались набатом в голове у Нарэ, сливаясь с безумным хаосом ее вопросов к себе.

Почему? Зачем? Что же сказать Давиду?

Через пару дней она решила ему позвонить. Встретиться смелости не хватило. Отказ от Нарэ Давид принять не пожелал. Как же так: он езид, она езидка – разве может кто-то быть против их союза? Возмутившись поступком девушки, он мог бы просто счесть ее легкомысленной и выкинуть из головы, но это было не в его характере. Нежданно явившись к Нарэ домой, он обнаружил у нее уже официального жениха – несчастного соперника, хилого адвокатишку. Через полчаса к оскорбленному жениху присоединилась вся его родня, пока Давид в одиночку сражался за ту, что желал больше всего на свете, – за Нарэ. Ругань и крики продолжались несколько часов, привлекая внимание всех соседей. Они будут шептаться о скандале еще месяц. Вышел он знатным – это было очевидно всем. Мать Тары рвала на себе волосы и кидалась на Нарэ, вопя, что та опозорила ее на всю жизнь:

– Бессовестная! Какая бессовестная! Я ей – лучшего жениха, а она мне такое выкинула, что людям на глаза показаться стыдно!

Отец семейства не выходил на работу, постоянно пил таблетки и все причитал: «За что мне это?» Сколько раз он бы это ни повторил, ответ все не находился. Тара сутками бегала между родителями и пыталась примирить их со случившимся. В какой-то момент, когда казалось, что испробовано уже все и озвучены даже самые невероятные аргументы, ей это удалось.

– Пусть выходит замуж за своего безродного Давида. Все равно ее никто другой уже не возьмет. Кому еще нужна жена с подмоченной репутацией? – сказал глава семейства.

Жена его, внутри сгорая от бешенства и желания уничтожить все вокруг, все же была разумной женщиной и понимала, что муж со старшенькой правы. У Нарэ больше нет других вариантов. Так, скрепя сердце, они отдали ее в новый дом. Назло всем сплетникам сыграли большую пышную свадьбу, чтобы никто вдруг не удумал сказать, что они стыдятся произошедшего. Через пару лет и правда поверили, что все к лучшему, видя счастливое лицо беременной Нарэ. Та все ластилась к Таре, вновь приехавшей в гости, и неустанно ее благодарила:

– Если бы не ты, может, никогда бы и не смирились. Одними твоими уговорами они Давида приняли.

Тара, так и не нашедшая пути к сердцу собственного мужа, не желала того же для сестры.

– Лишь бы ты была счастлива, родная.

– Я счастлива, – бесконечно повторяла Нарэ, озаренная светом полуденного солнца. – Я безумно счастлива.

Последний раз встретившись с Анаит, которая приезжала на отдых в Тбилиси, Шиван решил окончательно разорвать эту связь и перебрался с женой обратно в Армению. Откуда бежим, туда и возвращаемся.

Так началась новая жизнь Шивана и Тары. С утра Тара вставала и готовила сытный завтрак для мужа, так как он уходил до самого вечера. Перекусить днем у него получалось не всегда. За едой он рассказывал жене о планах на день и советовал ей подружиться с соседями:

– Они же хорошие люди. Испеки гату и отнеси им ее в подарок в честь знакомства.

– Мне кажется, они нас недолюбливают, – возразила Тара, но муж сразу же это пресек.

– Тебе так только кажется. Просто мы пока чужие для них. Нельзя, чтобы они думали, будто мы высокомерные люди, которые не хотят с ними знаться. Это некрасиво. Обещай мне, что сходишь к ним с гостинцами.

– Хорошо, – кротко отвечала ему жена, понимая, что вряд ли из этого что-то выйдет.

В отличие от соседей, они питались довольно разнообразно и покупали мясо. Это не могло не быть болезненным для тех, кто в основном ел макароны, картофель и хлеб. Вначале, когда Тара ходила в магазин, ей было стыдно просить лавочника взвесить ей несколько килограммов мяса или дать палку колбасы. Каждый раз смущенная женщина ждала момента, когда можно будет остаться с продавцом наедине и спокойно купить продукты. Она помнила, как в первый день местные женщины провожали ее злыми взглядами, увидев, что приезжая купила аж целых две палки докторской. Не иначе как ее муж промышляет какими-то темными делами. Откуда же еще у них деньги на такие деликатесы. Но все было гораздо проще. Бывший однокурсник Шивана устроил его работать на электростанцию, где Шиван за небольшую плату мог на час или два включить электричество в нужное время, в обход графика.

– Вот и славно, – сказал Шиван.

Готовка обещала быть долгой. Тара смешала в большой миске все ингредиенты для теста и периодически поглядывала на сына, который так и норовил засунуть в это месиво пальцы. Гату Тара готовила по старинному семейному рецепту. Еще ее бабушка делала начинку для выпечки не просто из масла и муки, перетертых с сахаром, а добавляла туда толченые грецкие орехи и немного фундука. Смазав сформированную гату смесью яичного желтка с молоком, она всегда рисовала на ней узоры. Так сделала и Тара в надежде, что это поможет ей угодить соседям. Когда сладость была готова, она обернула каждый пирог в отдельную салфетку и сложила все в корзину. Благо подниматься и спускаться с этажа на этаж было легче, чем ходить с такой тяжестью в другие дома.

Первым делом Тара решила пойти к семье, которая жила прямо за стенкой. Они единственные были с ней довольно приветливы. Постучав в дверь, она затаила дыхание.

– Вай, Тара? – отозвалась хозяйка дома. – Что-то случилось?

– Нет, ничего, я просто приготовила небольшое угощение, а то мы так и не справили новоселье, – затараторила Тара и протянула завернутую в салфетку гату. – Решила угостить всех соседей, а заодно познакомиться с теми, кого еще не видела.

– Как ты это хорошо придумала, Тара-джан. – Соседка взяла из ее рук подношение. – Так проходи ко мне, давай выпьем чашку кофе с твоей гатой.

– Нет, что ты. Я не хочу тебя отвлекать, тем более мне еще гату всем разносить, – отказалась от предложения Тара. – Надеюсь, тебе понравится.

В тот день Тара обошла около двадцати соседей. Каждый из них был с ней добр и ласков.

– Это нам, Тара-джан? Какая красота!

– Вай, Тара, это во сколько же ты встала, чтобы успеть столько всего испечь. Какая ты умница, настоящая армянская хозяйка!

– Тара, что ты, не стоило! Но какая же красивая у тебя выпечка.

Вдохновленная такими отзывами, Тара решила, что эти люди не так уж и плохи, надо было только найти к ним подход. Как хорошо, что она послушалась мужа. Шиван всегда прав, он чувствует, как нужно поступить. Тем же вечером Тара делилась радостью с мужем:

– Представляешь, они все были так рады! Даже на кофе меня приглашали.

Ни он, ни она не знали, что на самом деле из-за этой гаты среди соседей разгорелись жаркие споры. Одни, хоть и приняли выпечку из вежливости, считали такое поведение Тары наглостью. Смотрите-ка, ходит здесь и раздает милостыню. Может, у них дома и нет ни масла, ни муки, зато они гордые люди и никому не дадут себя в обиду. Другие видели в ее поступке жест добрососедства и готовы были его поддержать. Уже на следующий день к Таре заглянули несколько соседок со своими дарами: кто-то принес домашний хлеб, кто-то – банку варенья, кто-то – мед. Тара принимала это все с благодарностью и открытым сердцем, ей действительно хотелось влиться в местное общество. Хоть и не сразу, но через какое-то время ее приняли уже все соседи.

Еще через пару месяцев все и думать забыли о том, что они Тару терпеть не могли. Жизнь потекла своим чередом, а у соседей появился новый повод для пересудов. Семья Мирзоян из соседнего подъезда готовилась к отъезду в Америку. Как же все хотели оказаться на их месте, но, увы, родственники в далекой Калифорнии были не у всех. Мать семейства Мирзоян собиралась в эмиграцию, будто отбывала на тот свет, и считала необходимым обязательно подготовиться к этому дню молитвами и походами в церковь (вдруг рейс отменят, если она не будет достаточно богобоязненна). Проведя ревизию всех имеющихся в доме вещей, она поняла, что, к сожалению, свои любимые ковры и хрустальный сервиз – часть ее приданого – она с собой забрать не сможет. Значит, нужно все либо раздать, либо продать. У людей денег особо не было, да и как-то хотелось остаться в их памяти благодетельницей, вдруг им больше не суждено свидеться. Соседки быстро смекнули, в чем дело, и стали ходить к тетушке Мирзоян в гости, мол, давно не виделись. Каждая знала, что уйдет домой с каким-нибудь подарком.

– Это тебе, Софа-джан, пусть эти ковры сделают теплее твой дом. Мне в Америке… – В каждом разговоре нужно было упомянуть, что они уезжают не куда-нибудь, а в Америку. – …это все уже не понадобится.

