Не знаю, почему мне кажется, что станция должна быть прямо на берегу океана. Двери вагона раздвигаются под тонкие крики чаек. Соленый туман. Кожу щиплют песчинки, взметаемые морским бризом. Добро пожаловать!

Вовсе нет. Когда я выхожу на платформу в Бриджхемптоне, двери закрываются, и под моими шлепанцами оказывается грязная полоска бетона. Передо мной — станция размером со спичечный коробок. Через окно видно пару скамеек и автомат для продажи билетов. По всей длине платформы в обе стороны на многие метры тянутся окрашенные зеленым поручни, за которыми открывается вид не на океан, а на парковку.

Я поправляю солнечные очки на переносице и жмурюсь, глядя на висящее над горизонтом солнце. Вокруг пассажиры потоком стекают по пандусу на парковку и садятся в поджидающие их машины, такси и автобусы. Понедельник. Даже представить себе не могу, каково здесь по пятницам, когда станцию наводняют туристы и прочий люд, желающий провести выходные в этой части Лонг-Айленда.

Но я сюда приехала не отдыхать. Я приехала ради работы. Я видела Эмилию и Пейсли Беллами лишь раз и теперь вдруг испугалась, что не узнаю их. Здесь вокруг полно стильных мамаш с такими же стильными детьми вперемешку с парочками, людьми в деловых костюмах, стайками подружек. Я пытаюсь высмотреть в толпе светлые волосики Пейсли, изящные линии ее носа и подбородка. Или коротко стриженные каштановые волосы ее матери, походящей сложением на теннисистку. Первый день на работе, а я уже путаюсь. Я ощущаю знакомый страх, будто пришла в класс вовремя, но совершенно неготовой к урокам, и этот страх тяжелым камнем сидит где-то в животе.

Откуда-то из недр моего рюкзака доносится жужжание телефона. Я уже жалею, что надела этот приличный сарафан без карманов. Мне было сказано, что нужно «одеться к обеду», но, надеюсь, мой обычный летний гардероб — обрезанные шорты и майки — сгодится для города. Иначе до первой получки придется носить по кругу одни и те же четыре платья.

Я перекатываю громоздкий лиловый чемодан через платформу, ставлю его к or раждению и перекидываю рюкзак со спины вперед, чтобы откопать телефон. Он совсем новый — мама подарила на выпускной. Золотистый корпус еще блестит, а на экране ни царапины. Надо как следует о нем заботиться — ничего более красивого у меня нет. Но почему-то кажется, что я не буду.

Сообщения не от Эмилии Беллами. И не от Тома, ее мужа, которого я еще не видела. Это Кейли.

• Поверить не могу, что ты меня бросила.

• Мы еще только-только выпустились.

• Что мне теперь целое лето делать одной?

• Анна, ты тут?

В груди шевельнулось чувство вины — надо было предупредить Кейли о планах на лето чуть раньше, но я знала, что реакция будет именно такой. Я закрыла сообщения и настроила громкость телефона на полную на случай, если позвонят Беллами. Платформа уже опустела, как и большая часть стоянки. Надеюсь, я там, где должна быть. И не перепутала время. Облажаться подобным образом было бы полностью в моем духе, поэтому-то я здесь и очутилась. Подальше от Бей-Ридж. Подальше от Кейли.

Подальше от самой себя. Через два месяца я буду учиться на первом курсе в филиале Университета штата Нью-Йорк в Нью-Пал це, а Кейли пойдет в общественный колледж в Бруклине. У нас обеих начнется новая жизнь. Во всяком случае, у меня. Но я не могу ждать еще два месяца. Мне нужно начать жизнь заново прямо сейчас.

Я уже думаю позвонить Эмилии, когда внизу на стоянке появляется блестящий черный «Лексус». В окне я вижу загорелую руку и лицо мужчины. Он смотрит на меня снизу вверх.

— Анна Чиккони? — спрашивает он.

Симпатичный папаша. По крайней мере, именно так я и представляю себе молодого и успешного отца. У меня тоже был такой. Когда я была маленькой, он вечно пропадал на работе. Теперь я еле помню его лицо.

Я неловко машу ему рукой:

— Мистер Беллами?

— Зови меня Том, — отвечает он и жестом приглашает к машине.

С рюкзаком на плече и лиловым монстром, катящимся на колесиках позади, я спускаюсь по пандусу.

От станции всего десять минут езды до Херрон-Миллс, одного из множества приморских городков, усеявших юго-восточное побережье Лонг-Айленда словно драгоценные камни — песчаную корону. К моему удивлению, на пути к побережью фермы попадаются ничуть не реже, чем художественные галереи и частные дома. Палящее оранжевое солнце висит над самой линией деревьев. Я, сощурившись, смотрю на него, пытаясь осознал» происходящее. Воды пока не видно, но это определенно не Бруклин.

— Ты раньше не бывала в Хемптонсе? — спрашивает Том.

Я поворачиваюсь к нему, оторвав взгляд от живых изгородей и въездных ворот, за которыми наверняка скрываются от посторонних глаз сногсшибательные дома.

— Ага. Да. Кажется, не бывала.

Собеседование на место няни я проходила в прошлом месяце на Манхэттене. Мы встретились с Эмилией и Пейсли в кафе на террасе возле Музея современного искусства и провели втроем целый день. Эмилия оплатила мой холодный чай, но не билет в музей. У них, наверное, был абонемент. Думаю, если ты богат, то просто не задумываешься о таких вещах, как студенческий входной билет за четырнадцать долларов. Сложенные на коленях руки то сжимаются в кулаки, то вновь разжимаются.

— Тогда немного опишу тебе эти места, — говорит Том, сверкая белоснежными зубами на фоне загорелого лица.

Тепло пришло только на прошлой неделе. Даже интересно, когда это он успел столько времени провести на солнце?

— Хемптонс тянется по всему восточному краю Лонг-Айленда. Всего десятка два поселков и деревень. Мы сейчас на южном зубце «Вилки» — на той части полуострова, которая обращена к Атлантике.

К северу от нас — залив, а за ним — северный зубец «Вилки».

— Ясно…

Я вообще-то и сама посмотрела на картах «Гугла». Пусть только этим утром, когда начала собирать вещи, но все же. Я надеюсь узнать побольше об истории этих мест, а не о географии, но не хочу показаться невежливой.

— Херрон-Миллс — одна из старейших деревень, поэтому там можно увидеть очень разную архитектуру, от голландской колониальной до самой современной. И всякое разное времен Реставрации. Кловелли-коттедж исполнен в традиционном стиле английских загородных особняков, поэтому хорошо вписывается в более старую архитектуру Линден-лейн, хотя и построен в 2011 году. За прошедшие годы мы там кое-что поменяли, но покупали дом уже готовым, потому что Эмилии нужно было переехать до рождения Пейсли. И все равно еле успели — мы въехали в конце февраля, а роды начались всего через три недели.

Я киваю и притворяюсь, что внимательно слушаю все, что говорит Том. Кловелли-коттедж… Насколько я поняла из общения с Эмилией, так называется дом Беллами. Потому что, конечно же, у таких людей дом должен иметь имя. Если они переехали в том же году, когда родилась Пейсли, то живут здесь уже восемь лет. Все остальное я, наверное, пойму сама, когда приедем.

— А откуда вы переехали? — спрашиваю я.

— Верхний Вест-Сайд. Оттуда было удобно ездить на работу, но Эмилия не хотела растить детей в городе, — он пожимает плечами. — Всегда приходится искать компромисс.

Том сбавляет скорость, и мы поворачиваем на Мейн-стрит. Повсюду вещи от Тори Берч и Ральфа Лорена. А вот маленький домик, похоже, переоборудованный во временный магазинчик, торгующий товарами от Гвинет Пэлтроу. Как будто кто-то отрезал кусочек Пятой авеню и плюхнул его посреди старомодной, обсаженной деревьями деревенской улочки с кирпичными тротуарами и множеством скамеек и свободных мест для парковки.

— Это не самая прямая дорога до дома, но я хотел показать тебе центр, пока не стемнело. Пейсли наверняка завтра потащит тебя в город. Или на пляж.

Я на секунду прикрываю глаза и надеюсь, что это будет пляж. Я слышу, как снова чирикает телефон. Наверняка очередная порция сердитых посланий от Кейли. Я залезаю в рюкзак и убавляю громкость звонка.

Выехав с Мейн-стрит, мы делаем еще пару поворотов, и Том выезжает на Линден-лейн. Он снова сбавляет скорость.

— Первый дом — Сикрест. Принадлежит Фултон-Баррам, самым новым из наших соседей. Джеффри и Арвин заказали проект Майклу Кенту, о чем можно судить по углам и использованию стекла.

Я наклоняю голову, вглядываясь в окно. Дом стоит чуть в отдалении от улицы и частично скрыт живой изгородью. С дороги виден только второй этаж, или, вернее, то, что мне кажется вторым этажом, потому что Сикрест представляет собой сплошные стеклянные окна и острые углы, не имеющие никакого смысла с точки зрения конструкции. Трудно сказать, действительно ли это футуристическое здание или больше походит на модель того, каким представлялось будущее какому-нибудь архитектору из семидесятых.

— Жуть, верно? — смеется Том, и я тоже облегченно смеюсь. — Семь миллионов двести. В здешних местах такое называют «домом для начинающих».

Я еле удерживаю готовую отвалиться челюсть. Для начинающих?

— Следующий дом — «Магнолия». Построен в 1920-х, но все еще в отличном состоянии. Кира и Жак хорошо за ним ухаживают. С дороги особо не разглядишь, но это самый большой участок в округе — целых пять акров. Настоящая красота. А это… — Том еще сбавляет ход, и теперь машина еле ползет. — Это Уиндермер. Принадлежит семье Толботов с самой постройки в 1894 году. Жаль, что в последнее время они его так запустили.

Некогда ухоженная живая изгородь разрослась, превратившись в высокие и неровные заросли вдоль дороги. В просветы, где кустарник чуть расступился, вытянувшись к небу, я вижу мощенную камнем дорогу, ведущую к большому дому, крытому деревянной черепицей, стены и белые колонны которого увиты ползучими растениями. В доме три этажа и, кажется, высокий чердак. Вдоль видимой мне части третьего этажа тянется балкон-терраса. На переднем крыльце я вижу качели, которыми давно никто не пользовался, и несколько кресел — качалок. Дом одновременно прекрасен и страшен. Готичен. Сквозь листву я, кажется, вижу, как открываемся дверь и на крыльце возникаем высокая человеческая фигура. Но прежде чем я успеваю ее разглядеть, мы проезжаем мимо, и Уиндермер снова скрывается за зеленой завесой.

— Кто здесь живет? — спрашиваю я.

— Теперь единственный владелец — Мередит Толбот. Она овдовела, по-моему, четырнадцать лет назад. Их сын Кейден приехал на лето из Йеля, чтобы за всем присматривать.

Я вскинула брови. Надо же — Йель. Приятно думать, что рядом есть кто-то примерно твоего возраста, но, конечно же, у него есть дела куда важнее, чем подружиться с соседской няней. Не успеваю я даже как следует подумать о Кейдене Толботе, как мы подъезжаем, по-видимому, к Кловелли-коттеджу, и Том нажимает кнопку на пульте, чтобы открыть ворота. Крепкие деревянные створки, закрепленные на каменных колоннах, бесшумно поворачиваются внутрь на петлях, и мы въезжаем.

Какое-то мгновение мне видны только пышные зеленые деревья по правую руку и длинный ряд кустов по левую. Кусты усыпаны бледно-розовыми цветками, а за ними снова тянутся деревья. Мы разворачиваемся в конце длинной дорожки, засыпанной щебнем, и в поле зрения медленно появляется здание.

— Вот… — говорит Том. — Твой дом на это лето. Добро пожаловать в Кловелли-коттедж.

Здание перед нами трудно назвать коттеджем. Или даже домом. Кловелли-коттедж — самая настоящая усадьба. Я сразу понимаю, что имел в виду Том, когда говорил, что здание хорошо вписывается в более старую застройку района. Особняк явно в идеальном состоянии, но совсем не похоже, что его построили в 2011 году. В отличие от странного угловатого Сикреста в конце улицы, Кловелли-коттедж совершенно симметричен и величественен. В фасаде дома четко выделяются два крыла, соединенные между собой прямоугольной секцией с закругленным передним крыльцом. Дом окрашен в розовый цвет на один тон темнее, чем цветы на кустах, мимо которых мы проехали. Он неплохо смотрелся бы где-нибудь за городом в Англии в окружении продуваемых ветром пустошей и конных экипажей, в чем, как я понимаю, и состоял замысел. В традиционном стиле английских загородных особняков, как сказал Том.

Мы объезжаем каменный фонтан. Такой большой, что, наверное, любой ребенок мог бы осуществить мечту наплаваться вдоволь. Машина въезжает на круглую площадку, примыкающую к входу. Теперь дом оказался справа от меня, и я вижу, что за фонтаном деревья и цветущие кусты уступают место теннисному корту со свежим травяным газоном и сеткой, который совсем не виден с дороги. Ладони холодеют от пота, и я вдруг снова жалею, что у меня нет карманов, чтобы их спрятать.

— Ты играешь? — спрашивает Том, уловив мой взгляд.

Я качаю головой — нет. Волосы падают на лицо, и я поднимаю руку, чтобы убрать их, радуясь, что могу занять руки хоть чем-то. Я думала постричься после выпускного — новый образ для новой Анны. Но я слишком люблю свои волосы. Это самое красивое, что во мне есть.

— Ну, может, научишься. У нас хватает запасных ракеток. Уверен, Пейсли будет очень рада новому сопернику.

Я смело киваю, а сама думаю — хватит ли мне времени хоть чуть-чуть попрактиковаться, прежде чем восьмилетка разделает меня под орех? Я не говорю Тому, что в жизни не держала в руках теннисной ракетки.

— Идем, — говорит он, открывая дверцу, и выходит из машины. — Пейсли не терпится тебя увидеть. С самого утра тараторит без умолку. Одна из причин, почему я не имею привычки работать из дома.

Том объясняет, что с этого дня я, скорее всего, почти не буду его видеть в будние дни. С понедельника по четверг он живет в квартире в Финансовом квартале. Сегодня он остался дома только для того, чтобы встретить меня, а завтра уедет в город еще до того, как я проснусь.

Я тоже открываю дверь и подбираю с пола рюкзак, пока Том открывает багажник и совершенно без усилий достает из него моего лилового монстра. Солнце уже скрылось за домом, и я сдвигаю солнечные очки на лоб, чтобы приглядеться. Дом выглядит царственно. Наверное, это самое подходящее слово. Этот дом воплощает в себе смесь классической красоты и богатства, которые, кажется, так и исходят от Беллами.

— Эмилия не шутила, — говори! Том, вдруг оказавшийся рядом. — Ты действительно очень похожа на нее.

Не успеваю я спросить, на кого «нее», как передняя дверь распахивается. Пейсли с развевающимися светлыми волосами, одетая в зеленый узорчатый сарафан, выскакивает из дома и сбегает по трем каменным ступенькам на дорожку. Эмилия стоит в открытой двери в отглаженных льняных брюках, бледно-голубой блузке и льняном блейзере, подобранном к брюкам. Она улыбается и машет мне рукой. Пейсли вдруг останавливается передо мной и своим отцом, явно в замешательстве — кого из нас обнять первым.

— Привет, ангелочек, — говорит Том, присаживаясь и коротко обнимая дочь, а потом разворачивает ее ко мне. — Ты ведь помнишь Анну?

— Привет, Пейсли, — я тоже присаживаюсь и протягиваю ей руку.

Она с торжественным видом отвечает мне твердым рукопожатием.

— Очень рада тебя видеть, Анна, — ее голос звучит слишком высоко и оживленно для такого формального приветствия.

Мои губы расплываются в улыбке. Она такая же не по годам сообразительная и очаровательная, какой я ее запомнила. Ради этой девочки я постараюсь быть лучшей версией самой себя на все лето. Я дала такое обещание, когда согласилась на эту работу. Обещание не только Беллами, но и в первую очередь себе. Вот он — мой чистый лист. Дальше я обязана вести себя исключительно безупречно.

— Я i оже очень рала тебя видеть, — я слегка пожала ей руку и выпрямилась — Не покажешь мне дом?

