Все было как обычно в чадолюбивой учительской семье среднего достатка: какао, гоголь-моголь, книги «Золотой библиотеки», тома «Детской энциклопедии» с этими чистенькими мальчиком и девочкой в овале на милом сером переплете; ну и перерывы в нормальном житье, вызванные спешными переездами: отец и мать причастны к революционной работе.

Переезд из Варшавы, где, когда мать вела меня, трехлетнего, в детскую группу — с француженкой и немкой, с уроками музыки, от которых память сохранила только черный вращающийся табурет, поднимающий на шаткую высоту, — когда мама вела в детскую группу, ноги мягко, с невнятным, будто лиственным, шелестом ударялись об упругие торцы; шелест убаюкивал, глаза сами закрывались, и все существо охватывал странный, легкий, спокойный-спокойный сон на ходу.

Из Варшавы — в дымную Лодзь; там уже можно в большом кабинете отца тайком рыться в книжных шкафах.

И снова переезд, теперь в Петроград — военный, голодноватый, где такие же, как и в Варшаве, деревянные торцы, и группа с француженкой и немкой, так что я уже бойко считаю: эн-де-труа-катр-сен-сис, и повторяю несколько немецких фраз — на чем иноязычное образование оборвется. Но без пианино. Музыка — первое, что уйдет из детства; оно будет все больше походить на комнату, откуда исчезает один предмет за другим из, казалось бы, установленных навечно.

А пока все так устойчиво, потери лишь предчувствуются. Война?! Но она далеко… Мы живем на Большой Зелениной улице в четырехэтажном доме, облицованном темно-серой гранитной крошкой. Напротив — полицейский участок с затейливой башенкой; на ней круглые часы с золотыми стрелками. От башенки через улицу протянуты консоли в виде руки: они держат большой термометр; если ртуть опустится ниже широкой красной черты, можно не идти в детскую группу, а брату — в гимназию.

Но это лишь мечта…

Из обитателей дома больше всего меня занимает маленькая девочка в белой меховой шубке и такой же шапочке, из-под которой до пояса опускается толстая русая коса, перехваченная алой лентой.

Трижды на дню девочка выходит на прогулку из «генеральской» — так ее все называют — квартиры в бельэтаже дома; выходит вместе с «мадам» и красавцем сенбернаром; у собаки бело-желтая лобастая морда; внимательные глаза обведены печальной черной каймой.

Я следую за ними как завороженный, но в отдалении; подойти ближе не позволит мадам.

Девочка обнимает сенбернара за шею, шепчет ему что-то на ухо; собака послушно ложится, и девочка усаживается у нее на спине — амазонкой, свесив набок ножки в меховых ботиках. Мадам семенит рядом, поддерживая девочку, но та досадливо отстраняет ее.

Я смотрю, еще не предчувствуя, что девочка и удивительная собака — последний раз соприкасаются с моей жизнью.

И последней была недавняя елка у Леночки, моей двоюродной сестры, в такой теплой, просторной квартире — тепло тоже уходит, — с натертыми до золотого яичного блеска паркетными полами, с запахами хвои, и снега, и пирогов, и духов. С подарками…

И внезапно иссякнет поток книг, вступающих в жизнь в строгом порядке и так щедро; иссякнет на «Серебряных коньках», на «Без семьи», на недочитанных сказках Андерсена — по ним я буду тосковать чуть ли не всю жизнь, на потрясших, но тоже недочитанных главах об Илюшечке. Встречусь я снова с Достоевским и — боже мой! — с Андерсеном только во взрослости. Все это сменится случайным чтением, где редкие открытия и невосполнимые пустоты между ними.

А пока еще тянется нормальное детство. Напоследок оно дарит то, о чем я не смел и мечтать: девочка с собакой вышла на двор одна, без мадам. Я решился подойти и, переполненный драгоценными сведениями о сенбернарах, почерпнутыми из кладезя «Детской энциклопедии», поразил девочку. Слушая, она почти вплотную приблизила лицо и глядит широко расставленными немигающими серыми глазами.

И даже, хотя и с некоторым колебанием, предлагает покататься на сенбернаре:

— Только он так устал сегодня…

Что ж, пусть завтра.

Я рассказываю, что, когда посылают сенбернаров искать замерзающих путников, надевают им специальные пояса с карманами, где галеты, шоколад «Галла-Петер», термосы с какао и бульоном.

Оказывается, девочка может достать и шоколад, именно «Галла-Петер», в войну исчезнувший, — эти толстые, пахучие и горьковатые плитки. Она может все! — даже сделать пояс с карманами.

— Вы умеете шить?

— Велю мадам, — слабым и одновременно властным голосом отвечает девочка, все так же пристально глядя в глаза и отчасти в душу; последнее сообщит воспоминанию относительную вечность.

Но вот в чертах девочки возникает сомнение. Больно запечатлелся насмешливый взгляд, по-женски отрицающий нереальное; и то, как она лениво растягивает окончания слов, спрашивая: где их найде-е-ошь, за-мерза-а-ающих у на-ас в Петрогра-а-де?!

И пропасть, сменившая неправдоподобную близость.

— Они есть! Есть! — отчаянно повторяю я. И во внезапном озарении: — В Финском заливе! На льду! — И быстро, чтобы не дать ей времени возразить: — Я видел! — Говорится, но сразу отбрасывается, как явная ложь. — Я читал! Я знаю!

Несколько долгих, тревожных секунд, и девочка важно кивает:

— Выйдешь завтра во двор?

…Я просыпаюсь в синей предрассветной темноте. Всю ночь слышались шаги, голоса, но я спал как каменный. Теперь, соскочив с кровати, босиком подбегаю к окну и вижу: столбик ртути на термометре опустился ниже красной черты. Кричу о совершившемся чуде брату; он не откликается.

Еще и еще окликаю брата, тормошу. Наконец он, не открывая глаз, невнятно бормочет одно слово: «Революция». Сказал и снова с головой зарылся в одеяло.

Я стою у окна, прижимаясь носом к холодному стеклу. Теперь-то хорошо видно: участок сгорел, у закоптившегося термометра лопнул баллон и ртуть вытекла; «вот, значит, как разгадывается чудо». От здания уцелели только стены с черными проемами окон; кое-где обнажились железные конструкции; огонь пробегает красными зверьками, будто они гонятся друг за другом: догонят — сожрут. А то промелькнут и спрячутся, чтобы через секунду снова полыхнуть. «Мы на го́ре всем буржуям мировой пожар раздуем…» — собираясь с друзьями, пели отец и мать.

Что ж — вот он, этот пожар?!

Участок догорает, а башенка уцелела, совсем не тронута огнем; и часы идут — медленно ползет золотая стрелка.

…Квартира переполнена, появляются новые и новые люди, двери настежь. Все улыбаются, жмут руки, целуются, поздравляют друг друга. Из гула голосов память долго будет доносить два слова, будто только сегодня родившихся: «гражданин», «товарищ»; слышатся редкие-редкие и дальние — не громче хлопушки, — почти веселые, почти приветливые звуки; выстрелы так обманно вступают в жизнь. Надолго? Навсегда?!

Валяются газеты, на середине стола бутылка вина. Проскальзываю за спинами взрослых в прихожую, вниз по лестнице, во двор. Снег, вчера сиявший ослепительной белизной, изборожден колесами подвод, запятнан бурой лошадиной мочой. Поднимаю голову и вглядываюсь. Одно из окон генеральской квартиры распахнуто, за стеклами других угадывается безжизненно черная пустота. Но пока все это разве что настораживает.

Маячу у подъезда — минуты, час…

Во дворе по-прежнему пусто, и с каждым шагом смутно утверждается во мне: наступает время расставаний.

На этом Петроград исчезает из памяти. Семья едет на Украину в местечко Бродицы. Тут тихо, сытно, на рынке продают глечики с топленым молоком, покрытым красновато-бурой пенкой, теплые халы, усыпанные маком.

Вместе с дедом я брожу по просторному его дому от полумрака подвала до полумрака чердака, где через покатую крышу прорезан квадрат и заложен тесным рядом разноцветных палок. Дед зажигает свечу, медленно поднимает ее — пламя колеблется в дрожащей руке: поднимает свечу, пока палки не начинают переливаться на свету зеленым, красным и желтым.

— Палки вынимаются на праздник, посвященный странствиям по пустыне. Больше ни в какой другой день, — говорит дед, бережно задувая свечу. — Они вынимаются палка за палкой и тогда…

— Что — тогда?

— Увидишь, кинделе… Даст бог, увидишь… — Дед гладит меня, легко касаясь пальцами лица; между палок скупо сочится свет на седой ежик его волос, на крупные морщины, на ласковые и насмешливые, утонувшие в припухших веках глаза.

Дед уводит меня, но я возвращаюсь — крадучись, на носках. Ощупью нахожу в сумраке чердака среди всяческого хлама сломанные стулья, ящики; громозжу их один на другой, осторожно взбираюсь наверх и вынимаю палку за палкой. Во рту пересохло от волнения, страха и впервые вошедшего в жизнь странного сознания кощунства.

Вынимаю палки до самой последней, и тогда… Передо мной открывается квадрат синего бездонного неба. Чем же оно отличается от виденного столько раз? Чем так потрясает?..

Оно ограниченно, его очень мало — клочок; его надо беречь — вот в чем дело. И еще — оно со мной наедине. Я понимаю: в пустыне, где выжженный песок, безводье, только и остается раз в год взглядывать вверх, чтобы вернулась надежда. Ну и говорить с богом; с кем еще?!

Птица низко проплывает через синь. А я, на ощупь находя пазы, закладываю квадрат, странно ощущая, что приобщился к тайне своего племени.

Весь день, встречаясь с дедом, я не гляжу в глаза ему, чтобы он ни о чем не догадался; не гляжу и все же чувствую неотводимый его взгляд; так, не видя, ощущаешь позднее осеннее солнце. Только тепло взгляда слабое, гаснущее.

Дед усаживает меня на скамейку, кладет на низенький столик старую книгу с пожелтевшими страницами почти сквозной тоньшины, хрупкими, как сухой древесный лист, и, показывая буквы, настороженно свернувшиеся, будто охраняя, тая внутри себя что-то неведомое, называет их одну за другой:

— Алеф… бейз… гимель…

— Алеф… бейз, — повторяю я.

А через несколько дней или недель в дом приходят старики в длинных черных сюртуках, с длинными седыми бородами, с седыми пейсами. Три старика.

Я читаю слово за словом, старики важно кивают, а дед тихо, чтобы не помешать чтению, говорит:

— Сын — отрезанный ломоть; вот и мальчику дали такое… не наше имя. Сын погостит и уедет, а кинделе — последний внучек, мизинчик — даст бог, останется.

Говорит он чуть нараспев, покачиваясь, как когда читает молитву. Некоторые слова я понимаю, о смысле других догадываюсь: горькая жалость дарует силу понимания почти незнакомого языка. Старики важно кивают седой головой: «Даст бог… Даст бог…» А я думаю о том, что вот занесен сюда — совсем в другой мир, в другие века. И навсегда, может быть… Где они — Петроград, девочка с сенбернаром, часы с золотыми стрелками на сгоревшем участке…

Желтые от старости страницы шелестят под руками. Буква развернется, шепнет свое имя, чтобы снова сжаться в древнем причудливом узоре, храня нечто, что мне рано или вообще нельзя знать.

И хотя отец уже несколько раз осторожно предупреждал, чтобы я не очень-то слушал деда — «старик научит…», я знаю, что меня с дедом неразрывно связывает тайна — синего небесного квадрата, блуждания по пустыне; и даже от одной только этой общности я все же — не отрезанный ломоть.

А еще через некоторый срок, снова выбрав день, когда родителей нет дома, дед ведет меня по окраинным улочкам местечка — узеньким полоскам черной, топкой грязи, затененным рядами домиков об одно подслеповатое окошко; по улочкам таким узким, что, если попадется навстречу телега, вжимаешься в стену.

— Шолом алейхем! — приветствуют деда редкие прохожие и хозяева домиков; одни из них стоят в открытых дверях, греясь на солнце, другие склонились в проеме дверей у верстаков. Я смотрю на руки их в сети узловатых вен: сапожные гвозди в руках, портняжные иглы; дырявые кастрюли неярко вспыхивают в синем пламени паяльной лампы.

— Алейхем шолом, — отвечает дед, приподнимая шляпу, и, улыбаясь одними глазами, подталкивает вперед внука, чтобы встречные получше разглядели, какой это необыкновенный ребенок.

— Постоим минуту — куда торопиться…

…Постою и подумаю. Нет и не будет человека, который так любил мальчика, как бабушка; но дни ее сочтены. Нет и не будет человека, который так бы гордился мальчиком, как дед, так надеялся на него — той последней надеждой на существование в чьей-то памяти за пределами короткого своего бытия; но как же обманет мальчик эту надежду.

Он уедет, его увезут, и от всего, ушедшего вместе с местечком, с отчим домом, останутся разрывы; из них постоянно и неотвратимо будет сочиться кровь воспоминаний.

Детство уйдет недожитое. Правда, предстоит еще детство — в школе-коммуне…

Да, будет, но с мечтами другими, надеждами другими.

А пока я, будто со стороны, с дальней стороны прожитой жизни, смотрю и вижу: они идут по окраинной улочке — мальчик и дед. Старая коза шествует навстречу посередине улочки. Что она блеет?

Это же приветствие — «Шолом алейхем»?!

Несколько удивляет, что взгляд ее устремлен одновременно и на нас, и вверх, да так, с таким мудрым лукавством, что легко прочитать в нем: «Мне тоже известна твоя с дедом тайна. Но не нужно бояться, я не разболтаю. Козы — надежный народ».

Вверх устремлены ее глаза.

И, проследив ее взгляд, мальчик различает на черной кровле халупы несколько травинок, таких слепяще зеленых в свете солнца, лютик, одуванчик, даже приземистый куст с нежной молодой листвой. Больше окрест — ни одного растения. Убедившись в этом, коза взбрыкивает всеми четырьмя ногами, легко вскакивает на завалинку, оттуда — на кровлю.

Вскакивает… взлетает… Оторвет травинку, цветок, лист с куста и долго пережевывает, в задумчивости потряхивая бородой.

Через множество лет — или эпох? ведь на эпохи, а не на годы следовало бы членить эти времена — я увижу картины Марка Шагала: летающих влюбленных, летающих рыб и среди них, конечно, летающую козу.

Остановлюсь, потрясенный встречей. Коза беззвучно проблеет традиционное приветствие; она, видите ли, ни чуточки не загордилась, переселившись из местечка. Куда?.. В вечность?!

— Алейхем шолом! — отвечу я.

Так будет…

И будет так, что через много лет после того, как я уеду из Бродиц, ко мне, уже взрослому, уже как-то, хотя и шатко, определившемуся в мире, приедет дед — не очень изменившийся, с так же, серебрящимся ежиком совсем непоредевших волос, и с вечным ожиданием в глазах.

Дня два дед погостит, а потом затоскует, будет часами стоять у окна, барабаня по стеклу пальцами. Затоскует по родным? Много ли их осталось на земле… По тем трем старикам в длинных сюртуках? Так ведь и их, надо думать, нет в живых. По квадрату небесной синевы? Раз в год он открывает дорогу празднику — с неба на землю, а один раз откроет дорогу мне — с земли на небо; кто знает, может быть, есть в нем и эта тайна?! Но ведь дед давно живет не в своем старом доме, а на окраине местечка, теснится в одной комнате с таким же сиротливым стариком.

Дед затоскует, купит билет. В день отъезда он поднимется ни свет ни заря; осторожно ступая скрипучими ботинками, будет бродить по коридору сонной квартиры. И хотя поезд отправляется поздно вечером, уже к полудню уложит клетчатый дорожный сак, каких теперь не увидишь, наденет пальто из толстого черного драпа.

— Дедушка, куда в такую рань?

— Так я таки не буду торопиться.

На перроне я спрошу:

— Ты скоро приедешь?

— Да, да, кинделе, — отвечает дед, глядя выцветшими глазами мимо меня. Ответит так, будто перед ним не двадцативосьмилетний человек, уже ступивший на середину долгого своего пути, а тот малыш, «мизинчик», который ведь мог и не стать «отрезанным ломтем». — Да, да, кинделе, — рассеянно повторит дед, стоя на ступеньках вагона и медленно, прощально махая усталой рукой.

Дед аккуратно, раз в месяц будет присылать почтовые открытки, тесно покрытые разборчивым крупным почерком — каждая буква в отдельности, каждая в одиночку, — спрашивая о здоровье моем и наших родных. «А я что же, я пока жив, слава богу».

Очень похожие открытки; на многие из них я так и не соберусь ответить.

Позднее, после войны, когда деда уже не будет в живых, я стану получать открытки от отца. И тоже — раз в месяц. И совсем такие же — желтые, исписанные крупным разборчивым почерком; каждая буква в одиночку, в отдельности. С обратным адресом: «Казанская психиатрическая больница».

И так же, как в открытках деда, там будут вопросы о здоровье и будет повторяться: «А я пока жив, слава богу». Нет, без «слава богу», откуда им взяться, этим словам.

При виде открыток, череда которых тоже внезапно иссякнет, станет возникать одна мысль, одно видение: растет дерево, и корни его, как положено, погружены в землю, в темноту, а ветви тянутся к солнцу. И вот дерево срубили, корни выкорчевали, они впервые увидели свет, прежде чем исчезнуть в огне. И ветви обрубили; и ветви впервые встретились с землей, прежде чем исчезнуть в огне.

А ствол увезли. И чем бы он ни стал — мачтой, стеной барака, «деревяшкой», в которой торгуют пивом, шпалой, телеграфным столбом, одним из миллионов телеграфных столбов, в каждой клеточке его сохранятся соки — правда, мудрость и свет, свет тоже! — пришедшие из корней, и только этим одним каждый из миллионов телеграфных столбов будет отличен от других, так что ветер станет узнавать его и радоваться мгновенному свиданию; им будет о чем поговорить; соки корней, соки ветвей… а все остальное без этого, что ж, деловая древесина.

…Дед больше не приедет.

Так сложится судьба, что в 1944 году я окажусь среди тех, кто вошел в Бродицы. Всю ночь буду ходить по пустым улицам и улочкам местечка, тщетно вспоминая адрес деда. Буду бродить по окраинным переулкам, тонко звенящим под ногами битым стеклом. «А я пока жив, слава богу», — прозвучит в памяти.

Только бы вспомнить, только бы взглянуть на последнее жилище деда, хоть на развалины его… Зачем? Что изменится от этого? Не знаю. Может быть, что-то свяжется, разорванное в самом начале…

…Художника, уже очень старого, близкого к порогу, кто-то спросил:

— Вы не боитесь смерти?

— Чего бояться мне, который всю жизнь провел между небом и землей — вместе с теми, кого любил и кого изображал. — ответил он. — Буду еще чуть-чуть ближе к небу. Какая разница?..

Я тоже услышу эти слова, и вместе с ними в сознании возникнут окраинные улочки, эти полоски грязи между подслеповатыми домиками, только поднятые над землей вплотную к сияющей небесной синеве; и возникнут все те, кого я встречал, с кем существовал в том далеком потоке дней детства; и конечно же дедушка и бабушка между ними.

— А для меня там, среди вас, рядом с вами, найдется приют? — спрошу я немо, робко, без права на исполнение неосуществимого желания. Но ответа не услышу, только похожий на вскрики звон стекла под ногами.

А может быть, и донесется — издали, еле слышное: «Да, да, кинделе». Может быть…

Мне было восемь лет, года на три меньше, чем самому младшему на нашем дворе. Поэтому, когда после полудня ребята собирались в своем «клубе» — в сыром полумраке длинных сводчатых ворот — и шептались о чем-то непонятном, раздражающе запретном, меня либо не замечали, либо прогоняли.

И в тот день я был изгнан. Полный обиды и одиночества, вернулся домой. Прошел через пустые в тот час комнаты нашей квартиры и остановился на пороге гостиной. Шторы на окнах были опущены, единственный луч освещал круглый стол, покрытый традиционной зеленой плюшевой скатертью с выштампованным по краю бледно-золотистым геометрическим узором; вдоль стен темнели громоздкие кресла.

Меня окликнула тетя Женя. Она сидела в дальнем углу, с ногами забившись в глубину кресла. Она недавно вернулась с фронта раненая и была первым в моей жизни человеком, который воевал, видел смерть своими глазами. Я ею гордился и очень ей верил.

Я подошел к ней. Сейчас, на строгом свидании с прошлым, когда стараешься ничего не додумывать, а только возможно точнее вспоминать, — зеленая скатерть выплывает из темноты, пощаженная временем, а милое лицо тети Жени, которой уже давно нет на свете, да и мало осталось сердец, где оно запечатлелось, ее лица я вспомнить не могу.

…В войну, попав в только что освобожденные нашими войсками Бродицы, я остановился было на ночевку в маленьком домике на окраине, но, когда хозяева ввели меня в столовую, сразу бросилась в глаза зеленая скатерть на обеденном столе. Она показалась потертой, постаревшей, но той же — из детства, — хотя несомненно была только ее двойником.

Не объясняя своего поведения, я ушел. Все жители дедовского дома на Махновской, то есть все мои близкие, не просто умерли, а погибли в разное время и при разных обстоятельствах. И мне, без всяких к тому оснований, почудилось, будто зеленая скатерть появилась тут неправедно.

Я ушел и долго бродил по улочкам, освещенным только красноватыми огоньками солдатских самокруток…

Лица тети Жени и всего ее облика я не помню. Помню только глаза — темные, с еле заметными живыми и горячими искрами в самой глубине. И удивительно мягкие волосы, и теплое длинное платье вроде халата, с пуговицами, обтянутыми материей.

Из Бродиц тетя Женя переехала в Москву и там вышла замуж. Свадьба праздновалась в особняке фабриканта Корзинкина, на Большой Садовой улице, где тогда росли, заглядывая в окна, старые раскидистые деревья. Там помещалось какое-то военное учреждение, но в день свадьбы чернильницы, папки с делами, пишущие машинки вынесли из зала и составили покоем конторские столы. Свадьба справлялась с необычной по тем временам пышностью, потому, может быть, что очень уж хороша была пара: молодой командир с орденом Красного Знамени и она, тетя Женя, тоже — храбрый боевой командир.

Вскоре тетя Женя покончила с собой. Она, как говорили, была несчастлива в семейной жизни.

Рассказывали, будто муж ее увлекся другой. Когда тетя Женя узнала об измене, он только пожал плечами: «Я солдат, человек бродячей судьбы». «А я человек без судьбы», — ответила она, и будто бы это были последние ее слова. Так рассказывали…

И муж тети Жени погиб — в Китае, куда был послан инструктором военной школы. Мать и отчим мужа, зубные врачи, еще долго обитали во флигеле особняка. Я к ним изредка заходил. Там стояло страшное зубоврачебное кресло, а на стене висела картина неизвестного итальянского художника, где была изображена пастушка в легком белом платье, открывающем верх нежной девичьей груди. Не знаю почему, но в пастушке мне виделась тетя Женя; я пугался, спешил отвести глаза. Картина была написана художником мягко и светло, но время проступало сквозь краски сгущающейся темнотой, постепенно поглощая девичью фигуру.

Тогда, в Бродицах, тетя Женя жалела меня. Я стеснялся этого, не понимая, что жалость — неразлучная сестра любви.

В тот день я подошел к ней, устроился рядом в кресле и, осмелев, спросил о том, что постоянно обсуждалось в сводчатых воротах, но так и не стало понятным: «Как рождаются дети? Для чего люди женятся?»

— Это тайное тайн, — тихо сказала она, будто совсем забыв обо мне и обращаясь к самой себе. Долго молчала, а потом снова заговорила, певучим, но монотонным голосом, каким обычно рассказывала сказки. А она часто рассказывала мне, словно совсем маленькому, о Красной Шапочке, Бабе Яге и всякое такое. Слушая ее, я очень боялся, что зайдет кто-нибудь из ребят — тогда меня совсем задразнят; но, несмотря на этот постоянный страх, слушая ее, я чувствовал себя не то чтобы счастливым, но очень согретым. Так тепло и спокойно мне в жизни бывало не часто.

И на этот раз она тоже как бы рассказывала сказку. О том, что люди женятся, когда крепко полюбят друг друга. А полюбив, хорошеют, становятся похожими на цветы. И когда они целуются, головы их сближаются, а в волосах у одной — пестики, как у цветка, а в волосах другого — тычинки.

И хотя там, под сводчатыми воротами, я слышал все «слова», множество анекдотов и «случаев из жизни», изложенных вполне обнаженно, я поверил рассказу. И сразу сообразил, что мне в руки дается открытие чрезвычайной важности: когда я перескажу услышанное, ребята примут меня наконец как равного в свой «клуб».

Надо только скорее выбраться из ласковых рук тети Жени, пока никто другой не докопался до тайны, пока я единственный ее обладатель.

Я соскользнул с кресла.

— Куда ты? — окликнула тетя Женя

Не отзываясь, я вихрем сбежал вниз по лестнице, пересек двор. Ребята, к счастью, не разошлись еще.

Я начал так непривычно громко и уверенно, что все сразу замолкли. А когда я договорил, сильный и злой парень, Чертик, указывая на меня рукой, первым крикнул прозвище, которое потом долго отравляло мне жизнь:

— «Пестик-Тычинка»! «Пестик-Тычинка»!

И вслед за Чертиком это же «Пестик-Тычинка», смеясь, улюлюкая, заорали все.

Я медленно пятился, потом побежал и скрылся за дверями дома. Крики доносились все слабее, вот они и совсем затихли.

Я поднялся на второй этаж, прошел через полутемную гостиную, где только что сидела тетя Женя.

Ее не было.

Постоял недолго. Я не сердился на тетю Женю, не считал ее обманщицей, совсем не считал, смутно понимая: все случилось из-за того, что я спутал сказку с непонятной и непостижимой правдой — тайной тайн. И понимая, что делать этого — мешать правду со сказкой — никогда нельзя. Иначе придешь к непоправимому несчастью.

Может быть, и тетя Женя спутала правду со сказкой — потом, через много лет, — оттого и оборвалась ее жизнь.

Я стараюсь вспомнить ее лицо, так нужно его вспомнить, но это не удается. Только голос ее, еле слышный задумчивый шепот как бы звучит в воздухе: «Если люди крепко целуются, если они любят друг друга…»

Длинный, узкий балкон буквой П нависает над двором. Когда идешь по нему, темные от дождей и времени доски настила тихо выскрипывают нескончаемый, то печальный, то что-то обещающий, мотив. На чугунных перилах — полоски слинявшей краски и щетинки ржавчины, похожие на крошечных некрасивых бабочек со сложенными крыльями. Они колеблются на ветру и вдруг летят, полого опускаясь во двор.

С открытой стороны балкона видна вьющаяся среди зарослей тростника речушка. От нее наползает туманец, серый, прозрачно бесплотный. Между досками широкие щели, и, хотя выглядывающая оттуда темная бездна не так уж глубока, ощущать ее под ногами страшновато. Балкон отчего дома, узенькая улочка детства — между небом и землей.

Утро разгорается, дом оживает. Во дворе старшие ребята играют в лапту. Бита ударяет по чижику, и он летит вдаль.

Я стою напротив дверей Лили, моей двоюродной сестры, и наблюдаю за игрой. За стеной послышались звуки рояля. Поверх них поднимается прекрасный женский голос. Это поет Лилина мать, тетя Ева.

Пение обрывается, тот же голос визгливо кричит:

— Если бы не твоя проклятая трусость, я бы уж давно…

— Пела в Ла Скала?! Ха-ха-ха. — Муж тети Евы не смеется, а раздельно, с паузами, низким рокочущим басом выговаривает: — Ха-ха-ха… Успокойся! Надоели вечные истерики. А кто, разреши поинтересоваться, уговаривал меня ехать в дурацкие Санта Бродицы?.. Те же три сестрицы!..

— Ты! Только ты! — Тетя Ева плачет.

— В желтый дом попали бы вы, мадам, в любом цивилизованном государстве, а не в Ла Скала. Уж поверьте!..

Рыдания постепенно затихают. Снова звучит рояль, стелет колдовскую лестницу — вверх, вверх…

…Скрипнула дверь за спиной, звонко, как скворец, скрипнула доска под легкими шагами, коротко вздрогнули и прогудели басовой струной перила: это Лиля оперлась на них. Я не поднимаю глаз и все-таки угадываю каждое ее движение — с того момента, когда она выскользнула на балкон.

Другие — выходят, а она именно выскальзывает[1] — из дверей своей комнаты, из темноты гостиной, из-за угла улицы, из арки ворот, из сна…

А вот теперь из дальнего-дальнего прошлого.

Выскользнула и стоит у перил — в цветном сарафанчике, только выстиранном, пахнущем мылом, солнцем, горячим утюгом, с тоненькими бретельками на не тронутых загаром плечах.

Ребята бросили играть и шепотом переговариваются, изредка бросая взгляды на балкон.

— Пр-р-р-резираю мальчишек! — громко, чтобы услышали во дворе, говорит Лиля.

— И меня?

Она не отвечает, но улыбка ее может означать только: «Ты не в счет!»

Ребята поднялись на балкон и приближаются к нам. Красивым, ленивым и долгим движением Лиля подносит руку ладошкой к лицу.

— Что же сказало зеркальце… твоей Женечке?

Это такая игра. Она повторяется день за днем; я боюсь ее, но избежать участия в ней, соучастия — не умею.

— Зеркальце сказало: «Ты прекрасна, спору нет… но есть на свете…» — Она по-прежнему держит ладошку у лица, но глядит не в «зеркальце», а на меня, этим своим прищуренным, уменьшающим взглядом. — Да?! Так оно сказало?..

Почему-то я не вступаюсь за тетю Женю. Лиля перебрасывает длинную косу со спины на грудь, приоткрывает дверь комнаты и, переступив порог, неприметным движением зовет меня.

…Ступая словно в танце, Лиля ходит от темного угла рядом с дверью, где на полу сидит большеглазая кукла, тоже одетая в сарафанчик, с голубой лентой, вплетенной в волосы из пакли. Когда следишь за Лилей глазами — кружится голова.

Дойдя до угла, она нагибается, щелкает куклу по носу: «Вот тебе!» — потом гладит по голове и идет обратно к окну. Кукла счастлива. Может быть, счастлив и я.

— Кем ты будешь? — спрашивает она.

— «Маской смерти», — открываю я заветную мечту.

— Борцом? Который в цирке?

Я киваю.

— Ну что ж… — И пренебрежительно: — Ты ведь еще подрастешь… Может быть… — И останавливаясь прямо передо мною, понизив голос до шепота: — А я стану знаешь кем? Маркизой! — И после паузы: Смотри. Женьке не проболтайся!

— Почему?

— Она большевичка!.. Клянешься молчать?..

— Клянусь!

— Мы поедем в Италию, в Милан, — шепчет она. — Я войду во дворец. Маркиз пригласит меня на вальс…

— Как принц Золушку?..

— Чем я хуже Золушки?! И мы будем танцевать всю ночь. А потом маркиз скажет: «Станьте моей супругой — маркизой, иначе я умру от горя». — На Лилином лице выступает румянец, глаза разгорелись. — «Станьте моей супругой! Вы согласны?» — нетерпеливо повторяет она, все еще стоя на одном колене и протянув ко мне руки; сияющая, захваченная игрой. — Ну! Отвечай же!

Я молчу.

— Говори — «да», «си», глупый мальчишка!

— Да! Си! — покорно, но с каким-то неприятным, болезненным чувством отвечаю я.

— Паинька, — поднимаясь, другим, скучным голосом говорит Лиля и снова танцующей походкой пересекает комнату — от темного угла, где сидит кукла, к окну и обратно. Вдруг она останавливается и, взглянув на меня, приказывает: — Закрой глаза, считай до шестидесяти. Я спрячусь, и если ты найдешь… Да ну же — поворачивайся к стенке! Вот так…

— Если найду?

— Тогда ты выиграл пари а’дискрисьон! Понимаешь?! Какое хочешь желание!

— Раз… два… три… — про себя считаю я. Слышны звуки рояля, голоса ребят — там, за дверью.

— Пятьдесят восемь… пятьдесят девять… шестьдесят…

Отнимаю руки от лица и оглядываю комнату: кровать, кукольный уголок, столик у окна, шкаф с неплотно прикрытыми дверцами.

Я знаю, что она в шкафу — больше спрятаться негде, — знаю, но бесцельно брожу по комнате. Наконец приближаюсь к шкафу; медленно, против воли, тяну дверцу. Темнота в шкафу редеет. Уже различимы Лилины платья на распялках. Из глубины шкафа пахнуло живым теплом.

Платья как бы сами собой раздвинулись, показалось Лилино лицо, сейчас странно серьезное, даже испуганное.

— Нашел? — еле слышно говорит она.

Я молчу.

— Ты всегда будешь искать меня?

Я молчу.

— Ну что ж — выиграл. Загадывай желание, — выходя из шкафа, говорит Лиля обычным насмешливым тоном.

Я молчу.

— Не можешь?! Пойди посоветуйся с Женькой твоей. — Она подталкивает меня к двери.

Должно быть, ребята слышали все, что говорилось в комнате; теперь, когда я очутился среди них, они наперебой выкрикивают то, что произносилось там, под аркой ворот:

— Скажи ей!.. Пусть маркиза…

Ими владеет потребность посчитаться с Лилей. За что? За то, что она «пр-р-резирает мальчишек»? За то, что она самая красивая девочка в нашем доме, а может быть, и во всем местечке?..

Ребята выкрикивают «слова». На свету, на летнем солнце, поднявшемся уже довольно высоко, они звучат иначе — грязнее, грознее, чем там, под воротами в сырой полутьме.

И странно, даже сейчас, в воспоминаниях, трудно признаться себе, что беспричинное мстительное чувство охватывает и меня, что и я вслед за другими выкрикиваю «слова».

А потом на другом конце балкона показался кто-то из взрослых и ребята разбегаются. Дверь Лилиной комнаты полуоткрыта, я вхожу в нее. Лиля стоит у стены, будто вдавленная, впечатанная в нее.

Но вот она с усилием отделяется от стены. Идет к кукольному уголку. Плечи у нее сведены, ступает она тяжело, всей ступней. Постояла, потом подняла куклу, почти вплотную приблизилась ко мне и бьет меня куклой по лицу, бьет не больно, а как-то так — презрительно. На щеке от удара остается ощущение холодка, больше ничего. Неживой этот холодок опускается в сердце, и что-то в нем стынет, отмирает, и неизвестно как остановить это отмирание. Можно ли остановить?..

— Иди! — устало говорит она, не глядя на меня.

Я ухожу… Лиля скоро уедет в Польшу вместе со своими родителями, а я — в Москву, с тетей Женей.

И потом, год за готом вспоминая эту невосполнимую потерю, став совсем взрослым, совсем старым, я буду все яснее понимать, что среди множества разлук, сужденных мне, как и каждому в наших поколениях, — это первая разлука, потеря, происшедшая только по моей вине, «ошибкой сердца».

А ошибки сердца не изглаживаются. С этим уж ничего не поделаешь.

Осенью восемнадцатого года вернулся из эмиграции Леонид Александрович Круглов с двумя приемными сыновьями, моими двоюродными братьями. Кругловы много лет прожили в Америке, и я, вероятно, их никогда прежде не видел. Леонид Александрович был человеком грузным, властным, окружающие называли его не как обычно называют, по имени-отчеству или по фамилии, а сокращенно — Лак.

Слово это позже начало звучать для меня как название учреждения. И в простых словах — «пойдем к Лаку» — слышалось что-то официальное, даже угрожающее: пойдем в учреждение, которое определит и твою судьбу.

Только бабушка называла его не Лак, а Леонид или — реже — Ленечка.

По своим служебным делам он должен был вернуться в Петроград или в Москву, но приехал ненадолго в наше местечко, потому что родился тут, и тут жили его родичи, и он хотел спокойно оглядеться, прежде чем начинать большое плаванье, к какому предназначала его судьба.

Впрочем, он, сам Лак, в начальных главах этой истории играет незначительную роль, а речь пойдет о его пасынках: отчасти о старшем — красивом черноглазом подростке лет тринадцати — и о младшем, мальчике года на три моложе, круглолицем и коварном; последнюю эту, безусловно определяющую, черту его характера, ясно светившуюся в глазах и в улыбке, я, на свое горе, понял слишком поздно.

Их звали по-заграничному — старшего Сэми, или Сэм, а младшего Александр, или Эль. Но бабушка окликала их просто — Мулька и Сашка.

О предстоящем возвращении Кругловых было известно за неделю, но приехали они ночью, когда я спал.

Проснувшись, я увидел в коридоре желтые и темно-коричневые саквояжи, чемоданы и баулы из мягкой, теплой на ощупь кожи с блестящими разноцветными наклейками пароходных компаний и отелей.

Наклейки изображали пальмы, небоскребы и океан под тропическими звездами. Пахли чемоданы, должно быть, обычно — кожей, дорожной пылью, немного одеколоном, — но мне показалось, что это запахи моря и прерий, орошенных кровью бизонов.

Единственными достопримечательностями местечка были несоразмерно большой старый костел, где, по преданию, некогда венчался знаменитый иностранный писатель со знатной и прекрасной польской пани, и сеть подземных ходов, тянувшихся от костела под всем городком, а дальше — неизвестно куда.

К достопримечательностям можно условно причислить еще водокачку и пожарную каланчу, построенные из такого сухого дерева, что они загорались от первой искры, в то время как другие дома пожары щадили.

Подземные ходы, вырытые бог весть когда, вероятно, и в самом деле тянулись очень далеко, но даже самые смелые из нас, боясь заблудиться, не решались их исследовать.

Раз Сашка подговорил меня украсть у бабушки катушку черных ниток — драгоценность по тем временам.

Рано утром мы забрались в один из подвалов в фундаменте старой каменной стены, окружающей костел. Сашка привязал нитку к железной ржавой двери. Мы шли в темноту очень долго. Сашка разматывал катушку, а я шел вслед за ним, до смерти боясь потерять путеводный звук его шагов.

За то, чтобы вывести меня на свет божий, Сашка потребовал выкуп — десять почтовых марок колоний из небогатой моей коллекции.

— Подлость! — сказал я, но очень тихо, опасаясь, что он услышит и покинет меня в беспросветной тьме.

— Бизнес! — ответил он. Я тогда впервые услышал это слово. — Если не хочешь, оставайся. Человек может обойтись без пищи и воды двадцать семь дней.

Я поспешил обещать десять марок.

Это не было бы чрезмерной ценой, научись я на преподанном уроке разумной осторожности, но и не такие уроки, к беде, пропадают впустую.

Местечко отстояло от железной дороги верст на тридцать; туда, к станции, тянулся шлях, местами вымощенный булыжником и снова тонущий в мягкой пыли или в грязи — в зависимости от времени года.

Проедет летом бричка, пройдет пешеход, и пыль долго желтым облаком стоит в воздухе над шляхом и полями, отделяя местечко от окружающего пространства.

Может быть; именно призрачная отдаленность от мира, где в годы революции много стреляли, воевали и убивали, манила путников отойти от магистрали Москва — Одесса, чтобы попытать неверное счастье.

Во всяком случае, новые лица то и дело появлялись в местечке, где все жители наперечет и каждый новосел — событие.

Так, однажды теплой осенью мы увидели прохаживающегося по пустынной Махновской пожилого человека в жемчужно-сером костюме, очень блестящих желтых штиблетах и в серой изящной шляпе.

Булавка с ярким, как глаза у ящерицы, изумрудным камнем прикрепляла пестрый галстук к крахмальной рубашке.

Человека в сером костюме и в шляпе, с булавкой, похожей на одноглазую ящерицу, прозвали Иностранец.

Вначале мы, мальчишки, думали, что он крупный международный аферист, но вскоре подозрения сами собой рассеялись. Приезжий несколько дней ходил по городу, нанося визиты видным горожанам: аптекарю, владельцу давно уже закрытого магазина железо-скобяных изделий в нашем доме и другим коммерсантам. Потом мы увидели, как он, на этот раз в одной рубашке, без сюртука, тащит вверх по Махновской, к костелу, два листа жести. Жесть грохотала по булыжнику так призывно, что все детское население шло позади, как шли дети за флейтистом из Гамельна.

В первом ряду, взявшись за руки, шагали стройный, высокий Сэми и Александр.

Братья дружили, но иногда, при нередких провинностях младшего, Сэм с обычной полуулыбкой и похолодевшими темными глазами наносил Александру молниеносный удар. Сашка пытался ответить, но Сэм уверенным движением отбрасывал его руку и, круто повернувшись, уходил. Это был бокс, а не драка, заграничный бокс — как в книгах; получив по заслугам, Сашка никогда не плакал.

Сэм был доброжелателен, но замкнут и жил своей особой жизнью, а Сашка любил все делать шумно, на виду, хотя и он был окружен облаком тайных замыслов.

В пору, о которой идет речь, он выкрадывал у Сэма маленькие тетрадки для иностранных слов и писал в них повесть о побеге в Америку и о жизни среди диких, но благородных индейцев.

Я помню только общий план этого длинного сочинения, и круглые неровные буквы, и слово «ружо», так и изображаемое через «о», особенно часто повторяющееся. Собственно, это была не повесть, а скорее план побега, деловой и одновременно смутный.

Смутным, неверным, таинственным больше всего представлялось начало сочинения. Оно, это начало, все время менялось. Как помнится, по одному проекту мы должны были подземными ходами выйти к берегу моря, там срубить несколько деревьев и на плоту переплыть океан.

Я верил всему, и тому тоже, что подземные ходы ведут к океану, но до ужаса боялся заблудиться в этих ходах.

Согласно второму плану нам предстояло в базарный день пойти на рынок, зарыться в солому на возу у зазевавшегося дядька, а дальше — к станции, поездом до Одессы и в трюме парохода, набитом арбузами, — за океан.

Второй план нравился больше. Манил прохладный сок арбузов, но особенно то, что в этом проекте совсем не было места опасности отстать, остаться одному.

Сашка внушил мне такую уверенность в осуществимости своего плана, что и я вместе с ним стал собирать припасы для долгой дороги. Надо было ежедневно раздобывать по ломтю хлеба и куску сахара. Продукты хранились в сарайчике, двери которого выходили на бесконечный балкон, опоясывающий дом, где-то среди дровяной кладки. В темном этом сарае Сашка писал свою повесть, там же мы обсуждали детали побега. Точное местоположение тайника для сахара и сухарей было известно одному Сашке.

— Ты маленький и можешь проболтаться! — говорил он.

Как-то зайдя в сарайчик, я услышал причмокивающие звуки. Движимый неясным сомнением, я робко попросил Сашку показать тайник и вместе проверить припасы.

— Как бы мыши не слопали, — неловко пояснил я.

Со снисходительным презрением Сашка сказал, что мышей в сарае нет, а если он покажет тайник, я не удержусь и съем сахар. И мы впоследствии умрем от голода, как погиб после побега из крепости Ле Монпульзье граф Пьер де Суантио.

Говорил он невнятно — щека по-прежнему явственно оттопыривалась, — но твердо и уверенно; название крепости, произнесенное без запинки, а особенно титул неведомого Пьера де Суантио и его трагическая гибель произвели должное впечатление.

Так второй раз судьба послала предостережение, но я не прислушался к ее голосу.

А судьба между тем, грохоча жестью по булыжнику, влекомая человеком в белоснежной рубашке и жемчужно-серых брюках, двигалась вверх по Махновской, к каменной площади, посреди которой застыл костел, окруженный стеной с седым от старости мхом между камнями. Железные двери с ржавыми массивными засовами на разном расстоянии друг от друга прорезали стену, чернели полукруглые зарешеченные окна с выбитыми стеклами.

Оттуда, из-за буро-черных решеток, порой вылетали летучие мыши и сослепу отчаянно бились о стену, ища дорогу обратно.

Оттуда тянуло холодом. И казалось, если прислушаешься, донесется стон узника, заключенного за страшное преступление множество лет назад.

Голуби, и стрижи, и ласточки вились вокруг костела, под карнизами которого испокон веков размещались их гнезда.

Иностранец бросил листы жести, последний раз залившиеся визгливым металлическим лаем, и отер пот со лба. Постепенно все мы разошлись по своим делам.

Через несколько дней жестяные листы были укреплены над железной дверью, образовав вывеску: «Парижские воды». Дверь была заново окрашена полосами пронзительно ярких тонов. Окно застеклили, и за блистающей витриной возникла карусель продолговатых стеклянных баллонов с разноцветными сиропами: шоколадным, кофейным, крем-брюле, лимонным, «свежее сено», сливочным, апельсиновым; появились мраморная стойка и ряды стеклянных сифонов с серебристыми металлическими головками.

Первое время торговля в «Парижских водах» пошла, хотя и не слишком бойко: в пестрой лавочке толпились покупатели, но в громадном большинстве — безденежные.

Скоро это надоело Иностранцу. Он стал прогонять мальчишек, а сам, потеряв надежду, перестал бриться и оброс черно-седой, страшноватой бородкой. Целыми днями он стоял на пороге лавочки, смотрел на облезлую каланчу и на окружающие площадь невысокие каменные дома с витринами лавочек, закрытыми шторными ставнями.

Что Иностранец высматривал за домами? Шлях, который, на беду, привел его в местечко? Покупателей, которым неоткуда было появиться?

Но в день, о котором идет речь, два покупателя вступили на площадь и приближались к «Парижским водам» — я и Сашка. Мы очень торопились и всю дорогу бежали, боясь не поспеть до закрытия. Еще утром, прочитав мне новую главу путешествий по пампасам, Сашка задумчиво сказал:

— Смотаемся в «Парижские»! Когда еще…

Да, разумеется, у меня хватало ума сообразить, что охотнику, преследующему бизона, нет времени утолить жажду, и в пампасах не найдешь и родника, не то что «Парижских вод».

Весь день я ходил за Сашкой, немо пытаясь напомнить утренний уговор, но он, казалось, забыл обо мне.

Под вечер Сашка вырос передо мной в тот самый момент, когда всякая надежда была потеряна, и крикнул:

— Где ты шатаешься?!

Сашка был почти одного со мной роста, хотя года на два старше, упругий, шарообразный, как мяч. И наполненный непонятной энергией.

Вечерело. Тени вытягивались и вытягивались.

— С сиропом? — задыхаясь от быстрого бега, на ходу спрашивал Сашка.

— Конечно!

— С двойным?

— С двойным!

— Крем-брюле и лимонный?

— Крем-брюле и лимонный! — отвечал я, сознавая, что совершаю жесточайшую ошибку, не избрав шоколадный и апельсиновый, или крем-брюле и «свежее сено», или…

Я не помню, как мы вбежали в лавку, как Иностранец смерил нас изверившимся взглядом, — а это непременно было, — как шипела газированная вода, наполняя граненые стаканы, как она слабо и нежно, словно небо на восходе, окрашивалась сиропами. Не помню даже щемяще прохладного вкуса этого напитка; если вкус счастья так непрочен и так быстро забывается, отчего же горе отпечатывается в сознании рубцом от раны?

Мне ясно рисуется момент, когда Сашка очутился на пороге лавки.

— Деньги?! — тонко и отчаянно крикнул вслед Иностранец.

Хлопнув тяжелой дверью на пружине, Сашка бросился наутек.

Я еще медленными глотками допивал ледяную воду с сиропом, а расплата нагрянула.

— Ты будешь сидеть здесь час и два, всю ночь, сто, — нет, сто тысяч ночей, до второго пришествия, пока в твоем товарище, этом грязном мошеннике, не проснется совесть, если она когда-нибудь ночевала в его черном сердце, и он не принесет денег, жалкие гроши, которые вы бесчестно украли у разорившегося торговца, — с библейским пафосом то бормотал, то выкрикивал, то пел, как молитву, Иностранец, крепко сжав меня за кисть сильной рукой.

Он тащил меня за собой по ступенькам в еле освещенное оплывшей свечой подземелье, где стояли черные металлические баллоны, а вдоль стен вились трубы, несмотря на лето, покрытые изморозью, — из них доносилось змеиное шипенье, — и на ходу продолжал пророческим, проклинающим голосом:

— Я тебя буду держать здесь тысячу лет, пока ты не превратишься в скелет, обтянутый кожей, в скелет от скелета, в тень скелета. В замерзшую тень.

Я плакал.

Он тащил меня по подземному ходу в совершенной темноте, может быть, по тому же подземному ходу, которым мы некогда шли с Сашкой, тогда одна лишь черная нить из бабушкиной катушки соединяла нас с живым миром.

Напоследок он зло толкнул меня, так, что я упал на склизкие каменные плиты, и, быстро отойдя, крикнул из тускло освещенного пятнышка — там был выход из подземелья:

— Попробуй только двинуться с места — ты провалишься в преисподнюю. Я честный торговец, и мое дело предупредить тебя, разбойник!

Я осторожно сел и, пригнув голову к коленям, охватил шею руками. Рядом запахами плесени дышал бездонный провал. Только ладони сохраняли тепло летнего вечера, которое так недавно — или так давно — заполняло все мое существо.

Самое страшное было даже не в том, что впереди неисчислимое множество безнадежных ночей, а в том, что меня предали, продали в рабство.

А может быть, самое страшное заключалось даже не в предательстве, — а в том, как вижу я только сейчас, спустя полстолетья, что через несколько дней я по-прежнему ходил за Сашкой верным оруженосцем, и пил несладкий чай, чтобы сдать в общий запас кусок сахара, и по вечерам внимательно слушал в дровяном сарайчике главы из будущих странствий по Америке.

И свято верил в будущие странствия.

Боже, как медленно учится человек недоверию. Спасительному? Этого я не знаю и сегодня. Почему не перестает он надеяться на бабушкину катушку ниток, бессовестно позволяя себе забыть, что этих бабушкиных катушек во всем мире осталось наперечет?

Я совершенно не помню, прошло ли сто часов, или сто дней, или сто лет, когда в световом пятнышке заметались тени.

Я услышал визгливый голос торговца и звон стекла, разбиваемого о каменный пол, или звон оплеухи.

И полный бесконечной тревоги и любви, слабый голос бабушки.

Она бежала ко мне сквозь кромешную тьму, которую я успел населить гигантскими мокрицами, напоминающими змей. Бежала, перелетая через пропасти без дна, которыми зиял — я не мог не верить Иностранцу — подземный ход.

Она увидела меня в кромешной тьме, где глаза бесполезны, но сердце — некоторые, до ужаса редкие, сердца все видят

Осторожно, будто я был хрустальный, она подняла меня с пола, прижала к груди и понесла сквозь строй гигантских мокриц, расступавшихся перед нами, мимо Иностранца, который в страхе перед старенькой женщиной вжался в стену подвала, между черными баллонами и седыми от изморози трубами, мимо мраморной стойки — на улицу.

Бабушка несла меня, и я как будто летел. Потом мне часто снилось или виделось наяву, что я лечу. Я и летал наяву на «ТБ-1» по Арктике и в войну на «Р5» через передовую с грузом бомб, летал и на юг, к морю, но ощущение настоящего полета осталось только от этих минут раннего детства.

Тогда — или в другой день — бабушка сказала:

— Мой ребеночек, что же ты будешь делать на этом черном-пречерном свете, который почему-то называют «белый свет»!

Школьником или студентом я прочитал у Толстого, что самая прекрасная любовь — это любовь самоотверженная. И понял, что бабушка была прекраснее всех в мире.

Слезы текли по ее морщинистому лицу, редко падали мне на щеки и на закрытые в полусне глаза.

Я уже не был в рабстве, даже почти забыл о нем, вообще — о горе. Но бабушка не забывала. Она прожила счастливую молодость. Отец ее служил экономом в имении у польского пана, и в юности она скакала на длинногривом и длиннохвостом коне — я видел ее фотографию той поры.

Теперь, в старости, она жила, как море, которое днем досыта напиталось теплом, а вечером щедро отдает его.

Через несколько месяцев на местечко налетела банда на конных тачанках. Бабушка увела меня в чердачную комнату под крышей — с косым окном, без мебели, с одним лишь дощатым столом.

Наверно, она хотела задвинуть дверь столом, но не успела, и вслед за нами вбежал бандит — небольшого роста, в папахе, с ножнами, волочившимися по полу, с обнаженной шашкой.

Он не сразу заметил нас в полутемной каморке.

Мы стояли у фанерной перегородки, оклеенной рваными обоями, и бабушка старалась спрятать меня за спиной. Она все время ощупывала мое лицо, шею, голову дрожащими горячими пальцами. Словно проверяла, тут ли я, не исчез ли.

Пальцы у нее были обжигающие — это я помню не одним сознанием, а как бы кожей, всем существом. Вспоминая этот сухой жар, я знаю, что бабушка в тот день была очень больна.

Бабушка прятала меня, но я вывертывался и моментами видел то, что происходило, не сознавая в полной мере близости смерти.

Бандит в папахе наконец заметил нас и теперь вертел шашкой со страшной быстротой, как цирковой фокусник, — клинок превращался в серебристое колесо.

Это он разгонялся, возбуждал себя: ведь так, сразу, нельзя убить безоружного. Надо пробиться через пленку человеческого, до первой крови, потом все пойдет само собой.

Порой шашка задевала стол, и по комнате летели щепки, тупо ударяясь о пол, потолок и стены.

Он опрокинул стул и подскочил к нам, но ничего этого я уже не видел. Теперь я сам зарывался в бабушкины юбки, как можно теснее прижимался к сухонькому ее телу.

Бандит ударил бабушку шашкой по голове, но не убил, а только ранил ее. Я почувствовал, что пальцы бабушки, которые в лихорадочной тревоге ощупывали мое лицо, остановились и закостенели, и почувствовал, как она отяжелела и медленно вдоль стены сползает на пол.

В этот момент впервые в жизни я услышал тихий, быстрый и ритмичный перестук — музыку, под которую нашим поколениям пришлось пройти через жизнь; она сопровождала нас в последний путь гораздо чаще, чем реквием. На этот раз пулемет нес избавление. В город входил полк под командованием Павлова.

Бабушка лежала на полу, словно мертвая. Было тихо. Нас разыскали близкие, отнесли бабушку в ее комнату, положили на большую деревянную кровать, куда прежде я часто забирался по утрам, и опустили шторы на окнах. С этого момента и до самого ее конца комната наполнялась сыроватой пугающей темнотой, запахом лекарств и неотвратимостью приближающейся смерти.

Вся Махновская улица была захвачена игрой в «Трех мушкетеров». Происходило это всего недели через две после налета банды. Как странно события кровавые нижутся в памяти отдельно от мирных, обыденных; будто были у тебя не одна, а две жизни, разделенных эпохами.

Две жизни, два начала…

Гвардейцы кардинала владели соседним пустырем, а наш двор был казармой мушкетеров. Часто мушкетеры перелезали через забор, преследуя гвардейцев, или гвардейцы сами врывались в наши владения. Завязывались поединки.

Книга Дюма, как самому маленькому, досталась мне в последнюю очередь. И в мушкетеры меня не принимали по той же причине.

Тому, кому судьба вначале определила быть младшим, а потом, вдруг — это всегда подкрадывается нежданно, — стать самым старшим, самым старым, одиночество старости может показаться просто продолжением изначального, детского; и они так близки друг к другу, будто не было срока, разделяющего начало и конец.

В мушкетеры меня не принимали, но что из того. Когда вечером достанешь из-под матраса заветную книгу и колеблющийся красноватый свет закопченной керосиновой лампы пробежит по страницам, так просто закрыть глаза уже не кем иным, а Атосом или д’ Артаньяном, и мчаться на коне, и решать судьбу сражения, нанося удары верной шпагой.

В тот памятный день вначале все шло как обычно. Было раннее утро. Казалось, весь дом еще спит. В этом и заключался главный секрет: проснуться, когда ты совсем один, и проснуться не до конца — затаиться между сном и бодрствованием.

Алый утренний свет проникал через полузакрытые веки. Я одевался с лихорадочной быстротой; даже шнурки ботинок не успел завязать, а ноги уже влекли в дровяной сарайчик, где за поленницей хранилась шпага. Вот она в моих руках. Выбегаю во двор и только тут широко — как распахивают окна летом — открываю глаза. Впереди — серая, с облупившейся штукатуркой стена дома и арка ворот. У ног вырастает длинная черная тень. Она пересекает двор, плечами и головой поднимаясь вверх по стене. Этот сумрачный великан — гвардеец. Вчера я вызвал его, вот он явился. Салютую ему шпагой — он враг, но враг благородный, — и делаю первый выпад.

Слышен звон клинков — или это так яростно бьется сердце.

Тень облака легла на двор, противник скрылся в ней. Я не преследую его — мстительность не к лицу мушкетеру. Не преследую, но счастье победы ищет выхода; как-то само собой, не думая, я отвожу руку, в которой шляпа с пером, кланяюсь и, гордо выпрямляясь, с издевательским хохотом кричу вслед побежденному нелепое, но полное ликования:

— Кривое досвидание!

Лишь только я выкрикнул это, темнота там, в сводчатых воротах, начинает клубиться. Уже вычленились из нее знакомые фигуры. Они выступают на свет, гвардейцы и мушкетеры вперемежку, повторяя и повторяя:

— Кривое досвидание! Кривое досвидание!

И я понимаю: прежнее прозвище забылось, но от нового не уйти. Игра, которая длилась столько счастливых дней, гибнет…

Вспоминая ту далекую пору, я думаю: в игре человек переживает любовь и бескорыстную дружбу, творит подвиги. Кто знает, суждено ли тебе во взрослом существовании так безоглядно любить, как любил ты королеву, так храбро воевать с неправдой?

— Кривое досвидание! — пронзительно выкрикивают ребята, приближаясь, надвигаясь, и все прекрасное, что было в игре, сжимается в эти уродливые слова.

И я знаю: если достанет сил — потом, когда-нибудь — вновь создать воображаемый мир, мне и его не уберечь. Это как бы предсказано… И каждый раз гибель таких миров — волшебных ведь, как бы обыденно, смешно ни выглядели они со стороны, — будет безвозвратной. Когда разобьется последний — поймешь ли ты сразу смысл случившегося или не поймешь, — это будет как смерть.

— Кривое досвидание! Кривое…

Крики обрываются, наступает тишина. Все смотрят вверх. Там по балкону идет тетя Женя. Она не в обычном своем длинном байковом платье, похожем на халат, с небрежно, через одну застегнутыми пуговицами, а в гимнастерке с наганом в деревянной кобуре, оттягивающем широкий командирский ремень.

Мы, все ребята, смотрим на нее как зачарованные.

Доски настила звучат под ее ногами, как бой барабана. Она доходит до середины балкона, круто останавливается, поворачивается лицом к перилам, склоняется и, выпрямляясь, громко говорит:

— Кривое досвидание!

Она просто повторила мои слова и движения, но немножко по-иному, отчего жалкость их, карикатурность исчезают.

И только воцаряется тишина, снова в ней отчетливо раздаются шаги. Это Лиля. Она разводит руками подол сарафанчика, низко приседает в медленном плавном движении и тоже повторяет:

— Кривое досвидание!

Я понимаю — опасность отвержения, самая страшная в человеческой жизни, миновала. Вместе с этим сознанием такая усталость охватывает меня, что лечь бы прямо тут, на середине двора.

…Сейчас, в старости, я вглядываюсь в черноту ночи, которая, как многие и многие до нее, отдана воспоминаниям; очень редко они светлые. И так тяжело творить в них суд над собой. Самосуд?

Я вглядываюсь в неспокойную чернильную темень, только теперь понимая: тогда, в детстве, к тебе явились ангелы-хранители. Больше ничего не произошло. Одно это! И пока они будут — все равно, рядом ли или вообще где-то в мире, — их можно позвать; они непременно откликнутся. Только с каждым разом силы их будут убывать. В самом начале жизни помни, что придет и конец ее. Живи так, чтобы не явиться на сужденный тебе страшный суд совсем беззащитным, чтобы ни одна капля дарованного тебе тепла не застыла бы, не оледенела в холоде неискренних чувств, жадных страстей, малой и большой лжи, малого и большого отступничества.

Вот о чем неотвязно думается в ночи воспоминаний.

— Живи так! Пожалуйста, живи так! — говоришь себе.

— Но ведь поздно менять жизнь…

— Пусть и поздно, все равно — живи так!..

— Остались месяцы, дни, часы — сроки измерены.

— Живи так, даже если остались только секунды. Живи так, хотя бы в этой жизни воспоминаний.

Поезд шел медленно, часто останавливаясь посреди степи. Тормозя, он гудел коротко, боязливо и в то же время отчаянно. Казалось, он тонет в темноте, не смея во весь голос позвать на помощь.

Ночь за окнами была наполнена зарницами или сполохами пожаров. Мигал, задыхаясь, свечной огарок. Вагон был переполнен матросами, мешочниками, беженцами. Когда поезд останавливался, слышно было, как по-собачьи голодно подвывает ветер; в щель неплотно прикрытого окна вместе со снежинками летели запахи гари и несмолкаемый крик «а-а-а-а-а», еле слышный, быть может доносившийся даже не из степи, а из памяти, сохранившей недавние налеты банд.

Люди просыпались, прислушиваясь к близкой беде.

Когда поезд трогался, снова слышались сонные дыхания, становилось спокойнее. И уже на всю жизнь рождалось ощущение, что главное — это ехать куда-то, быть в пути, только так можно избегнуть опасности.

Огромный матрос, сидящий рядом с нами — тетей Женей и мной, вынул из вагонного фонаря свечу, укрепил на краю столика и ложкой вычерпывал из котелка крутую кашу.

Колеблющийся свет освещал его лицо с узкими, монгольскими глазами и провалившимся носом, оно было плоское и уродливое.

Меня подташнивало от голода, и я невольно следил глазами за ложкой. Матрос зачерпнул кашу и протянул ложку мне. Тетя Женя, быстрым движением отбросив в сторону руку матроса, сказала:

— Он не голоден!

Матрос посмотрел на нее, зло нахмурившись, потом улыбнулся, отчего лицо его с провалившимся носом стало еще уродливее, и хриплым, гнусавым голосом проговорил:

— Р-равенство, значит…

Приближая к тете Жене плоское лицо, он сказал еще, растягивая слова, почти пропел:

— А ну, поцалуй. Поцалуй, кралечка!

Тетя Женя отклонилась, вжимаясь в стенку вагона.

Она была в кожанке, худенькая и по-мальчишески коротко стриженая.

— Сифона испужалась!.. Эх ты, комиссарка буржуйская, — презрительно сказал матрос, отворачиваясь и продолжая вычерпывать стылую кашу. — Вот и все твое р-равенство дерьмовое. Ныне, и присно, и во веки веков…

Ложка с металлическим звоном стукалась о стенки котелка. Мне было жаль тетю Женю, а может быть, матроса или самого себя.

Я старался думать о том, что меня ждет.

Там, в Москве, было много ребят с нашего двора, увезенных в столицу, подальше от бандитских налетов: Сэм с Александром, мой старший брат Шурка, Ласька.

Ребята не писали в Бродицы, или письма их не доходили, я помню только одно письмо Сашки.

Он сообщал, что все ребята живут и учатся в замечательной школе-коммуне. Там каждый делает что хочет, в день выдают четверть фунта хлеба, но можно добыть сколько угодно пороху для фейерверков, и там много крыс; крысы дохлые или подыхают с голоду, так чего их бояться.

Что касается пороха, мы его пытались изготовлять для фейерверков еще в Бродицах, по старинному рецепту монаха Бертольда Шварца. Бертолетову соль и серу удавалось достать в аптеке на Махновской. А о селитре Сэм где-то вычитал, что она образуется из мочи; ребята, выбрав место в укромном уголке двора, за свалкой, создавали там, по мере возможности, условия для ее возникновения.

…Поезд остановился, и выстрелы послышались рядом. Пули тонко пели за окнами, а казалось — над самой головой, и нужно втянуть голову в плечи, уменьшиться, уменьшиться.

Матросы, подхватив винтовки, выбегали из вагона. В распахнувшихся дверях появилась огромная фигура с чем-то блестящим в руках. Показалось, что это — блестящее — шашка, то, чем убивают. Потом я узнал матроса и сразу провалился в успокоительный полусон.

Матрос стал рубить топором полки, на которых лежали пассажиры; с размаху рассекая доски, он выбивал металлические крепления. На пол скатывались люди, мешки, чемоданы.

Топор молнией мелькал мимо лиц людей, скованных страхом. Время от времени позади матроса возникала другая темная фигура и уносила доски. Паровоз загудел и потащил поезд дальше по степи. Матросы отстреливались с вагонных площадок.

Одна лишь наша полка уцелела волей матроса и возвышалась над тяжело дышащей, храпевшей тьмой.

Матрос вернулся на свое место у окна, сел и, тяжело дыша, сказал мне:

— Спи!

…С этим тревожным ночным часом матрос и поезд исчезают из воспоминаний, зыбкая тьма застилает прошлое, и выныриваю я из нее в Москве, на Большой Садовой, где обретается учреждение, возглавляемое Лаком, — он уже начал свое большое плаванье.

Вспоминается кабинет высотой в два этажа; стены в застекленных полках, где сплошными рядами книги в зеленых переплетах, с отпечатанными золотом по корешкам заголовками; у окна громадный письменный стол и кожаное кресло, в котором сидит Лак. Он в военной форме — и, склонив голову с ровной дорожкой пробора, пишет. Я вижу его белую руку, большой, с горбинкой, мясистый нос. И искоса читаю золотые заголовки на корешках книг.

Лак поднялся из-за стола и подошел ко мне. От огромности предметов, окружающих его, — от необъятного окна, полок до потолка, потолка до неба, — он и сам становится неправдоподобно большим.

— Куда же ты хочешь? — спрашивает Лак.

— В школу-коммуну.

Я стараюсь смотреть только на нос Лака. Нос тоже очень велик, но все-таки обозрим, и гнетущая тяжесть его фигуры смягчается.

— Ты еще мал, — объясняет Лак, — Коммуна — школа второй ступени.

— Хочу в школу-коммуну, — повторяю я упрямо и нелогично, а упрямства и нелогичности, как я вскоре убеждаюсь, Лак не переносит.

— Я же объяснил: тебя туда не возьмут.

— А Мулька и Сашка?!

— Ты еще мал!

— Р-равенство дерьмовое, — неожиданно для себя выговариваю я запомнившиеся слова матроса почти таким же, как он, хрипловатым, гнусавым голосом.

— «Дерьмовое»? — брезгливо переспрашивает Лак, рассматривая меня острыми глазами. — И где ты понабрался всего этого?

Я молчу.

— Зачем она тебе, школа-коммуна? — спрашивает Лак, пытаясь сдержать раздражение, какое люди, логически мыслящие и начальствующие, всегда — это я пойму позже — испытывают к людским единицам, нуждающимся в руководстве, но не усвоившим этой бесспорной истины.

— Там порох! — выпаливаю я.

— Какой порох? — Брови Лака грозно сдвигаются.

Я догадываюсь, что выдал тайну, и молчу, собирая силы, чтобы не проболтаться снова.

…Нет, дело не в порохе. Детство, немногие годы, прожитые на свете, кажутся мне бесконечно долгими и, несмотря ни на что, счастливыми. Пройдут десятилетия, пока жизнь представится — ив пройденной ее части, и в оставшемся маленьком отрезке — такой короткой, где все главное — и горе, и счастье, и смерть, не раз нависавшая над головой, и ужас слепоты, и солнце, вновь увиденное после операции, и встречи, самое важное в этих встречах, — все это будет измеряться часами и минутами, а счастье — минутами и секундами.

А сейчас, вот во время этого решающего разговора с Лаком, мне просто невозможно прервать медленно прядущуюся нить времени; порвешь ее и не свяжешь. И все полетит кубарем. Это я знаю, и это, может быть, единственное, что я знаю совершенно точно.

Важен вовсе не порох — зачем мне порох? — важно, чтобы не прервалась эта нить. И важно непременно снова очутиться среди ребят нашего двора.

Я не заметил, как вошла и встала рядом с Лаком жена его, тетя Адель, и, тронув мужа за рукав, тихо сказала что-то.

— Переломить! — ответил Лак, не взглянув на жену.

И повторил, обращаясь ко мне:

— Ты должен себя переломить. Это главное!

…Как раньше воспоминания перенесли меня в кабинет Лака, теперь они перебрасывают на Гороховскую улицу, где до революции помещался Институт благородных девиц, а потом — этот же Институт благородных девиц, изменивший название и пополненный мальчишками-неудачниками, нечаянно заброшенными в Москву гражданской войной.

Кастелянша брезгливо швырнула мне, вымытому и остриженному наголо, белье, байковые штаны, перешитые из юбки, серую сиротскую кофточку с резинкой внизу, капор с оборками и черными завязками, ботинки и черный салопчик, подбитый ватой.

Тут все было девчачье или перешитое из девичьего, ведь раньше в интернате воспитывались одни лишь девочки, сироты из обнищавших дворянских родов.

Я стоял голый, тощий, с выпирающими лопатками и выпирающими ребрами, туго обтянутыми гусиной кожей, под брезгливым взглядом кастелянши, как мне еще придется стоять десятки раз в призывных комиссиях, в госпиталях, получая и сдавая форму.

С каждым разом возвращение домой будет становиться все более неверным, мнимым, как и само удивительное слово «дом».

В длинном коридоре я встретил маленькую девочку в такой же серой кофте и с жидкой желтенькой косичкой. Девочка издали посмотрела на меня, склонив голову и стоя на одной ноге, как аист. Я остановился и тоже смотрел ей в глаза.

Высокий человек, сегодня вспоминающийся только как движущаяся полувоенная форма, толкая меня в спину, негромко сказал:

— Графиня, между прочим. При проклятом старом режиме она бы, между прочим, нас с тобой и на порог не пустила.

И я уже, сам не осознавая того, отношусь ко всем вообще девочкам — а их в интернате девять десятых — с недоверием. А заодно и к французскому языку, которому нас здесь обучают, тоже отношусь с недоверием, потому что девочки между собой щебечут по-французски.

А если уж мне суждено было усвоить из французского всего несколько слов, то, как кажется сейчас, лучше бы пораньше заучить мудрую галльскую пословицу: «Fais que pouras, abvienne que voudra» — «Делай, что до́лжно, — то есть то, что диктует совесть, — и пусть будет что будет». Запомнить эту пословицу тогда, а не в пятьдесят с лишком лет.

Прошел мимо человек в полувоенном и исчез в коридорной тьме, а интернат по его воле стал делиться для меня на два племени.

Одно, составляющее большинство, разбивается на прогулках парами, которые шепчутся, низко склонив друг к другу капоры с оборками, столь же таинственно, как и ветки деревьев, прикрытые снегом.

Только шелест невнятно доносится от деревьев, шелестом звучит и девичий шепот.

Одно племя разводит тайком из щепочек и бумажек костерки в огромных отсыревших каминах. И жарит на красноватом огне нанизанные на вилки крошечные куски хлеба, сэкономленные за день. И устраивает «пиры».

Одно племя говорит между собой по-французски и, как можно иногда увидеть в полуоткрытые двери дортуаров, танцует без музыки или под неслышную музыку, словно на балах, о которых я немного знаю из книг.

А другое племя…

О другом я ведь и вспоминаю все время…

Откуда пришла эта неслышная, вызывающая наши мальчишеские насмешки и пьянящая музыка? Из старого мира, презираемого нами?

Но он-то ведь перенял ее из еще более старейшего мира.

А тот — из совсем забытого, из первых танцев первых людей под луной, вокруг священного костра.

Два враждующих племени. И девичий мир, который мог бы и должен был если не ослепить, то хоть удивить, как-то поднять меня, плывет мимо и исчезает из воображения, почти не оставив следа.

Я уже твердо знаю — в этом доме мне не жить.

…Начинается новая глава детства. И, мысленно расставаясь со всем, что успел пережить, я еще раз вспоминаю Бродицы — другие, 1944 года, со взорванным костелом, с пробитыми снарядами стенами домов, разбомбленные, без каланчи и водокачки.

В предместьях еще бой. Накрапывает редкий дождик. На мостовой, у тротуара, на рваном одеяле худой старик в лохмотьях. Лицо у него поросло чуть зеленоватыми, как кладбищенский мох, волосами. Голова низко склонилась на грудь. Иногда он трудно поднимает ее, но при этом совсем закрываются красные, морщинистые веки: глазам его больно даже от спрятанного в облаках, невидимого солнца. Сквозь волосы, которыми поросло лицо, просвечивает мертвенно-серая кожа. Старик что-то бормочет, но вначале я различаю только три слова, повторяемые отчетливее и нараспев; «Дождь… Грязь… Несчастье…»

Солдаты останавливаются, кто на секунду, кто надолго, и продолжают путь. Я тоже останавливаюсь.

— Бутылки, — говорит старик.

Распухшие губы плохо слушаются, голос звучит невнятно и глухо.

— Сейчас! — отвечает высокая, еще не старая женщина в черном платье, с головой, повязанной черным платком.

Когда старик приоткрывает веки, видно, что глаза у него мутные, как бы незрячие. Слезы или капли дождя висят на ресницах, заслоняя окружающее и открывая только одному ему видимое прошлое.

От людей, стоящих вокруг, я узнаю, что старик при немцах два года прожил в подвале маленького кирпичного дома польки пани Ядвиги — той женщины в черном платье, — а теперь его впервые вынесли на свет.

— Дождь… Грязь… Несчастье… — бормочет старик, раскачиваясь, будто молится.

Женщина в черном осторожно вываливает из корзины на рваное одеяло груду пыльных бутылок, заткнутых самодельными бумажными пробками. Нечто вроде улыбки мелькает на онемевшем, как у покойника, лице старика; ведь он прошел бо́льшую часть пути на тот свет, а теперь без радости, без счастья, безвозвратно угасших в долгом пути, возвращается на опустелую землю.

Солдаты останавливаются, смотрят, слушают и идут дальше военной дорогой из этого незнакомого города со своим бесконечным горем в другой незнакомый — город, все дальше от дома, которого у многих из них тоже больше нет на земле.

Старик, не открывая глаз, откупоривает бутылки одну за другой. Непослушными пальцами он вытаскивает скомканные листки бумаги — в желтых пятнах от сырости и плесени.

Он подносит к глазам эти листки, покрытые неровными, пересекающимися строками, выведенными неверной рукой в безысходной тьме подвала, и читает историю своей жизни. Не читает, а поет, как псалом, не по буквам, а по воспоминаниям.

— И жена моя увидела, что идут они. И жена моя, дети мои велели мне спрятаться в подвале, потому что они должны были прийти за мной, а не за беззащитной женщиной и детьми — младшим, Моисеем, трех лет, и старшей дочерью Фаиной, семи лет. И был дождь, грязь, несчастье. Они забрали и увели жену мою и детей — сына Моисея и дочь Фаину.

…Он читает бесконечную повесть, доставая отсыревшие листы из пыльных бутылок, куда он прятал их, должно быть, от крыс.

А может быть, ему представилось, будто он тонет, и по закону всех потерпевших кораблекрушение казалось, что только бутылка донесет до берега — если мир еще есть и берег еще есть — то, что должны узнать живые.

— Дождь… Грязь… Несчастье… — пробормотал старик, поднял лицо, поросшее серо-зеленым мхом спутавшихся, тонких и ломких волос, и проговорил, обращаясь ко мне, майору в шинели, на четверть века отброшенному от дней, прожитых когда-то в Бродицах: — А вы с того двора, на Махновской, шесть?!