– Спасибо, джана, спасибо! Пусть на новом месте ты обретешь дом.

– А это тебе, Нателла-джан, мои хрустальные вазы. Отец привез мне их из Чехословакии на свадьбу. Как жаль, что места в багаже так мало! – Женщина всегда расстраивалась при мысли о расставании со своими вещами, душа у нее была совершенно мещанской, хотя в жилах ее текла кровь предков из княжеского рода.

Нателла не очень-то и любила Мирзоянов. Главу семейства она считала непроходимым глупцом и самым скупым человеком во всей Армении. Он скорее бы удавился, чем разрешил жене вот так запросто раздавать вещи, но понимал, что покупать никто не будет: нет денег. Его жена казалась ей довольно приветливой, хоть и любительницей горячих сплетен. Дети, что совершенно неудивительно, пошли в родителей. Такие же невыдающиеся и инертные. Но, несмотря на свою неприязнь, Нателле тоже хотелось урвать пару вещей богатеньких Мирзоянов. Она шла в гости с коробкой конфет, надеясь заполучить висевшую в гостиной хрустальную люстру, на которую засматривалась не первый год. Каждый раз ее внимание привлекали мерцающие блики на чешском стекле. И вот наконец эта прелесть была почти у нее в руках, если бы не эта Тара. И кто, спрашивается, вообще ее позвал на эти посиделки? Всем ведь было ясно, что ее семья абсолютно ни в чем не нуждается.

– Тара, дорогая, для тебя у меня особенный подарок. Я хочу, чтобы он остался у тебя на добрую память обо мне и освещал твой дом.

Тара увидела, что женщина показывает ей огромную люстру из хрусталя вроде той, что висела в доме ее бабушки. По правилам вежливости Тара должна была что-то произнести в ответ. Быстро придя в себя, она промямлила: «Большое спасибо», совершенно не понимая, что будет делать с этой горой стекла. И зачем она только сюда пришла? Она чувствовала себя скованно и очень неуютно. Вокруг была атмосфера алчности, все хотели что-то урвать, позабыв об изначальной цели – попрощаться с Мирзоянами и пожелать им доброго пути.

– Ну что, дорогие, выпьем кофе? Угощайтесь. Только Господь знает, когда мы с вами в следующий раз свидимся.

Гостьи расселись в ожидании прощальных слов от хозяйки дома с чашечками кофе в руках.

– Давайте не будем вести себя как на поминках. Все ведь хорошо.

– Так это у тебя хорошо, а мы-то остаемся, – полушутя-полусерьезно заявила одна гостья. – Вот если бы я уезжала в Америку, то уж точно танцевала бы от счастья не меньше недели.

– А я не меньше месяца, – подхватила другая. – Ты и правда такая счастливая. Будешь жить как нормальный человек, а не терпеть все это. Завидую, вот честно. Не хотела говорить, но не могу сдержаться. Все время думаю, почему я не убедила мужа поехать к его родственникам во Францию, когда была такая возможность.

– Действительно, а почему вы тогда не уехали? Ты же все раздумывала, – спросила Мирзоян.

– Дурой потому что была, постоянно чего-то боялась. Как представляла, что мне, дипломированному врачу, придется там мыть полы или следить за чужими детьми, так бросало в дрожь. Сейчас же понимаю, какая это все ерунда. Подумаешь, не буду больше врачом. Зато мне хоть платить будут, а сейчас я уже полгода без зарплаты.

– Да сейчас все так живут, – начала третья. – У меня вот муж тоже полгода без зарплаты, но продолжает ходить на работу. Я все с ним ругаюсь и спрашиваю, зачем он тратит свое время. Ашот отвечает, что если сейчас уйдет, то они уже точно не заплатят, а так хоть какая-то надежда есть. Хотя, как по мне, надежда умерла еще в первый месяц. Не знаю, как мы жили бы, если бы свекровь не помогала овощами со своего огорода и домашним сыром.

Тара знала, что людям приходится сейчас довольно тяжело, но даже представить не могла, что кто-то из них сидит без денег по полгода. Ей так и хотелось спросить, как же они выживают, но она понимала, что вопрос будет бестактным. Да они и воспримут его как насмешку. Пытаясь не выглядеть слишком шокированной, она ерзала на месте и не знала, куда себя деть. Поймав пронзительный взгляд женщины, сидевшей напротив, она аккуратно сложила руки на коленях и стала смотреть на свои коротко стриженные ногти. Встречаться с кем-либо еще взглядами ей не хотелось, от этого ее коробило.

– Ох, ладно уж. Остается верить, что скоро это все закончится. Не может же так продолжаться вечно, – успокоила вторая соседка.

– Твои бы слова да богу в уши. Но ты права, не будем больше об этом, сменим тему. – Третья соседка обвела всех хитрым взглядом и сделала глоток кофе. – А вы знаете, что дочку Карапетян приходили сватать?

– Как? Когда? – встрепенулась Мирзоян. – Почему мы ничего не знаем о том, что Лиана Карапетян выходит замуж?

– Да еще не выходит, подожди. – Женщина сделала глоток кофе, чтобы смочить горло перед длинной историей. – Так все забавно вышло. Вы же знаете, что ее мать, Каринэ, работает в детском саду? Так вот, две недели назад туда приходил какой-то парень, хотел поговорить с ней, но ее не было на месте. Так он ее коллеге все рассказал о своих намерениях. Коллега та, естественно, потом все передала Каринэ, чем ее несказанно обрадовала. Стали они ждать этого парня снова, а он все не приходит.

– Да что же ты так долго всегда рассказываешь? – возмутилась Мирзоян, когда женщина остановилась, чтобы сделать еще глоток кофе. – Давай шустрее.

– Не торопи меня, все узнаешь. – Еще один глоток кофе. – Так вот, спустя неделю этот парень явился. Но его же никто в лицо, кроме коллеги Каринэ, не видел, вот и не поняли, кто это. Да и он сам знал только вот эту вот коллегу, Тамар. Конечно, он и попросил ее позвать. Каринэ ему говорит, что Тамар нет, но может ей передать все, что нужно. Парень сказал, что ничего не нужно, он зайдет потом еще раз, так и ушел.

– И? Он пришел? – спросила одна из соседок.

– Нет еще, не пришел. Но Тамар, когда ей рассказали, что к ней кто-то приходил, все сразу поняла. Этот парень и был тот, кто искал мать Лианы. Когда он ее встретил в саду, то и не понял, что это она, а попросил позвать Тамар. Ведь та обещала его познакомить с Каринэ.

– Ну и путаница! – Мирзоян смеялась. – И рассказчик из тебя бестолковый. А с чего ты в итоге взяла, что Лиана Карапетян выходит замуж?

– Я что, самого главного не сказала? – растерялась рассказчица. – Парень почему приходил вообще туда? Он знал, что мать Лианы работает в детском саду. Хотел с ней поговорить и попросить руки дочери, отца же у Лианы нет.

– Так, получается, он этого еще не сделал? – вставила Тара.

– Нет, но хочет же. Так что знайте, наша Лиана скоро выходит замуж. Осталось дождаться, пока жених снова явится.

– Да такими темпами ему легче новую невесту найти, чем пытаться встретиться с родней Лианы, – пошутила Мирзоян. – Но как же хорошо, что для девочки наконец кто-то нашелся. Бедняжке уже двадцать восемь лет, я уж думала, повторит судьбу своей тетки и останется старой девой.

– Так у нее же вроде был уже какой-то жених, – послышался голос из угла.

– Да какой жених? Так, ухажер. Но мать сразу против была, потому что он русский. Никак ее нельзя было разубедить, все твердила, что они все непостоянные.

– А то ты бы сразу дочь за русского отдала, – съязвила Мирзоян. – Ничего, девочка выйдет за нормального армянина и родит нормальных армянских детей. Уверена, этот жених из детского сада скоро себя проявит.

Слушая все эти споры, Тара, выросшая среди русских соседей, не понимала этого пренебрежения к ним. Может, они и правда чаще разводятся, но это не значит, что они какие-то ветреные и ненадежные. Это люди, которые больше следуют зову собственного сердца, чем тому, что им говорит общество. Тара жалела бедняжку Лиану, понимая, что если она не выйдет сейчас замуж, то неизвестно, будет ли у нее еще шанс. Мысленно пожелав ей удачи, Тара пообещала себе, что никогда не будет против выбора своего Ари. Если он вздумает жениться на русской, грузинке, англичанке – да на ком угодно, то она обязательно его поддержит. Счастье ее дорогого мальчика было выше всяких сплетен и устаревших правил.

– Вот и отдала бы! И жила бы моя дочь в Москве, а не впроголодь со своим совершенно бесполезным мужем-армянином.

Так женщины все продолжали спорить о межнациональных браках, позабыв и о коврах, и о люстрах, и даже о пирожных, заботливо приготовленных тетушкой Мирзоян. В воздухе витал запах кофе и абрикосов, за окном шелестела листва, бедность и война казались чем-то далеким и совершенно не связанным с этими женщинами, такими громкими и полными жизни.