Где-то через полчаса мы уже почти заканчиваем экскурсию по Кловелли-когтеджу, хотя Пейсли так быстро тащит меня из комнаты в комнату, что я наверняка почти ничего не запомнила. Эмилия пытается дополнять рассказ Пейсли — вот лучшая комната для игр, вот окно, в которое она однажды увидела сразу троих крольчат, — унылым перечислением дизайнерских решений, но не успевает она закончить, как Пейсли теряет терпение и тащит меня к следующей достопримечательности.

Я узнаю, что рабочая поверхность на кухне сделана из темно-синего аргиллита из местной камнетесной мастерской, подобранного под цвет темно-синего потолка. Краска на потолке глянцевая — Эмилия называет ее «блестящей» — и подчеркивает эффект нержавеющей стали и темно-синей отделки кухни. Мой взгляд чуть дольше, чем нужно, задерживается на застекленном шкафчике, в котором красуется впечатляющая коллекция дорогой выпивки. Кровь приливает к щекам, и я отвожу глаза в сторону, пока Том или Эмилия этого не заметили. Я на это надеюсь.

Гостиная у них «двойной высоты» — как я понимаю, это значит, что она занимает в высоту два этажа. Общая комната, в которой находится принадлежащая Пейсли полная коллекция дисков с мультфильмами про диснеевских принцесс, застелена «пляжным» ковром из натуральных волокон того же цвета, что и брюки и блейзер Эмили. Повсюду полы из дуба не самого лучшего качества, указывающие на то, что дом построен на рубеже веков. Том обращает мое внимание на дефекты досок в полу холла, когда мы поднимаемся по лестнице на второй этаж, и говорит, что они сохранены намеренно, чтобы придать полам более старинный вид. Господи… У богатых свои причуды.

В доме шесть спален и четыре больших ванных на верхнем этаже. А еще полностью оборудованный подвал с игровой комнатой и винным погребом, в котором стены отделаны белым глазурованным кирпичом, словно в каком-нибудь французском бистро в городе.

Снаружи, на участке в два с небольшим акра, которые Том считает «достаточной» площадью, располагаются теннисный корт, который мы уже видели, и пристроенный сбоку к дому гараж с отдельным входом. За домом устроен самый прекрасный плавательный бассейн из тех, что мне приходилось видеть. Пожалуй, Пейсли нет нужды плескаться в фонтане. Вода переливается через край бассейна с длинной стороны, обращенной к линии деревьев, придавая, как говорит Эмилия, «эффект бесконечности». У одного конца бассейна видна купель с горячей водой, а у другого — небольшой домик. Эмилия объясняет, что это полностью оборудованный гостевой дом с собственной спальней, туалетом и кухней, и именно в нем мне и предстоит провести лето.

— Конечно, ты можешь вместо этого занять одну из гостевых спален, — предлагает она. — Ты можешь сама выбирать, если хочешь жить в основном доме. Но мы подумали, что ты будешь не против иметь немного личного пространства.

— Чтобы разделить работу и личную жизнь хотя бы на ночь, — добавляет Том. — Мы знаем, что эта работа может немного…

…затягивать, — заканчивает за него Эмилия. — Линдси, наша прошлая аи pair[1], провела с нами четыре лета. Работа ей нравилась, но она всегда ценила возможность уединиться здесь.

Пейсли сжимает мою ладонь, и я прикусываю губу, услышав, как Эмилия произносит аи pair. Именно так было написано в объявлении, так она говорила и на собеседовании. Я посмотрела, что это значит. Технически ты считаешься аи pair, если приезжаешь на работу из другой страны по соглашению об обмене. Но Бруклин, пожалуй, тоже сойдет за другую страну. В Нью-Йорке полно денег, но ничего подобного там нет. Открытое зеленое пространство. Тишина. Звезды только начинают зажигаться крошечными лампочками по всему небу. Повсюду стоит запах богатства, но сквозь него пробивается несомненная умиротворенность. Здесь я смогу стать другим человеком. Ответственнее, лучше. Я это чувствую.

— Все просто идеально, — говорю я. — Спасибо.

Пейсли тычет пальцем в небо, и я следую за ее взглядом.

— Вон там — Большая Медведица, — говорит она, обводя звезды кончиком пальца. — И Малая Медведица.

— Ты знаешь астрономию?

Она кивает:

— Я хочу выучить все созвездия. Но учиться лучше зимой, когда рано темнеет.

Словно по сигналу вокруг бассейна загораются яркие огоньки, и вода начинает переливаться желтым. Четверть девятого, еще только начинает темнеть.

— Почему бы тебе не занести вещи в дом? А потом поедим, — предлагает Эмилия. — Обычно мы садимся ужинать намного раньше, но сегодня хотели дождаться твоего приезда. Мэри готовит лосося с молодой картошкой.

У меня урчит в животе. Я слишком перенервничала, чтобы пообедать, а пачку чипсов и половинку раскрошившегося овсяного батончика в поезде трудно назвать едой.

— Отличная идея.

— Хорошо, — говорит Пейсли, выпуская мою руку впервые с того момента, как мы вышли из дома, и запрокидывая голову, чтобы посмотреть мне прямо в глаза. — Потому что мне уже скоро пора спать, а я умираю с голоду.

Я улыбаюсь ей и понимаю, что сделала правильный выбор на это лето, несмотря на пустые протесты моей матери, будто я зачем-то нужна ей дома, несмотря на заявление Кейли, что я ее бросила. Если уж ей так хочется сорвать на ком-то злость, пусть винит Старр. Та уже несколько месяцев как переехала в Орландо, а без нее весь груз ответственности за удовлетворение страсти моей лучшей подруги к вечеринкам, наркоте и приключениям оказался взвален на меня. В те вечера, когда мы не пьянствовали, мы закидывались таблетками из запасов моей матери или курили вейп с Майком и Иеном. До отъезда Старр я могла по несколько дней оставаться дома, восполняя запас сил. Но когда мы с Кей остались вдвоем, началось какое-то безумство, и атмосфера накалилась так, что не хватало только искры. Последние месяцы выпускного класса пролетели в щекочущем нервы тумане… но отняли много сил.

И вот, оказавшись здесь, я почти не скучаю о Бей-Ридж. Я до боли сжимаю кулаки и стараюсь не думать о непочатой бутылке «Рока Патрон» в кухне Беллами. Я собираюсь стать лучшей няней — аи pair, — какая только была у Пейсли. Старая кожа, которую мне не терпелось сбросить, покоилась теперь в куче мусора рядом с вокзалом Атлантик в Бруклине.

Здесь той девчонке до меня не дотянуться. Я уже изменилась.

Мы расстилаем одеяло на белом песке, и Пейсли тут же бросается в воду.

— Она хорошо плавает, — заверила меня за завтраком Эмилия, прежде чем покинуть нас на весь день.

Ее загорелые руки изумительно смотрятся в шелковой блузке с треугольным вырезом, свежая влажная кожа просто светится. Интересно, она всегда так изысканно выглядит в восемь утра?

— За ней нужно приглядывать, но в воду лезть не обязательно.

И это хорошо, потому что я мгновенно поджарюсь на солнце, даже если с ног до головы намажусь солнцезащитным кремом. Как и ее отец, Пейсли уже успела загореть. Моей коже такое не под силу. Я устраиваюсь на животе в тени красно-белого полосатого пляжного зонта Беллами, подперев подбородок руками, чтобы как следует видеть Пейсли, плещущуюся в прибое. Пляж небольшой (еще один сюрприз), длинный, но узкий, и следить за ней легко. Не прошло и пяти минут, как Пейсли встретила подружку — высокую рыжеволосую девочку. Похоже, они знакомы. Думаю, по школе. До меня долетают обрывки их разговора — что-то о крабах и о «Моане»

Я делаю глубокий вдох, и легкие наполняются соленым воздухом, о котором я мечтала с тех пор, как в прошлом месяце мне предложили эту работу. Наконец-то! Вот он, мой легкий морской туман. Мои тонкие крики чаек. Голубая вода, облизывающая белый песок. Здесь людно, но вокруг все свои — ничего похожего на переполненные городские пляжи, где мы с Кейли когда-то слонялись долгими летними днями.

Под зонтом я снимаю резинку с волос и распускаю их, потом нахлобучиваю на голову не по размеру большую пляжную шляпу. Осторожность лишней не бывает. Когда Эмилия предложила взять с собой несколько журналов, я не стала отказываться, но теперь слишком нервничаю, боясь упустить Пейсли из вида. Вдруг она решит сбежать, когда я зачитаюсь статьей о моде этого летнего сезона для домохозяек? Вид спасателей через каждые несколько ярдов меня немного успокаивает, но я только первый день работаю няней. Рисковать нельзя.

Я не свожу глаз с Пейсли, но мысли постоянно уплывают в сторону. Жизнь Беллами кажется такой беззаботной. Том занимается в городе тем, что приносит ему миллионы, а тем временем Эмилия руководит своей студией графического дизайна прямо из домашнего кабинета. Они оба занимаются любимым делом, у них красивая дочка и красивый дом в нескольких минутах от пляжа. У меня ничего этого не было, когда я росла с мамой в Бей-Ридж. Она лаборант на почасовой оплате в медицинской лаборатории, но часов там мало, поэтому она еще прибирается в квартирах. От работы у нее болит спина, поэтому она часто принимает оксикодон, демерол, викодин… список таблеток можно продолжать до бесконечности. Раньше я радовалась, если она была слишком под кайфом, чтобы обращать внимание на жалобы из школы по поводу постоянных прогулов. На то, что полицейские снова привели меня домой пьяную. На то, что я прикарманила немного таблеток для себя, Кейли и Старр. Пока мне вроде как не требовалось ее внимание.

Но она хотя бы была рядом, кормила меня, заставила окончить школу. Надо отдать ей должное. Но, наверное, если бы у меня были такие деньги, как у Беллами, я бы переехала. В Херрон-Миллс красиво, но я бы уехала куда-нибудь подальше от Нью-Йорка, где никому не придется проводить четыре ночи в неделю в городской квартире, где могла бы жить целая семья.

В моих мечтах проплывают Нэшвилл, Сан-Диего, Сиэтл. Любой из городов, где мог бы жить мой отец, отчаливший в дальние края, едва я пошла в детский сад. Наверное, он тоже не хотел растить ребенка в городе. Или вообще не хотел ребенка.

Мой взгляд скользит по берегу, и на какой-то момент я не вижу Пейсли. В голове проносится картина — вот она плавает лицом вниз вдалеке, где темнеет покрытая рябью вода, и светлые волосы обрамляют ее головку, словно нимб. Солнце жарит прямо сквозь зонт над головой, но мне вдруг становится холодно. Я не сводила с нее глаз, но потом… похоже, где-то между викодином и полицейскими машинами я отвлеклась. Я уже готова вскочить на ноги и позвать ее, как в нескольких ярдах левее вижу, как Пейсли и ее подружка, держась за руки, с радостными криками выскакивают из океана на пляж. Минута, и они уже ползают на коленях в песке в поисках ракушек. Я медленно и нервно выдыхаю.

— Зи?

Я вскидываю голову. В паре футов передо мной склонился парень, упершись ладонями в колени и пытаясь заглянуть под край зонтика. Он на год-два старше меня, худой, но мускулистый. На нем красные шорты с вышитой белым надписью «Херрон-Миллс, спасатель». Из-за него мне не видно Пейсли. Я откатываюсь на бок и сажусь. Получив возможность снова как следует видеть Пейсли, я сдвигаю солнечные очки к кончику носа и кошусь на него.

— Мы знакомы? — спрашиваю я.

Он тоже рыжий, коротко стриженный, весь нос в веснушках. Я совершенно уверена, что мы не знакомы.

— Ой…

Он чуть отступает назад, потом присаживается на корточки, прижав к груди веснушчатую руку. Спустя минуту он проводит ею по лицу и протяжно выдыхает:

— Господи… Прошу прощения. Я принял вас за другую, — вид у него такой, словно призрака увидел.

Я снова надеваю очки и собираю волосы в пучок, чтобы снова укротить их резинкой.

— Ничего страшного. Я — Анна. Этим летом я буду няней у Беллами.

— А… Конечно… — отвечает он. — Пейсли как раз играет с моей сестренкой. Меня зовут Кайл, — он протягивает мне руку, и приходится тянуться, чтобы пожать ее. — Добро пожаловать в Херрон-Миллс.

— Ты спасатель? — спрашиваю я, не зная, о чем еще спросить.

— Пока на каникулах. Я тут как раз бегал до холодильника, — он улыбается, потом указывает подбородком в сторону Пейсли и его семьи: — Идем к нам, я вас познакомлю.

Я вытаскиваю из сумки накидку-парео и накрываю плечи. Пейсли уже общается с семейством Кайла, расположившимся на шезлонгах в нескольких футах, и тут до меня доходит, что, наверное, мне стоило самой подойти и познакомиться с родителями ее подружки. Вдруг они оказались бы маньяками? Вдруг Эмилия спросила бы меня, кого Пейсли повстречала сегодня на пляже, а я даже не узнала бы имени ее подружки? В животе все сжалось от тошнотворной уверенности в том, что я получила эту работу по ошибке, что, несмотря на самые лучшие намерения, я понятия не имею, что нужно делать. Я, как всегда, облажаюсь. Новая, улучшенная обстановка — и старая добрая Анна.

Но не успеваю я стыдливо сжаться, как Кайл представляет меня:

— Знакомьтесь, это Анна…

— Чиккони, — добавляю я. — Няня Пейсли.

Я широко улыбаюсь и пожимаю руки Полсон-Госсам — они представились как Хилари и Элизабет. С Рэйчел, подружкой Пейсли, мы здороваемся, стукнувшись кулаками.

— Хочешь? — Пейсли протягивает мне пакетик сладких картофельных чипсов.

— Наверное, это чипсы Рэйчел? — спрашиваю я, потому что мне кажется, что так и должна поступить ответственная няня. — Разве не надо было сначала спросить разрешения?

— Все в порядке, — отвечает Рэйчел. — Мы всем делимся.

Я все еще сыта после утреннего угощения Эмилии, в котором было, пожалуй, на четыре блюда больше, чем я привыкла получать дома, но из вежливости беру немного чипсов.

Кайл хватает сразу полную горсть, потом смотрит на большие водонепроницаемые часы:

— Пора возвращаться. Рад был познакомиться, Анна.

Он хватает банку газировки из сумки-холодильника, стоящей у ног матери, и исчезает.

— Как тебе Херрон-Миллс, Анна? — спрашивает Хилари.

Она высокая и стройная, как и ее дети, и у нее такие же рыжие волосы и веснушчатое лицо.

— Я только вчера вечером приехала и еще не успела осмотреться. Но пока здесь очень мило.

Элизабет, миниатюрная и изящная в темно-синем цельном купальнике, поясняет, что они решили насладиться несколькими днями «домашнего отдыха» — наверное, неплохая идея, когда живешь рядом с пляжем. Я смотрю в сторону, скользя взглядом по воде, и на меня вдруг накатывает мощная волна ностальгии. Мелкая белая пена прибоя на берегу. Необъятный простор океана. Узкая лента песка.

Мы с мамой те еще путешественники, и я никогда не бывала на курортах. А в Бруклине пляжи совсем не похожи на этот. И все равно есть в этой полоске песка что-то такое знакомое, что я готова поклясться, что уже бывала здесь. В какой-то момент мне показалось, что я словно стою внутри прежней версии самой себя, разглядывая воду ее глазами, снова переживая когда-то уже прожитый день. Я почти помню. Это где-то на краю поля зрения, чуть за его пределами.

— Пейсли придется сводить тебя к Дженкинсу, — пробивается сквозь мою задумчивость голос Элизабет, возвращая меня в настоящее, в то место, куда, как подсказывает часть моего сознания, отвечающая за логику, моя нога не ступала до сегодняшнего дня. — Это магазин мороженого на Мейн-стрит, семейное предприятие уже во втором поколении.

— Если у тебя есть машина, в Риверхеде есть океанариум, — добавляет Хилари.

— И Большая Утка! — пронзительно кричит Пейсли.