И, не дожидаясь ответа, продолжал:

— Ну конечно, вы с того самого двора на Махновской, шесть. Я еще белил у вас квартиру после того, как убили вашу бабушку Матильду, вечная ей память. Я узнал вас, потому что вы подергиваете правым плечом, как все мужчины в вашей семье, как птица, которая хочет подняться… как курица, когда она собирается взлететь на плетень… Почему же я должен был не узнать вас?

Он сказал это, и детство опустилось в вещмешок, устроилось между сменой белья и запасными обоймами, больно повернулось в сердце.

Я шел по Махновской, и, настигая меня, доносилось: «Дождь… Грязь… Несчастье…» — псалом или сага.

Шел четвертый год войны.

Все кровати расстелены, хотя сразу после подъема мы, как всегда, аккуратно заправили их. На кроватях Тараски и паренька со странным прозвищем «Сиамский близнец» по простыням растеклись уродливые желтые пятна.

— Будут спать в коридоре! — приказала дежурная воспитательница.

— Такого порядка нет! — срывающимся голосом сказал Генка, староста спальни.

— Вынести! — сердито повторила воспитательница.

Тараска и Сиамский близнец плакали и в один голос бубнили:

— Не я! Чес слово — не я…

Сиамского близнеца я жалел — он был слабый, месяц назад приехал с Украины, где погибли все его близкие.

— Девчонки-стервы набухали чаю, — сказал Генка, когда воспитательница вышла. — Надо бороться!

Неделю назад Генка разбудил нас ночью. Мы послушно оделись и пошли вслед за ним. Было холодно, и так хотелось обратно под одеяло. Но я привык слушаться Генку.

Боже, каким длинным был институтский коридор. Вполнакала горела единственная лампочка, и паркетный пол под ней тускло поблескивал. Там, где коридор сворачивал к столовой, стену прорезала стеклянная дверь с полукруглым верхом. Мы прильнули к стеклу. В огромном двусветном зале медленно скользили фигурки в длинных белых одеяниях. Я не сразу понял, что одежды, делающие фигурки такими высокими, бесплотными и странными, — просто ночные рубашки.

Снег в окнах зала был синим, деревья за стеклами чуть покачивали оледенелыми, выбеленными луной вершинами. Девочки, взявшись за руки, образовали две живые цепи, которые то сближались, то удалялись друг от друга. Играли они в свое прошлое? В институтский бал? Когда живые ленты сближались, девочки низко приседали и кланялись. Иногда они разбивались на пары и кружили по залу, так что подолы белых рубашек развевались, открывая быстрые ножки.

Вложив пальцы в рот, Генка пронзительно свистнул, толкнул дверь, и мы ворвались в зал. Девочки исчезли с немыслимой быстротой, как разлетаются птицы.

…Воспитательница вернулась в спальню вместе с истопником, и они вынесли в коридор кровати Тараски и Сиамского близнеца.

— Бороться! — повторил Генка.

Я уже не прислушивался к его словам, я знал, что уйду отсюда, уйду в эту ночь. Когда все затихло, я разбудил Сиамского близнеца. Он испуганно вскрикнул,

— Идем!

— Куд-да? — Он немного заикался.

— В коммуну.

— Ку-куд-да? — повторил он громко и еще больше заикаясь.

Я испугался, что он всех переполошит…

— Ладно, спи.

Он сразу нырнул головой под подушку…

В те годы гражданской войной и многими другими событиями то и дело рвались родственные связи, рассчитанные природой навечно; бури, не давая стране роздыху, разметывали друзей и близких. Люди были как крупинки в кипящем котле, который знай себе помешивает и помешивает неведомый повар. И оттого что природные связи рвались, кровоточили, люди, большие и маленькие, безоглядно, не раздумывая — на это не было времени, — прилеплялись к случайным встречным, попутчикам, соседям. Разлуки со случайными этими знакомыми становились странно тяжелыми…

Я шел по коридору, оглядываясь в смутной надежде, что Сиамский близнец бежит вслед.

Разлуки — они пройдут через всю жизнь. Разлуки с близкими, с ненадолго обжитыми жилищами, с дорогими переживаниями немногих минут, даже с темными окнами, перечеркнутыми белыми бумажными полосами, в непонятно нетронутом чешском городке с забытым названием, в который я вошел во время войны как в мираж и вышел как из миража; разлуки — вот и вся жизнь. Ничего не вернется, никто не вернется. Что же я пишу? Не знаю, как ответить себе. И прошлое, конечно, но гораздо больше — невозвратимость его. Пишу повесть разлук; раны заживают, но рубцы сохраняются…

В вестибюле дремала дежурная воспитательница. Крадучись, прошел мимо нее, отворил дверь. Ночь была светлая. Узким переулком поднялся к Садовой. И побрел по ней. Шел час, два…

Деревья тут тянулись как замерзшая река — непрерывной серой полосой. Весь город с неосвещенными окнами представлялся неживым, как бы заблудившимся в чащобе. Вдруг передо мной распахнулось снежное поле. Подумал — как-то обреченно — вот и Москва окончилась.

Там, в снежной пустоте, — вероятно, это была Смоленская площадь — догорал костер, стояли груженые возы. Вокруг костра сидели люди.

— Садись! — предложил один из них.

Люди у костра потеснились, освобождая место. Трое были молодые, а тот, кто позвал меня, выглядел стариком. Он достал из мешка и молча протянул ложку. Я был ужасно голоден, но старался есть степенно, как все. Вероятно, у костра я и заснул. Меня перенесли на один из возов, прикрыли овчинным тулупом.

Проснулся на рассвете. Давешний старик стоял рядом с возом.

— Ничей? — спросил он хмуро. — С нами?

Лошадей уже запрягли, и обоз выстроился гуськом. Почти против воли я ответил:

— Мне, дедушка, в коммуну!

Старик зацокал, взмахнул кнутом; я соскочил с возка, вырываясь из неизвестной судьбы, одной из многих, которые не суждено было прожить. Обоз свернул и скоро скрылся из глаз.

Как и где я скитался весь день, где ночевал в последующую ночь — все это забылось. Утром очутился на Пречистенке. Народу на улице было немного, и вдруг я увидел отца, выходящего из переулка. Мы расстались месяца два назад, в Бродицах, и, конечно, это было чудом встретиться посреди тысячеверстных пространств России, но я не удивился: с самого побега я ждал какой-то все меняющей встречи.

— Папа! — позвал я.

Он расслышал мой крик и подбежал.

— Есть хочу! — только и смог я выговорить одеревенелыми на морозе губами.

Он вытащил из кармана шинели завернутый в газету кусок серого рафинада, похожий на обломок камня. Пока я грыз сахар, отец рассказывал: он приехал накануне утром, узнал о моем побеге и с тех пор бродил возле Второго Ильинского переулка, где находилась Московская опытно-показательная школа-коммуна — «Мопшка», как ее называли.

«Коммуна близко», — подумал я; может быть, до этой самой минуты я не вполне верил в ее реальность.

— Но ведь Мопшка — школа второй ступени, — задумчиво глядя на меня, сказал отец.

Он в точности повторил довод Лака, но прозвучали его слова не безнадежно. Кажется, он и вообще — и тогда и много лет спустя — не знал чувства безнадежности. Мечты, несбыточные планы были для него реальнее сущего; мне это не передалось.

— Значит, в коммуну! — повторил он.

Он был опытным педагогом, мой отец, и легко установил, что я довольно ясно представляю себе, как гасят пожар в прерии, снимают скальп, и как выглядит бандитская тачанка, когда бешеные кони несут ее на тебя, и какое лицо у человека, готового убить, и у того, кого убивают.

Но ведь все это не приближало к коммуне.

— Ничего, — спокойно сказал отец. — Никто не рождается Ньютоном.

В этот и в следующий день мы ходили по вьющимся, без начала и конца, Пречистенским, Остоженским и Арбатским переулкам, кружили вокруг храма Христа Спасителя, сиявшего на зимнем солнце золотыми куполами, поднимались по бульвару до черного Гоголя, который озабоченно и печально, совсем как при жизни, вглядывался в замерзшую страну.

Часто отец останавливался, носком сапога чертил на снегу треугольники, писал простейшие алгебраические уравнения. То и дело он переходил от одного предмета к другому. Подробнее всего рассказывал из истории, любимой своей науки.

А история между тем шагала мимо нас отрядами красноармейцев, уходила на фронт завоевывать всесветное равенство, отражаясь огнем костров в замерзших окнах особняков, не ведающих, суждено ли им открыть глаза и что они увидят, если глаза откроются.

Потом строка за строкой я повторял вслед за ним и заучивал «Мцыри». Что-то очень близкое чудилось в судьбе юного послушника, из тихой обители бежавшего в непонятный и непосильный мир.

…«В прошлое тянется узкий колодец. В самой глубине — я сам, каким был в детстве. Вот этого-то ребенка я знаю так, до конца, чтобы о нем писать», — на пороге старости говорил немецкий писатель Эрих Кестнер.

Может быть, подобный колодец изначала существует в каждом из нас. Но некоторые забывают о нем; по горло занятые каждодневными или, как говорят, «текущими» делами, они не заглядывают в него, а он существует только работой воспоминания. В таком человеке постепенно замирает, а там и совсем умирает его детство, замирает и умирает юность.

Но стоит ли жалеть о забытом?

Ведь из прошлого доходят чаще тревоги, ошибки, которые исправить невозможно, смутные страхи, потери; навсегда умолкнувшие голоса часто звучат укоризной…

Чуть ли не все великие писатели пытались подсчитать: сколько вполне счастливого времени выпадает на человеческую долю в пути от рождения до смерти. Получалось, что полное счастье измеряется не годами, а минутами, так что всего вместе наберется несколько дней, а то и часов.

Чего же жалеть?

Часы… Но отсчитаны они никогда не повторяющимися, одному тебе суждеными мгновениями. Что останется, если отнять их от жизни? И разве в прошлом дорого только счастье? И горе льет в будущее вещий свет.

Конечно, легче, если этот твой поступок — ошибка, неправда, неполная правда — умрет вместе с днем, когда он совершился, и так тяжело, если ты осужден чувствовать его всегда, если он превращается в незримого твоего спутника; легко забывать, но ведь, пожалуй, это бесчеловечно. Легче жить, если страшное, что пришлось пережить, бесследно уйдет из памяти; но как заметить тогда первые, еще почти бесплотные тени сгущающейся тьмы, если ей суждено надвинуться вновь?!

Вот и все, что нужно было сказать тут, в пояснение не одному этому рассказу, но и всей повести воспоминаний.

…Было часа два пополудни, когда отец решительно свернул с Пречистенки во Второй Ильинский переулок. Улочка, занесенная снежными сугробами почти до окон первого этажа, изгибалась как лук, концом упираясь в маленькую и уютную церковь Василия Кесарийского. Отсюда начинается крутой спуск к Москве-реке, слева — проулок, ведущий к храму Христа Спасителя, а направо, напротив Василия Кесарийского, — высокая ограда с воротами посредине, с калиткой, и в глубине двора — тяжелое каменное здание коммуны.

Я настолько замерз, наголодался, так изнервничался, особенно за последние часы, когда отец с неиссякаемой энергией тащил меня по дебрям школьных наук, что был как под наркозом. Отец вел за руку, вот я и шел; у самых дверей Мопшки я вдруг почувствовал, что все забыл. Будто подул ветер и выдул затверженное — до последнего «икса». Невнятно выговаривая слова, вяло, без сожаления, как бы не о себе, сказал:

— Ничего не помню.

— Чепуха, — с яростной убежденностью ответил отец. — Перед экзаменами всегда так…

Без любопытства, а словно по обязанности, нехотя, попытался проверить себя. Где-то в темноте чуть шевелились разрозненные и потерявшие смысл строки стихов.

Мы были уже в полутемном вестибюле. Меня окружили ребята — наши, бродицкие. Они сильно похудели, но выглядели спокойными. Все дело было в том, как я понял позднее, что тут им нечего и некого было бояться.

Ребята тормошили меня, шутили, посмеивались над нелепым нарядом. Я не отвечал, уныло глядел под ноги. Постепенно все разбежались. И отец ушел договариваться о вступительных испытаниях.

Остался один только Сашка. Крепко сжав мою руку, он потащил сперва к Ульяне Дмитриевне, кастелянше и вообще доброму гению коммуны, а после в столовую. Он столько раз и с такой убежденностью повторял: «Да он же почти мопс», «Он и есть почти совсем мопс» (я уже знал, что коммунары из Мопшки именовали себя «мопсами»), так проникновенно взывал: «Ульяна Дмитриевна, милая, дорогая тетя Уля, да нельзя же ему ходить в таком!..», что добрая женщина выдала мне штаны и куртку, а староста столовой артели «распределение» щедрой рукой налил полную жестяную миску мутного кипятка, где плавали редкие фасолины, и с ювелирным изяществом отрезал порцию хлеба.

Все это сказалось на дальнейшем; сидя в клубной комнате на продавленном красном диване напротив длинного стола, за которым разместились учителя, а рядом с ними отец, я чувствовал себя увереннее. А главное, мою судьбу определило, должно быть, то, что учителя и тогда и прежде вели себя как спасатели в бурном море, постоянно помнящие свое призвание — втащить на борт всех, кого только возможно: детей из гражданской войны, потом — из голодающего Поволжья, из беспризорщины, из разметанных, уничтоженных эпохой семей; они считали первым своим долгом — никого не оттолкнуть, потому что разве трудно было в те времена пропасть ни за грош.

Они сидят вокруг стола: историк Алексей Иванович Стражев, учительница литературы Ольга Спиридоновна Лейтнеккер, математик Елизавета Савельевна Березанская, политэконом Рафаил Михайлович Кабо, заведовавший в то время школой Моисей Михайлович Пистрак; все, все они за прошедшие с той поры десятилетия ушли из жизни — одни очень трудно, другие — в кругу семьи, в самой нашей Мопшке.

Сквозь завесу, которая нас разделяет, ведь нельзя заглянуть, но осталась, светится в далеком прошлом улыбка на чуть сморщенном, как осеннее яблоко, и свежем, как осеннее яблоко, лице Алексея Ивановича — проницательная, насмешливая, но никогда не обидная.

И мечтательный взгляд Елизаветы Савельевны, как бы из другого пространства — пространства математики? — вытягивающий тебя из реальности, как тянет лунатика луна.

И взгляд широко расставленных зеленоватых глаз Ольги Спиридоновны, доверяющий тебе и только тебе — несколько по секрету, — что все главное, о чем думали Пушкин и Чаадаев, особенно ею любимый, и Шекспир, все, что мучило их, предстоит решать и тебе; даже «быть или не быть» означает отчасти — быть или не быть тебе.

И спокойный, грустный, тоже сосредоточенный на твоей судьбе взгляд Моисея Михайловича, позволяющий прежде всего перевести дыхание, а после кое-что — но только действительно непосильное — отдать ему на сохранение, чтобы, когда сил прибавится, а сил обязательно прибавится, все получить обратно.

И ясный взгляд Рафаила Михайловича Кабо, ученого политэконома — само олицетворение энциклопедического знания, — занесенного в коммуну тем же пронзительным ветром, что заносил в нее и нас — олицетворение незнания.

…Это был очень странный экзамен в очень странной школе и в очень странное время. Вопросы задавал отец; и учителя не вмешивались, будто такой порядок вполне допустим. Все затверженное, как и предсказал отец, вспомнилось, отвечать было легко. Только когда перешли к математике, произошла неожиданность. Елизавета Савельевна положила передо мною на маленький столик линованный лист с условием задачи. Помнится, что это была не обычная задача, какие в учебнике, а более или менее хитрая головоломка, требующая одной лишь сообразительности. Как-то получилось, что я ее быстро решил. И другие учителя задали несколько вопросов, но все почти только о моей жизни. Потом я прочитал вслух «Мцыри» — снова охваченный необъяснимым чувством, будто рассказываю не о чужой судьбе, а о себе и нечто такое, что прежде и для меня самого было тайной.

Потом учителя негромко поговорили друг с другом, и Моисей Михайлович заключил:

— Откуда им взяться, основательным знаниям?! Примем? Никто не возражает?!

Так я стал коммунаром, мопшком, а в просторечье — «мопсом».

…Иногда кажется, что собственное твое детство отдаленнее детства Николеньки Иртеньева и Наташи Ростовой. У них все так гармонично, налажено, даже просто — натоплено, а от этого греет, светит и тебе. Иногда кажется, что ты с самого начала был неизмеримо старше, если не старее их, хотя бы на одну только пулеметную очередь, один погром, даже на одного только убитого на твоих глазах; одного из многих.

А иногда — что ты так же неизмеримо моложе: сколько у них с первого сознательного взгляда незыблемых традиций, обычаев, сказок, обрядов, праздников…

А что у тебя?

Так об этом ведь и вся повесть.

Кажется, что из толстовского детства явственно доносится каждое слово, пусть и произнесенное шепотом; а из твоего?.. Даже крик замирает на пути — такой это бесконечный путь; только и видишь немо, беспомощно шевелящиеся губы — и из последних сил пытаешься расслышать собственное прошлое.

Может быть, сделать это особенно трудно оттого, что нам столько раз приходилось — и мы позволяли себе это — как бы заново начинать летоисчисление; тогда все бывшее отодвигается в «до начала времен», списывается как «морально устаревшее». Иногда кажется, что мне и моим однолеткам дано ощущать лишь два времени — «сегодня» ну и еще «давным-давно»; то, что теряло жгучий сегодняшний интерес, сразу и как-то без сожаления перечислялось по ведомству археологии.

Мне трудно быть летописцем: ведь я знаю только одну жизнь, да и то, в какой мере понял и ее? Но если бы нашелся человек, который отчетливо помнит Мопшку на всем протяжении ее истории, перед ним предстала бы не одна коммуна, а временной ряд их — несходных внешне, но в чем-то редкостно единых — начиная от самой первой, той, что организовалась в заброшенном селе Белорусского Полесья; из ничего, если говорить о материальных средствах.

Сюда, в лесную и болотную глухомань, приехал старый большевик Пантелеймон Николаевич Лепешинский с вымечтанной в сибирской каторге и ссылке, «выжитой», как говорил Достоевский, а отчасти перенятой у Фурье и Оуэна, но прежде всего у Чернышевского идеей трудового фаланстера, только детского — детской коммуны.

Деревенские ребята с необыкновенной готовностью прониклись убеждениями Лепешинского и главной моральной основой их — всеобщим равенством; в те времена чем круче обещалась перемена, тем большей была ее притягательная сила.

Когда в ближних селах поднялось кулацкое восстание, коммунарам пришлось втайне, ночью уходить вместе со своими учителями. Они шли болотными тропами в домотканых кафтанах, в лаптях или постолах, со свернутым знаменем…

Так сельская коммуна становится городской, московской. Она поселяется в покинутом здании какой-то военной школы, где сквозь разбитые стекла дует злой ветер, ночами бродят, пищат огромные голодные крысы.

От прежних хозяев остались мундирчики — узкие, со стоячим жестким воротником, с форменными пуговицами, погонами, — и ребята переоделись в них; погоны, конечно, сразу оторвали, а пуговицы с гербом опадали как листья осенью.

Девочки, их было немного, оставались в домашнем, аккуратно штопая и латая свои платья.

Тут, в Москве, к коммуне стали прибиваться ребята со всех концов страны. Некоторые успели уже пройти через гражданскую войну. Теперь Мопшкой овладевает вторая идея времени — наряду со всеобщей уравнительностью, как условие ее — мировая революция.

Коммуна пела «Смело, товарищи, в ногу…», «Под жарким разрывом гремучих гранат…», «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем. Мировой пожар в крови…» Но иногда, загрустив: «Вспомню, вспомню, вспомню я, как меня мать любила…» или «Вот умру я, умру я, похоронят меня…». И уж совсем редко можно было услышать блатную песню вроде странной и жалкой — «Осудили меня люди злые, осудили меня за разврат. Мои бедные были родные, денег не дали мне на наряд» или протяжную, высоко и прощально звучащую деревенскую песню.

Коммуна трудилась. На текстильной фабрике, бывшей Бутикова, она ткала для фронта серое шинельное сукно и синее сукно для матросских бушлатов. От трудового фаланстера пришли даже названия артелей самообслуживания, например не просто столовая или кухонная артель, а артель «распределение».

Кроме ясного и прямолинейного изначала в коммуне было — и осталось во всех воплощениях, часто вступая в борьбу с этой прямолинейностью, — то, что позднее выразил Януш Корчак словами: «Тоска по жизни правды и справедливости».

Тоска эта была в самом окружающем времени, странно соседствуя со свойственной ему беспощадностью. Она часто совсем заглушалась выстрелами, чтобы в редкой тишине проблеснуть чем-то вроде зарницы; привидеться, как тот, кто шел впереди «Двенадцати», Ее очень осторожно сообщали коммунарам учителя, которых не что иное, как потребность увидеть воочью осуществленной жизнь правды и справедливости там, где это казалось только и возможным — в мире детей, — и привела в коммуну; привела разными дорогами — из революционного движения, с фронта, из науки, из старой школы.

Ульрих Ричардович Фохт по бездомности «снимал» у сторожа один из полуразрушенных залов пустовавшего Белорусского вокзала. Там он ночи напролет при свете луны, или свечи, или, если приходилось, самодельной лучины декламировал космические стихи поэтов «Кузницы», как кажется, и созданные для такой гулкой пустоты:

Отдыхая, он сам себе повторял Пушкина, Тютчева, Блока.

Там, на Белорусском вокзале, и нашел его Моисей Михайлович. У коммуны появился учитель немецкого языка, а позднее, после внезапной смерти Ольги Спиридоновны, — преподаватель литературы.

Учителя коммуны не были командирами, привносившими в революционную школу как бы мускульную структуру окружающего, его организацию. И конечно, их нельзя назвать «шкрабами» — этого слова Мопшка не знала, — а только, и именно — учителями. Коммуна представляла неустойчивую взвесь самого сложного из прошлой культуры в самом простом. Обычно они недолговечны, подобные соединения.

Новый учитель рисования Яков Александрович Башилов в кабинете «изо», самой холодной комнате оледенелого здания, развесил добытые с огромным трудом в фондах Наркомпроса гипсовые маски Венеры, Зевса и Аполлона. Один из главных ораторов коммуны гремел на собрании:

— Сами ведем антирелигиозную пропаганду, поем: «Мы на небо залезем, разгоним всех богов» — и сами же терпим таких же, по существу, богов; что из того, если и греческих?!

Его слушали, с ним соглашались, но боги почему-то оставались на прежнем месте. Мы рисовали их, нетвердо сжимая карандаш замерзшими руками. Если урок рисования приходился на последний час, учитель вел нас к себе — как и многие другие педагоги, он жил в здании коммуны. На стенах его комнаты висели пейзажи: лесок, овраг, поле, луг. Мне они напоминали один-единственный сенокос, который я видел четырех или пяти лет долгим, долгим летним днем в Оболенском под Москвой. Тот день вошел в память чем-то нескончаемым — нескончаемо спокойным. Небо без конца и края в снежных кучевых облаках, плывущих сквозь синеву; такой же просторный луг, где стога тоже, как облака, плывут себе, неторопливо уходят к горизонту. С пахучей вершины стога видны белые рубахи косцов, цветные платки баб и великое множество русых ребячьих голов.

Как же хорошо на земле, когда она не взбаламучена, а предоставлена самой себе…

Кто-то из старших мопсов шел по коридору, дружески полуобняв девчушку. Ей было неловко, она зябко поводила плечами, не решаясь высвободиться. А спутник ее гремел:

— Есть один поэт — Владимир Маяковский. «Кто там шагает правой?! Левой! Левой! Левой!» — орал он так, что звенели стекла окон.

— А такое тебе нравится? — робко спросила девушка: — «Пускай не забудется ночь никем. Сегодня я буду играть на флейте, на собственном позвоночнике…»

— Ер-р-рунда! Кто это — такую ер-р-рунду?! — негодовал парень.

— Владимир Маяковский! Неужели ты не читал…

Парень замолчал обескураженно.

— А это… — Осмелев, девушка стала читать Блока: — «Вновь оснежённые колонны, Елагин мост и два огня. И голос женщины влюбленный. И хруст песка и храп коня».

Стихи лились по коридорам, спальням, учебным кабинетам, впитывались душами, заполняя обильные пустоты в них, карстовые пещеры, как дождь в засуху или дождь на впервые возникшей земле.

Если снова вглядеться в коммуну, то видишь, что появляется гораздо больше девичьих лиц; ведь возникла она по преимуществу как мальчишеская; вообще появилось много ребят, имеющих свой дом, семью — «приходящих»; их легко узнать по отпечатку некой безмятежности и по начитанности.

В коммуне стало больше девочек, и трудно оценить, как это было важно для нас. Во времена, когда с быстротой горного обвала сменяются эпохи и текущие события могут целиком поглотить сознание, черты неспешности, созерцательности, естественной близости к природе, нежности, бессознательного предуготовления к любви, к материнству приближали девочек к вечному.

Может быть, никогда прежде женственность, женское, казалось бы отступившее в глубокую тень, не проявляло так своей противоборствующей обездушиванию силы, как в жизни наших поколений.

Однажды Ольга Спиридоновна прочитала на уроке несколько сонетов Шекспира. Она читала по английскому подлиннику и тут же, пока стихи еще звучали, переводила — быстро, чтобы мысль успевала догнать музыку стиха.

Положив книжку на стол, постояла недолго, будто хотела о чем-то спросить. Сказала, что урока не будет, и ушла. А мы не расходились, сидели долго, в надежде, что она еще вернется. В классе царила тишина.

Многое забылось, а это чтение и долгий час тишины, последовавший за ним, — остались.

Как-то Ольга Спиридоновна попросила мальчиков прочесть наизусть любимое стихотворение. Читали: «Стукай, стукай многорукий, стукай, гукай, стукай, тки…», «Ходит трактор тракторуя, ой вы, милые, не вру я…», еще что-то подобное.

— Боже, разве это стихи? — отчаянно и удивленно спросила она. — Вы бы еще свое: «Мы мопсоглотчики, мы все молодчики…» Или: «Фасоль с фасолью из фасоли и от нее в кишках мозоли». — Помолчала, а потом медленно, даруя нам строку за строкой, прочитала «Я помню чудное мгновение» и «Пророк».

Почти все слышали это впервые.

И на этот раз она вышла из комнаты, давая нам время самим разобраться в своих чувствах, а вернувшись, с особой своей улыбкой, чуть морщившей губы, не видимой, а только угадываемой, сказала:

— Знаете, я все думаю: больше всего вы похожи на «Простодушного» Вольтера: полное неведение — и вдруг такая широта, нескованность мысли… — Еще она сказала — Боже мой! Что из вас будет?.. Хоть бы увидеть… Неужели и поэты?

Что ж, свой свет, пусть и слабый, в душах мопшков поэзия оставила.

Из коммуны Дзержинского выходили деятели главным образом волевых профессий: командиры, чекисты, политработники, директора детдомов. Мопшка дала несколько исследователей, художников и литераторов. Многие питомцы ее, даже из признанных вожаков, так и не осуществились; искали, меняли профессии. Ну а многие рано умерли…

В коммуне появился учитель физики Михаил Евгеньевич Набоков, а с ним вместе Магдебургские полушария, машина для статического электричества. Михаил Евгеньевич казался нам стариком, хотя, вероятно, ему тогда не было и сорока. Был этот добрый и милый, любящий пошутить учитель очень не похож на Елизавету Савельевну, всегда оставляющую впечатление почти мистическое, бесплотное, «не от мира сего»; но заключалось в них обоих и нечто общее; прежде всего потребность скорее привести нас на самую вершину науки, к тому краю, откуда Икар бросился в пропасть и где открывается человеку, что края-то у науки нет. Это входит в характеристику коммуны: восприятие бесконечности мира при нетвердом знании таблицы умножения, смелые художественные замыслы при удивительной безграмотности.

В мечтательные минуты Михаил Евгеньевич повторял:

— Обзаведемся телескопом, тогда вы увидите!..

Звезды коммуну занимали. Кое-кто читал «Красную звезду» и «Инженера Мэни» Богданова. Почти все были убеждены, что на Марсе есть разумная жизнь; и там, да и в других галактиках, она протекает в формах, сходных с нашими; как еще?!

Телескопа достать не удалось; из созвездий коммунары различали разве только Большую Медведицу, благо она висела прямо над садом и ночами доверчиво постукивала хвостом в замерзшие окна спальни.

Вероятно, прелесть конкретного знания коммуна смогла вполне ощутить лишь с приходом Роберта Мартыновича Михельсона, учителя биологии. Природа на его уроках предстала не как свод правил и законов, властно диктуемых человеком живому миру, а как нечто существующее бесконечно долго и вне тебя, независимо от тебя. Может быть, сила и благо уроков Роберта Мартыновича сказались и в том, что среди выпускников Мопшки, посвятивших себя биологии, ни один не стал лысенкистом.

Душевный строй Мопшки постепенно менялся, но медленно и незначительно. Она оставалась стихийно преданной субъективизму. Желаемое она различала отчетливее, чем существующее. Могла возникнуть привычка не только вслепую жить — что опасно одному тебе, — но и вслепую вести за собой доверившихся тебе.

Учителя коммуны чувствовали эту опасность и всячески, в первую очередь искусством, пытались приблизить нас к реальной жизни.

Однажды Ольга Спиридоновна прочитала нам на уроке рассказ Лидии Сейфуллиной «Правонарушители».

Вероятно, прежде многим из нас представлялось, что литература — это всегда о прошлом, и с этим прошлым она вообще-то закончилась; и бог с ними, с этими классиками. А о будущем — то есть о самом или даже единственно важном, — если появится в этом потребность, расскажет совсем иначе какое-то даже другое искусство; то, из которого «Государство Солнца» или «Красная звезда». Ну, а настоящее?! Так ведь в нем все ясно; есть газеты, речи ораторов на собраниях и митингах, есть «Левый марш», «Комсомолия».

А тут надвинулось теперешнее — страшно, тревожно. Вообще коммуна не очень была готова к встрече с правдой. И когда эта встреча произошла, была ошеломлена. Она надежнее чувствовала себя в вере, в мечте — в утопии, словом.

Ольга Спиридоновна читала и читала. Окончился урок, перемена, должна была начаться математика. Елизавета Савельевна приоткрыла дверь, заглянула, должно быть, сразу почувствовала значительность происходящего и ушла.

На другом уроке она прочитала нам рассказ о любви; ни автора его, ни названия я вспомнить не могу. Потрясла любовь героини — неистовая, обреченная, когда человек остается одиноким и беззащитным. В мире, где властвовала гражданственность, где все было общим, все просвечивалось, было на виду, как в нашей коммунарской спальне на восемьдесят коек, любовь существовала как никогда отдаленно, сама по себе, со своими мерилами, в такой последней глубине, где только и может прозвучать «флейта-позвоночник». У Чацкого и Онегина любовь разражается в той же сфере, где и остальное существование. Тут мир любви был отдален; сжат в последних владениях, неподвластных обществу.

Ольга Спиридоновна читала, как бы огромным физическим напряжением преодолевая сопротивление, которое возникало в нас. Читала она нарочито монотонно. Голос звучал хрипловато. На нас она не взглядывала; может быть, она боялась: а вдруг в пуритански ясных глазах коммунаров увидится одно лишь непонимание.

Им было трудно с нами, учителям коммуны, вечная им память, но, понимая образование не только как сообщение знаний, но в широком смысле — как образование человеческой души, — они упрямо и неутомимо занимались этой работой.

Через коммуну пролетала жар птица; мечтой Ольги Спиридоновны и Моисея Михайловича, и всех, всех учителей было, чтобы каждый из нас успел ухватить хоть одно ее огненное перышко. «Человек вышел из червя. Гений рождается из дурачка, — писал в ту пору Андрей Платонов, двадцатилетний красноармеец, только что вернувшийся с фронта. — Все было грязно и темно, и становится ясным».

Пишешь это и чувствуешь — какая-то частица поэзии, подаренная тебе, одарившая тебя в коммуне, проникает через тысячи ошибок, самообманов, потерь, душевного охлаждения; и именно оттуда — из детства.

Во второй год своего существования Мопшка влюбилась. Она полюбила даже не просто платонически, а совершенно отвлеченно, в рыцарских традициях Айвенго и Ричарда Львиное Сердце. Но кажется, что характер этого чувства определялся не книжными заимствованиями, а сам собой, какими-то внутренними особенностями тогдашней коммуны; может быть, и необходимостью найти в себе нечто прекрасное и сильное, могущее противостоять суровости времени.

Полюбила девочку лет пятнадцати; назовем ее — Ксана. Ребят притягивала даже не милая, спокойная красота ее, а нежность, женственность, по которой все мы так тосковали. Словно бы каждый стремился отдать ей пустующую часть сердца, где должны царить мать, и сестры, и бабушка; но ведь их у тебя нет или они недоступно далеко.

На лицах коммунаров тех времен отчетливо проступают черты детскости, инфантильности. Детскости несколько больной, с печатью остановившегося времени.

Печать недожитого? И это, когда время прямо-таки мчится вперед. Пусть не птицей-тройкой, а тачанкой с пулеметом. Недожитое, когда у каждого за плечами столько, что в мирные эпохи хватило бы на сто взрослых. Это недожитое останется навсегда; оно и сегодня наполняет тебя странным чувством ожидания.

Ведь есть события, которые детская душа не вполне впускает в себя, — смерти, погромы. Но и миновать эти события, внутренне перечеркнуть их ты не в силах. Память о них остается, пусть в самой недоступной глубине, и давит, давит.

Под этим давлением развитие замедляется, а то и совсем замирает. Обстоятельство очень опасное. Детство всегда движение — и остановившаяся детскость может превратиться в примитивность. Детская задиристость — в агрессивность; даже при некоторых условиях — в жестокость. Наивность и стремление к ясности обернется отрицанием того, что слишком сложно. Словом, может случиться и так, что подросток будет не «старшеть», а как бы стареть.

Иногда он и сам неясно ощутит опасность происходящего, но что поделать, если нет того, что одно могло бы полностью возобновить рост души: нет того, что входит в понятие «дом». Зябко — это первое физическое ощущение воспоминаний детства, заставляющее и сейчас вдруг сжаться. Конечно, вокруг — товарищи, учителя, но «вокруг», а не так, чтобы только с тобой, как когда мать целует тебя на ночь и вы с ней одни в целом мире.

Каждый из нас пришел в коммуну с невосполнимым тепловым истощением; из тоски по душевному теплу, может быть, и родилась странная всеобщая влюбленность в Ксану.

В самый разгар «романа» в коммуну поступил некто Б. Всем нашим старшим мопсам лет по четырнадцати, пятнадцати, а ему, вероятно, на год больше. И дело даже не в возрасте. Если в остальных старших все взбаламучено, бурлит, так что вдруг — даже в самых пустяках повседневной жизни — обернется черт знает чем, а сразу вслед — уже совсем иным, о чем правильнее бы сказать не «черт», а «бог знает», то в Б. все отстоялось, устоялось. И если те, другие, в этой легенде рисуются донкихотами, рыцарями, то он похож на Карраско, что ли.

Может быть, он имел уже и какой-то практический опыт в том, что тоже называется любовью. И вот в простоте взгляда, рожденного простотой опыта, этот самый Карраско как-то вечером, когда все уже улеглись спать, выскользнул из спальни и опустился в вестибюль, где висели наши куртки, заботливо залатанные Ульяной Дмитриевной; выбрал ту, что получше — потеплее, пофорсистее, накинул ее на голову по тогдашней удобной моде, так чтобы она заменяла и шапку — теплых шапок в коммуне не водилось, — и выскочил на улицу; вероятно, даже не оглядевшись, даже не заподозрив, что замысел его мог быть разгадан кем-то.

Как выяснилось впоследствии, Карраско шепнул Ксане, что ему необходимо посоветоваться о чем-то важном и секретном. И когда она доверчиво позволила прийти к ней вечером домой (Ксана была «приходящей»), он предупредил, что придет попозже, когда все в коммуне «завалятся дрыхнуть», потому что о предстоящем разговоре решительно никто не должен даже подозревать. Вот он и шел вполне уверенно по пустой вьюжной Москве начала девятнадцатого — не оглядываясь, быстрым, решительным шагом.

Он свернул в переулок, мельком взглянул на балконную дверь Ксаниной комнаты на втором этаже знакомого дома, изнутри освещенную слабым красноватым светом, и скрылся в подъезде.

Пока он поднимался по лестнице, к этому же дремлющему в сугробах трехэтажному дому, где только светилась одна балконная дверь, подошел Ласька, который от самой Мопшки крался за тем, кого мы обозначили именем Карраско; Ласька даже куртки не успел или не сообразил захватить, но, как гласит легенда, совсем не чувствовал холода.

Ласька был для нас главным и признанным вожаком коммуны, непререкаемым ее авторитетом, человеком того ясного и твердого взгляда на мир, о котором уже упоминалось; а тут он крался в ночи, чтобы предотвратить нечто, о чем и сам себе не отдавал отчета. Подойдя к дому, он, по мгновенно родившемуся плану, шагнул в сугроб, охватил ногами и голыми, без варежек, руками водосточную трубу и, сдирая кожу, примерзающую к металлу, сдирая до крови, ловко вскарабкался на второй этаж и по карнизу добрался до балкона. Все это так, будто не ходил в чоновских дозорах, не громил на собраниях тех, кого надлежало громить, не предводительствовал на субботниках и везде, где надлежало предводительствовать, а только и знал ночами преследовать тени каких-то несправедливостей, карабкаться по оледенелым водосточным трубам и пробираться по карнизам.

Ну не странное ли существо человек — мальчик, подросток, юноша, безрассудно смелый, особенно когда в темноте ночи посягают — или так примерещится, что посягают — на нечто, озаряющее эту самую ночь слабым, того и гляди погаснет, призрачным светом.

Ласька прильнул к стеклу балконной двери и отчасти увидел — стекло было замерзшее, — отчасти услышал то, что происходило в Ксаниной комнате, а об остальном доведался позже. Карраско, подойдя почти вплотную к Ксане, которая отступала и отступала, вытащил из кармана маленький аптечный пакетик, так что на вощеной бумаге стал виден лекарственного облика порошок, и, глядя прямо в глаза Ксане, сказал, что проглотит страшное снадобье, и тогда девушка должна будет отдаться ему, потому что иначе порошок превратится в смертельный яд.

Все это сейчас, когда вспоминаешь и пишешь, представляется нелепым до невозможности. Но Карраско всех эпох знали беспредельную силу человеческой наивности и доверчивости, презирали ее, но при этом умели ею пользоваться. А наивность «мопсов», милая на первый взгляд, но, боже, какая опасная и для самого человека, а порой и для общества, в котором он живет, была даже больше, чем беспредельной, — невообразимой, что ли?!

Ксана попыталась вырвать порошок, но Карраско увернулся, мгновенно слизнул снадобье и всем видом своим показал, что готов ко всему, от одной Ксаны зависит, спасти его или обречь на мучительную смерть.

Девушка стояла недвижимо, в полном отчаянии, опустив руки и прижавшись к стене, а Карраско мелкими шажками приближался к ней. Крикнуть, позвать из соседней комнаты родителей она, вероятно, не решилась бы ни при каких обстоятельствах.

Но тут в происходящее вступает Ласька. Рванув заклеенную на зиму балконную дверь, Ласька схватил Карраско, который и не думал сопротивляться, хотя был выше и сильнее, и, не обращая внимания на отчаянные причитания Ксаны: «Ты ничего не знаешь, он сейчас умрет!», вытащил его на балкон и швырнул вниз, в сугроб. Три столетия назад на выжженном солнцем и выбитом конскими копытами песчанике Испании лежал Дон Кихот, но и поверженный, слабым голосом продолжал возносить хвалу несравненной Дульсинее Тобосской; «пронзайте меня, рыцарь», — гордо говорил он врагу. И горе его, и великая стойкость, все то, что на вечность вперед одним будет казаться его ослеплением, а другим — озарением, потрясло мир. Через три столетня тут, в московских снегах, совершенно незамеченным произошло то, что можно было бы назвать реванш-турниром; на сей раз поверженным лежал вечный противник Дон Кихота.

Впрочем, этот Карраско лежал недолго; он не стал просить: «пронзайте меня, рыцарь», вообще не стал выжидать дальнейшего развития событий, которое ведь могло быть и неблагоприятным, а ловко выбрался из сугроба и энергичной иноходью, могущей показаться Ксане чересчур быстрой для умирающего, побежал в глубь переулка и скоро скрылся в темноте.

Затем и Ласька в мрачном молчании покинул место происшествия, унося с собой эту общую влюбленность Мопшки, ничуть не поколебленную и не изменившуюся под воздействием реальности, а скорее даже еще больше утвердившуюся, — согласно особому, вероятно, далеко не всегда благодетельному свойству всякого рода призрачных мечтаний.

…Ко времени моего поступления в Мопшку рыцарское преклонение перед прекрасной дамой продолжалось, и, рассказывая мне эту историю, Сашка так и заключил:

— Все мопсы влюблены в Ксану!

Вообще-то в Мопшке презирали «высокие слова»; из уст Сашки естественнее было бы услышать — «втюрились», «втрескались», но он сказал — «влюблены». Сашка сказал!

С того дня я стал как бы бояться Ксаны и, лишь только она появлялась — пусть хоть на другом конце коридора, — убегал.

В этот вечер электричество не горело, в сгущающейся темноте я забрел в пустой клуб и, задумавшись, притулился в уголке того самого красного дивана, где сидел сдавая вступительные испытания. Очнулся я, услышав легкие, быстрые шаги. Поднял глаза и, несмотря на темноту, узнал Ксану.

— Новенький? — спросила она, наклоняясь и близоруко вглядываясь мне в лицо. — В Большом бывал?

Я молчал, растерянный.

— Новенький?! — повторила Ксана. И сразу за этим, решительно, не давая времени ответить: — Пошли?

Как я узнал впоследствии, Мопшка имела постоянный пропуск в Большой театр и обязанностью Ксаны было приобщать новопринятых мопсов к искусству.

Ложа, куда меня привела Ксана — у самого края сцены, — была полна, но кто-то узнал Ксану и подвинулся, освобождая место у барьера, обитого красным бархатом. С этого момента и до самого конца спектакля — шло «Лебединое озеро» — я стоял рядом со стулом Ксаны, у барьера высотой почти в мой рост, так что я опирался на него подбородком.

Время от времени Ксана шепотом объясняла мне, что происходит на сцене. Скоро я перестал сознавать, что слышу ее голос; слова были в самой музыке, совершенно ясно выговаривались самой музыкой.

В антракте мы ходили с Ксаной по фойе, и она расспрашивала, как мне понравились артисты. Я горячо отвечал, что Одетта прекрасна, а Одиллия отвратительна.

Ксана рассмеялась и объяснила, что Одетту и Одиллию танцует одна и та же балерина. Я был потрясен этим открытием, но как-то странно тут же забыл о нем. Когда началось следующее действие и я снова стоял у красного бархатного барьера, ничто не мешало мне еще сильнее чем прежде ненавидеть Одиллию и быть влюбленным в Одетту.

…Второй раз я пошел в Большой на «Лебединое озеро» только через два десятилетия. С первых же сцен балет показался мне совсем другим, ничего общего не имеющим с тем детским, «настоящим».

Наверное, вошедшее в душу в детстве и тогда, в детстве, потрясшее, нельзя пережить второй раз. Оно может существовать, меняться, расти, но только в твоих воспоминаниях — больше нигде!

Тогда, в дальней дали детства, оттого что трагедия — а все происходящее на сцене я воспринимал совершенно реально, именно как трагедию — приходила ко мне и со сцены, и в неслышном шепоте Ксаны, сливающемся с музыкой, мне вдруг показалось, вдруг я понял и принял как неоспоримую истину, что Одетта и Одиллия — враги, чужды одна другой, ничего общего друг с другом не имеют. А вот Одетта и Ксана — одно, неразделимое.

Пытаясь реально объяснить это чудо слияния образов Одетты и Ксаны, я говорю себе: когда танцевала, жила, страдала Одетта, ты забывал обо всем: река музыки влекла тебя своим течением. А когда Одетты на сцене не было, все силы чувства переходили на Ксану; даже так — не переходили, сама музыка перевоплощалась в нее.

После спектакля мы с Ксаной дошли до Манежа и разошлись — Ксана к себе домой, а я в Мопшку. Было очень холодно, но я шел как только возможно медленно, чтобы не растерять то, что меня наполняло; боясь, что оно уйдет, рассеется, как происходило с прежними видениями. А я не мог, чтобы так случилось.,

…Вот и минула жизнь. Я поднимаюсь крутым переулком от храма Христа Спасителя, который уже давно не существует, к коммуне, которой уже тоже нет. И с каждым шагом легенды Мопшки, ее мечты с горькой болью прикосновения к невозвратимому, недожитому воскресают в снежной темноте.

Снег падает не переставая. Проснешься среди ночи, подойдешь к окну, и если долго дышать, оттает круглый островок на стекле. Тогда видны звезды, а под ними — ели, удерживающие в мохнатых лапах пушистые хлопья снега. Постепенно стекло снова покрывается пленкой, она становится все толще, деревья расплываются, сад отодвигается дальше и дальше.

…Задремав, я касаюсь лбом холодного стекла и снова раскрываю глаза. Совсем затянуло продышенный кружок. Впрочем, смотреть все равно интересно. От звезд и луны сверкает лед на стекле. На подушку, на пол, на лица спящих ложатся разноцветные блики.

Хорошо просыпаться в такой час! Ты один, никто не мешает думать. Но ты не чувствуешь одиночества — рядом ребята.

Я сижу на койке, закутавшись в одеяло, сплю и не сплю. Мне представляется, что с двадцатого года прошли миллионы лет. Солнце на небе багровое, негреющее. Давно вымерзли все сады, какие только были на свете, и все леса. Люди ходят по ледяной земле, втягивая головы в воротники шинелей и шуб, но и шубы не греют,

А на окраине города огромные зеркала поворачиваются вслед за солнцем. Они ловят последнее тепло и собирают его в солнечные элеваторы, похожие на яйца сказочных птиц. Весь город окружают эти теплохранилища. Они лежат на замерзшей земле. Трубы тянутся от солнечных элеваторов к главному теплохранилищу — железному дому без окон и дверей.

А однажды поутру солнце не поднимается. Воцаряется беспросветная ледяная ночь. Горожане по подземным сходам спешат к главному теплохранилищу. Там тусклые лампы светятся у потолка. Люди жмутся друг к другу, но и это не спасает от холода. А главный ученый стоит у мраморного щита с медным рубильником.

Может быть, это выдумка и нет никакого тепла в солнечных элеваторах? Тогда все замерзнут.

Главный ученый поворачивает рубильник. И вот теплый воздух плывет в самые дальние уголки зала, как у нас в коммуне, когда привозят дрова.

…Мы с Фунтиком ходим по саду — от дома к ели и обратно. Головы покрыты одной на двоих курткой, и приходится прижиматься теснее, щека к щеке, но зато нам тепло. Фунту давно пора домой. Аршаннице вечером выступать с докладом о международном положении, а кто, кроме Фунтика, знает затаенные мысли Ллойд-Джорджа, интриги Франции и положение в Африке? Вероятно, Аршанница мечется по коридорам, не зовет, а рычит: «Куда запропастилась эта шпана?»

Но Фунт не уходит. Мы уже протоптали тропинку от дома к ели. Только куртка, покрывающая наши головы, виднеется над краем снежного коридора.

— А дальше что? — спрашивает Фунт.

— …Тепло, — продолжаю я. — Оттого что все так страшно боялись и так устали, хочется спать. А один мальчик, даже не мальчик, а паренек Витальо Сазанье, говорит: «Товарищи! Засыпать нельзя. Тепла хватит ненадолго. Мы тут погибнем. Надо сейчас же рыть траншею к вулкану и через кратер уйти в глубь земли. Там тепло и можно жить. Сейчас же, пока есть еще силы и время…»

В этот момент Аршанница, как коршун, налетает сверху. Он сдергивает куртку и обнаруживает под ней наши дрожащие, прижавшиеся друг к другу фигуры. Мы пытаемся бежать, но поздно. Мстительная рука швыряет нас в снег. Потом поднимает Фунта и тащит за собой.

Одному в саду скучно, и я тоже бреду домой. По правде говоря, надо браться за дело. Скоро привезут дрова, и как только здание немного оттает, начнутся занятия, а первый урок — литература. Ольга Спиридоновна просила каждого написать сочинение на вольную тему.

Может быть, записать то, что я рассказывал Фунту?.. Я сажусь к столу, но руки замерзли и не слушаются. Откладываю перо и принимаюсь бродить по коридорам, заглядывая в открытые двери. Внизу, в клубе, сидит Лида Быковская, очень старательная девочка с беленькими, на удивление аккуратно заплетенными косичками. На коленях у Лиды маленькая подушка. Иногда она прячет руки под подушку и, отогревшись, продолжает писать, от старательности высунув кончик языка.

«Надо и мне браться за дело», — с тоской повторяю я себе, но ноги по собственной воле движутся вниз, в кухню. Тут сейчас самый лучший час. Кончился ужин, но печка еще не остыла. Артель, дежурившая по столовой, — «распределение» — собралась вокруг котла из-под каши. Дверь заперта, но я стучусь, и мне открывают.

Нет ничего вкуснее, чем розовая корка пшенной каши, оставшаяся на стенках котла. Староста срезает ее ножом, она длинными змеями падает на дно, и каждый ест вдоволь.

— Можно? — робко спрашиваю я.

— Только расскажи что-нибудь, — разрешает староста артели.

И я рассказываю ту же самую историю.

— Все глубже по узкому жерлу вулкана опускаются люди. Теплее становится от подземного огня. И вот перед глазами открылась пещера со светящимися стенами. «Мы спасены!» — воскликнул Витальо Сазанье.

Легко и гладко течет повествованье, заедаемое пшенной коркой. И чудесная мысль неожиданно приходит в голову: зачем писать, мучиться? Возьму с чердака пачку исписанной бумаги — ее там сколько угодно, — буду переворачивать листки и рассказывать, а все подумают, будто я читаю.

Вет наконец привезли дрова. Растаял лед в аквариуме, золотая рыбка ожила, ударила хвостом и метнулась к стеклянной стенке. Звонок сзывает на урок. Я иду вместе со всеми, но мне невесело. Ольга Спиридоновна уже в литературном кабинете. Ее круглые, веселые и насмешливые глаза глядят прямо в душу.

Первой читает Лида, моя очередь за ней. Лидино сочинение называется «Четыре времени года». Вначале бывает весна, и прилетают ласточки; потом лето, и все работают на полях, золотая осень — тогда собирают урожай; красавица зима — дети надевают коньки и спешат на каток.

«Красавица зима» — ах, какая все это чепуха! Мне представляется Москва, какой я видел ее в ночь побега из Института благородных девиц. Стоят трамваи, примерзшие к рельсам, горят дымные костры, дует ледяной ветер, обмораживая лицо, трудно дышать…

— Ты заснул?! — окликает Ольга Спиридоновна. — Читай, мы слушаем!

Сердце бьется так часто и сильно, что даже больно. Листки лежат на столе передо мной, но все слова исчезли. Только круглые, всезнающие глаза сверкают впереди. Надо, во что бы то ни стало надо сейчас же представить себе, будто рядом один Фунтик, а кругом безлюдный сад.

Я набираю воздух в грудь и начинаю:

— Это, значит, было, значит, после того, значит, когда солнце, значит…

— Подожди! — перебивает Ольга Спиридоновна. — Что это у тебя через каждое слово «значит»? Не волнуйся и читай, как написано!

Легко сказать: «не волнуйся и читай, как написано». «Значит» разрывает фразу, от него не отделаешься: «Значит»… «Значит»…

— В чем дело? Дай я сама прочитаю.

Ольга Спиридоновна протягивает руку, берет мою пачку листков, смотрит на первую страничку, быстро листает вторую, третью, четвертую…

— Ну, слушайте, ребята, — говорит Ольга Спиридоновна, — это удивительное сочинение: «Тетрадей для чистописания — 100 — 25 коп., грифельная доска — 1 — 3 руб. 15 коп.».

Чуда не произошло. Я поднимаюсь и выхожу из класса.

«Счастье не имеет ни прошлого, ни будущего, только настоящее». Больше читать не хочется, и я закрываю книгу.

За окном, в саду, почти нельзя различить тропку — ее занесло снегом, только чуть темнеет крошечная ложбинка. Сколько раз мы с Фунтом ходили по этой тропинке! Зимой, весной, осенью — от дверей столовой к расщепленной молнией ели. Шли, прикрываясь одной курткой. Сперва она была почти целой, а после через нее стал просвечивать лоскуток неба, и это было даже лучше.

…Теперь тропу занесло так, что и не увидишь. А вчера Фунт перетащил свою койку; она уже не стоит вместе с моей в темном углу за дверью. Фунтова койка водворена на почетное место — рядом с Аршанницыной. Да и как может быть иначе — ведь он «перегружен»: иногда поздно вечером им с Аршанницей приходится решать сложные вопросы. Фунту решительно нечего делать в нашем темном углу.

Фунт даже слова не сказал мне, когда вчера переезжал к Аршаннице. Ромка Шах взял козлы — он сильный и исполнительный человек, Вовка — доски, кто-то еще — матрас; Фунт, руки которого были свободны, замыкал шествие, и место рядом опустело.

Так окончилась дружба. Может быть, она умерла гораздо раньше и только похоронена сегодня. И с Ласькой последнее время мне почти не приходится разговаривать: ему скучно с маленькими.

…По всему зданию разносится звонок. Он то приближается, то удаляется; наконец Лида со звонком в руке вбегает в спальню.

— На собрание! На собрание! На собрание! — кричит она. Оглядывается и сама себе говорит: — Ну, тут никого нет.

— А я?

Лида оборачивается в мою сторону, насмешливо повторяет: «А я?» — и убегает.

Выходит, что меня даже не нужно звать на собрание?..

Разные люди есть в коммуне. Аршанница или Ласька — они на самой вершине. Потом есть такие, как Егор Лобан. Он не активист и часто засыпает на заседаниях исполкома. Девочки хмыкают не то испуганно, не то насмешливо, когда он проходит мимо. Но его уважают за спокойствие и огромную силу. Вероятно, он может в одиночку отнести саженное бревно на четвертый этаж. Он никогда не просит, но каждая артель «распределение» оставляет ему лишнюю порцию хлеба.

Потом есть Гусин — человек, продавший свою шапку, обладатель настоящего кастета. Маленький, но очень ловкий, хитрый и властный; даже Лобан немного побаивается его. О нем говорят на каждом собрании. Иногда Гусин обещает исправиться — тогда все довольны. А иногда он исчезает на несколько дней, появляется истерзанный, в тряпье, и ночью по спальням шепчутся о его похождениях. Одни осуждают Гусина, другие жалеют, но все думают о нем.

И есть еще Ленька Красков, мальчик с гордым и лукавым лицом. Он ходит в бархатной куртке и сочиняет странные, печальные стихи.

— Я поэт! — отвечает он, не приготовив урока. — Зачем арифметика тому, кто сочиняет стихи?

Краскова вызывают на заседание исполкома коммуны. Долго гремят грозные речи, а в конце появляется Ольга Спиридоновна и тихим, пугающе мягким голосом сообщает, что все это стихи Гумилева и Ахматовой, и раскрывает книги, откуда все переписано.

— Ведь ты переписал, — повторяет она и смотрит прямо в лицо Краскову.

— Переписал! — отвечает он.

— Зачем? Ведь тебя ругают за эти стихи.

— Так, захотелось!

Глаза Ольги Спиридоновны делаются беспощадными, голос еще тише.

— Ты лжешь! — говорит она. — Вовсе не «так», тыне бесцельно крадешь стихи. Ты кружишь ими головы девочкам.

Она поднимается и не оборачиваясь уходит.

Кроме Ласьки, Аршанницы, Лиды, Фунтика, Гусина и Краскова есть еще многие другие. Каждый из них занимает свое маленькое или большое место в жизни коммуны. Все, кроме меня. Порой мне кажется, что на меня смотрят в уменьшающее стекло бинокля.

…Я вскакиваю, бегу в клуб и устраиваюсь в углу на продавленном диване. Много вечеров, когда дежурный гасил свет, провел я тут, стараясь запомнить забавные истории, проплывающие в голове, чтобы потом рассказать их Фунту.

Я задумался и почти не замечаю, как в клубе собираются коммунары, избираются президиум и исполком.

И я промечтал бы еще долго, но меня пробуждает короткое слово «клук».

— Надо избрать клук, — напоминает председатель.

Клук… Это слово переводится просто — «клубная комиссия». Самая незначительная из всех комиссий, какие существуют на свете. После каждых выборов новые члены клука собираются на чердаке, около прямострунного рояля с разбитой крышкой. Кто-нибудь говорит, что хорошо бы перетащить рояль вниз, а другой — что прежде надо разыскать настройщика.

Но он очень тяжел, древний, разбитый рояль, и струны у него порваны. И если ты получаешь в день четверть фунта хлеба, страшно даже подумать, что придется нести такую махину с пятого этажа.

Члены клука собираются еще и еще раз, потом им становится скучно смотреть друг на друга, и они больше не устраивают заседаний. А рояль продолжает коротать одинокую старость на заваленном хламом чердаке, так что только мыши ночью будят его, пробегая по струнам.

Вот что такое клук.

— Надо избрать клук, — повторяет председатель.

И в эту секунду я понимаю, чего мне недостает, чтобы стать счастливым. Только одно, неисполнимое и поэтому во сто раз более желанное: мне страшно хочется быть избранным в клук.

Я представляю себе, как ночью в одиночку несу рояль. Нет, одному мне, конечно, не справиться. Но Лобан с Мотькой помогут. Ночью настройщик налаживает инструмент, и утром все просыпаются оттого, что из клуба звучит и разносится по коммуне необыкновенная музыка. А после уроков Ольга Спиридоновна долго советуется со мной, как лучше организовать работу драматического или, еще лучше, оперного кружка. Главная роль в опере поручается Лиде. А я дирижирую и раздаю билеты, причем Фунтику отводится место в последнем ряду.

Или в первом — пускай всем будет хорошо в такой день.

А собрание идет своим чередом. Уже кандидатами в клук намечены признанные активисты: Ласька, Аршанница, Фунт и еще несколько человек. Вот сейчас председатель закроет список.

Лида поднимается с места и называет мое имя.

Видно, когда очень сильно желаешь чего-либо, твое желание само собой проникает в чужие головы.

Председатель зачитывает список. И начинаются самоотводы. Вначале говорит Аршанница округлыми, важными фразами. Он очень перегружен… Он не может взвалить на плечи эту новую ответственность… Он член исполкома, староста артели и уже избран в три комиссии… Ласька тоже перегружен и тоже не может взвалить на свои плечи… И Фунтик, и Вовка Васильницкий…

Так выступают все кандидаты. Наконец председатель спрашивает, нет ли самоотвода у меня.

Я поднимаюсь, бледный от волнения. Мне хочется сказать: «Вот увидите, как я буду работать: честно и хорошо». Но вместо этого, сам не зная зачем, я повторяю все, что говорили другие.

Меня слушают равнодушно, и собрание единогласно признает самоотвод уважительным. А я понимаю одно: я сам уничтожил свое счастье.

В клук избираются другие. Когда собрание кончается, я, опередив членов комиссии, забираюсь на чердак и прячусь в пыльном шкафу. Я слышу, как кто-то говорит, что надо бы перетащить рояль вниз и найти настройщика. Остальные вздыхают, потому что рояль очень тяжелый.

Чердак пустеет. Я вылезаю из шкафа и вижу пятна от пальцев, черные блестящие пятна на запыленной крышке. Вижу, как мышь бежит по толстой басовой струне.

Сейчас уже вечер. Сейчас я бы позвал Лобана и Мотьку, и мы снесли бы рояль вниз. Пришел бы настройщик, и мы бы с ним пробовали одну клавишу за другой. Работали бы всю ночь, чтобы завтра совершенно неожиданно зазвучала музыка.

Но этого не будет…

Мышь снова вскакивает на толстую струну и смотрит с удивлением и состраданием.

Пантелеймон Николаевич зовет завхоза коммуны не по имени-отчеству, а старой его партийной кличкой — Август, ведь они семь лет были вместе на каторге.

У Августа круглая, совершенно голая, и зимой и летом темная от загара голова, крупный нос, твердо сжатые губы; глаза под выгоревшими бровями глядят строго, даже сердито.

Но они только кажутся такими.

О себе Август говорит:

— Вся моя жизнь — это цифры и счета. Трудно придется мне, когда коммунизм победит окончательно и с деньгами покончит раз и навсегда. Одно утешение — Ротшильду с Пирпонтом Морганом будет еще хуже.

Канцелярия — владения Августа — зимой погружается в ледяной холод. Если притронуться к печке-«буржуйке», пальцы примерзают к красноватой от ржавчины жести, диван покрыт инеем, и каждый, кто заходит в канцелярию, старается скорее кончить дело и убежать. Только Август сидит как ни в чем не бывало и пишет, по мере надобности перочинным ножиком пробивая лед в чернильнице.

Печка-«буржуйка» протапливается раз в месяц, когда наш завхоз проверяет счета и составляет баланс, В остальные дни Август не возьмет из сарая и одного полена коммунарских дров, хотя у него давний жестокий ревматизм.

Дни, когда составляется баланс и протапливается канцелярия, называют у нас «большим костром». Конечно, Мотька Политнога еще накануне узнает о большом костре, и мы с ним первыми занимаем места на продавленном диване рядом с раскаленной печуркой.

Под полом, в зимнем тайнике, ворочается еж. Обманутый теплом, он принюхивается сквозь сон: не пришла ли весна, не оттаивает ли земля, не лопаются ли почки на деревьях? Но ничего такого в воздухе не чувствуется, и еж снова засыпает.

Август пишет, шепотом повторяя цифры:

— Тысячи и десятки тысяч, а что будет дальше — миллионы и миллиарды? Деньги катятся вниз, как санки с американской горки. — Он поднимает на нас глаза: — Ко всем бедам — еще вы. Что вам понадобилось?

— Вы обещали рассказать что-нибудь, — напоминает Мотька.

— О чем? У меня только цифры в голове.

Но Август не выгоняет нас, а это главное.

Скрипнула и осторожно приоткрылась дверь. В щель просунулся сперва чрезвычайно длинный и тонкий нос, потом показались два глаза, выражающие испуг и нерешительность, буденовка со звездой и наконец худая фигура в обтрепанной шинели.

— В чем дело? — недовольно спрашивает Август.

Человек в шинели, шагнув вперед, кладет на стол лист бумаги.

— Посвидчення! Удостоверение, — поясняет он односложно, по-украински мягко выговаривая слова, и выпрямляется, всей фигурой выражая ожидание и надежду.

— «Дано сие, — вслух читает Август, — демобилизованному по ранению красноармейцу Пастоленко Федору Евтихиевичу в том, что он успешно окончил курсы гипноза и научного внушения при Госцирке Одесского губполитпросвета, где получил специальность факира и гипнотизера с правом чтения лекций и проведения сеансов, что подписью и печатью удостоверяется». Ты, значит, и есть Пастоленко? — испытующе спрашивает Август.

— Точно так!

— Где воевал?

— В отдельном конном революционном отряде товарища Голованова, ранен под Шепетовкой, — с готовностью отвечает Пастоленко.

Август поглядывает то на нас, то на худое, с запавшими глазами лицо Пастоленко.

— Вечер гипноза? — вполголоса сам с собой рассуждает он. — Что ж, один такой вечер — грех невелик. Да и деньги на культработу остались, что их беречь, если они катятся, как санки с американской горки?

Мотьки уже нет в канцелярии. Конечно, он убежал, чтобы первым сообщить коммунарам поразительную новость.

В спальне все наличные обитатели сгрудились вокруг койки Егора Лобана, рядом с владельцем сидят Мотька и Ефимка, по прозвищу Фунт.

Фунт успел сбегать в библиотеку и притащил изгрызенную крысами книгу. На обложке, под заголовком «Тайная сила гипноза», нарисован человек с орлиным носом и огромными черными глазами под сурово нависшими угольными бровями. По обеим сторонам лица изображены руки с вытянутыми вперед костлявыми пальцами. Крысы не тронули переплета, но страницы изъедены так, что сохранились лишь узкие полоски желтоватой бумаги.

— «Хотя было известно, что мессер Джованни де Робатто наделен тайной магической силой…» — читает Фунт.

Ребята окружили чтеца и затаив дыхание слушают. Но больше на странице ничего нет, и, с сожалением перевернув полоску желтоватой бумаги, Фунт читает то, что напечатано на обороте:

— «…Случилось, что однажды, едучи из Флоренции в Веспиньяно, встретил он странствующего монаха, который поведал ему, что старый маркиз Боноккарсо в страшном гневе прогнал единственного сына, храброго синьора Лоренцо, и…»

Крысы, крысы… Только в крысиных желудках можно доискаться, что же совершил маркиз Боноккарсо, в лютом гневе изгнавший наследника.

— «…И тогда мессер Джованни де Робатто, — читает Фунт уцелевшие строки, — посмотрел на маркиза глубокими, как ночь, очами, так что старый синьор впал в забытье и…»

— Хватит! — перебивает Егор Лобан.

И хотя всем нам хочется слушать дальше, а книжка со старыми, изъеденными страницами кажется еще более увлекательной, Фунт послушно захлопывает ее. Мессер Джованни де Робатто смотрит с уцелевшего переплета пронзительными глазами, не без любопытства оглядывая ребят, появившихся на свет через несколько столетий после его кончины.

— Чепуха и опиум! — презрительно говорит Лобан, который, будучи комсомольцем, в противоположность старому маркизу Боноккарсо, без всякого для себя ущерба выдерживает испепеляющий взгляд. Он даже сплевывает в знак полнейшего презрения к тайным силам гипноза. — Чепуха и опиум! — повторяет Егор еще раз.

— Но ведь в книжке… — робко возражает Фунт, питающий глубокое почтение к печатному слову.

— «В книжке»! — передразнивает Егор. — А когда книжка напечатана, дурья твоя башка?.. При старом режиме!..

Помолчав, все с той же насмешливой улыбкой Егор протягивает сильную руку с раскрытой широкой ладонью:

— Спорим — факир этот никого не загипнозит.

Никто не принимает вызова.

…В спальне сдвинуты койки, на помосте около шведских стенок установлен стол, покрытый зеленой скатертью, а против помоста — ряды скамей. Ребята начинают собираться сразу после обеда, чтобы занять лучшие места.

В семь часов раздается звонок, и в дверях появляется Август вместе с нашим вчерашним знакомым. Я смотрю на них с тревогой. Почему-то мне сейчас до глубины души жалко демобилизованного факира, который был ранен под Шепетовкой, вдоволь наголодался и намерзся за свою жизнь. Кто из нас не знает, каково это…

Мне жалко факира, страшно за него, и я предчувствую недоброе. За ночь нос у Пастоленко стал словно еще длиннее, а карие глаза полны безнадежной растерянности… Он поднимается на помост и, вглядываясь в сумерки, окутывающие зал, комкая в руках буденовку с красноармейской звездой, начинает лекцию:

— Раньше булы такие, шо казали, будто гипноз есть магия и колдовство под влиянием флюидов, но нема в нем ниякой магичной силы, а одна наука, — тихо говорит Пастоленко, еще больше понижая голос, когда произносит такие слова, как «магична сила» или «флюиды».

Без всякого сомнения, глаза Федора Пастоленко, робко выглядывающие из-под редких ресниц, совсем не похожи на испепеляющие очи мессера Джованни, которые снились мне всю ночь, а я ничуть не сомневаюсь, что и этому Джованни пришлось бы худо, столкнись он один на один с упрямым и уверенным в себе Егором Лобаном.

— Нема тут нияких флюидов, или, проще говоря, дурману, как нам на курсах пояснували знающие люди, а одно научное внушение, — продолжает Пастоленко.

Лобан сидит на середине скамьи и не отрываясь смотрит на факира. Тот чувствует неверящий взгляд и сбивается еще больше, торопясь закончить лекцию.

— Может, кто пожелает подвергнуться гипнозу? — с тайной надеждой, что желающих не найдется, спрашивает Пастоленко, ладонью стирая пот с лица.

Лобан встает и с той же насмешливой улыбкой поднимается на помост.

— Вы засыпаете, вы закрываете глаза и засыпаете, — робко и просительно говорит Пастоленко, положив худую руку на мощную ладонь Егора и плавно поводя другой рукой перед его глазами.

Я люблю Егора и горжусь им — он сильный и справедливый человек, — но сейчас я горячо желаю, чтобы Пастоленко взял верх и Егор уснул, повинуясь магнетической науке.

«Вы засыпаете, вы засыпаете, вы закрываете глаза», — беззвучно повторяю я вслед за факиром. Но это не помогает. Лобан сидит в той же вызывающей позе и смеющимися глазами смотрит в усталое лицо Федора Пастоленко.

— У вас дуже сильная душевная организация, — безнадежно и почтительно говорит Пастоленко вслед Егору, вразвалочку спускающемуся с помоста в зал.

— Чепуха и опиум! — как бы про себя, однако так, что все слышат его, бормочет Лобан, занимая свое место.

Пастоленко стоит, пронзенный сотней насмешливых взглядов, не зная, куда девать руки, и, как платком, вытирает мокрый лоб скомканной буденовкой.

— Може, ще кто спытае? — робко оглядывает он зал.

Тогда, повинуясь мгновенному чувству, поднимаюсь я.

Я иду к сцене почти помимо воли. Будто мессер Джованни в критический для древнего искусства момент сошел с переплета старой книги и, невидимой тенью проскользнув между рядами, взял меня за руку и повел выручать неудачливого потомка.

Что происходило дальше, я помню плохо. Во всяком случае, как только Пастоленко сказал: «Вы засыпаете, вы засыпаете!» — я сразу закрыл глаза, в последний момент уловив гневный взгляд Лобана.

Закрыв глаза, я поднимался, вытягивал руки, повинуясь тихому голосу факира, мешавшего русские и украинские слова, не зная в точности, делаю ли я это по своей воле, чтобы выручить Федора Пастоленко, или не только по своей воле.

Южный говор факира напоминал родной городок, и от этого Пастоленко становился ближе и понятнее. С закрытыми глазами я поднимался, вытягивал руки, садился вновь, все время ощущая грозный взгляд Лобана, но не раскаиваясь в том, что делал.

Потом, когда раздались аплодисменты, я открыл глаза и увидел прямо перед собой длинноносое, еще более вытянувшееся от испытаний сегодняшнего вечера, но такое счастливое и умиротворенное лицо Пастоленко. Ребята восторженно хлопали. Коммуна признала и приняла факира, только Егор Лобан сидел на своем месте, не поднимая рук с колен, молчаливый и разгневанный.

Неожиданно началась оттепель. Второй день вперемежку падает мокрый снег и льет дождь, все пропиталось сыростью — и стены, и простыни, и одеяла. У Мотьки болит зуб, и он гудит, как жук; странная это привычка появилась у него — гудеть.

На уроке истории Алексей Иванович спрашивает, как погибло древнее Вавилонское царство. Но я все забыл, хотя утром знал назубок, даже рассказывал Мотьке. Еще Мотька удивлялся: почему древние царства погибали обязательно от трех причин?

Я молчу и вожу рукой по карте древнего мира. На ощупь Вавилонское царство холодное и скользкое, оно тоже отсырело. Должно быть, и в Месопотамии идет дождь, но не как здесь, а тропический ливень. Вода давно вышла из берегов Тигра и Евфрата.

Алексей Иванович, наверно, думает, что Мотька Политнога гудит от избытка мыслей, и вызывает его мне на помощь.

— Вавилонское царство распалось от трех причин, — решительно начинает Политнога и замолкает, а когда пауза переходит все мыслимые пределы, слабым голосом спрашивает: — Алексей Иванович, почему все царства гибли от трех причин?

— У гимназистов больше не умещалось на шпаргалке. Очень просто. Но каким образом то же самое происходит у тебя, не знаю. Садись и подумай!

Мы садимся, и Мотька сразу начинает жужжать, тихо, но еще тоскливее, чем раньше. Крупные капли падают на окно; едва одна капля растеклась и стекло сделалось прозрачным, падает другая.

— Где Колычев? — перед концом урока спрашивает Алексей Иванович.

— Болен… кажется, — неуверенно отвечает Лида.

Но Ленька Колычев совсем не болен. С самого утра он ходит по спальне из угла в угол, бледный, с красными пятнами на щеках, — на него «накатило».

— Опять дуришь? — окликает Егор.

— А чего ж! — останавливается Ленька. И дурашливо поет:

Лобан поворачивается к стенке.

Братьев Колычевых — Леньку и Бориса — год назад привел в коммуну Пантелеймон Николаевич. Ленька показался ребятам злым и нелюдимым, а старший брат Борис был очень вежливым, никогда не забывал сказать «благодарю вас», улыбаясь при этом и глядя прямо в глаза. В свободное время он часами стоял у окна спальни, не сводя глаз с сада и тропинки, ведущей к реке. От его круглой, коротко остриженной головы на пол падала тень, напоминающая чайник.

Была у Бориса одна важная особенность: он в совершенстве разбирался во всех механизмах.

Вещь, нуждающуюся в починке, он брал осторожно, вытерев перед тем белой тряпочкой с необыкновенной тщательностью вымытые руки, и долго рассматривал. Потом принимался за работу.

Он починил стенные часы, насос, машину для статического электричества и медные магдебургские полушария из физического кабинета.

На картинке, в учебнике было изображено, как конные упряжки тянут полушария в разные стороны, а они, сжатые атмосферным давлением, не поддаются, хотя два сердитых человека в цилиндрах и длинных сюртуках понукают коней. Лошадей у нас нет, но когда Борис выкачал воздух из полушарий и продел веревки в ушки, все коммунары разделились на две группы и долго тянули полушария, стараясь разъединить их.

Борис стоял у окна, как обычно разглядывая тропинку, спускающуюся по косогору. Совершенно уверенный в приборе, он потерял к нему интерес. Вообще его занимали только вещи поломанные, и дружил он только с младшими, самыми слабыми ребятами.

Вскоре после опыта с атмосферным давлением Борис Колычев ушел из коммуны. Накануне ребята слышали, как братья спорили и Борис несколько раз повторял: «Ты слабогрудый, и я тебе этого не велю, чтобы со мной».

В ночь перед уходом Борис закончил починку рояля, по-прежнему обретавшегося на чердаке. Под утро сквозь сон я слышал музыку, о которой когда-то мечтал, — оказывается, он умел и играть. На рассвете Колычев постучался к Пастоленко — он остался в коммуне, переменив специальность факира на истопника, — попрощался и передал письмо для Пантелеймона Николаевича.

После бегства от Бориса иногда прибывали письма — то из Петрограда, то с юга; а среди зимы в разное время явились несколько посланцев — в лохмотьях, посиневшие от холода, даже по тем временам невиданно худые. Так, с запиской от Бориса в самые морозы пришел Глебушка. Прямо из кабинета заведующего его отвели в изолятор. Доктор долго выхаживал Глеба.

…При каждом Ленькином шаге раздается хлюпающий звук; это оттого, что оторвалась подошва на ботинке.

бурчит Ленька под нос.

— Мясо привезли! — открыв двери, сообщает Август. — Кто староста «распределения»?

— Я! — поднимается Лобан.

— Иди. Федор отрубит фунтов шесть.