Спустя неделю после посиделок у Мирзоянов молодой человек, желавший жениться на Лиане Карапетян, вновь явился в детский сад, где работала ее мать. Он вновь стал просить Тамар. Благо та была на месте и сумела познакомить его с Каринэ. Парень, то краснея, то бледнея, начал рассказывать о том, где и когда впервые увидел Лиану. Оказалось, что они с ней уже несколько месяцев встречаются днем, пока у девушки перерыв на работе. Сейчас же они решились на свадьбу, но Лиана стеснялась рассказать матери о том, что так долго скрывала своего любимого. И этот худой парень решил проявить храбрость и познакомиться с родными Лианы. Ее мать хоть и немного обиделась на дочь за скрытность, но была счастлива, что та не засидится в девках. Тянуть было ни к чему, и свадьбу решили сыграть в октябре. Тем более что к концу года вся семья жениха собиралась перебираться к родственникам в Германию. Каринэ Карапетян надеялась через несколько лет переехать к ним, как только те освоятся на месте. К тому времени ее младшей дочери уже исполнится двадцать, и можно будет в Германии найти жениха и для нее.

На свадьбу Лианы пригласили и Тару, успевшую к тому моменту стать для всех практически родной. Однако посетить ее Таре не удалось. Их с Шиваном и Ари ждал очередной переезд – на этот раз в Москву. Он для Тары оказался еще сложнее предыдущего.

Москва представлялась Таре ледяным кубом. Кутаясь в свитера, огромный пуховый шарф и старенькое пальто, она все равно чувствовала, как колючий морозный ветер проходит через нее, словно покрывая изнутри снегом каждую клеточку тела. И как люди только додумались до заселения северных земель? Северными для Тары были все страны, где градусник зимой стабильно показывал минус десять градусов и ниже. Бурча себе под нос проклятия, она вела за руку сына в школу. Тот, замотанный еще сильнее матери, почти ничего не видел сквозь щелочку между шарфом и шапкой, связанной для него бабушкой. Они пробирались по сугробам к зданию с облупившейся белой краской. Единственная школа в районе, директор которой согласился принять Ари, несмотря на то что Шиван с Тарой не успели подготовить все документы. Мучаясь от походов то к одному чиновнику, то к другому, а затем ко всем врачам (без этого в школу тоже было нельзя), Тара не заметила, как пережила промозглую осень. Дождливые дни сменяли друг друга, но мысли заполняли записи к очередным чиновникам. И вот пришла небольшая передышка, а с ней и зима, которую Таре еще не приходилось переживать в России.

Школьницей, а после студенткой она несколько раз ездила с матерью в Москву. Тогда еще в столицу другой огромной родины Тары – Советского Союза. Ее мать, разбив в пух и прах все стереотипы о восточной женщине, решила не быть смиренной женой и тихой гаванью для мужа и занялась спекуляцией. Раз в пару месяцев она садилась на поезд, который несколько суток вез ее до Москвы. Закупала там все, что только было можно из дефицитных товаров, и привозила в Ереван, чтобы перепродать с огромной наценкой. Когда дела начали идти в гору и пошли заказы от постоянных клиентов на конкретные вещи, она стала брать старшую дочь с собой в качестве помощницы.

Так Тара, морщась от жуткого запаха в вагоне, полном людей, которые несколько дней толком не могли помыться, впервые доехала до Москвы. Она дивилась ее размерам и широким проспектам, тому, что вокруг нет ничего, что было бы сделано из туфа. Привыкшая видеть в Армении повсюду строения из туфа, она была уверена в том, что и в Москве будет что-то похожее. Не менее поразительными ей казались и местные девушки. Глядя на их наряды из самых разных тканей, она думала, что здесь у каждого есть знакомый, который знает, где достать практически все что угодно. В Армении такое возможно, если у тебя есть родственники за рубежом, или ты дружишь с кем-то из иностранных студентов, или если ты как-то связан с партийной элитой. На крайний случай были магазины «Березка», но покупки там мог себе позволить далеко не каждый. Для большинства товары из этих магазинов существовали практически как далекие звезды эпохи: ты видишь их по телевизору, знаешь, что они где-то есть, но даже не надеешься к ним хотя бы раз прикоснуться.

После первой поездки в Москву Тара вернулась домой полная впечатлений и несколько месяцев без устали делилась ими с подругами, надеясь когда-нибудь снова побывать в далеком городе. Потом она еще пару раз съездила в Москву, пока ее окончательно не захватили учеба, замужество, рождение ребенка и самая обычная жизнь. Когда же муж решил, что переезд из Грузии обратно в Армению был плохой идеей и им следует поехать в Москву, Тара была счастлива. Живя своими воспоминаниями о советской Москве, которую она видела только на летних каникулах, она была разочарована, когда увидела Москву девяностых. Грязный серый город, полный мусора, вечных разборок с перестрелками и новостей о том, что сегодня кого-то убили в его собственном подъезде, а вчера взорвалась машина какого-то важного человека. И практически всегда важный человек был бандитом. Что было еще хуже – бандитами стали и люди из милиции, которых Тару когда-то научили уважать. Теперь же противный участковый звонил в дверь их с Шиваном скромной съемной квартирки и постоянно требовал денег без повода. Наличие разрешения на проживание не отбивало у него охоту получить мзду. Жаловаться же на него кому-то даже не приходило в голову, настолько это было нормальным явлением для всех вокруг.

Ари шел рядом с матерью, быстро перебирая короткими ногами. Резинка, которой мама соединила его варежки, чтобы они не потерялись, терлась о спину. Он постоянно хотел почесаться, но делать это в одежде было неудобно. Дождаться бы уже школы, когда можно будет все с себя скинуть и с удовольствием поскрести спину.

– Почему ты так странно дергаешься? – спросила Ари мать. – Снова спина чешется?

Ари кивнул огромной, обмотанной шарфом головой.

– Давай помогу. – Тара стянула перчатку и, запустив руку под дутую куртку сына, стала скрести ногтями по его рубашке.

– Выше, – командовал Ари. – Теперь левее.

– Теперь хорошо?

Ари снова кивнул, стараясь, чтобы при этом шапка не закрыла ему обзор полностью.

– Замечательно. – Тара обняла сына и задержала в объятиях на несколько секунд. Потом кивнула в сторону забора, которым было огорожено здание школы. – Теперь беги и веди себя хорошо.

Ари даже не шелохнулся.

– Знаю, что не хочешь, но что поделать. Такова детская участь – ходить в школу.

– Там все ужасно злые и совсем со мной не дружат.

– Они тебя пока просто плохо знают. Через пару месяцев у тебя уже будет куча друзей.

Ари, помнивший, что мать осенью говорила то же самое, уже сомневался в ее правоте.

– Ари, правда! – продолжала настаивать Тара. – Я тебе обещаю, совсем скоро тебе там понравится. Беги, в школу нельзя опаздывать.

Медленным шагом, явно выражая свое недовольство, Ари побрел в сторону самого нелюбимого на тот момент места на земле. Тара же смотрела сыну вслед и старалась подбодрить себя тем, что однажды ему и правда будет там нравиться. Скоро у него появятся друзья, по-настоящему, а не только в ее обещаниях. Свои переживания Тара могла задвинуть в самый дальний угол и смириться с тем, что живет на чужбине, совершенно не в тех условиях, к которым привыкла, и не той жизнью, о которой мечтала. Но на тревоги сына она не могла с легкостью закрыть глаза. И угораздило же их переезду случиться именно в то время, когда тут постоянно взрывают дома, а любой человек, не выглядящий как типичный славянин, кажется москвичам подозрительным. Косые взгляды и чувство, что ты здесь нежеланный гость, угнетали Тару. Она твердила себе, что должна держаться ради сына. Его будущее здесь, надо лишь перетерпеть трудности.

Поняв, что стоит слишком долго и скоро будет вся в снегу, Тара решительно пошла к автобусной остановке. Сегодня ей предстояло отправиться на местный рынок. Совсем скоро мир будет праздновать начало нового года. Люди, нарезая салаты и украшая елки, станут хотя бы на пару недель чуть добрее друг к другу. Таре же необходимо было на сэкономленные гроши суметь купить Ари подарок. За ним она и собиралась охотиться на рынке. Зайдя на прошлой неделе в огромный детский магазин в центре города, до которого она добиралась по запутанной карте метро, Тара смогла лишь ужаснуться ценам. Восхищаясь красотой импортных игрушек и оформлением витрин, она в то же время искусала губы почти до крови, пытаясь не расплакаться. Скромный пластмассовый робот, которого она присмотрела для сына, стоил столько же, сколько денег Шиван ей давал на ведение хозяйства каждый месяц. «Да, – говорила она себе мысленно, – наша жизнь в Москве далека от той, что была и в Грузии, и в Армении». Теперь Тара сама жадно провожала глазами в гастрономе тех, кто мог позволить себе купить целую палку колбасы, а то и не одну. Не к какому-то празднику, а просто на обед или для утренних бутербродов к чаю для детей. И даже необходимость греть квартиру в Ереване буржуйкой уже не казалась ей такой печальной.