Я смахиваю последнюю пылинку своих почти-воспоминаний, говорю себе, что это была всего лишь игра света на воле Потом засовываю ладони под мышки и начинаю двигать локтями вверх-вниз, словно машу крыльями, пока Пейсли и Рейчел не начинают весело хихикать. Придуриваться — это мое. Приключения — мое. А вот брать на себя ответственность получается хуже. Я даю себе обещание постараться.

В тот вечер, после отбивных из ягнятины на гриле с салатом из горошка и зелени, я сижу в шезлонге у бассейна и слушаю мягкий плеск воды, бесконечным черным каскадом переливающейся через край. Шшшш, шшшш! Она так и просит, чтобы я ее нарисовала. Альбом еще не распакован, но я откопаю его потом, когда темнота загонит меня внутрь. Вокруг столько красоты. И естественной, и той, что приходит с кучей денег. Не хочется упустить ни единой детали.

Рабочий день у меня официально заканчивается после ужина, который подают в половине седьмого. Когда тарелки подчищены, у Эмилии и Пейсли начинается время семейного общения, а потом она сама укладывает дочку спать. Я знаю, что это неплохой вариант и должна быть рада, что у меня так много свободного времени. Но сегодня, в конце первого полного дня в Херрон-Миллс, мне бы не помешало чем-то себя занять. Поговорить с кем-то. Не помню, когда я в последний раз вечером так рано оставалась в полном одиночестве — ни мамы, ни Кейли, ни какого-нибудь парня, с которым я в этот момент крутила бы роман. Их болтовня заполняла мои уши, заполняла часы до начала школьных занятий, давая силы протянуть еще один день.

Жаркий и влажный летний воздух поневоле напоминает о Кейли. Иногда, если у нас были деньги, мы ходили в кино или покупали по куску пиццы. Но чаще всего летними вечерами мы заполняли бутылки для воды водкой, грейпфрутовым соком и огромным количеством колотого льда и садились у пожарного выхода в ее доме, красили ногти и просматривали «Ютьюб» в поисках смешных видео, пока нам это не надоедало. Потом мы отправлялись в бар, разводить парней постарше на выпивку. Заваливались в гости к Старр, ходили на танцы, куда можно было пройти по скидке для симпатичных девчонок, где не спрашивали удостоверение личности и не задавали вопросов. В прошлом июле меня впервые привезли домой полицейские. В зимние каникулы это случилось еще дважды. Это я помню.

Рот наполняется слюной, и трудно сказать, вызывает ли у меня мысль о холодном напитке в руке чувство жажды или дурноту. Мне одновременно и хочется этого, и не хочется. Мне вообще не так уж и нравится пить. Во всяком случае, первые несколько глотков, пока вкус выпивки еще напоминает о возможности убежать от всего. Новый вечер, новые лица, новая Анна. И всегда облом. На следующее утро я остаюсь все той же. Я держала себя в руках достаточно, чтобы не скатиться на плохие оценки. Попасть в приличный колледж. Но последние несколько месяцев выпускного класса… Я говорю себе, что из-за этого-то здесь  и очутилась. Этим летом у меня будут занятия поинтереснее, появится возможность стать лучше. И все равно от вечерней духоты и перспективы провести несколько часов без дела у меня чешутся руки и пересыхают губы.

Я роюсь в сумке в поисках телефона, чтобы хоть чем-то занять руки. Зря. С тех пор, как мы вернулись с пляжа, пришло три новых сообщения от Кейли, а я еще и на вчерашние-то не ответила. Я вздыхаю и быстро набираю ответ — как я занята из-за работы и как я по ней скучаю. Обещаю скоро позвонить и в конце добавляю эмодзи — пляжный зонтик.

Знаю, что она взбесится. Паршивый получился ответ. Но сейчас мне не до личных драм Кейли, как бы я по ней ни скучала. Мне нужно научиться быть одной, дать шанс этой новой, лучшей Анне. Девушке, способной провести тихий летний вечер у бассейна с дешевой книжкой или альбомом для рисования. Девушке, которой не нужно, чтобы парни угощали ее выпивкой. Которой вообще не нужна выпивка.

Телефон звонит, и я готовлюсь выдержать гневный натиск Кейли. Но это не Кейли.

— Привет, мам.

— Значит, жива все-таки.

— Я только вчера приехала. Собиралась позвонить тебе в выходные.

Это совершенно не похоже на мою маму — вести себя так… ну… по-матерински. Она была не из тех, кто вечно просит «позвони, как доедешь».

— Я ведь не просто так купила тебе новый телефон.

— Знаю.

— Ты можешь вернуться домой. Если передумаешь.

— У меня все хорошо, — заверяю я ее. — Здесь очень красиво. Пейсли очень смышленая, Беллами добры ко мне. Я справляюсь.

Я говорю уверенным тоном. Прикидывайся, пока сам в это не поверишь.

— Конечно, справляешься. Дело не в том, что я тебе не доверяю, Анна.

— А в чем тогда?

Но как только слова слетают с губ, я и сама понимаю. Я впервые уехала из дома. Ей впервые пришлось побеспокоиться. Наверное, ей стоило бы немного побеспокоиться, пока я еще была в Бруклине, но после гулянки я всегда возвращалась домой. Она уже довольно давно знала о Нью-Палце, но этой работой я застала ее врасплох. У нее почти не было времени психологически подготовиться.

— Прости, — говорю я, прежде чем она успевает ответить. — Я постараюсь звонить почаще.

— Тебе действительно нравится там, в Херрон-Миллс?

— Да, тут здорово. Я смогу хорошо подкопить к осени. Хорошо, что я здесь, мама.

Она вздыхает:

— Конечно, куколка. Просто я по тебе скучаю.

Я слушаю историю о ее коллеге из лаборатории, потом обещаю прислать фотографии Кловелли-коттеджа и пляжа. Когда она кладет трубку, я откидываю голову на спинку шезлонга и подставляю кожу последнему дневному свету. Задняя сторона дома обращена на запад и солнце виднеетса за линией деревьев таким же сверкающим оранжевым шаром, что и вчера в это же время. Здесь красиво. Я прнказываю себе расслабиться и сосредоточиться на том, какой девушкой я хочу стать. Просто дыши…

— Сестренка, как же тебе повезло!

— Э… Привет!

— Поверить не могу, что тебя отправили в «Тропы». Когда Райана Денни на втором курсе поймали на выращивании травки, его держали на Райкерсе.

Анна слушает болтовню Кейли на другом конце провода. Она пристраивает липкую телефонную трубку поудобнее к уху и бросает взгляд на женщину-охранника в зале. Та наблюдает. Последние пару недель она редко считала, что ей повезло. Она снова в Бруклине, но это место могло бы находиться где угодно. Она никогда не чувствовала себя так далеко от дома.

— Ага, повезло, — Анна переминается с ноги на ногу, и выданные в «Тропах» кроссовки отвратительно хлюпают по бетонному полу.

Тот вечер с детективом Холлоуэй и помощником детектива Мейси, кажется, был в другой жизни. За четырнадцать дней, прошедших с ее ареста, ей было предъявлено обвинение. Ее направили сюда, изучили физическое и психическое здоровье, осмотрели зубы, осмотрели, нет ли травм. К ней приставили работницу по имени Обри, взбалмошную женщину на несколько лет старше самой Анны, которая, казалось, совершенно не подходила для работы с малолетними правонарушителями. Анне следовало бы быть дома, собирать вещи для отъезда на учебу в Нью-Палц. Семестр начнется на следующей неделе, без нее. Дату суда еще даже не назначили.

— Но это же полный бред. Ты ведь сама понимаешь, да?

Анна уже не в первый раз задумывается, что, возможно, что-то не так с ее «психическим здоровьем и благополучием», как любят говорить здешние психологи. По вечерам, лежа в кровати, она закрывает глаза и мысленно исследует собственную голову изнутри в поисках любых признаков, зацепок, следов гнильцы. Но ее разум остается непроницаем. И когда ее сюда привезли, она прошла обследование. Никто ни словечком не обмолвился о психическом заболевании. Во всяком случае, при ней. Или она одурачила всех, включая саму себя, или ее воспоминания о той ночи реальны.

— Возможно, — соглашается она с Кейли. — Но я помню то, что помню. Что я сделала.

— Но убийство, Анна?! — пищит Кейли. — Ты серьезно думаешь, что убила какую-то девчонку в Хемптонсе?!

Анна отодвигает трубку от уха и ждет, пока на том конце провода не наступит тишина. Она переминается с ноги на ногу снова и снова, слушая, как хлюпают по полу подошвы.

— Не убийство, — тихо говорит она. — Причинение смерти.

— Ав чем разница?

В этом вопросе Анна за две недели стала специалистом.

— Меня обвиняют в причинении смерти второй степени. Это значит, что она погибла из-за моей неосторожности…

А потом она спрятала тело — второе преступление. В сумме эти две статьи тянут на тюремный срок от восьми до двадцати лет. В декабре Анне стукнет восемнадцать. Если ее осудят, то, наверное, отправят на остров Райкерс. О закрытии этого тюремного комплекса говорят уже много лет, но Анна еще успеет там побывать.

— Ни хрена ты не помнишь, — говорит Кейли, и мысли Анны разлетаются вдребезги, словно стекло от удара камня. — Ты сказала им, что в тот вечер я была с тобой! Хочешь наказать меня за то, что случилось на пляже? В этом все дело?

Анне требуется минута, чтобы понять, о чем спрашивает Кейли. Ее воспоминания возвращаются на полтора месяца назад, к четвертому июля на пляже в Монтоке. Тогда они с Кейли виделись в последний раз.

— Это была обычная вечеринка. И я никогда не злилась на тебя, я думала, что это ты злишься.

Дело не в этом. Совсем не в этом. Дело вообще, на самом деле, не в Кейли.

— Хочешь пойти ко дну? Хорошо? — Кейли не замечает, как морщится Анна от ее слов. — Но меня в это не втягивай! Все это время я думала, что ты той ночью надралась так, что ничего не сможешь вспомнить. Похоже, ты надралась куда сильнее, чем я думала.

— Что ты…

— Послушай, Анна. Если ты в самом деле что-то помнишь, ты должна знать, что в произошедшем… что бы там ни произошло… мы не виноваты.

Анна пытается сглотнуть, но рот словно набит песком.

— Я сказала, что ты была в доме, когда она умерла, — выдавливает из себя она. — Я сказала, что ты не помогала мне прятать тело.

— Конечно, не помогала. Потому что меня не было в Хемптонсе, Анна. И тебя там не было. Не знаю, с чего у тебя в голове такая каша. Ты знаешь, что к нам с мамой на этой неделе приходили копы? Хотели поболтать о том, что я делала на Новый год.

У Анны перехватывает дыхание:

— Что ты им сказала?

— Правду, конечно. Ну… Ту часть, которая имела отношение к делу. Что я не покидала Бруклина. Мы не покидали Бруклина.

— Но… — Анне хочется, чтобы это было правдой, но она-то знает.

— Нет уж, послушай. Та история, которую ты рассказала полиции, которую они просили меня подтвердить? Сестренка, ты совсем ни черта не помнишь, поэтому дай-ка я освежу тебе память. Мы были у Старр. Все хотели пойти на танцы, но ты вырубилась на кушетке. Мы с Майком посадили тебя в такси, и к десяти ты уже была дома. Поняла?

Еще один кусочек головоломки в голове Анны встает на место. Кейли посадила ее в такси. Но Кейли не говорит всей правды, потому что она тоже села в такси. Она была с Анной в Уиндермере. Анна помнит, как они втроем были на балконе. Смех Зоуи серебристым колокольчиком звенит в ее ушах. Кейли щиплет ее за щеку, придерживает волосы. Колючий ночной ветер дует со стороны океана.

— У тебя есть адвокат, Анна? — отчаянным голосом спрашивает Кейли.

— Конечно, есть.

— И что он говорит?

— Она говорит, что мне не следовало говорить с полицейскими без мамы. И без нее.

Кейли вздыхает так громко, что Анне кажется, будто ее дыхание вырывается из трубки.

— Что ж, думаю, теперь уже слишком поздно.

В конце зала женщина-охранник движением подбородка привлекает внимание Анны и похлопывает кончиками пальцев по запястью: закругляйтесь!

— Мне пора.

— Скажи им, пусть перестанут крутиться возле моего дома. Ты же сама понимаешь, Анна Чикко-ни, что ничего хорошего из этого не выйдет.

— Мне в самом деле пора.

— Что тебе точно пора, так это привести свою голову в порядок. Скажи им, что ошиблась. Ты этого не делала. Пусть эта твоя адвокатша заставит их снять обвинения.

Но Анна и в самом деле это сделала. Как еще объяснить то, что она помнит о Херрон-Миллс, о Зоуи? Она не уверена в том, что это действительно было убийство по неосторожности. Насколько помнит она, это больше походило на несчастный случай. Но ей сказали, что Зоуи вообще не пила — не могла из-за тех лекарств, которые принимала. Так что, должно быть, это Анна споила ее тем вечером. Анна оказала плохое влияние. Анна вела себя неосторожно. Это было так похоже на того человека, каким она была. Каким она была с Кейли.

Женщина-охранник идет в ее сторону Анна кладет трубку на рычаг, даже не попрощавшись.

— Прошу прощения, — вежливо начинает она. — Я просила внести изменения в список разрешенных посетителей. Вы не знаете, его утвердили?

— Нельзя добавлять никого, кроме членов семьи, — охранница выводит Анну из телефонной будки. — Ты знаешь правила.

— Но Обри сказала, что в «Тропах» могут сделать исключение, поскольку из семьи у меня только мама, а она не может…

— Обратись в администрацию, милочка, — она жестом подзывает следующую по очереди заключенную. — Дальше!

На третий вечер в Кловелли-коттедж сразу же после ужина я устраиваюсь у бассейна с альбомом и угольными карандашами. Пока еще светло, я хочу зарисовать, как вода, чернильно-темная и таинственная, словно растворяется в окружающем пейзаже. Сначала я рисую бассейн, потом — буйную растительность за ним, тонкие перья травы, раскинувшиеся веером вдоль плотно сомкнутого строя безупречно постриженных деревьев. У меня с собой есть акварельные карандаши и немного масляных красок. Возможно, сделав несколько набросков, я попробую поиграть с серебристыми и темно-синими цветами бассейна, изумрудной и лавровой зеленью лужайки, мягкой бирюзой неба с первыми прожилками оранжевого и розового, растекающимися, словно подтаявший щербет.

Темнеет слишком быстро. К половине девятого освещение бассейна заливает дворик ярким желтым светом, и за его границей все окутывает чернота. У меня першит в горле, и я пытаюсь откашляться, прикрыв рот согнутой рукой, но становится только хуже. Поздние летние вечера означают темные бары, в которых кондиционеры не справляются с жаром тел. Долгие прогулки со Старр и Кейли по никогда не пустующим пляжам, во время которых мир вокруг казался тусклым и невыразительным из-за принятых таблеток. Неловкие пьяные свидания, последующие рассказы о которых были куца интереснее, чем сами встречи. Летом не сидится на месте. Мне не хочется возвращаться в Бруклин. Во всяком случае, не очень хочется. Но я не знаю, чем занять себя вне работы. Вчера вечером, когда на небе появились звезды, я принялась разбирать чемодан, чтобы убить время. Но сегодня я уже полностью устроилась в гостевом домике у бассейна, а ложиться спать раньше чем часа через три было бы неразумно.

Войдя внутрь, я кладу альбом на столик у окна и задумываюсь, не стоило ли все же попросить комнату в основном доме. Этот домик по размеру такой же, как квартира, в которой мы живем с мамой в Бей-Ридж, и мне нравится возможность уединиться, но здесь даже слишком тихо. Я выскальзываю из респектабельного сарафана номер три и натягиваю привычные шорты и майку. Думаю, не зайти ли в дом. Вдруг Эмилии нужна компания? Но это ведь было бы странно, верно? Сейчас, наверное, самое время укладывать Пейсли. Я помешаю.

Я откапываю телефон и какое-то время сижу в онлайн-магазине одежды в поисках платьев с карманами, потом листаю «Инстаграм» с последними новостями о лете в Южном Бруклине, о вечеринках, которые я пропускаю, о куда более шумных пляжах с более пестрыми толпами загорающих, чем по большей части белая и обеспеченная публика на главном пляже в Херрон-Миллс. На одной из фотографий Майк хватает Кейли, и ее волосы выделяются золотыми прядями на фоне его загоревших до бронзы рук. На другой Кейли стоит на крыльце своего дома с Виком, нашим школьным приятелем, и Вандой, еще одной девчонкой, с которой мы иногда гуляем.