В коммуне кормят теперь лучше, но все-таки мясо вещь редкостная.

— Колычев! Зайди к Пантелеймону Николаевичу — от брата письмо! — добавляет Август.

Ленька пулей вылетает из спальни, а Лобан шагает вразвалочку, как бы нехотя. У дверей он останавливается и подзывает Новичка: тот человек хозяйственный и знает толк в продуктах.

Лобан с Новичком возвращаются через полчаса или час. Слышно, как они переговариваются:

— Нога ничего….

— Пуда полтора потянет! — соглашается Новичок.

Ленька тоже вернулся, лицо у него теперь спокойное, даже веселое.

— Борис Матвеевич пишет, что на Гидроторф в Шатуре определился. Близко!..

Ленька говорит о Борисе только с Глебом, которого любит больше всех в коммуне, и почему-то всегда называет брата по имени-отчеству.

— Год поработает — и в Питер…

— Зачем? — спрашивает Глеб.

— В плаванье пойдет — в Австралию, или в Америку, или еще куда…

— И ты с ним?

— Надо думать… — не сразу отзывается Ленька.

Дождь перестал, на дворе подморозило, и через стекло видно, как кружатся в воздухе хлопья снега.

— …Мясо украли, — разносится по коммуне.

Вслед за дежурным мы бежим вниз. Сквозь открытые двери кладовки видны полки, стол, окно с выбитым стеклом; через него сеется и падает на пол снег. В раме торчат зеленоватые осколки.

— Нечем любоваться, — гонит Август.

Уроки идут своим чередом, а перед обедом в клубе открывается общее собрание.

— Аршанница, Быковская, — вызывает председатель.

— Здесь! Тут!

— Все в сборе? — Председатель откладывает список. — Слово имеет Ефим Дубовецкий.

— О краже знаете… — начинает Фунт. — В кладовке выбито окно, но осколки на дворе. Вор прошел через дверь и стекло выбил изнутри для отвода глаз. Самое главное — на улице по свежему снегу никаких следов. Вор из своих — так выходит.

Фунт долго молчит, вычерчивая что-то пальцем на столе, потом продолжает:

— Мы постановили не устраивать обыска, никому не рассказывать о том, что произошло, а обязать того, кто украл, до двенадцати ночи отнести мясо на место, в кладовку, — говорит Фунт.

— А если не отнесет? — несмело спрашивает кто-то.

— Хуже будет! — поднявшись и отодвинув рукой Фунта, угрожающим, напряженным голосом отзывается Лобан.

До двенадцати часов ночи…

Когда проходишь мимо дверей Пантелеймона Николаевича, слышно, что он безостановочно шагает. Ласька читает. Глеб лежит с открытыми глазами, положив голову на руки, и шевелит губами: он думает. В двенадцать часов Лобан, Фунт и Ласька поднимаются и выходят из спальни. Слышно, как они спускаются по лестнице, потом шаги затихают.

Мы ждем не переговариваясь.

Мотька не выдержал, на цыпочках подобрался к дверям, прислушался и бросился к своей койке.

— Идут!

Лобан, Фунт и Ласька возвращаются так же тихо, как вышли. Несколько человек из разных углов спальни собираются у Ласькиной койки. Оттуда доносится скрип козел, шепот.

— Не спите, ребята? — спрашивает Ласька, когда шепот замолкает. Голос у него спокойный. — Некоторые подозревают друг друга, этого делать нельзя. Мы заставим того, кто украл, самого повиниться, а там решим… Верно?..

Мы молчим.

— Помните, что Август рассказывал про голодовку? — спрашивает Ласька.

Конечно, мы помним историю о том, как в Минусинской тюрьме мерзавец надзиратель оскорбил арестованную — двадцатилетнюю студентку.

Перестукиваясь через стены, женская тюрьма сообщила мужской о происшествии. Было это после революции пятого года, когда тюремщикам казалось, что никто не посмеет поднять голос. И только недавно кончилась голодовка, продолжавшаяся двенадцать дней; десятки заключенных в тюремном лазарете. Но все равно нельзя оставить удар без ответа.

Мы все хорошо помним это. Но зачем сейчас вспоминать о рассказе Августа?

— Тот, кто украл, поступил… — несколько секунд Ласька ищет нужное слово, — поступил подло.

Лобан давно уже зажег свет. Мы сидим на койках и слушаем. Ласька поднялся и вдруг так громко и весело закончил, что мы даже не сразу понимаем смысл последних его слов:

— Мы требуем, чтобы тот, кто украл, вернул мясо и признался в краже. Это ультиматум. А теперь коммуна объявляет голодовку… До тех пор будем голодать, пока вор не признается.

…Мы голодаем второй день. Пантелеймон Николаевич запретил бы голодовку, и ребята решили скрыть от старших то, что происходит.

Мы сидим на уроках, спускаемся в столовую, как обычно, к завтраку, обеду и ужину. «Распределение», как всегда, раздает хлеб, разливает суп, и когда в столовой появляются Август или Пастоленко, ложки опускаются в миски.

Но мы не делаем ни глотка, стараясь не дышать, чтобы в ноздри не проникали раздражающие запахи, глядя вверх, чтобы не видеть полных мисок. Я думаю о том, что вор среди нас, значит, и он тоже голодает вместе со всеми. А может быть, он накопил сухари, ест и посмеивается?..

В коммуне необычайно тихо. На уроках ребята сидят бледные, судорожно глотая голодную слюну. Хуже всего вечером: тошнит, кружится голова. На третий день под вечер Глебушка шел по коридору и упал.

— Странно! — сказал доктор, осмотрев Глеба. — Голодный обморок.

Утром по дороге в столовую на лестнице у меня закружилась голова. Очнулся я в изоляторе, рядом с Глебом. Голова была забинтована и болела так сильно, что даже почти не хотелось есть.

Глаза у Глебушки блестели, а лицо похудело и подбородок заострился. Он лежал неподвижно на спине, рядом на стуле стояла чашка, от которой пахло мясным наваром. Глебушка незаметно выплеснул бульон в миску под койкой, потом поднес чашку к губам, делая вид, что пьет.

Вошел Ленька Колычев, сел на Глебову койку и сердито зашептал:

— Тебе жрать нужно, Глебка! Смотри, помрешь, совсем помрешь.

Он вынул из кармана кусок хлеба и поднес к сжатому рту Глеба.

— Не смей, Ленька! — сказал Глеб так, что Колычев отвел руку.

— Что мне с тобой делать? — повторял Ленька, закусив губу.

Вечером зашел Политнога и сообщил новости: Пантелеймон Николаевич расхворался, его увезли в больницу, а Ленька удрал.

— Ленька, он и есть вор, гад такой. Чего ж голодать? — сказал Мотька.

— Неправда! — вскрикнул Глеб. Он сел, но сразу снова упал на подушку.

— Кому ж еще, — пожал плечами Мотька.

Глеб не открывал глаз. Во сне он метался, выкрикивал что-то непонятное, звал то Бориса, то Леньку, потом затих. Доктор не отходил от него. Ушел доктор на. рассвете, и сразу в дверь скользнул Ленька с двумя чашками бульона в руках. Было еще совсем темно, и я его даже не узнал, но Глеб разглядел сразу и притянул к себе, все время повторяя:

— Я же говорил! Видишь? Я же говорил.

— Ешь, дура, — сказал Ленька, улыбаясь и неловко садясь с двумя полными чашками в руках. — Да ешь же, дура. Отыскалась нога эта…

— Врешь! — сказал Глеб, широко раскрывая огромные глаза и недоверчиво улыбаясь.

Не отвечая, Ленька поставил, почти швырнул чашки на стул и выбежал. Через несколько минут он вернулся, волоча большую телячью ногу. Глеб потрогал мясо, будто все еще не верил.

— Кто украл? — спросил он.

— Пейте, — не отвечая Глебу, приказал Ленька, бросив мясо на пол.

…После полудня, как только мы пообедали, в коридоре послышались спорящие голоса. Кто-то, кажется, Фунт, настойчиво повторял:

— Мы на минутку. Спросим — и назад.

Вошли Лида Быковская, Фунт и Аршанница. Они расселись — Аршанница на подоконнике, а Лида с Фунтом на табуретках. Доктор, сердитый и встревоженный, стоял в дверях.

— Ну, как вы себя чувствуете? — обычным своим, ровным голосом спросила Лида.

— Привычка у тебя тянуть, Лидка, — вмешался Аршанница, поднимаясь с подоконника. — Приходил кто-нибудь ночью? — спросил он, переводя взгляд с Глебушки на меня.

— Да, — не сразу отозвался Глеб.

— Кто? — шумно набрав полную грудь воздуха, продолжал Аршанница. — Ленька?

— Да.

— Ну вот… — хмуро сказал Аршанница и, кивнув головой, шагнул к дверям, но на полдороге остановился и добавил: — Зачем приходил? Рассказывайте.

— Значит, и вы видели ногу? Сами видели? — нетерпеливо перебил Фунт Глеба.

…Мы остаемся одни. Глеб лежит на спине и быстро шевелит губами. Потом вдруг садится, свесив с койки ноги.

— Они на Леньку клепают. Да? На Леньку, — отвечает он сам себе, непослушными пальцами застегивая пуговицы.

Я тоже одеваюсь, сам не зная зачем.

В клубе никто не оборачивается на шум наших шагов. Ребята стоят тесным кругом, и из-за их спин, из центра круга, раздаются голоса: тихий и запинающийся — Ленькин и требовательный, все более сердитый и громкий — Аршанницы.

Глеб садится на стул у дверей и слушает, вытянув вперед шею, шумно дыша полураскрытым ртом.

— Куда ж ты убегал? — спрашивает Аршанница.

— Не скажу, — отозвался Ленька.

— Погоди, скажешь… Откуда ты взял эту ногу, если не украл?

— Не скажу!

Я не вижу Ленькиного лица, но ясно представляю себе, как он стоит, опустив голову, не глядя на гневные лица.

— Откуда ж ты взял ногу, если не украл? — повторяет Аршанница.

— Не скажу! — эхом отзывается Ленька.

— Вот что, ребята, — решает Аршанница, — раз не хочет отвечать, пусть забирает это чертово мясо и выкатывается из коммуны. Мотька, принеси!

Круг расступился, открывая дорогу Политноге, и мы увидели Леньку. Я не успел рассмотреть его лицо; помню только, что оно было совсем не таким, как я себе представлял: совершенно белое, — только в ту секунду я понял, что это значит, когда говорят «белое, как бумага», — с крепко сжатым ртом, с сухими глазами и неподвижное. Может быть, и Ленька заметил Глебушку, потому что он вдруг качнулся вперед, будто хотел подойти к нам, но не двинулся с места.

Через несколько минут в комнату влетел Мотька. Задыхаясь от быстрого бега, он закричал:

— Ребята! Там две ноги!

Ленька, как стоял, сел прямо на пол посреди комнаты, почти сразу поднялся и пошел к нам. Но в этот момент появился доктор, схватил нас за руки и потащил в изолятор.

— Совершенное отсутствие дисциплины, — бормотал доктор, спускаясь по лестнице.

Шум голосов в клубе удалялся и наконец совсем затих.

После обеда явился Мотька, как всегда с последними новостями: вторая нога, та, что появилась после Ленькиной, вся в грязи, пыли, значит, валялась где-то на чердаке, и еще Август отыскал на ней продотдельскую печать. А где Ленька добыл мясо, откуда притащил — это неизвестно: Колычев не говорит, а Август запретил расспрашивать его.

Значит, вор держался-держался и все-таки не выдержал.

Я задумался и даже не заметил, что в комнату вошел Ленька. Он сидит на Глебушкиной койке, держит его за руку, и они с Глебом о чем-то переговариваются.

— Никому не скажешь? Честное слово? — шепотом спрашивает Ленька Колычев.

— Честное слово!

Я закрыл глаза и стараюсь дышать так, как во сне.

— Борис Матвеевич достал, — почти беззвучно шепчет Колычев. — Я как заявился ночью к нему на Шатуру, он сразу раздобыл.

— Борис Матвеевич… — повторяет Глеб.

Я лежу и думаю: «Кто же все-таки вор?» Но этого мне так и не удастся узнать. Да это и не самое важное. Кто бы он ни был, самое важное в том, что он сдался и отступил. Что мы сильнее!

Каждую весну, пятнадцатого марта, нас выстраивали парами, по росту, перед зданием коммуны. Дежурный осматривал старые заячьи треухи, из которых на талый снег и в грязь падали тонкие ворсинки, похожие на иглы хвои, рваные куртки с выглядывающей из прорех серой ватой, бледные лица, отвыкшие от солнца, всю нашу нестройную, колеблющуюся колонну и скрепя сердце отдавал приказ начать движение.

Мы отправлялись в путь к психоневрологическому диспансеру — унылому двухэтажному дому, расположенному в лабиринте переулков между Сивцевым Вражком и Арбатом.

Мы шли по просыпающейся Москве навстречу газетчикам, первым мороженщикам, которые в старых, рассохшихся тачках вывозили свой товар, моссельпромщицам с лотками, где разложено все — от «Мишек» до леденцов, одинаково недоступных нам. Шли, проламывая утренний ледок в лужах, поднимая тучи брызг, одни с веселым сердцем, в предчувствии путевых происшествий, другие глубоко опечаленные.

К последним, впрочем, относились только мы двое — я и Алька Мансурова. Даже, говоря точнее, один я; Алька — маленькая скуластая девочка, спокойная, ласковая и сонная — никак не выражала своих чувств.

Я шел, тяжело поднимая отсыревшие ботинки, чувствуя, почти как нарастающую физическую боль, тревогу в сердце, потому что будущее не сулило ничего хорошего.

Я знал, что нас будут водить из кабинета в кабинет. В одном кабинете пожилая женщина с бледным лицом и тихим, голосом покажет картинку — ручей в крутых берегах. И надо будет определить, есть ли брод в ручье. В другом нас заставят считать сливающиеся цветные горошины в круге, разделенном на секторы, запоминать длинный ряд ничем не связанных между собой слов и отвечать на малопонятные вопросы.

Потом в столовой — подвале с трубами на потолке — нам нальют по кружке несладкого морковного чая и раздадут конверты, заклеенные слабым грушевым клеем.

Мы выйдем на улицу, осторожно вскроем свои конверты и обнаружим, кто из нас талантлив, кому предстоит то самое блестящее будущее, о котором неясно и неопределенно мечтает каждый, а кто никаких надежд на такое блестящее будущее не имеет.

К «малоодаренным» принадлежали лишь я и Алька Мансурова.

Так происходило во время предыдущих посещений диспансера. И хотя в коммуне картонные карточки с анализом наших способностей авторитетом не пользовались и жизнь после посещения длинного здания, зябнувшего между черными и, как мне почему-то казалось, навсегда мертвыми стволами лип и берез, ни в чем не менялась, слово «малоодаренный» прочно застревало в сердце; и как бы ты ни старался забыть его, оно проникало во все мечты и оправдывало все несчастья и несправедливости, которые всегда бывают в жизни человеческой; оно лежало на душе, как камень в ручье. Летом камень покрывается травой и становится менее заметным, зимой уходит под лед, но в марте, с первыми проталинами, с порывами тревожного весеннего ветра, он снова показывается на свет божий.

Вот почему я боялся посещений диспансера. Так боялся, что и сейчас, постаревший и от возраста, вероятно, несколько более спокойный, чем прежде, и от возраста, от жизненного опыта менее верующий в магическое значение некоторых слов, с такой непоколебимой уверенностью выводимых равнодушно-твердой рукой на податливой бумаге, — и сейчас пятнадцатого марта я ощущаю тяжесть в сердце, непонятное беспокойство, — словом, «рост уровня сомнений и падение уровня уверенности», как выражается один мой умный знакомый.

Я хожу между Арбатом и Сивцевым Вражком, ищу и не нахожу длинное здание, окруженное упрямо не зеленеющими деревьями. Скорее всего оно уступило место многоэтажной новостройке, а может быть, перекрашено; но как бы то ни было, даже из-под земли, если оно ушло под землю, даже из-под толстого слоя краски, если оно перекрашено, мне слышится невеселое слово, некогда очень много значившее для меня.

И в это посещение психоневрологического дома сперва все шло по-прежнему. Из столовой с трубами на потолке и пятнами сырости на стенах доносился аромат морковного чая. Он смешивался с приторным запахом грушевого клея, проникающим из канцелярии, где трудолюбивые сотрудницы клеили конверты. А по коридорам особой бесшумной походкой шагали озабоченные женщины и мужчины с глазами, выражающими то ли полное безразличие, то ли не ведающую колебаний веру в правоту и бесспорность дела, которому они посвятили жизнь.

Мы ждали у кабинетов своей очереди и робко сторонились, пропуская хозяев дома.

Все шло как прежде, пока высокий красивый мальчик из соседней, двенадцатой школы не тронул меня за плечо, участливо спросив:

— Лягушку, что ли, проглотил?

Я немного знал этого мальчика с твердым и решительным лицом, потому что он входил в команду, которая соревновалась с нашей, коммунарской, в «итальянской лапте», и часто приносил победу своей школе. Он играл так напористо и умело, что я не мог не любоваться им, хотя, как страстный болельщик коммунарской команды, не должен был ему сочувствовать.

В нем была та красота и свобода движений, всего поведения во время игры, которые яснее слов говорят о душевной силе и без всяких слов внушают доверие.

Вот что представлял собой мальчик, вернее — подросток, старше меня на четыре или пять лет, который с подкупающей заинтересованностью спросил, почему у меня такой вид, будто я проглотил лягушку.

Самое странное, что в ответ на малообязательный вопрос я сразу же рассказал все, что накипело на сердце, — длинно, горячо, не стыдясь откровенности.

Мы стояли в конце коридора, в нише окна, и слушатель мой внимательно глядел в сад, на синие тропки, протоптанные в глубоком, но уже не белом, а по-весеннему голубовато-сером снегу, а я замолкал каждый раз, когда мимо озабоченной, бесшумной походкой проходили, почти пролетали, крыльями колебля белые полы халатов, работники диспансера.

В трубах бурчала вода, из сада доносилась болтовня синиц, ветки распухли в суставах, но не от старости, а от давления почек, зарождающихся под черной холодной корой, и сад впервые за долгие годы казался оживающим; снег был серым и непрочным, он уже не сковывал землю, и под ним угадывалась истомившаяся в ожидании пробуждения желто-зеленая прошлогодняя трава.

Он выслушал меня до конца не перебивая и, помолчав, продолжая все так же внимательно рассматривать сад, сообщил мне некоторые ценные сведения.

Оказалось, что ручей в крутых берегах вовсе не глубок, как должно представляться человеку, плохо проникающему в суть явлений: тропинка с мокрыми следами на правом и левом берегах свидетельствует о том, что можно перейти ручей вброд. А на секторах с цветными горошинами уже в глубокой древности неизвестная заботливая рука микроскопическими цифрами изобразила искомые числа.

Он сообщил мне ответы на все немногочисленные вопросы, которые из года в год задают испытуемым для определения их дарований, а потом вытащил из кармана небрежно скомканный листок, вырванный из учебника, где были напечатаны рекомендуемые педологами сочетания слов; в трудный момент, украдкой заглянув в этот листок, можно убедиться, что за словом «таракан» обязательно следуют «часы», а за словом «листопад» — «борода».

Он сообщил мне эти сведения, которые передавались у посетителей диспансера от одного поколения потребителей морковного чая к другому, и с безразличной щедростью сильного и уверенного в себе человека подарил листок, являющийся в некотором роде спасательным кругом.

На дворе светило солнце, и снег начинал таять. Синицы охорашивались, топорща перышки, ветки еле заметно шевелились, как в глубоком сне. Странное чувство овладевало мной. Оно включало ощущение благодарности, избавления от опасности и вместе с тем некоторой пустоты в сердце.

Я побежал отыскивать Альку, но она уже начала обход, и моя помощь запоздала.

Я прошел в свою очередь через все кабинеты, как проходит усеянный рифами пролив корабль, израненный прежними столкновениями с этими рифами и впервые ведомый опытной рукой лоцмана.

В кабинетах люди с шелестяще-тихими голосами смотрели на меня острыми, не то фанатичными, не то равнодушными глазами; они перешептывались, склоняя друг к другу головы и просматривая карточки предыдущих лет, в которых рисовалась безрадостная картина моего психоневрологического развития, а потом, помедлив, но без колебаний, не свойственных им, молчаливо вносили новые пометки.

Только один очень молодой педагог, промокательной бумагой впитывая соскользнувшую с пера каплю чернил, сказал, адресуясь к пожилому коллеге:

— Это бывает, что у мальчиков в переломном возрасте случаются взрывы умственной активности, подобные протуберанцам на солнце.

Фраза изобиловала красивыми словами, поэтому она запомнилась дословно.

Пожилой коллега не отозвался и укоризненно поглядел на кляксу, соскользнувшую с пера молодого товарища.

Усталый, я вышел из последнего кабинета, выпил в тихой столовой, за длинным столом, покрытым серой клеенкой, положенную кружку тепловатого чая и облегченно вздохнул, очутившись наконец в саду.

Был полдень, ручьи уже не замерзали, и в них хозяйничали птицы; снег стал пористым и напоминал перестоявшееся тесто, оседающее в квашне. Как и все другие, я осторожно раскрыл свой конверт и, узнав, что я уже не отличаюсь от других ребят, так же осторожно заклеил его. Я не испытывал ни угрызений совести, ни радости, а странное чувство разочарования, потери чего-то малопонятного, но важного.

Алька Мансурова, по-прежнему «малоодаренная», шагала рядом, сдернув платок с круглой, коротко остриженной головы, и улыбалась чему-то: может быть, солнцу, которое грело по-весеннему, болтовне синиц, суетливой беготне воробьев, спокойствию, которое царило в ее неунывающем сердце. Я немного завидовал ей.

В комнате накурено, шумно и, несмотря на тесноту, все время появляются новые группки ребят; они разбиваются на пары, пристраиваясь к длинной очереди.

— Товарищи! — встречает вошедших секретарь райкома комсомола Костя Ерохин. — В Поволжье голод! Райком призывает вас собирать в пользу голодающих так, как выполняют боевой приказ. Поясняйте терпеливо, огненным словом поясняйте, что деньги — это хлеб, а хлеб — жизнь.

Голос у Ерохина охрипший, глаза усталые, но твердые и решительные. С плаката Компомгола, подтверждая каждое слово секретаря, смотрит женщина с окаменевшим от горя лицом. За нею выжженная, изрезанная трещинами степь.

— Поясняйте, какое горе у республики, — говорит Ерохин.

Мы с Мотькой знаем, что отца и мать Кости — красных партизан — убили, что сам он чудом спасся. Убежал и воевал в красногвардейском отряде. Вот какой это человек!

На столе жестяные кружки, пачки лозунгов и отчетные талоны из толстой зеленой бумаги; сколько положат денег в кружку, на столько надо оторвать талонов и отдать жертвователю.

Всем имуществом распоряжаются две девушки — одна высокая и строгая, другая медлительная с добрым и широким веснушчатым лицом. В руках у девушек бронзовые печати и закоптелые бруски сургуча. Получив запечатанную кружку и расписавшись, сборщики протискиваются к выходу.

Им хорошо, а что будет с нами? Доктор говорил вчера, что мы с Мотькой плохо растем оттого, что в пище не хватает солей кальция и еще чего-то. Но Ерохин ведь не знает об этом. Ему все равно: раз мал, значит, маленький! Он уже турнул одну такую пару.

Очередь движется медленно, но все-таки стол близко, и все яснее доносится горячий запах расплавленного сургуча.

Мы подходим к веснушчатой и переглядываемся с Мотькой, что, мол, игра выиграна. На всякий случай мы поднимаемся на носки и вытягиваемся, как можем. Теперь мы ненамного ниже других.

Мы балансируем на кончиках пальцев, едва удерживая равновесие, и изо всех сил вытягиваем шею.

— Чего вы качаетесь? — удивленно поднимая брови, спрашивает девушка.

Она перегнулась через стол и окликнула подругу:

— Люда, они на цыпочках! Ей-богу, на цыпочках! И шипят! Ей-богу, чистые гуси!

Из Мотькиной груди в самом деле доносится что-то вроде шипения или бульканья, — вероятно, это от волнения.

Мы опускаемся на пятки, но поздно! В комнате раздается дружный хохот, и мы едва разбираем слова, которых ждем и боимся:

— Марш домой, ребята! Грудняшкам здесь нечего делать. Идите, идите!

— Товарищ секретарь! — негодующе кричит Мотька. — Брешет она, честное коммунистическое, брешет! Какие же мы грудняшки!

Все перестали смеяться. Ерохин повернулся к нам, наморщил загорелый лоб, сдвинул на затылок кубанку с красным верхом, но молчит. И вдруг мы услышали Людин голос:

— Они ведь с желанием идут, Ленка! Что ж ты?!

— «С желанием»! — пожала плечами веснушчатая, протягивая кружку. — Талоны растеряют, разбирайся потом…

Видно, не такое это простое дело отличить доброго волшебника от злого.

Мы вошли в райком маленькими, «грудняшками», как сказала эта веснушчатая, а вышли полноправными сборщиками — с запечатанными кружками, с лозунгами, двумя булавками, прикрепленными на груди, с контрольными талонами на двадцать миллионов рублей.

Талоны несет Мотька, но кружка висит на брезентовой перевязи у меня через плечо, при каждом шаге я чувствую, как она ударяет по животу.

Мы шагаем сперва медленно, потом скорее и скорее, наконец мчимся во весь дух, чтобы встретить побольше прохожих.

В узком переулке мы с разбегу налетаем на сухонькую женщину в черной шляпе.

— Ах, вы «просите», — бормочет она, прижимаясь к стене здания. — Но именно так похожие на вас милые молодые люди просят на больших дорогах, кошелек или жизнь, и именно так просили когда-то Марию-Антуанетту удобнее положить головку на деревянную подушку.

Она выбирается из сугроба и, отряхнув снег, ничего не опустив в протянутую кружку, уходит.

— Какое страшное время! — издали доносятся ее слова.

Нет, нелегкое дело «пояснять огненным словом».

Мы уже часа два на улице. Холодно. Губы одеревенели от ледяного ветра с колючей снежной пылью.

— Кто это Мария-Антуанетта? — с трудом выговаривая сложное имя, спрашивает Мотька.

— Не знаю. Сколько еще талонов?

Мотька перекладывает толстые зеленые листы из одной руки в другую, дуя на побелевшие пальцы.

— Девятнадцать миллионов сто тысяч…

— Ух, как много!

— Много, — уныло соглашается Мотька.

Мы входим в трамвай и, обойдя всех пассажиров, соскакиваем на полном ходу, когда вагон, неистово звеня, словно подбадривая себя, по оледенелым рельсам несется под гору, мимо храма Христа Спасителя.

В сугроб — и, сразу поднявшись на ноги, в следующий вагон.

Едва шевеля замерзшими губами, мы обращаемся к сотням людей: к красноармейцам, рабочим, студентам, которые, вывернув карман кожанки, щедро суют в кружку иной раз весь свой капитал, к нэпманам в шубах с бобровыми воротниками.

Мы пересекаем город из конца в конец, от Рогожской заставы до Пресненской. Мы путешествуем через Москву двадцать первого года, освещенную редкими фонарями, еще не обогревшуюся после гражданской войны.

За окнами трамвая мелькают фабричные трубы, вывески частников, дома с облупившейся штукатуркой, витрины кабачков. Толстый лихач в синей поддевке, расставив локти и струной натянув вожжи, мчит седока в низких санках, поднимая за собой снежные вихри.

Уже вечер. Мы стоим перед витриной ресторана; от света, сквозь зеркальное стекло падающего на улицу, кажется, что тут теплее. В который раз мы пересчитываем талоны, но их убавилось только на миллион семьсот тысяч. Мотька смотрит на меня, даже на мгновение открывает рот и сразу плотно сжимает его, так и не сказав: «Вернемся!» Да и как это можно — с почти пустой кружкой явиться в райком, чтобы обрадовалась эта веснушчатая Ленка, а Ерохин решил, что нам и в самом деле зря доверили!

Об этом и думать нечего.

Утром сборщикам вместо обеда выдали полфунта хлеба на двоих. Мы делим замерзший ломоть и съедаем до крошки. Теплота разливается по телу. Верно сказал Ерохин: «Хлеб — это жизнь». Кажется, шагу не ступишь, а поел — и забыл об усталости, и в голову приходят смелые мысли.

— В ресторан? — оборачивается Мотька. Зеленые его глаза светятся; это значит, что он решился на все.

Толстая, прямо необъятной ширины шуба поднимается по ступеням к распахнувшейся зеркальной двери. Мы — за ней.

Зал заставлен круглыми столиками. Они отражаются в паркете, в зеркальном потолке и зеркальных стенах; кажется, что и сверху, и снизу, со всех сторон — еще и еще залы с рядами столиков.

Официант в черном фраке, с подносом на вытянутой руке, птицей, едва касаясь носками пола, несется мимо, ловко наклоняясь на повороте; тогда виден улыбающийся поросенок на подносе, селедка с зеленью петрушки во рту, бутылка с серебряным горлышком, икра в крохотном, словно игрушечном, ведерке со льдом.

Официант выпрямляется, и поднос уплывает.

Под потолком качается люстра с разноцветными подвесками. На круглой сцене, покрытой пушистым зеленым ковром, стоит маленькая женщина в странной короткой юбочке из перьев и, прижимая руки к груди, поет:

Голос ее едва доносится сквозь лязганье вилок, звон стекла, топот ног.

жалобно выводит женщина в юбочке из перьев.

— Просто буржуйка! Ишь ты, «несчастная»! — бормочет Мотька.

протягивая руки вперед, просит певица.

— «Пожалей»! — не может успокоиться Мотька. — Шалавых нет — жалеть. Тут все буржуи? — оглядываясь по сторонам, еще тише спрашивает он.

— Не знаю…

— Все! — после секундного раздумья решает Мотька. — Смотри за кружкой, как бы не срезали!..

Мы пробираемся между столиками. Оборвав песню, певица спускается по ступенькам сцены, вытаскивает из-за корсажа стотысячную бумажку и кладет в кружку.

— Ты что? Ты буржуйка? — в упор спрашивает Мотька.

Певица смотрит на него серыми серьезными глазами, отрицательно качая головой.

— Честное комсомольское?

— С чего ты взял? — улыбается певица. — Какая я нэпманша? Актриса — это совсем другое дело. А песня… Так разве в песнях только правда?..

— И здоровые же у тебя куры, — заминая неприятный разговор, говорит Мотька, показывая на юбочку из белых перьев. — Я таких не видел.

— Это страусы, — отзывается певица.

Она поднимается на сцену и, положив руку на плечо баянисту, чтобы тот перестал играть, шагнув к самому краю зеленого ковра, громко говорит;

— Давайте подумаем о тяжелом! Там ведь столько людей без крошки хлеба, на краю гибели!..

Становится тихо. Верно, это и есть «огненные слова».

Теперь нас останавливают почти у каждого столика и кладут что-нибудь в кружку.

— Эй, мальцы! — откуда-то из дальнего угла окликает пьяный голос.

— М-мальцы! Ж-жива!

Баянист растягивает мехи, начиная стремительную танцевальную мелодию. Танцующие пары заполняют проходы.

Мы проталкиваемся между быстро кружащимися шелковыми платьями, синими, серыми и черными пиджаками к крайнему столику, откуда вновь и вновь раздается окрик:

— М-мальчики, сюда!

Вокруг стола, уставленного тарелками с недоеденной закуской, бутылками и бокалами, — четыре стула, три из них пусты — люди ушли танцевать, — а на одном, покачиваясь, сидит широкоплечий человек в залитом вином сером пиджаке, рыжий, с маленькими, без ресниц глазами.

— М-могу все купить, — бормочет он, откидываясь на спинку стула и глядя то на кружку, то на зеленые листы талонов. — Эй, ч-человек! Может Додонов все купить? М-может?

Он делает широкое, неверное движение, сбрасывая локтем бутылку со стола, но даже не оборачивается на звон разбившегося стекла.

— Очень свободно-с, в любое время! — отзывается официант, почтительно замирая, прежде чем с подносом в руках нырнуть в толпу танцующих.

— Слыхал? Додонов все может. Сколько у тебя этих зелененьких, м-малец?

— Шестнадцать миллионов, — мгновенно подсчитывает Мотька, недоверчиво глядя на Додонова.

— Д-давай!.. — Он вытаскивает мятые кредитки из всех карманов, кучей громоздя бумажки у края стола, между блюдами с закусками и бутылками. Круглые его глаза без ресниц с непонятной жадностью глядят в одну точку, на Мотькины руки, сжимающие отчетные талоны. — Ж-желаю рвать. Додонов ж-желает рвать!

— Раньше деньги кладите!

Додонов наклоняется и протягивает руку с толстыми красными пальцами — он хочет вырвать талоны. Мотька вовремя отступает, и, потеряв равновесие, Додонов опускается на стул.

— По-купецки, следственно. Товар против денег. Можно и по-купецки.

Смачивая пальцы слюной, он отсчитывает деньги, перекладывая мятые разноцветные кредитки из большой кучи на краю стола в другую, поменьше.

— Миллион. Два лимона. Три лимона шестьсот. Пять миллионов, — мусоля и поглаживая бумажки, вслух считает он, сидя верхом на стуле и мерно покачиваясь. — Семь лимонов. Восемь миллионов.

Играет баянист, мимо скользят пары танцующих, но мы ничего не видим, кроме толстых влажных пальцев и шуршащих бумажек.

Отсчитав шестнадцать миллионов, Додонов выхватил у Мотьки талоны, с ожесточением разорвал их на мелкие клочки, швырнул в танцующих и, вздохнув, стал деловито проталкивать деньги в отверстие кружки.

— Что это такое, господа? — раздается у меня из-за спины сердитый голос.

Додонов поднимает голову и, оторвавшись от своего занятия, несколько секунд неподвижно, с усилием вспоминая что-то, смотрит поверх моей головы. Руки его шарят по столу, ощупывают карманы.

Мотька успел затолкнуть в кружку последние бумажки и придвинулся ко мне.

— Ограбили! — тоненьким голосом выкрикнул Додонов.

Чья-то ладонь тяжело легла на кружку.

— Бежим! — крикнул Мотька.

Я рванулся за ним, но кто-то крепко держит меня за воротник куртки и не дает двинуться. Напрягая все силы, я рванулся еще раз в сторону, потом вниз — и упал на пол.

В ту секунду я увидел ряды столиков, людей, которые бегут со всех сторон — может быть, на помощь Додонову, а может быть, нам на выручку, — бешеное скуластое лицо Додонова над опрокинутым столиком, скомканную скатерть и разбитые бутылки внизу подо мной.

Больше я ничего не вижу и только сжимаюсь, сжимаюсь, напрягая все силы, как еж, когда, голодная собака нападает на него.

Надо мной кипит драка. Чьи-то руки пробираются между подбородком и коленями, стараясь разжать меня как разжимают раковину. Кто-то тяжело, с хрипом, сопит надо мной, горячо дышит в затылок. Я откатываюсь на полшага по винным лужам, с хрустом давя разбитое стекло, но руки снова настигают меня и, в кровь царапая подбородок, протискиваются вершок за вершком к кружке.

— Мотька! — из последних сил зову я на помощь.

И вдруг у пола между чьих-то ног я увидел прищуренные, светящиеся, как у кошки, Мотькины глаза. Он подполз ближе, и что-то горячее капнуло мне на лицо — это Мотька укусил руку навалившегося на меня Додонова.

Сквозь звон и хруст стекла, топот ног, шум драки я услышал ни на что не похожий дикий вой и в тот же момент почувствовал, что руки, пробирающиеся к кружке, исчезли.

Я проползаю между ног под столиками, то и дело ощупывая кружку и боясь упустить Мотьку, который, пригнувшись, огибая столики и колонны, бежит к дверям.

За спиной бушует драка, оттуда доносится тяжелое дыхание, скрип раздавленного стекла и тонкий крик Додонова, тянущего одну букву: «Оооо-ооо-ооо».

У дверей никого нет, и мы выбегаем на улицу.

Мы бежим во весь дух, и кажется, что в темноте за нами мчится весь ресторан: официанты с поднятыми подносами, толстые шубы, Додонов с выпуклыми красноватыми пуговками глаз на бешеном скуластом лице.

Мы бежим из последних сил, но топот за нами становится все громче. А может быть, это стучит кружка, ударяясь о пряжку пояса, кровь в висках, собственные наши сердца?

Мы бежим по Тверской, по заваленному снегом Александровскому саду. Ветер с ледяной пылью дует навстречу, как будто ловит нас, широко расставив руки и с тонким, удивленным свистом смыкая их где-то далеко позади.

Мы добегаем до берега Москвы-реки и падаем просто потому, что больше нет сил. Кружка коротко лязгнула о лед, и стало тихо. Темно, и другого берега не видно. Внизу неясно виднеется замерзшая река. Кое-где ветер выдул снег, и обнажился лед. Перед глазами намело пушистый холмик снега, на нем темнеет круглое пятно от дыхания.

Холмик становится выше, заслоняя реку, и исчезает; я снова слышу топот, оборачиваюсь и вижу бегущего поросенка с петрушкой во рту, а за ним в темноте тяжело топающего сапогами нэпмана в шубе. Вот он нагнал меня, схватил за плечо и тянется к кружке, но я подтягиваю ноги и сжимаюсь в комок, напрягаясь всем телом.

Открываю глаза. Мотька трясет за плечо и кричит в самое ухо:

— Замерзнешь!

Я ощупываю кружку и, успокоившись, поднимаюсь. На улице пусто, тихо и темно. Мы идем к райкому сдавать деньги. Тяжелая жестяная кружка с сургучной печатью покачивается, ударяя по животу, и брезентовая перевязь оттягивает плечо. Мы идем к райкому, и я вспоминаю Ерохина, веснушчатую и ее подругу — строгую, красивую девушку, которая решила нашу судьбу.

— Дай помогу! — просительным голосом предлагает Мотька, но, хотя он теперь на всю жизнь мой лучший товарищ, я не отдаю кружки, а он не отнимает и даже не просит больше.

Мы идем, часто останавливаясь, чтобы передохнуть. Тогда я чувствую, что ноги становятся резиновыми, подгибаются колени, и я прислоняюсь к стене или прямо сажусь на тротуар с Мотькой рядом. Через секунду он снова трясет меня за плечо и кричит:

— Вставай, замерзнешь!

Мы поднимаемся и идем дальше — по Пречистенке, по кривому Мертвому переулку, мимо облупившихся домиков с окнами, закрытыми ставнями. Мы идем медленно оттого, что устали и трудно вытаскивать ноги из глубокого снега. Мотька впереди, а я за ним.

Взволнованные и потрясенные, мы возвращались из Шиэсу — школы-интерната с эстетическим уклоном.

— Буржуазные штучки! — бормотал Ласька.

За одиннадцать лет жизни я успел повидать многое, но не было в нагромождении пережитого ничего похожего на то, с чем я встретился нынешним вечером.

— Лодыри. Вот и выламываются… — говорил Ласька.

Я был подавлен увиденным, его далекостью и непостижимостью, или вознесен — не знаю, как точнее определить тогдашнее состояние. Во всяком случае, все, нем я жил прежде, как бы поблекло.

Словно я побывал в тридевятом царстве и вернулся на землю, но не совсем, а оставив в этом «тридевятом Шиэсу» часть души.

Даже бормотание Ласьки, слово которого было для нас непреложным законом, мешало и почти раздражало. Новое чувство — сомнение — помимо воли возникало во мне.

Темнота стеной поднималась перед глазами. Обычно за ночной тьмой мне чудилось страшное: такое было бремя и уж так была устроена моя душа.

Обычно, но не сегодня.

Холодная и пустая уличная тьма превращалась в темноту театра, когда погашен свет, звучит музыка и, опережая актеров, ты нетерпеливо воображаешь — что же возникнет на сцене?

И хотя темный занавес не раздвигается, все-таки я начинаю угадывать то, что так хочу увидеть: я различаю огромные серые глаза, длинные тонкие ноги в белых туфельках, пурпурно-красное платье, перепоясанное кожаным солдатским ремнем, и тихо, как маятник, покачивающуюся около серебристой бляхи ремня пушистую косу. Но и девочка, и все в Шиэсу видится в воображении призрачным, как в тумане.

Хотя одновременно и необыкновенно ярким, почти слепящим.

Узнал ли бы я ее, если бы каким-то чудом встретил сейчас, по дороге в коммуну?

Не знаю.

И кроме того…

Кроме того, ведь это, вероятно, мне вспоминалась вовсе не одна девочка, а и та, первая, которая принимала нас, гостей из коммуны, в вестибюле. И та, которая так прекрасно танцевала на сцене. И та, которая играла на рояле. И та, которая показывала картины художников Шиэсу: дерево на поляне, лес, речку, поле.

Мы возвращаемся домой и поднимаемся на третий этаж, в спальню. В тусклом свете угольных лампочек видны грязные ступени лестниц и покрытые изморозью батареи парового отопления.

Конечно, я по-прежнему больше всего на свете горжусь нашей коммуной, но сегодня впервые осознаю, как нелегко с неба спуститься на землю, даже горячо любимую.

Я устал, хочется поскорее уснуть, но Ласька объявляет, что сейчас состоится заседание оргкомитета высшего органа самоуправления коммуны.

Да, самого Лаську я увидел растерявшимся на памятном ночном заседании.

И как не растеряться? Через неделю девчонки Шиэсу придут к нам в гости, и мы должны поразить их своими талантами, как сегодня они поразили нас.

Чем поразить? Где взять эти таланты?

Что делать, если уклон у коммуны другой, а совсем не эстетический?

Сердца наши заняты заботами о мировой революции и о шамовке, о том, чтобы хоть раз нажраться досыта и согреться. Высокое и повседневное уживаются в сознании, а искусству не остается места.

Мы можем в пять минут разгрузить грузовик, перебросить дрова в сарай и растопить топку парового отопления. Мы старательно работаем в цехах соседней Бутиковской текстильной фабрики. А теперь необходимо добиться расцвета искусства, да еще в такой ограниченный срок — семь дней. Эпоха Возрождения как-никак брала разбег несколько столетий.

Семь дней! Есть от чего потерять голову.

Оргкомитет поручил Яшке Полонскому организацию хора. Мотька обещал подготовить новую программу «Синей блузы».

И тут Ласькин взгляд останавливается на мне:

— Нарисуешь картины!

— Индейцев? — спрашиваю я запинающимся голосом.

— Каких еще индейцев?! Настоящие картины! Как в Шиэсу.

…Тут требуется разъяснение. Дело в том, что мое художественное дарование было, если прибегнуть к современной терминологии, крайне узкого профиля. Я мог изображать индейцев — и ничего больше. Я рисовал их с фантастической быстротой: благородных делаваров и ирокезов, коварных сиуксов. Молниеносное зигзагообразное движение карандаша — фигура воина. Кружочек — голова. Убор из перьев, копье, лук, щит — и индеец готов.

Мне и ребятам, которые, жарко дыша в затылок, наблюдали за этой работой, воины казались живыми.

В эти минуты я, который занимал одну из низших ступеней в общественной лестнице коммуны, возносился на головокружительную высоту.

— Картины в красках! Настоящие! — ледяным голосом повторил Ласька.

С утра в коммуне средневековье сменилось Ренессансом.

После уроков хор, руководимый Яшкой, наполнил здание столь мощным ревом, что задребезжали стекла в окнах, а богомолки, толпившиеся напротив, у утонувшей в сугробах церкви Василия Кесарийского, забормотали молитвы. Возможно, им померещился Страшный суд, о приближении которого шли упорные слухи.

После обеда Ласька передал мне темно-желтый лакированный ящик с красками — этюдник, пачку желтоватой бумаги и ключ от кабинета изобразительных искусств — «изо». Где только, на мою беду, раздобыли этюдник?!

Ласька, который обычно не замечал маленьких, на этот раз, вручив орудия труда, улыбнулся, озабоченно покачал головой, а отойдя на несколько шагов, вернулся и взъерошил мне волосы.

Я отворил двери «изо».

Со стен смотрели гипсовые маски греческих богов: бородатый Зевс, Афина в шлеме, Аполлон. Казалось, боги негодующе приглядываются — что это такое, ничем не примечательное, непрошено вторглось на Олимп?!

Я приколол к столу лист бумаги и раскрыл этюдник. Внутри лежали кисти, бесчисленные тюбики с красками и овальная палитра. Я взял первый попавшийся тюбик, отвинтил крышку и осторожно выдавил колбаску краски.

И сейчас перед глазами этикетка на тюбике — «Берлинская лазурь» — и краска такой немыслимой синевы, что долгие годы Берлин чудился мне особенным, лазурным городом.

…Оканчивалась война. Я шел по Берлину между обгорелыми зданиями, под небом, затянутым дымом, серый от усталости, от пережитого.

Мы проходили «Разбойников» Шиллера. Урок литературы начался докладом Фунта. Давно, в день, когда его принимали в коммуну, Ульяна Дмитриевна, взвешивая на весах-платформе новенького — маленького, бледного, со странным, треугольным, как редька, лицом, — удивленно сказала:

— Два пуда и фунтик.

Так и пошло — Фунт, Фунтик — на всю школьную жизнь.

Фунт говорил, как всегда, ясно и бесспорно. Он сказал, что «Разбойники» — гениальное произведение эпохи «Sturm und Drang» — «Бури и натиска», что это манифест революционного бюргерства и угнетаемого юнкерским дворянством немецкого народа. Что разбойники Карла Моора громят прогнивший феодальный мир, расчищая дорогу новому.

Иногда он делал неприметный знак, и, повинуясь «манию руки», лучший актер коммуны Герман Келлер, блестя выпуклыми голубыми глазами, громовым голосом читал заранее выписанные отрывки из монологов Карла Моора.

— Люди! Люди! Лживые, коварные ехидны! — гремел Герман. — Их слезы — вода! Их сердца — железо! Я хотел бы превратиться в медведя, чтобы заставить всех полярных медведей пойти на подлый род человеческий!.. О, я хотел бы отравить океан, чтобы из всех источников люди впивали смерть!

Восклицательные знаки в конце фраз звенели, как рельс под железной битой. Они рассеивали сонную одурь, всегда владеющую невыспавшимися и промерзшими коммунарами на первом уроке.

— Карл Моор — олицетворение благородства и революционного мужества, а Франц — олицетворение низости, коварства, трусости и подлости старого мира, — чеканил Фунт, снова подавая условный знак Келлеру.

— Дух мой жаждет подвигов, дыхание — свободы, — отзывался Герман. — Убийцы, разбойники! Этими словами я попираю закон… Прочь от меня сострадание и человеческое милосердие. У меня нет больше отца, нет больше любви!.. Так пусть же кровь и смерть научат меня позабыть все, что было мне дорого когда-то! Идем! Идем! О, я найду для себя ужасное забвение! Решено — я ваш атаман! И благо тому из нас, кто будет всех ужаснее убивать: ибо, истинно говорю вам, он будет награжден по-царски!

Бум! Бум! Бум! Жечь! Убивать! — гремело в воздухе.

— Карл Моор — олицетворение благородства, потому что он и его разбойники прокладывали дорогу революционному бюргерству, а все полезное революционному бюргерству было для той эпохи благородным и нравственным, — уверенно говорил Фунт.

Странно — когда я накануне вечером дочитывал «Разбойников», ничто в этой знаменитой пьесе не затронуло меня, а сейчас, на уроке, я чувствовал волнение и непонятное горе…

Голос Келлера еще заполнял комнату, перекатываясь от стены к стене, а Ольга Спиридоновна зорко оглядывала ребят, молча вызывая наиболее смелого решиться выступить первым, сразу же после самого Фунта.

Взгляд ее скользнул и по моему лицу — быстро и холодно, как всегда.

Они и сейчас живы в воображении — удивительные глаза Ольги Спиридоновны, дорогой нашей учительницы, рано покинувшей свет.

Большие, круглые, как у птицы, серо-зеленоватые, глаза эти обладали удивительной способностью то загораться, сиять, если обращены были к человеку, как подсказывало ее чутье, не похожему на других, думающему по-своему, то становиться незряче равнодушными, пробегая по лицам ребят обычных, ничем «своим» не освещенным, — к таким относился и я.

Взгляд вещих глаз Ольги Спиридоновны еще пробегал по моему лицу и по всему моему существу, как зимний ветер, — ощущение колкого холода я помню и сейчас, — а я уже заговорил помимо собственной воли, не зная зачем, не зная, что скажу.

Первый раз в жизни заговорил на ее уроке.

Я как бы со стороны услышал свой напряженный, излишне громкий, срывающийся голос и преисполнился ужаса, но одновременно и понимания того, что отступать некуда.

Ольга Спиридоновна очень медленно, преодолевая внутреннее недоверие, снова повернулась ко мне, но взглянула уже по-иному, с чуть заметной улыбкой, и, может быть, даже сделала шаг ко мне.

Этот ее взгляд я помню: глаза ее высветляются из прошлого и светят живым зеленым светом.

Потом я узнал: величайшее чудо на земле, если взгляд, устремленный на тебя, из совершенно равнодушного, какой бывает и вообще может быть только у женщины, становится внимательным, удивленным, радостным, — тут степени и порядки совершенно неважны, да они и неопределимы, а важно само это чудо мгновенной перемены — перехода ночи в день.

Тепло струится из женских глаз, будто запасы его бесконечны, пока вдруг — также необъяснимо — не иссякнет.

Но бывает, что оно не иссякает, не убывает даже.

И эти изменения свойственны вовсе не одной лишь любви — ее зарождению и исчезанию, — но вообще женскому отношению к миру: к ребенку, истине, красоте, природе.

И когда такое потепление, как явление природы, как весна, коснется тебя, ты оживаешь и становишься тем, чем и должен быть, — становишься порой совсем ненадолго, а иногда до самой смерти.

…Я помню ораторски звонкую речь Фунта и голос Келлера; заново просматривая «Разбойников», я легко нахожу монологи Карла Моора, которые читал Келлер, но того, что говорил я сам, припомнить не могу — ни одного слова, ни единой мысли.

Только какие-то неясные картины из разных, далеко отстоящих друг от друга времен жизни возникают в воображении, когда я пытаюсь оживить тот предельно важный для меня день.

Мне вспоминаются немецкие солдаты в железных, защитного цвета касках, марширующие через наше местечко, — и такие, какими я видел их много позднее, во время войны с гитлеровской Германией.

Нет, одно дело читать красивым голосом красивые слова о разбойниках, гордо попирающих закон, и совсем другое — увидеть хоть одного разбойника, действительно пришедшего жечь и убивать.

Сразу вслед за картинами детства вспоминаются иные, из тогда еще и не занявшегося над миром, а может быть, уже незримо восходящего будущего.

Война… Освенцим. Наш танк грудью обрушивается на колючую проволоку. Приостанавливается на секунду, пока механик-водитель переключает рычаги. А потом танк вновь наваливается на проволоку, натягивает ее, и кажется, что колючая проволока в кровь рвет танку грудь.

Но танк наваливается на проволоку, натягивает ее. Ряды проволоки клонятся, увлекают за собой столбы с загнутыми, как у кобры, вставшей на хвост и готовящейся ужалить, головами.

И все это — убивающее, враждебное жизни — с корнем вырывается из земли. Клонится, падает сторожевая вышка, с которой били из пулемета охранники-часовые. Я все это вижу из-за танковой башни с открытым люком, где стоит командир танка в шлеме, — да святится имя его.

И в великий день уничтожения Освенцима или позже мне представляется, что когда-нибудь люди соберут со всего света колючую проволоку и сожгут ее. Хотя проволока горит плохо, а книги так легко, но и проволоку можно сжечь в сильных струях кислорода — бесследно, до пепла, развеваемого ветром, — навсегда.

Танк натягивает ряды проволоки, сдирая защитную окраску, полосы камуфляжа, в кровь раздирая стальную грудь. И, увлекая кобриные столбы, сторожевые вышки и ворота лагеря с бессмертной по своей низости, выкованной из металла надписью: «Труд делает свободным» — «Arbeit macht frei».

А по дорожкам ползут серые тени — то, что осталось от миллионов заключенных здесь людей.

Но и это, почти не представимое, — еще не самое страшное.

Из каменного барака — блока — выходят дети: парами, взявшись за руки, близнецы, оставленные в живых фашистскими учеными для своих опытов и постепенного умерщвления. Неподвижные детские лица. Дети идут медленно, — в тех, кто ускорял шаги, стреляли — это весь опыт их жизни. Тех, кто бежал, затравливали овчарками.

Ветер свободы гудит танковыми дизелями, врывается в пролом лагерных оград, — и полутрупы, те лагерные заключенные, кто ползет нам навстречу, чувствуют этот яростный ветер и оживают. А дети и не знали человеческого существования, им нечего вспомнить.

Все эти картины сливаются: минуты детства в местечке во время гражданской войны, и лагерь, и многое другое, услышанное или увиденное.

…Я не помню того, что говорил на уроке, — картины, возникающие в воображении, не имеют к этому отношения, — но помню, как после урока Ольга Спиридоновна взяла меня за руку.

Мы долго ходили по коридору, она еле слышно читала мне стихи. Не Шиллера, а Пушкина, Лермонтова, Блока.

А когда она замолкала, я почему-то все время говорил ей о Франце Мооре — это я помню точно.

На уроке я не успел или не осмелился сказать все это, а ей говорю. Мысль моя, которую почему-то необходимо высказать ей, очевидно, в том, что ведь и Франц такой потому, что его никто не любил. Отец презирал Франца, и любимая девушка тоже презирала. А Карлу все прощали. Даже убийство детей — хоть бы в мыслях.

Всего этого я, конечно, не сказал, да и не понимал тогда, а только говорил, что Франц обижен, и жестоко. Нет к нему в пьесе ни капли жалости. Я не говорил об этом на уроке, внутренне понимая, что в этих рассуждениях заложено нечто касающееся меня, а не Франца, и меня чем-то унижающее.

— Да, да! — отвечала Ольга Спиридоновна.

Гусеница окукливается и под серебристым покровом проходит свой трудный возраст, превращается в бабочку. У детей это превращение еще более скрытно и занимает иногда годы, а иногда дни, даже только минуты. Девочка по-мальчишески перемахнула через лужу, вся заляпалась грязными брызгами — ну и что ж, она даже не заметила этого — и вдруг иначе шагнула, замерла, может быть, испугалась, вздрогнула, ощутив перемену, и пошла так плавно, прекрасно, словно над землей. В ином пространстве.

И маляр, забыв про кисти, и мальчик, спрятавшийся за оградой, смотрят ей вслед.

Трудный возраст — переход, перелом — в жизни не один, у иного таких переходов — сотни.

Эпохи человеческого детства. Секрет этих эпох, а может быть, и детства зверей, звезд, растений — в том, что живые следы пережитого остаются внутри, как годовые кольца в стволе дерева, как жучок древнейших времен в янтаре.

Детские эпохи покоятся в незримой глуби; но наступит время — они проявятся, оживут, как распускаются почки даже совсем старого дерева.

Ветки, веточки распухают под напором соков, движущихся по стволу. Дерево становится неповоротливым. Ветви его — сонными, недвижными, узловатыми, почти уродливыми. Оно стонет на пронзительном предутреннем ветру, этот стон задолго до завтрашнего щебета птиц наполняет лес предчувствием воскрешения.

И вдруг — сразу, почти одновременно, распускаются почки, вырываются из земли сквозь прошлогодние листья травинки, сумасшедшая зелень пожаром охватывает землю, а над ней расстилается беспокойная голубизна весеннего неба. И до первого дождя проливается дождь птиц.

А ветви вновь тончают до девичьей тоньшины.

…Вероятно, после выступлений на уроке литературы о шиллеровских «Разбойниках», Ольге Спиридоновне казалось, что нечто подобное такому превращению, обязательному в жизни каждого, случилось и со мной.

Ей так казалось, но на самом деле этого не произошло.

В прекрасной японской танке говорится: «Улитка, улитка, высунь свои рожки, напугай хулиганов». Бывает, что и ребенок, юноша, даже взрослый человек только изредка, по странному наитию, проявит себя, «выглянет» и вновь затаится.

Трудный возраст — порой он продолжается всю жизнь, — очень трудный возраст. «Жизнь вредна, от нее умирают», — грустно шутил Юрий Олеша.

«Улитка… Улитка…» — выманивала меня на солнце, на свет незабвенная Ольга Спиридоновна, когда мы ходили по школьному коридору, разговаривая со мной, читая мне стихи.

Это были, вероятно, одни из самых важных минут жизни, самых запомнившихся, хотя мне и пришлось тяжко за них расплатиться.

— Знаешь что? — сказала Ольга Спиридоновна, наклоняясь ко мне — лет до тринадцати я рос медленно, был очень маленьким — и разглядывая, высвечивая меня. — Знаешь что, — проговорила Ольга Спиридоновна почти заговорщически, — через месяц литературный суд над повестью Н., ты же слыхал? Фунт будет прокурором, хочешь выступить защитником?

Я не читал повести Н., только вышедшей и очень всех взволновавшей в то время, лишь мельком слышал разговоры о ней и о готовящемся в коммуне суде над главным ее героем, но у меня не хватило сил признаться в невежестве и отказаться от непосильной роли школьного Цицерона.

Меня легким лучом коснулось доверие, внимание учительницы, в которую я был влюблен, и из-за всего этого, так необходимого человеку, сказать Ольге Спиридоновне правду я не сумел.

— Хорошо! — еле слышно проговорил я.

Знаменитый англичанин, самый старый человек, во всяком случае самый старый мальчик в мире, Бертран Рассел вспоминал, что в детстве у него были часы с маятником, который можно было снимать. Он обнаружил, что без маятника часы идут гораздо быстрее. «Если основная цель часов идти вперед, — писал Рассел, — то для них было бы лучше избавиться от своего маятника».

…С этого момента, с урока литературы и последующего памятного разговора с Ольгой Спиридоновной, время, отбросив маятник, безудержно устремилось вперед.

Я помню афишу о суде, название повести, выведенное огромными красными буквами, и изображенные буквами поменьше имена председателя суда, прокурора и мое — защитника.

Во всех углах свидетели обвинения — Герман Келлер и девочки с низкими, как у горлиц, и высокими, звонкими голосами — репетировали, читая отобранные Фунтом отрывки из повести.

А я еще не открывал книги.

Да у меня и не было ее. И я просто не мог попросить книгу у Ольги Спиридоновны. Ведь я ей тогда сказал, что читал повесть.

Иногда я останавливался у дверей клуба или спальни девочек и прислушивался к смутно доносившимся голосам, убегая, лишь только в коридоре раздавались шаги.

Из случайно услышанных отрывков я знал, что герой повести, которого я обязался защищать, влюбился в красивую женщину, но женщину, чуждую по социальному происхождению, и стал дарить ей цветы, шоколад, чулки. Это увлекло его в пропасть или могло увлечь, потому что, самозабвенно полюбив, он забыл о служебном долге, который, как верил автор, превыше всех иных человеческих чувств.

Так, во всяком случае, мне представлялось содержание повести, но я и теперь не решаюсь прочитать ее, столько горького не по вине автора, конечно, связано у меня с этим сочинением.

Я часто думал о женщине, которую любил мой подзащитный, и она представлялась то девочкой из Шиэсу, то Ольгой Спиридоновной, то Ксаной, то той веснушчатой графиней в сиротской серой кофте, стоявшей, как аист, на одной ноге.

И всегда почему-то представлялась мне не просто красивой, даже очень красивой, но и — чем-то самым главным в человеке — вызывающей любовь и горькую, до слез, жалость.

А время летело с головокружительной быстротой. Уже до суда оставалось не тридцать дней, а двадцать пять, двадцать, пятнадцать.

Странное безразличие охватывало меня. Я словно спал все время, даже на уроках почти спал с открытыми глазами. Безразличие бабочки, летящей в пламя, овец, вслед за бараном вступающих на помост, чтобы принять смерть.

Как? Почему?

Время шло, и я ведь чувствовал его течение, ни на минуту, ни во сне, ни наяву не забывая о приближающемся позоре.

Но ничего не предпринимал.

Несколько раз Ольга Спиридоновна, остановив меня, заботливо спрашивала:

— Готов ты? Нужна тебе помощь?

Я отрицательно мотал головой и торопился убежать.

Почему Ольга Спиридоновна с ее вещим взглядом не догадывалась о моем состоянии?

Вероятно, то, что творилось во мне, было просто непостижимо для такого ясного и гармоничного человека.

Или она так поверила в меня во время случайного выступления на уроке, что ни о чем не тревожилась? Ведь есть люди, и они нередки, которые, поверив, навсегда теряют дар сомнения.

Или от растерянности и смущения при редких встречах с учительницей я невольно придавал лицу такое спокойное и уверенное, даже, может быть, самодовольное выражение, вкладывая в это мимическое чудо всю волю и силы, необходимые для другого?..

Слушая краешком уха отрывки, с гневным пафосом читаемые свидетелями, я ощущал бессильную жалость к подзащитному.

В такие минуты я забирался в подвал или в пустоту школьного сада, мне казалось, что мы — я и мой подзащитный — тут одни, казалось, что вообще мы с ним одни на свете.

Я тогда очень ясно представлял себе его изможденное лицо, глаза, смотрящие с последней надеждой, которую я не мог оправдать.

Мне казалось, что мой подзащитный — живой человек, а я совершаю предательство, необъяснимое и не могущее быть прощенным. Он — друг, с которым можно было бы пройти через всю жизнь, до старости. Но через четыре, — нет, через три, два дня я по своей вине потеряю дарованного судьбой единственного друга.

…В раннем детстве у меня были свои гномики, маленькие человечки.

Чаще всего они мудрые, добрые, но не всегда. Добрые выплывают из предутренних снов, неслышно спускаясь на твою подушку. Злые находят момент, когда ты один, и выползают из коридора, из темного угла, из-за шкафа, из-за спины.

Если ты взглянешь на злого гнома, карлу, бесстрашно открытыми глазами, ничего не случится: карла отступит в темный угол, исчезнет в нем.

А если ты испугаешься?

Мой первый карла появился, когда мне было пять или шесть лет.

Он был очень злой.

Тогда, в Петрограде, у меня и старшего брата Шурки была детская — маленькая, узкая комната. Кровати наши стояли у стен, изголовьями к окну. Рядом с кроватями стояло по стулу: мой — гнутый, венский, а у брата нечто вроде черного деревянного кресла с жестким сиденьем. Я укладывался раньше брата и, сморенный усталостью, швырял как попало одежду — штаны, рубашку, куртку.

Однажды я проснулся среди ночи, с этого все началось. Комната была наполнена тьмой, прореженной серовато-желтым светом луны и фонарей. По потолку гнались друг за другом, сбегались и разбегались тени.

Совсем рядом — протяни руку и достанешь — в серой тьме, только он один совершенно неподвижный, стоял квадратный человек.

Немного он напоминал оловянного солдатика и еще — часового на посту: каблуки вместе, носки врозь. Руки висели вдоль туловища. Плечи были широкие и сутулые. И хотя у него не было головы, только плечи, он — это и было самым страшным — смотрел в упор, следил за мной, выслеживал.

Если бы я не спал, то сообразил бы, что это так развесил на кресле гимназическую форму и так поставил ботинки Шурка — самый педантичный и аккуратный мальчишка на земле.

Но я почти спал. А когда проснулся, похолодевший от ужаса, — карла уже не существовал.

Столько таких уродливых карл по вине несчастных обстоятельств вползают в воображение, а потом в настоящую жизнь, из которой их и не выгонишь; воображаемое меньше всего боится разума, а убитое — оно возникает вновь.

Я проснулся и разобрался, что это Шуркина форма и его ботинки — каблуками внутрь и носками врозь, — но уже не мог забыть, что при всем том сейчас, ночью, — это человечек.

И он имеет власть надо мной — человечек без головы.

Сонный, я сполз с постели, добрался до кресла, сбросил одежду брата на пол, отчего безголовое наваждение исчезло.

Мудрый поступок, достойный Дон Кихота, тогда мне еще неизвестного. Я и сейчас помню радостное ощущение избавления от опасности, когда увидел врага — поверженного и разъятого на части, жалкого.

И сейчас, разумом взрослого, я понимаю, что победить врага воображаемого часто не менее важно, чем настоящего, во плоти.

Сколько раз воображаемые люди управляли миром по воображаемым законам и уродовали, обесчеловечивали мир плахами, гильотинами, электрическими стульями, душегубками, лагерями — совсем не воображаемыми. Ведь и ветряная мельница, на которую бросился Дон Кихот, реально — голодом — убивала бедняков, отбирая в пользу сеньора, государства и церкви половину помола.

Победив — тогда, мальчиком, — я уже знал, что карла существует. И он обязательно воскреснет. Знал, что в темноте он срастется, все его части соединятся, как у драконов прирастают отрубленные головы.

Наутро, перед уходом в гимназию, Шурка, обычно добрый и справедливый, задал мне трепку. Ему, более взрослому, да еще склонному к рациональному мышлению — в будущем он стал инженером, — я не мог ничего рассказать о человеке без головы и о ночном сражении.

На следующую ночь все повторилось, и утро принесло новую трепку, более жестокую.

Квадратный человек еженощно возникал рядом со мной, пока мы жили в Петрограде; в Бродицах он почти забылся, а в Москве, в коммуне, в дни перед судом, появился снова.

Чтобы существовать, ему нужно было, чтобы его боялись.

У него был непонятный, пронзительный голос: скрип половиц, звучавший, когда в Петрограде я подбирался к креслу с гимназической формой брата. Скрип несколько испуганный, но больше — угрожающий.

И в коммуне, когда я, как потерянный, слонялся по коридорам, квадратный человек вновь родился из скрипа половиц, он крался за мной не отставая.

Казалось, что именно карла, человек без головы, — а вовсе не Фунт и не Келлер — угрожает моему подзащитному. Может быть, именно карла своим сердитым скрипением и заставил меня в конце концов опомниться.

Но поздно, наступал канун суда.

Утром этого дня мне наконец пришло в голову, что если я никогда и ни за что не решусь признаться во всем Ольге Спиридоновне, то есть другой выход — купить книгу. За день, ночь и завтрашнее утро я ее успею прочесть и выпутаюсь из беды.

Но у меня не было денег, сорока или пятидесяти миллионов, а примерно столько стоила книга в те годы инфляции.

Все-таки я нашел в себе силы для последней отчаянной попытки спастись — я оделся и выбежал из коммуны.

День был морозный, небо ясное, чуть розоватое от не совсем погасшего восхода. Я побежал мимо Василия Кесарийского и белокаменного храма Христа Спасителя.

…На том месте, где был храм, теперь бассейн. Зимой над теплой водой, все застилая, клубится пар, едко пахнущий хлором. Стоя у метро «Кропоткинская», зрением воображения я вижу главный купол светлого золота, — когда-то он был виден издалека.

Я добежал до книжного магазина на Моховой и разглядел в витрине повесть Н. Книга есть, но ее еще надо купить.

В Москве у меня было два взрослых родича: Леонид Александрович Круглов, Лак, начальник важного военного учреждения, и дядя Нат, в ту пору подголадывающий студент МВТУ.

Я побежал к Лаку, на Садовую. Секретарша скоро, даже слишком скоро, ввела меня в знакомый кабинет с полками, уставленными книгами в зеленых переплетах.

Я не был здесь с первого печального дня приезда в Москву. Уже тогда, в тот первый день, я почувствовал, что основное свойство Лака — смотреть на людей, особенно на маленьких, как в микроскоп и самому определять их судьбы.

То есть главным его свойством была вера в необходимость самого высокого давления для правильного формирования души.

Лак встал с кресла и плавным движением, как корабль огибает мол, вышел на простор середины кабинета.

Лак был рассеян и невесел.

— Ты все-таки удрал в эту школу-коммуну? — сказал он, наклонив голову, с явной, хотя и небрежной, укоризной в голосе.

— Да.

— Ты не сумел переломить себя, и это печально, — продолжал Лак.

Я отступил к книжным полкам, отдаваясь под их защиту.

— Ты не сумел переломить себя, — рассеянно повторил Лак, глядя на меня, но, видимо, думая о другом. Голос его звучал не так властно, как прежде. — За безволие человек дорого расплачивается.

Я молчал.

— Что же тебе понадобилось теперь?

Я набрался мужества и попросил одолжить пятьдесят миллионов.

— Зачем? — спросил Лак, раскрывая портмоне.

— Купить книгу!

— Зачем? — повторил Лак, небрежно отсчитывая деньги. — Какую книгу?.. В вашей коммуне ведь есть библиотека.

Он держал бумажки на ладони и скучающе смотрел в сторону, без всякого нетерпения ожидая ответа.

Я рассказал все, что со мной случилось.

Это была непоправимая ошибка. И то, что это непоправимая ошибка, я понял сразу, лишь только проговорил первое слово. Но остановиться не мог.

Лак спрятал деньги в портмоне, сунул его в карман галифе, и глаза его — серые, небольшие — пронзили меня.

— Ты не сумел переломить себя, убежал в коммуну, школу второй ступени, для которой у тебя нет достаточной подготовки, — говорил Лак голосом однотонным и каким-то придавливающим.

Уходили и уходили одна за другой минуты, когда еще можно было что-то сделать. Безнадежность охватывала меня.

— Первая ошибка неизбежно повлекла за собой вторую, вторая — третью, — продолжал Лак. — Ты взялся за дело непосильное, затем солгал учительнице, обманул поверивший тебе коллектив и пытаешься трусливо уйти от ответственности…

Лак замолк и по той же плавной кривой проследовал к своему креслу. А я — не помню как — очутился на улице.

…Это было правдой, все, что сказал Лак о моем слабоволии и цепи обманов, — должен я согласиться сейчас, через полвека, и все-таки я признаю свою ошибку не по долгу сердца, а против воли.

Зато по долгу сердца я должен сказать, что Лак был иным, чем представлялось мне в детстве, и чем, может быть, представлялось — этого уже не узнаешь — ему самому.

С этим сокращением имени, отчества и фамилии, в прозвище, похожем на название учреждения, что-то сократилось, исчезло и в нем самом.

До времени.

Это исчезнувшее было, может быть, самым важным в нем.

Самым важным? Ну, таким, без чего нельзя жить.

Он был профессиональным революционером, а потом, в гражданскую войну, крупным военным работником, а еще позднее — работником Коминтерна, большую часть времени проводившим за рубежом. Агитатор, он вместе со многими другими и вслед за многими другими искал самое простое и доходчивое, одинаковое выражение главной идеи, которая, осуществись она, сделала бы весь мир счастливым.

И, повторяя, утверждая это самое простое выражение своей правды, верное, как ему казалось, для всего мира и всего существующего на свете, он привык искать только самое простое, одинаковое и при оценке каждого человека. А это не могло не приводить к несчастьям.

Держа непреклонный курс в мировых вопросах, единственно серьезно его занимавших, он привык прокладывать такой же твердый курс и при определении личных судеб. То, что правильно по отношению к неизмеримо сложному — к миру, — должно быть правильно и в применении к элементарно простому — к личности. Это все он, может быть, и не сказал себе такими словами, но это было в его существе, было или казалось самим его существом.

Казалось.

Я пишу все это не имеющее отношения к сюжету рассказа, даже противоречащее законам сюжета, потому что сюжетный закон, как и другие законы, редко приносит пользу при бездумном применении. Главное ведь не сам закон, а правда, которая должна быть в нем выражена.

Некий литератор когда-то сказал, что если в произведении даже всего только десять процентов правды, то и тогда оно полезно и имеет право на существование. Литератор и люди, согласные с ним, не учли, что в руде с десятью процентами золота остальные девяносто процентов — безвредный, инертный материал, а в произведении человеческой мысли, где только десять процентов правды, остальное не инертный материал, а ложь, только она одна.

Сто процентов правды, во всяком случае сто процентов доступной тебе, известной тебе правды, — вот, вероятно, единственное, с чем может примириться человек, когда речь идет об изложении событий общественной жизни и человеческих судеб. Правды, выраженной в какой угодно форме, но именно в той, в которую пишущий верит, несомненной для него. Тут никакие законы, в том числе и законы построения сюжета, не послужат оправданием.

И тут все равно, как мне кажется, идет ли речь о персонаже, исторически существовавшем или вымышленном, потому что и вымышленный персонаж для пишущего рожден, как все живое, а потому имеет это высшее право на правдивое к себе отношение.

…Я помню, как много позже описываемых здесь событий я носил Лаку — он лежал больной — из здания Коминтерна, помещавшегося напротив Манежа, письма — в плотных конвертах, с заграничными марками, с шелковистой подложкой, шуршавшей, если бережно потрогать конверт. Эти письма пахли как-то совсем по-особому. И как некогда мне казалось, что кожаные баулы, на которые я в рассветный час натолкнулся в коридоре бродицкого дома, пахнут дорогой, приключениями, так теперь запах конвертов вызывал в воображении секретную работу Лака, — опасную работу, — от них веяло как бы самой Революцией.

Дядя мой, лежа в постели, похудевший, небритый и, собственно, совсем не похожий на Лака, на нечто, что может сделать шаг и раздавить тебя, — и не по злобе раздавить, а по логике, диктующей этот шаг, — дрожащими руками нервно разрывал конверт.

И глаза Лака, прежде казавшиеся мне буравящими, алмазно твердыми, становились тревожными.

Лак перечитывал письма несколько раз, забывая обо мне и продумывая, по моим догадкам, пути Мировой Революции. Благоговейно затаив дыхание, я ждал, и Лак никогда не забывал оторвать для меня марки от сиреневого или розового конверта.

В этом тоже чувствовалось нечто раньше не бывшее в нем или не различимое.

А потом письма перестали приходить, но «оттуда», из-за границы, приехала Мэри — молодая женщина, новая жена Лака.

Оказалось, именно она, Мэри, посылала письма в конвертах с шелковистой подложкой. Я вначале огорчился, но ненадолго, тем более что она, как прежде Лак, дарила мне заграничные марки.

Потом я узнал, что Мэри имела прямое отношение и к революции, была коммунисткой, подпольщицей.

Через год в семье Лака появился «бэби», как говорила Мэри, крошечное, сморщенное, красное существо — сын.

Я был допущен на «смотрины».

Младенец совсем меня не заинтересовал, но, случайно подняв голову, я увидел огромные глаза Мэри, устремленные вниз. И в каждом глазу, в зрачке — что запомнилось как чудо, — дрыгал ножками крошечный младенец. И там, в зрачках Мэри, младенцы казались потрясающе прекрасными.

А однажды в Абакане, где я был в командировке, на берегу Енисея, на пристани, ко мне подошел Лак. Это не описка. Он был намного меньше меня ростом и вообще не походил на моего дядю — разве только нос у него тоже был большой, — но почему-то я сразу узнал в нем Лака, отражение Лака — давно погибшего, как и его жена, — след его в мире.

Я ведь не видел этого нового Лака со времен его младенчества. А теперь неожиданно встретил выросшим, твердо стоящим на ногах, имеющим уже, как оказалось, собственного ребенка.

Каждый человек оставляет след, но часто совсем не там, где он самоотверженно трудился всю жизнь.

Мы, я и Сашка, выбежали из здания коммуны, которое не отапливалось недели две, и стоим у ворот — невыспавшиеся, хмурые.