Автобус с налипшим понизу серым снегом неспешно ехал по своему маршруту. Тара заняла место у окна и прижалась к стеклу теплым лбом. Напротив нее сидела пожилая женщина, которая демонстративно повернула голову при ее появлении, не забыв при этом довольно громко, чтобы всем было слышно, буркнуть:

– Понаехали! – Она стукнула тростью по полу, запечатывая свои слова, как приговор. – Не сидится им дома.

Тару бросило в жар. Аккуратно сдвинув колени, чтобы не задеть женщину, она продолжила сидеть молча. Старших нужно уважать, так ее учили с детства. Даже если старшие – обозленные противные люди. Пассажиры продолжали входить и выходить на каждой остановке. Никто не улыбался. Видя хмурые лица местных людей, Тара думала, что заговори она с кем-то из них – они наверняка пошлют ее куда подальше. Тара отчаянно хотела знать, почему здесь все такие, но где искать ответ – не имела никакого представления. Так и приходилось жить, принимая все как есть. Доехав до нужной улицы, Тара встала, чтобы выйти на ближайшей остановке. Пожилая женщина, удостоверившись, что поймала взгляд Тары, решила дать ей еще одно напутствие:

– Правильно, иди отсюда!

Шагнув в холод после небольшой теплой передышки, Тара натянула на лоб задравшуюся шапку и направилась в сторону развала с кучами ящиков и палаток, который гордо именовался базаром. Сначала следовало пройти через вход в виде арки, у которой вечно толпились непонятные дельцы. Раньше их бы звали спекулянтами, как и ее мать, и в любой момент могли посадить в тюрьму. Теперь же они все были предпринимателями или бизнесменами. Они всегда были одеты во все новое, а не изношенное или купленное со вторых, иногда и третьих рук. Тара старалась протиснуться мимо них как можно быстрее, не привлекая к себе лишнего внимания. Ей казалось, что, если задержаться дольше положенного, то обязательно кто-то к тебе прицепится и большой беды не миновать. Висела эта тревога в воздухе или уже была частью ее собственного характера, Тара не понимала. Она вообще многое перестала понимать в этой новой реальности. Возможно, холод вокруг сковал не только ее тело, но также разум и чувства.

После арки, на которой красовалось выложенное красными буквами название рынка, шли первые торговые ряды с прилавками, ломившимися от разных фруктов и овощей. «Еще лет десять назад такое было сложно себе представить», – думала Тара. Откуда тогда было взяться всем этим экзотическим фруктам? Даже бананы не были в годы ее студенчества частыми гостями на прилавках.

Продавцы вокруг старались задержать Тару, как и любого, кто оказывался в поле их зрения.

– Попробуй мои мандарины! Лучше точно не найдешь. Самое то к твоему новогоднему столу.

– Не слушай ты этого жулика! У него что ни фрукт, то гнилой. Посмотри лучше, что есть у меня.

На этот шум Тара старалась не отвлекаться и шла прямо. Чуть дальше, после рядов с мясом и рыбой, которые нужно суметь пройти практически не дыша, находится лавка с детскими игрушками. Тара точно видела ее в прошлый раз. Лишь бы там было что-то ей по карману. Нельзя оставить сына без подарка, даже если для этого придется ужать расходы.

Спустя почти двадцать минут скитаний в толпе людей, так и норовящих тебя толкнуть и незаметно что-то у тебя утянуть, – Тара знала, что сумку надо прижимать к себе крепко и держать у живота, – она добралась до заветной цели. Крепко сбитая женщина с пышными розовыми щеками стояла словно статуя, на руках у нее были перчатки без пальцев: так удобнее считать купюры. Подойдя к ее прилавку ближе, Тара стала разглядывать все, что на нем лежит. Огромное количество новомодных американских кукол с выбеленными волосами и в коротеньких платьях. Таких, снова подумала Тара, она в своем детстве никогда не видела. Да и нужна ли детям кукла с такой грудью? Скептически приподняв левую бровь, она перевела взгляд в сторону. Рядом с грудой мягких игрушек, прикрытых от снега полиэтиленовой пленкой, стояло несколько картонных коробок с заветными роботами. На каждом из них черным маркером была написана цена. Тара охнула. Здесь роботы, конечно, стоили дешевле, чем в магазине, но цена все равно кусалась.

– Что-то конкретное ищете, милочка? – обратилась к ней продавщица. Активно перекатывая во рту жвачку, она окинула оценивающим взглядом густо накрашенных глаз потенциальную покупательницу. Видимо, поняв, что денег у той немного, решила проявить участие. – Готова торговаться, но больше пятидесяти рублей ни на что не скидываю.

Тара кивнула ей в ответ. Робот был дорогим. Надо подумать, от чего она могла бы отказаться в следующем месяце. Возможно, удастся растянуть оставшиеся крупы на чуть более длинный срок, чем она рассчитывала. Да и на празднование Нового года нет смысла готовить десятки блюд, как когда-то. В конце концов, кто здесь придет к ним в гости? Максимум пара друзей Шивана. Даже их жены здесь не живут. Они ведут спокойный привычный быт в Армении, а мужья навещают их раз в год.

– Мне вон ту самую левую коробку. – Тара указала пальцем на самого дешевого робота, надеясь, что сыну он все же приглянется.

Отсчитывая купюры Тары, продавщица слюнявила пальцы, раскрыв широкий алый рот.

– Возьмите сдачу и приходите еще.

Прихватив коробку, положенную в небольшой пакет, Тара направилась обратно через весь рынок к автобусной остановке. Чувствуя, что совсем коченеет, она сжимала руки в замок и растирала пальцы. Тонкие перчатки не спасали от холода. Ничего, главное, что она нашла подарок сыну – робота. Он постоянно о них говорил в последнее время. Тара хотела хоть чем-то его порадовать и отвлечь от недовольства школой. Остальное ей казалось неважным и таким мимолетным. Разве она будет вспоминать этот холод, да и вообще весь этот день через несколько лет? Он сотрется из ее памяти, как тысячи других. Надо лишь добраться до дома. Там она выпьет чашку крепко заваренного черного чая, отогреется, вытянув ступни к батарее, и потом возьмется за приготовление ужина. Оставалось еще немного картофеля – целое богатство! Надо будет нажарить его на топленом масле, Ари любит ее картошку.

Тара села в автобус. В сторону ее дома он шел пустым. Она выдохнула с облегчением, опускаясь на протертое кресло. Значит, хотя бы эти двадцать минут не будет ощущения, будто каждый, кто входит в автобус, ей не рад и считает именно ее виновницей всех своих бед. Откинувшись на спинку сиденья, Тара позволила телу слегка обмякнуть. Водитель вез ее по дорогам, которые она уже знала как свои пять пальцев, но не чувствовала родными. Снег за окном начал валить еще сильнее. Под вечер будет вьюга. Хорошо, что первоклассники занимаются не очень долго. Она успеет забрать сына до того, как все вокруг будет скрыто пургой. Погруженная в свои мысли, Тара проехала нужную остановку. В последнее время невнимательность стала ее частой спутницей. Стараясь не впасть в бессильную злость, Тара вышла на чужой улице, сделала глубокий вдох, как учила сына, и задержала дыхание.

Раз. Два. Три. Четыре… Двадцать четыре. Двадцать пять. Двадцать шесть.

Шумный выдох.

Все хорошо.

Выровняв дыхание и убедившись, что сердце стучит чуть тише и ей не хочется стиснуть кулаки настолько сильно, чтобы почувствовать ногти сквозь тонкие перчатки, Тара пошла домой пешком. Ветер со снегом хлестал ее в лицо, засыпал за ворот пригоршни холодного порошка.

Когда через несколько лет такой же холодной зимой Тара шла на тот же самый рынок, она и правда не особо помнила день покупки робота. За это время Москва не стала ей домом, но ее масштабы и серость перестали быть пугающими, а люди не казались такими уж злыми. Скорее бесконечно одинокими в этой суете и молчаливой угрюмой толпе. Теперь они вызывали у Тары не желание спрятаться и стать невидимой, а любопытство. Она пыталась понять их привычки и ви́дение мира. Даже грубые старушки больше не казались ей ужасными. Они превратились в часть местного пейзажа. Как вечно летающие вокруг голуби или как ползающие тараканы, которых сколько ни трави, меньше не становится, ведь они всегда могут забежать к тебе в гости от соседей.

На этот раз она отправилась на рынок за мандаринами и гранатами. Тара не представляла себе новогоднего стола без них. Особенно ей не терпелось купить гранаты. Дела Шивана стали выправляться, и такая покупка уже не казалась ей чрезмерной роскошью. Вкус граната уже был практически у нее на языке. Сладкие зерна и кислое послевкусие.