Я захожу на страничку Старр, чтобы посмотреть, не разместила ли она чего-нибудь нового, но там ничего нет. Хотя не сказать, чтобы и в Бруклине она активно что-то постила. Затем открываю «Мессенджер», где мы обычно переписывались, чтобы отправить ей короткое сообщение. Я ни разу не делала этого с весны. Было больно узнать, что она свалила из города, не попрощавшись. Она рассказала о своих планах Кейли с Майком, а я, видимо, не заслужила. Теперь она и на сообщения не отвечает.

Я говорю себе, что в этом нет ничего личного, что она получила возможность начать все с нуля, которую сейчас ищу я сама. Вместе нам было весело, но я знаю, что в Бруклине ей жилось несладко. Двадцать два года, без образования, дерьмовая работенка официантки в круглосуточной забегаловке на Брайтон-Бич. Полный разрыв с ультраконсервативной семьей в Аризоне, череда приятелей, которые никогда не задерживались надолго. Ей всегда нравились мультфильмы Диснея. Я убеждаю себя, что дело не во мне.

К девяти часам мной окончательно овладела скука. Пальцы скользили по экрану, не терпелось открыть сообщения и написать Кейли. Телефон весь день нарочито молчал. Не то Кейли сдалась, не то решила отплатить мне той же монетой. Зная мою лучшую подругу, скорее последнее.

Я кладу телефон экраном вниз на подушку и надеваю худи. Потом поливаю ноги спреем от комаров, беру из стеклянной чаши на кухне один из маленьких фонариков и отправляюсь в ночь.

Пейсли хочет мороженого. Я отрываю глаза от утренней чашки с гранолой и йогуртом и смотрю на сидящую напротив Эмилию, готовая к тому, что она скажет дочери подождать до обеда. Но Эмилия просто кивает, достает из бумажника деньги и скрывается в кабинете, закрыв за собой дверь.

Пока я складываю тарелки в раковину, Пейсли оживленно рассказывает мне о кафе Дженкинсов — хваленом заведении на Мейн-стрит, которое уже в течение двух поколений отбивается от попыток одной престижной марки перекупить его. За те несколько дней, что я прожила здесь, мне уже трижды порекомендовали туда зайти. Я уговариваю ее дождаться одиннадцати, когда открывается заведение, а потом пойти пешком, оставив Эмилию дома общаться с заказчиками и наслаждаться пред-полуденным солнцем, врывающимся в выходящие на восток окна Кловелли-коттедж длинными полупрозрачными желтыми лентами.

Когда мы доходим до конца дорожки, ведущей к воротам, Пейсли тянет меня за руку вправо, в сторону от кратчайшего пути к городу.

— Идем там, — просит она. — Там красиво.

Я поддаюсь, на секунду жалея о том, что не смогу снова бросить украдкой взгляд на Уиндермер и, возможно, увидеть Кейдена при свете дня. Прошедшей ночью он преследовал меня во снах, которые в остальном почти не запомнились, и черты его лица постоянно менялись, превращаясь в нечто, напоминающее работы Пикассо периода кубизма. Я живо представляю себе контуры его тела, то, как он повернулся, чтобы встретиться взглядом с матерью, стоящей у окна наверху. Но его лицо остается для меня загадкой — бесконечной мешаниной возможностей, которая не даст покоя моему внутреннему художнику, пока мы не увидимся снова.

Я уговариваю себя, что в этом-то и дело. Живописец во мне ищет художественное решение.

Кейден и Уиндермер быстро исчезают из моих мыслей под щебетание птиц и веселую болтовню Пейсли. Пока мы идем по Линден-лейн в противоположную сторону, Пейсли проводит для меня свой вариант экскурсии, в которой основным предметом рассказа оказывается то, в каких семьях есть дети, сколько им лет и кто сейчас здесь, а кто сдает свой дом на лето, пока путешествует в Европу или в Японию.

«Неплохо», — думаю я, прикусив губу.

— A y тебя в Бруклине были друзья на твоей улице? — спрашивает Пейсли.

— Конечно. Хотя мы пару раз переезжали. Когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, в нашем квартале у меня были две хорошие подруги — Криста и Джейла. Наши родители называли нас «Три А».

Пейсли смотрит на меня, наморщив носик, и на мягкой коже проявляются тонкие складки.

— Наверное, потому что у нас всех имена заканчивались на «а» — Криста, Джейла, Анна…

— Было бы лучше, если бы у вас всех имена начинались на «а», — заявляет Пейсли и тащит меня за угол, в сторону от Линден-лейн на боковую улочку, которая приведет нас в город. Пейсли точно знает, куда идти, но я на всякий случай посмотрела маршрут в телефоне перед выходом. Улицы здесь образуют широкую неровную сеть с большими расстояниями между ними, чтобы внутри могли уместиться земельные участки, но даже этим чуть более длинным путем мы приходим к Дженкинсам в пятнадцать минут двенадцатого. Только бы у них было кофейное мороженое…

Когда мы выходим на Мейн-стрит, я удивляюсь тому, насколько здесь людно для утра четверга. Двери магазинов постоянно открываются и закрываются, а в кафе вдоль улицы почти нет свободных столиков. Умиротворяющая пустота жилых улиц сменилась сдержанным оживлением.

— Здесь вообще кто-нибудь работает? — бормочу я и тут же жалею о презрительной нотке в голосе.

Пейсли совершенно серьезно отвечает:

— Только не курортники. Они здесь в отпуске. Мама и папа работают.

— Конечно, они работают! — говорю я, отводя Пейсли в сторону от перевозбужденного джек-рассела, рвущегося с поводка. — Поэтому у тебя есть я.

Внутри кафе мы стоим перед гигантским меню, висящим на стене и напоминающим школьную доску, но надписи на нем настолько четкие, что мне кажется, что это на самом деле краска. В кафе нет никого, кроме меня и Пейсли. За стойкой человек в белоснежном халате склонился за прилавком с твердым мороженым. В меню значатся двенадцать сортов, все домашнего изготовления, и множество добавок. Тут же стоит машина для мягкого мороженого с рычажками для шоколадного, ванильного и смешанного, и два вида фруктового мороженого на выбор. В самом центре меню, в рамке с зубчатыми краями, напоминающей ярко-голубую звезду, значится фирменный вкус заведения: шоколад-карамель-попкорн.

— Мне два шарика со вкусом арахисового печенья, — говорит Пейсли, но ее слова пролетают мимо моих ушей.

Я все еще разглядываю меню, на котором в ярко-голубой рамке значится то, чего я никогда бы не стала заказывать. Но я чувствую этот вкус во рту, и он обволакивает мой язык, словно воспоминание. Шоколад-карамелъ-попкорн. Я продолжаю смотреть, пока изображение не начинает размываться, пока слова не сливаются в странные закорючки и не начинают пульсировать в черноте, точно маяк в штормовую ночь. Вдруг у меня начинает немного кружиться голова, и я слегка опираюсь бедром о стеклянный прилавок, чтобы удержать равновесие.

— Всегда проси вафельный рожок. — советует Пейсли, и я заставляю себя оторвать взгляд от меню и посмотреть на нее. — Мистер Дженкинс снизу заполняет их твердым шоколадом, чтобы мороженое не подтекало.

— Секрет фирмы, — говорит человек за прилавком, и его глубокий, хрипловатый голос возвращает меня к реальности.

Он выпрямляется и чуть наклоняется вперед через стеклянный прилавок, чтобы улыбнуться Пейсли:

— Но твоя подруга и сама скоро это узнает.

Ему, пожалуй, за пятьдесят, румяные щеки покрыты черными точками щетины. На хрустящем белом халате витиевато вышито имя: Лу Дженкинс. Я поднимаю взгляд и смотрю ему в глаза — карие с добрыми морщинками вокруг уголков. В этот момент выражение его лица меняется, добродушие уступает место чему-то среднему между благоговением и ужасом.

— Зоуи? — бормочет он.

Прежде чем я успеваю сообразить, что ответить, раздается звонкий голосок Пейсли:

— Это Анна Чиккони. Она из Бей-Ридж, это в Бруклине, Нью-Йорк. Анна — моя няня на это лето.

Лу Дженкинс чуть отступает назад, чтобы разглядеть меня получше. Он проводит ладонью по лицу, и этот жест заставляет меня вспомнить, как на днях на пляже Кайл-спасатель заглянул под мой зонт и точно так же странно провел ладонью по глазам и щекам: «Господи… Прошу прощения. Я принял вас за другую…»

— Кто такая Зоуи? — нервы стягиваются в тугой клубок, я неловко собираю волосы в хвост, снимаю резинку с запястья и сворачиваю на макушке неровный пучок.

— Зоуи Спанос пропала в прошлом январе, — сообщает Пейсли. — Никто не знает, что с ней стало.

— Какой ужас! Она из Херрон-Миллс?

— Выросла здесь, — объясняет Лу; его лицо еще не обрело прежнего радостного сияния, но он хотя бы перестал смотреть на меня как на привидение. — Она училась в колледже, приехала домой на зимние каникулы. Пошла отмечать Новый год, и больше родные ничего о ней не знают.

— И я похожа на нее? — спрашиваю я — желание задать очевидный вопрос жжет горло.

Пейсли радостно кивает, словно речь идет о какой-то игре, а не об очень странном совпадении:

— Наверное, это из-за твоей прически. И лица.

Я смеюсь. Внутри все начинает кипеть от напряжения, и с моих губ резким щелчком, словно лопнул пузырь жвачки, срывается:

— Из-за прически и лица?

Лу чуть склоняет голову набок:

— Когда волосы подняты, сходства меньше. И у нее более смуглая кожа. Но вы вполне сошли бы за сестер, — улыбается он. — Прошу прощения. Не хотел ставить вас в неловкое положение. Мы тут в Херрон-Миллс все немного на взводе с тех пор, как Зоуи пропала.

Я мысленно возвращаюсь к новогодней ночи. Прошло почти полгода. Я не то чтобы специалист по пропавшим девушкам, но вполне уверена, что после стольких месяцев шансы, что она еще жива, наверное, довольно невелики.

— Я могу угостить вас мороженым, дамы? — спрашивает Лу, и энергия наполняет его голос, словно он стоит у невидимого штурвала и готов направить нас по новому курсу. — Или, может быть, кофе? Чай?

Пейсли делает заказ. Пока рациональная часть моего мозга требует заказать черный кофе, потому что это, наверное, единственное, что я смогу переварить после разговора, я слышу собственный голос, просящий шарик мороженого шоколад-карамель-попкорн.

— В вафельном рожке? — спрашивает Лу.

— В стаканчике, пожалуйста, — отвечаю я и заверяю Пейсли, что возьму рожок в следующий раз, если она пообещает, что дальше мы будем ходить к Дженкинсам только после обеда.

Снаружи улица залита резким белым солнечным светом, и впечатления от странного разговора в кафе рассеиваются, будто последние хлопья утреннего тумана над Ист-Ривер. Мы с Пейсли садимся на деревянную скамейку примерно в квартале от кафе Дженкинсов, едим мороженое и смотрим на проходящих людей. Мороженое по вкусу напоминает шоколадные пасхальные яйца и попкорн из больших жестянок, которые продают в «Таргете» на праздники. Вкус детства. Изумительный вкус.

— Хочешь попробовать? — предлагаю я.

— Оно вкусное, — отвечает Пейсли. — Я уже ела. Это их самый популярный вкус. Папа говорит, что мистер Дженкинс сказал, что его придумал его папа. Первый мистер Дженкинс. Мне больше нравится с арахисовым маслом.

— Привет, Пейсли!

На тротуаре перед нашей скамейкой стоят две девушки примерно моего возраста. На одной из них — винтажного вида сарафан в красно-белую клетку и балетки цвета начинки вишневого пирога. Абсолютно прямые блестящие каштановые волосы собраны в аккуратный хвост, очень смуглая кожа. Другая девушка одета как я, в джинсовые шорты и майку. Ростом она где-то около метра шестидесяти, но очень мускулистая. Занимается плаванием или, возможно, гимнастикой. Прическа — пушистая короткая пикси, подчеркивающая удивительно широкие скулы и прекрасный оливковый оттенок кожи. В ушах — большие золотые серьги-обручи, металл которых у основания каждой серьги скручен изящной спиралью.

— Привет, Астер! — Пейсли отдает мне свой рожок и вскакивает, чтобы обнять ту девушку, что пониже.

Я чувствую, как две пары глаз рассматривают меня. Лица девушек вытягиваются в том же удивленном ужасе, который я видела на лице Лу всего несколько минут назад.

— Я — Анна, — быстро говорю я. стараясь задавить эти взгляды в зародыше, и встаю — Няня Пейсли.

— Мартина Грин, — девушка в винтажном сарафане протягивает мне руку и тут же отдергивает ее, поняв, что у меня обе руки заняты мороженым.

Ее подруга закатывает глаза.

— Ее зовут Мартина Дженкинс. Грин — это что-то вроде творческого псевдонима.

Мартина бросает на Астер колючий взгляд.

— Это мое профессиональное имя, — говорит она, словно это что-то может объяснить.

Что у нее за профессия такая, что понадобилось менять имя? Торговля мороженым? Должно быть, кафе Дженкинсов — это заведение ее семьи. На мгновение я задаюсь вопросом, не работает ли она фотомоделью. Ростом, конечно, немного не вышла, но явно интересуется модой и неуловимо напоминает видом девушек из каталогов одежды.

Должно быть, у меня все написано на лице, потому что Мартина вздыхает, словно смирившись с тем, что придется в очередной раз объяснять:

— Я собираюсь стать журналистом, а маме не нравится идея использовать нашу фамилию в журналистских расследованиях. Она у меня старой закалки.

— Телевизионные новости или вроде того? — спрашиваю я.

— Пока — главный редактор школьной газеты. И веду серию подкастов. Ну, вела… — она бледно улыбается Астер, потом ее взгляд упирается в мостовую.

Несколько секунд все молчат, и мне становится интересно, сколько еще неловких разговоров состоится этим утром.

— Этот подкаст — о Зоуи, — поясняет Пейсли благоговейным голосом, глядя на меня снизу вверх. — Астер — сестра Зоуи, а Мартина собирается выяснить, что с ней произошло.

Астер и Зоуи. А и 3 — первая и последняя буквы в английском алфавите. Я снова смотрю на низкорослую девушку и понимаю, как мало мы с ней похожи. А это значит, что и на Зоуи она не слишком похожа. Но сестры не всегда бывают похожи. Впрочем, я вспоминаю, что Лу говорил что-то об оливковом цвете кожи Зоуи, и при виде лучей солнца, отражающихся от золотых сережек-обручей и оливковых плеч Астер, до меня доходит, что их семья, наверное, родом из Греции. Спанос.

— Я старалась, — говорит Мартина. — Прости, Астер.

Астер кладет смуглую руку на плечи Мартине и по-дружески приобнимает ее.

— Это полиция сплоховала, не ты, — сердечно говорит она.

Мой взгляд останавливается на тонких красных линиях вокруг глаз. У нее вид человека, который уже много месяцев может расплакаться в любую секунду.

Мартина наклоняется и целует подругу в макушку, и на губах Астер возникает мягкая улыбка.

— Так… Больше ни слова о Зоуи до обеда, — говорит она, выпрямляясь. — У нас еще осталось время поесть суши до начала твоей смены? — она бросает быстрый взгляд в сторону семейного кафе.

Мартина достает из кармана телефон — на ее сарафане карманы, конечно же, есть — и включает экран.

— Вагон времени. Папа сможет держать оборону еще не меньше часа.

Девушки машут руками на прощание и говорят, что рады были познакомиться, а я возвращаю Пейсли ее тающий рожок. Она тут же слизывает стекающее мороженое.

— Зоуи раньше сидела со мной, когда училась в школе, — говорит она. — Астер младше на три года. Она сидела со мной, когда Зоуи уехала в колледж.

Я думала, у тебя была Линдси, — говорю я. — Разве не она была твоей прошлой няней?