Снегопад не ослабевает. Из-за снежной завесы показывается тощая лошаденка, впряженная в сани, доверху груженные дровами. Рядом шагает возчик в тулупе и валенках. Борода его в снегу и кажется седой, а может быть, она и в самом деле седая. Весь мир сейчас «белый свет». Только небо мутно-серое от низко нависающих туч. Просвечивает белесый диск солнца, как бы впаянный в лед.

— Тпр-р-ру!

Лошадка останавливается.

Вереница саней — они размытыми пятнами угадываются в глубине переулка — тоже замирает.

Забросив вожжи на спину лошади, возчик достает из кармана сложенный вчетверо листок и протягивает Сашке.

— Прочитай адрес! Теперь все ученые, — говорит он как бы с укоризной.

Медный звон наполняет воздух. Я поднимаю голову и вижу, как раскачивается колокол на церкви Василия Кесарийского. Богомолки в черных салопах и черных платках поднимаются по ступеням паперти и исчезают в церковных вратах. Там, в глубине, светятся красно-золотые огни.

Сашка подносит к глазам листок и сразу же, явно не успев прочитать ни одного слова, обрадованно вскрикивает:

— Нам! Ну конечно, Второй Ильинский переулок, школа-коммуна.

Я поднимаюсь на носки и заглядываю через Сашкино плечо. На листке совсем другой адрес: «Бутиковская текстильная фабрика». Хочу сказать Сашке, что он ошибся, но замолкаю, встретив его взгляд.

— Разводи ворота! Живо! — командует Сашка.

Мы недавно читали с Ольгой Спиридоновной «Бориса Годунова», и все происходящее напоминает сцену в корчме. То место, где беглый монастырский послушник Лжедмитрий, чтобы запутать погоню, читает: «А лет ему… от роду… за пятьдесят» — вместо: «А лет ему от роду… двадцать».

Сашка тащит правый створ ворот, а я, напрягая все силы, тяну левый створ, вязнущий в снегу.

«Сцена в корчме, сцена в корчме», — повторяю я сам себе, чтобы заглушить другие мысли.

Но ведь это происходит не в театре.

И Бутиковская фабрика наша, она шефствует над коммуной.

И мы два раза в неделю отрабатывали полсмены в ткацком, прядильном и красильно-декотировочном цехах. А сейчас фабрика стоит оттого, что нет топлива.

И фабрика ткет шинельное сукно.

Я думаю об этом, продолжая тянуть створ ворот. Он подается с трудом, загребая чистейший утренний снег. Обоз втягивается во двор. Потом я стою в цепи, и мы с молниеносной быстротой перебрасываем дрова с рук на руки, с саней в сарай, пустующий две недели.

Это не глава, а междуглавье, короткое, но необходимое для меня, потому что если автор всевластен хоть над одним из своих героев, управляет им по прихоти, то, пожалуй, он должен примириться со всевластием, неподчинением законам справедливости и в реальном мире.

Какая уж тут общечеловеческая справедливость, если тобой сознательно нарушена справедливость хотя бы в отношении к одному человеку.

«И если ты не защитил, не сумел защитить героя повести Н., то оставить без защиты человека, описанного тобой самим… Какое право ты имел бы на прощенье, некогда дарованное Ольгой Спиридоновной, — говорю я себе. — А ведь она сказала: „Я тебе верю“».

Она часто читала нам великие лермонтовские строки: «Есть божий суд»; забыть о высшем суде мы, ее ученики, не вправе.

«Понимаете, — говорит очень неприятная героиня фантастического произведения двадцатых годов, учительница, работающая на Детско-воспитательном заводе, — прихожу сегодня в класс, а на стене карикатура. Да, да, уверяю вас! Они изобразили меня в каком-то рыбьем виде… Я, конечно, вызвала хранителей. Я очень люблю детей и считаю, что самая трудная и высокая любовь — это жестокость, вы понимаете?»

Обязанностью хранителей в этом фантастическом произведении было уничтожать негодных членов общества, маленьких и больших. Недаром и слово сходное с реальным — «охранник».

Нет ли в книге жестокости к Сашке? А если есть, то нельзя ли ее исправить?

Итак — о Сашке, тем более что я в этой повести прощаюсь с ним.

В первых главах было сказано о его коварстве. Один сведущий и хороший человек, прочитавший повесть, грустно сказал о Сашке: «Какой он злой».

Но Сашка совсем не был злым.

И даже когда он вел меня там, в Бродицах, чтобы угостить чудеснейшим напитком — сельтерской с двойным сиропом, — а потом бросил на произвол судьбы, то и в этом проявилась не жестокость, а совсем иное.

У Сашки в душе вспыхивали желания, мгновенные, бесконтрольные — именно в силу своей мгновенности, где уж там все взвесить и продумать, на это нет времени. Чаще всего добрые желания: облагодетельствовать товарища, обогреть коммуну.

…А потом новые бурные волны фантазии бесследно уносили благие замыслы, как морские волны уносят гальку.

Нет, коварство тоже было в нем, но не оно одно. И коварство не преднамеренное, не злое — детское.

И когда добро оборачивалось не мелочью, а чем-то большим, подчиняющим все его существо, оно сливалось с фантазией и образовывало удивительнейший сплав, нечто самоотверженное и прекрасное. Так было, когда Сашка, не ребенком, а юношей уже, полюбил девушку, больную, обреченную, чарующей прелести.

…«Он ее любил, — сказала Ольга Спиридоновна о герое повести Н. тогда, в ту тяжелую, но не только тяжелую и безнадежную ночь. — Он любил — это все меняет. Ты понимаешь?..»

Странное дело — все люди, которых знал в детстве и которые тогда играли значительную роль в жизни, а потом больше не встречались, возникают в памяти почти великанами, а Елизавета Савельевна видится — маленькой, худенькой, слабой, словно нуждающейся в защите, даже в моей защите, — хотя чем может помочь взрослой, мудрой женщине десятилетний или одиннадцатилетний мальчик?

Но так говорит память, а с памятью спорить нельзя. Нельзя искажать картины, запечатленные ею, и втискивать их в сегодняшние представления: память свята! Она сберегает человеку не только собственное его прошлое, но хранит от смерти и забвения образы всех близких, пересекших когда-либо его жизненный путь; всех создавших его таким, каков он есть. А для души, мне кажется, нет ничего важнее, чем сберечь от забвения все таким, каким оно было, и всех — такими, какими они были.

И нет ничего труднее.

Тяжелые волосы, сплетенные в тугие темные косы, уложенные узлом на затылке, оттягивали голову Елизаветы Савельевны; казалось, будто она, наша учительница, смотрит своими темными глазами вверх — в иной, особенный мир.

Как бы мне хотелось — но ведь это невозможно — увидеть окружающее хоть на миг не своими, а ее все приводящими в высший порядок глазами.

Лицо у нее было без единой кровинки, только глаза блестели среди матовой белизны, и не как обычные человеческие глаза, а как светила.

Шея у нее была высокая, по-девичьи тонкая, с неяркими голубыми жилками — похожая на стебель цветка, И видно было, что ей так же трудно прямо держать голову с этим каштановым узлом волос, как стеблю — огромный и прекрасный цветок.

На уроке она стояла нахмурившись — лоб ее прорезала еле заметная поперечная морщинка — и выводила математические формулы или, чаще, вела своей особой дорогой к самостоятельному открытию формул.

Когда я читаю о мучениках науки, вообще — о мучениках правды, которые и сделали сообщество людей человечеством и не дают ему перестать быть человечеством, о мучениках, которые всегда были в мировой истории, от Джордано Бруно до Януша Корчака, из мглы детства передо мной выступает лицо по-детски миниатюрной и хрупкой нашей учительницы математики Елизаветы Савельевны, хотя она ведь вовсе не была мученицей, была, как мне кажется, счастлива.

Она не воспитала ни меня, ни большинство других своих учеников математиками, но всем нам на всю жизнь сумела внушить убежденность в существовании непреложных, доказуемых опытом и разумом истин, сумела убедить в невозможности жить в мире, где эти истины попираются.

Так я думаю о Елизавете Савельевне сейчас, но тогда, в детстве, все это отступало на задний план, а поражающим казалось совсем иное: то, что муж Елизаветы Савельевны, которого мы никогда не видели, жил на Кавказе и был горцем.

Мне казалось, что она и голову держит, закинув, как горянки, — я видел такой рисунок в учебнике географии, — когда они несут высоко, в горное селение, к границе вечных снегов, кувшины с родниковой водой; или как гречанки гомеровских времен, несущие глиняные амфоры.

Она и на уроке вела нас бесстрашно, как по горной крутизне.

И конечно, я много думал о ее муже. Он мне представлялся то свирепым Казбичем верхом на красавце скакуне, то тонким и стройным Азаматом в черкеске с газырями, со старинным кинжалом в ножнах из серебра с чернью.

Иногда во время урока Елизавета Савельевна останавливалась у окна, замолкая даже на середине фразы, и долго смотрела сквозь стекло, сплошь покрытое льдом. Я знал, что она в эти мгновения видит мужа: на коне, переносящегося с одной снежной вершины на другую через широкие ущелья.

— Итак, — говорила она, все еще глядя в окно, еле слышным шепотом, похожим на шелест последней листвы, в предзимье падающей с деревьев на скованную холодом землю.

Конь приближался, скакал с вершины на вершину, будто до самой Москвы протянулась горная страна.

И, приближаясь, фигура всадника становилась все больше. Поперек седла лежал Пифагор — маленький, худой, такой древнестарый, какие бывают только в сказках, — две тысячи лет не шутка. Горец бережно поддерживал старика рукой. Пика, которой он, муж Елизаветы Савельевны, расшвыривал врагов, вонзалась в небо. И горы были похожи на прямоугольные треугольники.

Елизавета Савельевна отворачивалась от окна и вызывала меня к доске.

А я не мог доказать, что квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов, хотя Пифагор — замерзший, завернутый в косматую бурку — был совсем близко.

Не мог доказать потому, может быть, что слишком ясно видел треугольные горы, и гипотенузу пики, вонзенную в небо, и скачущего на коне горца; а может быть — это всего вероятнее — просто потому, что математика давалась мне трудно.

Горная страна удалялась, исчезала за льдом, покрывающим окно, за горизонтом, тонула в вечной печали неудачника, стоящего у доски с опущенными в бессилии руками. Степи, заснеженные леса и снова снежные степи, война, голод лежали между нами и Кавказом, между сказкой и правдой, Елизаветой Савельевной и ее мужем.

— Да, — грустно говорила Елизавета Савельевна, взглянув на меня. — Ну что ж, иди…

К доске подходил Мишка, любимец Елизаветы Савельевны, мальчик с легким, изящным умом; с насмешливой улыбкой он в одну минуту выводил знаменитую формулу.

Однажды под вечер горец приехал, весть об этом сразу разнеслась по коммуне.

Ранним утром я выбежал во двор, чтобы увидеть красавца скакуна. Тонкая пелена снега, не тронутого следами, устилала все вокруг.

Я заглянул в сарай и там было пусто.

Но горец приехал — это знали все.

После уроков Елизавета Савельевна сказала Мишке:

— Приходи вечером. Я познакомлю тебя с мужем: он погостит всего один день. Приводи с собой друзей.

Так неожиданное счастье коснулось и меня.

После ужина мы впятером во главе с Ласькой ввалились в маленькую комнату Елизаветы Савельевны; она жила тут же, в коммуне, на первом этаже.

Вначале мой взгляд приковал круглый стол, покрытый скатертью, уставленный сладостями: рахат-лукумом, разрезанным на маленькие квадратики, грецкими орехами, тарелочками с тонкими ломтями невиданно белого хлеба, намазанного, как выяснилось, маслом и медом.

Было нелегко оторваться от всей этой роскоши, но я сделал усилие и огляделся. У стола лицом к нам, неловко столпившимся в дверях, стояла Елизавета Савельевна, а рядом с ней крошечный человечек, кажется, еще меньше ростом, чем она сама, в куцем пиджачке поверх солдатской гимнастерки.

— Заходите же! Рассаживайтесь, ребята, будем пить чай, — приглашала Елизавета Савельевна.

Она была сегодня совсем иной. На матово-бледном лице выступал чуть заметный румянец. И глаза блестели иначе, чем обычно, — теплее. Голова не была закинута вверх, так что мне не казалось, будто она видит недоступные миры.

— Да, да! Будем пить чай. Это великолепно! — вслед за Елизаветой Савельевной проговорил маленький человек в пиджаке.

Оказывается, это было любимое его слово — «великолепно», он то и дело повторял его.

Голос у него был слабый, как у ребенка. Он часто снимал очки, чистым платочком протирал стекла и водворял очки на прежнее место.

Но он и в очках видел плохо; во всяком случае, когда он шел к нам, чтобы поздороваться, то по дороге, на коротком пути, опрокинул стул.

И походка у него была неуверенная, как у слепого.

Здороваясь, он почти вплотную приблизил свое лицо, так, что я почувствовал его теплое дыхание. А протягивая руку Лаське, он поднялся на носки и насколько возможно вытянул тонкую шею с большим некрасивым кадыком, — Ласька был на голову выше его.

— Знакомьтесь: мой муж! — сказала Елизавета Савельевна. Она стояла рядом с человеком в куцем пиджачке, поддерживая его за локоть, будто он мог упасть. На губах ее по-прежнему светилась еле различимая улыбка.

«Так это и есть горец», — подумал я с обидой и разочарованием, которое испытываешь, потеряв нечто дорогое, ставшее необходимым.

Я чувствовал себя жестоко обманутым, хотя ведь никто не обманывал меня, кроме собственного воображения, а оно делало это при каждом подходящем случае — и раньше, и позже.

Я почувствовал, как это тяжело, когда правда, пришедшая из жизни, вышвыривает вымысел, послушный и подвластный тебе. Пройдет много лет, пока я начну понимать, что это хоть и горько, но необходимо, — может быть, больше всего другого на свете. И что только это и дает счастье ясности.

Муж Елизаветы Савельевны разливал чай, низко наклоняясь над чашками. Руки у него дрожали, чай расплескивался.

И хотя я первый раз в жизни пробовал тягучий рахат-лукум и мелкими глотками, чтобы продлить наслаждение, пил сладкий чай и ел бутерброды с маслом и медом, обида не уменьшалась.

Порой, отрываясь от чашки, я встречался взглядом с горцем. Лицо у него было смуглое, очень худое, с высоким лбом, покрытым розоватыми шрамами, затянутыми тонкой кожей, с круглым, тоже чуть розоватым пятном над переносицей.

— Я часто падаю, — сказал он виновато и растерянно улыбаясь, уловив, несмотря на близорукость, мой взгляд и подливая чаю. — Иду-иду и вдруг падаю. У нас там зимами скользко… Да что вы, ребята, робеете: это же великолепно вкусно, и есть еще… Особенно перед школой скользко. Там намерзла ледяная горка. Надо бы сколоть лед… Все не соберусь.

Он растерянно развел руками.

Мы ушли от Елизаветы Савельевны часа через два.

Коммуна спала, в коридоре не горел свет. Мы шли, взволнованные противоречивыми впечатлениями, но первые секунды молчали.

— «Горец»! — с непередаваемым презрением проговорил наконец кто-то из нас.

— «Горец»! — повторил и я тем же презрительным тоном.

Ласька остановился и, круто повернувшись, толкнул меня в грудь так сильно, что я отлетел к стене темного коридора.

— Что вы понимаете, мелюзга! — сказал Ласька. — Он ведь был ранен осколками, и беляки расстреливали его, — видали на лбу след пули? Оттого он и падает, и подслеповатый такой.

Было трудно дышать не только из-за Ласькиного удара, но и оттого еще, что душили слезы.

Ребята ушли, забыв обо мне. Я прижимался к стене; в ушах звучал мой собственный голос, произнесший так позорно и нелепо: «Горец»!

Я знал, что надо вернуться и сейчас же, обязательно сейчас же, сказать этому маленькому человеку, что я ничего не понимаю в жизни.

И главное — сказать, как я горжусь им.

Ступая на носках, я вернулся к комнате Елизаветы Савельевны.

Из-под дверной филенки сквозила слабая полоска света, как бы проведенная по линейке светящимся карандашом. Там не спали. Время не было упущено. «Иду-иду и падаю», — вспомнились слова горца.

…Я стоял у двери Елизаветы Савельевны долго, не решаясь постучаться. Глухие голоса, доносившиеся из-за двери, замолкли, световая линия погасла. Я поднялся на четвертый этаж в спальню, где тоже все уже спали.

А рано утром, еще до завтрака, муж Елизаветы Савельевны уехал.

Прошло много лет. Я шел по залам Эрмитажа впервые после конца Отечественной войны, после демобилизации, и остановился перед картиной Рембрандта «Снятие с креста».

Кровь от тернового венца темнела на лице распятого.

И вдруг между мной и картиной встал, шагнув из детства и из могилы — он давно уже умер, — тот маленький близорукий человек.

Кровь стекала по его печальному, робкому и ласковому лицу, заливала глаза. Теперь я видел его яснее, чем в детстве.

Кровь от пули, от осколков стекала по лицу. «Иду-иду и падаю», — говорил он тонким, слабым голосом. И еще он часто произносил слово «великолепно» и всякий раз улыбался.

В квартире было три комнаты: спальня отца и матери, «детская», то есть наша комната и одновременно столовая, и третья, несколько в стороне, рядом с ванной, — большая, сырая, холодная, выходящая окном на двор, застроенный дровяными сарайчиками; эта последняя была предназначена для гостей, которые часто приезжали к нам, иногда на день или два, а порой на месяц или больше: командированные, родичи, знакомые.

Ванная была полутемная, с крошечным окошком на кухню и высокой бурой колонкой с дровяной топкой, узкая, с длинной скамейкой вдоль свободной стены, застеленной обычно старой, местами прожженной и дырявой махровой простыней. И тоже сырая, как комната, к ней прилегающая, с пятнами сырости на потолке и стенах.

Немного страшная.

Страшная, может быть, потому, что один раз меня в ней заперли в наказанье за какой-то проступок. Заперли минут на двадцать, как выяснилось, но мне показалось, что на несколько часов. И погасили тусклую лампочку, она горела у потолка, и ее протирали редко, раз в год, может быть.

Не заперли, а задвинули дверь, не имеющую ни крючка, ни задвижки, сундуком, стоявшим рядом, в коридоре, не очень даже тяжелым.

Мне тогда было лет двенадцать.

Как только меня заперли, холод и сырость стали невыносимыми, а с потолка, именно с того места, где висела лампочка, сейчас погашенная, вдоль стен стали спускаться ужасы — серые, бесформенные…

Было, должно быть, довольно поздно.

Ванная была, пожалуй, единственным страшным местом в квартире, а может быть, и на всем свете, который в тот короткий период жизни казался простым и светлым.

…Осенью приехала из Крыма и надолго поселилась у нас Мария Алексеевна Анохина, моя двоюродная или троюродная сестра, всего на семь или восемь лет старше, но казавшаяся и бывшая совсем взрослой.

Я помню, что была осень, потому что в руках она держала охапку красных и желтых с зеленым кленовых листьев. Не выпуская листьев из рук, она расцеловалась с моей матерью, потом наклонилась и поцеловала меня прямо в губы горячими, твердыми, чуть влажными губами.

Это был первый поцелуй не родственный, а женский, хотя и поцеловала она меня, как ребенка, наклонившись, быстро и небрежно.

Улыбаясь, она сказала матери:

— Какой он у тебя вырос.

Что это означало в ее устах, я не понял, потому что улыбалась она ласково, но вырос я к той поре маленьким, невзрачным, без особых примет, кроме редкостной худобы.

Она поселилась в комнате с окнами на двор.

В Крыму за несколько лет до того у нее расстреляли мужа. Она ходила в траурном длинном платье, но лицо у нее было не траурное, а скорее сияющее, хотя улыбалась она редко, одними глазами.

В воспоминаниях Бунина о Чехове говорится, даже дважды, как Чехов поражался тому, что Толстой написал об Анне Карениной, будто Анна сама видела, как в темноте сияли ее глаза. Это действительно поражающие слова. Самое поражающее в них то — это у Толстого бывает часто, — что тут описано обычное, предстающее чудом. Описана самая непременная черта женского взгляда: если женщина сознает свою прелесть, глаза ее лучатся, и люди, даже безразличные ей, может быть, даже предметы — всё, попадая в эти снопы сияния, неведомо для себя начинает светиться. Этот отраженный свет и видела, не могла не видеть Анна Каренина, как всякая женщина, — темнота тут не помеха; физически ощущала свечение собственных глаз.

Описать красивое женское лицо почти невозможно. Черты лица как бы заслоняются общим его светом. И пока свет льется и есть человек или люди, воспринимающие свет, бывает, что пожилая женщина вдруг покажется девушкой на первом балу.

Пока сияние не погасло.

Мария Алексеевна сияла и, конечно, физически свое сияние чувствовала.

Я был в нее немного влюблен; не знаю, можно ли быть «немного влюбленным». Или я был потрясен ею, очарован, зачарован; последнее, вероятно, самое точное.

Зачарован с того момента, когда она приехала с кленовыми листьями вместо багажа. В черном бархатном платье, чуть собранном на груди, так, что глубина складок была черная, без блеска, в платье с очень тонкой талией. Из-под юбки высовывались черные туфельки.

И хотя мое поколение было всей душой с девушками в кожанках и шинелях, а других, в длинных платьях, я видел только в ресторане на Страстной площади, когда собирал деньги в пользу голодающих, и глубоко презирал их, бессознательно, помимо воли, Мария Алексеевна — вся она в этом длинном мерцающем, от глубоко черного до опалового, платье — мне нравилась.

Она была похожа на мать тем, что тоже носила косу и так же укладывала ее. На мать совсем молодую, какой я помнил ее по Петрограду и видел на фотографиях в толстом потертом зеленом альбоме с металлическими застежками. Похожа косой, прической, красотой и верой в себя, стремительностью во всем.

А в остальном они были даже противоположные.

С ее приездом наша квартира переменилась. В нее вошло и утвердилось женское; не то, что вносила мать, тоже очень женственная; другое, более холодное, из другого мира, жестокое даже.

В частушках и в народном говоре встречается хорошее слово «залетка». Пролетит молодая лебедь, и за ней полетит лебедь, уже нашедший пару; хотя лебеди, говорят, одарены абсолютной верностью. Не лебедь, так скворец за скворчихой, чиж, воробей. Появится залетка, и все смешается.

Я понимаю, что «залетка» слово деревенское и не подходит к Марии Алексеевне, человеку городскому; но разве мало деревенских слов переселилось в города? Пусть будет и городская залетка.

Все переменилось с приездом Марии Алексеевны, хотя внешне, казалось бы, осталось неизменным. Только лампочку в ванной стали протирать каждую неделю и прожженную махровую простыню на скамейке заменила ковровая дорожка.

Я жил по-прежнему в школе-коммуне, домой приходил обычно только с субботы на воскресенье и все-таки не мог не заметить перемен.

Все переменилось, как менялось на моей памяти несколько, не много раз. Что-то появлялось, а другое безвозвратно исчезало.

…У нее были серые глаза, длинные накрашенные ресницы, удлиненный овал лица, красиво и твердо очерченные красные губы, темные волосы, которые она потом коротко остригла — и это ей шло, — все очень четкое, даже излишне графически резко очерченное. И было еще нечто неописуемое, но составляющее суть лица: манера улыбаться одними глазами, да так, что даже морщинок не появлялось в углах глаз, чуть полуоткрытый влажный рот, очень белые зубы, быстрый взмах ресниц…

Все переменилось, хотя Мария Алексеевна редко бывала дома, мало рассказывала о себе.

Все-таки мы знали о ней многое. Может быть, потому, что она любила подолгу разговаривать по телефону, который висел в коридоре. Хотя говорила она полунамеками, не очень громко, до нас, младшего поколения — меня, брата Шурки, двадцатилетнего дяди Ната, слова ее доносились и полунамеки легко разгадывались.

Вероятно, все мы, а не только я, особенно внимательно прислушивались к ее тихому голосу и много думали о ней.

Мы замолкали, как только она подходила к телефону. Начинали говорить неестественно громко и возбужденно, снова замолкали.

У нее были любовники, которые менялись, но не очень часто, и просто поклонники, страстно ею увлеченные; со всеми она разговаривала по-разному, так, что с первых слов было ясно, с кем она говорит.

Любовников ее мы между собой награждали обидными, но не смешными — смешно не получалось — прозвищами.

Первого, ее начальника по службе, кажется, — она работала машинисткой, — высокого, очень прямо держащегося, с важностью, даже красивого, должно быть, только очень белесого и незапоминающегося, мы прозвали Стоеросовый столп. Со Стоеросовым столпом Мария Алексеевна говорила как бы одними паузами. Долгое молчанье, междометья «ах», «о» или короткое словцо — «нет», «да», — странный, горловой, как птичий, неприятный смешок. И в паузах, в разной протяженности их, было свое значение, тоже неприятное, смутно угадываемое. Они были как провалы — опасные даже, как нечто противоположное музыке, если бы существовало такое. И становилось легче, когда они обрывались, хотя бы междометием.

Стоеросовый столп часто приходил и звонил. Одно время казалось, что они с Марией Алексеевной поженятся. После Мария Алексеевна переменила работу, и Столп исчез, не оставив воспоминаний о себе.

Потом зачастил некто, кого мы прозвали Баран, дальний родич, троюродный или четвероюродный брат.

У него голова была в шапке мелко завитых иссиня-черных волос. Лицо круглое и румяное. Глаза темные, но тусклые, маловыразительные, очень выпуклые.

Вначале он казался человеком самоуверенным, прочно стоящим на земле. Он и до приезда Марии Алексеевны изредка заходил, всегда с женой, которая сразу вынимала из сумки вязанье — тогда это было не в обычае — и начинала быстро двигать спицами!

Звали ее Танечка.

Таня была миловидная, тихая. Сама она никогда не заговаривала, а когда к ней обращались, отвечала коротко, с застенчивой улыбкой, как бы прося прощенья за неспособность принять участие в разговоре.

Барана прозвали так за курчавые волосы, да он был и специалистом по овцеводству.

Он, когда приходил, говорил много, и все из своей области — о каракулевых шкурках, многоплодности овцематок. Были у него странности, бросающиеся в глаза. Например, придя в гости, не умел уйти. Все переговорено, и видно, что он знает это, сам томится, даже Танечка уложила вязанье в кожаный ридикюль, а он не в силах подняться и сказать «до свиданья». Нерешительность противоречила его образу, казавшемуся таким понятным.

Танечка устраивалась где-нибудь в тепле; даже когда паровое отопление не работало, неосознанно придвинет к батарее стул и сидит, чуть позвякивая спицами.

Как-то Баран пришел в воскресенье. Нудно заговорил о выпасах, потом интереснее о том, как весной цветет пустыня, всего на несколько дней барханы окутают упоительные запахи, краски низкорослых цветов, зелень травы.

И этот переход еще более не вязался с ним, с его по-лягушачьи выпученными, маловыразительными глазами, чем неумение вовремя уходить.

Потом он вдруг рассказал узбекскую легенду, а затем испанскую любовную балладу.

Другие увидели, должно быть, раньше, но я, только когда он начал эту балладу, — «баланду», как потом выразился дядя Нат, — заметил, что смотрит он на одну Марию Алексеевну, не отводя глаз.

Нет, это была совсем не «баланда». В ней говорилось, как влюбленный рыцарь, много лет совершавший подвиги во имя прекрасной дамы, подъезжает к башне замка и видит в окне любимую.

— Пять лет я не знал отдыха, не слезал с коня и не выпускал из рук копья. Латы мои заржавели, тоска иссушила тело, покрытое ранами, и истомила душу. Позволь, дорогая, подняться к тебе, — просит рыцарь.

Когда рыцарь, привязав коня под окном, поднялся к женщине, сбросил латы и обнял ее, издалека послышался лай охотничьих псов и топот копыт.

— Муж возвращается с охоты, — сказала женщина. — Уходи, если ты не хочешь своей и моей смерти.

— Дозволь побыть еще немного. Я столько мечтал о встрече с тобой и не в силах расстаться.

— Оставайся, — разрешила женщина.

Потом я вспомнил, что Танечка, лишь только Баран начал балладу, даже раньше, когда он заговорил о цветущей пустыне, перестала вязать, подняла милое, только блеклое лицо, забыла о спицах, наморщила лоб, будто решала неожиданный важный вопрос, и посмотрела на Марию Алексеевну, а та была как всегда — совсем не замечала настойчивых взглядов ни Барана, ни Танечки.

Вначале мне баллада не понравилась. Я не интересовался любовными историями, про пустыню интереснее.

А потом стихотворение увлекло.

…Охотники подъехали к башне, проскрипели ступени башенной лестницы, тогда рыцарь спрятался у окна, за портьерой.

Муж, распахнув дверь, вошел с убитой ланью на плече, с мечом в окровавленных руках и, остановившись посреди комнаты, спросил жену:

— Чьи это доспехи валяются на полу?

— Приезжал брат, он подарил тебе свои боевые латы, — ответила женщина.

— Чей это конь у ворот ржет, зовет хозяина? — спросил муж.

— Приезжал отец, он просил тебя принять подарок, лучшего скакуна, — сказала женщина.

— Чья это тень на полу? — грозно спросил муж, показывая на тень, падающую от фигуры рыцаря.

— Это тень моей смерти, — раскрывая рубашку на груди, ответила женщина.

Баран взялся за борта серенького пиджака с ватной подложкой на плечах и слегка их раздвинул, показывая, как женщина встречала неизбежную смерть.

Мне хотелось спросить про башню. Если даже три этажа — лучше бы прыгнуть. Но в сказках башни всегда до неба. И я не решился спросить.

Все молчали, только Мария Алексеевна жестко и насмешливо, как она умела с людьми, ей не нужными, сказала:

— Вы удивительно не походите на рыцаря. Знаете, как вас прозвала здешняя молодежь? Баран. Очень метко.

— Неправда! — буркнул дядя Нат.

Зазвонил телефон, Мария Алексеевна вышла, довольно долго говорила с кем-то, а когда вернулась, сказала еще:

— И я бы не распахнула рубашку: на, режь! Я бы… Уж я бы придумала что-нибудь…

Танечка поднялась первой, чего никогда не делала, и сказала мужу:

— Пойдем, Леня. У меня болит голова.

Они ушли.

Теперь я понимаю — или мне кажется, что я понимаю, — то новое, что внесла Мария Алексеевна в наш дом, очень связанный с окружающим миром — и с близким, родственным, дружеским, и с далеким, судьбами которого все у нас жили.

Она была как молодая пчеломатка, собирающаяся вывести рой, чему настала пора. И все постороннее этим ее неосознанным, инстинктивным женским планам, лишнее не касалось ее.

В «лишнее» входил и наш дом с его неразборчивым гостеприимством, разнообразием интересов. Он был ей нужен до времени, как трамплин пловцу, стихия которого — вода.

Но это главное, рациональное, было окутано такой искренностью и обаянием, что, даже уловив, его не хотелось замечать.

Она была красивая. А красота, оттесненная другим, в эти годы возвращала свою власть над людьми и особенно остро, некоторыми даже болезненно остро, воспринималась.

Баран стал приходить без Танечки и сразу шел к Марии Алексеевне. Являлся он с дорогими фигурными тортами, которые тогда появились в так называемых коммерческих магазинах. Если ему открывал кто-либо из молодежи, он неловко прятал торт за спиной.

Уходил он скоро. Никогда Мария Алексеевна не позволяла ему остаться на ночь, как Стоеросовому столпу, например. После его ухода Мария Алексеевна ставила на стол в столовой громоздкую коробку, иногда даже еще с цветной ленточкой, перевязывающей ее наперекрест; торт выглядел странно под низко свисающей голой лампочкой, рядом с закоптелым чайником, среди разнокалиберных чашек двадцатых годов — фарфоровых и из консервных банок.

Потом дядя Леня почти перестал появляться, но часто звонил. Разговаривала с ним Мария Алексеевна быстро, совсем не как с другими. Не было пауз, провалов, томительных и выражающих что-то непонятное или слишком понятное, нечистое.

Отвечала быстро и насмешливо.

— А две руки? — спрашивала она. — Так-таки две руки? А ноги?

Мы понимали, о чем идет речь, потому что однажды в коридоре он, прощаясь с Марией Алексеевной, громко сказал:

— За ночь с тобой я бы не задумываясь отдал руку.

Разговаривая по телефону с Бараном, она неприятно похохатывала, а после скучно говорила:

— Зачем мне твои руки и ноги, и весь ты, — сам посуди! — и вешала трубку.

Нам было жалко Барана; впрочем, этим прозвищем мы его больше не называли.

А балладу я запомнил и помню десятки лет. Не только потому, что она очень не подходила к обычной речи дяди Лени, овцематкам, многоплодности. Но было тревожное в том, как он неожиданно начал ее рассказывать в совсем не подходящей обстановке, за нашим круглым столом, покрытым застиранной скатертью.

И еще более тревожное заключалось в самой балладе. В том, как женщина сказала: «Это тень моей смерти» — и открыла грудь перед мечом.

В этом было потрясающее, страшное, страшно-прекрасное. Как наводнение в «Медном всаднике», как метания Евгения.

Нет, другое, для меня совсем новое и из самой жизни: «Это тень моей смерти».

Однажды за чаем мать сердито сказала Марии Алексеевне:

— Зачем разрушать семью!

Мы поняли, что речь идет о дяде Лене и Танечке, хотя их имена не были названы.

— А что я могу поделать? — недоуменно спросила Мария Алексеевна.

Тогда мне впервые за все время, пока я знал Марию Алексеевну, стало ее жалко.

Именно ее.

И в этом рассказе, как эхо давней жалости, рождается необходимость найти какую-то не дающуюся правду о ней. Эта правда необходима потому, что, вспоминая, воскрешаешь — для того и вспоминаешь, — но одновременно и хоронишь человека. Предаешь его из своей памяти бумаге, как земле. А ведь. воскрешаешь не до конца, лишь в тысячную долю, в силу оставшегося в тебе тепла.

И я думаю, что у Марии Алексеевны, когда мы ее узнали, позади был расстрел мужа — горе без меры.

Кто знает, может быть, она любила мужа — даже по-девичьи безоглядно.

И было что-то еще, совсем неизвестное нам.

А теперь она искала пологого, легкого пути. Такой пологий путь и был, как оказалось, сужден ей. А то, на что она была осуждена, она уже отдала жизни раньше.

Это чувствовала моя мать, много знавшая о ней, и отчасти даже мы, не знавшие ничего.

Отсветом пережитого была красота, которую она внесла в дом, даже та ковровая дорожка в ванной, кленовые листья, с которыми она появилась. Холодная женственность? Разве бывает такая? Как измерить — холодная или не холодная? Во всяком случае, она заполнила ею всю квартиру, в каком-то измерении — весь мой тогдашний мир.

И это я скоро узнал.

Дядя Леня перестал звонить. Говорили, что он пытался покончить жизнь самоубийством.

Я не стараюсь вспоминать свое детство, не знаю, почему, оно само приходит ко мне, и год за годом, даже день за днем — все настойчивее. Оно отдаляет сегодняшний день, но одновременно позволяет видеть его четче, со спокойствием, даруемым отдаленностью. Оно стучится, и прямо в сердце, будто не разгадав того, что оно заключает, нельзя окончить жизнь.

Детство приходит не таким, каким было, а впитав в себя, как земля, весенние и осенние дожди и истлевшие листья, будущее, выросшее из него. С каждым годом оно приходит иным. Даже не само детство, а иными представляются люди, близкие, окружавшие меня, из которых, как это ни трудно писать, почти никого уже нет в живых, но тем живее они в памяти.

Они, мои близкие, возникают так, что те, кто казался самым сильным, теряются в тени. А их место занимают те, которых я почти не замечал, и прежде других — тетя Рузя и комкор Павлов.

Тетя Рузя, о которой мать часто говорила, что она была очень обаятельной, интересной, красивой. Мне тогда исполнилось восемь лет, а ей, тете Рузе, должно быть, немногим больше двадцати.

Это представлялось смешным: когда же это она была, могла быть красивой — большеносая, молчаливая, незаметная, только вот с длинной косой и добрыми зелеными глазами?

Очень смутно я помню, какая красивая коса была у тети Рузи: длинная, ниже колен; и со спины тетя Рузя долго казалась девочкой.

Но, кажется, коса рано начала седеть.

Когда я пытаюсь представить себе тетю Рузю, воскресить ее в памяти, вспоминается большой нос — чаще всего красный оттого, что она много плакала, жалея не себя, а других, которые уж конечно были счастливее ее. И вспоминается пристальный — не мгновенный, не рассеянный — взгляд небольших зеленых глаз, спрашивающий: что мне сделать для тебя?

В детстве я много болел. От жара меня рвало, и только два человека умели как-то так поддерживать пылающую голову, что от рук их струилась умеряющая жар прохлада, — мать и тетя Рузя.

Когда-то в гимназии тетя Рузя написала удивительное сочинение, взволновавшее весь город. Мне рассказывала мать. Но я не очень хорошо помню, о чем было сочинение; и, кажется, мать тоже не помнила точно. Но там говорилось о Татьяне, о женской гордости, о красоте. Значит, все это было и в ней самой.

Куда же это исчезло?!

Теперь я понимаю, что только мне, незрячему тогда, и другим незрячим казалось, будто это исчезло. Красота не исчезает, а только становится иной. Слепящая, видимая всем и всегда, превращается в ту, которая остается как тайна и раскрывается как откровение.

Сразу после гимназии она вышла замуж за талантливого человека: он был шахматистом и однажды выиграл у великого Алехина.

У нее родилась дочка. Но, вероятно, в семье молодая мать не была счастлива, — если и была, то недолго.

Вскоре ее муж погиб, — я, кажется, его и не видел. Но когда он еще был жив, подруги и родственники, особенно моя бабушка, мать Рузи, говорили ей, что она должна заботиться о своей внешности.

А она не умела, не могла заставить себя.

И только украдкой плакала, отчего большой ее нос еще сильнее краснел. Бабушка подарила ей пудреницу с пуховкой — огромной, прошлого века, больше похожей на метелку, которой стряхивают пыль. И она, когда никто не видел, пудрилась торопливо, точно совершала нечто постыдное, точно была еще гимназисткой, Если ее заставали за этим, она краснела, сердито стирала пудру платком и убегала. Может быть, вся тайна ее прелести заключалась в том, что она оставалась девочкой, даже когда коса ее — так рано — поседела и она начала глохнуть, все более отстраняясь от окружающего.

И было нечто удивительное, как я сейчас вспоминаю, в пугливых ее движениях, в пристальном блеске глаз, в том, как она незаметно и внимательно вглядывалась вдруг в твое сердце — даже сама не замечая этого, проникая взглядом в тебя, как луч, скользнувший в глубину темной каморки.

Не было любопытства в ее взгляде, как нет его и в солнечном луче.

И было нечто удивительное в том, как она прятала по-детски за спину огромную эту пуховку прошлого столетия, единственное, что она хранила для себя, чтобы сберечь красоту.

Я не знаю, где и когда увидел ее первый раз Павлов. Должно быть, не было между ними взрослой любви. Но она раскрылась перед ним — может быть, единственным человеком на всем свете. И так, что слабое ее тепло окутало для него весь мир, где бы Павлов ни был, где бы ни воевал — а он всю жизнь воевал; какие бы бури ни потрясали мир, и какая бы смертельная опасность ни угрожала Павлову, и какие бы самые большие вопросы — жизни и смерти, счастья человечества — ни приходилось решать ему для себя, — всегда он чувствовал это слабое, почти неощутимое ее тепло, не измеримое никакими приборами; оно тянуло к себе своей вечностью в меняющемся ежемгновенно мире, надежностью, гордой и прекрасной независимостью. Для мира тетя Рузя была слишком маленькой величиной, чтобы мир насильно выбросил ее на свои железные орбиты. А для нее этот непонятный мир вообще как бы не существовал.

Просто человек, оставшийся девочкой, — вот какой она была.

Просто человек, излучающий слабое, но чистое, как дыхание ребенка, тепло.

Павлов не считал себя военным по призванию, очень не любил слов «военная косточка», но, вероятно, верил в предназначение своего древнего рода — или в «проклятие рода», как он сказал однажды. И верил, что на нем это предназначение оборвется, потому что и войн больше не будет: «Это есть наш последний и решительный бой».

Когда выбирали Учредительное собрание, он стал вербовать полк для охраны его. Ему казалось, что Учредительное собрание сразу учредит мир и справедливость. Окончатся рабство, нищета, самопродажа людей, продажа совести. Если придется для того, чтобы рассеять эту тьму, пролить кровь — не реки народной крови, а только свою кровь, — так ведь это его профессия — проливать кровь.

У него были верные друзья из вечной русской поросли потомков декабристов, которые не задумываясь пошли в его полк. И с ним, фронтовиком, кавалером двух солдатских Георгиев, вся до одного человека шла его рота. И еще сотня конников и артиллерийская батарея.

На фронте было затишье. Он раздобыл для полка красное знамя, пришил в верхнем углу, у древка, светло-синий прямоугольник шелковой ткани, и хозяйка, любившая своего жильца, вышивала по его просьбе на синем шелке государственного орла — только без державы и скипетра.

Вышивала она долго — не хватало цветной шерсти. А потом Павлов решил, что это должен быть не державный орел, а голубь с оливковой ветвью в клюве, святой дух. Но не было времени распускать то, что уже вышила хозяйка. Получилась странная птица с орлиными крыльями и кроткой голубиной головкой с хохолком. С одной лапой когтистой, а другой голубиной.

Потом, в трудный день, когда Павлов, олицетворивший судьбу, вошел в наш дом со знаменем на плече — в наш дом и в мою жизнь, — я, конечно, совсем не желая огорчить его, — просто так вырвалось, — спросил:

— Что это? Птичья баба-яга костяная нога?

Сразу понял, что сказал совсем нелепое, и неумело поправился:

— Добрая баба-яга. Ведь бывают же добрые бабы-яги?!

Про себя я подумал, но уже не выговорил вслух, что это раненая птица на деревяшке, как раненые солдаты, которые часто проходили в ту пору через наш городок, шли и шли с фронта.

Он посмотрел на меня, ничего не ответил, но я понимал, что он очень огорчен.

Все это было потом… А тогда полк на рысях выходил из Перемышля на Петроград — павловская рота, конная батарея, конная сотня, несколько офицеров, фронтовых друзей Павлова. И над полком реяло красное с голубым знамя — парящий орел с голубиной головкой: раненая птица на деревяшке.

Полк приближался к Петрограду. Но Учредительное собрание было уже разогнано. И на каком-то перегоне Павлов понял, что спешить в столицу не к чему. Надо, прежде чем действовать, все заново продумать и понять. А для этого Павлову необходимо было увидеть самого дорогого для него человека.

Не только он, вся Россия шла по домам, с тайной мыслью оттуда найти прямой путь, затерявшийся в бессчетных могилах. Россия шла к любимым. Как манили к себе в те тяжелые годы жена — мужа, девушка — суженого, дом — своего хозяина, печь — мастера, который ее сложил. Притягивали голодных, вшивых, истосковавшихся. Эти слабые нити, слабые поля человеческих привязанностей оплетали всю раскаленную страну. Россия в мерцавших звездах, под высоким небом, в полосках ржи среди чертополоха, с девушками в васильковых и ромашковых венках, выглядывающих суженых из-под руки. И изнасилованных, растоптанных.

…Полк повернул обратно — на юго-запад. Он шел с боями.

Первый батальон пробился сквозь заслон белоказачьего полка, но осталась от него поредевшая рота. Каждое утро, после ночевки, полк таял, потому что одни уходили домой, другие примыкали к белым, зеленым, красным.

И тут возникают для меня — но не для меня одного — часы, которые отбивают время шагом павловского полка, идущего по пыльным украинским шляхам. И если они опоздают хоть на секунду — многим суждено расстаться с жизнью.

Секунды. Чудо скрещенья человеческих судеб.

Банда батьки Палия кружила вокруг наших Бродиц. И ворвалась наконец в городок. Ржавые железные шторы магазинов опускались с обреченным стоном. Палий в немыслимой папахе с пурпурным верхом мчался на передней тачанке, запряженной сытыми вороными конями, и стрелял из обреза в окна…

Городок погружался в смерть, тонул в разбитых, дребезжащих стеклах, облетал пухом перин.

А «полк» Павлова шел по шляху. Павлов со своим знаменем на плече и ординарец его Сергей с пулеметом «максим» — вот и все, что осталось от полка!

Упала на пол моя бабушка, еще не мертвая, но парализованная. Упала, как стояла — с распростертыми руками, которыми она пыталась закрыть меня, стоящего за ее спиной, — как распятая. И потом до смерти — она не приходила в сознание, не открывала глаз, бредила — ей казалось, что я все еще за нею, под ее защитой, за ее спиной.

Пулемет Павлова ударил за мгновенье до уже измеренного судьбой срока моей неминуемой гибели. Тачанка Палия с сытыми вороными конями опрокинулась, и убитые кони повалились на булыжную мостовую, траурно посеребренную осколками стекла. А Палий бежал, и папаха его валялась на земле. Сам он оказался маленьким и лысым — это больше всего поразило меня.

И он, тот, который убил мою бабушку и вырос в саму смерть, тоже вдруг стал ничтожно маленьким и метался по комнате, как мечется сослепу летучая мышь, — не находя дверей, натыкаясь нелепо большой для него и ненужной теперь шашкой на стены, пока не отшвырнул эту шашку.

Потом он исчез. Замолк звон стекла на улице. Я впервые увидел Павлова через окно, когда он подбежал к раненому кореннику палиевской тачанки и, отвернувшись, — нет, это не было его призваньем — убивать, — пристрелил окровавленного коня. И лицо у него в тот момент было какое-то совсем жалкое.

Он не был военным по складу души, хотя воевал до последней минуты жизни.

Потом тупорылый пулемет стоял на нашем балконе, выставив дуло между бутылями с наливкой, перевязанными белыми холстинками, и глядел на улицу, где у ног мертвого коня валялась папаха маленького лысого батьки Палия, — который, будь он даже великаном, утонул бы в крови, им пролитой, — огромная папаха с верхом круглым и багровым, как луна.

Около пулемета сидел ординарец Павлова Сергей Воробьев, накрест перевязанный пулеметными лентами, и, склонив голову, думал о чем-то своем. А пулемет, как мне-казалось, сам собой поводил тупым рыльцем: медленно, спокойно, отгоняя смерть, которая была кругом.

В комнате, дверь в которую была распахнута, дядя Нат и тетя Женя, перебивая друг друга, как бы даже ругали за что-то Павлова — так казалось по звуку их голосов, отрывистому, повелительному. Он сидел в углу в длинной кавалерийской шинели, с саблей и пистолетом на поясе. И на лице его было то же жалкое, растерянное выражение, как когда он не глядя стрелял в раненого коня.

И было странно, что они почти кричали, а он молчал, а если отвечал, то неуверенно, одним-двумя словами, запинаясь и морщась, словно от боли.

Странно было, что от него, прогнавшего самого Палия, исходила боль, а не сила.

И когда я некстати сказал о птичьей бабе-яге, — знамя стояло тут же, в углу, где сидел Павлов, — дядя Нат рассмеялся и сказал, что я молодец, а Павлов еще больше вжался в темноватый угол.

Дядя Нат и тетя Женя, перебивая друг друга, говорили, что сейчас нужно только одно: мир, земля крестьянам и фабрики рабочим. И даже мне, восьмилетнему, казалось, что это ведь так ясно и исчерпывающе правильно.

Да и Павлов в задумчивости отвечал, что, конечно, это так, но что, если наступит смутное время на сотни лет, люди потеряют веру в справедливость, в последнюю идею, в какую можно верить. Что тогда?..

Я запомнил слова дяди Ната и тети Жени, потому что они повторяли это десятки раз — и раньше, и позднее — и слова их были совсем ясные.

А слова Павлова я запомнил потому, что они казались непонятными и неуместными. «Справедливость», «смутное время» — я впервые, должно быть, слышал эти слова, во всяком случае так произнесенные.

И было нечто больное в том, как он говорил их. Я все вслушивался и не мог понять: как же так — отчего же у непобедимого человека нету силы?

Я чувствовал, что везде кругом смерть — маленькая, лысая, — он один сберегает нас от смерти. И приближался, прижимался к Павлову, не мог отойти от него.

Тетя Женя взяла знамя и отпорола голубой шелк с этой птицей на деревяшке, с нетерпеливой быстротой разрывая и перекусывая зубами нитки. А Павлов словно не видел, что она делает, все сидел в тени, не снимая шинели, неподвижно, только иногда беспокойно поворачивая голову и к чему-то прислушиваясь.

И когда тетя Женя отшвырнула знамя с птицей, теперь совсем не похожей ни на орла, ни на голубя, а только на инвалида-солдата, которому даже и сил не хватит доковылять до дома, — захотелось поднять тряпку с птицей, чтобы сделать из нее воздушного змея или просто чтобы спрятать, но я не решился, и она осталась валяться на полу.

Тетя Женя взяла меня за руку и повела в бабушкину комнату, где горела одна свеча и все так же — с мертвыми закрытыми глазами, раскинув руки, как распятая, — лежала бабушка. В бреду она повторяла: «Ничего, ничего, мой мальчик!» И я знал, что ей кажется, будто я — за ее распростертыми руками.

Сказать ей, что я живой, что для меня опасности нет, что тут в доме Павлов, сказать то, что сделало бы ее счастливой, было уже нельзя, не было сил, которые донесли бы это до меркнущего сознания. Она была на полдороге к смерти, в ином пространстве, до которого не дозовешься. И оттого, что она все повторяла эти слова — все про меня, про меня, — то, что происходило, было еще страшнее.

Тетя Рузя стояла рядом с какой-то бутылочкой с длинной сигнатуркой в руке, и по лицу ее текли слезы.

— Иди же! — тихо и повелительно шепнула ей тетя Женя. — Он ждет…

Я выскользнул из бабушкиной комнаты вслед за тетей Рузей. Она села на стул напротив балкона, и в открытой двери сразу возник Павлов. В тускло освещенном проеме двери, чуть сутулящийся, чтобы не задеть головой низкой притолоки, он впервые показался мне очень большим, почти великаном, каким был в моем воображении, но не наяву. С лица его исчезло прежнее потерянное выражение и возникло другое: не то чтобы счастливое, а спокойное.

Тетя Рузя даже не оглянулась. Она только разжала ладонь и выронила свою огромную пуховку, которую поднесла было к лицу, так что над полом разлетелось белое облако.

Павлов стоял в проеме двери.

Было тихо. Ординарец исчез. Пулемет как бы сам собой, еле заметно, поводил тупым рыльцем между темными бутылями с наливкой.

Павлов подошел наконец к тете Рузе и сел рядом, поставив свой стул близко к ней, но сразу затем отодвинулся. Я пристроился на полу около круглого стола, опираясь спиной на его массивную ножку, и хотя сознавал, что должен уйти, не мог сделать этого, потому что только тут, рядом с Павловым, не было смерти.

В просвете между фигурами Павлова и тети Рузи видны были балкон, пулемет, мертвые кони на булыжнике и папаха Палия, багровая и зловещая, как луна. Казалось, что Палий не убежал, а провалился в землю и ждет случая, чтобы снова подняться. Пулемет бессонно поводил рыльцем, и был Павлов, так что я не боялся, только знал, что должен уйти, но не мог. Застыл, притулившись к ножке стола, прирос к ней.

Они сидели лицом друг к другу и о чем-то еле слышно говорили, с длинными паузами, когда губы их надолго делались неподвижными. Я не помню их лиц, а только общее выражение просветленности, полного спокойствия: шел человек и уже не думал, что дойдет и доживет, и вот он там, где должен быть; дальше идти некуда, незачем и нельзя.

Выражение проясненности. Так с детства помнишь тепло печи, когда бабушка пекла пироги, и душистое тепло пирогов, и тепло, которое охватывало, когда мать — редко — обнимала меня, прохладу ее губ, когда они, если я заболевал, касались моего лба. Свет окна, когда вечером бежишь домой от ночных страхов, шелест дерева с только что распустившейся листвой во дворе, у дверей дома, шепот его, шепот матери. Свет лампы в полутемной гостиной.

Тетя Рузя часто надолго уходила к бабушке. Павлов продолжал сидеть в той же позе, только закрывал глаза, но так, словно смотрел сквозь опущенные веки.

Потом она возвращалась. Я то задремывал, то пробуждался — каждый раз в испуге: а вдруг Павлов исчез или вообще он только приснился? И мне казалось, что они — Павлов и тетя Рузя — целую бесконечность склоняются друг к другу. Длинная коса тети Рузи еле заметно двигалась, пока просвет между двумя фигурами исчезал — не виден становился ни балкон, ни пулемет, ни мертвые кони на мостовой. Потом они так же медленно отклонялись и между ними проникал ночной свет. Коса тети Рузи отклонялась, отклонялась, как стрелки часов, показывающих какое-то самое важное время — бесконечно медленное.

Как будто их качал неслышный ветер, такой слабый, что они почти не двигались, и такой сильный, что через всю страну соединил их тут. И будет приближать их друг к другу и разлучать, но не разрывать их близости. Этого сделать не в силах никто и ничто. Приближать не — соединяя — всегда, пока они будут живы, — этим они и живы.

Может быть, этот ветер дует и сейчас, когда их давно уже нет на земле.

На другое утро, когда я еще спал, кто-то, вероятно Павлов или дядя Нат, сонного перенес меня на кровать, и я не видал, как полк уже под обычным красным знаменем ушел из Бродиц.

Полк Красной гвардии под командованием Павлова, в который вошли боевые дружины Сахарного и Кожевенного заводов. Вместе с полком ушел воевать дядя Нат.

А вскоре мы с тетей Женей уехали в Москву.

Наступила зима девятнадцатого года, мне уже исполнилось девять лет. В тот очень холодный и темный вечер мы сидели одни — я и мой товарищ Мотька Политнога — в огромной коммунарской спальне.

Другие разбрелись: на чоновские посты, колоть дрова, чистить картошку и кто куда. Мотька был только года на два старше меня, но пережил на своем веку намного больше, чем я, — это был круглолицый и жизнерадостный паренек, у которого правда в рассказах причудливо переплеталась с вымыслом.

Прозвище его Политнога произошло оттого, что он успел побывать на фронте с отрядом красногвардейцев, который подобрал его, выскочившего из окошка хаты, где белые сожгли его родных. Был он на фронте не то год, не то месяц, политруком отряда, как он чаще всего рассказывал, — но это мало вероятно, — или вестовым политрука, или еще кем. В коммуну привезли его красногвардейцы — «с фронта, на ко́нях».

Сдали Мотьку «под роспись» самому Пантелеймону Николаевичу.

«Шинельку сдали, портупею, буденовку, винтовку, ложку, как положено».

Мотькины рассказы о поступлении в коммуну менялись от раза к разу. Один раз даже получилось, что шел он с фронта пешком и Пантелеймон Николаевич подобрал его, замерзшего, у церкви Василия Кесарийского, напротив коммуны.

«Сутки мертвяком лежал, думали — амба, доски шукали, чтоб гробя́ку сколотить…»

Проскакал по неведомым полям прошедшей эпохи из небытия в небытие красногвардейский отряд и пронес в будущее притороченную к седлу мальчишескую судьбу.

Под высоким потолком тускло, в четверть силы, тлели угольные нити лампочки накаливания. В свете ее сосульки на паровом отоплении казались кровоподтеками. Мотька что-то рассказывал, но что именно — я не помню. Вероятно, как всегда, о войне. Сквозь синее, оледенелое окно смутно рисовался похороненный в сугробах сад с замерзшими деревьями. Дверь спальни отворилась без скрипа. Кто-то — дежурный, очевидно, — сказал: «Да вот они» — и убежал, оставив на пороге сутулящуюся фигуру. Я узнал Павлова, пока он медленно шел, пересекая спальню, в той же кавалерийской шинели, что и в Бродицах.

Даже, может быть, прежде чем узнал, меня охватило поднявшееся изнутри ощущение той ночи, казалось бы навсегда исчезнувшее, — что везде кругом смерть, а самая возможность жизни в одном этом длинном человеке. Это чувство, как внезапно открывшаяся рана, было настолько сильно, что я чуть было не побежал к Павлову.

Но почему-то не двинулся с места.

Прошлое передает свои сигналы, как старинный гелиотелеграф, через пустоты, когда оно неощутимо. И всегда эти световые вспышки — даже неясные, «что-то было», леденящие душу и согревающие ее — ослепительно сильны. И, возникая вновь и вновь, эти вспышки, кроме первоначально пережитого, несут след предыдущих пробуждений — горя их и счастья, как бы меняя оттенок, но ничего не растеряв из первоначального.

Прошлое течет из детства редкой цепочкой этих вспышек, соединяющей жизнь в одно целое и похожей на круг кровообращения, связывающий миллиарды таких различных клеток. Из детства и юности, когда эти огни только и рождаются, до старости, когда человек реже оглядывается кругом, занятый воспоминаниями, попытками собрать, оправдать и объяснить прошлое; до смерти, когда человек закрывает глаза, чаще всего обессиленный и вынужденный признать бесполезность всех этих попыток. Один круг кровообращения воспоминаний — это и есть жизнь.

Павлов шел медленно, поддерживая рукой саблю в ножнах. Потом он сидел на Мотькиной койке и что-то рассказывал нам. Я помню одно в его рассказе — как по пути с фронта в Бродицы ушел домой последний его солдат, одноногий пулеметчик.

— Это были его родные места, — говорил Павлов. — Сгоревшая усадьба, где уцелела лишь печная труба, и село, где тоже сохранились только трубы. А кругом дикое поле — бурьян.

Он и тогда, в Бродицах, и потом часто повторял эти слова: «дикое поле».

— Две женщины пашут. Старая вместо коня, помоложе за сохой. Полоска пахоты среди бурьяна. Мы отдали коня пулеметчику. Он заковылял с пригорка, ведя коня под уздцы. Бурьян был по пояс…

Почему-то вспомнился лоскуток голубого шелка, отпоротого от знамени тетей Женей, может быть и сейчас валяющийся в углу гостиной. Стало жаль ту птицу — тоже на деревяшке, которую я несправедливо обозвал бабой-ягой. А после стало жаль себя — так и не сделал я воздушного змея, а какой прекрасный был бы змей. И вообще, кажется, я не запустил в жизни ни одного настоящего матерчатого змея. И голубей не гонял.

Люди часто острее запоминают не годы, когда жизнь их была до предела полна, а те, из которых они вышли с неутоленной жаждой, — ее уже невозможно утолить, как нельзя напиться воды из ключа, возникающего в мираже.

Может быть, думаю я сейчас, именно там, на пригорке, над пожарищем усадьбы, сожженной крестьянами, и пожарищем села, сожженного белыми карателями, как сожгли они избу, где были заперты родные Мотьки, там Павлов и решил, что через дикое поле есть только два пути: за сохой — той черной полоской пахоты — и с оружием.

Оружие дает право не смотреть по сторонам и право оплачивать каждый шаг своей кровью, не оставаясь в долгу перед миром.

…Я очень болен. Ночь — самое тяжелое время в больнице. В палате кто-то стонет. Жарко и душно — нечем дышать. Я лежу у окна, по которому барабанят дождевые капли, и знаю, что если подвинуться, — хотя это больно и трудно, все-таки заставить себя подвинуться, — можно надышаться влажным холодным воздухом. Он проникает сквозь рамы тоненькой струйкой, даже, кажется, журчит.

Осенью живая природа разделяется на атомы, чтобы так — в воздухе, в воде — пережить холода, а весной половодьем разлиться по земле и снова собраться в листву, травы, цветы. Запах осени — это запах самой природы. Осенью она проникает в такие места, о которых летом, в счастье цветения, и не вспомнит. Летом живая природа поглощена сама собой, охвачена «нарциссизмом», осенью она пропитывает землю, камни, воздух — неживое, из которого когда-то произошла, как бы сама уходит в свое детство.

Если этот ручеек воздуха, к которому я дотянулся все-таки, действительно журчит, то он журчит воспоминаниями, тихо, не больно.

И чаще всего вспоминаются те, кого уже нет на свете. Ведь мертвые не имеют другой возможности жить, как только в нашей памяти. Если человек позволил своей душе оледенеть, вместе с его теплом, которому только он хозяин, погибают и его мертвые — их тепло, необходимое миру, и их право на бессмертие.

Если позволить душе оледенеть… Светятся сквозь лед времени жизни близких, выстраданное ими, лица их — как живые, но неживые ведь — и твое прошлое тоже.

Когда-то я собирался сделать тете Рузе удивительный подарок, но все забывал, откладывал, так что даже и цветка ей не подарил.

А ведь она никогда не забывала прийти, если только могла помочь.

И тем зимним вечером Павлов появился в коммуне только потому, что она, тетя Рузя, вспомнила обо мне, как и в Бродицах он появился тогда, в последнее возможное мгновенье, только потому, что она существовала.

…Мотька прижимается к Павлову и украдкой гладит эфес сабли. Павлов вытаскивает клинок из ножен. На закаленном металле старинная славянская надпись. Павлов переводит ее для нас: «Единственно к справедливости».

Задели эти слова тогда что-либо во мне, как задевает все непонятное и высокое?

Павлов сказал, что, по преданию, саблю эту подарил его предку Петр Второй — «несчастный мальчик».

— Царь? — переспросил Мотька, отдергивая руку от сабли, будто обжегшись.

Павлов кивнул.

Глаза у Мотьки зло сузились.

— Никакой он не краском — контрик и спец, дворянское отродье, — прошептал он мне на ухо.

Почему я не заступился за человека, спасшего мне жизнь?

Потому, что мне было только девять лет? Разве есть возраст, когда предательство оправдано или объяснимо природой человека?

Только не природой человека.

Потому, что я не дорос до этого понятия «единственно к справедливости»?

Потому, что Павлов уйдет, а Мотька останется и будет на меня смотреть как на «контрика»?

«Страшно, что это случилось с тобой, мальчик», — сказал бы я самому себе. Но до себя в глубь времен не докричишься.

Павлов поднялся. Теперь я заметил, что кавалерийская его шинель стала иной, чем в Бродицах. Она пересекалась красными клапанами, делавшими тогдашнюю красноармейскую форму похожей на стрелецкий кафтан.

Павлов положил портупею с саблей на койку и расстегнул шинель. На застиранной гимнастерке блеснули два ордена Красного Знамени; тогда только несколько человек во всей стране были дважды удостоены этой высшей революционной награды.

Глаза Мотьки снова влюбленно засияли. Император Петр Второй, «несчастный мальчик», как говорил Павлов, был не то чтобы прощен Павлову, а просто забыт. Должно быть, тогда я не подумал о том, что любовь, так легко сменяемая ненавистью и снова выныривающая из ненависти, ненадежна и опасна.

Того, что происходило с Мотькой, Павлов не замечал. Он достал из кармана синих галифе сверток, положил на подоконник фунтовую краюху хлеба и, уже раскрыв складной нож, задумался. Даже хлеб не отвлек Мотькиного взгляда от блекло-красного сиянья орденов.

Павлов разрезал хлеб на две половинки и протянул нам наши доли.

Счастливый, со ртом, полным сырой и вязкой массой, Мотька умоляюще спросил, указывая на маузер:

— Стрельнем? Разок!

— Тебе нельзя.

— А вы?

Растерянное и недоуменное выражение появилось на лице Павлова.

Мотьке, да и мне, было сейчас важнее всего, чтобы Павлов оказался самым метким стрелком на свете.

А Павлову, вероятно, было страшно важно, чтобы мы с Мотькой хоть на недолгий срок забыли обо всем том, что связано с оружием.

Мы вышли из здания коммуны. Вслед за Мотькой Павлов свернул в арочные ворота, соединяющие двор с садом. Метрах в тридцати от ворот виднелась старая береза. На стволе темнел припорошенный снегом глазок величиной с пятикопеечную монету. Павлов поднял маузер в вытянутой руке. В зимнем воздухе прозвучали два выстрела.

Мы подбежали к березе, по колено утопая в снегу. Пули вошли в самый центр глазка, так, что следы их сливались, образуя нечто вроде восьмерки. Края восьмерки обуглились. Растаявший снежок снова подмерз, образовав ледяные подтеки.

— Вот это факт! — пробормотал Мотька.

Подошел Павлов и осторожно, словно раны, коснулся пробоины. Она походила на слепой глаз с расплывшимся бельмом.

Смотреть на дерево больше не хотелось.

— Весной привяжете консервную банку или бутылку, натечет березовый сок. Вещь полезная, — сказал Павлов.

— Вместе привяжем? — спросил Мотька.

— Я скоро уеду, — ответил Павлов.

— Воевать?

— Да… На фронт.

— Скоро фронтов не останется?

— Не останется, — подтвердил Павлов.

— Что тогда? — спросил Мотька и сам себе ответил: — Мировая!

Это значило — «мировая революция».

— Не знаю, — задумчиво сказал Павлов. — Должно быть, так…

— Факт — мировая!

Мы проводили Павлова до дверей общежития Военно-химических курсов. Там, в этом доме на Пречистенке, сейчас районный нарсуд, но если пройти по коридорам, кажется, можно почувствовать запахи шинельною сукна, оружейного масла, воблы, непропеченного хлеба — военной молодости Республики.

Прощаясь, Павлов сказал, чтобы мы приходили к нему пятнадцатого к пяти.

— Пятнадцатого мы получаем паек. Запомните?

По пути домой Мотька орал «Вспомню, вспомню я…» и «Вот умру я, умру я…». Песни печальные, но Мотька исполнял их в бешеном плясовом ритме, а это всегда означало высочайший душевный подъем.

Прошел красноармейский патруль. В конце Пречистенки, где улица устремляется в древесную темноту бульваров, звездой в черном колодце горел костер.

Звезда была красная, как Марс. Нашим поколениям она предвещала Испанию, войну финскую и войну сорок первого — сорок пятого годов, много смертей.

Дальше, в самом небе, мерцал старым, золотом купол храма Христа Спасителя, оказавшегося таким недолговечным.

«Что потом? Мировая!.. Факт — мировая!..»

После возвращения из зимнего экспедиционного перелета по Арктике редакция, где я служил, послала меня корреспондентом в Ростов-на-Дону. Там я познакомился и близко сошелся с Михаилом Георгиевичем Мезениным. Товариществу нашему способствовало одиночество в незнакомом городе.

Питерский рабочий, Мезенин входил в военную организацию большевиков, участвовал в штурме Зимнего, был комиссаром различных воинских соединений в Средней Азии, потом был на партийной и журналистской работе.

В Ростов-на-Дону он попал как корреспондент центральной газеты, а через некоторое время неожиданно был назначен директором драматического театра Завадского, переселившегося тогда из Москвы в Ростов, в огромное новое здание, похожее на гранитный танк.

— Вы знали Павлова? — как-то спросил я Мезенина, вспомнив, что Павлов служил в Средней Азии, был комкором до конца войны с басмачами.

— Как же не знать!

Мезенин рассказал о Павлове какую-то забавную историю, которую я совсем забыл, а после, вероятно как вывод из этой истории, сказал:

— Он считал себя никудышным военным — из-за водобоязни, из-за привычки кланяться пулям. А был неустрашимым солдатом и мудрым военачальником… Он тяготился военной профессией, но от судьбы не уйдешь…

— Кем же он хотел быть?

— Не знаю. Если бы выбирать?.. Учителем, вероятно… Историком.

Люди, мечтающие спасти мир новой религией, как Толстой, даже одаренные гением, или военачальники, мечтающие отвоевать и освободить мир, иногда вдруг чувствуют, что вся их деятельность ненадежна, бессмысленна. Единственно надежное — учить, дарить свое тепло людям, детям, глаза которых ты видишь.

— Учителем истории, — повторил Мезенин. — Он возил с собой Татищева, Карамзина, Ключевского… Как-то он сказал, что Куликовым полем закончилась лишь военная история татарского ига, а нравственной истории татарщины конца не было.

…Павлова нет на свете. После разгрома басмачей он поехал в Китай, был одним из руководителей военной академии Вампу близ Кантона, создавшей революционную гоминдановскую армию.

Во время гоминдановского северного похода, при переправе через какую-то бурную реку, он погиб.

Сколько раз тогда, в девятнадцатом году, мы были у Павлова на «кормлениях» или «кондициях» — как он это называл, непонятным, но симпатичным и смешным словом. Оно и сейчас, из давней дали, вызывает как бы ощущение улыбки… Всего несколько раз. С середины зимы, когда Павлов пришел в коммуну, отыскав там меня, и до начала весны — до мая или только до апреля, когда он уехал на фронт.

Несколько раз… А в памяти эти «кондиции» протянулись в нечто долгое, традиционное, что было как бы всегда, в устойчивое.

Как дни рождения в первые годы жизни, до гражданской войны. Ночью на стуле вырастали, сами собой подарки: из тревожной и счастливой праздничной темноты, из ночной тишины — только щелкнут, продвинувшись еще на год в неизвестность, часы твоей жизни.

Как тоже очень немногие новогодние елки моего детства, когда двери закрыты, но запах свечей и смолистой хвои проникает сквозь щели. И шорох — оттого, что гномы и мать, мама и гномы развешивают подарки.

…Павлов возвращался в пять или шесть, а мы прибегали сразу после обеда. Ключ Павлов оставлял за кипятильником в конце длинного коридора общежития.

Паек, полученный утром, лежал на столе: две буханки глинистого хлеба, вобла — рыба бедствий, которая приплывает в годы войн, просоленная и провяленная, а в мирные времена скрывается где-то, пшено, сахар, соль, лавровый лист; его тоже замечаешь преимущественно в военные годы, когда он включается во все сухпайки. Жаркая листва зеленого дерева лавра, высушенная до шинельного цвета.

Мы с Мотькой сидели у накаленной батареи парового отопления. Ах, как щедро топили в общежитии Военно-химических курсов! Грелись, дремали, мечтали, но конечно же не притрагивались к пайку, а любовались им. Самое прекрасное в празднике — предчувствие его.

Но и праздник чудесен. И ночь после него — усталая, в воспоминаниях, плывущих в медленно кружащейся голове.

Медный чайник пылал, как солнце за окном. Появлялся Павлов. Шинель, сумка и портупея, сабля в ножнах и пистолет вешались на стену.

Мы бежали с ведерным чайником к кипятильнику, а потом медленно возвращались вдвоем, неся, — жаль, что нет слова «влеча» или иного, еще торжественнее, — неся тяжелый, пылающий, как солнце, и, как солнце, излучающий жар чайник.

Павлов отрезал три больших ломтя хлеба, и два из них, для нас, обильно посыпал сахарным песком, а третий, себе, — крупной серой солью.

Все хотелось сказать: «Мне тоже с солью», но я откладывал, как помнится, выполнение этого героического решения с разу на раз.

Мы пили кипящий сладкий чай и болтали о разном. О чем именно — я не помню. Вспоминается только, что однажды Павлов спросил, кем мы станем, когда вырастем. И быстрый Мотькин ответ:

— Краскомом!

— А если войны больше не будет? — спросил Павлов.

Мотька промолчал, но уж конечно про себя он подумал: «Смеется он, что ли?»

…Перед той последней «кондицией» весь месяц мы ожесточенно спорили, может ли человек быть таким вполне сытым, что вот предложат ему еще ломоть хлеба, а он откажется.

Мы часто спорили о всякой всячине, но обычно через день, а то и через час забывали о предмете распри, а тут все не могли успокоиться.

Чего я не могу припомнить — это, кто из нас утверждал, что человек все-таки может быть вполне сытым.

И что трудно объяснить: почему мы так прочно забыли, как сами «когда-то», то есть два-три года назад, наедались до отвала? В Мотькиной семье до беды были две коровы и всякая живность — полный достаток. А я? Разве не закармливала меня бабушка праздничными коржиками и пирогами — сдобными, с изюмом, пахнущими корицей?

Было, но воспоминания об этом начисто стерлись.

Спор о том, бывает ли человек вполне сытым, делался для нас все более важным. Спор необходимо было решить. И одному из нас или даже обоим сразу пришло на ум воспользоваться павловским пайком.

Это неблагородно. Это значит — обмануть доверие. И не обычного человека, а Павлова, — такие мысли, вероятно, являлись нам, но мы их отталкивали.

…Паек лежал на столе.

Мы наполнили чайник кипятком, водрузили его на стол и принялись за дело. Это было именно дело, решение чего-то прямо касающегося разумности жизни.

Мы сидели за столом друг против друга — сосредоточенные, очень невеселые, как помнится, — и пили несладкий кипяток, и ели сырой хлеб с ржаными остями и соломинками — ломоть за ломтем.

Чай мы не заваривали и сахар из пайка не брали, потому что сладкий ли будет кипяток или нет, заваренный или «пустой» — это ничего не меняло в решении спора.

Потом я окончил биологический факультет Московского университета. Но, пожалуй, то, чем с истовым упорством мы занимались в теплой павловской комнате, было единственным вполне научным биологическим и социальным экспериментом, осуществить который выпало на мою долю.

И этот эксперимент, как без слов представлялось нам, касался не нас одних, а судеб мира.

Боже, как слиты мы были тогда с судьбами мира, словно клеточки тела, чувствуя его боль и надежды.

Как клеточки тела…

Павлова нет на свете, он стал частицей земли Китая и частицей земного шара, мчащегося через пустоту. И Мотька погиб в сорок третьем: он оказался прав — войн хватило и на наш век.

Крутится земной шар, солдатские могилы обнимают его, солдатская кровь просачивается до самого центра земли, согревая землю верой и охлаждая ледяной безнадежностью смерти. Крутится земной шар огромной могилой — страшным обвинением: как много в этой могиле женщин, детей, праведников. И люди судят друг друга без права защиты, с презумпцией виновности. И люди прощают не слезу одного ребенка и не кровь одного, а смерти тысяч, будто кто-нибудь еще, кроме убитого, может простить убийцу, — разве что матери, но и матерей нет на свете.

…Мы пили кипяток, заедая его вязким хлебом. И вначале откусывали большие куски, с жадностью, а после — куски поменьше, как бы по обязанности.

…На земле, как прочитал я в документах Всемирной Организации Здравоохранения, семьдесят пять процентов голодных. Прочитал это и остался почти спокойным, потому что от старости, от всего пережатого перестал чувствовать или слабее стал чувствовать, что каждый, хочет он этого или не хочет, связан с каждым: с прокаженным, умирающим от голода — и с убивающим тоже, с пытаемым и пытающим.

…Соломинки хрустели на зубах, царапали горло.

Иногда мы вопросительно взглядывали друг на друга, и я без слов понимал, что Мотька тоже не чувствует сытости, а только усталость, неприятную отяжеленность.

Мы наливались жидкой кашицей из кипятка с хлебом, как танкер наливается нефтью, и, как он, тяжело оседали, только не в море, а в дремоту. Иногда я видел, что у Мотьки закрыты глаза и тоже задремывал, но сразу просыпался.

Десятифунтовая буханка была съедена почти до конца, и чайник опустел наполовину, а чувство сытости — странное и загадочное — все не приходило. Мы могли еще есть и есть. Маленькие, мы, вероятно, раздулись, как клопы. Кипяток с хлебом ртутью переливался в животе. Мы устали есть, но ведь есть нам хотелось! Кипяток с хлебом существовал как постороннее в истощенных телах. Мы устали есть и все-таки глотали кипяток и откусывали хлеб, потому что опыт должен же быть завершен!