В проходах, как обычно, толпились люди. Успеть сделать покупки перед наступлением Нового года нужно было не только Таре. Продавцы, по обыкновению, нахваливали свой товар. Один из них, заприметив, что Тара чуть задержалась, тут же взял ее в оборот:

– Посмотри, как мои яблоки блестят! Разве у кого-то еще такое увидишь?

– Яблоки мне не нужны.

– Мандарины точно нужны. – Мужчина протянул Таре пару штук. Они были крупными и с толстой пупырчатой кожурой. – Они всем на Новый год нужны. Очень сладкие, легко чистятся.

– Сколько за килограмм?

– Если возьмешь сразу три, сделаю скидку для такой красавицы, как ты.

Щупая мандарины и гранаты, Тара старалась выбирать самые лучшие. Никаких плодов с мягкими боками. Стараясь не обращать внимания на гам толпы, Тара сосредоточенно набирала в пакет один фрукт за другим. Покончив и с мандаринами, и с гранатами, она удалялась от лавки с тяжестями в руках под напутствующие крики:

– С наступающим! Счастья в новом году!

В воздухе смешались запахи снега, мандаринов и дыма от бенгальских огней, которые зажигали на соседних рыночных рядах, чтобы привлечь клиентов. Люди сновали повсюду, шурша пакетами и бумажками с длинными списками, из которых одним штрихом карандаша вычеркивались уже закупленные продукты.

– Так, яйца есть. Икра красная есть. Говядина есть, – слышалось справа.

– Мы забыли горошек! Какой же оливье без горошка! – встрепенулась дама слева в черной каракулевой шубе и шапке набекрень. Схватив мужа за руку, она резко потянула его в сторону, зацепив рукой Тару.

Даже не подумав извиниться, пара скрылась в дальних рядах, а Тара спокойно продолжила свой путь. Сегодня ничто не могло испортить ей настроение. Надо было поскорее добраться до дома и взяться за заготовки. Тара планировала напечь целую гору блинов и, начинив их мясным фаршем, скрутить в конвертики. Уже в праздничные дни она будет потихонечку их доставать и подавать к столу, слегка обжарив на раскаленном масле. Так всегда делала ее мать, так делала теперь и Тара. Была бы у нее дочь, она бы и ее научила, но Ходэ, видимо, решил, что ей хватит одного Ари.

Тара чувствовала, что наступающий год станет для нее очень счастливым. Она перестала ощущать себя чужой в новом городе, а сын обзавелся новыми друзьями. Казалось, что хоть и не сразу, но все как будто бы наладилось. Если сердце ее не обманывает, то с каждым годом будет становиться только лучше. Переезд сюда и правда был хорошим решением. Как же прав был Шиван. Упоенная радостным ожиданием волшебства, которое внушает предновогодняя суета, Тара решила изменить своей привычке и пройти одну остановку до дома пешком, выйдя из автобуса чуть пораньше. Уж очень ей хотелось зайти в небольшой магазин по дороге и прикупить там мишуры для их елки. Украшенная исключительно старыми советскими игрушками, та казалась ей недостаточно праздничной.

Привычно повернув за угол, Тара ступила на проезжую часть. Здесь всегда было безопасно. По дороге часто бегали дети, и никто никогда не думал на них за это ругаться. Аварии в этих местах не случались. Наверное, и потом их много лет не было. Но именно в тот день соседу Тары из квартиры сверху пришла ужасная новость. Его любимая жена, с которой он прожил в браке десять лет и нажил двух детей-погодков, Таня, его Таня, которую он любил со школьной скамьи, решила, что с нее хватит. По ей одной ведомой причине она решила, что отныне любовь мертва. Собрав наскоро детей и вещи на первое время, она уехала к матери. В записке она наказывала почти бывшему мужу открыть ей дверь, когда после праздников она придет за всем остальным. Мужчина, которому даже не дали права хоть что-то сказать, не придумал ничего лучше, чем выпить всю бутылку водки, что ждала своего часа на дверной полке в холодильнике, и, сев за руль машины, направиться к другу. Душа требовала излить всю боль и возмущение.

Но, видимо, есть в мире высшие силы, раз именно в этот день соседу и Таре было суждено узнать о существовании друг друга. Их взгляды встретились буквально на секунду, когда Тара, заслышав скрежет колес, повернула голову и с ужасом поняла, что на нее несется огромная черная машина. Не меньший ужас отразился в глазах соседа, который тут же понял, что если уход жены еще не был концом его жизни, то тюрьма им станет точно.

Услышав шум, все жильцы дома выскочили на улицу. Новый год должен был наступить меньше чем через двое суток.

Тело Тары было распластано на асфальте, а вокруг валялись фрукты, выпавшие из пакета. Рядом с ее головой растекалось огромное алое пятно. Кровь и сок разбитых гранатов соединились в один ручей.

Добравшись до Карса[19], Ари испытал смешанные чувства. Они все ближе к цели – совсем скоро можно будет развеять прах отца, но облегчение не наступает. Что-то они делают не так. Мысль зудела в голове, постоянно напоминая о себе.

– Может, надо взять Шивана с собой на смотровую площадку, чтобы он тоже увидел эти места? – спросил дядя Мсто, заметив метания племянника.

– Что он может увидеть? Он же пепел. – Ари был настроен скептически.

– Мое дело – предложить.

Дядя Мсто развел руками и ушел умываться, напевая себе под нос старую армянскую песню. Он отчаянно фальшивил, но был уверен в том, что его голос вполне себе ничего. Из него даже вышел бы толк, удели он своему хобби должное внимание.

Ари пытался не замечать доносившиеся из ванны завывания и думал о том, что делать дальше. Хорошо, они посмотрят город. Поедут в Ирак. Что после? Их ждет Лалеш – священное место для всех езидов, которое они должны посетить хотя бы однажды. Где-нибудь рядом он постарается развеять прах отца. Но что дальше? Отец хотел, чтобы он просто доехал до Ирака? Это не могло быть так легко.

Ари обхватил голову руками и попытался сосредоточиться. Если собраться с мыслями, то обязательно придет новая идея. Слушай.

Слушай.

Слушай.

Ари видел себя маленьким. Они с мамой приехали в гости к ее родителям. Он бежит к бабушке, которая сидит на шатком деревянном стуле на балконе. За ее спиной открывается вид на Арарат. Сегодня он не покрыт туманом, пики хорошо видны. Ари знает, что правильно говорить не «Арарат», а «Масис» и «Сис», что значит «большой» и «маленький». Так ему сказал дедушка. Дедушка знает много всего, он умный. Ари задает ему множество вопросов, и на все дедушка знает ответы. Почему Земля круглая, а небо синее. И даже откуда взялись люди. Говорит, что от обезьян. Бабушка с ним не соглашается, но не спорит. Сейчас бабушка сидит на стуле как на троне и царственно курит самокрутку.

– Бабушка, ты что, куришь? – вопит удивленный Ари. В свои шесть лет он знает, что курить нельзя. Это очень и очень плохо, мама постоянно об этом говорит.

Бабушка быстрым движением бросает самокрутку вниз на асфальт и, повернувшись к внуку, отрицает очевидное:

– Кто курит? Я курю? Что ты выдумываешь?

– Ты курила! Курила!

Ари настаивает. Он точно видел бабушку с сигаретой. Получается, бабушка врет? Взрослые могут врать? Ари смутился. Выходит, им не всегда можно верить. Вдруг они врут ему постоянно?

– Ничего я не курила, тебе показалось, – отнекивается бабушка, размахивая руками. – Иди, иди отсюда. Бабушке надо развесить белье. Поиграй в комнате пока.

Маленький Ари ступает босыми ногами по холодному паркету, идя в бабушкину спальню. Взрослый Ари идет за ним. Мысли мальчика смешиваются с его собственными, образуя единый поток. Общее сознание.

Ари смотрит на кровать бабушки. Она всегда невероятно высокая с огромным количеством одеял самых разных цветов. И на них лежат пышные подушки в цветастых наволочках. Ему кажется, что это кровать из сказки про принцессу на горошине. Стопка одеял высилась над Ари как радужная гора. Ему нестерпимо захотелось забраться на нее и узнать, каково это – лежать там. Почти у самого потолка.

Ари поднял руки, схватился за одеяла и закинул ногу на одно из них. Его нос коснулся хлопкового пододеяльника. От него пахло бабушкой. Ари думал, что так пахнут все старые люди. Наверное, однажды и от него будет исходить этот особенный аромат. Подтянув вторую ногу, Ари продолжил взбираться наверх. Дверь с шумом распахнулась, и дедовы руки стащили его с кровати.

– Ты что туда полез? – отчитывает тот его. – Это священное место. Бабушка увидела бы – точно выпорола бы тебя.

Дед назидательно что-то бормочет, тыча в Ари длинным указательным пальцем. Его черные с проблесками седины усы захватили внимание Ари. Дед говорит на езидском, вставляя армянские слова. Его речь порывистая, но тихая.