— Линдси была только летом, — отвечает Пейсли. — Как ты. Зоуи и Астер сидели со мной по выходным или когда мама и папа уезжали куда-нибудь вместе. Зоуи была очень хорошая, но мне кажется, что любимой няней у меня была Астер.

— Почему это? — Мы медленно идем вдоль Мейн-стрит, пока Пейсли на ходу доедает свой рожок.

— Потому что она храбрая. Как-то в прошлом июне, пока школа еще не ушла на каникулы, я рассказала ей о Маркусе — мальчишке, который все время меня дразнил. Мой учитель ничего не хотел с ним делать, и тогда Астер придумала план, как ему отомстить. На свой день рождения Маркус задумал вечеринку у бассейна, и накануне мы прокрались к нему за дом и вылили в его бассейн несколько ведер желтого пищевого красителя. Было похоже, как будто он заполнен мочой, — Пейсли хихикает.

— Звучит не очень по-взрослому, но, наверное, было весело.

Пейсли широко улыбается, но улыбка сразу гаснет:

— В этом году Астер пришлось быть очень смелой. И ее родителям тоже. Так мама говорит. Потому что Зоуи может не вернуться.

Я выбрасываю остатки растаявшего мороженого в мусорный бак — кусочек ностальгии превратился в сахаристую жижу. Я тянусь к Пейсли, и она берет меня за руку:

— Почему ты не сказала мне, что я похожа на пропавшую девушку?

Пейсли пожимает плечами и снова слизывает мороженое:

— Все любят Зоуи. Не знаю, что в этом плохого.

Наверное, ничего, но я решаю с первых же денег заказать несколько шляп в дополнение к сарафанам с карманами. Я не уверена, что готова целое лето ловить на себе странные взгляды и общаться с обознавшимися.

— Ты слушала ее подкаст? — спрашиваю я.

— Мама не разрешает. Говорит, «это для взрослых», — кавычки слышны даже в ее голосе.

— Ох… Плохо.

Пейсли вгрызается в вафельный рожок с такой яростью, словно в нем сосредоточена вся несправедливость детства.

— А может быть, она и права, — пожимаю плечами я. — Звучит довольно страшно.

— Ага, — она с минуту смотрит на наши сандалии, отмеряющие шаги по тротуару. — Думаешь, она вернется, Анна?

Тонкое жало тревоги скользит по грудной клетке и останавливается где-то между легких. Есть ли верный ответ на этот вопрос? Что бы сказала Эмилия?

— Не знаю, — тихо отвечаю я. — Надеюсь, что вернется.

Мартина терпеливо ждет, когда ее соединят с Анной Чиккони, находящейся в центре для трудных подростков «Тропы». Телефон поставлен на громкую связь и лежит на кухонном столе. Все подготовлено к записи. Она берет с тарелки остывшие ломтики жареных бананов — остатки вчерашнего ужина, дожидавшиеся ее в холодильнике, когда она вернулась домой. Остальное, должно быть, забрал с собой на работу папа. Она думает, не разогреть ли оставшиеся бананы, но слишком голодна, чтобы ждать. Рука тянется за солью.

Она хотела съездить в Бруклин, чтобы лично встретиться с Анной, но в центре очень жесткие правила. Только члены семьи, и более того — только взрослые. Мартина не проходит по обоим критериям. Да и матушка все равно бы ее не отпустила. Ей не нравится сама идея подкаста и уж тем более не понравится, если ее дочь поедет в исправительное учреждение на встречу с преступницей. Но Мартина все равно поехала бы, если бы ее пустили в «Тропы». Мартине семнадцать, она только что пошла в выпускной класс в школе имени Джефферсона. Скоро придет пора подавать документы в колледж и переезжать. Она собиралась переехать в город, чтобы учиться одновременно на журналиста и социолога в Нью-Йоркском университете. Она уже почти взрослая. Если матушка этого пока не знает, то ничего страшного.

Мартина внутренне сжимается и благодарит свою счастливую звезду, что не сказала это вслух в присутствии соседей. Прошел целый месяц с ареста Анны. Осознание того, что Зоуи действительно мертва, едва успело дойти до Мартины, до всех вокруг. Несмотря на то, что ее тело, или, вернее, то, что от него осталось, было обнаружено. Несмотря на то, что члены семьи ее опознали, а анализ зубной карты подтвердил личность. Семья до сих пор не может провести похороны — для этого нужно тело. Результаты вскрытия еще не пришли. Все совсем не как в телесериалах, где отчеты патологоанатомов поступают с молниеносной скоростью и дела закрываются к концу часовой серии.

Все еще кажется невозможным поверить, что ее нашли в пропавшей лодке Кэтрин Хант — только на дне близлежащего озера Пэрриш, а не в океане. Насчет лодки Мартина ошиблась. Но она была права в главном: Зоуи не пыталась сбежать. Кто-то положил тело Зоуи в лодку. Кто-то затопил ее в озере. И этим кем-то могла быть Анна.

Мартина знает, что та во всем призналась, и понимает далеко не блестящие перспективы девушки, с которой она познакомилась только эти летом. Но, как и в пустых полицейских версиях о Зоуи-беглянке, в признаниях Анны Мартина видит множество нестыковок. Официально подробности не будут оглашены до передачи дела в суд, но, похоже, всем вокруг известно, что Анна рассказала полиции. В Херрон-Миллс тайны недолго остаются тайнами, а благодаря Кейли, подруге Анны, известия разлетелись, будто лесной пожар. Она рассказывала любому, кто был готов выслушать, как неправдоподобна история Анны, но, услышав это от Кейли, все почему-то сразу начинали верить. Что Анна в тот вечер напоила Зоуи, после чего та упала с балкона Уиндермера. Что Анна отвезла ее тело к озеру и спрятала в лодке… Мартина кладет в рот еще кусочек банана.

— Мартина Дженкинс?

Она торопливо проглатывает банан:

— Да, у телефона.

— У вас есть десять минут, чтобы поговорить с мисс Чиккони. Вам ясно?

Мартина слышит тихий шорох на другом конце линии. Потом слышится голос Анны:

— Мартина?

— Привет. Ничего, если я буду записывать?

Следует секундная пауза.

— Конечно. Все равно с этой стороны все записывают.

— Прости, что раньше не позвонила. Я была… зла. Сначала. И очень расстроена. А потом эта трехступенчатая процедура получения разрешения всего лишь на телефонный звонок.

— Ага. Они тут любят из всего устраивать процедуру. — Анна издает звук, отдаленно напоминающий смешок.

— Я хотела сказать, что работаю над новым эпизодом подкаста.

— Да? Зачем?

Мартина делает глубокий вдох и готовится произнести слова, которые репетировала с того самого момента, как вышла из школы:

— Думаю, еще куча вопросов по поводу той ночи остается без ответа. Думаю… Я не уверена, что ты могла сделать то, о чем рассказала. Или, возможно, просто не понимаю, но хочу понять. Я бы хотела поговорить с тобой, Анна. Еще раз.

— Типа интервью?

— Именно. Я бы договорилась о нем с «Тропами» или как-то так. Ты готова?

Мартина и сама осознает формальность своих слов. Вся легкость, которую она начала ощущать в общении с Анной за лето, начало того, что казалось настоящей дружбой, теперь погребены под гнетом случившегося с Зоуи, того места, где сейчас держат Анну, и обстоятельств, окружающих этот звонок.

— Думаю, да, — наконец отвечает Анна. — Кажется, у меня самой начинают возникать вопросы. По поводу той ночи.

— Мы обе хотим одного и того же, — осторожно говорит Мартина. — Просто понять, что случилось. Получить настоящие ответы для Астер и ее родителей.

Больше всего, даже больше, чем раскрыть что-то важное, что даст ей возможность попасть в Нью-Йоркский университет, несмотря на слабые результаты квотирования (а она очень кочет попасть в университет), ей хочется получить ответы для лучшей подруги. Настоящие ответы Она видела, как с обнаружением тела Зоуи погас последний огонек надежды в глазах Астер. Она видела, как та страдает. Мартина не может вернуть Астер сестру. Это никому не под силу. Но она сделает все, чтобы дать Астер хоть какое-то утешение. Ответы, убедительные и окончательные, которые позволят спокойно спать по ночам.

— Ты мне поможешь? — спрашивает она.

— Да, — отвечает Анна. — Помогу.

Мартина выдыхает.

Тут голос Анны замирает:

— Я могу тебя кое о чем спросить?

— Конечно.

— Кейден… что-нибудь говорил… обо мне?

Мартина прикусывает щеку изнутри. Когда она росла, то ощущала смутную связь с Кейденом, хотя он и учился на три класса старше. Когда живешь в таком белом городе, как Херрон-Миллс, поневоле обращаешь внимание на одного или двоих (в ее случае — двоих) других детей от смешанных браков, которые учатся с тобой в одной школе. Может быть, вы и не дружите по-настоящему, но переглядываетесь, присматриваете друг за другом. Но Кейден в последние полгода совершенно не шел на контакт. Та связь, которую она ощущала прежде, исчезла.

— Он вернулся в Йель, — наконец отвечает она. — Я его не видела.

— Конечно, — быстро отвечает Анна. — Разумеется.

— Я договорюсь о новом звонке, — еще раз говорит Мартина, и девушки прощаются.

Снова оставшись одна на кухне, Мартина нажимает на телефоне красную кнопку «отбой». Сейчас Анна уже сама должна была бы учиться в колледже. Мартина задается вопросом: получится ли у нее это хоть когда-нибудь? Или ей придется доучиваться в тюрьме? Она смотрит на оставшиеся бананы и решает, что больше не голодна.

Ей бы сейчас самой задуматься о колледже, а не о том, действительно ли это сделала Анна. Но, конечно же, именно это ей и необходимо выяснить. Ради Астер и Зоуи, ради семьи Спанос, ради самой себя. Потому что полиция снова ухватилась за имеющееся объяснение. У них есть подозреваемый и признание. У них есть простой ответ. Хотя даже Мартина видит как минимум три зияющих дыры в услышанной истории Анны. Она уверена, что полиция попросту решила не обращать внимания на эти дыры, чтобы поскорее закрыть дело.

Мартина видела все документальные фильмы на криминальную тематику, какие только есть на «Нетфликс» и «Дискавери», прослушала достаточно эпизодов «Пропавших», «Криминала» и «Гаража настоящих преступлений», чтобы у нее выработалось здоровое недоверие к правоохранительным органам. Она видела записи, на которых детективы выуживали признания из несовершеннолетних в отсутствие родителей. Она слышала душераздирающие расе каты несправедливо обвиненных и истории о том, как полицейские управления и шерифы наспех стряпают дела из-за нехватки ресурсов, информации или опыта, а то и просто на основании убеждения, что взяли именно того, кто им нужен.

В то же время Мартина нутром чует, что Анна лжет. Возможно, она невиновна. Или, возможно, случившееся в ту ночь было еще хуже, чем она рассказала полиции. Она хочет доверять Анне, но Анна никогда не рассказывала Мартине о сообщениях от Зоуи в ее телефоне. Что еще Анна скрывает? Может быть, в ее признании столько нестыковок, потому что Анна манипулирует подробностями? В конце концов, обвинение в причинении смерти по неосторожности смотрится куда лучше, чем обвинение в преднамеренном убийстве.

Мартина дает себе то же слово, которое дала, когда в феврале записывала первый эпизод «Пропавшей Зоуи». Она сделает все возможное, чтобы выяснить, что произошло с сестрой ее лучшей подруги. Она найдет применение своему интересу к журналистике и расследованиям, чтобы получить ответы на те вопросы, которыми стоило бы задаться полицейским. Если Анна невиновна, она использует все свои небогатые возможности, чтобы постараться не допустить судебной ошибки. Но если она виновна, то Мартина собирается докопаться до истины ради семьи Спанос и раскрыть настоящую историю, кроющуюся за туманным признанием Анны.

Идет дождь. Каскады воды извергаются из облаков сплошной стеной. Капли колотят по крыше Кловелли-коттеджа, по земле, превращают край бассейна в бурный водопад. Еще только половина одиннадцатого, а Пейсли уже устала от игры в слова и в «Билет на поезд». Я предлагаю посмотреть «Моану», потом «Делай ноги», потом «Матильду». Пейсли не в настроении. Пейсли хочется чем-нибудь заняться.

День явно не подходит для отдыха на пляже, и едва ли в ближайшее время погода позволит выйти в город. Я слышу, как Эмилия в своем кабинете оживленно говорит по телефону. Что-то о результатах работы и надежных поставщиках высококачественной печатной продукции или типа того. Придется самой придумывать какое-нибудь веселое занятие, ради которого не надо выходить из дома.

Я обещаю Пейсли, что если она сама уберет игры, то я придумаю для нее какой-нибудь утренний сюрприз. Она смотрит так, будто видит меня насквозь, но соглашается, изящным жестом пожав мне руку. Я выскальзываю из комнаты, совершенно не зная, как выполнить обещанное. Я пытаюсь вспомнить, что делала со мной мама, когда я была в возрасте Пейсли. Чаще всего она отправляла меня побегать на улице с соседскими ребятишками или сажала перед телевизором. Она много работала. Мы никак не могли позволить себе няню.

Но иногда мы вместе пекли. По утрам в выходные мы готовили тесто для блинчиков, или для банановых хлебцев, или для черничных кексов. На праздники она доставала вафельницу, и мы пекли партию за партией тонкое итальянское вафельное печенье, которое и мама, и папа любили в детстве. Я готова поспорить, что Пейсли — сладкоежка, и направляюсь на безупречно чистую кухню Беллами в надежде, что Мэри, их кухарка, не будет слишком возражать, если мы немного похозяйничаем там до трех часов, когда она придет готовить ужин.

Основные продукты находятся быстро: мука, сахар, масло, яйца, молоко. В одном из шкафчиков обнаруживается вращающийся лоток со всевозможными пряностями, а рядом с ним — какао-порошок, шоколадная крошка, разрыхлитель, ваниль и множество прочих ингредиентов. Мы в деле!

Опершись руками о рабочую поверхность, я просматривают рецепты в телефоне, когда входит Пейсли.

— Вот ты где! — она рассматривает расставленные передо мной продукты. — Печенье? — спрашивает она, и ее личико тут же расцветает; я облегченно вздыхаю про себя.

— Или, может быть, шоколадные кексы. Я как раз ищу рецепт.

— Давай сделаем печенье с арахисовым маслом и джемом! — предлагает Пейсли.

Я начинаю набирать ее запрос в строке поиска, и тут Пейсли указывает пальцем на красивый каменный ящичек, стоящий на рабочей поверхности у самой стены, рядом с встроенной разделочной доской:

— Оно есть в коробке с рецептами.

— Ага…

Я убираю телефон и поднимаю тяжелую, прохладную на ощупь крышку. Я и не думала, что кто-то еще хранит рецепты в коробках, но, судя по убористому почерку и пожелтевшим краям на большинстве карточек, я готова предположить, что они достались хозяевам от предыдущего поколения. Внутри все аккуратно разложено по категориям — рыба, птица, закуски и т. д. Я дохожу до десертов.

Рецепт печенья с арахисовым маслом и джемом стоит первым. В отличие от других, эта карточка розовая, и рецепт на ней был распечатан и наклеен. В верхнем левом углу — маслянистый развод. Похоже на засохшее арахисовое масло.

Пейсли опытным глазом сразу же находит кухонный комбайн и недостающие ингредиенты, я ставлю разогреваться духовку, и мы беремся за работу. Приготовить тесто проще простого — нужны только яйца, сахар, арахисовое масло и ваниль. Пейсли большим пальнем выдавливает в центре каждого печенья небольшое углубление, которое мы заполняем абрикосовым, клубничным или малиновым джемом из батареи маленьких баночек в холодильнике.

К обеденному времени у нас уже остывают три партии печенья, четвертая стоит в духовке, а еще две готовы отправиться туда же. Наверное, мы слегка перестарались, но я уверена, что у Пейсли есть друзья, которые готовы с руками оторвать свежее печенье.

Я даю задание Пейсли вернуть оставшиеся продукты в холодильник и начинаю загружать посуду в посудомоечную машину. Дождь перешел в скучную серую морось, и если солнце все же выйдет, то мы сможем провести вторую половину дня разнося печенье по соседям.