Когда скрипнула дверь и появился Павлов, мне было трудно повернуть голову. Но я все-таки взглянул на него сонными, оловянными глазами. Он стоял неподвижно на пороге комнаты: не раздеваясь, неподвижный, с лицом нахмуренным и недоумевающим от нежданной встречи с людской непорядочностью.

Я знал, что нужно сейчас же объяснить ему происходящее, но не мог заставить себя заговорить.

И Павлов ведь, наверное, сам все поймет!

Но он не понимал. Он стоял на пороге не сердитый, а растерянный, — это было еще во много раз хуже. Как бы изуверившийся.

Тогда, пересилив себя, мы с Мотькой, перебивая друг друга, стали объяснять, что происходит.

Мы говорили вяло, сбивчиво, но все-таки на лице Павлова засветилась еле заметная улыбка.

— Продолжайте свой опыт, — очень серьезно сказал он.

Но мы не могли больше есть, хотя чувство голода совсем не прошло, даже не смягчилось.

Потом он проводил нас до коммуны. По пути мы задремывали, спотыкались, чуть не падали, и он поддерживал нас.

У дверей коммуны Павлов сказал:

— Нет, сытыми вы будете…

Это были последние слова, которые мы слышали от него.

Пока есть время, я пишу, пишу… Про тетю Рузю и Павлова, офицера с солдатскими Георгиями, а потом комбрига и комкора с четырьмя орденами Красного Знамени.

Кем бы он был? В России 1825 года — декабристом. В средневековой Испании — Дон Кихотом. В Испании гражданской войны — тем, кто послал бы последнюю пулю в фашизм и убитый упал на чужую землю, как Кашкин в гениальном романе Хемингуэя.

Да так ведь и сложилась его судьба — только что не в Испании.

Кем бы была она? Святой? Во все человеческие времена — тем же, что и была в жизни.

Что соединило их так неразрывно? Случай? Первое мгновенное впечатление? Ведь что еще ответишь… Чудо?

Необъяснимое чудо, но, кроме того, и еще одно чудо — выразимое словами. Она была из того его будущего, которое, как когда-то он думал, наступит, «учредится» так, сразу. Со своей детскостью, со своим неумением верить лжи.

Он почувствовал в ней то, что соединяло ее с редкими звездами во временах — прошедших и будущих. С той же Татьяной, о которой она написала сочинение, заставившее говорить весь город.

Ночь. Говорят, что под наркозом возникают виденья, проходит вся жизнь. У меня не было видений. И теперь, закрывая глаза, я чувствую право вызвать их из небытия. Они, похороненные где-то в неведомых мне могилах, являются: Павлов и тетя Рузя сидят по сторонам больничной кровати, но каким-то образом так, что они совсем рядом. Как сидели в Бродицах у балкона.

Лица их обращены друг к другу, и губы что-то шепчут. Они склоняются друг к другу так медленно, будто для них не существует времени.

Да ведь для них и действительно не существует времени.

Они склоняются друг к другу, не заслоняя прошлого, которое видится все дальше и яснее. Для моего поколения наступает время ясности; ему даровано право второй раз в воображении пройти всю свою жизнь, думаю я сквозь надвигающийся сон. Судить — не человеческое дело, но видеть, — кто может дать право уклониться от этого долга?

Они сидят очень близко. Губы их беззвучно шевелятся. И мне вспоминаются давным-давно прочитанные в какой-то старой книге строки: «Мертвый память не нужна, но тот, о ком помнят, — не мертв. И помнить — это единственное, что позволяет живым — жить».

Может быть, если внимательно прочитать эту историю в ней отыщется не десять, а девять или, напротив, одиннадцать, даже больше ошибок. Я и сам столько раз считал и сбивался со счета. И разве дело в числе?

Не десять, а тысячи испытаний выпадают на долю почти каждого мальчика и подростка. Он проходит через тысячи препятствий, которые с высоты взрослого кажутся незначительными — так, кочки, а не горы, — а в детстве представляются непреодолимыми.

Через тысячи лабиринтов без выхода, из которых выход все же есть, как есть он в подземных ходах под Бродицами.

…Утрами на низинных лугах туман лежит тонко очерченными, голубоватыми пластами, прижимаясь к самой траве и напоминая расстеленный лен. Попозже туман поднимется, рассеиваясь в летней синеве.

Смотришь, и так легко представить себе, что грядущая осень будет последней, во всяком случае одной из прощальных.

Лес, напитавшийся влагой и согретый солнцем, ярко зеленеет. Но скоро, через месяц, он оденется в «багрец и золото». В светлое золото — берез, кленов, более темное, как бы кованое, — дубов, в багрец — бересклета, осин, тех же кленов.

А потом листва опадет, почернеет, — только ели и сосны, выполняя свое предназначение, пронесут от осени к весне зеленый цвет жизни. Так хочется сохранить хоть тень пережитого. Не дать всему бывшему, да и воображаемому, всем, кто был рядом, превратиться в почерневшие листья, сохранить хоть отблеск, если не свет, угасших и угасающих звезд, щедро светивших тебе.

Не забыть.

Карвялису показалось, что Плывунов, новый начальник лаборатории, выписал ему за модель «С-118» сущие пустяки, и он разыскивал Плывунова не столько для того, чтобы выяснить причину несправедливости, а чтобы вволю поругаться.

На Плывунова он натолкнулся в коридоре и сразу, не здороваясь, закричал:

— Работа специальная, это всякому видать. А вы — полторы косых!..

Кричал он громко; за тонкой стеной в механическом работали станки и заглушали голос. Но ток вдруг выключили, станки разом остановились; Карвялис продолжал орать в полной тишине, сам понимая нелепость своего поведения и от этого еще больше сердясь и на себя и на весь свет.

Карвялис человек высокий, сильный. Обычно он спокоен, молчалив, но иной раз охватывает его непонятное ему самому, изнутри поднимающееся «расстройство», как сам он называет это свое состояние. Тогда он несдержан, бывает, что даже ввязывается в драку.

Карвялису недавно исполнилось двадцать шесть. Плывунов старше его на три года, однако выглядит мальчишкой — тощий, белобрысенький, по виду пижончик в узких брюках и куцем пиджаке в крупную клетку.

Может быть, в первый момент Плывунов испугался Карвялиса; он прижался к беленной известью стене и говорил оправдывающимся голосом:

— Конечно, тысяча шестьсот — очень мало. Я сознаю. Но тема неплановая. Принесет миллионную экономию, а пока приходится выкраивать правдами и неправдами. Вы тоже должны сознавать!..

— «Сознаю», «сознавать»! — кричал Карвялис, не давая Плывунову договорить. Его почему-то раздражало и это слово, и то, что у «начальничка» на щеках был пушок, будто он еще не брился. — Я «сознавай», а вы на моем горбу к премии… Возьму и подамся из лаборатории к чертям собачьим!..

Плывунов вдруг заметил, что измазался известкой, устыдился этого и нелепой своей испуганной позы, покраснел и, уже наступая на Карвялиса, тоже повысил голос:

— И проваливай!

— «Проваливай»!? — тихо повторил Карвялис, круто повернулся и зашагал к выходу.

Наутро он подал заявление об уходе.

Чугирев, завкадрами комбината, попробовал уговорить его:

— Работник вы соответственный, с авторитетом и в возрасте, а ведете себя, извините, как дите…

— А если мне домой надо, — упрямо, сказал Карвялис первое, что пришло на ум.

— Успеется. В январе отпуск.

— Может, и не успею.

Захотелось курить, Карвялис протянул руку к левому нагрудному карману спецовки, где лежала пачка «Беломора», но папирос не взял и провел языком по, пересохшим губам.

— Сердце? — другим, сочувственным тоном спросил Чугирев.

Карвялис промолчал.

Завкадрами откинулся на спинку жесткого кресла, хрипловато вздохнул, приоткрыв рот и прислушиваясь к самому себе, как на приеме у врача. Сохраняя на лице болезненное выражение, он выпрямился и написал: «В приказ. Рассчитать». Спросил еще:

— А вы откуда?

— Из Литвы, город Вильнюс.

— Родные там?

Карвялис кивнул, думая только о том, как бы поскорее выйти и закурить.

— Вильнюс… Литва… — завкадрами по привычке записал эти данные. — Ну что ж, оформляйся… Между прочим, моя такая должность — выправлять. Человека закрутило — то ему желательно, это желательно. Обязан я выправить?! А тебя не выправляю. Ступай на все четыре стороны.

В общежитии Карвялис прежде всего уложил вещи — костюм, белье, рубашки, аккуратно пересчитал деньги, по-дорожному застегнул внутренний карман пиджака английской булавкой и сел на койку. Вдруг ему и в самом деле показалось необходимым побывать, там, в том месте, которое другие называют ничего ему до сих пор не говорившим словом — «дома».

С ним бывало и раньше: сболтнет, а после, из упрямства, выполняет сказанное. Но сейчас дело обстояло как-то сложнее.

Близких в Литве у него не осталось. Увезли его оттуда восьми лет, тяжело больным; выздоровев, он все перезабыл, вспоминал Вильнюс, разве когда заполнял анкеты. А вот бросал хорошую работу и ехал туда.

Теперь уж он твердо знал, что поедет. Не знал только — почему и зачем…

Синцова, комендантша, приняла одеяло, постельное белье, спросила:

— Когда освобождаете, Казимир Францевич?

— Поезд в пять.

— Остапчука, что ли, переселим?.. Пойти кликнуть…

— Успеешь.

В комнате было уютно; на свою койку со свернутым матрацем он старался не глядеть. Окно запотело. Он открыл форточку. Запахло серой, и во рту почувствовался сладковатый сернистый привкус, в горле запершило.

Карвялис обернулся и протянул Синцовой деньги:

— Принесли бы четвертиночку. Опрокинем на прощанье.

— Какой интерес со мной пить, — возразила Синцова, но деньги взяла.

Вернулась скоро — с бутылкой и банкой рыбных консервов.

— Садитесь! — пригласил он.

Синцова развязала платок и расстегнула верхние пуговицы по-домашнему перешитой тельняшки. Водку она прихлебывала, как чай. Доброе, еще не старое ее лицо сделалось печальным, недоумевающим и от этого почти красивым.

— Одинокий вы человек, оттого и летаете, — сказала она.

Карвялис залпом выпил.

Синцова подождала немного и проговорила еще, нараспев:

— А кто моего-то обмоет, обрядит?.. Девкам интерес, пока денежки и здоровьечко. — Она чинно поблагодарила и поднялась.

Карвялис вышел вслед: не хотелось до отъезда встречаться с соседями по бараку.

Сам не зная зачем, он свернул к лаборатории. Заводские документы он уже сдал, но его пропустили, не спрашивая удостоверения. Дверь в третий отдел он сперва осторожно приоткрыл, увидел, что Плывунова нет, и только тогда прошел в большой двухсветный зал, уставленный станками, стендами, приборами.

По пути к модели «С-118» он снова вспомнил слова Плывунова — «я сознаю», «надо сознавать» — и со злобой подумал: «Ишь, начальник, приехал, и сразу нате — квартирку. Говорят, мамаша его в корыте моет, спинку мочалкой нашабривает. А я как был на положении холодного сапожника, так и помру. Еще учить взялся; выслуживается, а на сознание бьет…»

У модели стояла вся бригада; не работали, чего-то ждали. Ребята расступились, давая ему дорогу.

И в подчеркнутой почтительности чувствовалось отношение как к чужаку, постороннему.

Карвялис повернул рубильник и прислушался. Модель работала почти бесшумно.

Не оборачиваясь, Карвялис сказал:

— Петр Тимофеевич! Подшипники в третьем секторе проверь! Не слышишь, что ли!..

Не попрощавшись, Карвялис направился к дверям. На ходу он подумал: «Еще помучаются без меня, когда будут ставить на автоматику». Подумал без всякого злорадства.

Показалось, что Плывунов бежит за ним. Мгновенно мелькнуло: «Можно и на мировую». Он обернулся — Плывунова и в помине не было…

Попутный грузовик подвез на станцию. До поезда оставалось минут сорок. Привокзальный скверик был пуст. Карвялис сел на скамью и подумал о комендантше: «Дура, муженек пять лет как драпанул, а она беспокоится: „кто его обмоет“».

Оттого, что листья шуршали в воздухе, на ветках, под ногами, шуршали, отсчитывая последние дни жизни, явственно представился грузовик, везущий одинокий гроб. И так представилось, будто это гроб не мужа Синцовой, которого он не знал, а его самого.

— Дура баба, — повторил он с убежденностью.

Низко над головой нависли ветви липы, полные листьев — совсем зеленых и желтых, желтеющих. Потом ветви разом почернели, поредели, дерево как бы облетело, и серое небо, не видное до того, опустилось, почувствовав свою тяжесть, — это появилась стая скворцов, и птицы прижали тельцами листву.

Через минуту скворцы тоже сразу поднялись вслед за другой стаей, промелькнувшей в высоте. Сперва можно было разглядеть даже птичьи головы, вытянутые по направлению полета — на юго-запад, но постепенно стая превратилась в едва заметные точки; еще немного, и она стала совсем неразличима; далеко в небе угадывались лишь какие-то струи, течения.

Карвялис глядел вдаль, чувствуя, как глаза от напряжения наполняются слезами, а в самой глубине сознания крепнет мысль, что, конечно, получилось глупо, а все-таки правильно, что он едет в этот самый Вильнюс, где ни единого близкого человека; так, пустота, но пустота, тянущая к себе, как тянет скворцов даль однообразного неба.

В несколько секунд он мысленно перебрал все, что было у него: забытое детство, болезнь, детдом и школа, после — случайное поступление в рыбный техникум, такой же случайный переход в химический и снова, на втором курсе, внезапное решение бросить полуголодное стипендиатское существование; отъезд на Север, три года механиком в Среднеуральске и два года тут, в Чугуногорске, на комбинате.

Общежитие, случайные соседи, случайные связи.

«Меня-то обмоют и похоронят, и муженька твоего тоже, — мысленно ответил он Синцовой. — И с оркестром — чин чинарем. А вот скажи ты мне, что я буду вспоминать — тогда… перед отправлением? Ты мне лучше это скажи…»

Он уже не жалел о случившемся. Почти не жалел.

Началась посадка; он поднялся и пошел к поезду. Дорога была длинная; в памяти от нее остались однообразные станции, базары, где продавали молоко, крутые яйца, соленые огурцы; и остался удивительный запах опавших листьев, осени.

Запах этот постепенно ослабевал, поезд шел к югу, вернее — к юго-западу, и небо поднималось, словно освобождая место для того, что должна была заполнить жизнь.

В Вильнюс приехали рано утром.

Весь день Карвялис плутал по городу, пытаясь вспомнить что-то и ничего не припоминая.

Было чувство, что вот-вот за поворотом откроется знакомый дом, двор, где он играл, пусть хоть крыльцо и ступеньки, с которых он падал, когда учился ходить.

Но ничего не открывалось.

Только на второй день, когда по аллее, затененной вековыми деревьями, он поднялся на Замковую гору и с высоты башни Гедимина увидел покатые крыши — ржаво-красные и черные, как гаснущие угли, Карвялис ясно понял, что уже был здесь — когда-то, страшно давно, но был!

— А это что? — спросил он девушку, которая стояла рядом, и указал на высокое стрельчатое здание.

Девушка ответила по-литовски. Карвялис не понял.

— Собор святой Анны, — повторила она, глядя в упор большими и пристальными серыми глазами. — А я решила, что вы здешний.

Она все еще смотрела, чуть закинув голову, прямо в лицо, но так, будто уже забыла о его существовании.

— Я литовец, — сказал он, чувствуя неловкость от ее неподвижного взгляда.

Девушка отошла к другому окну. Она была высокая, с волосами темно-ржаного цвета, уложенными тяжелым узлом. Короткое серое пальто открывало длинные сильные ноги с узкими щиколотками и высоким подъемом.

Когда Карвялис спустился вниз, ощущение близости к городу не прошло. Близости давней, забытой, но не прерывавшейся, а только глубоко спрятанной. Ощущение близости к чему-то милому, а может быть — страшному, без чего он жил столько лет, хотя жить без этого нельзя.

Прошлое проступало как на рассвете, когда с каждой секундой все окружающее приближается и мир, прежде растворенный в темноте, наполняется зданиями — тяжелыми, прогибающими землю — и деревьями, не прозрачными, ночными, а тоже тяжелыми, с корнями, глубоко уходящими в почву.

Сам не зная как, он попал к Святой Браме и, еще не открыв черной низкой двери в древней стене, представил себе лестницу с тускло освещенными ступенями и женщину в черном платке, которая на коленях поднимается по ступенькам, все выше и выше.

Вспомнил ее тяжелое дыхание и себя рядом, тоже на коленях. И голос ее, литовские слова, которые, вероятно, и раньше мерещились в глубоком сне, а теперь прозвучали почти наяву и стали понятными: «Тайп рейкя суняли. Тян швенчяусёи паняле, тян свейката. — Так надо, сынок. Там пресвятая дева, там здоровье».

От стены падала плотная тень. Дверь открывалась и закрывалась, пропуская богомолок. И он вслед за ними вошел внутрь. Его охватили холод, полумрак. Лестница, та самая, которая только что представилась ему, — почти такая же — возникла перед глазами. По ней поднимались, ползли на коленях женщины.

Он сделал усилие, чтобы тоже не опуститься на колени, — ноги у него подгибались.

Сверху доносилось пение хорала, и женщины торопились, дышали все труднее. Он прижался к стене, чтобы не мешать входящим и потому еще, что ноги плохо слушались. Сырость и холод прошли сквозь тело и словно прибили его к стене.

Он вспомнил медные гвоздики, которые были тогда, в детстве, на ступенях. И следы крови от продранных об эти гвоздики коленей.

Вспомнил, как тогда испугался, заметив кровавый след. До того он видел кровь однажды, когда мать резала курицу, а та вырвалась из рук, металась по двору без головы и потом сделалась неподвижной: жизнь вытекла вместе с кровью.

И видел кровь еще раз, когда упал лицом на край ступени и расшибся. Тогда он заревел, не от боли, а потому, что показалось, будто вместе с кровью из него тоже выходит жизнь.

Вероятно, в день, когда он был здесь, здесь или в другом очень похожем месте, он уже был болен, и мать была очень больна. Мать умерла, а он остался один, попал в больницу, оттуда в детдом, эвакуировался вместе со всеми, когда началась война.

…Пение наверху замолкло, и он вышел на улицу. Тут светило солнышко. Вблизи город был не ржаво-красным, каким казался сверху, а буровато-желтым, но и в этом цвете прежде всего чувствовалась старость. А народ встречался все больше молодой, веселый. И красивый, ладный.

Народ здешний ему нравился.

На следующий день Карвялис пошел к музею, бывшему кафедральному собору; ему сказали, что с утра отсюда отправляются экскурсии в подземелья Вильнюса и по окрестностям города.

Накрапывал дождик; водяная пыль, как сеть с мелкими ячейками, висела в воздухе. В сети этой запутались улицы, дома, деревья. Здания были неподвижными, примиренными со своей долей, а деревья еле заметно шевелили листвой, как рыба плавниками.

За столиком, под колоннами, сидел худой человек в очках. Рядом чего-то ждали две старушки. Человек в очках зяб. Он пытался втянуть голову в воротник осеннего пальто, часто поднимался и расхаживал по ступенькам портала.

— Первый этаж — старинный, — объяснял он, показывая на башню перед собором. — А верх — надстройка восемнадцатого века.

Карвялис услышал частый стук каблучков по каменным плитам, обернулся и очутился почти вплотную с девушкой, встретившейся вчера на башне Гедимина.

Она остановила на нем рассеянный взгляд, узнала и спросила по-литовски:

— А, это вы? — Потом прибавила: — Не понимаете?

— Кое-что я вспомнил, — ответил он запинаясь.

Он сейчас сам не узнавал себя. Обычно он говорил с девушками грубее, насмешливее. И смотрел так, чтобы девушки не сомневались, о чем речь. «Они это любят, когда прямо, они не обижаются».

— Кое-что… Какие-то слова сами лезут, — говорил Карвялис. — Даже удивительно…

Действительно, последние сутки, и наяву, и особенно ночью, в полусне, литовские слова то и дело всплывали в памяти.

Она посмотрела на него с некоторым интересом; не так, будто просто забыла отвести взгляд.

— Экскурсия отменяется: дождь, и народу мало. — Человек в очках застегнул пальто, поднял над головой столик на тонких ножках и скрылся в дверях музея.

Карвялис и девушка остались одни.

— В город прошвырнемся? — предложил он.

Она не ответила, но пошла рядом. Несмотря на модные туфельки с очень высокими каблучками, она шагала широко и быстро. «Как девочка, а не взрослая, — подумал он. — Да и на вид ей лет девятнадцать. Деревенская школьница — несмотря что нарядная такая, стильная. И пахнет от нее лесом. Сколько лет я не был в лесу. А эта, вероятно, часто наматывает из города».

Девушка шла впереди не оглядываясь.

— Собор пятнадцатого века, — сказала она, останавливаясь перед высоким красным зданием. — Стиль называется — пламенная готика; все линии закруглены, как языки пламени.

Ему нравилось, как она говорит: отчетливо, словно ученица, отвечающая урок.

Он попробовал взять ее под руку, она отодвинулась.

— Познакомимся?! — предложил он. — Казимир Карвялис.

— Казимир? По-нашему Казне. А я — Лида. — Помолчала и сказала еще: — Вы знаете, что это означает — Карвялис?

— Просто фамилия.

— Вот и нет. Карвялис — это голубь.

Он улыбнулся.

— Честное слово, голубь, — повторила девушка.

Улыбнулся он вовсе не от недоверия. Ему стало странно, что у него такая фамилия, а он не знал этого. Вообще он подумал, что многого не знал о себе.

— Значит, голубь… А вы — голубка.

— Не надо, я Лида.

Под вечер они очутились на кладбище. Тут были могилы заброшенные, с плитами, поросшими мхом, и совсем недавние. На одной старой могиле лежали астры. Она наклонилась и прочитала:

Сказала:

— Счастливый, сто лет прошло, а его помнят… А у меня родных нет. Только братик.

— И у меня нет родных.

— Родных нет, — повторила она. — Как бы нет.

На плите, покрытой венками с выцветшими лентами, под каменным крестом, было написано что-то по-литовски.

— «Всю жизнь блуждал, чтобы найти успокоение на родине, среди своих близких», — перевела она и показала на увядшие цветы.

С кладбища поехали на такси. Она позволила ему расплатиться, но, когда вышли из машины, порылась в серенькой сумке и протянула свою долю.

Карвялис отвел ее руку:

— Денег хватит, три года копил, плановал на юг.

— Мне все равно, сколько у вас денег.

Он знал, что если Лида уйдет, то уж не вернется, и не стал спорить. Несколько секунд они стояли молча, потом одновременно улыбнулись.

— Вы упрямая! — сказал он.

— А вы? Все люди упрямые…

— Я?.. Как когда. — Подумал и добавил: — Я ведь болел, забыл многое — детство, родных…

— Вспомните!.. Знаете, я вас сейчас чуть не пожалела. А это лишнее.

— Почему?

— Нельзя жалеть, — строго сказала Лида и нахмурилась.

До вечера они сидели в кафе. Столики освещали высокие торшеры, и каждый круг света отделялся от другого полумраком.

Поели, потом долго пили черный кофе, и она учила его литовским словам.

— Синица, — говорила она по-русски и перевела на литовский: — Зиле.

Он повторял за ней.

— Соловей — лакштингала, — говорила она тихо и отчетливо, — чибис, лазоревка…

Она учила его литовским названиям птиц и деревьев, будто это было очень важным; а ведь он человек городской. Почему-то и ему все это казалось сейчас важным.

— О чем вы думаете? — спросила она.

Он не смог бы объяснить ей и промолчал. Ему было беспокойно. «Что-то во мне не как всегда», — неясно думал он.

Лида не повторила вопроса. Она пила кофе и продолжала урок, произнося слова отчетливо, с длинными паузами:

— Справедливо — тейсингай; несправедливо — нятейсингай; правда; неправда; честно; нечестно; прощать; не прощать…

Вдруг он понял, что она учит его словам не случайным, а самым необходимым сейчас ей. Как бы рассказывает о себе.

От вечернего освещения Лида побледнела и казалась старше.

Подняв голову, глядя большими серыми глазами прямо в лицо, но почти не видя его, она сказала:

— Отца послали уполномоченным в низовья Немана. Там сеяли на грядках: широких, метра два ширины. Почва заболоченная, и без грядок земля не дышит. Отец и меня взял в район — мне было четырнадцать лет, и мы очень дружили с ним. Приехали, а через неделю приказ: грядки сровнять, иначе трудно работать механизмам. К отцу пришли председатели колхозов. Один, пожилой, сказал: «Без грядок ничего не соберем». И другой, помоложе, подтвердил: «Что не вырастет — это, конечно, ни стебелька, ни дьявола. А с другой стороны — директива…»

Я сидела в той же комнате и все слышала.

Рассказывая, Лида чуть не плакала, высокая грудь под белой кофточкой часто поднималась. Карвялис подумал, что она старше, чем казалось, и красивая; и старался не глядеть на нее, чтобы она не разгадала его мысли.

Теперь он почти боялся этой своей «прямоты», к которой привык. Боялся, что сорвется в конце концов и потеряет Лиду.

Слушал он рассеянно, не понимая, чего Лида так взволнована. Смотрел поверх ее головы на стенную роспись, изображающую рыбаков, тянущих из моря сеть с серебристыми рыбами. Рыбаки были не как в жизни — сильнее и красивее. Все время он видел еще ее волосы, уложенные гладким узлом… и рыбаки любовались Лидой из полумрака.

Она проследила его взгляд:

— Они как боги…

— А вы видели богов?

— Видела. Во сне. В пятом классе, когда проходили древнюю историю, — серьезно ответила она и продолжала о своем: — Отец поехал в область просить, чтобы приказ отменили, а там, в земотделе, настояли на своем. Отец вернулся, и грядки стали разравнивать. Он часто брал меня в поле, и каждый раз я думала: «Если действительно ничего не родится, я уйду от тебя. Я тебя очень люблю, но непременно уйду».

— Вы ему сказали это? — спросил Карвялис. Теперь он был взволнован не меньше, чем она. Ему вдруг показалось, что не от отца, а от него она так уйдет.

— Нет, не говорила. Зачем?

— И ничего не взошло?

— Ничего, — с некоторым трудом отозвалась она. — Вернулись. Я и вещи уже уложила, но братик сказал, что без меня не может, и я ему обещала остаться дома еще на три года, пока он подрастет.

— А потом?

— Потом ушла. Две недели уже.

— Куда?

— Жила у подруги. А завтра в Мёру. Обещали работу на орнитологической станции.

— Вот здорово: и мне в Мёру, — соврал он, хотя впервые слышал это название.

Лида подсчитала по меню свою долю, положила деньги на стол и пошла к выходу легкой, прямой походкой девочки-школьницы.

Он поднялся вслед, но она остановила его:

— Не надо. — Помедлила и добавила: — Мы едем в девять пятнадцать на полуторке, от гостиницы. Может, и вас прихватят?!

Она еще раз взглянула на него и скрылась в дверях.

В номере Карвялис разделся, лег и стал для чего-то повторять слова, заученные сегодня: синица, чибис, лазоревка, клен, ива, правда, неправда, прощать, не прощать, справедливость, несправедливость.

Спросил себя, а как будет по-литовски «сознавать», «не сознавать», и с горечью подумал: «С Плывуновым ей было бы легче, понятнее». Рассердился и почти вслух зло сказал: «С этим пижончиком она бы сразу скантовалась».

Злоба исчезла так же внезапно, как и появилась. Закрывая глаза, он подумал: «Уж если я голубь, то ты и впрямь голубка. Летишь неведомо зачем и неведомо куда». И еще подумал: «Ничего у нас не будет. Зачем же ты шьешься к ней?»

С отправлением запаздывали, ждали Главного. Шофер копался в моторе. Лида озабоченно вышагивала по тротуару от Аэрофлота до гостиницы и обратно. Карвялис на минуту закрыл глаза; сквозь шум шагов сотен прохожих он различал легкий и отчетливый звук ее шагов.

Наконец появился Главный — толстый, высокий и жизнерадостный. Еще издали он крикнул:

— Груз налицо!

Лида и шофер подбежали к нему. Главный развернул пакет, показались связки алюминиевых колечек.

— Полный ход, — сказал Главный шоферу. — Когда уезжали, всего-то оставалось двести номеров.

— Товарищ с нами просится, ему тоже до Мёры, — сказала наконец Лида.

Главный отыскал его цепкими глазками, переспросил:

— Карвялис? Фамилия птичья — придется взять. Где работаете? В рыбхозе?

— Точно.

— Кем?

— Мотористом…

— В кабинку, Лида! А мы наверху, — распорядился Главный.

Кузов был набит сеном. Главный лег у правого борта, повозился, устраиваясь поудобней, и, как только машина двинулась, уснул.

Карвялис сидел, спиной прислонясь к кабинке.

Вдоль шоссе виднелись поля, пересеченные бесчисленными дренажными канавками, квадраты неубранной буро-желтой кукурузы, озера, леса.

Все кругом было тяжелое, сильное — земля, столетние деревья, полные листвой, растущей так тесно, что при легком ветерке она даже не шевелилась, свинцовая вода в канавах. Каждые триста-четыреста метров, отступая от дороги, возникали темные от времени бревенчатые хутора; из-за заборов выглядывали золотые шары и крупные, наполовину облетевшие садовые ромашки.

Кое-где виднелись окруженные ручьями холмы странной формы — хмурые, настороженные. Карвялис не знал, что это городища, но чувствовал, что насыпаны они человеком и очень давно; что вообще земля тут старая, ведущая счет не на месяцы и годы, как в городах-новостройках, где он жил, а на тысячелетия.

И показалось ему, что сам он тоже не то чтобы старый, но и он теперь должен считать время по-другому, от иных рубежей. Его охватило странное чувство, будто вот сейчас от него. ответвляются невидимые корни и охватывают все кругом — давно уже скрывшиеся за горизонтом крыши Вильнюса, леса, хутора, озера.

То и дело он заглядывал в стекло кабинки. Лида сидела наклонясь вперед, виден был тугой узел ее волос, казавшихся в полумраке черными. Один раз она повернулась и сама взглянула, но не на него, а скорее через него, как на башне Гедимина.

Главный время от времени открывал цепкие глазки, бормотал одно-два слова: очевидно, названия городков и поселков, мимо которых они проезжали, и снова засыпал.

Карвялис тоже лег на спину.

В сером небе проплывали стаи птиц, одни очень высоко, еле видимые, другие — над головой. И все они летели вдоль дороги или чуть наискосок к ней, так что возникало ощущение, будто туда направлено невидимое течение; оно несет и птиц, и леса, и машину.

До места добрались за полночь. Когда остановились, послышался собачий визг.

Прощаясь, Лида протянула узкую ладонь, сразу вырвала руку и пошла прочь, вместе с шофером и Главным.

Даже шагов ее не было слышно, только шелест травы.

Рядом по-прежнему скулила собака. Карвялис зажег спичку, наклонился и увидел толстую рыжую суку с лисьей мордой. Испуганная светом, она шарахнулась в сторону, но неловко: может быть, ее задела машина.

— Голубка! — сам не зная почему, именно этим именем позвал он собаку.

Лида вернулась и сердито проговорила:

— Я ведь не позволила называть меня так!

— Да я не вас… — Он зажег еще одну спичку, чтобы Лида увидела собаку.

— Ее так зовут?

— Вроде…

Когда голоса замолкали, слышались шелесты, шорохи.

— Птицы, — сказала Лида. — Безветренно, вот они и летят.

Постояла молча и спросила:

— Почему домой не идете? Поздно.

— Я тут первый раз.

Теперь Карвялис различал ее тонкую и стройную фигурку, словно вырезанную из серой бумаги, а вдали — черный прямоугольник здания, уходящую в небо башню. В нескольких шагах поле обрывалось, и из лощины выглядывали купы деревьев.

— Зачем же вы? — растерянно спросила она.

— Птицы летят — и мне не заказано.

— Птицы летят вдоль берега — с севера на юг — и останавливаются, потому что кругом вода, надо передохнуть, — объяснила она четким своим ученическим голосом.

— Ну и я с севера на юг, и кругом вода, и черт его знает почему еще, — беззлобно отозвался он.

— Куда же вы?..

— Лида-а-а! — позвали издали.

Она подняла руку и показала:

— Прямо по тропинке метров через пятьсот дом для приезжих.

Повернулась и скрылась в темноте.

Тропинка вилась вдоль оврага. Кустарник слева и листва деревьев, поднимающихся справа, со дна оврага, были наполнены щебетом, шумом крыльев. Как после ливня вода при каждом шаге брызжет из глинистой почвы, птицы прыскали из-под ног, проносились у лица, садились рядом на ветки и, забывая о прохожем, продолжали предотлетный разговор. Собака, забыв о боли, бросалась из стороны в сторону, преследуя птиц.

— Голубка! Голубка! — позвал он.

Собака прижалась к ногам. Он чувствовал, как она дрожит от охотничьего азарта.

— Разве я тебя… — проговорил он, наклоняясь и гладя ее по спутанной шерсти.

…Гряда деревьев справа и снизу оборвалась, тропинка повисла над чем-то бескрайним, смутно светящимся в темноте; повисла, будто взлетела, и так неожиданно, что он сделал шаг влево, ступив в мокрую от росы траву. Новые запахи — воды, водорослей, рыбы, просмоленных лодок — заполнили воздух. Ласточки, вычерчиваясь черным на сером фоне, взмывали из-за острой линии обрыва и снова проваливались вниз; было ощущение, что все перевернулось и под ногами небо.

Опять, как в Вильнюсе, Карвялису показалось, что он уже видел все это, но давно, даже еще раньше, чем лестницу в Святой Браме. И видел не с матерью, а с кем-то другим, суровым, сильным, — отцом, может быть.

Он расширил ноздри и длинным вдохом втянул в себя воздух, силясь вобрать в легкие, в самую кровь воспоминания, витающие вокруг, в темноте, гораздо более глубокой, чем обрыв под ногами.

Постучавшись в ворота, к которым подвела тропинка, Карвялис подумал, что до этого места не пятьсот метров, как говорила Лида, а верных два или три километра.

Он устал и постучался сильно, нетерпеливо. Минут через десять послышались шаги, хрипловатый голос окликнул:

— Кас тян?[2]

— Пустите переночевать! Я заплачу́.

— Проваливай, пока цел, — отозвался голос.

Шаги стали удаляться.

— Куда же вы? — крикнул он вслед, кулаками барабаня по воротам.

В глубине чернели надворные строения, изба. Воздух казался еще более промозглым, пронизывающим.

Карвялис нащупал на дороге камень и стал бить изо всех сил по доскам. Острая щепка отлетела и поранила лицо. Соленая капля скатилась на верхнюю губу, и он слизал ее, чувствуя, как в сердце входит такая злость к слепому, мертвому и безжалостному хутору, какой он в жизни не испытывал.

— Кулачье, — пробормотал он.

Доски после каждого удара надсадно гудели. Он увидел, что к воротам снова приближается приземистая темная фигура. Хрипловатый голос выругался по-литовски, потом по-русски. Угрожающе заключил:

— Хочешь заряд в задницу? Крупный, на кабана! — Человек за забором поднял над головой ружье.

— Ты так!.. — Карвялис ухватился за край забора, перебросился на ту сторону, вырвал ружье, ощутив негладкое прикосновение ствола, и швырнул.

Слышно было, как ружье всплеснуло, упав в лужу или бочку с водой. Темная фигура присела на корточки и испуганно вскрикнула.

— Так ты вовсе баба, — сказал Карвялис так же зло, но еще и презрительно. — Не трусись. Бить не стану.

Женщина все еще сидела на корточках, прикрывая голову руками. Пахло не поймешь чем — грязью, навозом, зацветшей водой, — тяжелым и душным. Строения выступали из темноты нежилые, как на кладбище. Он оглядел все это, вырвал металлический засов и, навалившись плечом, стал разводить створки ворот

— Куда? — спросила женщина, выпрямляясь и шагнув к нему. — Вломился, так оставайся — накормлю, отдохнешь.

Он, не слушая, отводил ворота; острыми нижними концами доски разрезали грязь. Скрипели петли, мокрая земля чавкала, расползаясь по сторонам. Впереди светлели небо и река, уходящая в далекий, без берега, залив.

Он знал, что и это тоже было. Они с отцом уходили из такого же хутора, только сильного, богатого; он на руках отца. И так же в воротах открывалась даль. Но тогда их преследовал лай псов, осипших от ярости. И он боялся, что упадет и собаки разорвут его. Этот страх, не ослабленный годами, подступил к горлу, вспомнился первым и потянул за собой остальное.

Уже давно можно было уйти, но он почему-то продолжал разводить ворота. Заскулила Голубка, и он выпрямился; сразу оборвался скрип петель и тяжелый звук разрезаемой грязи.

— На перинке ладно, мягко… — уговаривала женщина.

Почему-то он знал, что оставаться на хуторе не нужно.

Знал, может быть, потому, что в детстве, когда ворота закрылись и лай затих, отец запел песню. Слов он не помнил, но мотив был близко, разворачивался тугой, как лист из почки. И явственно вспомнилось ощущение радости, возникшее, когда лай собак затих, ворота захлопнулись и отец запел.

Ощущение радости, покоя, простора, сна, надвигающегося оттого, что отец шел широким шагом — этот ровный шаг укачивал, усыплял.

— Идем, чего ты?

«На черта я ей?» — устало подумал Карвялис.

У сарая хозяйка подняла из грязи цепь с кожаным ошейником и надела ошейник на Голубку. Сказала:

— Кур распугает.

Дома она зажгла керосиновую лампу, налила в таз теплой воды из закопченного чугуна. Пока он мылся, поставила на стол кувшин с молоком, картошку, соленые огурцы, нарезала на деревянной доске солонину и стала поодаль с вышитым полотенцем в руках.

Не принимаясь за еду, он сказал:

— Злая ты все-таки,

— Как все.

Борта кожушка, обтягивающего ее маленькую налитую фигуру, разошлись; рубашка грубого небеленого полотна с узким разрезом открывала верх полной, туго сжатой материей груди. Лицо у нее было круглое, чистое, с правильными чертами. Только иногда, тронув уголки губ, по нему пробегала быстрая улыбка, не крася, а почему-то портя, старя ее.

— Как тебя звать?

— Катре. — Она вскинула голову и быстрым движением застегнула крючок на кожушке.

— Ты злая и хитрая, — повторил он.

— Как все, — не сразу отозвалась Катре. — У нас все такие. Богу жаловались на нас, он и решил посмотреть. Сошел ночью на землю как келейвис, как странник, постучался в первый хутор. Хозяйка на него: «Убирайся! Собак спущу!..»

— Вроде тебя хозяйка? Только я не бог. Не повезло тебе… — Карвялис налил в миску кислого молока, положил несколько картофелин и принялся за еду.

— Верно, что не везет… Девочкой, может, и ждала «его». А теперь хоть бы завалящий какой. — Она перевела дыхание и, опустив голову, продолжала: — Странник, бог то есть, просит: «Не гони! Я могу чудеса творить». — «Какие чудеса?» — «Впусти, увидишь…» Она и впустила.

— От меня чудес не дождешься!

— Может, и дождусь, — возразила Катре, не поднимая головы, и продолжала громче: — Впустила хозяйка странника. Он и говорит ей: «Проси, чего пожелаешь, я сделаю. Только у соседа будет вдвое». Попросила она корову. Глянь, на дворе под окошком — корова, а у соседа, за забором, — две. Попросила коня. Конь на дворе. А у соседа, за забором, — два!..

Карвялис поднялся и отрезал солонины с костью.

— Собаке? — спросила Катре.

— Ей.

— Как хозяин.

— За денежки, — отозвался он.

— Ладно, сама накормлю…

Когда Катре вернулась, волосы у нее были заплетены в толстую косу и красиво уложены. Из-под кожушка выглядывало платье сурового полотна с красной ручной вышивкой.

— Жарко… — сказала она, скинула кожушок и на секунду остановилась посреди комнаты, давая оглядеть себя. — А сука твоя ощенится скоро.

— Буду богатый — семь собак.

— Почему семь?

— Хоть пять. Все равно богатый.

— Паршивая сучонка.

— Мне по душе. — Он отодвинул тарелку. — Как же твой странник?

— Да ничего… — Она усмехнулась быстрой своей старящей улыбкой. — Стало хозяйке обидно, что у соседа всего вдвое, она и попросила: охолости мужа наполовину. Думает — моему-то ничего, а сосед останется вовсе холощеный.

Карвялис посмотрел на Катре и рассмеялся:

— Как бы странник к твоим соседям не заглянул.

— Не бойся, тут позади — лес, впереди — Миора, соседи — волки да рыбы.

— С волками спокойнее?

— Спокойнее… Только, когда молодой была, — пела, а теперь впору завыть.

Впервые он пожалел ее, что ли. Сказал:

— Принесла бы ружье, а то заржавеет. Смажу.

Пока он работал, Катре стелила за перегородкой. Снова стала рядом, в той же позе — опустив голову и руки, как бы ожидая приказаний, и, помолчав, сказала:

— Отдыхай.

Спал Карвялис крепко. Под утро проснулся с ощущением, что кто-то глядит на него. Открыл глаза и увидел Катре. Она стояла близко, босая, в длинной рубашонке. Коса была расплетена. Еще не совсем очнувшись, он коснулся Катре ладонью, но почему-то сразу отвел руку, словно обжегся.

— Чего ты? — спросил он.

— Чего?! — повторила она, усмехнулась и на этот раз не согнала с лица странной улыбки.

Комнату наполнял свет — жидкий, синеватый, как снятое молоко. Катре в этом свете казалась измятой, как бы прибитой.

Карвялис лежал с бьющимся сердцем, неподвижно, словно связанный.

Когда он приподнялся наконец и протянул к ней руку, что-то уже изменилось.

— Спи! — сказала Катре, скрываясь за перегородкой.

Он закрыл глаза, но уснуть не смог. Он не то чтобы огорчился, обиделся на себя, но почувствовал удивление, что ли. Всю жизнь он руководствовался простым правилом: дают — бери, бьют — беги. Так и тебе лучше и девчонке яснее. «Они это любят, когда ясно». Считал, что всякие эти «артисты-разговорники», которые гоняются за девчонкой, как щенок за хвостом, по десять раз назначают свиданки, — пижончики. Надо просто: раз — и дело сделано или от ворот поворот. Женатик — другое дело, а одинокому иначе не прожить.

«Из-за Лидки ты, что ли, так стараешься?» — с насмешкой спросил он самого себя.

…Всю жизнь он не терпел таких, которые по всякому случаю задумываются, разводят баланду. А теперь сам был занят мыслями, «непонятным», невесть чем. И поступал тоже, если разобраться, невесть как… Губы пересохли, сердце билось часто, неровно.

Карвялис поднялся и вышел во двор.

Слева сквозь пролом в ветхом заборе виднелся выгон — мокрый, весь в лужах, и за ним близко лес. Справа тянулась дорога и дальше — река.

Из тумана выскользнула и ушла в залив моторная лодка. Катре ходила по двору то с подойником, то с кормом для кур. Из луж на выгоне выглядывали травинки с почерневшими концами.

От леса к заливу летели птицы, и Карвялису показалось, что это та же самая стая следит за ним с самого Чугуногорска, выглядывает с высоты сотнями глаз: и птицы устали уже, да и он тоже устал.

Из-под сарая показался красновато-желтый зверь и рванулся к забору. Голубка бросилась вслед.

— Лиса, — сказала хозяйка, проходя мимо. — Повадилась… Ты бы пристрелил — кур давит. — Помолчала и спросила: — В поселок?

— Да.

— Председатель в первом дому… Приходи обедать…

Он собирался расплатиться и уйти. С самой первой минуты он знал, что надо уйти отсюда, да вот — все медлил.

…Председатель прошел с ним в сарай на берегу реки, прислонился к стене и молча стоял, заложив руки за спину, пока Карвялис осматривал один за другим моторы «Москва», закрепленные вдоль стены в стойках.

Через час председатель уселся на доски, закурил; ему он не предложил сигареты.

«Жмот», — подумал Карвялис.

Три мотора были в относительном порядке, другие два плохо смазаны, поржавели.

После полудня председатель исчез, вернулся часа через полтора, вытирая седоватые сальные усы.

«Какой жмот, — почти с уважением подумал Карвялис. — И пожрать не позвал».

Захотелось было оставить на верстаке разобранный мотор, и поминай как звали. Но он знал, что не уйдет.

Часа через три председатель вытащил из брезентового портфеля сало, ржаной хлеб, яйца, соль в тряпочке; расстелил в уголке верстака газету и положил на нее припасы.

— А так бы не накормил? Если бы не сошлись? — спросил Карвялис.

Вместо ответа председатель достал из портфеля початую поллитровку, заткнутую пробкой, и пластмассовые стаканчики.

Выпили и принялись за еду. Сало отдавало рыбой, но он был голоден и сразу перестал замечать неприятный привкус.

— Где квартировать будешь? — спросил председатель.

— На хуторе.

— Можно у меня.

«Ну нет. У тебя в дождь воды не допросишься». Вслух Карвялис сказал только:

— А Катре чем плоха?

— Баба как баба… Муж ушел пять лет назад. И от нее и из рыбхоза даже. Славный был рыбак… И Мартинускас, учитель, ушел. — Председатель заткнул бутылку пробкой.

Четыре дня Карвялис работал с рассвета до темноты: по утрам ремонтировал моторы, а после обеда объезжал с председателем на лодке тони и нерестилища.

Открытая вода чередовалась с заросшими камышом мелями, большими и малыми. К вечеру камыши словно разрастались, заслоняли горизонт, как в лесу. Когда лодку выносило на простор, Карвялис сбавлял ход.

Слева залив прочеркивала волнистая линия косы; если подплыть ближе, открывались дюны, одновременно тяжелые и зыбкие, постоянно меняющие очертания.

Когда моторка проходила мимо орнитологической станции, Карвялису казалось, что он видит Лиду на окруженной металлическими перильцами площадке башни.

На хутор он возвращался поздно, усталый и грязный. От него теперь тоже пахло рыбой, как от всего тут — воды, сала, лодки, прибрежного песка. Карвялис еще и еще раз намыливался, пытаясь смыть этот сырой, скользкий запах.

«Соленым судаком и к Лиде идти совестно», — думал он.

Пока он мылся и ел, хозяйка стояла рядом, в неизменном своем кожушке и выглядывающем из-под него полотняном платье, красиво расшитом красной шерстью.

Ему это не нравилось. Как-то он досадливо сказал:

— Села бы как человек…

— Я поужинала.

Почти сознательно желая ее обидеть больнее, он продолжал:

— Председатель говорит, сбежал от тебя муженек, и еще этот… Мартинускас. Или ты ведьма?

— От ведьмы не уходят. Заколдует, заворожит, не заметишь, как и жизнь минует… А ты почему к нам?.. Тоже бросил кого?

— Я так.

Она отрицательно качнула головой:

— Из города так не приезжают.

Он прошел полпути от хутора до поселка и вдруг повернул обратно; еще раз вымылся, побрился и переоделся в городской костюм.

Катре несколько раз выходила из дому, но сразу возвращалась — останавливалась поодаль и глядела на него.

— Колдуешь? — сердито спросил он, открывая дверь.

— Не бойся, у меня не получается.

На дворе он снял ошейник с Голубки, свистнул собаку и пошел береговой тропинкой к орнитологической станции.

Услышал частое дыхание, обернулся и увидел Катре, спросил:

— Ты-то чего?

— Молоко. — Она приподняла тяжелый бидон.

Он пропустил ее вперед, подождал, пока она скроется за деревьями, и только тогда продолжал путь.

Никого не встретив, Карвялис миновал сети для птиц — огромные, с входным отверстием в два, а может быть, и в три человеческих роста, обогнул станцию и уверенно, будто много раз бывал тут, толкнул дверь.

Прихожая была завалена рваными картонными коробками, оберточной бумагой, соломенными жгутами. Собака зарывалась в темный угол, прокладывая дорогу острой мордой и отбрасывая задними ногами бумажный хлам.

«Крысу почуяла», — подумал Карвялис и нетерпеливо окликнул:

— Голубка!

Собака с тем же остервенением врывалась в мусор; из глубины донеслось ее повизгивание.

Карвялис поднялся по крутой металлической лестнице и на верхней площадке башни увидел Лиду. Она стояла у перилец, в свитере, обтягивающем ее тонкую ладную фигурку, с полевым биноклем и глядела вперед, в серое небо. По временам записывая что-то в толстой тетради, Лида как бы диктовала сама себе вполголоса:

— Малиновки — десять — пятнадцать. Ласточки — двадцать — двадцать пять. Овсянки…

Он смотрел в том же направлении, что и она, — на север, но видел только быстрые облачка, чуть более плотные, чем окружающее их небо, и серые точки, величиной в булавочную головку, летящие к заливу.

— Чибисы — десять. Ласточки… — то по-литовски, то по-русски сама себе диктовала Лида.

Он не встречался с ней десять дней, а до встречи в Вильнюсе не видел никогда, даже не догадывался, что такие есть на свете; но и там, в Вильнюсе, и здесь его сразу охватило почти болезненное чувство удивления.

Будто его перенесло в другой мир: забавный, чудной — он не мог найти нужного слова.

Мир, где все иначе, птицы ближе, и важным оказывается то, чего обычно не замечаешь.

— Как ты их считаешь? — спросил он.

— Смотрю, — отозвалась Лида.

У него немного кружилась голова — от высоты или оттого, что он не все понимал, оттого, что его как бы зашвырнуло куда-то. На душе не было радости от встречи с Лидой, а ведь он так много думал о ней.

— Зяблики, — сказала Лида. — И синицы за зябликами. Эти еще вернутся; говорят же — торопишься, как синица в заморье.

Птицы налетали волнами. Небо то темнело от них, теряло прозрачность, то вновь становилось пустынным.

— Возвращаются синички — струсили. А зяблики летят — им не страшно.

— Ты как зяблик, — сказал он.

Лида не отозвалась.

— Такая ваша работа? — спросил он.

— Не нравится?

— Почему…

То, чем занималась Лида, пожалуй, не казалось ему настоящей работой. Ему захотелось сказать ей — открой глаза! Но и самому хотелось открыть глаза; увидеть то же, что она, и так же, как она.

На площадку тяжело поднялся спутник по поездке из Вильнюса, «Главный», как называли его.

— Здравствуйте! — поздоровался Карвялис.

— К директору, — сухо сказал Главный Лиде.

Карвялис шагнул вслед за девушкой.

— Постойте! — остановил Главный.

С минуту они прислушивались, пока удалялись Лидины шаги, потом Главный сказал так же неприязненно:

— А вы, собственно, чего тут болтаетесь?

— Так просто…

— «Просто» в кафе ходят, а это как-никак научная станция. Топайте и дорожку забудьте. Дошло?!

Карвялис сжал кулаки. Главный заметил, хотя не отрываясь глядел в бинокль. Спокойно и сухо проговорил:

— Без нервов, голубчик! Мне за Лидой отец поручил приглядеть. Она девчонка еще. Взбалмошная девчонка.

Карвялис спустился по лестнице и пошел по тропинке не оглядываясь. Какие-то люди, размахивая трещотками, пробирались через кустарники, поднимали птиц и гнали к сети. Карвялис остановился. Он внимательно наблюдал за происходящим, но думал совсем о другом.

Сети были расположены входным отверстием на север, и птицы, попав в них, летели на юг, к маленькой веревочной камере. Тут они уже не казались серыми точками, можно было разглядеть оперение каждой — оранжевое, голубое, желто-зеленое — и даже глаза: у ночных птиц крупные и выпуклые, а у дневных маленькие, острые.

Вслед за птицами в веревочной камере появился наблюдатель. Он ловил птиц одну за другой, ловко надевая на лапки алюминиевые колечки, и просовывал окольцованных птиц наружу. Птицы сразу вспархивали с ладони и улетали, яркие, словно искры, подхваченные ветром; только синицы секунду лежали лапками кверху, придуривались и вдруг, ловко переворачиваясь, как гимнаст в цирке, взмахивали крылышками и исчезали из глаз.

— Казис! — окликнула Лида.

Он был убежден, что больше не увидит ее, и теперь испытал то же, одновременно болезненное и успокоенное, чувство, как недавно на башне.

— Догнала все-таки. Там ваша собака ощенилась. Это же ваша Голубка! И никого не подпускает. Четыре щеночка.

Он пошел за Лидой — понурив голову, немного позади.

— А я боялась, бросите вы ее. Я ее окликнула — она не поверила. Славно, что вы ее не бросили.

«Что она знает о жизни, — думал Карвялис. — Бросил собаку — плохой человек; не бросил — хороший; просто девчонка».

— По пустякам о людях судите, — сказал он вслух. Он устал и больше не старался понравиться ей.

— Вы из-за Голубки так… рассердились? — Она повернулась к нему и продолжала тихо и, как всегда, серьезно: — Все-таки ведь человек в малом и в большом одинаковый. Вот у меня в детстве были и преступления. Были! Я их почти не помню, это только для меня преступления. Понимаете?! То есть ясно не помню, но никогда не забуду, чтобы совсем… И у вас были свои детские преступления… И подвиги… Правда ведь?!

— Не знаю, перезабыл…

— Жалко, — отозвалась Лида.

…Голубка скалила зубы, лаяла, пока Карвялис перекладывал щенков в корзину, принесенную Лидой. Щенки были мокрые, горячие, тыкались острыми, как у матери, слепыми мордочками в ладони, наползали друг на друга.

— До встречи, — сказала Лида, немного проводив его.

— Давайте завтра на лодке, — предложил он неожиданно для себя. — В семь?

Она не ответила. Кивнула и ушла.

Там, где дорога уходила в лес, неожиданно вынырнув с боковой тропки, появилась Катре.

— Я с пустым бидоном — тебе к несчастью, а ты мне — с полной корзиной, — к счастью, значит.

— Откуда? — спросил он.

— Распродала молоко — и домой. Они сладенькое любят… и денег хватает. К которым денежки сами плывут, всегда к сладенькому тянутся. — Помолчав, Катре повторила: — Тебе к несчастью, мне к счастью.

— Еще накличешь…

— Твоя правда.

Катре шагала рядом, постукивая пустым бидоном по стволам, и неотрывно глядела на Карвялиса.

— Муж велел все бросить, я бросила, — продолжала она однообразным высоким голосом, который, казалось, вот-вот сорвется на плач. — Окна заколотила, двери. Корову продала, кур, гусей…

— Добрая была, — перебил он; слушать этот высокий срывающийся голос и вдумываться в слова было неприятно, страшновато даже.

— А может, дура? Нет, добрая. Законтрактовались в Березовку. Знаешь, на Урале. Три года по общежитиям… А когда комнату обещали, он к другой чемодан перетащил… Близко, в том же коридорчике.

— А потом?

— Обыкновенно. Вернулась… Хозяйством обзавелась… Когда Мартинускас… позвал, я уж не бросила хозяйства.

— Поумнела.

— И умная стала… и злая, — сказала она.

— А я если?..

Она перевела дыхание, будто только и ожидала этих его слов. Сказала спокойно и отчетливо:

— Если бы ты, все бросила бы. И подожгла бы еще… чтоб без пути назад.

Он ускорил шаги, поняв, что нельзя было заводить этот разговор. Катре не стала его догонять, но он долго чувствовал ее взгляд.

У пристани встретился председатель. Неодобрительно спросил:

— Загулял?

— Да нет.

— А то хуторяночка твоя сильный самогон мастерит. Три раза штрафовали, си-и-ила. Не пробовал?..

Допоздна он ходил с председателем на моторке. Вернулся на хутор в час ночи.

Пока он мылся, Катре, стоя с полотенцем в руке, медленно говорила:

— Гадалка наворожила: первый встретится — большая дорога и разлука; и второй — большая дорога и разлука; а третий…

— Врет твоя гадалка, — сердито сказал он, только чтобы заставить ее замолчать.

Смотря на него темными глазами, без усмешки, а серьезно, печально даже, она ответила:

— Нет, что ты?! В Березовке ворожили, после войны… Потом я в Клайпеду ездила к хорошей гадалке; та слово в слово: первый встретится — большая дорога и разлука, и второй…

Он отшвырнул полотенце и, стуча сапогами по чистому полу, пошел к столу.

Когда он сел, Катре спросила:

— Налить? У меня своя…

На дворе скулила Голубка; как бы плакала, захлебываясь слезами.

— Давай, если не жалко.

Она скрылась в чулане. Вернулась с пыльной бутылью в руках. Тщательно вытерла граненый стакан и наполнила его. Самогон пах сивухой и тоже рыбой, как все тут.

Наливала она тонкой струйкой, долго, и при этом стояла очень близко. Что-то в самой ее позе, покорной, застывшей, в выражении лица делало ее такой жалкой, что он отвернулся.

Катре закрыла ставни; собачий лай отдалился, но стал еще надрывнее.

— Спел бы… — попросила Катре.

— С какой радости?

— И то… Ты высокий, красивый, поляки говорят — файный. Волос мягкий, русый, глаз черный; бесхвостый петух громче всех кукарекает, а хвостатому к чему?..

Она убирала со стола, стелила. Прислонилась к стене и сказала:

— Отдыхай!

Проснулся Карвялис утром от близкого выстрела. Послышались шаги, шум чего-то брошенного на пол. Он поднялся и выглянул из-за перегородки. У дверей лежала лиса. На морде зверя запеклась сукровица; Катре всадила заряд чуть ли не в упор. Пол был закапан кровью.

Карвялис вышел во двор. Голубка бросилась к нему, виляя задом. Он заглянул в конуру. Оттуда доносились запахи соломы, гниющего дерева и еле уловимый запах только народившихся щенков, молока, материнского тепла. Голубка тоже просунулась внутрь конуры и скулила; объясняя что-то свое, тыкалась острым носом в гнилую солому, перерывала ее лапами, будто щенки могли спрятаться за подстилкой.

— Утопила я их, — сказала Катре, подходя к сараю.

Собака то залезала в конуру, то бросалась в ноги.

— Нятейсингай![3] — сказал Карвялис по-литовски; почему-то ему вспомнилось это слово, перенятое в Вильнюсе от Лиды.

— Нятейсингай? — Катре усмехнулась. — Я, что ли, придумала щенков топить?

Он пошел прочь со двора.

— Меня бы пожалел вместо собаки, — сказала Катре вслед. — Я, милый, тоже живая…

Всегда за воротами в воображении возникало одно и то же: он с отцом; отец поет песню, слова не вспоминаются — ни слова, ни мотив, и все-таки он явственно слышит ее.

Отойдя от хутора, Карвялис подумал о Лиде: «Была бы ты как все…» Тряхнул головой, отгоняя зряшные мысли, и зашагал быстрее.

До обеда он работал. К половине третьего, когда он закончил отладку мотора, пришел председатель. Карвялис дернул шнур. Мотор завелся с первого раза. Минуту они оба прислушивались к двигателю.

— А так бы в металлолом, — сказал Карвялис.

— Верно. — Председатель достал из брезентового портфеля сало и давешнюю бутылку.

Мотор работал надежно и ровно, и Карвялис, прислушиваясь к нему, всем существом сознавал, что в этом мире он кое-что понимает, даже больше, чем другие, а тот… птичий, что ли, мир — впервые он отыскал верное слово… к чему он?

— Остался бы… — предложил председатель, наливая в пластмассовые стаканчики водку. — Работа сытная, невесту подыщем; девицы у нас добрые, гладкие.

Карвялис молчал. Вдруг он вспомнил свою модель «С-118», двухсветный зал лаборатории и прикинул: «Ставить на автоматику будет труднее всего. Верно, они уже начали там».

Он отрицательно покачал головой и вслух сказал:

— С чего зимовать тут, чудак человек? С какой радости? — повторил он. Вспомнил о Лиде и добавил — Чего загадывать.

Про себя он подумал: «А вдруг она со мной? Туда…»

К пристани близ орнитологической станции Карвялис причалил ровно в семь.

Лида ждала и сразу спрыгнула в лодку.

Он пошел наискосок, через камышовые заросли, знакомым узким проходом. Лида стояла на носу, покачиваясь от быстрого хода лодки и постепенно утихающей зыби. Камыши, мокрые после утреннего волнения, били ее по плечам наотмашь и, отклоняясь в сторону, оставляли на свитере серые, почти черные полосы.

Зыбь слабела. За камышами Карвялис сбавил ход. Над стылой водой поднимались стайки уток, беспокойных перед отлетом.

Лида повернула к нему голову и> стояла — высокая, легкая, такая, что странная неприязнь, возникшая было в нем, сменилась другим чувством: восторгом, а может быть, страхом перед неизбежной разлукой.

— Села бы, — сказал он.

Лида послушалась. Ей было холодно, и она вся сжалась, обняв себя руками накрест и пригнувшись к коленям, Теперь она снова стала как девочка. Ему захотелось погладить ее и подумалось, что волосы у нее, должно быть, мягкие, теплые.

— Подойди! — попросил он.

Она послушно переступила через две скамьи и села напротив, в той же позе, обняв себя накрест.

Нос лодки всхлипнул, отрываясь от воды.

— Волна здорово бьет. — Он прислушался к работе мотора и сказал еще: — Председатель собирался в утиль.

— Вы отремонтировали? — спросила она.

— Кому еще…

Он протянул руку и кончиками пальцев притронулся к ее плечу:

— Мокрая как мышь. — Скинул куртку и бросил ей на колени.

Чтобы скорее согреться, Лида пригнула голову к коленям и, повернув лицо, смотрела на него снизу вверх.

— Тепло? — Он еще раз коснулся ее плеча и не сразу отвел руку.

Небо потемнело. Впереди зажегся маяк — длинная вспышка света и темнота, снова длинная вспышка света.

Слева короткими вспышками отозвался другой маяк.

Сквозь надвигающуюся ночь между маяками над самой водой возникло нечто вроде световой нити; казалось, если протянуть руку — тронешь эту нить.

На поверхности залива еще лежал красноватый тусклый отблеск заката; лодка остановилась, словно вмерзла в залив. В тишине слышался шепот Лиды, шелест камыша и почти неразличимые, но частые всплески: утки садились на воду и засыпали, тоже как бы вмерзали.

Лида рассказывала об отце, о деде, который перед концом войны был расстрелян немцами в Каунасе, о брате.

— Со мной не поедешь? — неуверенно спросил Карвялис.

Лида молчала, — может быть, она и не расслышала его слов.

— Домой вернешься?

— Нет.

— Почему? — Ему было очень важно, что она ответит, будто речь шла об отношении Лиды не к ее отцу, а к нему самому.

— Можно помириться со многим… вероятно, — не сразу ответила она, — только не с ложью; это дед говорил.

Он не слышал ее. Ему вдруг вспомнилась песня, та, которую пел отец. Слово за словом, она пробивалась из-под невидимой оболочки, которая прятала ее столько лет.

Он запел вполголоса, как бы ощупью, произнося слова, и наполовину непонятные ему.

— Откуда ты это знаешь? — спросила она.

Свет маяка осветил Лиду и погас. Карвялис наклонился к ней, нашел ее в темноте и очень осторожно коснулся губами глаз, длинных ресниц, которые вздрогнули и опустились — это он почувствовал, — твердо сжатого рта.

Он наклонился над ней совершенно непроизвольно и вначале просто прикоснулся к ее рту — холодному, крепко сжатому, но сразу затем поцеловал сильнее, почувствовал, как чуть разжались ее губы, и на мгновение подумал или только позволил себе подумать: вовсе ты не такая особенная. Как все.

Он только позволил себе это подумать, но Лида почувствовала перемену в нем, уперлась ему в грудь, отталкиваясь обеими руками, и шагнула к другому борту.

Лодка накренилась, вода перебросилась через борт и плеснула о дно. В темноте надвинулись и занеслись камыши, гораздо более темные, чем вода и окружающий ночной воздух.

— Заводите! — коротко скомандовала Лида и швырнула ему куртку.

Он ощутил тепло, сохранившееся в складках продранной подкладки, но тепло уходило, и он уже не пытался представить себе, что она рядом, он ясно вспоминал ее такой, какой она была при первой встрече — в Вильнюсе, на башне Гедимина.

Вспоминал и думал, что она и потом, в немногие их встречи, всегда смотрела не на него, а как бы сквозь него; и всегда она чувствовала, если расстояние между ними сокращалось хоть на шаг. Вот только сегодня не почувствовала сразу, и этого не простит ни ему, ни себе.

«Если нельзя по-другому, лучше сразу порвать», — успокоил он себя.

Подумал это и попытался хоть на минуту забыть ее.

То есть еще не забыть, а проверить себя — сможет ли он это сделать?

Забыть, перестать чувствовать ее существование, дальность расстояния до нее, как чувствовал все последние дни.

И ему показалось, что это в его силах.

Он глубоко вздохнул, с облегчением, успокоенно, не зная, вернее, не позволяя себе знать, что нить между ними не разорвана, а натянулась до предела.

— Заводите! — еще раз сказала Лида.

Он обрадовался звукам ее голоса и сильно дернул шнур.

Лодка рванулась через камыши.

— Правее!

Он радовался ее голосу, сердясь на себя за это и зная, что сердись не сердись — тут ничего не поделаешь.

Он привык к шуму мотора и даже теперь, когда Лида молчала, слышал ее дыхание — частое, злое, предупреждающее всякую попытку примирения.

Это он понимал с момента знакомства, даже до знакомства, еще там, на башне, что Лида — человек, с которым встретиться можно только раз в жизни и расставаться, если придется — не два, не три раза, а однажды и навсегда.

Пожалуй, это было единственным, что он ясно, не догадкой, а словами понимал в ней.

Такой она человек.

Вот они встретились и расстаются.

Он понимал, что расстаются они не потому, что он обидел ее — поцелуем или как-то еще, — а лишь потому, что на секунду перестал в нее верить; так в сказке золото превращается в битые черепки. И понимал, что расставание стало неизбежным, как только он перестал верить в нее.

Раньше он часто пытался сбросить с себя веру в нее и не мог; придумал даже насмешливое выражение — «птичий мир», и ничего не помогало. А сегодня только на секунду эта вера исчезла, он только подумал о ней не так, и все кончилось.

Поднялась луна, блеск воды усилился, и яснее выступил берег — серо-черные кустарники, как низко стелющийся дым.

Лида спрыгнула, не ожидая, пока лодка причалит. Тень ее легко перелетела через узкую полоску воды и скрылась. Нос лодки приподнялся; Карвялиса отбросило назад, будто кто-то толкнул его в грудь.

Вода звенела, струйками стекая с задравшегося носа лодки, и слышны были не шаги Лиды, а птичий гомон, ночное бормотание и шум крыльев сотен птиц, которые вспархивали при каждом ее шаге.

Он завел мотор и пошел вдоль берега.

У рыбхозовского причала лодка с ходу врезалась в песок. Карвялис поставил мотор в стойку и почти побежал к хутору. От быстрой ходьбы стало теплее, и то неясное, что он все время пытался если не забыть, то хоть немного оттеснить, отступило.

Дорога казалась длиннее, чем всегда. Наконец сквозь запахи леса — мокрых стволов, листвы, уже начинающей смешиваться с землей, — донеслись другие: человеческого жилья, но не благополучного, а тоже начинающего входить в землю вместе с прошлогодней листвой.

Он знал, что за той столетней сосной откроется хутор, и остановился, будто это порог и надо о многом подумать, прежде чем переступить его.

Тут лес был безжизненный, объеденный шелкопрядом. В высоте слышался шум ветра в оголенных ветвях.

Он постоял немного и вышел на полянку перед домом. Ворота были не как всегда — настежь распахнуты. Сквозь ставни проступали красноватые полоски света.

— Чего она полуночничает? — спросил себя Карвялис.

Подморозило. Травинки с тонким хрустом ломались под ногами. Лужи, затянутые салом, отливали чернью с серебром. Карвялис шагнул было к крыльцу, но в дом не тянуло, и он повернул к собачьей будке.

Он знал, что Катре давно услышала его шаги, ждет, уже стоит с полотенцем наготове, и рад был любому предлогу, чтобы отложить встречу с ней.

Голубка скулила по-новому — скулила и повизгивала. Он зажег спичку и заглянул в конуру. Собака лежала на боку, выставив бурый живот с набрякшими сосками, возле которых копошились, наползая друг на друга, трое щенков.

Она напряглась всем телом — острые уши поднялись, зубы оскалились, — но сразу узнала хозяина, облизала щенков и легла, подставляя им соски.

Когда Карвялис открыл дверь в дом, Катре отступила в сторону, давая дорогу. На ходу он спросил:

— Щеночков, значит, помиловала?..

Катре не ответила. Карвялис не глядел на нее, но все время чувствовал ее взгляд, чувствовал, как она поворачивает голову вслед за ним, глядит не мигая. «Как сова», — подумал он.

Вода в тазу была почти горячая.

Он знал и это, что она весь вечер грела воду, ждала. «Ждала, как охотник зверя, которому не миновать норы», — неприязненно подумал он, но на этот раз постарался отогнать обычную неприязнь.

На столе стояла сковорода с жареным мясом, пузатый графин тонкого стекла с мутным самогоном. Он сел, налил себе и ей.

Сначала налил стаканы наполовину, а потом прибавил дополна; не чокаясь, выпил.

Как всегда с ним бывало в те редкие разы, когда он пил вот так — много и сразу, его словно ударило изнутри, и на поверхность сознания выступила всякая мешанина. Вспомнился взгляд Катре, когда она открыла дверь и отступила на шаг, — голодный и отчаянный взгляд, на который он тогда не обратил внимания.

Со стаканом в руке он еще раз взглянул на Катре и поразился перемене, происшедшей в ней: губы улыбались не зло, как обычно, а ласково. Глаза иногда сонно смыкались, как у человека, который долго ждал опасности и вот узнал, что опасности нет, получил помилование.

— Чего уставилась? Пей! — сказал он, вспомнил о щенках и пожалел, что получилось так грубо: «Она баба ничего».

Катре послушно выпила и снова взглянула на него с той же новой, мягкой улыбкой, горькой из-за опущенных концов губ, жалостливой.

Он поднялся, обнял Катре. Руки ее неподвижно лежали на коленях, она откинулась немного и повернула к нему лицо.

Карвялис встретил взгляд Катре, послушный, вопросительный услышал ее частое дыхание, но не поцеловал ее, отпустил, почти оттолкнул и снова сел.

В глубине леса завыл волк. Он прислушался к заливчатому, затихающему постепенно вою.

— Трехногая, — сказала Катрс, сидя все так же, чуть откинувшись, запрокинув голову и повернув лицо к тому месту, где только что стоял он, к темной пустоте, которая для нее не была еще пустой.

— Трехногая? — переспросил Карвялис.

— Вчера утром след видели, — продолжала она. — Скажи ты, ведь пять лет, как изувечили… Метель, флажки замело, они и ушли — волк крупный, матерый, она и волчонок «прибылой». Наутро подкараулили. Волк из кустарников выглянул первым, его уложили с одного выстрела. А она с волчонком повернула мелколесьем. Волчонка достали; а ей в ногу всадили заряд, ушла. На другой год трехногая снова заявилась: волк, она и волчонок. И опять самца уложили, шел впереди, дорогу разнюхивал, и детеныша.

А эта в кустарники — и сгинула.

Катре рассказывала тихим ровным голосом, по-прежнему глядя в пустоту.

— А сейчас? Одна пришла? — спросил Карвялис.

— И сейчас так: самец, по следу видать — крупный, она и волчонок. — Катре взглянула на Карвялиса, наклонилась к нему и продолжала по-другому, прерывающимся шепотом: — Может, это и не волчица вовсе, а оборотень. Заворожит, закружит и уведет в лес. Я знаю… Мне мама рассказывала и бабушка… Когда видишь оборотня, сердце говорит: он не отсюда. Понимаешь — не отсюда…

Катре шагнула к нему. Она стояла рядом и гладила горячей шершавой ладонью его волосы, потный лоб. Голос ее становился все тише.

Она говорила почти шепотом, но шепот этот казался пронзительным, звенел в ушах, как верещанье кузнечиков. Она наклонилась к нему, гладила его, стирала с его лба испарину сухой горячей ладонью и смотрела в лицо. Потом глаза ее прикрылись веками — она как бы засыпала, но почти неслышно продолжала шептать что-то.

От верещащего шепота и от самогона, от прикосновений руки — сухой, обжигающей — его словно сковало. Стараясь сбросить оцепенение, он облизнул пересохшие губы и спросил:

— А ты, часом, не оборотень?..

Он старался глядеть не в глаза ей, а ниже — на шею, на грудь, туго натягивающую полотняное с красной вышивкой платье, зная, что стоит притянуть Катре к себе, и она все забудет, неприятное, жутковатое даже, что спрятано в ее шепоте, исчезнет.

— Я? — переспросила она, не открывая глаз. — Я-то отсюда.

Она гладила его по лбу, по волосам и быстро шептала, уже по-литовски, так, что он многого не понимал, захлебываясь, со слезами в голосе.

Карвялис отстранился и налил себе еще.

— Не надо… — попросила она.

— Жалко?!

Он выпил. На секунду ему стало весело, легко, но только на секунду. Он поднялся, обнял ее, сразу затем опустил руки, сел и, положив голову на ладони, заснул.

Когда он очнулся, Катре стояла так близко, что он чувствовал ее тепло, и смотрела на него. Может быть, от ее взгляда он и проснулся.

Сквозь ставни перекрещивающимися полосами падал белесый свет на нее, на пол, на стол с грязной посудой и застывшими в жиру кусками мяса.

Лицо у Катре было бледное, с морщинками и синяками под глазами.

— Утро? — спросил он и поднялся, чтобы уйти от ее тянущего, немигающего взгляда.

— Утро… — Катре поправила перед зеркалом косу, провела пальцами по лицу, разглаживая морщинки у глаз, и сказала еще: — Или я старая?..

— Сегодня отчаливаю, — перебил он.

— Уезжаешь? К ней?.. К ней-то ты не уедешь, — уже из-за перегородки отозвалась Катре. Голос ее звучал почти спокойно.

Через минуту она снова показалась, уже не в нарядном своем платье с красной вышивкой, а в затрапезном, из темного ситчика, повязанная черным платком, в старых кирзовых сапогах, с подойником в руке.

Поглядела, как он укладывает чемодан, распахнула дверь и скрылась за порогом. С улицы в чадный и спертый воздух комнаты хлынули запахи утреннего морозца.

Бросая Голубке кость, Карвялис заглянул в конуру и при утреннем свете увидел, что там вовсе не щенки, а лисята. Верно, где-то близко была нора лисы, которую Катре уложила. Собака разнюхала нору и перетащила к себе осиротевших зверят.

— Не наглядишься, — сказала Катре. — Ты бы за нее посватался. Может, пойдет, — сам видный, и она под стать, и детишки готовые: стараться не надо. Ты, видать, не охотник стараться.

Собака жадно ела. Лисята припали к ее соскам.

Катре задела Карвялиса юбкой, остановилась и сказала еще:

— Скорей сватайся, а то я ее живо налажу. И ублюдков, чтобы кур не передушили…

Карвялис поднял глаза.

— Смотришь, — сказала Катре, упершись руками в бока. — Ничего. Я-то ее лучше.

Надо было уходить. Он свистнул Голубку и пошел к воротам. Собака приподнялась было, но снова принялась облизывать лисят.