– Понял меня?

Дедушка смотрит на Ари, ожидая ответа. Ари совсем ничего не понял. Почему стопка одеял священна? Что это вообще за слово такое? Священные – значит, они живые? Ари не знает, но кивает дедушке.

– Понял, кало[20]. Прости, кало, я больше так не буду.

Дедушка удовлетворен. Он улыбается и протягивает внуку барбариску из кармана. Конфета прилипла к обертке. Слишком долго лежала в тепле. У дедушки припасено много конфет, на всех внуков хватит. Ари берет леденец и снова благодарит. Мама учит быть вежливым. И все же непонятно, почему одеяла священные.

– Иди поиграй во дворе с другими ребятами. Я тебя крикну, когда будет обед.

Маленький Ари растворяется перед глазами взрослого Ари. Наступает темнота, в которой слышны только голоса. Это он. Ари. С мамой. Они едут в душном автобусе по ухабистой дороге обратно домой. Из Еревана в Тбилиси. Впереди шесть часов дороги. Ари не видит, но чувствует, как его тяжелая ватная голова лежит на плече у матери. Запах ее помады. Ари помнит ее цвет. Она всегда была розовой. Картинка не приходит в голову четким кадром, как бы Ари ни старался. Лишь голоса. Запах. И пятна. Фуксия. Желтый. Голубой.

– Зачем бабушке такая большая кровать? Она ждет гостей?

– Бабушка на ней не спит, мой хороший. – Голос матери глухой и очень отдаленный.

– А кто на ней спит?

– Никто на ней не спит. Это просто угол, куда мы приходим, чтобы обратиться к Богу.

– И он нас слышит только там?

– Он слышит нас везде, но оттуда звук идет лучше. – Мамин смех. Ари по нему скучает.

Звуки пропадают. Белый шум. В ушах сплошное шипение. На Ари сходит теплая волна. Она окутывает все его тело. Ноги становятся легкими. Жар прокрался в ладони, они вспотели. Ари ложится на кровать. Натягивает на себя одеяло. Становится еще теплее. Снова появляется навязчивый запах помады. Мама.

Вспышка воспоминания.

Зима. Раннее утро. Редкие фонари освещают дорогу. В их свете видно, как идет снег. Еще даже не рассвело толком, а уже надо идти в школу, закутавшись в колючий шарф. И они с мамой идут. Ари лет десять. Он уже давно ходит в школу один, но мама решила его проводить. Ей потом надо куда-то ехать. Ари даже и не помнит таких дней, чтобы мама уезжала. Она всегда дома, когда он возвращается из школы. Дома пахнет едой. Ари только заходит в прихожую, а уже знает, что мама кладет ему на тарелку картофельное пюре и куриную котлету. На другой день – обожаемую им толму. По четвергам практически всегда у них рыба.

До Ари сквозь тяжесть лет и белоснежного одеяла доносится запах жареного минтая. Значит, четверг.

Он заходит в кухню. Форточка приоткрыта, хотя на улице зима. Мама всегда так делает, когда готовит. Однако, заметив Ари, тут же закрывает окно. Ари недавно болел. Не хочет, чтобы сын снова простыл. Он, бедный, промучился с кашлем пару недель. Даже дошаб[21] толком не помогал.

Тара суетится у стола. Сегодня она припозднилась с обедом. Ребенок уже вернулся, а еда еще не готова. Она берет очередной кусок рыбы, обваливает его в муке, смешанной с приправами, и кладет на сковороду. Масло шипит и брызжет. Нужно перевернуть другие куски рыбы, чтобы не подгорели. Панировка вся красная от обилия в ней паприки.

– А бабушка говорит, что рыбу нам нельзя. – Ари вспоминает об этом каждый раз, когда она ему надоедает.

– Она много чего говорит, – отвечает Тара, стоя у плиты с вилкой в руках.

– И курицу, говорит, тоже есть нельзя. – У Ари плохое настроение. Отхватил тройку на контрольной по математике. – Мы же езиды.

– Если она не хочет есть рыбу с курицей, то пусть не ест.

– Но мы же едим.

– Мы едим.

– А почему мы едим?

Мать поворачивается к Ари.

– Потому что я так сказала.

Голос Тары уставший, но твердый. В нем нет даже капли сомнения.

– А бабушка говорит, что курицу есть особенно ужасно. Она похожа на павлина, а павлин – священное животное. Он как наш ангел. Мы что, едим ангелов?

Тара начинает мысленно считать до десяти. Иногда ее мать слишком увлекается, говоря с внуком по телефону. И ведь хватает же у нее на это времени и желания, учитывая стоимость звонков.

– Мы просто едим курицу, Ари. От этого ангелы на нас не обижаются, не переживай.

– Откуда ты знаешь?

Тара откладывает вилку в сторону и садится на табуретку напротив сына.

– Ты же помнишь, кто такой Малаки-Таус?

Ари кивает. Он знает, что Малаки-Таус – это самый главный среди ангелов. Папа ему рассказывал. Еще Ари знает, что некоторые думают, будто Малаки-Таус – это сатана, раз он падший ангел. И если он сатана, то езиды, и Ари вместе с ними, – сатанисты. Но папа объяснил, что это не так. Это все глупости от «необразованности».

– А помнишь, что сделал Малаки-Таус, когда раскаялся в том, что пошел против Ходэ?

– Он очень много плакал.

– Правильно. Он плакал, видя страдания грешников в аду. Плакал семь тысяч лет. И знаешь, что было дальше? Папа уже рассказывал тебе?

– Нет. – Ари заинтересовался и наклонился к матери.

– Слез было так много, что он затопил ими весь ад. Ходэ сжалился над ним, принял его раскаяние и сделал его верховным, то есть главным ангелом. И ты думаешь, что ангел стал бы переживать о том, ешь ли ты курицу?

Ари молчал. Его уже не волновала ни рыба, ни курица. Он был поражен.

– Если ад затопили, то его больше нет? Куда же попадают плохие люди после смерти?

– А как ты сам думаешь? – спросила Тара, пододвигая к нему тарелку с ароматной жареной рыбой и мягчайшим картофельным пюре, в которое она никогда не забывала вбить один яичный желток для цвета.

– В какой-то новый ад?

Тара засмеялась, глядя на сына, ковыряющегося в рыбе. Ее смех всегда был звонким и чистым, как у ребенка.

– Нового ада, к счастью для нас, Ходэ не построил.

– Куда же тогда?

– Не знаю, мой хороший. – Тара пожала плечами и щелкнула сына по носу.

– Но есть же какие-то варианты? – Пытливый ум Ари не унимался. Не могло быть так, что на этом все. Так не бывает.

– Если тебе нужны варианты, то вот тебе мой. Теперь мир, в котором мы живем, и есть наш ад. И если мы живем неправедную жизнь, то попадаем сюда снова и снова. Если же мы становимся хорошими людьми и совершаем добрые поступки, то отправляемся в рай.

Образ матери пропал.

Пустота. Тьма. Снова шипение. Хотя нет. Скорее похоже на странный шум от приложенной к уху морской раковины. Ари как будто в коконе. Ворочаясь в кровати, он впадает в беспокойный сон. Мечется, раскидывает руки. Одеяло сползает к ногам. Дядя Мсто, вернувшись в комнату, прикладывает ладонь ко лбу Ари. Кожа под его рукой горячая. Температура. Наверное, подхватил какой-то вирус.

Дядя Мсто укрывает Ари сброшенным одеялом, подтыкает его, чтобы не выбивалось, и спускается на завтрак. Племянник пусть отдохнет, путешествие у них выдалось странным. Не пойми куда и не пойми зачем.

Ари снится лестница. Только лестница. Кроме нее, нет абсолютно ничего. Даже он сам какой-то бесплотный дух. Лестница ведет вниз. Ари становится на верхнюю ступень. Она начинает исчезать под его ногами, ему приходится переступить на следующую.

Девятая ступень. Мир вокруг становится темнее.

Восьмая ступень.

Седьмая.

Шестая.

Ари идет медленно. Он не чувствует опасности. Только любопытство. Что там в самом низу? Он видит еще несколько ступеней, но не понимает, что будет после них. Снова пустота?

Пятая ступень. Вокруг появляются хаотичные тени. Они все серых оттенков. Какие-то из них больше, другие совсем крошечные. Все они образуют вокруг него хоровод и бесконечно кружатся. Ари их не боится. Он знает, что они добрые.

Четвертая ступень. Нога Ари становится легкой. Он как будто начинает лететь вниз, а не шагать. Сквозь плотный поток света вокруг прорываются звуки.

«Это речь», – понимает Ари. Он пытается прислушаться к ней. Сначала все сливается в единый ритм. Ари напрягает слух чуть больше. Слова. Они на русском. Но в них нет связности, это хаотичный текст.