За ужином я не в лучшем состоянии. Но, к счастью, и остальные тоже. Ужин уже близится к середине, когда к столу выходит Том, одетый как попало и немного взволнованный. Он целует Эмилию, бормочет что-то о тяжелой пятнице в офисе и о том, что он допоздна застрял на совещании. Она явно в бешенстве. Я делаю большой глоток воды и держу рот на замке. Он вернулся еще в пять, если не раньше, но это не мое дело.

Мои мысли сейчас витают в другом месте — вокруг Кейдена и Зоуи. За едой я спотыкаюсь на каждом вопросе, который Том задает мне о первой неделе в Кловелли-коттедже. Жареная курица с чесноком по рецепту Мэри липнет к горлу. Губы стали совсем деревянными и непослушными, и я с трудом выдавливаю из себя слова, которые должны показать, что со мной все в порядке, все хорошо, все просто замечательно. К счастью, на выручку приходит Пейсли, радостно докладывающая о наших походах по городу со всеми мелкими и яркими подробностями. Она милосердно умалчивает о не-выключенной духовке и о том, как сегодня я бросила ее на попечение Мэри намного дольше, чем на пару минут.

Воздух вокруг меня гудит от открывшейся правды. Кейден принадлежит Зоуи. Кейден любит Зоуи. А теперь Зоуи исчезла, оставив Кейдена коротать лето в Херрон-Миллс в одиночестве. Затаиться, скрыться от наблюдательных глаз жителей деревни, ухаживать за матерью, болезнь которой привела Уиндермер к быстрому упадку. Избегать жалости соседей. Возможно, обвинений с их стороны.

Мои мысли упрямо продолжают крутиться вокруг Уиндермера весь субботний день, пока Эмилия нагружает каждого из нас целой кучей домашней работы и заданий, готовясь к «небольшой вечеринке в саду», которую Беллами устраивают в воскресенье по поводу тридцать восьмого дня рождения Тома. Днем я отвожу Пейсли к Куперам на вечеринку у бассейна, потом еду на машине Эмилии в цветочную лавку на Мейн-стрит, чтобы забрать букет, который забыли положить в заказ Беллами.

После возвращения в Кловелли-коттедж мне удается заглянуть в список гостей. Приглашение приняли 103 гостя. Имена Кейдена и Мередит Толбот значатся в небольшом списке тех, кто не ответил на приглашение. Я облегченно выдыхаю.

Перевозя садовую мебель на тележке из сарая во двор за бассейном, я не перестаю внутренне сжиматься от страха. Что должен был подумать обо мне Кейден? О моих блужданиях вокруг Уиндермера дважды за три дня. О моем жутком сходстве с его пропавшей девушкой. О моей провалившейся попытке соседского подарка, в которой он, наверное, увидел плохо замаскированную попытку проникнуть в Уиндермер. А разве это и было что-то другое? Мне нужен был предлог повидать его, получить приглашение войти, появиться в его жизни. Я сама не знала, что делаю, но все равно это делала. Неудивительно, что он всучил обратно мое печенье, едва разглядел как следует мое лицо.

С начала воскресной вечеринки еще не прошло и часа, а я уже в полной растерянности. Формально я как обычно должна исполнять обязанности няни, но Пейсли играет с Рэйчел и стайкой друзей, и особого надзора за ними не требуется. Лучше бы требовался — это дало бы мне повод держаться подальше от бара, установленного рядом с горячей купелью.

Площадка возле бассейна полна богатых гостей, потягивающих модные коктейли, названий которых я прежде и не слышала — вроде «Негрони» или «Паломы». Я отхожу в сторону, на траву. Мне совершенно не хочется впутываться в светскую беседу с друзьями Беллами. Я чувствую, как они скользят по мне взглядами, хотя я заколола волосы повыше и надела широкополую шляпу, стараясь как можно меньше походить на Зоуи.

Я не вполне уверена, что это работает. Чем больше я слушаю подкаст Мартины, чем больше узнаю о Зоуи и ее странном исчезновении, тем больше удивляюсь тому, что очутилась здесь. Это не может быть совпадением: эта работа, мой таинственно пропавший двойник… Но я ни малейшего понятия не имею, как это может быть связано.

На лужайке перед домом я укрываюсь в тени длинного белого навеса, установленного рядом с фонтаном и теннисным кортом, и накладываю на тарелку морковь и тарталетки с грибами. Большинство гостей собралось у бассейна. По эту сторону Кловелли-коттеджа почти никого нет, кроме детей, кувыркающихся на теннисном корте. Я устраиваюсь у высокого круглого коктейльного столика в тени, дающего возможность опереться локтями и приглядывать за Пейсли.

— Какой очаровательный сарафан…

В комплименте чувствуется не то жалость, не то издевка. Я оборачиваюсь. Со мной говорит высокая немолодая женщина с фигурой, напоминающей кеглю. Она аккуратно прислонилась к краю фонтана; в гравий дорожки упирается самый настоящий зонтик от солнца. У нее тонкие руки, узкие покатые плечи. Стройная талия резко переходит в широкие бедра, скрытые трепещущей белой юбкой. Она с ног до головы в белом.

— Благодарю вас…

Не знаю, как она умудрилась подкрасться ко мне. Дорожка была хорошо видна с моего места, а если бы она уже была возле бассейна, то я бы наверняка заметила ее среди других, более молодых гостей в легких летних платьях и отглаженных льняных костюмах.

Она чуть наклоняется вперед, пользуясь шитиком как тростью, и делает гри шага в мою сторону Трудно скатать, сколько ей лет. Пятьдесят? Семьдесят пять?

— Снимите шляпу, — требует она, я мнусь, и она нетерпеливо машет руной: — Ну же!

Я медленно стаскиваю с головы шляпу и кладу ее на коктейльный столик. Дама выглядит сердитой, но властной, и я чувствую странную тягу повиноваться ей. Под шляпой некоторые заколки расстегнулись. Распустившиеся пряди падают на плечи и спину.

— Хм… — она уже стоит у столика, в неловкой близости от меня, и мне кажется, будто она оценивает меня, словно выставленную на аукцион антикварную вещицу с небольшим дефектом. — Не так поразительно, как мне говорили, но я все же вижу определенное тревожное сходство. В основном из-за скул и волос.

До меня тут же доходит, кто эта женщина. Она очень похожа на тот портрет, только намного старше.

— Миссис Толбот? — осторожно спрашиваю я.

Она отступает на шаг назад и протягивает бледную руку. В отличие от всех остальных, кого я видела в Херрон-Миллс, ее коже определенно недостает раннего летнего загара.

— Да, — отвечает она.

Я беру ее за руку, и по телу пробегает легкая дрожь. Рука очень холодная, но сжимает крепко.

— Я Анна, — выдавливаю из себя я. — Но, наверное, вы это и так знаете.

— Анна Чиккони, няня, — она выпускает мою руку; теперь я уже явно ощущаю оценивающие нотки в ее тоне.

И тут над теннисным кортом раздается пронзительный рев. Пухленькая девочка с кудрявыми каштановыми волосами лежит на земле, держась за коленку со свежей ссадиной. Это Клодия, некогда лучшая подруга Пейсли.

— Анна! — зовет Пейсли, размахивая руками, хотя я всего в нескольких шагах.

— Вам лучше идти, — в голосе миссис Толбот звучит тонкая насмешка, прекрасно показывающая, что она думает обо мне как о няне.

Я хочу возразить, что наблюдала за детьми, пока не появилась она, и что за Клодию я вообще не отвечаю, но под ее взглядом ощущаю себя неразумным ребенком и молчу.

Не проронив ни слова, я бросаюсь к девочкам на корте. Я знаю, где Беллами хранят аптечку. Это всего лишь разбитое колено — я приведу Клодию в порядок в один момент. У меня это хорошо получается, я умею.

— И, Анна… — говорит миссис Толбот в тот самый момент, когда Пейсли хватает меня за руку и начинает тянуть к Клодии, чтобы осмотреть ее рану.

Я оборачиваюсь к ней снова.

— …я надеюсь более никогда не видеть вас в Уиндермере. Нам не нужно лишнего… беспокойства.

Она не ждет моего ответа. Закинув зонтик на плечо, от чего мне кажется, что она использовала его вместо трости только для вида, она разворачивается на месте и идет через лужайку к линии деревьев, разделяющей Кловелли-коттедж и Уиндермер. Теперь мне понятно, как она смогла незаметно попасть сюда. Она не воспользовалась дорожкой, а просто прошла через деревья между участками.

Я снова разворачиваюсь и беру плачущую Клодию на руки. Дав указание Пейсли отвести остальных девочек к бассейну, где они будут на глазах у родителей, я направляюсь по дорожке к дому.

Мартина сидит на диване в общей комнате вместе с мамой и не знает, как дожить до конца рекламной паузы перед восьмичасовыми новостями. Памперсы. «Колридж Ауди». Новое лекарство от фибромиалгии. Ей не хватает рядом отца — тот умеет рассеять напряжение в комнате теплой улыбкой и беззаботным смехом, но он сейчас в кафе, закрывает его на ночь. У Мартины есть двое братьев, но они оба старше и уже живут отдельно, поэтому сегодня дома только Мартина и мама. Мама считает интерес дочери к делу Зоуи Спанос нездоровым. Патологическим. Но даже мама не может отвести взгляд от экрана, потому что вот-вот должны огласить результаты вскрытия тела Зоуи. К телевизорам прильнули все жители Херрон-Миллс.

В руках у Мартины телефон, она отправляет Астер короткое сообщение.

Оно вливается в цепочку из пяти других сообщений, отправленных Мартиной лучшей подруге за день. Все не прочитаны. В последний раз Мартина получила весточку от Астер рано утром; та ехала в машине с родителями на встречу с кем-то из судебно-медицинской экспертизы. Мартина думала, что сможет узнать новости прямо от Астер, но в школе та сегодня не появилась, и ничего не было слышно с тех пор, как утром пришло сообщение:

Что бы там ни было написано в отчете, Зоуи все равно мертва. Вот такой вот недобрый день.

И все равно Мартина сидит, заткнув под бедра сжатые кулаки, и не отрываясь смотрит на экран, где местный диктор новостей — ярко накрашенная коротко стриженная седеющая блондинка — за столом в студии новостей читает подводку к сюжету.

— Главная новость дня пришла из округа Саффолк. Сегодня утром Джорджу и Джоан Спанос, родителям Зоуи Спанос, пропавшей в новогоднюю ночь по пути на вечеринку в деревне Херрон-Миллс на Лонг-Айленде, были переданы результаты вскрытия. Тело пропавшей девушки было обнаружено затопленным в небольшой лодке в озере Пэрриш всего чуть более чем в двух милях от ее дома. Четвертый канал передает последние новости.

На экране мелькают серебристые заглавные буквы: «НОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ». Диктор передает слово репортеру — тонкогубому молодому мужчине в очках в проволочной оправе, стоящему в людном зале административного здания где-то в округе Саффолк. На диване рядом с Мартиной мама, сложив руки на коленях, то сцепляет, то расцепляет пальцы.

— Спасибо, Кейди. На данный момент нам известно, что сегодня утром результаты вскрытия были переданы семье погибшей, но пока не были оглашены. В ближайшее время ожидается заявление официального представителя службы судебно-медицинской экспертизы.

Камера показывает деревянную трибуну в комнате, не так плотно набитой репортерами, как надеялась Мартина. Спереди на уставленной микрофонами трибуне висит черно-золотая печать с изображением быка, окруженного словами: «ПЕЧАТЬ ОКРУГА САФФОЛК * НЬЮ-ЙОРК * СВОБОДА И НЕЗАВИСИМОСТЬ». Над печатью — картонная табличка: «Дэниэл Медина, руководитель, Служба судебно-медицинской экспертизы».

Женская часть семейства Дженкинсов, стиснув зубы, смотрит три сюжета местных новостей, пока, наконец, Дэниэл Медина не начинает выступление. Он выходит на трибуну с подготовленным текстом выступления в руках. Мартина наклоняется вперед, глядя, как он перебирает разложенные перед ним бумаги. Мама прикрывает рот ладонью.

Дэниэл объявляет собравшимся в помещении, что эксперты и патологоанатомы не смогли установить причину смерти ввиду сильного разложения обнаруженного тела Зоуи. К горлу Мартины подступает горячая желчь, а мама всхлипывает и снова сцепляет руки на коленях. Но то, что они могут подтвердить, повергает всех в шок: на момент смерти у Зоуи не было переломов костей. Это означает, что рассказ Анны о том, как Зоуи разбилась, упав с балкона третьего этажа Уиндермера…

Невозможно!

Мартина чувствует, как учащается пульс.

Пейсли хочет поехать на «Встречу с пингвинами» в Лонг-Айлендский океанариум, поэтому утром в понедельник Эмилия заказывает по телефону два билета с группой в половине второго, потом вручает мне ключи от своей машины. Я уже ездила на ней пару раз по мелким поручениям в Херрон-Миллс, но до Риверхеда ехать минут сорок пять, и от предстоящей поездки я вся на нервах. У меня уже год как есть права, но опыта езды по шоссе почти нет. Плюс в этот раз со мной будет Пейсли. Я прячу страх под широкой улыбкой, напоминая себе, что училась ездить в Бруклине. С Лонг-Айлендом как-нибудь справлюсь.

Ехать предстоит по красивым местам. Пока Пейсли развлекается на заднем сиденье с айпадом Эмилии, я могу успокаивать нервы пейзажами по пути с южного зубца «Вилки» на северный: берега озер, виноградники, фермы и самое большое поле для гольфа, которое мне только доводилось видеть. Но расслабиться я не могу. Ладони на руле скользят от пота, а звоночки из игры, в которую играет Пейсли, всякий раз заставляют меня вздрагивать.

Примерно на половине пути пушистые облака над нами темнеют, и по ветровому стеклу начинают расплываться капли дождя. Это всего лишь легкая морось, и сквозь тучи по-прежнему пробивается солнце, но все мое тело напрягается. Капли колотят по крыше, асфальт на дороге темнеет от воды, и я живо представляю себе, как теряю управление, как шины начинают скользить по дороге и как наша крошечная машинка вылетает на встречную полосу. В глазах — дым, кровь, битое стекло. Я поворачиваюсь, ремень безопасности врезается в шею, и с губ срывается всхлип: я вижу искалеченное тельце Пейсли, распластавшееся на заднем сиденье. Сквозь разбитое стекло врывается темная вода, заполняя машину, проникая в нос, в легкие…

— С тобой все в порядке, Анна? — спрашивает Пейсли.

Я выдыхаю. Вода отступает.

— Все хорошо, — удается ответить мне.

Я поворачиваюсь обратно и сосредотачиваюсь на дороге. Я разминаю пальцы на руле, стараясь унять судорогу. Что это было? С Пейсли все хорошо. С нами обеими все хорошо. Сердце все еще бешено скачет, я еду на пять миль в час медленнее разрешенной скорости, пока небо не проясняется и дождь не остается позади.

По картам «Гугла» я нахожу стоянку, и остаток утра мы проводим в выставочных помещениях, где есть все, от аллигаторов до обезьянок, пока ожидаем назначенного времени встречи с пингвинами. И со мной по-прежнему все в порядке. Никаких мрачных видений. Никакой паники, сдавливающей грудь.

К тому времени, когда мы встречаемся с нашим экспертом по пингвином и экскурсоводом у вывески «Водные приключения», начинает казаться, что утренняя поездка произошла с кем-то другим. Макс Адлер — высокий и мускулистый, с густой копной каштановых волос. Выглядит он как человек, много времени проводящий на солнце. Он молод — может быть, чуть за двадцать — и обожает рассказывать об африканских пингвинах, с которыми нам предстоит познакомиться очень близко. Пейсли, без умолку трещавшая о маленьких черно-белых птицах с тех пор, как мы сюда приехали, вдруг умолкает и тянет меня за руку. Я приседаю рядом с ней.

— Что случилось? — шепотом спрашиваю я.

— А ему обязательно быть нашим гидом? — спрашивает она меня шепотом прямо в ухо.

Я в замешательстве.

— Думаю, да. Ты его знаешь?

Мы пропускаем речь о правилах поведения, и я полуулыбкой даю Максу понять, что внимательно слушаю. Когда мы встречаемся взглядами, он замолкает достаточно надолго, чтобы остальная группа начала коситься в мою сторону. Потом он, кажется, собирается с мыслями и продолжает.