— Дура, — сказал он. — Приемышей она твоих утопит, слышала ведь. И тебя выгонит.

Собака подняла морду и смотрела на него виновато, будто говорила, что понимает его, но сделать ничего не в силах.

В лесу его окутала тень. Он шел понурившись, глядя в землю, и вспоминал, как в детстве отец нес его и пел. А когда хутор скрылся за стволами деревьев, поставил его на ноги. И он увидел, что холщовые штаны на отце порваны в клочья, намокли от крови, ноги покусаны хуторскими собаками, вой которых настигал и в лесу.

Карвялис вспомнил эти кровавые лохмотья. И то, как отец закатал их, оторвал две полосы от подола рубахи, и морщась от боли забинтовал себе ноги. Как улыбнулся, снова взял его на руки и пошел: теперь уж молча, прихрамывая, пошел лесом, а после берегом.

Справа от дорожки послышался треск сучьев, и, не глядя в ту сторону, по каким-то самому ему непонятным приметам, он понял, что его обгоняет, бежит без дороги Катре.

Треск сучьев заглох, снова стало тихо. Он по-прежнему шел медленно, и на полянках, где сквозь ветви пробивались солнечные лучи, останавливался — грелся на солнышке, думал.

Думал он о том, что там, в Чугуногорске, у него не было ни прошлого — детства, ни будущего — мечты, плана. Жил как живется. И жил спокойно, «как все» — вспомнились ему слова Катре.

Да нет — разве все живут так?

Тут появилось и прошлое и будущее. Одновременно, рядом.

Прошлое осталось, а будущее снова скрылось; так весной вода выплеснет из-подо льда и уйдет в трещины.

Он дошел до орнитологической станции и по чугунной лестнице поднялся на башню.

У дверей на площадке он услышал голос Катре.

— Йис мано![4] — выкрикивала Катре. — Йис мано! Ты его не тронь. Он со мной спит. Понимаешь, спит! Спит!

Карвялис не открыл дверь и не вмешался, ждал, прислонившись спиной к сырой стене.

Не вмешался, может быть, потому, что думал: пусть Лида сама разберется. И думал: убедить ее ни в чем нельзя, Лида должна сама или поверить, или не поверить.

— Йис мано! Аш су юо гивяну![5] — повторила Катре, раскрывая дверь.

Катре прошла мимо и не взглянула на него. Карвялис еще немного постоял у стены. Он думал о том, что человек всю жизнь чувствует свое сердце, но не видит его и не должен видеть. А он словно бы на секунду увидел свое сердце, и теперь ничего, как прежде, уже не будет.

Чугунная лестница низко гудела от шагов Катре. Он подождал, пока все замолкло, и вышел на площадку.

Лида отвела бинокль от глаз, записала что-то в тетрадь и, не оборачиваясь, сказала:

— Сейчас же уходите.

Он послушался, но, уже выйдя из дверей башни, пройдя метров сто, до самых сетей, повернул обратно.

Когда он поднялся во второй раз, кроме Лиды на площадке стоял еще и тот, Главный.

Лида глядела на Карвялиса, опираясь на перильца. Главный, по-бычьи угрожающе наклонив голову, сделал шаг вперед.

— Я, Лида, насчет Голубки, — сказал он, не обращая внимания на Главного и смотря ей в глаза. — Катре ее выгонит. Взяла бы ты ее к себе.

Она кивнула и спросила:

— Уезжаете?

— Лаймингос кялёнес[6], — торопливо и почти дружелюбно сказал Главный, улыбнулся, взглянул на свои руки, сжатые в кулаки, и спрятал их в карманы.

Лида неотрывно смотрела на Карвялиса.

Сойдя вниз, Карвялис услышал ее голос:

— Лаймингос кялёнес!

Он взглянул вверх. Она махнула ему рукой.

Только теперь он решился и сказал ей негромко про Катре:

— Ничего у меня с ней не было.

— Лаймингос кялёнес, — еще раз повторила Лида.

— У гаража грузовик заправляется — пойдет в Вильнюс, — сказал Главный. — Скажи шоферу, что я приказал подбросить.

Несколько секунд он стоял под башней, как бы прикованный, потом пошел к гаражу. Подумал: «Надо бы с председателем рассчитаться. Два мотора я ему наладил все-таки… Ну да ладно, пускай пользуется, жмот».

…Машина довезла Карвялиса до вильнюсского аэропорта, и уже на другой день он был в Чугуногорске: как раз в обрез хватило денег на билет.

Завкадрами протянул руку и, видимо проверяя свою память, сказал:

— Карвялис Казимир. Год рождения тысяча девятьсот тридцать четвертый, место рождения — Вильнюс, беспартийный, холост… И это… сердце у тебя, что ли, не в порядочке?..

— Беспартийный, холост, — эхом отозвался Карвялис.

— Оформлять? На прежнее место?

— Оформляйте.

— Теперь не убежишь?

— Нет, теперь не убегу… наверно.

— Ну, гляди.

В жилотделе Карвялису выдали ордер в прежнее общежитие. С Синцовой он столкнулся в темноватом коридоре барака.

— Черт слепой! — незлобиво выругалась она, взглянула на него, узнала и сказала доброжелательно, но так, будто не целая жизнь прошла после последней их встречи, а несколько часов: — К нам? Куда ж тебя, шалопута, вселять? В прежнюю? Остапчука, что ли, перебазируем.

Когда Синцова постелила ему чистое белье, Карвялис лег на одеяло, закурил и несколько минут лежал неподвижно, на спине, подложив под голову руки, потом вышел из барака и посмотрел в ту сторону, на юго-запад. Это направление он чувствовал так же, может быть, как птицы чувствуют направление полета. Кругом было бело, и небо было низкое, серое: тут уже наступила зима.

Карвялис стоял на пороге, курил и думал.

Он не знал, будет ли искать Лиду. Не сейчас, а хоть когда-нибудь. Найдет ли, возможно ли ее еще раз найти. Говорят ведь: раз в жизни счастье само бросается под ноги, как самородок старателю. В другой раз надо идти за ним кругом света.

Да- и этой дороги, кругом света, вероятно, тоже нет.

Небо было наполнено серыми хлопьями снега.

Утром Карвялис встал по гудку, облился на дворе ледяной водой и пошел на работу.

Гришин сидел на лавке в углу хаты, задремывал, время от времени беспокойно открывая глаза.

Люди входили в хату и выходили из нее. Еще виднелись последние островки свежевымытого пола с сохнувшими досками — около лавок, у стола, у печи — и чувствовался запах распаренного горячей водой дерева, но кругом все было заляпано грязью. В открытую дверь низко, у самого пола, тек туман. Казалось, видно, как он медлительно переваливается через порог.

В хате было полутемно, свет тусклыми полосками пробивался через закрытые ставни. Вдоль стен протянулись дубовые лавки, справа у окна стоял дощатый стол, прямо напротив — прикрытые цветным рядном нары, рядом с ними печь с лежанкой и за нею угол, скрытый легкой фанерной перегородкой. Оттуда тянуло хмельным и теплым — должно быть, самогонной бардой, доносилось приглушенное, тайное бульканье.

Солдаты заходили поодиночке и группками, каждый по своему делу — попить воды, поесть, перемотать портянки, — и, быстро справившись, уходили.

С лежанки слезла молодая женщина с черной косой, в мужской солдатской рубашке, заправленной в вышитую синим и красным узором юбку, перекинула косу за спину и села на нары, прижавшись к печи. Рубашка, небрежно перехваченная булавкой, едва прикрывала смуглую грудь. Танкист, который обедал в углу, отрезая самодельным ножом с красивой плексигласовой ручкой ломти розоватого сала, поднялся и подошел к молодайке.

— Не рушай! — спокойно проговорила она.

Курка, продолжая перебинтовывать себе голову, шагнул вдоль нар и, очутившись рядом с женщиной, строго поглядел на танкиста.

Тот стоял, широко расставив ноги; неласково улыбаясь щербатым ртом, сказал:

— Танкист гори, а младший лейтенант… пригревайся.

Помедлив, взял сало, завернутое в тряпочку, вытер о комбинезон нож, посмотрел стальное лезвие на свет, повертел ножом и вышел.

Гришин окончательно открыл глаза. Жидкая грязь от следов и туман вместе с нею ползли на чистые островки пола; и представилось, что эти островки единственное, оставшееся на земле нс запятнанным войной.

Рядом с хозяйкой, крупной и красивой, Курка казался еще меньше — так, на взгляд, паренек лет пятнадцати.

Перевязанная голова, узкоплечая его фигура, голубые детские глаза, заостренный нос, усеянный веснушками, очевидно, не одному Гришину внушали острую, почти болезненную жалость. Женщина вдруг обняла Курку, сильным и осторожным движением притянула его голову к себе и, спокойная, глядя вверх, негромко проговорила:

— Децко ты мое неразумное…

Лицо у нее в этот момент было таким, какое бывает у матери, когда она младенца убаюкивает, — красивое именно этой высокой и спокойной красотой.

Секунду Курка оставался неподвижным — бледный, с закрытыми глазами, как бы потеряв сознание, — потом резко оттолкнул ее, вскочил на ноги и срывающимся, обиженным голосом с непонятной грубостью выругался:

— Чего лезешь, с-сука…

Молодайка покачала головой, все еще глядя вверх, и как бы про себя повторила:

— Децко мое неразумное.

Из-за фанерной перегородки вышел пожилой человек с седоватой головой, свислыми сивыми усами и прикрикнул:

— Цыц, Ядвига! Сиськи прикрой!

Сквозь дверцу перегородки остро и раздражающе пахнуло горячим самогоном и киснущей брагой. Ядвига рассеянным движением провела ладонью по рубашке, неторопливо перестегнула булавку, так что на мгновение ворот совсем разошелся и стала видна вся ее грудь с коричневыми сосками, тяжелая не девичьей, а женской тяжестью.

Курка смотрел на Ядвигу как завороженный и еле заметно отодвигался от нее, будто увидел нечто страшное даже. Конец грязного бинта свисал с его головы, маятником покачиваясь вдоль щеки.

— Иди перевяжу! — позвал Гришин.

В хате, кроме Гришина, Курки, хозяина и его дочки, не оставалось больше никого.

— Вы бы, татусю, чарочку поднесли. Ранетый ведь, — сказала Ядвига.

— Мовчи! — прикрикнул отец и дернул Ядвигу за толстую косу.

Ядвига и не пошевелилась, будто не почувствовала боли, и все смотрела вверх. В полутемной хате белая ее рубашка и юбка сурового полотна казались залитыми светом.

В открытую дверь кто-то невидимый крикнул:

— Дядько Грицай! В сильраду!

Хозяин, который с ведром воды шел к перегородке, остановился, поставил ведро на пол, повернулся к углу, где висело распятие, и застыл, что-то шепча про себя.

Курка иногда взглядывал на Ядвигу, но сразу, болезненно хмурясь, отводил глаза. Ядвига сидела прислонившись к стене. Гришин подумал, что так вот писали богоматерь старые мастера: кругом темнота — и фигура, охваченная неизвестно откуда льющимся сиянием, как огнем.

— Давно воюешь? — спросил Гришин Курку,

— С сорок первого.

— Сколько ж тебе?

— Семнадцать.

Хозяин обвел глазами хату, все ее закоулки, распятие в углу, печь, цветное рядно на нарах, поставил ведро на пол и вышел.

— Заберут татусю? В солдаты?! — спросила Ядвига.

Никто не ответил. В ведре мерно покачивалась вода.

— Тата… свое отжил, — почти про себя проговорила Ядвига.

— Ты что ж думаешь, не вернется? Без времени хоронишь, — сердито отозвался Курка.

— …Свое отжил… — задумчиво повторила Ядвига, словно не слыша слов Курки. — И я отжила… И отлюбила. Шесть ночек с чоловиком спала.

— А с немцами, с полицаями сколько? — заикаясь от волнения, выкрикнул Курка.

— Чего взъелся?.. — сказал Гришин.

— Прохлаждается, пока мы… Самогон гонют, сало жрут… — Курка макнул рукой и вышел на улицу.

Женщина поглядела ему вслед и повторила свое:

— Децко ты неразумное. — Потом, помолчав: — Его жалко. Он своего не дожил.

— Доживет, — торопливо проговорил Гришин, как бы стараясь отклонить такое выполнимое сейчас пророчество, и рассеянно спросил: — Украинка?

— Не, пан. Мы поляцы.

Солдаты на минуту заворачивали в эту крайнюю на длинной сельской улице хату; многие входили так, без дела, просто вдохнуть домашний милый воздух, пахнущий картошкой, хлебом, самогоном, взять воспоминания обо всем этом с собой в последнюю, быть может, дорогу.

Появился Старшинов, начальник госпиталя, вынул из планшетки новенький лист двухкилометровки, разложил на коленях и, показывая на карте направление, зашептал что-то в ухо Гришину; подозрительно оглядываясь по сторонам, не подслушивают ли, чуть погромче сказал:

— Приказано свертываться. В девятнадцать ноль-ноль. Ясно?

— Что ж нам свертывать? — усмехнулся Гришин.

Госпитальные машины застряли в дороге. Та единственная, на которой добрался начальник, стояла у хаты со сломанной задней осью. Весь армейский госпиталь теперь состоял из подполковника Старшинова, майора Гришина, шофера Козулина и снайпера, младшего лейтенанта Курки. Курка попал в госпиталь с тяжелым черепным ранением. Долечиваясь, он по доброй воле выполнял смешанные обязанности санитара, фельдшера и квартирьера.,

— В девятнадцать ноль-ноль. Может, телеги достанем, фуры по-здешнему.

Подполковник озабоченно поглядел на карту, вдруг, улыбнувшись, он притянул Гришина за рукав и значительным шепотом спросил:

— Соображаете, что это за линия?! Вот — западнее Вышневца?..

Гришин отрицательно покачал головой.

— Граница рейха! Ясно? Пять сантиметров до этой самой границы рейха.

Курка помог шоферу разгрузить сломанную машину. Подполковник вместе с Гришиным распаковали тюки, отбирая и укладывая в вещмешки самые необходимые медикаменты, перевязочные материалы, хирургический инструментарий, — это на случай, если дальше придется двигаться пешим строем. Курка протирал чистой тряпочкой оптический прицел винтовки. Ядвига вышла, открыла ставни, принесла из чуланчика ведерко с голубоватыми, подкрашенными синькой белилами и принялась мазать печь.

— Нашла время… — неприязненно проговорил Курка,

— Трохэ поче́кам. — Ядвига послушно положила толстую малярскую кисть в ведерко; шагнув к окну, она провела ладонью по запотевшему стеклу. Открылась даль: поля, придавленные низкими серыми облаками, разъезженные дороги, по которым медленно двигался поток людей, повозок, танков, самоходок, поросшие ветлами невысокие холмы — татлы, как их здесь называют.

Плотный слой облаков в одном месте утончался, открывая оловянный диск солнца. Вначале диск этот был холодным, как луна, но постепенно потеплел — нежданно, как подарок, — и тогда все кругом засверкало слабым серебряным светом: деревья на холмах с тонкими веточками, покрытыми бессчетными капельками влаги, мокрые башни танков, мокрые дула винтовок и автоматов, широкие колеи, пропаханные машинами и танковыми траками, наполненные стылой болотной водой, талый снег, сохранившийся кое-где в низинах.

В нестойком этом, едва родившемся и уже гаснущем сиянии, чудилось, движение прекратилось. Казалось, солдаты, которых не могли остановить три года войны не одна, а тысячи смертей, замерли, любуясь робким светом.

Ядвига еще раз посмотрела на дальние холмы, на солнце, которое снова куталось в облака, и сказала, обращаясь к самой себе:

— А балакают — бога нема. Кто же то зробил?

Она еле заметно улыбнулась, такой нелепой и странной представилась ей мысль, что бога нет, раз существуют — несмотря даже на войну — деревья, люди, солнышко.

Курка впервые взглянул на нее без осуждения.

— Чудачка ты, однако… И это бог смастерил? — Он приподнял винтовку.

— Не, пане, то человек.

Курка задумался, потом сказал:

— Когда автоматчиком был, я и не знал: убил кого или нет? А заделался снайпером — на счету пятьдесят шесть.

Ядвига повернулась спиной к окну. Побледнев, глядя не на Курку, а прямо перед собой, неслышно, одними губами, она выговорила:

— Пятьдесят шесть? Ты?..

Потом, после долгого молчания, сказала еще:

— У нас эсэсовцы мамусю замучили, и братишку, и Анджея, мужа моего.

Она глядела прямо перед собой таким взглядом, что казалось, будто в полумраке перед нею в этой хате выстроились погибшие на войне. К ним, раздвигая стены хаты, пристраиваются тысячи и тысячи убитых. Солдаты и люди, замученные фашистами, и среди них родные Ядвиги…

Ведро с водой все еще стояло там, где его оставил хозяин, — на самом ходу. Гришин и подполковник, укладывая медикаменты, почему-то обходили ведро, вместо того чтобы отставить его в сторону.

Подполковник потрогал двухсуточную щетину на щеках. Запихивая в мешок бинты, вату, свертки марли, он негромко сказал Гришину:

— Лузенцев говорит, знаете, из оперативного: немца притащили; оттуда, через грязь, волоком. Немец очухался и за свое — операция неграмотная: «У нас к Тарнополю автострады и железнодорожные колеи, а у вас ни одной дороги. Шестьдесят километров болота. Пока мы перебросим двадцать снарядов, вы — один. Мы — двадцать батальонов, вы…» Каков, а?! Что бы вы этому подлецу ответили, товарищ майор?

— По морде бы стукнул.

— По морде?.. — Подполковник, поглядев на Гришина, скептически покачал головой. — Не знаю… И «по морде» — не в вашем стиле… А сопоставление, если так, отвлеченно рассудить, убедительное. Двадцать снарядов и один, автострады, а у нас все на плечах. Связи нет. Не подразделения, а бредут себе в чистом поле солдатики… — Помолчав, сказал еще: — Ставка на что? На одно: доверие к человеку. И еще на неожиданность удара. Так, что ли?..

Гришин не ответил.

В хату зашел пожилой солдат в куцей шинели, подпоясанной брезентовым ремнем, и кирзовых сапогах. Стоя на пороге, он снял пилотку с бритой головы, не по-военному, поклонившись, сказал:

— Пани Ядвига, дозвольте трохи отдохнуть. Дорога дальняя.

Ядвига скользнула равнодушным взглядом по лицу солдата и вдруг, всплеснув руками, бросилась к нему:

— Татусю… О матка боска… яки млады…

Отец гладил дочку по голове, по плечам и обводил глазами хату. Оглядывал медленно — стены, углы, начиная от того, слева от двери — там были свалены хомут, шлеи, всякая конская упряжь, — печь, стены, где висели фотографии в рамках и картинки, вырезанные из журналов, окна, залепленные облаками и серым туманцем, сквозь которой виднелась черная с белыми островками снега земля. Островки эти — даже не белые, а серые — плыли в тумане. И земля пыталась скрыться в дымке, словно моля о покое, одном только покое, который нужен ей, истерзанной, окровавленной, чтобы напиться влагой вместо крови, принять весеннюю влагу в самое свое чрево, а потом родить хлеб для людей, которые будут же на свете.

Он гладил дочку по голове и, переводя взгляд с предмета на предмет, говорил однотонно, не повышая и не понижая голоса, строго, как бы читая завещание:

— Шлеи попросишь пана Казимежа, чтобы починил, в ножки ему поклонись. Пан Казимеж сухорукий, его в солдаты не возьмут. Пан Казимеж скажет: зачем это? Коняку забрали, и тату забрали. А ты скажи: коняка, даст бог и матка боска, к весне вернется, и татусь тэж. И сала дай ему от того боровка, что зимой резали. Пан Казимеж сало уважает.

Дочка плакала. Концы ее губ не опускались, глаза были широко раскрыты — красивые, светло-голубые, — но слезы текли и текли по щекам. Отец подвел ее к лавке, поставил под скамью ведро с водой и другое, маленькое, из которого торчала малярская кисть. Шагая по комнате, он продолжал говорить все так же, не повышая и не понижая голоса, строго, как читают над подойником:

— А из хаты ни ногой, Ядуся. Недобрых людей много, и Бандера лютует. Паненка Зося пошла в Гнило Гнездны к сестричке, а ее поймали, надругались, распяли и сожгли… Как же так?

Он остановился посреди хаты и посмотрел на чисто побеленный голубоватый потолок — там ложились серые тени: уже сгущались сумерки.

— А говорят, бог есть, — сказала Ядвига и тоже посмотрела вверх, сложив внутрь ладонями и протянув вперед руки, как на молитве.

— А пан Казимеж скажет — дратвы нема, — продолжал хозяин, все еще стоя посреди хаты и глядя вверх. — А ты дай ему из того сундучка, что в скрыне схован. Дай трохи — бо ще сгодится.

Подполковник выглянул было на улицу, быстро вернулся, отвел Гришина в сени, сел на мешок с соломой, раскрыл планшетку и, заглядывая в длинный листок, вложенный под целлулоид поверх карты, зашептал на ухо:

— Уточняю; боевая задача выглядит так. Ударной группой в составе… Ну, это нас не касается… Нанести удар с фронта Ямполь — Ляховцы, в общем направлении Вериводка — Збараж — Тарнополь. Оценка противника: все пехотные и танковые дивизии сильно потрепаны в предыдущих боях, понесли большие потери и последнее время усиленно пополняются маршевыми батальонами. Свои войска: все части понесли значительные потери. Укомплектованы в подавляющем большинстве малообученным контингентом с временно оккупированной территории… Шоссейные и улучшенные грунтовые дороги на протяжении направления главного удара отсутствуют.

Подполковник часто замолкал, беспокойно крутя головой на тонкой шее с большим кадыком: не подслушивают ли?

Понизив голос до еле слышного шепота, он сказал;

— Вот какой казус, голубчик. В девятнадцать ноль-ноль — отменяется. Ночью схватит морозцем — сразу выходите. Вдвоем с Куркой. Ему бы, по правде, лежать еще недельку, все-таки черепное ранение. Ну, да что поделаешь. А я дождусь, пока тылы подтянутся, и тоже… Вы там, на месте, сразу разворачивайтесь. Работы будет много. Ясно?

Гришин вернулся в хату и, зябко втянув голову в воротник шинели, сел рядом с Куркой.

Хозяин по-прежнему шагал по хате, что-то убирал, прятал, иногда, без видимой цели, просто трогал попадающиеся ему на пути вещи: комод, вышитый рушник на стене, косу, топор, украшенные бумажными кружевами полки с посудой. Остановившись у загородки, он ударом сапога сбил фанеру. Открылся самогонный аппарат — котел, трубки, змеевики. Из медного крана в стеклянную сулею то капал, то лился, то выбивался с такой силой, что в стороны летели брызги, окруженный мутноватым облаком самогон. Стенки сулеи были покрыты капельками. К потолку поднимался сивушный пар. Все это как бы дышало непричастной к окружающему и неуместной хмельной веселостью.

— Собери на стол, Ядя, — сказал хозяин, полузакрыв глаза. — Чтобы все как у людей. В остатний раз — можливо. А скатерть возьми из комода, ту, мамусину. И сало из скрыни.

Ядвига поднялась.

Курка не отрываясь следил за ней взглядом, в котором смешивались подозрительность с детски удивленным обожанием. Гришин сидел, по-прежнему втянув голову в воротник шинели и скрестив руки, стараясь согреться: его лихорадило.

Когда стол был накрыт, нарезаны хлеб и сало, принесены огурцы в обливной миске, хозяин вытащил из-под крана трехлитровую сулею, сменив ее другой. Поднял тяжелую посудину, поставил среди стопок и, церемонно поклонившись, пригласил:

— Проше паньства до столу!

Курка вопросительно взглянул на Гришина.

— А чего ж, — сказал Гришин. — Да и трясет что-то…

Выпили по стаканчику, потом еще.

Курка сидел хмурый, сосредоточенно глядя на стопку и ломоть хлеба с толстым куском сала, пододвинутый ему Ядвигой, потом вдруг, чуть подняв брови, спокойно и счастливо улыбнулся.

— Чего ты? — спросил Гришин.

— Листопадовка вспомнилась, — рассеянно отозвался Курка.

— Давно из дома?

— Седьмой год.

— Как так?

— Дядька меня выдрал, обозвал куркульским последышем, я и драпанул к батьке на Вычегду.

Курка говорил шепотом и все так же, странно и нежно, по-детски, улыбаясь.

Когда Курка заговаривал, Ядвига переставала есть и пить, и видно было, что она прислушивается, боясь проронить малейшее словечко. Скулы у нее напряглись и резче обозначились.

— Добрался до отца? — спросил Гришин.

Курка кивнул.

Хозяин поднялся, вытянулся во весь свой огромный рост и запел оглушительным басом:

По-прежнему в избе время от времени появлялись солдаты и, оглядевшись, кто несмело, кто увереннее, подходили к столу.

Продолжая петь, хозяин каждому наливал самогон в граненый стаканчик и отрезал ломоть сала.

— Старая песня, — сказал Гришин, когда хозяин замолк.

— В императорской гвардии пели, — отрапортовал хозяин. — В одна тысяча девятьсот пятнадцатом. В Санкт-Петербурге.

— Неужели вы и в царской гвардии служили?

— А як же. — Хозяин еще больше вытянулся, отер усы и опрокинул стаканчик.

— Долго ты був… с таточком? — тихонько спросила Ядвига.

Курка молчал, но перестал улыбаться и насупился.

Гришину не в первый раз стало жаль Ядвигу, и он повторил вопрос:

— Сколько с отцом прожил?

— До сорок первого. В июле его сосной придавило, и сразу… А я удрал на фронт.

Все помолчали.

— А може, спать лягим? — предложил хозяин.

Совсем стемнело. Гришин постелил шинель и улегся на лавке у окна, Курка — на другой лавке. Ядвига забралась на печь. Солдаты все заходили и заходили. Темнело, и фигуры их становились почти неразличимыми. Потом они стали совсем не видны в темноте, плотной от человеческих дыханий и тумана, заползающего с поля. Только слышался время от времени топот сапог и жестяной шелест пропитавшихся влагой плащ-палаток.

Засыпая, Гришин плотнее закутался в рядно.

Во сне Гришин почувствовал тревогу от прерывистого шепота. Он насильно открыл глаза, как делаешь, пытаясь прогнать дурной сон. Но шепот звучал по-прежнему, задыхающийся, невнятный, странный оттого, что казалось, будто он слышится сверху, из темной пустоты.

Не сразу Гришин сообразил: это Ядвига лежит на печи и шепчет, зовет, почти заклинает Курку:

— Хедь до мене, децко мое, децинко. Татусю юж ушел, никто не услышит. Ты лезь на печку, не бойся. Ничего не бойся, децинко мое.

— Молчи!.. Отстань… — отвечал Курка также еле слышно, голосом испуганным, хриплым, вздрагивающим, будто он плакал. — Не смей! Отстань!

Он повторял «не смей», «отстань», как мог бы сказать «сгинь» верующий, которому примерещилась нечистая сила.

Ядвига словно не слышала. Шепот ее лился сквозь темноту вниз, как ручей, — вздрагивающий, обволакивающий, одновременно слабый и всесильный.

— Иди скорей! — шептала Ядвига. — Ты не думай, мне это не нужно. Анджей говорил: «Льдинко мое». Говорил: «Била, як снег, и холодна, як снег». Он меня целовал, а я думала — скорей бы уж. Иди, иди, децинко мое, любо мое кохано.

— Отстань! — хрипло повторял Курка.

Теперь казалось, что Ядвига говорит не Курке, а самой себе. Будто что-то растаяло в ней, как тает ледник, и льется поток — сквозь темноту, сверху вниз, — способный пробить сердце.

Она говорила:

— Я потому и не понесла, что холодная була. А до тебя я ласковая, коханый мой. Ты иди до мене, а то погибнешь без этого. Родился и погибнешь так, как Зося, которую Бандера сгубив.

— Отстань, — повторял Курка. — Заладила: «убьют», «погибнешь».

— И татусю не ве́рнется, я знаю, и коняка наша, — быстро-быстро шептала Ядвига. — И все будет мертво.

Курка подбежал к дверям и распахнул их, сперва первые — в сени, потом вторые — на улицу. Изба осветилась тусклым светом. Из темноты выступили печь, стол, где поблескивала пустая сулея, лавки вдоль стен.

Шепот Ядвиги замолк, но слышалось ее дыхание, и невидимый взгляд ее сверху, с печи, давил, не давал опомниться.

Мутный блеск лежал на змеевиках самогонного аппарата и пустой сулее. Туман, заползая в избу, стлался по полу волнами, тоже поблескивая сверху. В прямоугольнике дверей виднелись поля, дороги, татлы, поросшие кустарником.

Больше не казалось, что кругом болото, топкое, засасывающее. Вся земля и бесчисленные колеи покрылись тонкой ледяной пленкой; в нарождающемся свете раннего утра она отливала красноватым. Кусты — близко, у самых дверей; и дальше, на гребнях холмов, все, сплошь до последней веточки, казались обернутыми в серебряную фольгу.

Мимо дверей проплывали танки, проходили и исчезали из глаз солдаты, и неуместный этот праздник, только чуть окрашенный красноватым, как предчувствием крови, снова открывался взгляду.

— Холодно… Закрой дверь! — попросила Ядвига.

Не отвечая, Курка взглянул на Гришина и, увидев, что тот не спит, сказал:

— Потопали, товарищ майор. После хуже будет.

Гришин поднялся; и он, и Курка взвалили на плечи тяжелые мешки с медикаментами и хирургическим инструментарием.

Булыжная дорога обрывалась, а дальше тянулись пахота, проселки, распластавшаяся на двести, даже триста метров топь, по которой с трудом ползли танки, фуры, самоходки. Кони и люди останавливались над превратившимся в болото весенним глиноземом. Кони тревожно ржали, хрипели; здешние, они понимали, что время пахоты и сева еще не пришло.

Вместе с другими Гришин ступил в грязь и увяз по щиколотку. Через несколько шагов, в ложбине, он провалился по колено, с трудом вытащил ноги и остановился отдышаться.

Мысленно ему представилась армия, вся война как одно живое существо. Начало ее. Ополченцы, бегущие по желтеющему ржаному полю и падающие ничком в колосья. И он сам бежит, спотыкаясь о трупы, и сквозь бесконечную усталость, вытеснившую даже страх, успевает подумать: «Почему я живой? Не падаю? Когда же это неизбежное придет?»

Южный фронт. Полки в сто штыков. Немецкие танки, легко разрезающие жидкие оборонительные порядки. Зимняя, оледенелая, припорошенная серым колким снежком степь под Барвенковом. Куда ни достанет глаз — кавалеристы на тощих конях: конный корпус в наступлении.

Иногда конь наклонит голову, потрогает мягкими губами снежок.

Все это видится не отдельными картинами, а как река, как продолжение одно другого. Будто те упавшие в рожь ополченцы очутились на конях: за плечами карабины, поводья в руке. Живые со смертью за спиной или мертвые, продолжающие бессрочную солдатскую службу.

Кони, печи сожженных изб, редкие степные деревья.

И вдруг все начинает вибрировать: оледенелая земля, оледенелые деревья. Откуда-то сзади людей настигает гул моторов. Он вырывается из сумеречной темноты и приближается, как прибой. И как на море прежде всего из темноты выступает пенная кромка, так и тут нарастает дальний серый вал, постепенно расчленяясь на отдельные волны — тяжелые танки «КВ», покрытые изморозью, Словно сединой, разрисованные серо-белыми пятнами и полосами камуфляжа. Танки, продавливающие землю, заставляющие вздрагивать сгустившуюся ночную мглу, деревья, тонкие ноги голодных коней, огонь в печах уцелевших изб.

Конники, повернув головы, смотрят на эти первые советские танки, увиденные ими с начала войны.

И для Гришина это первые советские танки после «бетушек» — танков «БТ» с ненадежно тонкой броней, стремительно мчавшихся на мирных парадах и потерянных в начале войны.

Танки приближаются. Уже не надо поворачивать голову, чтобы разглядеть их. Они проплывают рядом; конники, пропуская их сквозь строй, отступают в темь, стираются в памяти. И кажется, что сама война, раньше бежавшая в пешем строю, потом отчаянно встречавшая немецкие танки винтовочным огнем из неглубоких окопчиков, потом на голодных, из дали гражданской войны, конях прощупывающая путь на запад, оделась наконец в стальную броню, стала военной машиной, которую не остановить.

Эти первые танки исчезли на западе, по дороге на Красноармейск. Земля перестала дрожать, и сердце перестало вздрагивать от надежды. И в занятой медсанбатом единственной нетронутой избе расстрелянной немцами деревеньки Гришин ампутировал ногу, удалял кровавые лохмотья костей, жил и мышц у танкового генерала Колосова. В полусознании генерал говорил:

— Мне бы сто танков, я бы до Берлина!..

А потом на Калининском фронте Гришин увидел среди редких деревьев сотни аэросаней, засосанных жидкой грязью неожиданно ранней распутицы. Увидел войну, приготовившуюся к прыжку до Балтийского моря, к ножевому удару, но еще недостаточно мощную для этого, остановленную природой.

Гришин шагает рядом с Куркой, и кажется ему, что сейчас он может охватить войну одним взглядом как целое — громаду, возникшую в июне сорок первого и с тех пор тянущуюся через все дни и ночи долгих этих лет. Как одно существо с могилами по краям тысячекилометрового следа.

И вспоминается война зрелая: организованная, отлаженная машина.

Танки, самоходки, орудия, грузовики с мотопехотой, двигающиеся после Курской дуги на юго-запад, между минных полей, которые не успевают разминировать, как прежде не успели убрать хлеба. И тогда, по пути в Тамаровку, казалось, что такой война останется до конца — регулярной, машинной.

Солнце чуть поднялось, и ледок на деревьях, холмах, колеях дорог растаял. Стеклянный, хрупкий звук ледяной пленки, ломающейся под сапогами, перестал доноситься. Отовсюду слышалось жирное чавканье разбухшей земли.

Гришин поднял голову. Очень близко, на невысоком бугре, он увидел фигуру в длинной щеголеватой шинели. Человек на холме не отрываясь смотрел в полевой бинокль. Гришин узнал командующего армией генерала Черняховского.

У подножия холма, одним боком до борта утопая в грязи, стоял «студебеккер», груженный семидесятишестимиллиметровыми снарядами.

— Сержант! — опуская бинокль, подозвал генерал маленького сутулого солдата.

Сержант растерянно и суетливо повертел головой — его ли зовут? — и, по-бабьи подбирая полы шинели, перебрался вброд по дну кювета, полного до краев жидкой грязи, через силу стараясь дать строевой шаг. Когда сержант поднялся на бугор, генерал тихо отдал ему какое-то приказание. Сержант скинул вещмешок, развязал его и присел на корточки. И генерал наклонился над вещмешком.

Гришин и Курка стояли у подножия бугра: они отчетливо видели все малопонятное, что происходило наверху.

И сотни солдат, бредущих мимо по изборожденному колеями и канавами полю, разделенному бугром и сливающемуся за ним в грязевую реку, останавливались, словно по неслышной команде, устремив глаза вверх.

Сержант вынимал вещи из мешка, обычный, однообразный солдатский обиход, и передавал генералу то быстро, решительно, то с видимым трудом, на долю секунды задерживая движение руки. Генерал некоторые вещи отбрасывал, а другие, немногие, протягивал обратно сержанту. В сторону полетели консервы, белье, кожаные заготовки для сапог.

Люди на поле наблюдали за происходящим. Грязь незаметно затягивала солдат, но они не обращали внимания на то, что ноги уходят в топь.

А те, что стояли дальше и не видели ясно бугор, смотрели на очевидцев, по лицам стараясь угадать происходящее.

Сержант теперь уже сам с азартом отбрасывал вещи. Тряхнув мешком, напоминающим пустое вымя, он повернулся по-уставному, сбежал вниз по склону, вытащил из ящика на затонувшем грузовике один за другим два снаряда, обернул чистыми портянками, осторожно засунул снаряды в мешок и перебросил тяжелую ношу за спину.

Грязь проглатывала консервы, кирпичики пшенного концентрата, сырое белье, наспех постиранное и подсушенное на последней ночевке.

Курка тоже засунул снаряд среди бинтов и коробок с медикаментами.

Солдаты близ бугра и дальше по всему полю словно разом поняли смысл и неизбежность происходящего. Они снимали свои вещмешки, подходили к одной из десятков машин, фур, телег, засосанных грязью, чтобы нагрузиться минами, снарядами, коробками с патронами и пулеметными лентами.

Солдатские вещи, скупой солдатский уют, добытый с таким трудом, падал в грязь, чтобы исчезнуть. Солдатский обиход, где дым и тепло махорки должны заменить тепло дома, а несколько строк письма — все книги, созданные на земле, всю мудрость и доброту, за тысячелетье отданные людям, а смена белья дать хоть надежду, что все это — грязь, пот, смерть за плечами — кончится когда-нибудь, чтобы и не присниться. Солдатский обиход, почти и несуществующая ниточка, связывающая военное существование с обычной человеческой жизнью.

Грязь безразлично втягивала ненужное ей, и снова все однообразно чернело кругом, мутно поблескивало.

Гришин подумал:

«Что же все-таки оставляют люди? С чем нельзя расстаться даже перед лицом смерти? Письма?! Письма уж конечно никто не выбросит. Можно умереть отчаявшимся, голодным, но как умирать, оттолкнув руку, протянутую из необозримой дали?»

Люди шли и шли. Снаряды высовывались стальными боеголовками из вещмешков, как младенцы-близнецы, прижавшиеся друг к другу.

Гришин шел молча. Изредка, не оборачиваясь, он спрашивал Курку о чем-либо, больше для того, чтобы среди болотного чавканья услышать человеческий голос, чем по действительной необходимости.

— Карболку забыли, конечно?

— У меня, товарищ майор.

— А кохера, костную пилу, черт бы ее побрал?

— Есть… есть… — монотонно отзывался Курка.

Бугор давно скрылся с глаз, а перегрузка боеприпасов с фур и машин на солдатские плечи продолжалась.

Некоторые пехотинцы отбрасывали вещмешки, чтобы удобнее было вместо лошадей впрячься в орудийные передки, взвалить на спину ствол миномета.

На войне обычно властвуют приказы, сейчас всем управляла общая мысль, неизвестно как — безмолвно — передающаяся от солдата к солдату, общая воля, необходимость, взращенная в солдатском сердце годами войны.

По краям поля плыли татлы. Деревья отсырели, казалось, что и они, усеянные каплями воды, как каплями пота, сверх силы напрягаются каждой угловатой голой веткой, чтобы остаться на земле, не уйти в грязь.

Тощая лошадь, впряженная в фуру, споткнулась, упала в канаву и делала судорожные усилия, чтобы подняться, но все больше валилась на бок. Ездовой, до пилотки заляпанный грязью, тянул лошадь за уздцы и кричал тонким, отчаянным голосом:

— Н-ну, тр-р-р-реклятая!

Лошадь дергала головой.

— Да у нее нога сломана, — сказал Курка.

Ездовой выпрямился. Лошадь тонула в канаве, временами вырывая голову из вязкой жижи, чтобы в следующую секунду снова погрузиться в нее. Видны оставались только темные, обезумевшие глаза.

— Пристрели! — сказал Курка.

— Стрелить не приказано! — тем же тонким, отчаянным голосом крикнул ездовой.

Поток, завихрившийся было вокруг тонувшего коня, двинулся дальше. Справа, на вершине холма, в тумане, возникла белая, теперь казавшаяся прозрачно-серой, церковь — униатская, с вратами, обращенными на запад.

Купола уходили в облака, и от этого церковь напоминала крепость — до самого неба слепая серо-белая стена. За церковью по гряде тянулось село, обращенное к дороге задворками.

Курка обернулся. Лошади уже не было видно. «Утонула», — подумал он и поплелся дальше.

Солдатский поток свернул, обходя церковь и деревню. Это тоже, по-видимому, диктовалось не приказом, а общим сознанием участников похода, понятной всем необходимостью подойти к Збаражу неожиданно для врага.

Почему-то Гришину вспомнился шепот Ядвиги: «И коняка наша не ве́рнется, и тату не ве́рнется…»

Люди шли потому, что там граница фашистского рейха, чудовищно раздувавшегося за счет земель Польши и Украины, там асфальтированные дороги, автострады, до самого конца. Три года топали к Москве и от Москвы, через свою сожженную и разбомбленную страну, а там пойдет счет километров до Берлина.

Шли потому, что они, те, кто чудом выжил, три года не были дома. Потому, что время другой пахоты и другого сева, о котором кони не знали, давно надвинулось. Потому, что за военные годы секунды превратились в вечность для тех, кто рыл окопы и строил укрепления, кто погибал в фашистских лагерях, для солнца, которое тысячу дней поднималось на востоке в крови и тонуло на западе в крови, для каждого человека.

В нескольких шагах, тяжело переставляя ноги, брел молоденький солдатик, увешанный коробками с пулеметными лентами. Тонкая голая шея его высовывалась из воротника шинели. Солдатик споткнулся, странно взмахнул руками и упал ничком. Лицо его сразу ушло в грязь до краев пилотки. Он попробовал подняться — и не смог: коробки с пулеметными лентами впечатывали его в землю, беспощадную от крови. Грязь заливала губы. Он хрипел и отплевывался. По грязному лицу стекали слезы, оставляя светлые борозды. Другие солдаты приближались к тонущему, но медленно, точно во сне.

«Чего они, сволочи, не бегут?» — подумал Гришин, но сразу заметил, что ведь и сам он не бежит — ему это только кажется, что он бежит, а в действительности он еле движется, бесконечным усилием вытягивая ноги из грязи.

Грязь все всасывала в свое черное нутро, земля как бы подымалась на дыбы, пенилась от бешенства, не желая больше нести на своей спине войну, истекала грязью, как кровью.

Курка и Гришин добрались первыми. За ними подоспели два артиллериста. Вчетвером они подняли упавшего. Солдатик стоял и, часто переводя дыхание, покачивался, улыбаясь и плача одновременно. Он был совсем маленький — на полголовы ниже Курки.

Глядя снизу вверх на окружающих, солдатик судорожно глотнул воздух, невнятно прошептал серыми губами: «Щиро дякаю» — и сильно качнулся вперед, — показалось, что он снова падает. Курка даже протянул руки, чтобы поддержать его, — но солдат не упал, а шагнул вперед, так же как прежде, вытягивая тонкую шею из воротника шинели, и зашагал, увешанный пулеметными лентами.

Почти сразу его не стало видно в потоке одинаковых серо-черных шинелей, выходивших из тумана, все более плотного от сумерек.

Гришин думал: «Логически прав немец, который подсчитал, что наше наступление обречено на провал, потому что у них на твердой земле отлично подготовленная оборона, и пока мы дотащим один снаряд — они привезут двадцать. Но в этом рассуждении забыт человек».

Он думал: «Во всех страшных и подлых взрывах фанатизма, как немецкий фашизм, есть одно общее, пожалуй, только одно совершенно общее. Убеждение в том, что каждый человек в отдельности ничего не стоит, а ценность имеет лишь недоказуемая, адресованная инстинктам, а не разуму, идея, все равно, как ни называть ее: „раса“, „жизненное пространство“, „черт в ступе“».

Темнело. Гришин посмотрел вверх и вспомнил, что весь день не слышно было самолетов. В таком тумане не очень-то полетаешь. И немцы, очевидно, настолько уверены в невозможности советского наступления, что даже не ведут разведку.

Армия уходила в темноту, предрассветную, тревожную, прикрывалась ею, как непрочной, тающей по минутам и секундам броней. Даже ритм шагов, протяжный звук которых доносился отовсюду, становился равномернее. Рев грузовиков, пытающихся вырваться из грязи, слабел. Люди не шли, а плыли через грязевое море. Хотя каждый шаг стоил неимоверного труда, казалось, что тебя движет половодье.

И у Гришина возникло чувство, что он плывет. Сам не сознавая того, он делал плавательные движения — разгребая перед собой плотный темный воздух. Он подымал голову вверх как бы для того, чтобы вдохнуть.

Он шел из последних сил, впрочем, и последние силы давно кончились. Изредка он окликал Курку; голос в темноте звучал хрипло и незнакомо. Курка отзывался то справа, то слева, то впереди, то сзади, и от этого Гришину казалось, что он бредет по кругу.

Иногда он закрывал глаза, как бы засыпал. То есть не совсем засыпал, потому что продолжал слышать происходящее, но одновременно видел сны — длинные, запутанные. Было удивительно, что такие длинные сны вмещаются в считанные мгновения.

Сны сразу забывались, помнилось только, что в каждом из них была река, которую надо переплыть.

И что-то тяжелое, может быть болезнь. Будто эта болезнь притаилась в клеточках тела и теперь от непосильной усталости вновь оживает.

Холмы круто нависали над головой, церкви напоминали черные крепости.

Гришин подумал, что, вероятно, граница рейха, проклятого богом и людьми, уже давно перейдена, а он даже не увидел — какая она, эта граница, к которой несет его три года. Под Москвой не знал, когда она была за тысячи километров, и сейчас не знает, когда она рядом.

— Вася! — крикнул он. — Даешь границу к чертовой матери!

— …ешь границу, — отозвался из тумана голос Курки.

«Да чего мы в ней не видели, в этой границе? — думал Гришин. — Так — столбик, речушка…»

И все-таки странно, что самое главное счастье всегда далеко впереди или далеко позади. А вот чтобы подержать в руке главное счастье — этого не бывает.

Ему захотелось припомнить самый счастливый час жизни, но так и не вспомнилось ничего.

В темноте опять надвинулся полусон: ему показалось, что кого-то хоронят, он несет неимоверно тяжелый гроб и не может больше.

И опустить гроб на землю — нельзя.

Уже наяву подумалось, что и земля до ужаса устала нести на себе людей, шагающих к собственным могилам с заботливо припасенными саперными лопатками, чтобы вырыть эти могилы, — шагающих час за часом, год за годом со снарядами, минами, гранатами, всем техническим оборудованием смерти за плечами.

Чуть светало. От набухших влагой полей поднимался густой пар.

Гришину пришло в голову, что по сравнению с тем, что скоро наступит, к чему они шаг за шагом приближаются, это самое счастливое время. Ни одного самолета над головой, ни выстрела, ни звука, кроме натужного дыхания тысяч людей и хлюпанья вязкой земли.

Он только представил себе сумасшедшую неразбериху; поток раненых, необорудованное помещение и горстку врачей, сестер и санитаров, которые сейчас рассеяны по полю, запахи крови, йода, карболки, крики, глаза умирающих, нечеловеческую усталость. Только представил себе все это и тут же замахал головой, отгоняя то, отчего загодя начинало тошнить и сводило мышцы рук.

Он прикрыл веки, смутно надеясь, что вернутся хотя бы те тягучие, томительные, но тихие сны с ледяной рекой и болезнью.

Сны не возвращались. Вместо них припомнилась сама эта болезнь, пережитая в детстве. Вспомнилась гражданская война, местечко, только что разграбленное одной бандой и покорно ожидающее следующую.

А он лежит в жару и не может пошевелиться. Бредит.

Вокруг в душной темноте сменяются встревоженные лица: мать, отец, брат, дядя, бабушка.

Гришин почувствовал такое одиночество, какого не испытывал никогда прежде.

— Курка-аа! Живо-о-ой! — крикнул он в темноту.

Казалось, что, если Курка не откликнется, — это будет как смерть. Смерть ведь и есть полное одиночество.

Курка не ответил. Отовсюду слышалось хлюпанье сапог, вытягиваемых из грязи.

И вдруг в один миг, — это так показалось, что в один миг, — все изменилось. Шаги стали отчетливыми, почти звонкими. Он не сразу сообразил, что теперь они на самом деле миновали границу рейха и вступили на одну из немецких военных автострад, протянутых к нашей стране. Понял, что окончилась та, трехлетняя часть войны и начался последний переход.

За спиной поднялся краешек солнца, и вперед, на запад, сквозь туман легли длинные тени, размытые туманом. Гришин еще раз позвал Курку, но тот не отозвался, исчез, как и тысячи других, с кем на жизнь и на смерть война связывала его, чтобы сразу же разлучить. Впереди, в красноватом свете, виднелись холмы и церкви города. А там Тарнополь, еще сотня километров — и Польша, а еще дальше, но уже достижимо, немецкая земля, откуда выполз весь этот ужас.

Вдруг ему показалось, что все то, что было в жизни, — было, но не должно, не смело быть, — потонуло в этом последнем грязевом море.

Очень близко послышались редкие, потом все более частые выстрелы. Гришин ускорил шаги. Надо было торопиться, разворачивать госпиталь. Он бежал, и мешок с медикаментами бился о спину.

Операционная разместилась в тесном, низком зальце с заложенными кирпичом сводчатыми окнами. Более удобного помещения в этом полуразрушенном Бернардинском монастыре не отыскалось. Тут стояли — тесно, почти вплотную — два дощатых стола, прикрытых клеенкой, с которой стекала кровь. Работая, Гришин то и дело сталкивался спиной с другим хирургом, Шмукликом, здешним жителем, добровольно пришедшим, чтобы помочь немногим госпитальным врачам. Каждый раз при таких столкновениях они оба вежливо извинялись, хотя работа была изнуряюще трудная и нервы взвинчены до предела.

Звуки боя почти не доносились — и из-за того, что стены монастыря были очень толсты, и оттого, главное, что сражение откатилось на запад, к Черняховцам.

Работать приходилось при свете свечей, горевших в старинной люстре. Иногда расплавленный воск капал на руку и обжигал даже через перчатку. Гришин сквозь зубы чертыхался.

На операционное поле ложились серые тени, и Гришину то казалось, что он слепнет, то — что пролетают гигантские ночные бабочки, он едва удерживался, чтобы не отмахнуться от них. Пахло горящим воском, йодоформом и еще — сыростью, тлением.

Шмуклик снова задел Гришина рукой и вежливо извинился тихим, сдержанным голосом.

— Да прекратите свое бормотанье! — крикнул Гришин и сразу пожалел. Вдруг он понял, что этим — сыростью, землей, даже тлением — пахнет именно от Шмуклика.

Раненный в грудь танкист, которого оперировал Гришин, бредил.

Поток раненых ненадолго иссяк, и Гришин сел на скамеечку под распятием, рядом с Шмукликом. Тот раскачивался и что-то бормотал.

— Молитесь? — спросил Гришин.

— Вспоминаю… — ответил Шмуклик. — Мне теперь только и осталось вспоминать.

— Что вспоминать? Сидели в яме, в темноте…

— Нет… нет… вы ничего не понимаете, — несмотря на свойственную ему вежливую сдержанность, горячо перебил Шмуклик.

— И как вы можете сразу после этого работать? — продолжал Гришин, сердясь на себя за глупый вопрос, — ему-то пора было бы понять, что люди могут все: идти шестьдесят километров, передохнув час — еще сорок, и в бой, бегом — от брошенного окопчика до бомбовой воронки, от бомбовой воронки до смерти, перед которой еще успеешь пустить автоматную очередь в немцев. Идти в бой с пепелища избы, где несколько часов назад сожгли твою семью.

Двери в операционную были распахнуты, в монастырском коридоре гудел ветер, и чем неуловимее становились запахи йодоформа и крови, тем сильнее пахло другим — не землей, а скорее плесенью, тлением, телом, разъеденным сыростью и голодом.

— Я не могу понять, как после всего, что вы пережили, можно так работать. Я ведь наблюдал. Как вас слушаются руки!

— Я и там все время оперировал. Иначе я бы давно умер, — растерянно и словно бы виновато отозвался Шмуклик.

— Оперировали? — недоверчиво переспросил Гришин.

— Конечно. В темноте легко вообразить все, что хочешь… Между прочим, против дома пани Терезы, где я прятался в подвале, помещалось гестапо. Криков не доносилось, но я знал, что там пытают, убивают, не мог не знать. Не думать обо всем этом можно было, только заняв себя работой… Я говорил шепотом, конечно, все, что нужно, операционной сестре. Я там проделал замечательные операции на почке, на большой дуге аорты. Вы не смейтесь…

Гришин и не думал смеяться.

Снова внесли раненого. Теперь к столу пошел Шмуклик, а Гришин воспользовался паузой, чтобы покурить.

В коридоре он увидел Курку. Он его сразу узнал, хотя лицо скрывал полумрак. Курка лежал у стены, сжав винтовку с разбитым оптическим прицелом. Узнал по дыханию — детски чистому, с редкими всхлипываниями, по черному бинту, который все еще свешивался с головы.

— В бою был? Опять ранило? — спросил Гришин, наклоняясь над Куркой.

— Нет, вот только винтовку жаль.

— Дело наживное, — ответил Гришин.

— Привык я к ней.

Гришин сел на пол рядом и закурил. Подошел начальник госпиталя подполковник Старшинов. Негромко сказал:

— Идите отдыхать. Вы ведь сутки без смены. Скляр и Виниченко добрались наконец, могли бы побыстрее.

Старшинов обернулся к Шмуклику и повторил:

— Вы тоже отдыхайте. Спасибо за помощь.

Они вышли из монастыря втроем — Гришин, Курка и Шмуклик. Было совсем темно, только изредка на западе загорались ракеты. В синеватом их свете холмы вокруг города казались неподвижными облаками. Шмуклик показывал дорогу. Очевидно, и в полной темноте, воцарявшейся, когда гасли ракеты, он видел или угадывал дорогу.

— Тут сейчас ничего нет, а было гетто. Тут был дом, где жила моя двоюродная сестра, она была красавицей. Тут когда-то был Дом культуры, — говорил он негромко. — Тут жил старик, которому я удалил почку. Тут жил мой родной брат.

Снова зажглась ракета, и стало видно, что кругом нет даже развалин.

— Тут, в гетто, жило шесть тысяч человек, — рассказывал Шмуклик. — Справа перкан — забор, а слева внизу, под горой, — река и ставок. Раз ночью, в августе, слышим шум. Это подняли все затворы, чтобы вода шумела и заглушала крики. Но все равно было слышно. Так было, когда убивали в первый раз; потом убивали не скрываясь.

Курка все время отставал. Среди пустыря смутно рисовалось большое, кубической формы здание и слева от него дом, проколотый тонкими искорками, как иголками, истекающий сквозь светомаскировку жидким светом, словно кровью.

— Развалины синагоги, — пояснил Шмуклик. — А это дом Ратнера из юденрат; его не разрушили, один на все гетто. Если хотите отдохнуть в тепле, пойдемте туда.

Стало совсем тихо. Война как бы заснула, но ненадолго.

— Пойдемте туда, — повторил Шмуклик. — Туда сползаются все, кто уцелел. Я уже был там перед госпиталем.

Слева раздался стон. Курка засветил фонарик и пошел на слабый голос. В желтоватом свете фонаря возникали, как бы вспыхивали, травинки, булыжники, могильные плиты с надписями на непонятном Курке языке — мертвая земля.

Врачи остановились, поджидая его. Он скоро вернулся, кого-то неся на согнутых в локтях руках.

— Я думал — раненый, а это девчонка. Ползет по кювету. Я к ней — она закричала, забилась, испугалась очень.

— Я же не знала, что это наши, — тоненьким голоском сказала девочка.

Она лежала на руках у Курки, закрыв лицо ладонями.

— Там тепло, — сказал Шмуклик. — В подвале протопили котел, чтобы отмыться. Слышите? Пахнет паром, как из бани.

Пахло только сыростью, но искры, вырывающиеся из трубы, чуть разреживали темноту.

— Сюда сползаются отовсюду, в бывшее гетто, в единственный уцелевший дом, — говорил Шмуклик. — С востока — из Добромирки, с северо-запада — из Черняховцев, с юга — из Вышневца, с запада — от Дубовцов, — отовсюду.

Девочка доверчиво охватила руками шею Курки. Лицо ее вдруг слабо засветилось — Гришин не сразу понял, что это от отблеска дальней ракеты. Лицо опухшее, страшное, но с огромными черными глазами, чем-то непередаваемо красивое: блеском этих глаз, вглядывающихся в ночь.

Гришину представилось на мгновение, что в мире только и есть эта девочка — одна почти иссякшая жизнь.

Из трубы поднимались искры.

— Топят баню. Моются после трех лет. Я тоже тут отмывался. — Шмуклик нехорошо закашлялся.

— У вас воспаление легких, — сказал Гришин, прислушиваясь.

— Да, двусторонняя пневмония. Но процесс протекает вяло. Я еще протяну года два.

— Отбросьте такие мысли, — безразличным, профессионально-врачебным голосом сказал Гришин. — Теперь самое страшное позади.

— Да, конечно, — согласился Шмуклик, — самое страшное, вероятно, позади. — И продолжал о другом: — Когда пришли полицаи, жена и дети думали, что это за мной, и спрятали меня на чердаке, а сами вышли навстречу. Полицаи и забрали их — жену и детей. И я все это видел.

Они поднялись по шаткой, скрипучей лестнице. Когда Шмуклик открыл дверь, стала видна большая комната с окнами, завешенными плотными портьерами. Посередине комнаты стоял стол, на котором горела керосиновая лампа без стекла; казалось, она испускает больше копоти, чем света.

Копоть сгущалась у потолка уродливыми, все время меняющими очертания тенями, будто там метались летучие мыши. У стола в кресле сидел старик с огромной книгой в кожаном переплете на коленях. На глазах у него были очки; одно уцелевшее стекло отражало коптящую лампу. Листая книгу, он что-то читал вслух — тихо и невнятно.

Больше никого не было видно, но другие люди здесь были — это чувствовалось. Слышалось дыхание этих людей. Они жались к стенам, поближе к двери из коридора, откуда проникали тепло и пар от кипевшего внизу котла.

Старик приподнял голову, поздоровался со Шмукликом и спросил:

— Кто с тобой? Я не знаю этих людей. Знаю только, что они солдаты.

Говорил он по-еврейски. Гришин понял, хотя и не все: в детстве он несколько лет жил в местечке.

— Со мной майор-врач и младший лейтенант — советские командиры.

Старик встал. Слышно было, что и другие бывшие в комнате поднялись, приветствуя гостей. Книга, шелестя страницами, соскользнула на пол. Он снова тяжело опустился в кресло. В дальнем углу кто-то заплакал и запричитал.

— Ша! — сказал человек в кресле. С трудом подбирая русские слова, он попросил Курку и майора: — Подойдите ко мне!

Комната была пропитана жидким красноватым светом. Видно было, как пар из коридора, клубясь, врывается в нее.

Когда майор и Курка, все еще с девочкой на руках, подошли, старик осторожно отвел ладони, которыми девочка прикрывала лицо, кончиками пальцев провел по лицу девочки, и так же с трудом подбирая слова, проговорил:

— Манечка? А я думал, ты умерла.

— Сонечка умерла, и Борис погиб, а я жива, — ответила девочка, снова закрывая лицо ладонями.

Слепой поднял с пола и раскрыл книгу.

— Отнесите Манечку в ту каморку, — проговорил он медленно, будто читал начертанные в книге письмена. — Там есть кровать с периной, пусть ребенок отдохнет.

Ступени на лестнице скрипели. Под черным, беззвездным небом, по земле, до самой сердцевины пропитанной ледяной влагой, сползались сюда люди, спасшиеся в ямах и подвалах.

Снова открылась дверь.

— Абрагам? — спросил слепой. — Это ты? А я думал, тебя уже нет на свете.

— Как ты меня узнал? — спросил Абрагам.

— Как же я мог не узнать тебя, когда ты так шаркаешь ногой? А ты шаркал ножкой еще ребенком, когда бежал мимо моего дома на углу Базарной в хедер. И Роза, твоя мама, вечная ей память, очень огорчалась из-за этой твой привычки. А привычка осталась, хотя столько потеряно и сколько же ты дорог прошел. Идешь от смерти — ты идешь, а она за тобой. Одна эта привычка, может быть, и осталась от прежнего. У человека сохраняется то, что угодно господу. О ребе Мойше говорили: «А, это тот, который вместо „огурец“, говорит „огулец“. Будто это было самым главным в нем, будто только для этого и создал его бог: не „огурец“, а „огулец“».

Девочка легла на кровать. Курка пристроился близко от нее, на полу. Гришин сел и прислонился к стене, закутав ноги соломой. Вдруг ему припомнилось: в Каменске, безлюдном, опустошенном войной городке, в ночном свете на глаза попалась вывеска «готель» и взбрела мысль — переночевать в гостинице. Нижний этаж был разрушен прямыми попаданиями снарядов, завален битым щебнем, кирпичами, и он устроился в верхнем этаже, под открытым небом — крыша тоже была снесена снарядами. Лег и в ярком свете луны увидел светлый прямоугольник — должно быть, след картины — и надпись карандашом: «Нет счастья Харитону на земле, и это знает Харитон вполне, 5 мая 1941 года». В ту ночь Гришин часто просыпался, и дурацкая надпись неизменно вызывала одну мысль: что еще нужно было этому человеку, командированному в Каменск, как он смел считать себя несчастным в мае 1941 года, когда не было войны, непереносимого горя, солдатских вещмешков и смерти за плечами?

— Пойди, Манечка, помойся — там, внизу, в бане, — донесся из соседней комнаты голос слепого. — А если ты не можешь — отдохни. Горе тоже забывается и уходит — как все, как жизнь…

Гришин плотнее прислонился к стене. Было холодно, но иногда сквозь одежду проникал и пробегал по телу пар, горячий, как дыхание тяжелобольного. Словно тебя все время кто-то ощупывал, сама война ощупывала, как столяр деловито и озабоченно ощупывает доски, прежде чем сделать из них гроб. В соломе шуршали мыши, выгнанные, должно быть, горячим паром из подвала; доносился невнятный голос слепого.

— Что он читает? Библию? — спросил Гришин Шмуклика, пристроившегося рядом.

— Нет, — ответил Шмуклик. — Хотя это можно назвать и «Книгой исхода», и «Книгой бытия». Он сидел в скрыне и писал, писал обо всем.

— В полной темноте?

— Он ведь слепой, — напомнил Шмуклик,

— Что же он писал?

— Про свою жизнь. Хотите посмотреть? — спросил Шмуклик и поднялся.

Каморка наполнилась не светом, а красноватой мглой, проникающей из соседней большой комнаты. Шмуклик почти сразу вернулся. Гришин раскрыл книгу: большие листы были заполнены неразборчивыми, пересекающимися строчками.

— Он думал, что пишет, а теперь думает, что читает, — сказал Шмуклик, взял книгу из рук Гришина и отнес обратно слепому.

— «Книга исхода», — про себя повторил Гришин слова Шмуклика. — Человек сидел в полной тьме, чернее которой не будет и в конце мира, и писал свою «Книгу исхода».

Еще кто-то вошел в соседнюю комнату.

— Илья? — окликнул слепой. — А я думал, ты умер.

Шаги шести тысяч человек, которые жили когда-то в гетто и больше не будут ходить по земле, превратились в пепел, звучали, жили в памяти слепого, только там.

Девочка попробовала подняться с постели и опять легла.

— Я не могу, — сказала она. — Я после. Тебе не противно, что я такая грязная?

Она лежала на спине, по-прежнему закрыв лицо руками. Сквозь пальцы проблескивали ее огромные черные глаза.

— Откуда ты? Как ты сюда попала? — спросил Курка, придвигаясь к ней как бы в ответ на ее вопрос, и погладил ей руки.

— Как? — отозвалась девочка. — В мае за мной заехал дядя Миша. Я ведь жила в Москве с папой, — не знаю, жив ли он. И дядя увез меня сюда, чтобы я поправилась после скарлатины.

Она говорила задыхаясь и часто замолкала, иногда надолго.

— Я приехала в пятницу, за два дня до войны. Дядя погиб при первой бомбежке, и мы остались втроем — я, Боря, Сонечка, брат и сестра, его дети.

Слепой по-прежнему читал, но слов разобрать было нельзя.

— …Я ползла, как по дну речки, — шептала Манечка. — Кругом идут, идут, идут. Но это не речка… И я не знала, кто идет там, по берегу. Может быть, немцы… Или наши. Или просто шумит в ушах… А иногда мне казалось, что меня несет ледоходом, — когда я засыпала на минуточку. А иногда казалось, что я уже умерла и так ползу где-то уже не на земле.

Теперь она говорила почти непрерывно, как бы боясь замолкнуть и потерять последнюю связь с жизнью.

— Те, кого брали на работу, не возвращались… — сказала женщина в другой комнате.

— Это была не река, а кювет. Тяжелый танк прошел, и остался кювет, вроде канавы, — объяснил Курка.

— Может быть, — прошептала девочка. — Там текла грязь, а не вода, и я боялась захлебнуться. Потом я услышала голоса наших. Даже не слова — я ничего не разбирала в отдельности, — а голоса. И я испугалась, что потеряю сознание и утону именно сейчас. А потом на секунду стало светло… Отчего-то светло…

— Ракета… — проговорил Курка.

— Может быть, — торопливо продолжала девочка. — Но я увидела свое отражение в канаве. Увидела, какая я страшная, и испугалась. И стала мыться, уже в темноте. Наверное, я становилась еще страшнее оттого, что смывала грязь грязью. Ты не смотри на меня…

Она все плотнее прижимала ладони к лицу.

— Ты не страшная, а красивая, — сказал Курка не с жалостью в голосе, а громко и убежденно.

— Это тебе кажется оттого, что ты видишь только мои глаза. А утром, не дай бог, будет совсем по-другому… Я ползла, а потом голоса, стали яснее, я уже разбирала слова и уже совсем понимала, что это все наши. Везде идут наши. Везде, кругом, до края света. Ты понимаешь?!

— Конечно, — отозвался Курка.

— А потом опять все осветилось, и я увидела кладбище — с плитами, вырытыми из земли. И я поползла по кладбищу к этому дому. Ползла и хотела крикнуть, позвать на помощь, но не могла, не было голоса… А потом ты взял меня на руки и понес. Как ты меня отыскал — в такой тьме?

— Ты крикнула.

— Это тебе показалось. Нет? Значит, я действительно крикнула, иначе ты бы не отыскал меня.

— Да, те, кого брали на работу, не возвращались, — подтвердил слепой и продолжал, как бы читая свою книгу: — А потом пришли двое — он и она. Я не знаю их имен. И он мог бы еще идти, бежать от немцев, а она не могла. И он остался с нею. Они пришли издалека, из самой Лодзи. А потом построили перкан, и они уже не могли никуда уйти и знали, что дни их сочтены. И ребе сотворил молитву, и они стали мужем и женой. И перед той ночью, когда всех убивали, они вошли в подвал под домом Магазаника. А все другие удалились из подвала, чтоб они могли на эту ночь остаться одни. В ту ночь было горе, земля разбухла от крови. И там, на гребле, все затворы были подняты, и вода падала с высоты, чтобы мир не слышал, как убивают. И, может быть, они были счастливы и ничего не слышали. Может быть, в ту ночь они были самыми счастливыми людьми на свете. И в ту ночь многих убили и сожгли много домов, а тех, кто уцелел, согнали в сарай и поставили у дверей стражу. Только через двадцать дней нас выпустили из сарая и мы могли пройти к подвалу, где остались те двое. И когда мы спустились вниз, был день, и я увидел…

— Ты же слепой! — перебил женский голос.

— Я все вижу, — ответил слепой. — Я и сейчас все вижу, и тогда видел все, что должен видеть человек. Хотя лучше было бы мне и родиться слепым и не видеть, как увозили на смерть мою семью, как убивали и увозили всех других. Когда мы сбросили вещи, которыми завалили подвал, те двое лежали, обнявшись, мертвые. Они умерли от голода или оттого, что в подвал не проникал воздух. Так бы они и поднялись в тот мир, если бы тот мир существовал, — обнимая друг друга.

Слепой замолк.

— Так было? — шепотом спросил Курка.

— Да, так было, — ответила девочка.

Потом, помолчав, она стала рассказывать о себе:

— Боря сделал в перкане дырку, прорезал лобзиком, и мы трое бежали — я, Боря и Сонечка. Там за перканом скат и внизу река — Горынь, такое странное название.

— Горе, Горынь, — отозвался Курка.

— Да, горе, Горынь, — ответила девочка. — …Мы шли не скрываясь, от всех смертей не спрячешься.

— И везде была гибель, — словно подтверждая слова девочки, донесся из соседней комнаты голос слепого. — Куда бы люди ни шли, о чем бы они ни мечтали — они шли к смерти. И любили они или ненавидели, любовь и ненависть вели к одному — к смерти. И были ли они верны или предавали — верность и предательство кончались смертью. Без крови, в огне, а иногда в крови, но всегда смертью.

Девочка лежала молча. Казалось, она слушает не слепого, а самою себя.

— А я живая… — сказала она тихонько, недоумевающим голосом.

— Конечно, живая, — сразу откликнулся Курка.

— Мы шли посреди дороги, — продолжала девочка. — В Збараже жила сестра дяди Миши. Шли, пока нас не остановил патруль. «Вохин геен зи?» — спросили солдаты, их было трое. Мы ответили, что идем в Збараж, к тетке копать картофель. Двое немцев один за другим сказали: «Юден», а третий, который переводил и хорошо говорил по-русски, показал рукой на Сонечку — у нее были голубенькие глаза и русая коса до пояса — и сказал: «Пусть идут». И когда патруль ушел, Боря шепнул мне: «Помни — из троих всегда отыщется хоть один человек, то есть не зверь».

— Это так? — спросил Курка. — Всегда?

— Не знаю. — Девочка вздохнула и перевела взгляд с Курки на Гришина, с Гришина на Шмуклика и сказала: — Вот вас трое, и вы все не звери.

— Звери те, кто убивает, — откликнулся из соседней комнаты слепой. — Раньше, давным-давно, люди не убивали друг друга, а питались плодами деревьев. Потом они стали убивать друг друга и стали хуже зверей.

— Убивать убийц — не значит быть убийцей, — сказал Шмуклик.

— Ты убивал? — совсем тихо спросила девочка Курку.

— Я же снайпер. Я уничтожил пятьдесят шесть фрицев, а в сегодняшнем бою — еще троих.

— Ты пролил и свою кровь?

— Да, меня четыре раза ранило: в голову, в грудь, в плечо…

— Твоя кровь свята, — торжественно проговорила девочка, глядя на Курку сквозь пальцы, которыми она по-прежнему закрывала лицо.

Из соседней комнаты снова донесся голос слепого:

— И я шел, уходя от них, но они настигали везде. И было горе по всему лику земли.

— Нас остановили трое из еврейской охраны юденшутц, — продолжала девочка. — Их можно было узнать по желтым повязкам на рукавах… Один из юденшутц спросил: «Куда вы?» Мы ответили: «К тетке, копать картошку». И он сказал другим: «Вот мы и имеем сразу троих, сколько нужно». Они ведь каждый день должны были привести на работу, а потом на смерть десять, двадцать, сто человек. «Вот мы и имеем троих», — сказал этот юденшутц и улыбнулся, я это хорошо помню. И второй сказал, но не так, а очень тихо: «Да, как раз троих». А третий говорит: «Нет, мы их отпустим, это же маленькие дети». Боре тогда было тринадцать, Соне — одиннадцать, а мне только десять лет. И мы остались одни на пустой улице.

Она замолчала, потом заговорила снова:

— Да, из троих всегда хоть один — человек, Боря был прав… Мы свернули с дороги и пошли к Соколику — хуторянину, штунде, знакомому дяди Миши, который жил среди леса. Он нас не прогнал, а принял и спрятал на чердаке. А осенью умерла Сонечка. Мы ее зарыли на лугу у самой хаты: далеко идти было страшно. Смотрели в чердачное окошко на черную землю среди травы и плакали. Она была очень хорошая, Соня, и знала много сказок и песенок. Мне по ночам долго снилось, как она рассказывает сказки своим тоненьким голосом.

— Ты помнишь эти сказки? — спросил Курка.

— Нет, забыла. Я почти все забыла. — Девочка помолчала и вдруг, понизив голос до беззвучного шепота, сказала еще: — Я помню, но не могу рассказывать. Когда вспоминаешь, слишком больно становится вот тут. — Она быстрым движением коснулась рукой груди и сразу вновь сжала лицо ладонями. — Кажется, что опа лежит рядом холодная, как в последнюю ночь.

Рука девочки чуть повернулась, и на ней сверкнуло зеленое стеклышко или камень.

— Дер ринг, — сказал Шмуклик по-немецки. — Кольцо, колечко, такое кольцо.

— Я все равно не усну, лучше я буду рассказывать, — помолчав, продолжала девочка. — А ты спи. Я ведь почти два года говорила только сама с собой. Привыкла.

Стеклышко сверкало все ярче.

— Похоже на светлячка, — сказал Гришин.

— Нет, это кольцо, такое кольцо, — со странной значительностью повторил Шмуклик.

— После того как похоронили Сонечку, — продолжала девочка, — пришли косари и с ними два полицая. Увидели свежую могилу, разрыли. Сонечка лежала как живая среди земли и травы. Мы с братиком смотрели с чердака. Полицай ткнул ее ногой и сказал: «Одна в земле, — значит, и остальные прячутся близко». Позвал Соколика, велел стать у дверей, под стрехой, и сказал: «Признавайся, где остальные». Соколик только покачал головой: «Не можу знаты». «Ах, так? — сказал полицай. — Тогда мы сожжем тебя вместе с хатой». Он зажег спичку и запалил стреху — она старая, сухая, из житной соломы. А мы были на чердаке и все видели сквозь щель в полу. «Говори, а то сгоришь со своим будынком!» — крикнул полицай. А Соколик повторял свое: «Жгите, не скажу, не знаю». У него уже волосы тлели. Тогда подбежали несколько крестьян с ведрами, оттащили полицая и залили огонь.

Когда косари ушли, Боря достал с груди тряпочку, в которой были завернуты дядины золотые часы с цепочкой — это одно у нас оставалось, — и сказал: «Ночью проберусь в город и сменяю часы на то, что нам понадобится гораздо больше». Ушел и вернулся под утро с двумя колечками. Одно он надел себе на палец, а другое отдал мне. Вот оно!

Девочка коротко взмахнула рукой, и зеленый огонек прорезал темноту.

— Колечко! — сказала она.

— Такое колечко, — вслед за ней проговорил Шмуклик.

— Зачем оно тебе? — спросил Курка.

— Ты не знаешь? — Девочка повысила голос и проговорила: — Дядя Яков, спой песенку о колечке.

— Хорошо! — ответил слепой. — Я спою…

Он стал петь, а девочка переводила строку за строкой:

Слепой не пел, а говорил слова песни — все громче и громче. Ему подпевали все, кто был в той большой комнате. Песня звучала как молитва с тоскливым, тягучим мотивом.

Слепой все повышал голос, он почти выкрикивал слова песни, ему вторили все, кого судьба собрала в эту ночь в единственном уцелевшем доме гетто, но Гришин слышал только шепот девочки:

Песня оборвалась. Стало слышно, как Шмуклик возится, зарывается в солому, чтобы согреться.

— Ты спрашивал о Боре? — говорила девочка Курке. — Он ушел — Соколик не мог больше прятать нас двоих. И Борис сказал: «Я уйду, а ты оставайся». Он хотел пробраться к нашим, но не сумел и попал в гетто.

— Да, — подтвердил слепой, — твой брат попал в вышневецкое гетто и, значит, погиб вместе со всеми.

Казалось, что слепой слышит все, что происходит крутом, близко и далеко, и знает судьбы всех.