Третья ступень. Ари начинает разбирать слова на армянском и грузинском. Он слышит собственный голос, хотя его губы сомкнуты. Он кричит что-то маме. Затем зовет отца. Оба отвечают ему на езидском. Ари слышит небольшой диалог:

– Зачем нам переезжать в Грузию? В Армении нам вполне неплохо живется.

– Потому что я так сказал, Тара. Слово мужа – закон.

Все обрывается.

Вторая ступень. Турецкий язык. Ари узнает его сразу по звучанию, но совершенно не различает, что говорят. Ему понятен лишь накал страстей. Мужчина и женщина о чем-то яростно спорят на турецком. Ари кажется, что он стоит на второй ступени несколько часов, пока чья-то таинственная рука не толкает его на первую. Она почему-то очень далеко. До нее он летит и летит. Размахивая руками, она пытается управлять своим полетом, но ничего не выходит. Его тело движется прямо, не меняя траектории.

Долетел.

Теперь он не бесплотный дух, он видит свои руки. Это руки старика. Они в морщинах и пятнах. Вены на них выпуклые и извилистые. Седые волоски покрывают почти всю кожу, совершенно сухую, трескающуюся. Ари не видит себя, но знает, что постарели не только его руки. Он сам превратился в старца.

Он шагает вперед, пространство вокруг обретает очертания. Это город. Судя по минаретам в отдалении, где-то на Востоке. Звучит азан. Напевы заставляют людей на мгновение умолкнуть, затем толпа снова начинает шуметь. Ари идет по узким улочкам, вплетенным в ткань города. Никто из людей, спешащих ему навстречу, не поднимает глаз. Они все проходят мимо, словно не видят Ари. Он выходит на площадь и понимает, что очутился на рынке. Везде стоят лавки с разноцветными тюками тканей, шерстяными и шелковыми коврами, гончарными изделиями… Если присмотреться, то в глубине видны ряды ювелиров. Он направляется к коврам, его ведет интуиция. Часть ковров расстелена у продавцов прямо перед их лавками. Один ковер лежит на другом, на нем третий, четвертый, пятый… Сложенные внахлест, они образуют огромное полотно диковинных расцветок. Орнаменты цветов и животных сменяются изображениями из персидских поэм.

Буйство красок очаровывает. Бирюзовый. Коралловый. Сапфировый. Небесно-голубой. Пурпурно-красный. Руки Ари сами собой тянутся к этой красоте. Он пытается провести ими по ткани, но они проходят сквозь нее. Все же он бесплотный. Это лишь дух старика, но не настоящий человек.

Торговец коврами яростно спорит с покупателем. Он не готов ему уступать, убеждая, что изделий лучше, чем у него, тот не сыщет на всем рынке, даже если будет обходить его целый день. Рядом с ними стоит старая женщина в туго завязанном на голове платке, из-под которого не выбивается ни один волос. Она окружена тремя мужчинами разных возрастов. Ари улавливает в их лицах общие черты. Линию подбородка и упрямо сжатые губы. Такие он видел на фотографии своего прапрадеда. Фамильное сходство.

– Все ковры доставляются точно к сроку. И продается все очень быстро, – рассказывает им продавец после ухода несговорчивого клиента. – Иншалла, так будет и дальше.

Старший из мужчин, сопровождающих женщину, довольно кивает.

– Отлично. Значит, все же надо расширяться.

– Надо-надо, – уверяет торговец и прикладывает руку к груди. – Лучшие ковры семейства Бяли. Раскупаются враз. Если расширимся, то к следующему Наврузу я уже соберу приданое дочерям, иншалла.

– Ава-ханум пришла проверять снова, – слышит Ари шепот за спиной.

– Старуха все держит в своих тисках, – говорит второй голос.

Пожилая женщина довольна речами торговца. Она внимательно слушает и еле заметно улыбается. Ее глаза кажутся странно молодыми на фоне изборожденного морщинами и потемневшего от времени лица. Руки у нее слегка трясутся и похожи на иссохшие скрюченные ветки деревьев. Но по разлету бровей и гордой посадке головы видно, что когда-то она была истинной красавицей. Пери, не иначе.

Ари замечает ее взгляд на себе. Кажется, что для нее он не бесплотный дух. Она осматривает его с ног до головы. Ее губы растягиваются в улыбке, не обнажая зубы. Она молчит, но Ари слышит ее голос. Он знает ее послание.

«Помни меня», – говорит ее взгляд.

Ари просыпается от звенящего прямо под ухом будильника. Откидывается на подушку и пытается снова уснуть, чтобы досмотреть сон, но ничего не выходит. Он старается вызвать в воображении образ старухи, но тот растворяется. Сон был таким явным, словно Ари его прожил, а не увидел.

Ава-ханум.

Имя всплывает в разгоряченном мозгу Ари. Он хватает блокнот и маленький карандаш, лежащие у телефона на прикроватной тумбочке, и пытается быстро записать все, что запомнил из сна. В том числе имя. Ава-ханум. Он пробует его на вкус. Оно кажется ему смутно знакомым, хотя он точно не слышал его до этого. Ава. Какое красивое имя.

– Кто такая Ава-ханум? – Ари еле дождался возвращения дяди, чтобы тут же задать свой вопрос.

– Не знаю, – удивляется дядя Мсто. – Откуда ты взял это имя?

– Просто как-то взялось самой собой. Думал, вдруг что-то важное.

– Не знаю никого с таким именем. – Дядя Мсто присаживается на край кровати Ари. – Ну что? Собирайся. Пойдем смотреть город. Через пару дней можно уже ехать в Ирак.

Ари откидывает одеяло и опускает ноги на пол. Они все еще какие-то странные и не особо его слушаются.

– Ты знаешь, я не уверен, что хочу в Ирак.

Дядя Мсто смотрит на него непонимающе.

– Думаю, отец хотел, чтобы я не просто привез его прах и развеял там, как будто это что-то тривиальное. Он и правда хотел, чтобы этот путь, проделанный моими предками, что-то значил для меня.

– Так и есть, – подтверждает дядя Мсто. – И почему это мешает тебе ехать в Ирак?

Ари разворачивается к дяде. Он не уверен, что тот его поймет, но спонтанное решение, только что принятое им, кажется самым верным, и он не намерен от него отступать.

– Я поеду в Ирак. Обязательно поеду. Но сделаю это позже. У меня есть идея, как сделать это правильно. А сейчас пойдем смотреть город и найдем местный рынок. Хочу посмотреть ковры.

Дядя Мсто прикладывает руку ко лбу племянника. Ему кажется, что у того все еще жар, иначе с чего бы он вдруг начал интересоваться коврами.

– Не думал, что ты такой большой ценитель.

Ари усмехнулся.

– Сам же говорил, что мы из рода ковровых мастеров. Считай, что кровь разыгралась. Пришло время узнать о себе чуть больше.

Прогулка у Ари с дядей Мсто в тот день выдалась долгой. Отчаянно торгуясь у прилавков и неспешно оценивая, насколько туго связаны узелки, дядя Мсто приобрел для племянника первый в его жизни ковер. Правда, по пути в отель он все сожалел, что турецкий, а не арцахский. Лучшего, по его мнению, быть не могло. Даже персидские он отказывался считать им равными.

Ари поглаживал большой ладонью слегка выпуклый живот жены. В нем уже формировалась жизнь, но ребенок еще не толкался. Ари с женой решили не узнавать, кто у них родится. Сын или дочь – в любом случае они будут рады малышу, а у их старшенькой Авы появится брат или сестра.

– Врач уверен, что ты справишься с этими поездками?

– Он сказал, что таких здоровых людей, как я, давно не видел. – Марьям обнажила ровные белые зубы – результат почти трех лет мучительных походов к ортодонту. – Мне уже не терпится добраться до Шангала.

Ари притянул к себе жену и обнял. Ее близость действовала на него умиротворяюще.

– Сначала в Армению, – проговорил Ари, поглаживая пушистые кучерявые волосы жены. – Я уже предупредил дядю, он нас встретит.

– Сказал ему, зачем едешь?

Ари приник головой ко лбу жены.

– Сказал, что хочу наконец по-настоящему обрести семью, а не ради галочки посещать какие-то места. Он поможет мне собрать всю информацию.

Марьям отстранилась от мужа, чтобы было удобнее смотреть ему в глаза.

– Ты и правда серьезно взялся за дело. – Она продолжала улыбаться.

– Конечно. – Ари снова дотронулся до ее живота. – Не хочу, чтобы мои дети росли как я. Оторванными от корней, от семьи. Без понимания, кто они и зачем живут. Пусть открывают книгу, которую я для них соберу, и видят весь путь, что проделали их предки от Ирака. Кто знает, что останется им, если я не попытаюсь все это сохранить и передать. – Ари ненадолго замолчал, затем продолжил задумчиво: – Ты только вдумайся, они ведь уже будут десятым поколением, которое не живет на своей земле. Десятое поколение, а мы все это до сих пор помним. И при этом никто из нас так никогда до Ирака и не доехал.