— Я его раньше видела, шепчет Пейсли.

Я не понимаю, что это значит, но вполне уверена, что непосредственной опасности наш спец по пингвинам не представляет, поэтому ободряюще пожимаю ей руку и выпрямляюсь. Макс завершает краткую лекцию и ведет нас к павильону пингвинов. Стоит нам войти внутрь, как Пейсли заметно расслабляется. Приземистые птички очаровательны — плавают, греются на солнце и дремлют в небольших загончиках вдоль задней стены. Мы узнаем, что африканские пингвины живут в среднем от пятнадцати до тридцати лет и что птиц, которые содержатся в Лонг-Айлендском океанариуме, ввезли в США нелегально из Южной Африки, где разводили в неволе. В этом павильоне они живут с 2004 года, когда их конфисковала Служба охраны рыбных ресурсов и диких животных США.

Другой работник океанариума, Молли, принимает эстафету и рассказывает об уходе за пингвинами, и каждому в группе дают возможность поглядеть на пушистого, умильного пингвиненка, и это зрелище стоит тех денег, которые заплатила Эмилия. Пока мы ждем своей очереди для знакомства, Макс подходит к нам, и я чувствую, как стоящая рядом Пейсли снова напрягается.

Он протягивает руку, и я отвечаю рукопожатием.

— Вам нравится встреча с пингвинами? — спрашивает он.

Я не особо верю в флюиды или ауры человека, но от Макса веет дружелюбием и теплом. На его щеках появляются ямочки, и мне начинает казаться, что он еще моложе, чем я подумала сначала.

После эпичной неудачи с Кейденом в эти выходные мне нужно отвлечься. Я бросаю обеспокоенный взгляд на Пейсли, которая отступает назад, наполовину спрятавшись за меня.

— Нравится, — говорю я.

Молли зовет следующую группу желающих познакомиться с пингвиненком, и я провожаю Пейсли к ней.

— Отличная работа, — говорю я, когда она присоединяется к Молли у ворот пингвиньего детского сада. — Как вас занесло к пингвинам?

— Только что закончил Браун. Экология и эволюционная биология. Пока думаю, на какую программу пойти дальше…

Макс пускается в пространные разъяснения, что его работа — это не только экскурсии и уход за животными, что в океанариуме он руководит научным проектом и собирает данные для какого ученого с заковыристым именем. Но я слышу только «Браун». И «биология». Вдруг его реакция на встречу наших взглядов получает знакомое объяснение, как и решение сейчас подойти и поговорить со мной.

— Значит, вы знали Зоуи Спанос? — спрашиваю я в лоб.

Макс останавливается на полуслове, онемев от неожиданности.

— Знаю, я похожа на нее, — продолжаю я. — Вы дружили с Зоуи? Поэтому Пейсли вас узнала?

— Э… — произносит Макс, снова обретя дар речи. — Мы были немного знакомы с Зоуи. Виделись время от времени в лаборатории. Она была на два курса младше, поэтому вместе не учились, — он на секунду умолкает. — А кто такая Пейсли?

— Моя подруга, — я машу рукой в сторону пингвиньего детскою сада. — Она вас, кажется, знает.

— Хм… — Макс, похоже, искренне озадачен — Не думаю. Зоуи ведь из Херрон-Миллс, верно. А я живу в Монтоке. Вроде бы близко, но мы с Зоуи за пределами колледжа не встречались.

Не знаю, правда это или нет, поэтому просто пожимаю плечами. То, что он был знаком с Зоуи по учебе в Брауне, было немного странным совпадением, но, учитывая все, с чем мне пришлось столкнуться за последнюю неделю, это уже и не кажется таким сверхъестественным. Наверное, Пейсли обозналась.

— Не знаю, — Макс пожимает плечами. — По мне так не очень вы и похожи. Зоуи была такая серьезная, вечно куда-то спешила…

Интересно, замечает ли он, что говорит о ней в прошедшем времени? Это потому, что он считает ее мертвой, или потому, что ее не было в колледже в прошлом семестре и она стала частью прошлого?

— Общение с посетителями — часть нашей работы, — продолжает он, и я выбрасываю Зоуи из головы. — Клянусь, дело только в этом.

— Тогда, наверное, вам стоит с ними пообщаться, — говорю я. — Мне еще нужно повидаться с пингвиненком.

В конце «встречи» мы с Пейсли позируем для фотографий с птицами, и Макс протягивает мне визитку с адресом и номером телефона, накарябанными на обороте.

— В эту субботу, если вы свободны, мы с друзьями собираемся встретиться на пляже по поводу четвертого числа. Пиво, фейерверки — ничего особенного. Я буду рад, если вы придете…

— Анна, — подсказываю я.

— Я буду рад, если вы придете, Анна.

— Вы всех посетительниц пингвиньего павильона приглашаете? — спрашиваю я, и Макс краснеет.

— Нет, это личное приглашение.

В груди разливается тепло, и впервые за несколько дней мне становится по-настоящему хорошо. Какая-то часть меня была бы не против провести день на пляже с холодным пивом, на время сбросить всякую ответственность.

— Я бы с удовольствием, но не могу. Этим летом я решила отдохнуть от вечеринок. К тому же, — я киваю в сторону Пейсли, которая прощается со своими новыми друзьями-пингвинами, — я работаю.

— Ладно, — пожимает плечами Макс. — Но если вдруг расписание изменится…

Он вкладывает в мою руку карточку, и, хотя я знаю, что не воспользуюсь ею, я убираю ее в задний карман. Приходится признать, что после целой недели странных реакций со стороны каждого встречного немного дружелюбия и флирта оказалось кстати.

Июнь перетекает в июль без предупреждения. Неделя тянется, и каждый день в ней — словно жемчужина на невидимой нити: солнечный и яркий, но не слишком жаркий. Идеальный. В среду мы располагаемся на обычном месте на пляже. Пока Пейсли собирает ракушки, мои мысли возвращаются к предыдущему вечеру с Кейденом в конюшне Уиндермера. Когда пришло время возвращаться в Кловелли-коттедж, мы обменялись номерами. Эти десять цифр словно пылают в моем телефоне. Я растягиваюсь под зонтом и думаю написать ему, но не могу придумать подходящих слов.

К четвергу Пейсли не терпится побывать где-нибудь в новом месте, поэтому мы едем в огромный аквапарк неподалеку от океанариума. Эмилия разрешает нам пропустить семейный ужин, поэтому мы весь день проводим в парке и уплетаем курицу в панировке из попкорна и картошку фри с сыром прямо на улице, а когда в шесть часов парк закрывается, из последних сил тащимся к своей машине.

Я сижу в пижаме и собираюсь открыть книгу, которую читала на пляже. Половина ее действия происходит в Нью-Йорке, а другая — в темном и безжалостном сказочном мире. В этот момент пиликает телефон:

• Как насчет кино?

Я записала его в телефон как КТ. Не «Кейден» или какая-нибудь милота вроде «Соседский парень». Просто КТ. Словно в глубине души понимаю, что ему здесь не место. Ведь его сердце принадлежит Зоуи, а Зоуи еще не нашли.

• Предлагаешь прогуляться в город? Что сегодня идет?

Я видела маленький кинотеатр в Херрон-Миллс, но внутри пока не была. Наверняка скоро наступит невыносимая жара, и тогда мы с Пейсли пойдем туда, чтобы посмотреть, чем порадуют нас этим летом «Дисней» и «Пиксар».

• Я предлагаю никуда не ходить.

Мои пальцы зависли над экраном телефона. Уверена, Кейден считает, что у меня есть ноутбук, но это не так. Компьютер для учебы в колледже — первый в списке вешей, на которые я коплю этим летом. Я пытаюсь решить, что ответить, когда приходит новое сообщение.

• В Уиндермере внизу есть домашний кинотеатр. Приходи тем же путем, что и в прошлый раз. Я встречу тебя за домом.

• Ты должна это прекратить.

Мартина сидит в классе. Ее телефон должен лежать в шкафчике, а никак не в рюкзаке. И уж тем более рюкзак не должен стоять открытым под столом, еле скрывая светящийся экран. Но она не может отключиться прямо сейчас. Это физически невозможно. Все ее тело гудит; мир в сети становится вдруг более реальным и живым, чем все происходящее в стенах школы имени Джефферсона. Она едва не прогуляла сегодня школу, но мама бы убила ее — в переносном смысле, конечно же, — и какой бы от нее после этого был прок? На самом деле мама бы посадила ее под домашний арест, отобрав телефон. Такая перспектива страшила куца больше, чем лекция мистера Коу о Крымской войне, поставленная на девять утра.

Глаза не могут оторваться от текста. Всею четыре слова — не то предупреждение, не то угроза. Вчера днем вышел пятый эпизод «Пропавшей Зоуи» — первый за почти шесть месяцев, первый с тех пор, как Зоуи перестала считаться пропавшей. Но ее смерть все равно остается загадочной — даже более загадочной, чем в августе, когда нашли тело. Потому что теперь роль Анны уже не так хорошо вписывается в общую картину, как Мартина и подозревала с тех самых пор, как Анна призналась. А теперь всем известно, как мало Анна на самом деле помнит о событиях той ночи… Если верить самой Анне.

Эпизод получился очень насыщенным. Он охватил все произошедшее от обнаружения тела Зоуи в озере Пэрриш до сенсационных результатов вскрытия, обнародованных на прошлой неделе. Мартина, как всегда, включила в подкаст интервью с разными людьми, но всеобщее внимание привлекло интервью Анны. «Пропавшая Зоуи» внезапно взлетела со скромных 300 прослушиваний каждого эпизода в среднем до 7700 прослушиваний одного только эпизода номер пять.

Прошло меньше суток. Мартина не могла оторваться от статистики. Люди продолжали загружать подкаст, обсуждать, делать перепосты. Ее аудитория уже не ограничивалась одноклассниками из Джефферсона, соседями по Херрон-Миллс и теми, кто потихоньку привык слушать ее попытки вести подкаст за семь месяцев, прошедших с тех пор, как полиция прекратила поиски и она принялась за собственное расследование. Неожиданно ее стали слушать совсем незнакомые люди по всей стране. 11 они стали переслушивать с самого начала старые выпуски.

Упоминания Мартины в чужих записях, комментариях и версиях напоминали лавину. Анна Чик-кони провела в заключении шесть недель, и интервью Мартине — первое, которое она дала. Понадобилось несколько дней, чтобы осознать это, но теперь и ей самой это казалось невероятным: Мартина взяла эксклюзивное интервью у человека, признавшегося в убийстве Зоуи. И это интервью изменило мнение людей об Анне, об этом деле. В лучшем случае она невиновна, в худшем — расчетливая лгунья. Пожалуй, последнее даже хуже, чем признание в случайном убийстве.

Интервью привлекло в равной мере и похвалу, и критику, которые люди почему-то сочли нужным довести до Мартины напрямую. В «Твиттере» было мало комментариев, так люди стали писать в почту, в личные сообщения, на телефон. В основном она не обращала на это внимания. То есть читала, но не отвечала. Впрочем, ответить она бы не смогла, даже если бы и захотела. До четверти четвертого она заперта в стенах школы. Но это последнее сообщение проигнорировать сложнее. Потому что его прислала Кейли, подруга Анны. Прежде чем она успевает придумать подходящий ответ, приходит новое сообщение.

• Ты вообще о чем думала? Ее адвокаты из кожи вон лезут. Мама тоже.

• Анна до сих пор так и не сказала правду о той новогодней ночи. МЫ НИКОГДА НЕ БЫЛИ В ХЕРРОН-МИЛЛС. МЫ НИКОГДА НЕ ВИДЕЛИСЬ С ЗОУИ.

• Попробуй уяснить: это интервью никому не поможет.

Мартина делает глубокий вдох и застегивает рюкзак, пока ее не поймали. О чем она думала? Она думала о том, что Анна была лишена возможности высказаться с тех пор, как полиция получила от нее путаное признание, полное «наверное», «возможно» и «я не помню». Она думала о том, что, если Анну осудят за менее тяжкое преступление (или за преступление, которого она вовсе не совершала), семья Зоуи не найдет настоящей справедливости. Либо она слишком легко отделается, либо семья Спанос увидит, что кого-то посадили, но это будет не тот человек. А это никакая не справедливость!

Но еще она думала и о себе самой, о своем решении докопаться до правды, об отвратительных результатах экзаменов и о недописанном заявлении в Нью-Йоркский университет, сохраненном на ноутбуке. Впервые после разговора с Анной она позволяет себе допустить крошечную, совсем маловероятную возможность, что интервью может повредить делу Анны. Возможно, ей стоило посоветовать Анне прислушаться к адвокатам, не высовываться. Возможно, дело просто в ее эгоизме. Обвинение может извратить слова Анны, использовать их против нее. Выпуск этого интервью казался ей правильным поступком, но, возможно, немного безответственным. Возможно, Мартина думала больше о себе, чем об Анне.

Рано утром в пятницу меня будит солнечный свет. Я все еще у бассейна, где, похоже, и уснула. Бедро покраснело и воспалилось в том месте, где в него ночью впилась длинная заноза от шезлонга. Я едва успеваю принять душ и одеться, как в дверь домика стучит Эмилия с напоминанием, что Пейсли через час уезжает и нужно закончить приготовления к поездке.

Я ничего не могу понять. Пейсли куда-то уезжает?

Я подыгрываю и направляюсь в дом. Когда Эмилия скрывается в своем кабинете, я невзначай спрашиваю у Пейсли, куда она едет. Оказывается, на День независимости они с Полсон-Госсами едут в Кэтскилле, и на праздники у меня будет несколько выходных дней. Я стараюсь вести себя так, будто не удивлена, но Пейсли меня явно раскусила.

— Мы говорили об этом, когда ходили в музей, — шепчет она. — А на прошлой неделе мама напоминала расписание на лето, помнишь?

— Конечно, — улыбаюсь я, пытаясь замаскировать смущение. — Просто забыла, что это уже в эти выходные, вот и все.

Спустя сорок минут я стою перед домом вместе с Эмилией, усаживая Пейсли в машину к Рэйчел, Кайлу и их мамам, и думаю, что мне делать целых четыре дня. Пейсли вернется только вечером в понедельник. Даже не знаю, чем занять такую прорву времени. Когда Эмилия в третий раз проверяет, не забыла ли Пейсли взять с собой солнцезащитный крем и витамины, Элизабет, откашлявшись, заверяет ее, что с Пейсли все будет в порядке и они позвонят, когда доедут. Эмилия уступает и сама нажимает на кнопку, запирающую дверцу машины. Мы обе машем им вслед, пока Хилари огибает фонтан и едет прочь по дорожке Кловелли-коттеджа.

В доме я, облокотившись на каменную рабочую поверхность на кухне, подкрепляюсь йогуртом, оставленным Эмилией от завтрака, и случайно подслушиваю ее телефонный разговор с Томом. Субботу и воскресенье они проведут с друзьями в Амагансетте — это я тоже должна была знать. Она просит его пораньше уехать из офиса, чтобы успеть до пробок, всегда возникающих перед праздниками. Мысленно я возвращаюсь к прошлой пятнице, к машине Тома, припаркованной перед домом Куперов за два часа до того, как он присоединился к нам эа ужином. Я успела совсем забыть об этом, но теперь мне становится икте-ресно, во сколько же он обычно приезжает домой на выходные.

Я мою чашку в раковине и выхожу к бассейну. Руки нащупывают телефон в заднем кармане, но писать Кейдену еще рано. Не прошло и двенадцати часов, как я покинула кинозал. Как мы поцеловались, выскакивает предательская мыслишка. Но мы с Кейденом не целовались. Поцелуй казался таким реальным, но это всего лишь безумная игра моего воображения. Я сжимаю пальцами виски. Мне безумно хочется снова его увидеть, но, пожалуй, мне не помешает немного отдохнуть от Уиндермера. Привести голову в порядок. Наверное, я лучше поплаваю. Почитаю книгу. Схожу в город с альбомом для набросков и посижу немного на скамейке.

Прежде чем я успеваю принять решение, происходят сразу два события: гудит мой телефон и из дома доносится зовущий меня голос Эмилии:

— Анна! Тебе посылка!

Привезли одежду. Я спешу через весь дом к передней двери, чтобы забрать у почтальона посылку.