Девочка плакала. Сдерживая слезы, она еле слышно сказала:

— Но у него было колечко. От цианистого калия смерть наступает сразу? Ты не знаешь?

— Нет, — ответил Курка.

— Сразу, — сказала девочка.

— Да, сразу, — подтвердил слепой и снова стал читать: — Они шли к печи, которая горела вечным огнем. И никто из тех, кто попал в колонну, не остался живым. Была осень. Они шли через грязь, под дождем. И женщины прижимали к груди детей, защищая их и в последнюю секунду от того, от чего защитить нельзя. И во всем мире горел ненасытный огонь.

— Мне оно больше не понадобится? — спросила девочка, поднимая руку с колечком.

— Нет, никогда! — отозвался Курка.

— Ты знаешь наверное?

— Тебе это никогда больше не понадобится, — так же твердо повторил Курка и спросил: — А ты осталась у Соколика?

— Да, Боря, когда уходил, устроил мне схрон на зиму в скрыне. Там лежала кладка бревен — огромные такие сосны. Он с Соколиком у одной сосны отпилил конец. Я забиралась, как в нору, и изнутри закрывалась срезом. Там было все слышно. Я обмирала от каждого шага и все ждала…

— Чего?

— Ты не понимаешь? Смерти, — с непонятным спокойствием ответила девочка. Приподнялась, погладила Курку по голове и сказала еще: — Вы ведь все тоже много раз ждали смерти. Разве не так?

— Нет. — Курка подумал и закончил: — Мы шли навстречу ей, это совсем другое…

— Да, это другое, — сказала девочка. — А я ждала, ждала. Там, в скрыне, рядом с кладкой, конь стоял. Стало холодно, я раз ночью не выдержала, выбралась из схованья, легла рядом с лошадью. Коняка заржала, будто звала на помощь, обнюхала меня и успокоилась. Коняка дышит и греет, бока у нее поднимаются — будто тебя качает, как на лодке в море. Хотя я ни разу не видела моря. Ты был на море?

— Нет, — сказал Курка. — Я мало что видел до фронта — только свою Листопадовку, и лесоразработки, и фронт.

— Увидишь. После войны…

— Не знаю.

— Увидишь, — повторила девочка и продолжала о своем: — Я часто так грелась ночами. Согреюсь — и опять в кладку. И сосны тоже грели. И я была благодарна им, всем вообще — коню, хозяину. Всем, кто не убивает.

Девочка заплакала. Только ее плач слышался в темноте. Все спали, даже слепой уснул над своей книгой.

— Коняка привыкла ко мне и ржала, когда я уходила, — звала, — снова заговорила девочка. — Мне все казалось: зайдут чужие, коняка моя заржет — она ведь не понимает, — посмотрит на схрон, и люди догадаются, где я спряталась. И…

Девочка замолкла на середине фразы, потом сказала:

— Но ведь у меня было колечко: там, под камушком, цианистый калий.

Она взмахнула рукой, и зеленый камушек, блеснув, очертил плавную дугу.

— Не надо об этом проклятом колечке, — попросил Курка.

— Хорошо, — сразу согласилась девочка. — Раз ночью почудилось, будто теплом веет — не от лошадки, а с улицы. Я подкралась к выходу, вынула засов и стала открывать ворота. Они скрипели целый век — тонко, страшно. Ворота приоткрылись, и я увидела звездочку. Высунула голову, на лицо брызнуло дождем, капли тяжелые, крупные. Я поняла — уже весна. Звездочка то проваливалась — как в трясину, — то взлетала.

Девочка замолкла, слышалось ее частое, усталое дыхание.

— Спишь? — тихо спросил Курка.

— Как-то раз я стояла под дождиком у ворот, долго, — продолжала девочка. — И лошадка моя забеспокоилась, заржала — позвала. Светало, и вдруг я увидела лес, как будто он рядом. И дорогу увидела. Подумала; пройдет по дороге злой человек — и все, я пропала. Стала закрывать ворота. Они скрипят, скрипят… Закрыла наконец ворота на засов, погладила лошадку и забралась в схрон.

Когда девочка замолкала, становились слышны сонные дыхания Шмуклика и тех, кто спал в соседней комнате.

— Перед сараем в огороде хозяин посадил коноплю. Она выросла — прямо лес, густой, темно-зеленый. Я и перебралась в коноплю, жила там все лето. Ползала среди стеблей осторожно, чтобы не повредить. Трогала их, ласкала, разговаривала с ними. А они тянулись и тянулись вверх. Проснешься ночью — они стоят, как стража, шелестят.

Из соседней комнаты снова раздался голос слепого;

— Нас тут — девять человек. А было шесть тысяч* Больше никто не вернется. Я знаю это, потому что с начала веков оттуда никто не возвращался. А нам надо жить, хотя это труднее, чем лежать в земле.

Послышался скрип ступеней и тяжелые шаги.

— Майор Гришин, младший лейтенант Курка, — окликнул с порога Старшинов.

Гришин поднялся и мимо спящего Шмуклика вышел на улицу вслед за Старшиновым.

Темнота начинала рассеиваться, перестрелка стала слышнее.

Идея этой командировки возникла у майора медицинской службы Гришина, и он вколачивал ее в меня все то время, пока я валялся в госпитале.

Приходя в палату, Гришин с однообразной хитрецой начинал воспоминания о Тверской-Ямской, — как выяснилось, в Москве мы жили на одной улице, — потом упрямо переводил разговор на Курку, но и о нем говорил чаще всего угнетающе однообразно: герой, снайпер, награжден медалями и орденами.

Как-то, не выдержав, я сказал:

— Какое мне до этого дело, до орденов, медалей, снайперского счета.

Гришин замолчал, не окончив фразы. Во взгляде его читалась почти болезненная неловкость за меня.

— Какое мне дело?! — раздраженно повторил я, чтобы раз и навсегда прекратить разговор. Тогда, после контузии, мне ни до чего не было дела, было все равно.

— Но он же мальчик! — после долгого молчания, с отчаянной необходимостью в чем-то меня убедить, сказал Гришин.

Я даже приподнялся на койке, хотя двигаться было больно. Я и сейчас помню, как он выговорил слово «мальчик», голос его. Этим словом он как бы сказал, что есть воинские подвиги, ордена и об этом вы, военные газетчики, писали и пишите. А есть еще мальчики, попавшие в страшные обстоятельства, и мы, взрослые, вечно перед ними ответственные.

Кроме того, он вложил в это слово и нечто свое, отчего оно прозвучало такой болью.

— У вас есть сын? — спросил я.

Не отвечая, он глядел в окно.

— Будет! — неуместно сказал я.

Помолчав, он сказал, так же тихо и обращаясь к самому себе:

— Было бы чудом хоть на несколько дней перенести мальчика из войны домой.

Слова «чудо» и «домой» в монотонной его речи прозвучали тоже по-особенному.

Я подумал, что у Гришина дома нет. Поэтому-то он так вспоминает о нашей Тверской-Ямской — эти дурацкие овощные склады, керосиновая лавочка, — а о своей квартире, своей семье — ни слова.

Он сказал:

— Вы, знаете ли, могли бы это сделать… — И еще: — Когда человеку представляется возможность совершить чудо, пренебрегать этим нельзя. Жизнь без чудес бессмысленна — как моя, например…

Больше он к этому разговору не возвращался, да и заходил теперь только при врачебных обходах, но мысли о «чуде» не оставил и выписал меня недели за полторы до срока, еще в гипсе, явно не без умысла.

— Что будете делать? — спросил он, прощаясь.

— На передовую… Жуков не любит, когда наш брат застаивается.

— Не любит? — Гришин усмехнулся. — Пройдитесь по комнате. Вот так, из угла в угол. Быстрее!

Ходить было трудно. С непривычки сердце начинало колотиться, хотелось вздохнуть поглубже, но гипсовая повязка сжимала грудь,

— Не любит, чтобы застаивались? — повторил Гришин мои слова и уже по-другому, успокоительно: — Дней через десять снимем повязку, все наладится.

Почему-то я подумал, что Гришин болен, и больше душевно, чем физически: что-то точит и точит его. Подумал, что он несчастливый человек — скучный. Вероятно, жена бросила его… красивая, молодая. Он ведь верно, что скучный…

Может быть, я шевелил губами, мысленно произнося эти слова, во всяком случае, он понял меня и сказал:

— Да, знаете ли… ушла… И вместе с сыном…

— Когда?

— Перед войной… Она давно решила, но все боролась с собой… Она, знаете ли, жалостливая…

По лицу его прошла гримаса, будто он с трудом сдерживает слезы.

— И материальчик получится интересный, — обычным своим монотонным голосом сказал он. — «Герой — дома!» А?

— После войны.

— «После войны» у него не будет, — сказал Гришин.

— Почем вы знаете?!

Он пожал плечами и направился к двери. Остановился и сказал еще:

— Подумайте!

Из редакции за мной прислали машину.

Дышать приходилось открытым ртом. Все время было унизительное чувство, будто задыхаешься.

— Сядете на правку! — сказал редактор полковник Жуков, окинув меня быстрым взглядом.

Правку я ненавидел. И поэтому, и потому еще, что вдруг перед глазами всплыло лицо Гришина — потерянное, озабоченное чужой судьбой, когда впору задуматься о своей, — я сказал о Курке и об этой командировке, даже повторил дурацкий гришинский заголовок: «Герой — дома!»

Жуков задумался. Он отыскал карту и, приложив масштабную линейку, измерил расстояние от района Тарнополя, где дислоцировалась дивизия, в которой служил Курка, до Листопадовки, на юге Винницкой области, где Курка родился и откуда он сбежал десять лет назад: к отцу на лесоразработки, а после смерти отца — на фронт.

«Одиссея, — подумал я, вспоминая суховатые, но запавшие в голову рассказы Гришина. — И село славно называется — Листопадовка».

Вдруг я понял, что не успокоюсь, пока это гришинское «чудо» не осуществится. Насмерть обиженный мальчишка — и вдруг возвращается красивый офицер, в орденах.

Красивый? Гришин сказал — мальчик. Щуплый он, вероятно, подумал я, маленький.

— Тысяча двести километров… если в оба конца, — неприязненно, будто я был виноват в том, что Листопадовка так далеко, сказал Жуков.

Я молчал. Мне было все равно. С той самой несчастной контузии мне было все равно. Будто, когда наша машина взлетела в воздух, напоровшись на мину, жизнь и я разделились, и это навеки.

Но «чудо» нужно было совершить; может быть, оно одно и оставалось для меня живым.

Вошел подполковник Орешин, начальник фронтового отдела, и, прислушавшись к разговору, сел на подоконник.

…Я был сначала солдатом, потом меня переаттестовали по одной из мирных специальностей и послали в газету. Солдату труднее, но там не нужно думать. А тут думаешь всегда, днем и ночью. Тут ты сторонний войне — только и остается глядеть на нее и думать. Хотя солдатам ты нужен, если работаешь честно: когда еще придет награда, пожалуй, и не застанет в живых, а заметку о подвиге, если повезет, солдат прочитает своими глазами, вложит в треугольник письма и пошлет домой.

Там тоже узнают.

Но для этой работы нужно постоянное желание приносить счастье, равнодушие в ней преступно. «Как же мне быть?» — спросил я сам себя.

— Пусть Сазонова повезет, из Пятой гвардейской, — сказал Орешин.

Сазонова, Папашу, как его прозвали, я знал: служил с ним, когда тот еще не был знаменитостью.

Я сказал?

— Сазонова так Сазонова. Он из-под Архангельска — помор.

Важно было показать, что мне это «до лампочки». А для себя я уже знал, что повезти Курку, именно его, необходимо.

…Когда я служил с Василием Сазоновым, к нам как-то явился Проскурин, младший лейтенант из корпусной газеты. Мы занимали оборону, и немцы обстреливали круглосуточно, с часовыми перерывами на завтрак, обед и ужин. Проскурин приполз среди дня, обеденная передышка как раз окончилась и говорить было трудно. Но и разговор продолжался всего-то минуту. Проскурин показал выписку из боевого донесения и спросил: «Верно?» Сазонов кивнул. Проскурин попросил: «Напиши имя-отечество». — «А зачем?» — спросил Сазонов. «Как же, Сазонов в дивизии не один». Сазонов написал в блокноте: «Василий Евграфович» и спросил: «Так и пропечатают?» — «Так и напечатают!» — ответил Проскурин.

Обратно, до КП батальона, мы с Проскуриным добирались вместе — комроты послал меня с донесением. Прощаясь, я спросил Проскурина: «Только для этого пожаловал — чтобы имя-отчество?» Он сказал: «А чего еще? Рассусоливать я не любитель, да и газетка маленькая. А имя-отечество, — он так и произносил это слово, — уважение к человеку».

Проскурин с виду был увалень. Лицо круглое, румяное, в веснушках и зимой и летом. Глаза — щелочки.

«Факт точный — проверено, — сказал он. — Боевой опыт из БУП возьму, часть первая. А имя-отечество!.. Ниоткуда не возьмешь. Прочтет человек — полная ясность».

Потом я в нашей газете сразу находил проскуринские заметки: «младший сержант Николай Иллиадорович Ступин, рядовой боец Тимофей Максимович Логинов»; узнавал их, даже если заметки не были подписаны.

И тогда, и после, вспоминая собственное незадачливое сочинительство, я часто думал, что в газетных писаниях присутствует неприятная двойственность. Пишешь о человеке и для этого человека, а стараешься, чтобы было покрасивее, чтобы втиснулось нечто свое, чтобы понравилось. Не этому человеку, а в редакции и вообще. Проскурин думал только о том, о ком писал, писал для него одного.

От «имен-отечеств», пестревших по всей полосе — заметок до пяти на странице, — наша газетка выглядела совсем непохоже на другие.

Проскурин вскоре погиб. Через несколько недель после его гибели я попал в корпусной медсанбат, и тамошняя сестричка, Люда, сказала о нем:

— Очень его бабы любили…

— И вы, Люда?

— Я что ж — не баба?

Потом она сказала странно и проникновенно:

— У каждой бабы есть уголок в душе, коснется если кто — и все ключики у него…

…Наконец Жуков решился:

— Оформляйте документы. Нечего застаиваться!

Все-таки он вставил любимое словцо.

Пока заправляли машину, я зашел в хату, где квартировал, попросил у хозяйки ножницы и с остервенением даже разрезал и содрал прогипсованные бинты. Несросшееся ребро выпирало острыми углами, и казалось, вот-вот прорвет только наросшую кожу. Грудь болела, но хоть можно было дышать.

Курка зашел в низенькие двери землянки, не наклонив головы. Сразу стало понятно, что гришинское слово «мальчик» единственно и подходит к нему. Лицо в полумраке землянки сперва трудно было разглядеть — светлое пятнышко. Потом вырисовывались русые, ржаного оттенка волосы, ежиком выглядывающие из-под пилотки, зеленовато-серые глаза.

Докладываясь, он стоял по команде «смирно».

Когда генерал сказал Курке о поездке в Листопадовку, на лице его выразилась не то чтобы радость, а удивление, как у ребенка, которому протянули игрушку, а он не решается взять ее.

— Сколько сегодня снял? — спросил генерал.

— Троих, товарищ генерал! — четко отрапортовал Курка. Лицо отвердело, в углах сильно сжавшихся губ прочертились глубокие морщинки.

— Спасибо за службу! — сказал генерал.

— Служу Советскому Союзу!

Это выражение с каменно сжатыми губами установилось было на мгновение и больше не возникало на лице Курки, пока тянулась — быстро и нескончаемо — наша поездка, «чудо», как говорил Гришин.

По распоряжению генерала в неурочный час открыли походную автолавку Военторга, и продавщица помогла Курке выбрать подарки для родичей: сапоги, отрез бостона на костюм, кофточку, одеколон, пудру, шелковую косынку.

…С войны прошло двадцать четыре года, а с той поездки — четверть века. Четверть века календарного и половина мирного срока жизни. А со сроком жизни, отпущенным Курке, — как же Гришин почувствовал смертельную сжатость этого срока, — послевоенные годы даже нельзя сравнивать.

За четверть века многое стерлось в памяти, даже большие сражения, взятие городов, а эта поездка все выныривает — клочками, отдельными минутами, больно выталкивается, как вылезают при вдохе половинки сломанного ребра.

Курка выбирал подарки, мысленно перебирая, должно быть, тех, кто оставался в Листопадовке, — и неизвестно, живы ли после немцев. Он осторожно трогал пальцами непривычные вещи — шелковую косынку, флакон духов, коробочку пудры.

Снайперская винтовка стояла, прислоненная к прилавку; оптический прицел вместо немецких солдат ловил солнечного зайчика, как в игре, отбрасывая его на стену.

Шелковая косынка… Вероятно, для той девочки — Оксаны… Ксюши…

Курка рассказал мне о ней позже, на третий день нашей поездки, в которой дни для него были как годы обычной жизни. Ксюша, которая как-то — одна-единственная десятилетняя вещая душа — дозналась, что мальчик задумал бежать, когда Ксюшин отец, Куркин дядя, избил его, и догнала мальчика, нашла, хотя была очень темная ночь, обняла, поцеловала.

…Мы ехали по ухабистой дороге в кузове машины, набитом душистым сеном.

По этому полю — тогда разъезженному грязевому морю — Курка шел с Гришиным. Шел по нему и я, тогда не знавший их. Взглянув искоса на Курку, ни о чем не расспрашивая, я мог догадаться, о чем он вспоминает.

Был июль. Кругом под синим небом стлались поля. Посевы яровых были неровными. Как шрамы, темнели — темно-зеленым по желтеющему — невысокие колосья, запоздало взошедшие в глубоких колеях, пропаханных танками и орудийными колесами. Когда ветер шевелил хлеба, эти шрамы были неподвижны; они хранили память войны, мертвенный ее холод. Среди хлебов, окруженные ими, как венком, виднелись холмики с дощечками, где чернильным карандашом наскоро — под обстрелом, может быть — выведены имена погибших.

Столбики с дощечками похилились, как говорят в здешних местах, а буквы расплылись под дождями, как бы пустили корни.

Вечером мы приехали в Збараж. Курка непременно хотел найти тот дом посреди сровненного с землей збаражского гетто, куда он пришел с девочкой, подобранной в канаве. Гришин рассказывал мне об этом. Вообще, как я вдруг понял, он успел рассказать обо всем самом важном.

В комнате, как и во всем доме, было пусто, только у стола, на котором лежала раскрытая толстая книга, сидел слепой в очках без стекол и, раскачиваясь, что-то читал. В окно лил яркий свет солнца и дул теплый ветер, шевеля тряпки и бумажки, валявшиеся на полу.

Курка шагнул через порог и остановился.

— Лейтенант? — спросил старик, чутко поворачивая к двери незрячее лицо. — Я знал, что ты еще придешь. Люди, если они живые, рано или поздно возвращаются.

— Вы запомнили мои шаги, дедушка? — тихо спросил Курка, и глаза его удивленно округлились.

— Почему я должен был забыть твои шаги? — сказал старик. — Зрячие видят глазами, а слепые — памятью. Тогда ты пришел тяжело ступая, потому что за плечами у тебя была винтовка, а на руках ребенок, видевший смерть. С чем ты пришел сегодня?

— Я еду домой, дедушка Яков. На побывку! — сказал Курка, вплотную подойдя к старику.

Тот поднял руки с узловатыми, старчески дрожащими пальцами и провел ими по лицу Курки.

— Где остальные, дедушка? — спросил Курка, тревожно оглядывая комнату, которая для него, должно быть, была наполнена воспоминаниями и рассказами той девочки, сиянием ее глаз, светившихся сквозь прозрачные от худобы ладони, которыми она наивно закрывала распухшее лицо.

— Живые ушли, чтобы жить, — сказал старик. — А я остался, чтобы помнить и ждать…

Голос старика звучал все слабее, голова ниже и ниже склонялась над книгой, пока не легла на пожелтевшие страницы.

— Кто за вами приглядывает, дедушка? — тихонько спросил Курка.

Старик не отвечал.

Курка притронулся к его пергаментному лбу и сказал:

— Живой…

Несколько минут он стоял неподвижно, вышел из комнаты, вернулся с вещмешком в руках и выложил на стол продукты, щедро выданные на дорогу дивизионной АХЧ: хлеб, консервы, сахар, печенье, масло.

Старик спал.

Мы ехали с запада на восток бесконечным полем, которое, как казалось, желтело на глазах, тяжелело наливающимися колосьями, будто проходили не минуты и часы, а недели. Когда колосья наклонялись под ветром, поле серебрилось, словно освещенное луной. Потом колосья выпрямлялись и тянулись к солнцу, чтобы побольше впитать тепла и накормить изголодавшихся людей.

Фронт был уже далеко. Почти не удивляло, что в синем небе плывут облака, а не бомбардировщики.

Машина круто остановилась.

— Речка! — сказал Курка, открывая глаза.

Мы сошли с машины. Тут, у берега, трава была истоптана и тянулась невысокая земляная насыпь; теперь показалось, что это не речка, а противотанковый ров. Ветер набегал темными и светлыми травяными волнами с невнятным шумом. Река была прямая и узкая, как канал, и, тоже как канал, без берегового ската, будто проведенная по линейке. Мост из чистых, новеньких досок с поручнями из стволов березок, на солнце лохматившихся розовой берестой, был переброшен на тот берег.

Мы с Куркой пошли к краю того, что казалось рекой.

Дул ветер, полный желтой и розоватой пыльцы, припудривая пилотки, гимнастерки и курковскую винтовку, винтовка начинала походить на живое — на древесный саженец, готовый, после бесконечных дорог, пустить корни и покрыться листвой.

Было раннее утро. Косой свет, резкий и сильный, но стлавшийся плоско над землей, не проникал в глубь плотной темноты, открывшейся глазам.

От машины доносилось позвякиванье ключей, слышалось гуденье ветра.

Все это сразу исчезло. Снизу поднимался запах щелочи и чего-то еще более тяжелого, потом я понял — запах могилы.

Стало трудно дышать.

Взгляд постепенно пробивал темноту, уходил в глубь, показавшуюся в первое мгновенье бездонной, пока не открылись ряды мертвых, лежащих лицами к нам. Под верхним рядом угадывались второй, третий… десятый ряды… без конца. Я взглянул на Курку, тоже склонившегося надо рвом. Лицо его было почти неживое.

Я подумал, что, когда Курка был пехотинцем, он, как многие, чаще всего не видел тех, кого приходилось убивать. В атаке видишь не людей, на это нет времени, а надвигающиеся автоматы, штыки, пулеметы — одноликую смерть.

Это счастье, что солдат не видит убиваемых его пулями. Летчик, сбрасывая бомбы, не видит, на чьи жилища они летят. Поэтому земля, даже после самых кровопролитных войн, остается землей людей.

Потом Курка стал снайпером — страшная ответственность вершить суд и казнить своей рукой; но он казнил убийц.

Тут была смерть другая — безоружных, безвинных, женщин и детей.

Лицо у Курки было неживое, будто то, во рву, вытягивало из всего окружающего и всех, кто увидел это, саму жизнь. Мертвые лежали рядами, тесно, будто для них не хватало места и надо занять каждую щелочку, чтобы уместить всех. Во рву лежали не скелеты, а людские тела, люди, у которых еще до смерти голод и непредставимые муки съели все, кроме кожи и костей. Но они оставались людьми, мертвые женщины прижимали к груди детей.

Ров, вскрытый теми, кто подсчитывал зверства войны, уходил далеко — прямой и ровный.

Я вспомнил, как в первый раз увидел убитых — не на поле боя, а убитых так.

Это было в Ростове. Мы ехали туда в «студебеккере» в ту ночь, когда город после семи дней первой немецкой оккупации ненадолго отбила наша армия. Машина была переполнена. Из темноты донесся слабый крик, — как подумалось, даже крик птицы; кажется, выпь кричит так тоскливо. Кто-то сказал, что нечего останавливаться, а Василий Сазонов, Папаша, постучал по кабинке водителя. Мы долго ждали, придет ли кто или крик примерещился. Наконец темная фигура обозначилась на дороге и медленно приблизилась. Это был пожилой солдат в куцей шинельке, с серой щетиной на лице.

Он попросил закурить и, затянувшись, простуженным, хриплым голосом сказал шоферу; «Да куда же ты, дурья башка, там заминировато, держи вон куда, во-о-он!»

Мы постояли недолго, обдуваемые равномерно свистящим степным ветром, думая о том, что, если бы не Папаша, пожалевший того, кто кричал, не разучившийся жалеть, мы бы лежали кусками мяса, разбросанные по минному полю.

Шофер завел машину. Скоро показались окраинные улицы и дальнее зарево.

Это был первый освобожденный город, я был взволнован и думал о том, как жил здесь один очень трудный год, и старался узнавать дома.

Старался представить себе этот город, каким он был прежде, — веселый, солнечный, легкий.

У меня там в тот год была любовь — беспокойная, ненадежная. Я вспоминал о ней, а машина тем временем выехала на Садовую улицу и остановилась, так круто затормозив, что всех нас бросило к борту.

Мы огляделись и увидели — у стены дома, красного от дальнего пожара, в оспинках от пуль, лежат расстрелянные. С самого края девушка. Бросились в глаза нарядные, резные туфельки, и ужаснула мысль, что это — моя любимая.

Пока я медленно, отчаянным усилием, поднимал глаза, чтобы увидеть лицо девушки, прошла вечность.

Я увидел, что это не она.

Потом я видел бесконечные тысячи убитых.

Я подумал, что то, что показалось издали рекой, — и действительно река, только река мертвых. Она тянется по земле, как в Ростове, и под землей, как здесь, и оплела всю землю.

А я еще не видел Освенцима, Треблинки; это мне только еще предстояло.

Курка по мостку перешел на ту сторону и вскоре с головой погрузился в высокую, некошеную траву — он был очень маленький. Виден был только темный след от его движения на серебристой поверхности луга и ствол винтовки, который тусклым металлическим острием поднимался над цветущими травами. Мы объехали ров, протянувшийся на километр, и догнали Курку.

Все, что произошло во время той поездки, я наблюдал как бы в трех проекциях.

Глазами Гришина — это отчетливее всего. Тем особым взглядом его, каким мать видит судьбу ребенка.

И видел своими глазами.

И иногда видел — совсем неотчетливо — глазами Курки, его детской душой.

Теперь все эти ви́дения, виде́ния слились в одно. Слитые, они похоронены на дне памяти, откуда я должен извлечь их, чтобы они не погибли вместе со мной, когда придет срок.

Если нет бессмертия в будущем, то должно быть другое бессмертие, протянутое в прошлое, — память. Без этого единственно существующего бессмертия жизнь бессмысленна.

Я хорошо помню сельцо, вблизи которого мы остановились. В тот вечер оно лежало непередаваемо красивое и покойное и казалось в закатном свете как бы на середине расписной тарелки, дном которой был луг, а краями — чернеющий лес, окружавший село со всех сторон.

Наступил час, когда луг должен был бы жужжать от пчел и шмелей, берущих последний взяток, но он был совершенно безжизнен, будто все шмелиные гнезда растоптаны.

Не видно было людей. Только в самой последней хате не скоро, когда мы уже потеряли надежду, ворота открыл инвалид — однорукий, с аккуратно подшитым рукавом, и одноногий, на деревяшке.

Вначале он показался пожилым — от черных теней, легших на лицо, — но скоро я разглядел, что, пожалуй, он не старше Курки. Он был в выцветшей гимнастерке и в прохудившемся кирзовом сапоге.

Он стоял, опираясь на самодельный костыль, в щели осторожно приоткрытых ворот, со странным выражением беззащитности и безразличия.

Мы попросились переночевать.

Он ничего не ответил, но ловко, почти форменно, повернулся на одной своей ноге и, далеко закидывая костылек, пошел впереди. Мы зашли в хату, которая показалась одновременно огромной — это от темноты, тут уже ночной, — и тесной, сжимающей грудь холодом и сыростью.

Этой не то чтобы нежилой, а неживой сыростью она была наполнена вся. И не было обычных запахов хаты, дома — мытого пола, веника, мокнущего в ведре, хлеба, остывающей печи, человеческих дыханий. Посреди стоял стол, за ним черным силуэтом выступала печь. К столу неподвижно припала тоненькая фигурка девушки, длинные волосы разметались по столешнице.

Девушка не сразу подняла голову, а потом долго глядела на нас.

Она сказала:

— А я думала — Бандера.

Слова прозвучали так, словно девушка сказала: «А я думала — смерть».

— Нет, — сказал тот, кто проводил нас в хату, одноногий и однорукий. — Свои. Просятся заночевать.

Девушка подошла к печи и зажгла свечной огарок. Тусклым серебром засветились ее волосы. Стало видно окошко, заколоченное досками.

— Нехорошо тут, — сказала она, но протянула руку к углу, где была расстелена солома, прикрытая рядном, в темноте казавшимся черно-серым. — Так, братику?..

— Бандера приходил, — сказал он. — Батьку порешили, его наши головой сильрады постановили, вернулись и постановили. И матку порешили — ей шестьдесят годов. Сами бандеры зарыли коло плетня. На кладбище не велели.

— Снидать будете? — спросила девушка. — Холодная картопля е. Печку нельзя топить — дым. Бандера тамочки, в лесу.

— Не бойтесь! — сказал Курка, вышел на порог и стал, как на часах, глядя на лес, где притаилась смерть.

Уже не та, военная, и не та, что во рвах, — еще одна.

Утром мы увезли брата и сестру в районный город. Остановились на площади. Инвалид первым, как бы боясь, что кто-нибудь попытается помочь ему, соскочил с машины, покачнулся и, опершись на костыль, сказал:

— Рука правая, нога обратно правая. Не подвезло.

Лицо у него было совсем мальчишеское. Нижняя губа в запекшейся крови, но не от раны, а, как теперь, при ярком солнечном свете, было видно, — оттого, что была прокушена зубами, как бы прошита кровавой нитью.

Девушка спрыгнула вслед за братом и стала у стены взорванного дома; в пустых окнах виднелись кучи битого кирпича, проросшего репейником.

— Облить бы хату керосином и спалить, — сказал инвалид.

— А как могилка? — озабоченно ответила девушка. — Вернемся, сразу найдем — у плетня…

На стене с выбитыми слепыми окнами уцелела вывеска «Больница» — в угольной копоти, как в языках черного пламени.

Инвалид тронул себя левой рукой за культяпку правой и еще раз сказал:

— Не подвезло!

Все двух- и трехэтажные дома были сожжены, а маленькие строения, жавшиеся между ними, уцелели. Кое-где из труб поднимался дым. По улицам торопливо, как под огнем, пробегали редкие прохожие — почти все женщины.

— Может, надо чего? — неуверенно спросил Курка. Инвалид махнул культяпкой и, далеко закидывая костыль, зашагал прочь. Было непонятно, куда он так торопится.

Девушка достала что-то спрятанное на груди, под кофточкой, и протянула в машину Курке.

— Батька с мамкой, — сказала она.

Я заглянул через плечо Курки. В руках его была выцветшая фотография. В кресле с гнутыми ножками — венском, как называли такие когда-то, — сидела девушка в подвенечном наряде, с откинутой фатой. Рядом, напряженно улыбаясь, стоял худой высокий человек в штатской пиджачной тройке, но с буденовкой в опущенной руке.

— Четыре войны, — сказала девушка, — первая, гражданская, финская… Эта еще…

— Марина! — позвал брат, не оборачиваясь и не замедляя шагов.

Девушка спрятала фотографию на груди и побежала вслед за братом.

Земля казалась пустой. Над шляхом — далеко, у самого горизонта, — поднималась пыль, единственный след человеческого присутствия. Степь была ровная и закруглялась на горизонте, напоминая огромный кавун, наливающийся соками. Курка стоял у борта машины и смотрел вдаль.

Солдат на войне обычно видит только клочки мира: сектор обстрела, одинокую сосну-ориентир, надвинувшиеся немецкую каску и автомат, — у каски нет лица и глаз. Видит самолет, пикирующий из глубины голубого, ставшего угрожающе черным и пламенным неба.

Проснувшись, солдат может увидеть звезды или поднимающееся солнце, птицу, которая тащит в клюве с бруствера щепочку для гнезда. И опять: сосна-ориентир, пикирующий самолет, ночь, рассеченная светящимися трассами, почерневший куст, верхушка высотки.

Земля наливалась соками. Может быть, впервые за последние годы Курке дано было увидеть не осколки мира, а всю землю, и такой мирной.

Он смотрел, не отрывая глаз. Машину встряхивало. Шлях был выбитый, разрезанный отпечатавшимися в высохшей и окаменевшей грязи следами танковых траков и глубокими колеями орудийных колес. Машина ехала прямо в утреннее солнышко. Курка глубоко дышал, и не брюшным прессом, как взрослые мужчины, а грудью, так что ключицы, видные в раскрытый ворот гимнастерки, высоко поднимались. Кое-где в шлях врезались окопчики. Машина, не сбавляя скорости, объезжала их. Кое-где валялись каски и противогазы, лошадиные кости, успевшие побелеть на солнце. Глубина окопчиков и бомбовых воронок еще полнилась холодной чернотой, где проблескивала грязь. За машиной далеко тянулся почти не оседавший в безветрии дымок пыли — линией связи от войны к миру, напоминая, что война отпустила лишь на короткий срок.

Легко и глубоко дыша, Курка глядел вдаль. Исчез из глаз степной городок, где мы оставили брата с сестрой; и больше никогда не встретим их. Тянулись луга, бело-розовые от клевера и цветов кашки.

Курка вбирал в себя всю землю — такие минуты бывают у каждого человека, — а я пытался оглядеть и представить его жизнь.

Всю его непосильно трудную жизнь — после детства, оборвавшегося под ремнем дяди.

— Отец меня и пальцем не тронул, — сказал Курка.

Он бежал тогда, уже не ребенок, все дело которого глядеть, вбирать увиденное, а искалеченный человек.

Может быть, в тишине и покое эти раны могли бы затянуться…

Он бежал тогда, ничего не видя, — от черноты ночи, от боли, обиды и слез; не взрослый только потому, что без силы жить, какая должна быть у взрослого, но уже не ребенок — без детства.

Сил должно было хватить, чтобы добраться от Листопадовки к отцу. И они взялись откуда-то. Их хватило, чтобы пройти через всю страну, вместе с отцом валить лес, пока сосна не упала в двух шагах от мальчика, разом убив отца. «Отмучился».

Хватило на то, чтобы, похоронив отца, идти обратно, снова через половину мира. Сперва так, а после с автоматом, со снайперской винтовкой, в полной боевой выкладке.

…Мы заночевали у высотки, на карте обозначенной названием Чешский Крест.

Тут год назад были тяжелые танковые бои. Среди многих погибших вспомнился командир танковой бригады Александр Бурда, которого я знал и любил, как все, кто с ним близко сталкивался.

Мы лежали в кузове машины, но уснуть не могли. Война то отпускала душу, то снова натягивала стальной поводок.

Курка вдруг сказал, что убивать трудно.

— Всегда трудно! — повторил он. — В Листопадовке бешеную собаку стрелили. Бешеная… а я ее со щенков знал, она за мной в школу бегала…

Помолчав, сказал еще:

— Если не разглядишь — ничего, а если разглядишь, палец сам со спускового крючка.

Всегда поражает, когда от другого человека услышишь мысль, которую ты сам долго искал. Впрочем, об этом думали тогда тысячи солдат. Вслушиваясь в слова Курки, я вспомнил одно событие, происшедшее на Курской дуге. Вспомнил еще и потому, может быть, что это был последний день, когда я видел Бурду живым.

Все это вспомнилось так настойчиво, что я даже вытащил из планшетки старый блокнот, оставшийся памятью о том дне; почему-то я все хранил его.

Обычно мы, работники корпусной газеты, добирались в подразделения на мотоцикле или пешком, но на этот раз по счастливому случаю мне дали полуторку.

Командира бригады я отыскал на опушке рощи. Танк был замаскирован лапами елей; Бурда стоял в открытом люке, наблюдая за ходом боя. На склоне крутого оврага видны были частые разрывы и фигурки немецких солдат, перебегавших между горевшими хатами.

Дизели командирского танка и другого танка, стоявшего рядом, работали, и, очевидно, с минуты на минуту «тридцатьчетверки» должны были вмешаться в бой.

Я спросил Бурду о чем-то нужном для газеты и пошел в глубь рощи, хотя он, не отрываясь от бинокля, сказал обычным своим спокойно-медлительным голосом:

— Там, пожалуй что, никого не найдешь. Передислоцировались.

Пошел на авось — вдруг кто-нибудь задержался. Газете до зарезу нужен был материал о сегодняшнем бое.

Роща была небольшая, редкая, вся сквозила. Неожиданно я очутился на открытой лесной поляне и увидел шеренгу венгров — их легко было узнать по форме. Лицом к ним выстроились наши мотострелки с автоматами на изготовку. Чуть поодаль стоял знакомый капитан, кажется из бригадного тыла. Он был из тех людей, которых называют настырными, въедливыми.

Увидев меня, капитан сердито крикнул:

— А ну, проходи! Идет Федот, разинув рот.

Я остановился и для чего-то, должно быть бессознательно давая себе время собраться с мыслями, пересчитал пленных.

Их было семеро.

— Шпиены… — сказал капитан. — Ползали, выведывали.

Я вновь взглянул на венгров и по их лицам понял, что они знают о своей судьбе и примирились с неизбежностью смерти.

— Шпиены! — так, что слово это прозвучало свистяще и пронзительно, повторил капитан.

— Какие же шпионы?! — сказал я. — В форме, разведчики…

— А что ж — в тыл?.. На курорты? Транспорту нет, милок. Отпустить, чтобы в спину? — не своим голосом кричал капитан, как бы нарочно себя разъяряя. — Немец вон где!..

Жужжа между стволами, в рощу вбуравливались пули. Они срезали веточки и листья, которые падали часто, как в листопад, — только по-июльски совсем зеленые. На склоне оврага разрывы поднимали столбы земли и пламени — очень бледного в летний полдень.

Я сказал, что могу отвезти венгров в тыл на полуторке.

То, что смерть охватила всю страну и весь мир и счет идет не на отдельные жизни, а на десятки и сотни тысяч, забылось. Я знал, что если венгров расстреляют, убийцей перед собственной совестью буду я.

Я что-то говорил и говорил. Сам не знаю, как у меня вырвалось, пожалуй, единственное, что могло остановить капитана:

— Директиву читал? Об обращении с военнопленными союзных с Германией стран?

Капитан обернулся ко мне и с некоторым замешательством сказал:

— До нас не доводили…

— Не доводили?! — теперь уже кричал я. — Командир бригады санкционировал? То-то же… Смотри, под приказ попадешь!

— Отставить… Вольно, — хмуро скомандовал капитан.

Мотострелки взяли автоматы «на ремень» и закурили.

Я побежал к Бурде, — к счастью, командирский танк еще стоял на прежнем месте, — доложил обстоятельства дела. Бурда написал приказ, передающий пленных в мое распоряжение «для конвоирования в разведотдел корпуса».

— Очень уж ты до-о-обрый, — сказал капитан, прочитав приказ Бурды. — Удерут, б… — и тебе же в спину.

Я положил руку на автомат.

— Очень уж ты до-о-обрый. Я бы таких добреньких… — Капитан, не закончив фразы, скомандовал мотострелкам: — К машине!

Падали и падали листья — зеленый листопад. Я вел венгров к полуторке. Они шли послушно, так что я только для порядка покрикивал:

— Шнелль!.. Шнелль!

Вспрыгнув в кузов машины, они тесной кучкой прижались к шоферской кабинке. Мимо на мотоцикле проехал капитан и за рощей свернул на шоссе к Обояни. Мимо пробежали мотострелки, вскарабкались на броню и притаились за башнями танков. Бурда скрылся в люке. Танки вырвались из рощи; видно стало, как снаряды немецких артиллеристов взрываются по следу гусениц — чуть запаздывая.

Мы ехали в тылы, ко второму эшелону штаба корпуса. Я сидел в кабине водителя и, изредка оглядываясь, видел сквозь мутное стекло лица венгров, выражавшие одну мысль: непонятная вещь война, непонятная вещь человеческая судьба.

Немцы сбросили бомбы на рощу, которую мы только что покинули, переломленные стволы деревьев легко взлетали вверх, похожие на городошные чурки. Роща исчезла — как не было; низко пробегало пламя, обгладывая почерневшую землю.

У корпусного разведотдела пришлось долго ждать, пока пленных примет штабная рота охраны.

Я чувствовал себя усталым и виноватым тоже — послали за заметками для газеты, а что я успел собрать?.. Привез семь пленных.

«Семь жизней!» — эта мера, «жизнь человеческая», больше в голову не приходила.

Я думал о том, что придется накатать большой очерк — с природой и переживаниями, чтобы заполнить полосу, запланированную для боевых заметок. На венгров я старался не смотреть. Один из пленных шагнул ко мне и на ломаном немецком языке попросил листок бумаги. Я дал ему блокнот. Минут через десять он вернул блокнот, там печатными латинскими буквами были записаны фамилии и адреса. На первой строке значилось: «Ференц Магоши, Будапешт… улица… дом… квартира…»,

Я взглянул на длинного парня, бравшего у меня блокнот, и спросил:

— Ду бист Магоши?

— Я! Я! — с радостной готовностью откликнулся венгр.

Лицо у него было длинное и костлявое, с детски сияющими глазами.

…Не помню, как я рассказал эту историю Курке — тогда, в машине, у Чешского Креста, вероятно коротко, несколькими самыми необходимыми словами.

Курка взял блокнот и, коснувшись выцветшей, почти неразличимой строки, спросил:

— Этот и есть Ференц Магоши?

— Этот и есть, — ответил я.

— Повидать бы… — задумчиво сказал Курка.

— После войны, — сказал я.

— Магоши, — вместо ответа раздельно по слогам, словно стараясь запомнить фамилию, повторил Курка.

Винница запомнилась как середина пути, хотя в действительности до Листопадовки было уже недалеко.

До этого города мы ехали еще по войне, в тени ее, узнавая новые и новые обличья войны. А тут впервые почувствовали равноденствие войны и мира.

Вечером мы поднялись переулками нагорной части города и остановились перед пустым, с выбитыми стеклами домом, к которому примыкал обширный сад. Мы с шофером прошли через калитку, а Курка, разбежавшись, перепрыгнул через высокий забор.

Мы очутились в царстве зеленых листьев и недозрелых плодов. Высоко в небе кружил одинокий голубь. Было тепло, ветер шелестел между деревьями. Яблоки были маленькие, казалось, они заново учатся наливаться соками и потому растут неуверенно.

Мы прошли по пустым комнатам дома. Тут были навалены горы всякого хлама. На полу валялась солома, и все пропитывал стоялый дух казармы.

В саду отыскался стожок недавно скошенной травы. Мы расстелили ее и легли, прикрывшись шинелями и положив под голову вещмешки. Между листьями виднелись звезды, будто тоже созревающие на ветках.

…Проснулся я среди ночи. В лунном свете между стволами стояли две маленькие девочки и мальчик. Они смотрели на нас, недвижимые, целиком поглощенные смотрением, как это бывает только у детей.

По ритму дыхания я почувствовал, что и Курка не спит. От взгляда детских глаз мы и проснулись одновременно. Дети смотрели и смотрели. Невдалеке нарастал невнятный шум, словно от грачиной стаи, когда она устраивается в покинутых осенью гнездах.

Дети заметили, что глаза у нас открыты, и не убежали даже, а исчезли.

Мы пошли к дому, откуда доносился этот деятельный грачиный гомон, но не успели сделать и нескольких шагов, как увидели двух женщин, идущих навстречу.

Та, что шла впереди, — повыше ростом, лет, вероятно, около пятидесяти, с коротко подстриженными седыми волосами, — была в линялой солдатской форме.

Она шла широким шагом, строго сжав губы.

Другая — круглолицая, в цветастой кофте, лет тридцати — еще издали улыбалась нам, приветливо подняв руку. Младшую, как мы вскоре узнали, звали Маша, а ту, седую, — тетя Фрося или Ефросинья Ивановна.

Маша шла немного позади, как по воинской субординации младший командир за старшим, но вся рвалась вперед — взглядом, взмахом рук. В нескольких шагах от нас, коротко и громко вздохнув, ахнув, она бросилась вперед, обняла и поцеловала Курку, а затем и меня.

Все сильнее чувствовалось присутствие и затаенное дыхание многих детей.

Женщины заговорили одновременно: Ефросинья Ивановна хриплым, простуженным голосом роняла отдельные слова, а Маша говорила торопливо, сбивчиво, по-ребячьи всплескивая руками.

Мы поняли только то, что попали во владения детского сада, который во время оккупации ушел от немцев и скитался по лесам и болотам.

— Вот и вертаемся. Вот уж не думала, не гадала, — говорила Маша.

Мы вышли на площадку перед домом и увидели детский строй, строго держащий равнение. Высокий мальчик строевым шагом подошел к нам. Курка принял рапорт, приложив руку к пилотке.

Строй распался, и дети исчезли внутри дома.

Потом мы с тетей Фросей сидели на скрипучей ступеньке террасы, и она, припоминая события одно за другим, рассказывала все с самого начала. Иногда к нам подходила Маша, прислушивалась секунду и убегала. Иногда мы заходили в дом и видели, как оттесняется казарменное — солома, коробки от противогазов, самый воздух казармы.

Стояли в ряд кроватки, но их нечем было застелить.

В кухне Курка жарко растопил печь, и в котле бурлила каша. Маленькая девочка принесла с чердака куклу чуть поменьше, чем она сама, и пеленала ее.

Это было серединой пути, а для Курки и серединой жизни, потому что, если своих детей ему, как и тысячам его ровесников, не суждено было иметь, он в ту ночь проходил через отцовство, без которого жизнь не бывает вполне жизнью.

Мы с тетей Фросей возвращались в сад, на ступеньки террасы, и продолжалось долгое ее повествование.

Тетя Фрося рассказывала, как десант отрезал дачу, где тем летом сорок первого года находился детский сад; детсад смог вернуться, только когда город был оккупирован немцами и фронт отодвинулся далеко на восток.

Заведующую вызвали в управу и передали список с именами четырех мальчиков, и девочки, которых надо было назавтра «сдать» в комендатуру.

— Мы уже понимали, что означает «сдать», — сказала тетя Фрося. — Когда к ночи все взрослые ушли — оставалась только я, как сторожиха, и Маша — ночной дежурной, — мы с ней подняли ребят: пусть решают.

Тетя Фрося угадала вопрос, который я не успел задать, и сказала:

— Дети все понимают.

Я попытался представить себе эту детскую «тайную вечерю». Была, должно быть, такая же ночь — летняя, теплая и лунная.

Те, что были на евангельской тайной вечере, предали обреченного, как и было предсказано, еще прежде, чем пропел кочет; ребята хранили верность три года, когда каждая минута грозила гибелью.

Тетя Фрося рассказывала, как детсад выбирался из города, о первой ночевке в лесу.

— Нам тогда было в новинку, мы и не спали.

Рассказывала о скитаниях из лесной партизанской базы, которую случайно нашли, в село, из одного села в другое.

— Как приходили, рассредоточивались по хатам.

О себе она сказала только:

— Мы с Машей почему решились?.. Матери-одиночки. Все свое на нас. И ребята наши тут, в садике. — И еще: — Мы легкие, терять нечего, только совесть.

Слушая ее, я уже знал, что около Винницы, где скитался детсад из лесной партизанской базы в село, из одного села в другое, именно там, в Черном лесу, находилась ставка «Оборотень», одно из самых страшных мест в мире, откуда летом и осенью 1942 года по свету шли приказы Гитлера, уничтожившие миллионы людей.

А в нескольких километрах или нескольких десятках километров от «Оборотня» ночами — тайными тропами — пробирались дети и две женщины, спасая осужденных на смерть четверых мальчиков и девочку.

Ефросинья Ивановна часто поднималась и уходила в дом, чтобы проверить, как без нее хозяйничают. Я шел за нею и каждый раз видел Курку. Он укладывал самых маленьких, топил печь, что-то рассказывал старшим, перебирал игрушки.

Постепенно в доме все затихло, а Курка до рассвета сидел рядом со спящими ребятами.

…Ехали мы не быстро; машину нам дали заслуженную — недаром кто-то из прежних ее водителей изобразил на левом борту полоски нашивок за тяжелые ранения.

Мы останавливались посреди степи, где видно, кажется, как закругляется земля. Шофер не любил, чтобы вмешивались в его хозяйство, и, пока шел ремонт, мы с Куркой лежали на траве, лениво переговариваясь обо всем — только не о войне.

«Только не о войне» — это стало неписаным законом во второй половине пути, от самого Чешского Креста.

Мы обменивались мирными воспоминаниями, тем, что приходило в голову. А в памяти всплывало главным образом светлое и забавное.

«О горьком не говорить» — это тоже стало неписаным законом.

Километрах в десяти от Листопадовки сломался коленчатый вал. Мы оставили машину в мастерской МТС, оказавшейся поблизости, и пошли, навьюченные вещмешками с подарками.

Курка возвращался, как и ушел, пешком. Мне казалось, что он полон больше тревогой, чем радостью; страхом перед тем, всех ли застанет живыми, и тем, как его встретят живые.

И еще, может быть, необъяснимыми страхами, которые охватывают взрослого человека при приближении к дому зябкой мглой поднимаясь в душе из неизжитого детства.

Мы шли берегом ставка, потом — без дороги, между купами старых вязов и ветел.

Село, широко раскинувшиеся белые мазанки в садочках, открылось неожиданно. Курка остановился. Он дышал часто и коротко, полуоткрыв рот, будто всю дорогу бежал.

Должно быть, его еще раньше увидел и узнал кто-то из односельчан, не замеченный нами за деревьями, и успел прибежать в село, сообщить о Куркином возвращении. Прежде пустынную поляну вдруг разом заполнила бегущая толпа. Больше всего было женщин — простоволосых и в ярких платках — и ребят.

Когда эта людская лавина приблизилась, Курка даже отступил на шаг в тень вяза, как бы под защиту его.

Может быть, раньше он не сознавал реальности возвращения в уже похороненное прошлое и теперь, когда это прошлое обступило его, стоял, потрясенный.

Толпа, набежав, охватила нас, и с этого момента все три дня жизни в Листопадовке мы чувствовали себя во власти людского половодья, несшего нас с утра до ночи.

Мы просыпались в хате, где нас застал и свалил с ног последний из вчерашних пиров, и в кружащемся от непрошедшего опьянения пространстве видели неподвижно и тихо стоявших у стен и в проеме открытых дверей девушек, принарядившихся, с венками на голове, и пожилых женщин; из-за кофт выглядывали глечики с топленым молоком, горшки с борщом, бутылки с узваром, квасом и самогоном

Женщины стояли с вечера, может быть, и не уставали часами смотреть на спящего Курку.

Девушки видели в Курке женихов и братьев, отцов, которые, значит, вернутся, раз вернулся Курка, пропавший, казалось, навсегда. Матери видели в нем своих сыновей и грядущий мир.

Своего дома у Курки не было — мать умерла еще до бегства Курки из села, и опустевшая хата сгорела. Домом стало все село.

Мы поднимались, и сразу снова начинался пир — где-нибудь в садочке, под яблонями и вишнями.

Как-то, задолго до войны еще, в очень тяжелый день, я узнал, что горе не тонет в вине, оно не дает человеку опьянеть. Теперь я понял, что и радость бывает такой, что, сколько ни пей, забытья не наступает.

Иногда Курка исчезал — уходил с Ксаной рука об руку, и Листопадовка — она существовала и существует для меня как единое целое — оставляла их с мудрой материнской заботой, чтобы они побыли одни в мире.

А пир продолжался. Нежность к Курке Листопадовка распространяла и на меня, готовая поделиться всем, что имеет.

На пирах по тамошнему обычаю вначале ставили только один стаканчик. Хозяин наполнял его, кланялся во все стороны: «Пью до всих, до всих», выбирал одного гостя, добавлял: «Пью до вас!», особо кланялся избранному и передавал ему стаканчик.

Какая-то очень красивая девушка выпила «до меня», и стаканчик долго путешествовал между нами — туда и обратно, — подобно челноку, прял между нами незримую нить, как до того он сновал между другими, постепенно всех оплетая таинственной пряжей.

Село было не похоже на виденные прежде. В него, заброшенное, далеко от дорог, редко заглядывали немцы, и наши войска, наступая, тоже прошли стороной.

Долгими летними вечерами Листопадовка гуляла и пела песни. Курка шел об руку с «сестричкой», как он называл Ксану. Я знал, что она и была для него сестричкой, а не возлюбленной, их соединяла память того ночного расставания, они оставались теми же детьми, что тогда, и через свое детство не могли переступить.

В песнях среди многих — иногда радостных, но чаще тоскующих — голосов я всегда различал слабые голоса Курки и Ксаны, казавшиеся одинокими. Ксана и Курка были из детства, живущего больше мечтой, а мы, остальные, были из взрослой жизни. Ксана и выглядела как девочка — худенькая, с еле намечавшейся грудью и длинной русой косой.

В первый же наш день в Листопадовке на гулянье я очутился рядом с Куркой и посмотрел на него со стороны.

Лицо его выражало отрешенность, поглощенность. Вообще в эту поездку казалось, что он меняется не по дням и не по часам даже, а по мгновениям, и в одном направлении, — не знаю, как его определить, — от ночи к утру, может быть. Что-то просыпалось в нем одно за другим, как после зимы просыпается природа — сбрасывая оцепенение.

Показалось, что он поет какую-то свою песню — не ту, что все. В общей песне выводит свое, никому больше не известное. В слабом голосе Курки слышалось нечто торжественное, дарящее тайное тепло; и это было так странно в нем, с детства озябшем, замерзшем, живущем на последней грани сил, через силу, — это неожиданное щедрое тепло.

Я подумал, что, если бы жизнь его сложилась по-иному, в иное время, он был бы счастливым человеком.

Это свое звучало так отчетливо, что и сейчас, когда я слышу украинские песни, оно просыпается, не заглушенное годами.

Как-то за столом стаканчик попал в руки высокого, широкоплечего и, по-видимому, очень сильного бородача.

«Пью до всих, до всих», — он сказал скороговоркой, оглядывая властными и недобрыми глазами гостей, сидевших за большим столом, а сказав: «Пью до вас», низко поклонился Курке, так, что черные вьющиеся волосы его свесились, закрывая глаза, и протянул ему через стол стаканчик. Какое-то время рука бородача тяжело висела над затихшим столом.

Это продолжалось недолго, но нельзя было не успеть понять, что это и есть тот, кто переломил жизнь Курки. И не я один, а все чувствовали, что Курка решает очень важное, и не для него одного — жить ли местью, у которой нет конца, или по другому закону.

Курка медленно поднял руку и принял стаканчик.

Как-то ночью, проснувшись, я увидел, что и Курка не спит. Он встретился со мной взглядом и тихо, со свойственным ему выражением ребячьего удивления сказал:

— А я столько песен знаю. Когда маленький был, не пел… кажется. И там не пел… А помню, оказывается. Спишь, а кажется, что поешь.

«Там» — значило, вероятно, на лесоразработках, на фронте.

Как-то Курка с сестричкой сидели на бревнах у Ксаниной хаты, и Ксана, коснувшись рукой груди Курки, спросила:

— Что это?

— Медальон… смертный, — ответил он.

Девушка сняла с него шнурок с медальоном и повесила себе на шею. Сказала:

— Тебя не убьют.

Три дня в Листопадовке слились для меня в единый праздник, нечетко разделяемый ночами. А для Курки это был День Первый, День Второй, День Третий. В эти долгие дни прошлое его, мерцавшее в самой глубине, как бы заново создавалось в нем. В эти дни он пережил то, что так несправедливо было им раньше не прожито, — свою детскую дружбу, после которой только и может наступить взрослая любовь, имеющая продолжение, чего никогда не имеет детская дружба, тайная, запрятанная, освещенная краешком солнца.

И изжил первую встречу с человеческой несправедливостью, с высоты чистой своей судьбы не только простив несправедливость, а как бы вычеркнув ее из мира. И среди войны встретился с поющим, звучащим мирным миром, заглянув в будущее, которое могло бы быть.

В эти дни он, как казалось, раздался в плечах, загорел, а главное — повзрослел. Исчезло болезненное выражение хрупкости, даже обреченности, поразившее меня при первой встрече, как раньше оно поразило и потрясло Гришина.

Уже скрылись милые мазанки Листопадовки, когда из-за старой ветлы к дороге метнулась Ксана.

Курка соскочил с машины.

Они поцеловались, взявшись за руки; тела их не касались друг друга. Он выпрямился, а она еще несколько секунд продолжала стоять с закрытыми глазами, на носках, закинув голову, отягченную тяжелой косой.

Я не спрашивал Курку, но знал, что именно тут, у этого старого вяза, Ксана ждала Курку и тогда.

Она стояла, вытянувшись струной, с закрытыми глазами. Потом сняла с себя ладанку на металлической цепочке и протянула Курке взамен той смертной, которую прежде отняла.

Мы снова ехали по дороге к фронту, на запад. Ксана, село, старые деревья вокруг Листопадовки стали воспоминаниями.

В Черновицах была последняя наша остановка. Мы ходили по городу, откуда несколько дней назад выбили немцев, — уже проснувшемуся, ожившему. Курка вдруг остановился и сказал:

— Поют.

Лицо его стало таким же отрешенным, как в самые важные минуты в Листопадовке.

Я прислушался. Звуки доносились из кирки, расположенной неподалеку. Мы зашли в пустое помещение кирки и сели на старую дубовую скамью.

Пели не людские голоса, это звучал орган, расположенный в темной глубине, на хорах.

Музыка лилась с высоты, и казалось, что Курка вбирает ее, как растение после засухи вбирает потоки грянувшего ливня. То, что играл невидимый органист, и было похоже на ливень — с раскатами грома, вспышками молний, прорезающих тучи, с журчанием ручьев.

Просигналил шофер. Надо было торопиться, чтобы засветло поспеть в дивизию. Курка не шелохнулся. Мы вышли, только когда музыка затихла.

Прощались мы с Куркой на КП батальона.

Провожая меня к машине, Курка спросил:

— А как она называлась, та музыка?

— Орган, — сказал я.

— Нет, как та песня называлась?

Я не знал, что играл органист, и не мог ответить.

По-летнему быстро темнело. В поле тянулась линия связи Курка шел вдоль нее, потом спустился в ход сообщения, и маленькая его фигурка исчезла.

Больше я его не видел.

В сентябре сорок седьмого года пришел наконец долгожданный приказ о демобилизации. Потянулась последняя неделя армейской службы.

Наша редакция в ту пору находилась в Вене.

На душе было неспокойно. Ночью я просыпался с мыслью, будто необходимо что-то важнейшее вспомнить. Завтра начнется совсем иная эпоха — мирная, штатская, — и пока война не отлетела для меня в прошлое, надо в чем-то разобраться, развязать какие-то узлы.

Я поднимался, зажигал свет и начинал раскладывать бумаги — блокноты с записями о военных операциях и о людях, солдатах и офицерах; многие из них погибли.

Погиб и Василий Курка.

На дне чемодана я нашел толстую тетрадь в сером картонном переплете и, быстро перелистав ничем не заполненные страницы, хотел было отложить в сторону, когда вспомнил, что ведь с этой тетрадью ездил вместе с Куркой из дивизии на его родину.

Вспомнилась эта поездка — день за днем: слепой старик в Збараже, детский сад, ночь у Чешского Креста и то, как Курка слушал историю семи венгров.

В памяти всплыл и Гришин, и это его слово «мальчик», Листопадовка, Ксана.

Я разыскал потертый блокнот с адресами венгров. Только Ференц Магоши был из Будапешта, остальные из неизвестных мне маленьких городков и сел.

Вдруг я понял, что тягостное настроение, не оставлявшее меня последние дни, — это «болезнь разлук». Болезнь забвения, разорванных связей, оставляющих, как оставляют разорванные сосуды, кровоподтеки, спайки, мертвые точки в сердце. Это — болезнь разлук, которые почти каждый из военных поколений по разным причинам пережил в десятки раз больше, чем то количество разлук, к которым притерпелась душа человеческая за века устоявшегося существования.

И я подумал, что есть только одно средство от болезни разлук и омертвений, причиняемых ею: хранить в памяти расставшихся с тобой; не убивать их в своей памяти, которой только ты хозяин, если уж им суждено было погибнуть в мире; не убивать ту часть их жизни, которая доверчиво или просто случайно была отдана тебе.

Я решил поехать к Гришину, чтобы поговорить с ним о Курке, и по дороге побывать в Будапеште, узнать о судьбе Ференца Магоши.

Кадровики из медико-санитарного управления сказали, что Гришин служит в том же звании и в той же должности. Я попросил у редактора разрешения на поездку и выехал — на этот раз не на развалюхе с ленточками за ранения, а на трофейном «опель-капитане».

Была ранняя осень, когда природа колеблется, повернуть ли обратно на лето или послушно идти к зиме. Сквозь желтизну деревьев просвечивала яркая зелень. В Будапешт я попал поздним вечером. Улицы были не освещены, прохожие почти не попадались, и я долго блуждал по переулкам, пока наконец нашел дом, где мог жить Магоши, если он благополучно вернулся.

Несколько раз я нажимал кнопку звонка, пока наконец сообразил: раз весь город обесточен, то и звонок не работает. На стук дверь приоткрылась, образовав узкую щель на длину цепочки. Видимо, там, в квартире, давно уже услышали шаги. В темноте чудились чьи-то испуганные глаза.

Я зажег фонарик. Луч света скользнул и по моему лицу, в то же мгновенье дверная цепочка коротко звякнула, дверь со стуком распахнулась, в свете фонарика мелькнула длинная фигура и улыбающееся во весь рот костлявое юношеское лицо, окаймленное черной бородкой.

— Майор! О! Я есть сразу узналь. Их бин Магоши, Ференц Магоши, — быстро повторял прерывающийся голос. мешая русские, немецкие и венгерские слова. — О! Борода есть ничего.

Чьи-то руки тянули меня в глубину квартиры, как в водоворот.

Вот так же нас, Курку и меня, втягивало во вдруг нахлынувшую толпу курковских односельчан, в жаркую тесноту женщин, обнимающих нас и целующих.

Я обрадовался этому воспоминанию, будто между тем залитым солнцем днем и нынешней ночью существовала важная связь.

— О, майор! Их бин Магоши! — повторял восторженный, захлебывающийся голос; он звучал то справа, то слева, то спереди, усиливая ощущение неопасного водоворота.

Меня влекло потоком в глубину и темноту квартиры.

…Я сидел посреди комнаты на шатком стуле.

Со всех сторон меня окружали люди. Близко, на краю стола, горела тоненькая свечка — елочная или церковная, — быстро таявшая и почти не разгонявшая мрака. В слабом и зыбком ее свете возникали новые и новые лица, появлялись и исчезали — некоторые совсем исчезали, а другие мелькали снова и снова. Чаще всего я видел Магоши с нелепой его бородкой, так не шедшей к нему, похожему на голодноватого подростка.

Теперь я ясно вспомнил его, стоявшего в шеренге пленных, как и остальные, ко всему готового и со всем примирившегося. И вспомнил, как, уже шагая к машине, он вдруг повернулся, взглядом спрашивая — буду ли я стрелять в спину. Вспомнил лицо его, приплюснутое к заднему стеклу кабины и выражающее неразборчивую жадность ко всему в жизни.

«Их бин Магоши! Я есть Ференц Магоши!»

Из темноты возник — как бы покоящийся на этой темноте, мягкой, теплой и безопасной, — младенец, — рук, поддерживающих его, не было видно, — и голос Ференца Магоши несколько раз с гордостью повторил: «Янош, Янош Магоши».

Сквозь световое пятно проплыла, — тоже как бы сама, без участия рук человеческих, — сулея с молодым, терпко пахнущим вином. Кто-то дал мне полный стакан, и я выпил за спящего Яноша Магоши — веточку на дереве, которое могло бы не существовать.

Медленно и неуверенно приблизилось молодое женское лицо с мокрыми от слез большими глазами.

— Фелешегеи Марта, жена Марта, — сказал Магоши, и вздрагивающие женские губы осторожно коснулись моего лба.

По лестнице и по коридору звучали приближающиеся шаги, в свете свечи проплывали женщины с угощениями: бутылями с вином, блюдом вареной картошки, над которым поднимался пар, кастрюлей с гуляшом, тарелками с салом и остро пахнущей колбасой.

Шаги слышались далекие и близкие, будто весь дом, и даже не один этот дом, проходил через темную комнату. От водоворотного движения и еще от вина кружилась голова. Людское движение приостановилось, и Магоши подвел ко мне, в свет свечи, старую женщину с пергаментным лицом.

— Надьмаман Елена, моя бабушка, — почтительно сказал он, но я понял, кто это, еще прежде, чем услышал его слова, когда она меня обняла и поцеловала, как целуют только бабушки, мягкими и бескровными благословляющими губами.

Все это закончилось далеко за полночь.

Проснулся я на рассвете. Комнату, где я лежал, заполнял слабый, бледный свет. Было чисто прибрано, но по тоненькой свечке в стакане на краю стола и по бутылям с вином и тарелкам с угощением можно было понять, что это та самая комната, где вчера я встретился с Магоши, близкими и дальними родичами его, соседями и друзьями.

Я поднялся с широкой кровати, вероятно, супружеского ложа Ференца Магоши, оделся, заглянул в соседнюю комнату, дверь в которую была открыта, и на носках, стараясь никого не разбудить, прошел в коридор — мимо колыбельки маленького Яноша, узкого дивана, где, тесно обнявшись, спали Ференц и Марта, и старинной деревянной кровати, где лежала маленькая старушка с пергаментным лицом — надьмаман Елена. Лица спящих казались мудрыми и значительными.

На улице я постоял немного, глядя в темные окна и вспоминая минувшие вечер и ночь, завел машину и выехал на шоссе.

Гришин был в операционной. Когда я заглянул туда, он встретил мой взгляд и кивнул, будто ожидал моего приезда. За прошедшие годы он почти не изменился, только стал, как показалось, еще суше и замкнутее.

Освободившись после операции, он поздоровался со мной будто мы виделись только вчера: «Здравствуйте, сосед!»; заговорил было он тем же скрипучим скучным голосом на вечную тему о Тверской-Ямской, но сам себя оборвал на середине слова и сказал:

— Вот и поедем. Тут не так далеко — километров триста. Я ведь не был у него с самой войны.

Выехали мы ранним утром. Гришин вел машину быстро. Мы ехали молча, только в самом конце пути Гришин сказал о Курке:

— Он был неожесточенный. Незлобивый, неожесточенный, несмотря на все, что ему пришлось испытать.

Он помолчал и сказал еще:

— Да, знаете ли, мальчик, так и не ставший взрослым: не было на это времени.

Шел дождь. Мы ехали вдоль реки, вздувшейся от ливня свинцовой холодной водой. Переехав по мосту на ту западную, сторону, машина остановилась. Крутым обрывом высился глинистый берег. Гришин шел впереди, поднимаясь по склону.

Неожиданно он шагнул в сторону и сдернул фуражку с седой головы. На выбитой в обрыве площадке виден был поросший травой холмик с фанерной дощечкой над ним.

Могильных холмиков на склоне было много. Они сникли под дождями и стали почти незаметны, как бойцы под огнем врага вжавшиеся в землю.

Темная, набухшая от дождя фанерная дощечка слиняла. Видны были только нарисованная чернильным карандашом пятиконечная звезда и неясные следы букв.

Гришин вытащил из кармана карандаш и старательно вывел: «Младший лейтенант Василий Курка». Дождевые потоки размывали написанное прямо под его рукой.

Дождь бил сильно и часто, как пулемет только без перерывов, — по дощечке, где было написано:

«Младший лейтенант Василий Курка». Больше ничего.

Ветер гонит по низкой черной воде Шведенканала коробки от сигарет, бумажные лоскуты, соломинки. Они торопятся, сталкиваются, обгоняя друг друга, потом, вынесенные течением на берег, замирают. Пустая улица и это торопливое движение флотилий коробочек и щепок там, где раньше плыли лодки и катера, напоминают, как опустился город.

И вдруг на мертвой улице зацокали, отбивая такт по асфальту, копыта коней, загремели тяжелые окованные колеса. Повозка, да еще какая! У лошадей в гривы вплетены виноградные лозы, разноцветные ленты. Огромные деревянные бочки на повозке тоже украшены лентами. Возница, с пером на шляпе, в тирольской куртке с темно-зеленым кантом, имеет такой гордый вид, будто кругом мирные веселые дома, а над головой не осеннее небо, а безбрежная синь.

Повозка остановилась у Шведенбрюкке. Теперь сквозь шум ветра можно различить глухое ворчание. Будто в бочках сидят добродушные чудища. Они ворочаются во сне, тяжело дышат, бормочут. Это «штурм» — кислый, бродящий виноградный сок. Мутный и бешеный. Если забить бочки, он выбьет днище: такая сила в теплом от солнца, еще не перебродившем до конца соке.

Повозка перебирается через Шведенбрюкке на Флайшмаркт и движется дальше по старой Ротентурмштрассе — улице Красной башни. Она останавливается у кабачков, бочки постепенно пустеют. Зато кабачки наполняются посетителями — людьми худыми, обтрепанными. Табачный дым заволакивает подвал «Винцерхауз». В дыму, в винных испарениях стенная роспись оживает, приобретает объемность. Квадратные, плотные фигуры в коротких штанах, как будто сошедшие с картин Питера Брейгеля, приближаются к сидящим. Вот этот маленький человек на бочке, примостившийся возле самого потолка, — у него свалилась шляпа, он до краев наполнен виноградным вином, — сейчас тяжело сползет со стены и войдет, расталкивая всех, в толпу танцующих.

Напротив, в «Линде», гораздо тише. Тут и народ степеннее. Иной двадцать лет посещает «Линде», чтобы съесть суп с мучной подболткой, пошутить с кельнером да в получку выпить кружку пива.

«Линде» помещается в подвале сравнительно нового дома, построенного после первой мировой войны. Но все тут говорит о древности. Вместе с собой кабачок перенес в новый дом целых три столетия, и они прекрасно уместились в низком темном помещении. Над современной, обитой цинком, стойкой красуется резной герб из светлого сухого клена. На дереве вырезано «1637 год» и рисунок Вены, какой она была в этом самом 1637 году: Стефанскирха, пустая сельская улица с одинокой повозкой. От времени дерево пожелтело, приобрело ясный и прозрачный цвет спелости; кажется, что улица, кирха, повозка — словом, все залито солнцем.

Три столетия! Значит, герб вырезали задолго до того, когда чума, гуляя по Европе, опустошила и Вену. Ну конечно! Кельнер рассказывает, что хозяин кабачка, чувствуя тяжелое недомогание, пошел умирать на улицу, чтобы не испортить репутацию своего заведения: коммерция прежде всего! Все-таки кабачок спалили, спасли только герб.

Сохранились еще стулья из дуба. Он темный и тяжелый, этот дуб, — железо, а не дерево. На спинках, формой напоминающих скрипку, вырезаны лица. Как удивительно мягко, легко шел резец по железному, непослушному дереву! Какие странные лица! Целая компания венцев семнадцатого века с поднятыми кружками и бокалами молчаливо сидит за нашими спинами. Вот моряк в круглой шапке, с короткой трубкой в зубах: может быть, он вернулся из многолетнего плавания и рассказывает о государстве Перу и Инков, золотой республике солнца?.. Вот веселый, толстощекий бюргер. Три столетия подняты бокалы: за удачу, за богатство! В Вене всегда было достаточно горя и нищеты, но резчики старой Вены признавали только радостные, веселые темы.

Кто-то подходит к столику, и вежливый голос негромко окликает:

— Гутен абенд!

Я оборачиваюсь, но не сразу узнаю говорящего: в «Линде» царит полумрак. Глаза привыкают, и постепенно из темноты выплывает фигура человека с круглым красным лицом, тонкими седенькими волосами, которые сложными узорчатыми завитками прилипли к черепу, и крошечными внимательными глазками. Ну, разумеется, это господин Штуммель.

Сейчас он несколько смелее, чем обычно, несколько развязнее и даже чуть поднял голову: смотрит прямо в глаза. «Штурм» согрел кровь и разогнул шею.

Редакция нашей армейской газеты уже полгода стоит в этом городе. И полгода ровно в четыре часа тридцать минут по комнатам, которые мы занимаем, проходит этот человек. У него совершенно точный маршрут. Он идет боком, мелкими, семенящими шажками и опоражнивает одну пепельницу за другой, тщательно пряча содержимое в коробочку, маленький, степенный, в приличном черном костюме с белым жестким воротничком. Герр Штуммель — так прозвала его Марта Вебер, уборщица из типографии, потому что «цигареттенштуммель» означает по-немецки «окурок».

— Гутен абенд! — повторяет он, усаживаясь напротив меня на краешек стула и отодвигая кружку.

Я протягиваю ему пачку сигарет, но он отрицательно машет головой:

— Нет, нет, господин офицер, я не курю!

Он замечает удивление на моем лице и быстро добавляет:

— Вы не понимаете, к чему тогда мои… — мгновение он ищет нужное слово и заканчивает, — к чему мои визиты. О, это совсем другое дело, господин офицер, совсем другое. Тут нужно рассказать о многом. Я давно замечал недоверие на вашем лице. Если бы вы оказали честь поговорить со мной, господин офицер. Только не здесь, если бы вы зашли ко мне…

У него такой робкий голос, что не хватает сил отказаться. Вероятно, это «штурм» гуляет в его крови, заставляя такого замкнутого человека открываться, тянуться к другим.

Мы выходим на улицу. Совсем темно, в ночи светятся два круглых настороженных глаза — окна старой ратуши, да где-то в вышине мерцает купол Стефанскирхи. Свежо, ветер дует прямо в лицо. Мы делаем несколько шагов вниз, к каналу, сворачиваем в переулок и останавливаемся возле углового здания. Оно разрушено бомбой и выглядит совсем безжизненным. Ощупью поднимаемся на четвертый этаж. Оказывается, одна сторона, вернее, один угол чудом сохранился. Лестница без стен, квартиры, лепящиеся гнездами, — все это производит невеселое впечатление.

Человек, которого прозвали господином Штуммелем, живет отдельно. Комната очень небольшая, тесно уставленная вещами: может быть, поэтому и появилась у него привычка передвигаться бочком. Электрического тока в городе нет, и Штуммель зажигает свечу. Пламя то тянется кверху, то совсем сникает, принимая дымно-красный оттенок.

— Это и есть моя комната. Холодно? Ну конечно, ветер со всех сторон. Еще милость божия, что комната уцелела! Садитесь, пожалуйста. Стулья крепкие — их мастерил из столетнего дерева мой дед Петер-Иоганн, когда он был молод, в деревне под Нейзидлем. В деревнях делают вечные вещи, не правда ли? А когда отец перебрался в город — он получил хорошее образование и после той, первой, войны стал чиновником, — кое-что он захватил с собой. Кто же бросит вещь, которая сделана не на десять и не на сто лет? А бюро отец купил. Настоящий орех, но оно изготовлено в городе, машинами. Все-таки это тоже добротная вещь. В мире много очень хороших вещей.

Он сказал последнюю фразу с глубокой убежденностью и на несколько секунд замолчал. По стене и окну гневно бил ветер; казалось, его раздражало темное человеческое гнездо и он хотел во что бы то ни стало сдуть его с высоты.