– Так война же была… – Марьям не закончила мысль.

– Но сейчас там довольно спокойно. Мы посетим Лалеш, а я наконец исполню волю отца.

В тот день, когда Ари, простившись с дядей, улетел из Турции домой в Америку, он считал, что его поездка в Ирак состоится довольно скоро. Ему лишь хотелось, чтобы она была осмысленной и стала итогом действительно важного пути. Он хотел собрать информацию о своих предках, составить генеалогическое древо и воссоздать родовую опору, которую он потерял. Однако его планам помешал очередной геноцид его народа. Читая сводки газет за тот период, он вздрагивал от мысли, что это такие же люди, как он. Случайным образом ему довелось родиться не на иракской земле, и это спасло ему жизнь. Веками езидов преследуют из-за их веры. Но даже тогда Ари верил, что езидов не уничтожат. Что бы ни происходило, они всегда, как птица Феникс, будут возрождаться из пепла и продолжать свой род. Способность к выживанию и преодолению трудностей у них в крови. И тысячи езидских девушек, взятых в плен, однажды вернутся к семьям.

В комнату ворвалась маленькая Ава, названная в честь самого дальнего предка, до которого пока удалось добраться Ари в его попытках восстановить историю рода, ведущего свое начало из Ирака. Он не знал, была ли его Ава хотя бы немного похожа на ту, которая жила больше ста лет назад. Но ему хотелось верить, что таким образом он соединяет поколения и не дает угаснуть свечению их пути. Крохотные ручки почти трехлетней малышки обхватили шею Ари. Он поднял дочь на руки и позволил ей громко чмокнуть мать в щеку.

– И почему это ты не спишь? – обратилась к ней Марьям, поглаживая ее по пухлой щеке.

Его дочь была здесь. С ним. Когда тысячи езидских семей не знали, где их родные. Находятся ли они все еще в рабстве у террористов[22], убиты или им удалось укрыться.

– Хочу еще одну сказку, – протянула полусонная Ава, потирая краем розовой пижамы глаза.

– Ты же сегодня уже целых три послушала!

– Хочу еще, – повторила настойчиво Ава и надула нижнюю губу.

Ари скорчил гримасу жене, чмокнул ее в нос и повел дочь в детскую. Спальня Авы была выкрашена в теплый песочный цвет, напоминавший ему пустыни. Сколько бы он ни жил в России или Америке, сколько бы ни видел небоскребов и старинных домов, сердце оставалось верным барханам.

– Еще так еще. – Он исполнял все желания дочери. – Какую ты хочешь послушать?

Ава разрешила отцу уложить себя в кровать и укутать одеялом и задумалась, какую сказку попросить. Ее окружали бесчисленные мягкие игрушки, без которых девочка отказывалась спать: если не взять кого-то из них в кровать на ночь, он обидится.

– Про охотника и принцессу, – наконец сказала Ава. Она удобно устроилась на подушках и стала ждать.

– Снова? – Ари улыбнулся. Он рассказывал эту сказку дочери чуть ли не каждую ночь. Она пришла ему в голову совершенно случайно и безумно полюбилась Аве.

– Точно. – Ава настойчиво кивала кудрявой головой.

«Вся в мать», – подумал Ари.

– Ну хорошо, – согласился он, смахивая волосы со лба дочери.

Когда Ари закончил рассказывать, Ава уже спала. Под ее ресницами лежали дрожащие тени, рот был слегка приоткрыт, грудь вздымалась и опускалась в такт дыханию. Глядя на дочь, Ари видел частицу себя в ней. Видел что-то и от собственных родителей. Наверняка в ней отражались и черты тех предков, которых он никогда не знал. Вечный цикл жизни продолжался. В мир приходили новые из рода Бяли.

Каждый свой день Амир Бяли начинал с молитвы. Повернувшись к солнцу и протянув вперед руки, он повторял заученные с детства слова: «Господи, ты, все блага дающий, ты, всемилостивый… Будь милосерден и сострадателен к семидесяти двум народам. Помоги тем, кто недугом прикован к постели, томящимся в тюрьмах, путникам в дороге, страждущим беднякам, разоренным, несчастным, обездоленным и нам вместе с ними». Сколько Амир себя помнил, иного начала утра у него никогда не бывало еще с тех пор, когда они с родными жили рядом с Лалешем.

Его отец, перебравшись в Персию, надеялся на лучшую долю для своих детей и потомков. Он же научил Амира молиться. Мальчик все повторял за отцом, с радостью подражая его движениям. Начиная от молитвы и заканчивая тем, как он ел. Отщипывал от лепешки небольшой кусок и собирал им еду в миске, потом забрасывал все в рот и тщательно пережевывал. Ел он всегда неспешно, обдумывая свои планы. Во время утреннего приема пищи размышлял о том, за что бы взяться сначала. Во время последнего – чем предстоит заняться завтра.

Амир даже косы плести научился у отца. Традиционно мужчинам из езидских семей полагалось покрывать голову, собрав сначала волосы в не слишком толстые, но длинные косы, виднеющиеся из-под головного убора. Амир коснулся одной из своих кос и подумал над тем, что сказал бы отец, чей дух уже покинул этот мир. Одобрил бы он его мысль идти дальше на новые земли? Увы, в Персии они не нашли так необходимый им покой. Возможно, на землях османского султана им повезет чуть больше.

Закончив утреннюю молитву, Амир попросил Ходэ дать ему знак:

– Куда мне идти? Что делать?

Он опасался того, что, поведя детей в новые земли, окончательно порвет их связь с землей предков. Он сам ее едва помнил, а его дети и вовсе уже родились в Персии. И чем дальше они уходят, тем призрачнее становится надежда однажды вернуться домой.

– Не забудут ли мои потомки дорогу? Смогут ли найти путь? Услышат ли зов?

Амир снова принялся горячо молиться. Он раскачивался из стороны в сторону. Тело его покрылось мурашками под белыми одеждами, хотя на улице с самого утра стояла жара. Воздух был пропекшимся и сухим. Амир бормотал слова древних езидских гимнов, кавлов, снова и снова, пока силы его не покинули и он не распростерся на земле перед своим глиняным покосившимся домом. Разум его помутился. Глаза закрылись. В ушах возникло странное покалывание. Затем шипение. Сквозь него Амир едва расслышал тихий голос. Он давал обещание:

– Мы вернемся. Однажды мы все вернемся.

В езидизме благодарности имеют сакральный смысл, так что я не смогла бы обойтись без них. Мир должен знать о героях, которые стоят за каждой обложкой.

Моя искренняя признательность Анастасии Завозовой и Ирине Рябцовой, без которых эта книга не оказалась бы в руках читателей; моему литературному агентству и лично Кате Тихоновой за готовность разделять мои смыслы и ценности; моим бета-ридерам: Монике и Геворгу Джалиловым, Елизавете Спицыной, Ксении Голуб, Стелле Кузнецовой, Фатиме Сижажевой, Элане Эшба и особенно моему мужу Марио Агати, – ваши комментарии и советы всегда были мне полезны; моему редактору Виктории Сайфутдиновой за бережность и профессионализм.

И отдельную благодарность хочу выразить Алёне Колесовой, которая помогла мне вспомнить, что я могу писать. Из рассказа для нее вырос сначала роман, а позже, как из рога изобилия, полились остальные тексты. Алёна, я всегда буду помнить, что ты – мой свет.

Молитва, с которой начинают день верующие езиды. Они считают, что до их появления уже существовали семьдесят два древних народа. – Здесь и далее примеч. авт.

Бог (езид.).

Ласковое обращение на езидском языке.

Шейхи и пиры – езидские касты, относящиеся к духовенству.

Отец (езид.).

Обращение на грузинском.

Имеется в виду район Малатия-Себастия в Ереване, прозванный в просторечии Бангладешем.

Без чести (езид.).

Захарит – своеобразное улюлюканье, которым аудитория выражает свою поддержку выступающим.

Дхол – ударный музыкальный инструмент в виде двустороннего барабана, зурна – духовой музыкальный инструмент, родственный гобою.

Жанр армянской популярной музыки с этническими мотивами.

Армянский национальный хлеб из пшеничной муки, обычно овальной формы.

В иранской мифологии существа в виде прекрасных девушек, аналог европейских фей.

Тикин – уважительное обращение к старшей женщине.

Джонджоли – блюдо грузинской кухни, соленые или маринованные соцветия кустарников семейства клекачковые.

Вера в Аллаха и истинность ислама.

Шахада – мусульманская религиозная формула, утверждающая пророческий статус Мухаммада; произносится, в частности, во время процедуры принятия ислама.

Азан – призыв к молитве в исламе.

Город на востоке Турции. Бывшая столица Армянского царства Багратуни и армянского Карсского царства. Наряду с Ваном место компактного проживания езидов до переселения в царскую Россию.

Дедушка (езид.).

Вываренный концентрированный фруктовый сок.

ИГИЛ – запрещенная в России террористическая организация.