— И каждая, самая маленькая вещь связана с чем-то. Вот, видите, блюдо. Оно склеено из двух частей, по нему проходит трещина так же, как по моей жизни.

Я посмотрел в ту сторону, куда указывал хозяин. Большое блюдо висело на стене. Оно производило странное, даже уродливое впечатление. Две половинки, верхняя и нижняя, как бы боролись друг с другом. Вверху, вокруг синего круга, расположились розово-голубые фигуры влюбленных кавалеров и дам, пастушков и пастушек. Свет просачивался сквозь легкие облака, кавалеры стояли на коленях в вечном молчаливом обожании, другие пары нежно и робко прижимались друг к другу на скамейках.

— «Старая Вена»! — сказал хозяин.

Да, это было хорошее изделие мастеров старой Вены. Но на нижней стороне блюда разместилось нечто совсем иное: в пестром — красном и синем — наряде маршировали солдаты Фридриха; негнущиеся сапоги, высокие кивера, непомерно длинные ружья. Вот-вот марширующий строй прорвется через трещину в верхний улыбчивый мир.

— Вы видите: половинки не совсем подходят друг к другу… Я их нашел двадцать лет назад. В те годы у меня была невеста — фрейлейн Функе, искра, искорка, если сказать по-русски. Мы давно были привязаны друг к другу, но все откладывали свадьбу. Ведь брак — это дети, а можно ли иметь детей, когда едва сводишь концы с концами?.. Мы ждали и копили; говорят, счастье любит терпеливых. Моя девушка поступила кельнершей в «Аполло». Разумеется, не очень чистая работа: кругом дым, шум, пьяные. Но я сказал ей: «Берегись!» И она очень старалась сберечь себя.

А я работал в почтовом ведомстве, на том самом месте, которое оставил отец. Каждую субботу мы отправлялись в сберегательную кассу и хоть немножко вносили на текущий счет. И господин Гарбель, кассир, принимая деньги, шутил: «Теперь уж не так много осталось до миллиона, не правда ли?» — «Да, не так много, во всяком случае, меньше, чем на той неделе».

И мы смеялись от всего сердца. Это были хорошие дни, и мы, терпеливо ждали, я и моя фрейлейн Функе.

А по воскресеньям ходили гулять на Пратер. Это были хорошие прогулки. И она никогда не жаловалась, хотя ей все труднее становилось беречься и хозяин был недоволен, когда она не позволяла гостям трогать себя.

«Я добрый человек, — говорил он, — но я не могу постоянно терпеть убытки из-за твоего упрямства».

И ей приходилось считаться с этим.

Все дело было в том, чтобы счет рос быстрее. И я попытался добиться этого, — продолжал Штуммель. — Меня еще в детстве прозвали «Маульвурф» — крот. Я всегда смотрел в землю и в земле видел то, чего не замечали другие. Как-то на Грабене в щели мостовой я нашел старинный золотой империал, — сколько лет он ждал меня? — я не увидел, а почувствовал его сквозь слой пыли.

Так мне пришло в голову собирать разные вещи, ну да: по мусорным кучам, задним дворам! Конечно, не золотые империалы, а кости, консервные коробки, тряпки. Это приносит некоторый доход. Я отправлялся на поиски вечером, в темноте, надев балахон с низким капюшоном, чтобы, не дай бог, не повстречаться с сослуживцами,

Конечно, вам странно слушать: чиновник почтового ведомства — и вдруг такая грязная работа. Но мне она даже доставляла удовольствие. Ведь это тоже вещи. Я в некотором роде спасал их и давал возможность вернуться в привычный круг. Иной раз подберешь обломок венецианского зеркала, продашь мастеру, — конечно, не видать больше осколку золотой оправы, но он найдет себе теплое место в квартире средней руки. Или разорванные кораллы, колечко, картинка, конверт с интересной маркой, шелковая роза, отпоровшаяся от платья.

И потом, это ведь приносило доход!..

Теперь моя Функе приходила каждую неделю и оставалась ночевать. Что делать, так случилось, что ей нечего было больше хранить до свадьбы, и у меня не стало никаких оснований тратить деньги на стороне. Бедная девушка, она оставалась до понедельника, варила кофе, и нам было хорошо, как никогда позже. Так продолжалось до того самого проклятого дня…

Рассказчик помолчал, подошел к столу и оправил фитиль свечи. Стало светлее.

— Это был действительно проклятый вечер, — продолжал он тихо. — Я отправился на работу поздно вечером в своем балахоне с капюшоном, который хорошо закрывал лицо. Все шло как обычно, пока не попались эти обломки. Вначале я увидел в мусорной куче верхнюю половину с пастухами и пастушками. Порылся в мусоре и нашел вторую. Мне тогда показалось, что это половинки одного блюда. У меня даже сердце забилось сильнее: ведь по нынешним временам «Старая Вена» — настоящее богатство. Я не шел, а бежал по улице, совсем забыв опустить капюшон, с этими осколками в руках, мешком, палкой с крюком — принадлежностями профессии. Бежал, пока не столкнулся с кем-то лицом к лицу, грудь о грудь. Подняв голову, я узнал господина Вурцля, начальника нашего отделения.

Он ничего не сказал, брезгливо посторонился, давая мне дорогу, и зашагал мимо. Тогда я понял, что жизнь дала трещину, но мне казалось, что еще все можно исправить.

Первого числа я был уволен с работы.

Я теперь приходил к господину Гарбелю каждую неделю не вносить, а забирать деньги с книжки, а он смотрел холодно, как на каждого бедняка, и, конечно, не повторял своей шутки насчет миллиона.

Это продолжалось не дни, не недели, а месяцы. И тут еще горе…

Говоривший помолчал секунду.

— Все дало трещину разом. Так бывает в жизни, господин офицер. Это — как лед: сегодня он крепкий, блестящий и выдержит тысячу тонн, а достаточно двух-трех весенних дней, и он превратится в кашу. Так уж устроено… Почему-то моя фрейлейн не сказала прямо об этом, может быть, она боялась? Но я сам понял: у нее стали такие сияющие глаза, точно настоящие искры, и она так пополнела, похорошела, такая гордая осанка появилась у нее в эти горькие дни, что у меня не оставалось никаких сомнений. Я все выжидал, пока стало невозможно больше ждать. Тогда я сказал ей, что на сберегательной книжке у нас почти ничего не осталось, так что о браке сейчас нечего думать. Это было у Штадтпарка. Народу в субботний вечер в аллеях очень много, и я говорил тихо, чтобы не обращать внимания окружающих.

Я помню — она встала со скамейки и таким странным, низким голосом, затрагивающим душу, как наш древний орган в Капуцинкирхе, таким глубоким, грудным голосом, которого я не слыхал никогда раньше, который и сейчас стоит у меня в ушах, проговорила: «Но у нас будет ребенок!»

— «Будет»? Я ей сказал, конечно, то, что сказал бы каждый приличный человек:

«Из внебрачных детей выходят разбойники и убийцы. И сейчас такие трудные времена. Кто не знает этого? Ты же не хочешь через двадцать лет выступать свидетельницей на суде?»

Я ей сказал все это, но она только улыбалась, точно была старше меня и знала больше, чем я, и повторяла одно и то же: «Мой ребенок будет хорошим. Я знаю это, Францель. Я его вижу во сне так же ясно, как сейчас вижу тебя, даже яснее».

Она всегда была такая покорная и робкая, маленькая, еле теплящаяся искорка, а теперь совсем изменилась.

Я ей говорил, что на моей книжке ничего нет, что нам нельзя иметь детей, но она, казалось, даже не слышала этих слов.

Рассказывая, Штуммель ходил по комнате. Оттого что было тесно и приходилось протискиваться между вещами, он поворачивался то боком, то лицом ко мне. И было странное ощущение, что это не человек, а игральная карта, совершенно плоская, неживая. Состарившийся круглолицый валет с аккуратными завитками седеньких кудрей, прилипших к круглому розовому черепу. И у него была раздражающая манера: мягко, едва касаясь пальцами, трогать вещи. Точно какой-то ток струился от покрытых пылью вещей и только этот ток давал ему силы казаться живым, говорить, двигаться. Точно он пересчитывал все, что находится в тесной, темной комнате: бюро орехового дерева, зеркало, скамья, кресло, обитое потертым бархатом… раз… два… три… четыре. И опять сначала: бюро… зеркало… Этот немой счет стоял в ушах. Он напоминал, что все говорившееся сейчас — это не основное, совсем не основное. Главное — все в порядке, количество вещей не изменилось.

— Знаете, она была даже красива в тот момент, — продолжал Штуммель, — хотя бог знает как мало подходило к ней это слово раньше. Красота часто приходит, когда она решительно не нужна, не правда ли? Что может быть красивее страусовых перьев на черных погребальных конях?.. Я не стал с ней спорить: это было совершенно бесполезно — и той же ночью уехал из города, отправив с дороги маленькое письмо. Узел надо рубить сразу. И больше я не видел ее и ничего о ней не знаю. Но, я думаю, она не сделала этой глупости. Было бы преступлением родить внебрачного ребенка, да еще не имея денег. Ведь верно?

Он не дождался ответа и очень убежденно ответил сам себе:

— Да! Это было бы преступлением. Что же касается меня, — продолжал Штуммель, — конечно, трещина исчезла не сразу, но она стала почти незаметной.

Я не очень был рад, когда в тысяча девятьсот тридцать восьмом году немцы вошли в город. Многим тогда казалось, что Вена умерла и ее место в большом антикварном магазине… Но что бы ни было на душе, надо продолжать свое дело, не так ли, господин офицер? В тысяча девятьсот тридцать девятом году я стал агентом издательства Миртель. Оно выпускало открытки: «Что ждет солдата в походе». Нет, не о вшах, разумеется, не о колючей проволоке, не о смерти. Это были забавные картинки в нескольких сериях — десять, двадцать пять и даже сто штук. Они особенно хорошо раскупались в тысяча девятьсот сорок первом году, теми, кто шел на русский фронт. Я даже смог купить на сбережения вот этот трельяж и графин — оправа из чистого серебра, хороший вечный хрусталь богемского производства. А потом начались бомбежки; за один час улицы с солидными фирмами, старыми домами превращались в мусорные кучи. Но если не очень бояться и внимательно смотреть, тогда под кирпичами можно найти прекрасные вещи.

…Оно не было случайным — подчеркнутое полумраком сходство с игральной картой. В жизни этот седенький кудрявый валет бил все, что слабее его: ребенка, который мог родиться, девушку, попавшуюся на его пути. То есть не бил, в нем совсем не чувствовалось жестокости; просто он добросовестно забирал взятки, причитающиеся по правилам игры. И сам становился взяткой, когда сталкивался с такой картой, как господин начальник отделения, или, если можно так выразиться, господин король Вурцль. Тут не было места для напрасных сожалений: все совершалось по правилам.

— Это был хороший, но недолгий период, — продолжал Штуммель. — Что было дальше? Вы же знаете, что сейчас не в моде такие картинки, и издательство Миртель прекратило свое существование. Да, да, многие повесили носы, но я не из таких. В нашем роду люди шагают, пока живы, — старый крестьянский род! Жизнь трудная, но мне удалось устроиться рассыльным в типографию; если не роскошествовать, не тратить на девочек и вино, жалованья хватит.

А кроме того, я собираю то, что лежит в пепельницах, — это же совсем не нужно вам, — и вечером набиваю шесть, иной раз даже десять сигарет, а это пять шиллингов. Каждый месяц сто пятьдесят шиллингов приходят ко мне в гости и остаются со мной, потому что я их люблю и умею принимать. Сто пятьдесят шиллингов — это уже сумма, на нее можно купить вещь! Я думаю, теперь, когда я все рассказал, вы не будете смотреть с таким удивлением, когда я прохожу по комнатам и собираю окурки. Я ведь никому в жизни не мешаю, не правда ли, господин офицер?

Штуммель улыбнулся не открывая рта. Улыбка растянула губы, но не тронула глаз — мутновато-серых и неподвижных.

Свеча почти догорела и сильно чадила, фитиль плавал в растопленном стеарине. Штуммель ходил по комнате медленно, осторожно, бочком, мягко, едва касаясь пальцами, трогал вещи, и казалось, его губы беззвучно подсчитывают: раз… два… три… четыре… зеркало, бюро орехового дерева, кресло… В комнате было тесно и душно. За стеной дул ветер, сердился, набирался сил; казалось, он во что бы то ни стало хотел скинуть в канал это темное мертвое гнездо.

Я попрощался и вышел на улицу. Все-таки здесь было легче. Звезды просвечивали сквозь ажурные конструкции сгоревших домов. Нелегкая судьба ожидала этот чужой город. Много ненадежных, до ужаса ненадежных, никчемных людей появилось в его стенах. Они жили, повинуясь инстинкту стяжательства, в своем узком, холодном мирке.

Ветер гнал по черной низкой воде канала флотилии коробочек, щепок, обрывков бумаги. Они двигались в том же бесцельном движении к мнимой цели. Ветер злился, поднимал волны в канале, как будто ему хотелось скорее, обязательно в эту ночь, разметать весь мусор, сдуть его, вырваться на простор.

Мне отвели комнату на Вольцайле, в квартире доктора права Оскара Гертвига. Это человек чрезвычайно неопределенный. Особая гибкая мягкость южанина позволяет ему в споре, отступив в сторону, возвращаться на прежнее место, как бы обтекая острые углы. Он легко угадывает настроение собеседника и, уловив его мысль, возвращает ее непринужденным ударом, как мяч, посланный теннисной ракеткой. Из своей комнаты я часто слышу, как он убеждает кого-то, чуть умеряя гулкий голос:

— Что бы вы ни говорили, Австрия и Германия в конце концов одно и то же!

А через час так же уверенно:

— Что бы вы ни говорили, австриец и немец — несовместимые понятия. У меня стынет кровь в жилах, если рядом пруссак!

Я занимаю комнату, которая раньше служила доктору кабинетом, а приемная осталась в его распоряжении. Это большое холодное помещение, отделанное с дешевой пышностью судейских присутственных мест немецкого образца; тусклая позолота вокруг высоких дверей, неподатливые кресла и диванчики, выстроившиеся в пожелтевших чехлах вдоль стен; обои пыльного, серого цвета.

— Можно было бы выбрать другую мебель, — говорит иногда доктор, — но что поделаешь, людям нравится испытывать трепет, особенно когда они приходят в кабинет адвоката.

Напротив дверей висит картина в очень тяжелой и очень большой металлической раме с орнаментом из эмблем законности: весов, секир, фемид с завязанными глазами, книг с латинской надписью «Juris». Рама была сделана по особому заказу доктора в годы расцвета его деятельности.

На потемневшем полотне нарисована старообразная женская фигура, изображающая Правосудие. Когда открывается дверь, желтый свет из коридора падает на картину. Женщина оживает, лицо выражает одновременно бессилие и робкую надежду на то, что кто-нибудь возьмет ее за руку и выведет из проржавевшей рамы на воздух и солнце. Но дверь закрывается, и отсвет жизни, преобразивший на мгновение картину, исчезает.

У доктора Гертвига бывают самые различные посетители: бывшие гитлеровцы (они хотят, чтобы им помогли реабилитироваться) и люди, вернувшиеся из фашистских лагерей, желающие занять прежнее место в жизни: в нынешней Австрии это очень сложно, потому что сотни недавних нацистов по-прежнему вершат делами.

Доктор садится рядом с просителем, внимательно слушает, делая заметки в записной книжке, и после секундного молчания произносит одну и ту же фразу (я ее слышал столько раз, что успел выучить наизусть):

— Должен признаться, что ваша история вызывает прежде всего сердечное сочувствие. Ужасные времена!.. Надеюсь, однако, что мне удастся помочь вам. Это мой профессиональный, гражданский и прежде всего человеческий долг. Не так ли?

Прощаясь, он горячо и дружественно жмет руку просителя и, когда комната пустеет, рассматривает бумажку, оставшуюся в ладони.

Обдумывая дело, доктор ходит из угла в угол полутемной приемной. У потолка, в массивной люстре, горит только одна лампочка. На люстре венок из хвои; такие венки с четырьмя свечами между сосновых веток квартирные хозяйки вешают незадолго до рождества и каждую неделю сжигают по одной свече. От времени хвоя приняла красновато-рыжий оттенок, она опадает с шуршанием, и доктор, глядя на пол, внимательно рассматривает сухие иглы.

— Да… Да… — задумчиво бормочет он.

Потом подходит к картине и, словно убеждая испуганную женщину на растрескавшемся полотне, произносит одно из своих любимых изречений:

— Я согласен с тем, кто звал: «Приидите ко мне, все страждущие и обремененные!» Впрочем, он был в ином положении: я могу браться только за труд, который будет оплачен по достоинству.

Или:

— Господин Джонатан Свифт справедливо доказывал, что адвокат всегда может одержать победу, обеляя подзащитного, исключая только те случаи, когда подсудимый невиновен. За одно это я присудил бы господину Свифту докторскую степень. Не так ли?

Женщина на картине покорно слушает, фемиды дремлют с завязанными глазами, проржавевшие весы на орнаменте рамы сохраняют привычное равновесие.

Уходя на работу и возвращаясь в свою комнату, я должен пройти через приемную. Иногда доктор Гертвиг окликает меня и, если я не очень спешу, вступает в разговор. Так происходит и на этот раз. Поздоровавшись и справившись о моем здоровье, он говорит:

— Вам следовало бы познакомиться с делом Теодора-Габриэля Волларда. Оно представляет интерес для того, кто изучает жизнь нашей страны.

Я оглядываюсь по сторонам, осваиваясь в полумраке. С кресла у окна поднимается худой, немного сгорбленный человек. У него совершенно бескровное лицо, покрытое паутиной неглубоких морщин. Это не те морщины, которые остаются от тяжелых раздумий, ложась около губ тенью пережитого счастья и горя, а однообразная сеть, вроде той, что покрывает яблоко, когда оно начинает ссыхаться. Одет он в серую форменную куртку с металлическими пуговицами и короткие кожаные штаны, почерневшие от времени и испытаний, — из тех, что переходят в крестьянских семьях от поколения к поколению. Он стоит, чуть покачиваясь на худых ногах.

— Садитесь, Теодор-Габриэль, — строго говорит доктор.

— Но я могу надеяться? — тревожным голосом спрашивает проситель. — Только вы в силах установить правду, а я заплачу все, что следует, до последнего гроша за ваши труды, господин доктор! Вы не останетесь в обиде.

Он стоит, покачиваясь на тонких ногах, отыскивая глазами распятие, чтобы подтвердить свои слова. Не находит и останавливает беспокойный взгляд на мадам Правосудии.

— Садитесь, Теодор-Габриэль Воллард, — повторяет доктор. — Садитесь и подробно расскажите все, что с вами произошло. А я подумаю, как вам помочь. Это мой профессиональный, гражданский и прежде всего человеческий долг. Не так ли?

Тяжело вздохнув, не глядя на меня и как бы даже не замечая моего присутствия, Воллард послушно начинает говорить однообразным и мерным голосом:

— Родился я, господин доктор, в Вальддорфе, около Мастербаха. У отца было еще трое сыновей старше меня — Вольфганг, Карл, Франц, так что мне не приходилось рассчитывать на наследство. Кроме того, к несчастью, у меня слабое здоровье, а человека, который имеет больную грудь и не в состоянии с утра до ночи работать в поле, мало кто захочет держать в своем доме, даже если это родной сын.

Я слушал не очень внимательно. Воллард! Это имя не выходило из головы, напоминало о чем-то. Я готов был поручиться, что слышал его совсем недавно, но где, в какой связи, от кого?

Словно угадав мои мысли, доктор подошел и протянул «Ди Штимме» со статьей на второй странице, жирно обведенной красным карандашом. Достаточно было взглянуть на заголовок «Обыкновенная история», пробежать глазами короткие газетные строки, чтобы сразу все вспомнить.

Ну конечно, Теодор-Габриэль Воллард, как можно было забыть это! Ведь когда я месяц назад читал статью, написанную с беспощадной точностью, мне казалось, что я не забуду никогда, даже если захочу, не сумею забыть эту «обыкновенную историю» человека, каждый поступок которого диктовался желаниями столь же подлыми, как и мелкими; человека, который в юности вызывал недоумение отвращением к труду, потом стал вором, а выбравшись из тюрьмы, превратился в «партайгеноссе» — члена нацистской партии — и шантажировал, а затем отправлял сотни людей в лагерь, на смерть, просто потому, что это был самый доступный способ добывать деньги. Так он постепенно обзавелся стильной мебелью, дорогим роялем, виллой, драгоценным собранием книг древних греческих и римских авторов, накопленным несколькими поколениями семьи, которая отныне по его воле перестала существовать.

И так как он выполнял работу тщательно, то по истечении некоторого срока стал видным гестаповцем. Ему предложили доходное место в лагере Аушвиц, которое Теодор-Габриэль принял: вначале он руководил работой лагерной кремационной печи, а впоследствии заведовал складом шелковых и меховых вещей лагеря и, продавая часть вещей на черном рынке, сколотил себе солидное состояние, обеспечивающее остаток жизни.

Я перечел статью, как сквозь тяжелый сон слушая ровный голос, продолжавший свою историю. Перечел, чувствуя, что мною овладевает то холодное, заставляющее неприятно замирать сердце, удивление, которое, по совести говоря, граничит с ужасом.

Доктор по-прежнему широкими шагами ходил вдоль комнаты. Я сделал усилие, стараясь сосредоточиться. Что ж, на долю нашего поколения выпало карать убийц. Теперь приходилось выслушивать их — это труднее.

— Но в конце концов мне повезло, — продолжал Теодор-Габриэль. — Меня приняли на работу к господину барону Лихтенштейну, охранять его парк. Это была выгодная служба. Там давали одежду — вот такие форменные куртки с металлическими пуговицами, на которых изображен герб барона; хорошо кормили, да еще каждые три месяца, точно в срок, я получал плату за свой труд. Через некоторое время наш сосед Иоганн Мюль выдал за меня свою дочь Рози. Про нее говорили, что это работящая, красивая и честная девушка. Не знаю, мне она принесла несчастье.

Я охранял главные ворота в очередь с Рудольфом Минхом — высоким и ладным парнем. Я его сам пригласил в наш дом, и он заходил иной раз по воскресеньям выпить стакан вина или пообедать. От этого не было бы большого убытка, но в деревне пошли нехорошие слухи… В конце концов Франц, мой брат, прямо сказал: «Если тебе нравится носить рога, это твое дело».

После таких слов нельзя было оставаться спокойным, господин доктор. Словом, я выбрал ночь, когда Рудольф был свободен, дождался самого глухого часа, ушел с поста у ворот, бегом добрался до своего дома — это от парка три километра, — увидел, что Рози одна, и так же бегом вернулся.

Но я опоздал. Черт разбудил объездчика в этот ночной час, и меня выгнали от Лихтенштейна. Мне было похуже, чем Адаму, когда ему пришлось покинуть райский сад: тот мог идти на все четыре стороны, а в наших местах человеку, которого прогнал Лихтенштейн, нечего даже пытаться найти хорошее место…

— Плохо крестьянину, — перебил доктор своим глухим голосом, — когда он привыкает жирно есть на господской кухне и забывает землю. Не так ли?

— Разумеется, господин доктор, — торопливо согласился Теодор-Габриэль. — Именно это случилось со мною. К тому же я с детства не отличался сильным здоровьем. Бывало, мы выходили в поле вместе с Рози, и уже через час я сидел на меже, открыв рот, как рыба, вытащенная из воды, а жена продолжала работать, даже не глядя на меня.

Я не был рожден для такой жизни. Словом, я совсем перестал ходить в поле, пил больше, чем нужно, а чтобы добыть немного денег, делал вещи, которые не разрешены господом нашим в его святых заповедях. Через несколько месяцев меня привели в суд в Цистерсдорф, а оттуда отправили в тюрьму на один год. Это было в тысяча девятьсот тридцать шестом, господин доктор. Одиннадцать лет тому назад!

Теодор Воллард поднялся с кресла и несколько секунд молча покачивался на тонких ногах. Взгляд его перебегал с предмета на предмет и снова останавливался на докторе. Маленькие глазки, запутавшиеся в густой сети морщин, выражали не сожаление, не раздумье о пережитом, а страх: такое выражение бывает у мыши, попавшей в ловушку.

— Да, да, — продолжал Воллард, — в тюрьме-то и началось это наваждение. В камере было еще два арестанта: один — Гольц, огромный мясистый человек, взломщик несгораемых касс, а второй — Петер Шлегель, которому предстояло отсидеть одиннадцать лет. Он ничего не рассказывал о своем прошлом, показался мне человеком высокомерным и злым, но я не думал в то время, что его надо бояться.

У Шлегеля были игральные кости, и, как только надзиратель уходил, начиналась бесконечная партия. Почему-то Гольц всегда проигрывал. Он задолжал Шлегелю даже свой тюремный паек на месяц вперед. Гольц был постоянно голоден, и Шлегель забавлялся тем, что кидал ему хлеб, заставляя его, как собаку, ловить куски ртом. Я удивлялся, почему Гольц (ведь он был гораздо сильнее и выше) не изобьет Шлегеля. Но Гольц все терпел.

Как-то на прогулке, шагая рядом со мной, он сказал: «Я вижу, ты простой парень, так я советую: не путайся с ним!» Гольц осторожно огляделся по сторонам и, понизив голос, добавил: «Он из той породы. Теперь появились такие люди, хотя раньше, слава богу, о них не было слышно в наших краях. Говорят, они понаехали оттуда, с севера».

Я не понял, о какой «той породе» идет речь, но ответил, что вообще ни с кем не собираюсь путаться. Мое дело ждать, пока окончится срок.

У Гольца было хорошее сердце; на беду этого человека скоро перевели в другую тюрьму.

Мы остались в камере вдвоем. Сперва Шлегель не обращал на меня никакого внимания. Целыми часами он лежал неподвижно, с закрытыми глазами, но не спал — я сужу по тому, что его дыхание совершенно не менялось, — или молча ходил по камере.

Ему присылали с воли хорошие передачи, и однажды он спросил меня: «Хочешь стакан старого пайсдорфского?» Я не отказался, потом выпил еще несколько стаканов и рассказал Петеру Шлегелю все о себе. У меня гудело в голове, а я все говорил, хотя отлично знал, что это совсем ни к чему.

К вечеру, когда я был уже здорово пьян, он налил еще стакан. Я хотел взять его, но Шлегель отвел мою руку: «Давай сыграем в кости на вино — ставка небольшая». Я выиграл. Но мы играли еще и еще, а утром он показал расписку. Я ничего не помнил, но подпись была моя. Он предложил отыграться, кинули кости, мне и на этот раз не повезло.

Теперь, когда я был ему должен, у Шлегеля появилось новое развлечение: ночью он садился рядом со мной, будил и, пока я лежал еще не совсем очнувшийся, спрашивал:

«Как ты думаешь, что делает Рози в эту темную ночь? Конечно, не спит и вместе с твоим другом Рудольфом гадает, когда вернется ее дорогой Теодор, который так хорошо умеет есть, любит выпить, но решительно не способен зарабатывать на хлеб и вино. Так или не так, Теодор-Габриэль?»

Я молчал: что можно было ответить на это? Шлегель протягивал стакан вина, без которого мне уже трудно было обходиться, и продолжал разговор:

«Что ты будешь делать, когда кончится срок и тебя выпустят из тюрьмы? Наймешься на службу? Так и жди, что все двери откроются перед тюремной крысой! Работать в хозяйстве? Да ты и родился бездельником. Жить, ничего не делая? Вряд ли Рози захочет гнуть спину для вашей милости. Скорее всего Рудольф просто прикончит тебя, чтобы ты ему не мешал. Откроешь торговлю? У тебя нет денег, только долги, потому что, будь уверен, я сумею предъявить ко взысканию долговую расписку и получу все до гроша. Воровать? Жаль, нет Гольца: он бы объяснил тебе, что это требует смелости и уменья. Ты попадешься в первом же деле, и тебя убьют или, если повезет, упрячут обратно сюда. Думается, что именно это записано рядом с твоим именем в гроссбухе, который называется „книгой судеб“».

Этот разговор повторялся почти каждую ночь, господин доктор. Даже когда Шлегель спокойно спал на своей койке, мне снилось, будто он сидит рядом и рассказывает, что ожидает меня в будущем. Или представлялось, что меня, избитого в кровь, ведут опять на суд. Я ведь знал, как в наших местах не любят тех, кто вернулся из тюрьмы.

Я стал бояться темноты и тишины, ночью не спал — ждал рассвета. А время шло, господин доктор. Из окошка камеры виднелся сад за тюремной оградой. Когда меня привели, он только еще зазеленел, а теперь листва на деревьях облетела, и даже отсюда можно было пересчитать покинутые птичьи гнезда. Самая осень. Время, когда уже кончили давить виноград, он бродит в огромных бочках, а в деревне стоит такой пьяный запах, что от одного этого кружится голова.

Той осенью я еще не привык к тюрьме, да и нелегко привыкнуть. Но я ловил себя на том, что со страхом думаю о приближавшемся дне освобождения. Я слишком хорошо знал, что ожидало меня там, на воле. Ничего хорошего, господин доктор. Я мог смело сказать сам себе: ничего хорошего!

Однажды в начале зимы Шлегель разбудил меня, как обычно, ночью, налил кружку вина и, когда я выпил, сказал:

«Слушай внимательно и не отвечай сразу: у нас совершенно достаточно времени. Я предлагаю тебе за хорошую цену продать единственный товар, который ты имеешь, хотя, по совести говоря, этот товар немного стоит. Давай обменяемся фамилиями и сроками заключения. У меня неотложные дела, Теодор-Габриэль. Сейчас тысяча девятьсот тридцать шестой год — наступают времена, когда такие люди, как я, будут очень нужны там, на воле, а ведь ты ничего не теряешь… Разумеется, я говорю не о подарке. Как ты относишься, например, к десяти тысячам? Четыре или, скажем, три я бы сразу перевел от твоего имени семье, чтобы тебя вспоминали с благодарностью, а семь лежали бы в банке и обрастали процентами. Разве этого мало, чтобы купить в ваших местах хороший дом с виноградником? Кроме того, каждую неделю ты будешь получать передачу с едой и вином. И я тебе прощу все, что ты должен мне! Выпей стакан и подумай».

Я на всю жизнь слово в слово запомнил то, что он мне говорил, господин адвокат.

«Но это невозможно!» — вот все, что я нашелся ответить, потому что был оглушен вином и этими странными словами.

«Почему? — спросил он. — В нашем возлюбленном господом мире деньги могут сделать все. За тридцать сребреников Иуда продал Христа, он не отказался бы спасти его за тридцать один! От тебя требуется только согласие. Я уж сумею поладить с тюремщиками и людьми повыше, чтобы переменили карточки в делах и все остальное. В бутылке кое-что осталось, — выпей и подумай!»

Он лег и сразу заснул или сделал вид, что спит, а я всю ночь ходил по камере, смотрел через окошко на пустой тюремный двор, думал о том, что меня ждет на воле, обращался мыслями к господу и не находил покоя…

Воллард замолчал; в полумраке, царившем в комнате, тускло светились его маленькие глаза.

— Таким образом, — после долгой паузы проговорил доктор, — суть дела заключается в том, что вы добровольно, без всякого принуждения продали свое имя и, если можно так выразиться, свою личность. Не так ли?

— Но ведь это незаконная сделка, господин доктор. Я согласился стать Петером Шлегелем, отсидеть его срок, отдал ему свое имя — Теодор-Габриэль Воллард — вместе со свободой. Разве закон разрешает такие сделки? И потом, как я мог поступить иначе? Этот человек внушил мне, что на свободе я найду только нищету, безработицу или нечто похуже. Он спаивал меня и вдалбливал это в голову день за днем. А потом — десять тысяч! Столько денег, господин доктор! Я никогда раньше даже не мечтал о такой сумме. И два месяца голова у меня кружилась от вина; словом, в конце концов я согласился. Однажды тюремщик, приоткрыв «глазок» камеры, где теперь я был один, окликнул: «Собирайся на прогулку, Петер Шлегель!»

С тех пор все эти годы меня не называли другим именем.

— Но вы слышали, — спросил доктор, — как этот новый Воллард использовал свободу, которую вы ему уступили?

— Да. То есть, разумеется, не все. Первые годы я догадывался о том, что он жив, по передачам, — они приходили каждую неделю. А когда наци пошли в гору, нашу тюрьму сделали пересыльной. Старых арестантов оставалось всего несколько человек, все привозили и увозили новых. Они ожидали здесь, пока формировались составы. Боже мой, в камеры набивалось столько народу, что невозможно было дышать! Как-то в моей камере поселили семью одного сапожника: он, жена и семеро детей. Почему-то у него не отобрали шила и дратвы, так что он все время занимался своим делом — очень хорошо починил мне сапоги, потом отремонтировал обувь своей жене и ребятам. Работает с рассвета до поздней ночи и все повторяет сам себе: «Надолго ли хватит? Ведь на них прямо-таки горит. Что поделаешь? Разве дети могут усидеть на месте?»

Я думал, он не знает, что их везут в лагерь, откуда они не вернутся; но однажды ночью проснулся — слышу, старик молится: «Господи, покарай убийцу…»

Я спросил: «Кто этот убийца?»

Он ответил: «Теодор Воллард».

Я даже вскрикнул, когда он назвал мое настоящее имя.

«Тише, — сказал старик. — Не будите, пожалуйста, детей, им осталось недолго жить на свете».

Он принялся за работу, а я все еще слышал эти слова — «покарай убийцу», произнесенные так, что они дойдут до господа.

Кого же господь покарает — того, кто на воле живет под моим именем, или меня?

Через некоторое время мне удалось повидаться с духовником: он посещал верующих в тюрьме. Это старый монах бенедиктинец, человек, который объехал весь свет и даже обращал язычников в Африке. Он не стал бы говорить того, чего не знает.

Я рассказал ему свою историю, не называя имен, будто бы она касается одного заключенного, который раньше сидел в этой камере. Он спросил прежде всего: почему я думаю, будто то, что делает в миру тот, другой, не угодно господу? Что мы знаем о воле его? И разве не все совершается по его воле?

Но мне нужно было не это — я хотел знать, отвечу ли за то, что сделано другим… И он мне объяснил, что важно только исповедаться и причаститься святых тайн под настоящим именем, тогда нечего опасаться, что меня заставят отвечать за чужие грехи.

Видно, он догадался, что дело касается меня, и наконец прямо сказал: «Ты потеряешь деньги, обещанные тебе, и дом, который мог бы построить, если будешь болтать, но уж наверное не получишь взамен царствия небесною».

Все это так, но мне не стало лучше после разговора. Господи! Тысячи и тысячи шли через нашу тюрьму. Женщины с только что родившимися детьми, здоровые мужчины и старики. И это не день, не два, а годы. Иной раз казалось, будто кто-то решил пропустить через нашу тюрьму и отправить на смерть весь мир. И они называли много разных имен, но я слышал только одно. Оно повторялось множество раз.

Как-то мне приснилось, будто меня узнали, вся тюрьма бросилась на меня, душат, кричат: «Это и есть Воллард! Убейте его!» Я хочу сказать что-то, объяснить, но не могу. А они окружают меня, тысячи рук тянутся к горлу. Проснулся — душно; на полу, на нарах люди. Молодая женщина укачивает грудного ребенка: «Спи! Спи, маленький!»

Я спросил ее: «Скажите, я ничего не кричал во сне?»

Она сказала: «Нет, ничего. Вы спали спокойно, как мой мальчик. Спите, до света еще далеко».

Я боялся уснуть: мне казалось, что во сне я могу выдать себя — говорят, так бывает.

А люди шли и шли, господин доктор, не было конца этому. Слава богу, я получал каждую неделю посылку; когда выпьешь — легче. Однажды на прогулке я увидел господина Сезака. Это чех, учитель из соседней деревни, куда мы ходили в школу. Старый, почтенный человек. К счастью, он не узнал меня — ему было не до того. Он шел, низко наклонив голову, и видел только клочок тюремного двора. На другой день я сказал, что болен, и не вышел на прогулку, а потом подали состав и господина Сезака увезли…

Наконец пришел приказ: пересыльных не сажать в камеры к старым арестантам. Стало спокойнее, и можно было не бояться. Только раз ко мне втащили и бросили прямо на пол человека в рваной куртке, избитого так, что кровь текла отовсюду: из ушей, из ноздрей, изо рта. Я дал ему кружку воды. Кажется, ему стало легче, но я знал, что он не протянет и нескольких часов,

Старые люди говорят: когда исповедуешься перед умирающим, душа очищается. Я наклонился к соседу по камере и рассказал все, что было у меня на сердце. Я торопился: у него хрипело в груди, он мог умереть каждую секунду. Я даже не знал, понимает ли меня этот человек, у которого не было ни одной целой кости. Но он выслушал до конца. Я кончил говорить и подумал: слава богу, теперь мне простятся грехи. А он приподнялся на локтях и, задыхаясь, с кровавыми пузырями на губах, прохрипел: «Ты спрашиваешь, что бы я сделал с парнем, по милости которого преступник вышел на свободу? Я бы убил его! Я бы убил его за то, что он не человек, за то, что он продал свою совесть».

Он говорил еще многое, но я старался зажать ему рот, чтобы он замолчал. Он хрипел, выбивался из рук, но скоро затих. Утром его унесли в морг.

— И вы отсидели весь срок, — спросил доктор после секундной паузы, — все одиннадцать лет?

— Да, господин! В сорок втором и сорок третьем к нам в тюрьму приходили важные наци и предлагали пойти на фронт искупить свою вину. Мне нечего было искупать, и я остался.

Я отсидел свой срок до последнего дня, вышел на волю, получил часть денег, которые действительно были положены на мое имя, и, так как поезда не ходили, решил пешком добраться до своей редины. Я шел по старой дороге на Брно, не зная, кто у нас остался в живых и как меня встретят дома. Километрах в двадцати от Вальддорфа я догнал однорукого Кенинга, который когда-то работал у моего отца. Он здорово изменился, но я сразу узнал его и сказал:

«Здравствуй, Кенинг! Почему ты так странно смотришь? Я Теодор Воллард, и мне очень бы хотелось узнать, что делается там, у нас?»

Кенинг подошел почти вплотную, поднял руку, будто хотел ударить, хотя, видит бог, я не сделал ему ничего дурного, а только вежливо спросил, что делается там, у нас. Он не ударил меня, но плюнул прямо в лицо. Об этом не легко рассказывать, но вы ведь должны знать все. А потом быстрыми шагали пошел прочь, даже отбежал, как от прокаженного. Шагах в тридцати он обернулся и крикнул:

«Ты действительно Теодор Воллард, я узнал тебя по куртке и трусливым глазам! Только мы считали, что ты распухнешь от крови, а она не пошла тебе на пользу. Если ты надумал вернуться домой, мой совет: не делай этого. Никогда не думай появляться в наших местах, — это мой совет!»

Больше он ничего не сказал, господин доктор. Я даже не знаю, жив ли кто-нибудь из моих, цело ли хозяйство. Но я решил повременить с возвращением домой, пойти в Вену и найти хорошего адвоката, чтобы он мне помог.

Только в Вене я узнал все про того, другого Волларда: сколько человек он убил и сколько миллионов заработал на этом. Но на мне ведь нет крови, и я получил от него только десять тысяч — разве сейчас это большие деньги?

Воллард сделал несколько шагов вперед и остановился в полосе неяркого света.

— Вот и вся моя история, господин. Я хочу только правды, во сколько бы она ни обошлась. Пусть мне вернут мое имя и в газетах напечатают, что я непричастен ко всей этой истории… Могу я надеяться? — спросил он на прощанье.

— Приходите завтра, я подумаю, — ответил доктор.

Из окна было видно: Теодор Воллард медленно обошел вокруг поврежденного бомбежкой памятника, стоявшею на середине площади. Чугунный бургомистр шагал по площади, заваленной мусором и щебнем, не замечая ничего кругом. Две фигуры с головами, отбитыми осколками бомб, почтительно сопровождали его.

Воллард остановился: ему просто некуда было идти.

В ушах у меня еще звучали его слова: «Могу я надеяться?» Собственно, на что он мог и хотел надеяться? И как не подходило к его жизни мужественное слово: надежда!

— Трудное дело, не так ли? — сказал доктор. — Конечно, если бы ко мне обратился тот, другой Воллард, то, отбросив соображения морали, можно было бы смело браться за защиту. Но этот Воллард… Не столкнулся ли я с тем явлением невиновности подсудимого, которое предусмотрел еще Джонатан Свифт, указав, что в таких случаях труд адвоката безнадежен?

Я ушел к себе. Воллард все еще был тут, на улице, под окнами. Он неподвижно стоял, прижавшись к стене, почти сливаясь с темнотой.

Толя Сорокин улегся на куче сена, положив под голову вещмешок. На противоположной стороне вагона в прямоугольном окошке темнели лохматые тучи; стало прохладно, и бобры наконец успокоились. Юра Вологдин устроился рядом с клетками, свернулся клубком и спит.

Вагон то и дело резко встряхивало. Один из бобров просыпался, с силой ударял плоским, безволосым хвостом по металлическому полу клетки. Другие немедля отзывались на сигнал тревоги. Вот и снова послышались глухие удары, звон алюминиевых кормушек, перекатывающихся от движений встревоженных зверей.

Не открывая глаз, Юра Вологдин натянул шинель. Из-под серого сукна виднеются только смолистый чуб и полоска загорелого лба.

Спросонок Юра спрашивает:

— Не спишь?

— Нет.

— Волнуешься?

Толя не отвечает.

— А чего… Пошумят и перестанут.

— Разве я о них…

Ответа Юрка не слышит — он опять заснул.

В вагоне пахнет зверем и еще вянущей листвой, рекой, лесом; это от ивняка, осины, крапивы, таволги — бобриного корма, нарубленного и накошенного накануне отъезда… Толя Сорокин думает обо всем сразу. Ему двадцать три года. Много! «Юрка на два месяца старше, но ведь он уже определился. А я?.. Опять еду неизвестно куда — шел в комнату, попал в другую».

— Черт знает что, — вполголоса произносит Толя.

Толя Сорокин и Юра Вологдин давно потеряли родных, они товарищи по детдому. Учились в средней школе на станции Монастырской. К лету сорок первого окончили девятый класс. В армию их долго не брали — «по молодости», но в сентябре, когда немцы подошли к окраинам поселка, выдали оружие и зачислили в народное ополчение.

Монастырскую полк оставил без боя, по приказу командования. Через двенадцать дней, когда немцев выбили из поселка, там все было превращено в развалины.

Вологдин и Сорокин отпросились у комроты посмотреть школьное пепелище. Накаленные кирпичи жгли ноги сквозь подошву ботинок, стропила еще вспыхивали красными угольями.

На дворе Юрка нашел почерневший в огне рог Лешки — школьного олененка. У этого Лешки волки задрали мать. Лесничий подобрал его в глубоком снегу, и первую ночь олененок провел в тамбуре между парадными дверями школы. Когда на другой день директор, Федор Васильевич, по обыкновению пришел в школу раньше всех, к нему бросилась рогатая, пугающая в темноте зимнего утра тень. Директор рассердился и приказал немедля вернуть олененка лесничему: «У нас школа, а не зоопарк».

Узнав о грозящей беде, кружок юннатов собрался за школьным двором в лесу на секретное заседание и единогласно решил «бунтовать». Олененка привязали к дереву. Около него для охраны от волков день и ночь, сменяясь каждые три часа, дежурили по два юнната с собакой Грибком. Две недели Федор Васильевич стоял на своем, потом сдался.

Теперь директора нет в живых — говорят, его расстреляли, и нет школы, а Лешку сожгли. Юра уронил рог и пошел прочь.

А Толя Сорокин остался.

Из пепла выглядывали корешки обуглившихся переплетов, классная доска со следами букв и цифр, осколки стекла, остов аквариума. У школьного порога Толя увидел чудом сохранившуюся кадку с плакунцом и возле кадки подобрал школьный звонок. На пожелтевших у краев листьях плакунца выступили мелкие капли. «Будет дождь», — решил Толя, не глядя на небо. Поднес к глазам звонок и механически прочитал надпись, выведенную по ободку: «Мастеръ Петръ Лобзенковъ 1849».

«Все-таки странно», — подумал Толя. Вот он проучился в школе до десятого класса, сколько же раз он слышал звонок и не знал, что ему почти сто лет, по голосу не угадаешь. Он с силой тряхнул колокольчиком; на воздухе звон показался слабым и жалобным.

Плакунец не обманывал — начал накрапывать дождь. Капли падали на раскаленные угли и с шипением испарялись. Толя завернул колокольчик в тряпку для чистки винтовки и пошел прочь.

…Толя Сорокин был в армии всю войну и два послевоенных года. Перед демобилизацией нашлось достаточно времени, чтобы поразмыслить о будущем. Больше всего хотелось стать учителем истории или литературы; правда, после контузии он немного заикался, это могло помешать педагогической работе. Поступать Сорокин собирался в Воронежский педагогический институт. По дороге в Воронеж остановился в Монастырской, узнал, что Вологдин недалеко, в заповеднике, и завернул к нему на два-три дня вспомнить детство. Эти два-три дня затянулись до осени; вероятно, жаль было расстаться с лучшим школьным другом, или после войны притягивала тишина столетнего бора, где можно целыми днями бродить, не встретив человека, или олени и бобры, особенно ручные бобры с фермы Брониславы Николаевны, незаметно заняли свое — пусть небольшое — место в Толином педагогическом сердце.

Каждый вечер около полуночи слышался почти неразличимый шорох. Толя просовывал в окошко руку с круто посоленным ломтем хлеба. Приближался огромный рогатый силуэт благородного оленя, бархатистые губы прикасались к ладони… Да, уезжать отсюда было жаль.

А позавчера Юрка, ничего не объясняя, повел Толю к директору заповедника, полковнику в отставке Алексею Назаровичу Лаптеву.

Лаптев встретил их на пороге кабинета.

— Есть предложение, — сказал он, по военной привычке без предисловий, переходя к сути, — поручить вам с Вологдиным отвезти бобров в Западную Сибирь.

Толя молчал.

— Важность поручения объяснять не приходится, — продолжал Лаптев. — Война помешала, а теперь собрались с силами и вновь приступаем к расселению бобриного народа по всем бывшим его владениям. Ясно?

Толя хотел что-то ответить, но от волнения стал еще больше заикаться, так что не мог выговорить ни слова. «Тоже педагог», — подумал он с горечью.

— На языке хантов, обитающих здесь, название этого озера означает: «Последнего бобра добывали». — Лаптев подошел к карте и обвел карандашом голубое пятнышко к северу от Томска. — А вы через сто лет снова завезете туда бобров. Ясно?

Толя и Юрка вышли на улицу. У ворот монастырского дома, где помещалось управление заповедника, дремали старые осины с желтыми и зелеными пятнами лишайников на коре. Деловито зацокала белка, и рядом упала шишка.

— Ты как считаешь, правильно это? — повернувшись к Юрке, спросил Толя.

— Да мы и так голову ломали. Никошин заболел, кроме тебя некому. Не справлюсь же я один. А время не ждет.

Он махнул рукой в сторону леса, где среди темно-зеленой листвы пламенел куст бересклета.

— Там и вовсе осень. Каждый день на счету. Повезем?

…Поезд шел быстро. Темнело, и бобры просыпались. Дома они бы сейчас выбирались из своих домиков, плыли по темной воде, прижав к груди передние лапы, рассекая течение сильным клинообразным телом, отталкиваясь перепончатыми, как у гуся, задними лапами, руля хвостом; плыли к своим плотинам, к берегу, поднимались по заповедным тропам и зарослям прибрежного ивняка, валили деревья… Тут, в вагоне, они беспокойно обшаривали клетки, точили резцы о проволоку.

Юрка поднялся, отбросив в сторону шинель. Некоторое время он сидел неподвижно, всматриваясь в полумрак вагона, потом, особым образом сложив рот, с силой выдыхая воздух сквозь сжатые зубы, издал странный шипящий звук. Бобры замолкли, поднялись на задние лапы, стояли столбиками, вытянув мордочки с внимательными темными глазами.

— Дисциплину знают! — одобрительно проговорил Юрка, накладывая на весы ветви осины и перерубая топором молодой ствол. — За это и уважение к ним…

Вагон встряхивало, и весы позвякивали металлическими чашками. В окошко на мгновение врывался зеленый свет семафоров, освещая черный и бронзовый мех бобров с серебристыми длинными остями.

— Помочь? — спросил Толька.

— Отдыхай, педагог, еще наработаешься.

Развешивая корм, Юрка рассказывал разные разности о зверях. Говорил он о них строго, особенно подчеркивая недостатки характера. Енотовидную собаку порицал за вороватость.

— Так и шарит по тетеревиным гнездам — самый никудышный зверь.

Удода и сизоворонка обличал в нечистоплотности:

— Красивые — фу-ты ну-ты, а в руки не возьмешь. Моя бы воля, я б их всех на летучих мышей променял — те работники.

— Хорошо, что не твоя воля, — лениво отозвался Толька.

— Много ты понимаешь! — усмехнулся Юра.

Бобры принялись за еду. Они брали отрезок ствола в передние лапы и деловито поворачивали его, острыми резцами снимая зеленоватую кору. Юра снова лег и натянул шинель, укрывшись с головой.

— Холодно что-то, и в затылке ломит, — проговорил он, засыпая.

Толя положил руку на голову Юрке, отодвинув чуб в сторону. Лоб был горячий, потный, даже чуб намок.

Среди ночи Толя проснулся от громкого, необычно сердитого голоса Юры:

— Отделение, стройся. Лязгунов, за мной! Нетопырь работник, конечно, нетопырь работник!

Толя попробовал разбудить товарища, Юра повернулся на бок и застонал.

В вагоне было душно. Толя с трудом откатил дверь теплушки. Светало, мимо проносились поля, рощицы. Вершины елей выступали из белесого предутреннего тумана косоугольными парусами, и казалось, что деревья флотилией яхт плывут вперегонки с поездом. Потом роща оборвалась, по краям пути потянулись строения; еще не совсем рассвело, и в некоторых окнах желтел холодный электрический свет. Поезд приближался к крупной станции.

— Пить… — не открывая глаз, попросил Юра.

Толя отвинтил крышку от фляжки и приложил металлическое горлышко к губам товарища. Юра сделал несколько жадных глотков. Попив, он с трудом приоткрыл глаза и слабым, но довольно внятным шепотом проговорил:

— Не думай меня ссаживать, педагог. Даже не думай! Я скоро поправлюсь. А бобр тебя не послушается… Он зверь самостоятельный.

Поезд затормозил. Толя выскочил на ходу с фонарем в руке и, подняв его, подозвал дежурного, проходившего по путям.

…Когда Юру выносили из вагона, он снова очнулся, раскрыл глаза и попытался соскочить с носилок. Его удержали.

— Не имеете права, — бушевал Юра. — Я по заданию полковника! Толька, подтверди, что мы по заданию. Мы бобров везем. Не имеете…

У него не хватило сил, и он замолчал на середине фразы…

— Воспаление легких, — проговорил доктор, обернувшись к Толе. — Хорошо еще, вовремя захватили.

Толя услышал скрип осей, натужное дыхание паровоза, набирающего скорость, увидел вагоны, плывущие мимо, и, передав дежурному Юркин вещевой мешок, едва успел вскочить на тормозную площадку.

— Вот черт, чуть бобры без меня не укатили, — сказал он вслух, снимая с потной головы шапку.

Еще видно было, как над носилками поднимается в негодующем жесте рука — Юрка бунтует, потом люди исчезли из виду, пристанционные пути слились в один, потянулись перелески, за которыми поднималось воспаленно-красное солнце.

Перегон оказался длинным, и в свой вагон Толя попал часа через три. Прежде всего он по-новому, внимательно осмотрел хозяйство, оставшееся на его единоличном попечении. Справа вдоль стенки вытянулось одиннадцать клеток, в каждой по паре диких бобров, отловленных месяц назад и еще не привыкших к неволе. Они встречали Толю ударами хвоста по полу и негромкими угрожающими звуками. За клетками расположился небогатый продовольственный склад — трава, стволы деревьев, ящик с отрубями, вода в бочонке. Поодаль, в углу вагона, стояла клетка с четырьмя ручными бобрами с фермы Брониславы Николаевны.

Толя сложил губы, как Юрка, сжал зубы и выдохнул воздух, но, видно, шипение получилось какое-то не такое и на бобрином языке ничего не означало, — зверьки даже не взглянули в его сторону.

Давно надо было бы позавтракать, но хлеб и колбаса находились в Юркином вещмешке. Почувствовав, что он страшно голоден, Толя попробовал бобриного корма. Кора осины оказалась горькой, таволга — чуть сладковатой.

— Вот мы и побратимы, молочные, или, по-вашему, осиновые братья, — невесело проговорил он.

Становилось жарко, крыша вагона накалялась, и бобры укладывались спать до ночи. Толя тоже лег у открытой двери: тут было свежей и прямо в лицо дул ветер. Близко перед глазами с огромной скоростью проносились кусты, прошлогодние решетчатые щиты для снегозадержания, полянки с желтеющей травой.

В голову пришли две строки, услышанные когда-то или только что придуманные:

В самом деле, на радость или на горе? Во всяком случае, начиналась поездка невесело.

Толя подошел к клетке с ручными бобрами. Они спали, сгрудившись в клубок, зарывшись мордочками в мягкий и густой мех товарищей. Дикие бобры спали беспокойнее. Что им снилось? Паводок, заливающий домик, волк, повстречавшийся на заветной тропе, течение, промывшее плотину?.. Да и вообще — снится что-либо бобрам? Должно быть, снится.

Тихо, чтобы не разбудить бобров, Толя сказал:

— Ну, вот что, ребята: до Куйбышева недалеко, а там нас встретит агент Зооцентра, перегрузит на самолет, и дальше мы с вами полетим в Сибирь, в таежную зону. Спите, набирайтесь сил, да и я посплю вместо обеда.

Говорил Толя, как советовалось в учебнике педагогики, отчетливо выговаривая окончания слов. Странно, наедине с бобрами он вовсе не заикался.

…В Куйбышеве вагон отцепили и загнали в дальний тупик. Побежать за хлебом было нельзя — не на кого оставить бобров. Толька лежал на пыльной траве около путей, глотая голодную слюну и с тоской вглядываясь в белесое небо.

Агент явился под вечер. Это был широкоплечий человек в новеньком кожаном пальто, с полным лицом и пухлыми, по-детски оттопыренными губами. Словно догадавшись о Толином бедственном положении, он вытащил из кармана чистый носовой платок, разостлал его на траве и быстро разложил на этой маленькой скатерти батон, сыр, чайную колбасу, металлические стаканчики, а посредине установил поллитровку.

— Прежде всего закусим, предварительно выпив, как в нашей местности заведено, — проговорил он, наполняя стаканчики.

С непривычки и на пустой желудок Толя сразу захмелел.

— А как с самолетом, когда полетим, Леонид Георгиевич? — все-таки спросил он про самое главное.

— Леонидом Георгиевичем пускай меня кто другой зовет, а ты попросту — «дядя Леня», как в нашей местности заведено.

От водки лицо дяди Лени несколько отяжелело и выражало важность.

— Ты меня — «дядя Леня», а я тебя — «молодой человек».

Неторопливо прожевав бутерброд, агент поднялся.

— Пошли воротнички смотреть!

Толя не сразу догадался, чего хочет дядя Леня.

— Шарики еще туго ворочаются, — добродушно улыбнулся агент. — Смажем дополнительно.

Пить Толе совсем не хотелось, но он постеснялся отказаться.

Когда после осмотра бобров вышли из вагона, агент удобно уселся на траве и, вытащив из кармана записную книжку, деловито спросил:

— Следовательно, сколько воротничков в наличности?

— Бобров? Двадцать шесть.

— А сколько в пути упокоилось под влиянием эпизоотий, стихийных бедствий и других научных явлений?

— Да ни один не «упокоился». Что вы говорите, дядя Леня! — растерянно улыбнулся Толя.

Агент отер платком пухлые губы, что-то тщательно зачеркнул в книжке, спрятал ее в карман и, зорко взглянув на Тольку, сказал:

— Не подохли еще, следовательно, подохнут, по законам природы. Азбучная истина, молодой человек. Тем более что на самолет Зооцентр денег не отпустил и дальше приказано продвигаться малой скоростью. Подохнут… А мы ждать не будем, спишем по законам природы пятнадцать бобриков.

Агент протянул Толе широкую ладонь, и лицо его вновь стало не строгим, а ласково-снисходительным.

— По рукам!..

— В-вот что, — страшно заикаясь, с трудом выговорил Толя, — вас когда-нибудь б-б-били по морде?.. Вы уходите лучше, сейчас же уходите!

Агент хотел было что-то ответить, но передумал, повернулся и скрылся за вагонами. Толька, сжав кулаки, глядел вслед. Его трясла нервная дрожь.

— Вот мерзавец! — бормотал он про себя. — Какой мерзавец…

Хмель прошел, но на душе было скверно. Он поднял валявшуюся около вагона поллитровку и по всем правилам гранатометания бросил вслед исчезнувшему противнику. И эта бессильная месть не принесла облегчения.

— Ну вот что, ребята, — сказал Толя, входя в вагон и останавливаясь перед шеренгой клеток. — Ну вот, сами видите, подлецы еще имеются… Ничего, впредь будем умнее.

Толе припомнилось, что Бронислава Николаевна каждое утро, приходя на ферму, напевала одну и ту же украинскую песню. Слов он не мог вспомнить — один мотив. Он тихонько, потом немного громче засвистал. Четверо ручных перестали возиться. Рыжий, самый большой, подобрался к сетке, поднялся на задние лапы, за ним, точно по команде, остальные, последним — маленький и худой черный бобренок, которого Юра называл «Вес пера».

— Значит, признаете? — спросил Толя, перестав свистеть.

Получилось как-то слишком серьезно, и он добавил:

— Ты, рыжий, назначаешься старшиной за уважение к начальству.

Рыжий постоял немного, ожидая, не будет ли продолжения концерта, и вновь принялся за еду.

…Ночью вагон прицепили к товарному составу. Дальше, на северо-восток, поезд шел действительно самой что ни на есть малой скоростью.

В довершение беды кончился древесный корм, его запасли только до Куйбышева. Целый перегон Толя кормил бобров хлебом, что никакими учебниками не предусмотрено. Зверьки недоверчиво обнюхивали толстые ломти, потом брали их в передние лапы и обкусывали со всех сторон. Но хлеба оказалось мало, и к ночи бобры подняли настоящий голодный бунт. Начали дикие, к ним почти сразу присоединились ручные, даже черный бобренок, сильно ослабевший за последнее время, гремел кормушкой. Вагон со звоном и грохотом мчался мимо сонных деревень и поселков. Был момент, когда, в полном отчаянии, Толька готов был повернуть кран экстренного торможения. Но бобры немного успокоились, а потом состав остановился перед семафором у ручья, заросшего кустарником.

Толька скатился под косогор, с размаху рубил деревца, ломал ветки, все время поглядывая на опущенную лапу семафора с красным огоньком. Скат оказался скользким и глинистым. Подниматься вверх со связками ивняка было трудно. Толька провалился в воду, но, мокрый, грязный и желтый от глины, продолжал работать. Бросив нарубленные деревья в темный вагон, он кричал бобрам несколько подбадривающих слов и снова скатывался вниз.

Путешествие тянулось и тянулось. По сторонам пути за сеткой дождя выступали силуэты облетевших деревьев; мокрые рельсы зябли среди опавшей червонно-золотой листвы.

«Приедем к самым холодам, — с беспокойством думал Толька. — Бобрам и времени не останется осмотреться, приготовиться к зиме. Дикие еще ничего, и Старшина, пожалуй, выдержит, а Вес пера…»

Бобров отцепляли, чтобы освободить путь стройматериалам, машинам, углю, стали. Дежурные и диспетчеры отмахивались от Тольки, им было не до него. На одной из станций начальник, грузный седой мужчина, резко отчитал Тольку:

— Надо государственно мыслить, товарищ Сорокин. Какой мы имеем сейчас год? Сорок седьмой! Какая идет пятилетка? Пятилетка восстановления. Чего народ ждет от транспорта? Машин, хлеба, цемента, проката — того, без чего нельзя жить. А вы с бобрами.

Начальник хотел выйти из кабинета, но Толька, бледный от волнения, встал в дверях.

— А вы как считаете? Конечно, это государственное дело — возродить бобровый промысел, которого уже сто лет нет в России. И на это дело потрачены миллионы. А вы задерживаете вагон, задерживаете, хотя бобры под угрозой гибели.

То, что Толя говорил, не было преувеличением; перед глазами все время стояли отощавший, со свалявшейся шерстью, рыжий Старшина и черный бобренок, почти не прикасавшийся к пище.

— Вы бы на них посмотрели, вы бы только посмотрели на них! — добавил Толя почти со слезами.

— Ну, не волнуйтесь, — другим тоном сказал начальник. — Ведь были на войне? Наш генерал, например, так говорил: «Держи сердце на коротком поводу», — он в танкисты из кавалерии определился. Не волнуйтесь — отправим!

Наконец Толя с бобрами добрался до Томска. Отсюда он послал несколько телеграмм начальнику станции, на которой остался Юра, но ответа не получил. На сердце было тревожно.

…После осмотра бобров зоотехником Пушного института выяснилось, что зверям необходим длительный отдых, прежде чем они смогут снова отправиться в путь. За этот долгий месяц с деревьев облетели последние листья, стали реки, выпал снег, а Толя Сорокин прочел все, какие мог добыть, книги по боброводству и так привязался к своим подопечным, что, когда директор института предложил ему самому отвезти бобров в тайгу, устроить там зверей, словом — «довести дело до конца», он недоуменно пожал плечами:

— А как же иначе?!

— Вот и хорошо, — обрадовался директор. — Там у нас опорная база, ну, изба, проще говоря. Особых удобств не найдете, но топливо заготовлено и продовольствия на зиму хватит. Похозяйничайте в одиночку: у нас сейчас весь народ занят соболем и белкой-телеуткой. А с течением времени пришлем сменщика.

До озера Тара пришлось четыре часа лететь на самолете над однообразным заснеженным пространством, где русла рек угадываются темными полосами прибрежных зарослей. Потом от аэродрома еще шестьсот километров ехали через тайгу на грузовой машине.

На опорной базе, едва отогревшись с пути, накормив бобров, Толя подогнал крепления лыж и принялся за работу. Надо, было найти и нанести на карту хорошие бобриные угодья: старицы, мелководные протоки с близкими и достаточно обильными древесными зарослями по берегам. Надо было для каждой пары бобров вырыть глубокие и просторные норы с безопасным выходом под лед. Надо было заготовить на всю долгую и суровую зиму корм для зверьков-переселенцев, то есть нарубить молодого ивняка и осинника и затопить его в прорубях у выходов из нор. Надо было, наконец, прорубить в толстом речном льду продушины, чтобы в теплые ночи бобры могли выбираться на лед — подышать свежим воздухом, осмотреться и освоиться в незнакомом краю.

…Сменщик приехал в середине января. Толя проснулся от шума — кто-то хозяйничал в избе. Открыл глаза и не сразу поверил себе, зажмурился, снова открыл глаза:

— Юрка?! Как ты тут очутился?

— А где мне быть, педагог? Где мне, по-твоему, надо быть?

Было уже поздно, но Юра настоял на том, чтобы сейчас же идти осматривать хозяйство. Ночь выдалась безветренная и лунная. Толя шел впереди, уверенно показывая дорогу. На берегу темнели хорошо утоптанные бобриные тропки, валялись деревья с характерными коническими погрызами, и хотя зверьков не было видно, присутствие их для опытного глаза казалось настолько несомненным, что строгое, похудевшее во время болезни Юрино лицо с каждой минутой прояснялось.

К старице Верхней, где Толя расселил ручных бобров, добрались лишь под утро.

— Гляди! — прошептал Толя, прижимаясь к стволу дерева.

На снегу рядом с черной проталиной мелькнула какая-то тень, раздался звонкий удар хвоста, и вода заколыхалась.

— Старшина, — шепнул Толя. — Подожди…

Он набрал воздуху и засвистел тот мотив, который перенял когда-то в заповеднике от Брониславы Николаевны. Он свистел сперва очень тихо, почти неслышно, потом все громче и громче. На поверхности черной полыньи показалась мокрая бобриная голова. Старшина перевалился на снег, повернулся в сторону берега, прислушался, потом поднялся на задние лапы. Через минуту рядом с ним показался маленький черный бобренок, который теперь заметно подрос и поправился, но все еще был намного меньше своего рыжего товарища.

Бобры стояли на льду, расчесывая передними лапками мех на животах.

«Признают», — подумал Толя и оглянулся на Юру. От неосторожного движения хрустнула ветка. Маленький бобренок мгновенно соскользнул в воду, а за ним, несколько медленнее, не теряя присущей ему степенности, скрылся Старшина.

Кругом было совершенно тихо, как бывает иной раз в сибирских лесах. Даже ветер не шумел, даже хвоя на высокой, чуть наклонившейся над берегом сосне не перешептывалась. Секунду Толя и Юра стояли в глубокой задумчивости, а потом, разом оттолкнувшись палками от наста, по крутому береговому склону съехали на лед. У продушины на снегу виднелись характерные лапчатые следы, точно тут стоял большой гусь, и ясно различалась округлая черта от хвоста, на который опирался бобр.

— Пройдет здешний охотник, для которого тайга — дом, и не поймет, что это такое. Охотник не поймет. Понимаешь, ты, педагог? — повернувшись к Толе, проговорил Юрка.

Слышно было, как бьется, всплескивает, дышит вода в продушине, и за этими звуками, казалось, можно было уловить другие: шорохи, дыхание зверей, звуки жизни, которой месяц назад здесь не было и в помине и которая теперь навсегда утвердилась в холодной северной реке. Друзья стояли и думали. Вероятно, в эти секунды они чувствовали ту самую высокую гордость и радость, которая приходит к человеку, сумевшему своей волей и своим трудом создать то, чего не было раньше, вызвать и сохранить новую жизнь.

Переставляя лыжи елочкой, они поднялись по склону и пошли к опорной базе. Надо было торопиться: сегодня машина, доставившая Вологдина, уходила обратно на аэродром, и Толя Сорокин должен был на ней уехать; и так сколько месяцев потеряно.

Дома, на опорной базе, Толька сложил книги, учебники, вещи, поправил фитиль в керосиновой лампе и сел к столу. Поговорить, вероятно, надо было о многом, но разговор все не начинался.

— Ну вот, — сказал наконец Толя, — у третьей норы, за скатом, волчий след, кажется…

— Видел, — кивнул Юра.

— А у седьмой норы течением корм унесло. Надо бы еще нарубить.

Они помолчали.

— Вот и все… — после паузы проговорил Толя и решительно поднялся.

— Не останешься? — с необычной для него неуверенной и просительной ноткой в голосе спросил Юра Вологдин. — Остался бы, педагог…

— Как же я могу, Юрка? Разве я могу?!

Больше они ни о чем не говорили, крепко пожали руки друг другу и вышли на улицу. Толя бросил вещмешок в кузов грузовика и устроился в кабине, рядом с шофером.

Машина, поднимаясь в гору, шла на юго-запад, к аэродрому, к Томску, к Центральной России, а следовательно, к пединституту. Но Толя сейчас не думал об этом. Он смотрел через желтое тусклое окно машины, напрягая зрение, всеми силами сердца стараясь запомнить то, что оставалось позади: избу опорной базы с еле видимыми огнями в окнах, снежную тайгу, берег реки, опушенный темными зарослями кустарников. Далеко, у старицы Верхней, казалось, еще можно различить силуэт сосны над норой рыжего Старшины и неподвижную Юрину фигуру.

Седой шевельнулся на мягкой подстилке из древесной стружки, поднял голову и прислушался.

Солнце зашло, это он почувствовал сразу. Ночной воздух с далекими запахами зверей, выходящих на охоту, проникал и сюда. Бобр соскользнул в нижний коридор норы и помедлил, близорукими глазами вглядываясь в темноту.

Внизу было холоднее. Слышалось, как вода лениво лижет стены норы. Седой пробирался по закругленному коридору, останавливаясь у каждого выхода, попадавшегося по пути. Эти выходы он различал по запахам. Были ворота Верхней норы — ход из них вился под землей, кончаясь на обрывистом берегу в корнях старой ветлы. Были ворота Плотины, ворота Короткого выхода, очень удобного в случае опасности, и многие другие. Бобр свернул в боковой ход, нырнул и, с силой рассекая воду, поплыл к берегу.

Ручей жил обычной жизнью. Маленький выхухоль, не без основания боящийся всего на свете, услышав шум, повел острым хоботком, вильнул плоским хвостом и забился под корягу. Впрочем, разглядев Седого, он сразу успокоился и, наверно, подумал, если только умел думать: «Как хорошо, что на свете живут не только щуки и сомы, которые так и норовят проглотить тебя, и как хорошо, что хозяином в ручье этот справедливый старый бобр Седой».

Выдра повернула голову вслед бобру, но при этом не перестала заниматься своим делом. Она лежала на дне под продушиной и хвостом мутила воду, надеясь, что мелкие глупые рыбешки заинтересуются сумятицей и приплывут к ней в лапы.

Но либо мелкие рыбы стали слушаться старших, либо они улеглись спать. Несмотря на неудачу, выдра водила хвостом из стороны в сторону так мерно и неутомимо, что могло показаться, будто ко дну ручья прикреплены часы с маятником, подводные ходики, по которым звери и рыбы узнают, когда им следует подниматься и когда возвращаться домой.

Неожиданно ходики остановились, выдра вынырнула в продушину, глотнула воздух и метнулась за почти неразличимой в темноте щукой. Щука открыла зубастую пасть, но поздно. Набросившись снизу, выдра сомкнула челюсти, перекусила щучье горло и потащила рыбу к берегу.

Ручей жил обычной жизнью, а хозяин его — Седой, отталкиваясь от воды сильными задними лапами с широкими плавательными перепонками, плыл подо льдом к намеченной цели. Он не был любопытен и в молодости, а к старости научился заниматься только самым важным, не отвлекаясь посторонним.

Из густой шубы и из ноздрей бобра поднимались пузырьки. Наталкиваясь на лед, они образовывали ровную, как бы выстланную серебристым бисером дорожку. Так оставляет иногда след из мельчайших капелек влаги самолет в небе.

Бобр подплыл к берегу, заросшему кустарником, вынырнул и пошел хорошо утоптанной тропинкой. По краям сугробами громоздился снег. В одном месте тропинку пересекали две нити следов: овальные отпечатки, напоминающие медвежью лапу, а рядом небольшие, глубоко продавившие снег кружки. Бобра эти следы не удивили и не обеспокоили.

У старой ветлы Седой остановился и огляделся. При свете луны внизу темнел гребень плотины. Выше плотины ручей разлился, образовав озеро. К тропинке примыкал участок свежих бобровых погрызов; правее, от пеньков ив, сваленных бобрами год и два назад, уже потянулись боковые ветви; было похоже, что вдоль берега узкой полосой прошла буря и сломала деревья, которые встретились на пути.

Следы вели к большому пню. Там, глубоко задумавшись, сидел человек с деревянной ногой; правая, здоровая, нога была обута в валенок. Заметив Седого, лесничий Петр Гордеевич Трошин слегка кивнул бобру, как старому знакомому.

По существу, и бобр, и человек были озабочены одним и тем же: приближалась весна, по всей видимости, дружная, бурная и многоводная, — каждому жителю леса предстояло по-своему приготовиться к ней.

То, что весна близко, было ясно и без календаря. Снег вокруг деревьев становился темным. Из-под сугроба на бобровую тропку выбился слабый ручей; ночью он замерзал, но днем таяние возобновлялось с новой силой.

Бобр соскользнул С берега на лед и побрел к плотине. Трошин проводил его взглядом. Ночь выдалась светлая и тихая. В такую ночь хорошо думается, и лесничему вспомнилось время, когда Седой был бобренком, не было здесь ни плотины, ни озера, — давнее время.

Служил тогда Трошин за двести километров от здешних мест, звероводом бобровой фермы Федоровского заповедника. Работа Трошину нравилась; нравилось и то, что ему, человеку одинокому, никто не мешает подниматься, когда вздумается, хотя бы ночью, и часами наблюдать за жизнью зверей.

Как-то в свободную минуту Трошин сказал Валентине Андреевне, заведующей зверофермой:

— Я так полагаю, от бобров и пошли сказки про русалок. Очень похоже, когда они из воды вылезают: хвосты — вроде рыбьи, стоят рядышком на задних лапах, будто только что хоровод водили…

— Ну, я себе русалок представляла красивее, — рассмеялась Валентина Андреевна.

Трошин поглядел на девушку неодобрительно, спорить не стал и отошел.

Старое, давнее время…

Трошину вспомнились первые месяцы войны. В день, когда фашисты прорвались у станции Федоровской, пришло распоряжение постройки заповедника сжечь, а зверей с фермы выпустить в реку, чтобы они не достались врагу.

Приказ Трошин исполнил, как ни больно было разрушать, то, во что вложена жизнь; только Седого, сильного годовалого бобренка, с мехом, отливающим серебром, он захватил с собой в партизанский отряд.

Вторую неделю лесами и болотами отряд уходил от врага. Командир приказал выбросить все, даже самое необходимое, чтобы унести как можно больше боеприпасов и продовольствия. Но Трошин оставил бобренка у себя. Седой лежал в вещевом мешке за спиной, сжавшись между гранатами и пулеметными лентами.

На девятый день бобра обнаружили.

— Ты как, до самой победы думал вместе с бобром воевать? — строго спросил командир.

— Не знаю, — отозвался Трошин. — Только я не мог поступить иначе, поскольку мы на этих зверей столько труда положили. Когда война кончится — что ж, сначала все начинать? Да и как начнешь, если бобров совсем не останется?

Седой лежал на середине лесной поляны, испуганно поглядывая на партизан, окружающих его. В ночном свете мех бобра еще сильнее отливал серебром.

— Дается тебе два часа на бобра — устраивай как знаешь, — добавил командир.

Тогда-то Трошин отыскал в лесу ключ, от которого через заросли молодого осинника пробивался ручей. На берегу лежала сваленная ветром старая ветла, под корнями ее он вырыл нору для Седого.

«Бобр молодой, трудно ему будет самому построить домик, — думал Трошин, торопливо роя землю саперной лопаткой. — Да и как бы волк не задрал Седого, пока тот построит себе нору».

Партизаны ушли до рассвета и только через полгода снова попали в прежние места. За это время отряд выдержал много боев, почти половина старых бойцов погибла, а Трошин потерял левую ногу, но спустя три месяца после операции вернулся к товарищам.

Пробираясь сквозь густой кустарник к ручью, он сразу увидел осиновые пни с коническими погрызами и по следам, по количеству поваленных деревьев определил, что Седой обзавелся семьей.

Бобры не теряли времени даром. Через ручей протянулась плотина метров в пятьдесят длиной, и выше нее разлилось озеро, совсем изменив здешние места.

«Быть тебе хозяином над всеми водяными крысами и, выдрами и выхухолями, которые непременно обживутся здесь, — подумал тогда Трошин. — Над утками, которые прилетят весной, и над рыбами. Быть тебе хозяином, Седой, потому что только благодаря тебе появилось это лесное озеро и потому что нет и никогда не будет тут зверя более умного, работящего и сильного. Это уж так! Это я знаю!»