Вернувшись в домик у бассейна, я примеряю все заказанные вещи. Три сарафана и длинную синюю юбку; все — с карманами. Две новых майки. Две шляпы от солнца с висящими полями. Я так увлечена этим персональным модным показом, что забываю о непрочитанном сообщении, пока телефон не гудит еще раз.

• Забыл сказать, что на эти выходные мы уезжаем к маминым друзьям в город.

• Смотреть кино было весело. Повторим, когда я вернусь?

Хм… Я смотрю на экран и чувствую постепенно охватывающую меня досаду.

• Конечно. Удачно повеселиться!

Кто ж на праздники едет из Хемптонса в город? Четыре дня свободы начинают казаться невыносимо долгими. Телефон оживает снова.

• Это вряд ли (((

Повесив новые платья в шкаф, я решаю, что поход в город — как раз то, что мне нужно. Сделаю пару набросков. Может быть, перехвачу суши в том кафе, которое на прошлой неделе упоминали Мартина и Астер. Постараюсь, чтобы день не прошел даром.

В субботу днем мы собираем минералку с соком и непочатую бутылку рома, и я заказываю такси до станции в Бриджхемптоне. Эмилия с Томом уехали около половины десятого; я слышала, как они грузились в «Лексус», пока мы с Кейли еще нежились в постели. Макс сказал приезжать в любое время после полудня — они собирались праздновать весь день. Кейли была готова уехать еще час назад, но я уломала ее перед отъездом плотно позавтракать, а потом как следует прибраться в кухне у Беллами. Кто знает, будет ли там какая-то другая еда, кроме картофельных чипсов. К двум часам Кейли уже не терпится пуститься в путь, а я исчерпала последние отговорки.

Когда железнодорожные пути поравнялись с шоссе, я смотрю на вереницу машин снаружи, разинув рот. Плотность движения на 27-м шоссе просто невероятная. Наш поезд набит битком, а на дороге так и вовсе одна гигантская пробка. Такое чувство, что весь мир собрался съездить в Монток. Поезд высаживает нас на станции, и я снова заказываю такси до пляжа, стараясь не думать о том, какую дыру эти выходные пробьют в моих накоплениях на колледж. Из машины Кейли пишет Максу, и тот дает нам довольно смутные указания, как найти тот участок песка, где устроилась его компания.

Едва мы выходим из машины и горячий белый песок начинает обжигать ноги, я снова удивляюсь, как непохож этот пляж на пляж в Херрон-Миллс. Мы проехали всего миль двадцать дальше к востоку, но здесь, в самом конце Ист-Энда, начинает казаться, будто ты на краю света. Пляж более каменистый, дикий. Мы топаем по песку к месту, указанному Максом. Слева тянется обрывистый берег, поросший спутанной травой, справа — кишащие серферами белые гребни волн. Я наблюдаю, как осваивается на новом месте Кейли. Пляжники — сплошь молодые, красивые и успешные. Место стоит того, чтобы сюда приехать. Она откидывает волосы на спину и расправляет плечи. Розовые лямки бикини просвечивают сквозь полупрозрачное парео с блестящими серебристыми кисточками. Наверное, она думает, что я так живу все лето.

Найти Макса и его приятелей не так трудно — по счастью, неподалеку от них стоит фургончик, торгующий едой. Кейли замечает Макса, кидающего фрисби с парочкой других парней под жарким дневным солнцем. Мы расстилаем пляжные полотенца, и я намазываю себя уже вторым слоем солнцезащитного крема, а Кейли сразу же убегает, чтобы поучаствовать в игре. Я надеялась, что у компании Макса окажется зонт или навес, под которым я могла бы устроиться, но повсюду только подстилки и полотенца да чистейший солнечный свет. Новые шляпы прибыли как раз кстати; на мне сегодня бледно-голубая с невероятно широкими полями, полностью закрывающими тенью мои плечи.

Но я все равно изжарюсь, если не найду какое-нибудь нормальное укрытие. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, не окажется ли песок у самого обрыва в тени к концу дня, и тут что-то мокрое и очень холодное тычется мне в колено. Я вскрикиваю и резко поворачиваю голову.

— Кейли!

Но это Макс с озорной улыбкой на покрытых морской солью губах прижимает к моей коже банку с пивом.

— Будешь? — спрашивает он. — Еще у нас есть сидр, и кто-то, кажется, привез крюшон.

— В самый раз, — я беру у него пиво и открываю банку, убеждая себя, что я официально развязала только до отъезда Кейли; отговориться работой не получится, да и мысль оказаться единственным трезвым человеком на вечеринке выглядела не особо привлекательной. — Мы привезли ром и минералку с соком. Или, строго говоря, это ты привез.

— Спасибо, мы уберем их в холодильник, — он подзывает бородатого приятеля с небольшим пузиком, который представляется Сэмом и утаскивает нашу сумку.

Провожая взглядом Сэма, я замечаю Кейли. Она стоит рядом с тощим как жердина парнем в круглых темных очках под Джона Леннона и с очень выступающим кадыком. О чем бы он там ни говорил, говорит он явно что-то не то. Кейли вежливо улыбается, от скуки теребя в руках фрисби.

— Анна?

— А? — я прослушала, что сказал Макс.

— Просто хотел узнать, хорошо ли тебе здесь.

— Да, конечно, — я натянуто улыбаюсь ему.

На самом деле я сегодня не в настроении для Макса Адлера, если вообще когда-нибудь была. Сказав себе, что Кейли может его забирать, я вдруг осознала, что он минимум на четыре года старше меня, а главное — он не Кейден.

— Пойду, посмотрю, как там Кейли.

Я валяюсь в постели столько, сколько могу выдержать. Кожа горит, чешется и снова горит. От меня разит вчерашним потом, солнцезащитным кремом и жиром от пиццы. В половине первого — наверное, столько я не спала с прошлого лета — я наконец заставляю себя дойти до ванной и включить душ. Нужно было принять его накануне, до того, как я вся в песке и жире завалилась в кровать, но почему бы не завершить день неудачных решений еще одной ошибкой? К тому же у меня нет планов на сегодня, а Беллами вернутся только завтра. Пожалуй, днем займусь стиркой.

Помывшись и натерев кожу кремом с алоэ, найденным в ящичке в ванной, я снимаю простыни и заталкиваю их в мешок со всеми остальными вещами, которые надо постирать. Из угла комнаты на меня обвиняюще смотрит оставленный Кейли рюкзак, и я решаю его разобрать. Для такого большого рюкзака она взяла с собой совсем мало. Только журналы, безглютеновый батончик и немного одежды, которую я могу вернуть в конце лета. Я заталкиваю рюкзак под кровать.

В доме я загружаю в машину первую стирку и отправляюсь к бассейну с тостами и стаканом апельсинового сока. Откуда-то доносится тонкое гудение. Кто-то стрижет лужайку. Звук идет со стороны Уиндермера, но этого не может быть.

Я открываю в телефоне сообщения и просматриваю последнюю переписку с Кейденом. Он сказал, что они на все выходные уехали в Нью-Йорк. Еще нет и двух часов, так что едва ли они уже вернулись. Но кто знает? Пальцы уже зависают над экраном, но я передумываю и выключаю телефон. Если он и в самом деле стрижет лужайку, он все равно не услышит звонок. Я просто схожу, посмотрю, стоит ли их машина на дорожке.

Я иду дальней дорогой — мимо фасада дома и дальше по Линден-лейн к Уиндермеру. Приглядевшись сквозь завитки на воротах, я вижу, что большой черной машины миссис Толбот по-прежнему нет, но спортивная машина, которая, как я узнала, принадлежит Кейдену, стоит на месте, а рядом с ней — серый пикап с заляпанными грязью шинами. На борту пикапа бордовыми буквами написано: «Андерсон и Ко».

Я уверена, что они уезжали в город на одной машине, и на какой-то момент это меня озадачивает. Если Толботов нет дома, то как эта машина проехала через ворота? Через минуту до меня доходит: наверное, это Чарли, тот парень, что ухаживает за лошадьми. Ну разумеется! Кто-то же должен их кормить, выезжать и все такое, пока Толботов нет дома.

Я отступаю от ворот, решив, что не хочу второй раз за две недели попасться на подглядывании за Уиндермером. Сегодня прохладнее, и, раз уж я все равно на улице, то решаю, что стоит немного прогуляться. Я не собираюсь дожидаться, пока Чарли закончит работу и уедет. Прогуливаясь небрежной походкой по Линден-лейн мимо «Магнолии» и ужасного нагромождения металла и стекла, именуемого Сикрестом, а потом обратно той же дорогой, я не планирую проскользнуть между деревьями к Уиндермеру, как только машина Чарли уедет. Но когда я к трем часам заканчиваю третий круг и пикап неуклюже выезжает за ворота, именно так я и поступаю.

И вот я по свежескошенной траве приближаюсь к Уиндермеру сбоку. Должно быть, Кейден с радостью ухватился за идею этой поездки, чтобы дать возможность Чарли сделать эту работу. Теперь здесь намного красивее, и становится заметно, какую работу проделал Кейден на задней террасе. Да и конюшня теперь не торчит как бы случайно посреди зарослей травы, а выглядит уместно и красиво. Я направляюсь к ней, думая совершить набег за виски и колой. До завтра я еще в отпуске. Никто не осудит, кроме меня самой.

Я задумываюсь, не заперта ли конюшня, пытаясь вспомнить, как той ночью Кейден открывал дверь. Но двери закрыты на простой деревянный засов, который легко поднимается.

— Привет, Джеки О! Привет, Пайк! — киваю я обеим лошадям, которые с деловитым видом жуют корм в стойлах. Джеки О поднимает голову и тихо фыркает, но, кажется, их не сильно беспокоит мое присутствие. Я отправляюсь в дальнюю часть конюшни, к пустующему стойлу, где Кейден прячет виски. Я открываю нижнюю створку двери стойла, как это делал Кейден, и, пригнувшись, залезаю внутрь. Глазам требуется минута, чтобы привыкнуть к более тусклому освещению, потом они фокусируются на маленьком холодильнике в углу. Внутри я нахожу несколько банок колы и коробочку мятного печенья. Печенье выглядит соблазнительно, но я оставляю его в покое и беру только колу.

Я быстро оглядываю стойло. На полу у боковой стенки стоят три бутылки «Гленливета» — две непочатых и одна полупустая. Но мое внимание привлекает небольшой столик у задней стены. Он старый, колченогий и напоминает ночной столик из детской спальни. На нем одиноко лежит конверт. Сгорая от любопытства, я ставлю колу на холодильник и распахиваю верхнюю створку двери, чтобы впустить побольше света. Потом подхожу к столику, чтобы получше разглядеть.

Это квадратный конверт для открыток, на котором аккуратными заглавными буквами подписано имя адресата: «ЗОУИ». У меня перехватывает дыхание. Я переворачиваю его, но, разумеется, он запечатан.

Я кладу конверт на место и открываю единственный ящик столика. Внутри лежит черная флэшка в ярко-желтый горошек. Больше в ящике ничего нет. Я оглядываюсь через плечо, словно мои поиски могли призвать сюда Кейдена прямо с Манхэттена. Или Зоуи, где бы она ни находилась. Возможно, даже с того света.

Мои пальцы смыкаются на флэшке. По венам разливается тепло — словно выброс адреналина. Желание выпить исчезло; новая порция информации о Зоуи — куда более сильный наркотик. Я закрываю глаза, наслаждаясь этим ощущением, и в голове начинают роиться теории. Если у Кейдена в конюшне лежит письмо для нее, значит, он все еще верит, что она где-то рядом. Что она придет за ним. Или это просто своего рода алтарь. Открытка на день рождения, которую он так и не смог ей подарить, и флэшка с его любимыми фотографиями, на которых они вместе. Что бы там ни было, это явно личное. Это явно не имеет никакого отношения ко мне.

Я хватаю и то и другое, закрываю за собой двери стойла и возвращаюсь через деревья в Кловелли-коттедж. Пайк провожает меня негромким ржанием.

Просыпаюсь я не от будильника.

От воя сирен.

В два сорок пять я сую ноги в кроссовки и выбегаю на дорогу вместе с остальными обитателями Линден-лейн. Я чую запах дыма. Он меня душит. Источник где-то близко, за деревьями. Дым несет со стороны Уиндермера.

На улице стоят три пожарных машины, скорая помощь и две машины полиции. Повсюду толпятся соседи. Я ищу Кейдена, но не могу отыскать.

— Что случилось? — спрашиваю я у женщины, которую точно когда-то видела.

Без густого черного макияжа на глазах требуется несколько секунд, чтобы признать в ней миссис Купер, мать Клодии.

— Конюшня в Уиндермере, — говорит она мне. — Кто-то сжег ее дотла.

— Мы записываем.

— Спасибо, я понял.

— Просто хочу в этом убедиться.

— Твой прошлый эпизод наделал шума.

Это и не похвала, и не обвинение. Мартина предпочитает не обращать внимания на подтекст в словах Кейдена и продолжает делать свое дело. Она долго ждала этого интервью. Несколько месяцев. И понимает, что другой возможности у нее не будет.

— Восемнадцать тысяч загрузок, и число продолжает расти, — говорит она. — Люди хотели выслушать Анну.

Мартина рада, что Кейдену не видно, как дергается ее щека. Большинство людей хотело выслушать Анну. За исключением Астер, которая по-прежнему не желает с ней разговаривать, и, предположительно, остальных членов семьи Спанос. Это ее шанс искупить свою вину в глазах лучшей подруги. Кейдену известно больше, чем он хотел показать. Больше, чем он рассказал полиции. Она это точно знает. Если ей удастся убедить его рассказать под запись о чем-нибудь, что способно помочь следствию, Астер придется ее простить.

На другом конце линии Кейден хмыкает. Мартина пытается представить себе, как он сидит в своей комнате в общежитии Йеля. Или, возможно, он живет в отдельном доме. Ей не так уж много известно о его жизни после того, как он снова уехал из Херрон-Миллс на учебу и его жизнь снова потекла по-прежнему, будто ничего и не случилось. Или она к нему несправедлива. Может быть, Кейден так же одержим, как и она, и тоже из кожи вон лезет, чтобы узнать правду. Но она в этом сомневается.

Мартина, в свою очередь, заперлась в чулане в своей спальне. Неидеальная обстановка, да и мама может в любой момент подняться и помешать, но сегодня суббота, и вести запись проще всего дома. Во всяком случае, в чулане довольно хорошая акустика.

— Я согласился поговорить с тобой об Анне Чиккони, — говорит Кейден. — У тебя, кажется, есть вопросы?

Кейден четко дал понять Мартине, что во время интервью готов говорить об Анне и только об Анне. Не о Зоуи. О Зоуи он говорить по-прежнему отказывался. И хотя Мартине отчаянно хотелось спросить, что произошло между Зоуи и Кейденом прошлой зимой, а они с Анной многое раскопали за лето уже после выхода первых четырех эпизодов, Мартина решила соблюдать договоренность. По крайней мере, до конца интервью, когда она уже получит нужную ей запись. Все прочее станет просто дополнительной наградой.

Она знает, что Кейден наконец-то согласился на это интервью по двум причинам. Во-первых, после оглашения результатов вскрытия поползли слухи (пока не подтвержденные), что адвокаты Анны собираются заявить ходатайство о снятии обвинений в ее адрес. И Мартина подозревает, что Кейден испытывает такие же противоречивые чувства по поводу возможной причастности Айны к смерти Зоуи, как и она сама. В сочетании с тем фактом, что люди действительно стали слушать «Пропавшую Зоуи», это побудило Кёйдена в конце концов откликнуться на просьбу об интервью. Пятый эпизод вышел во вторник. У нее будет не так много времени на подготовку шестого, чтобы уложиться в график. Но что бы она ни вытянула сегодня из Кейдена, даже если это будут малые крупицы информации, это привлечет слушателей.

— Начнем с пожара. Можешь рассказать, что случилось рано утром в понедельник, шестого июля?

— Хорошо. В общем, мы с мамой те выходные провели в Нью-Йорке, у друзей семьи. Мы всего несколько часов как вернулись домой.

— Ваши друзья живут в Верхнем Вест-Сайде? Это те же друзья, у которых вы были в ночь исчезновения Зоуи?

Кейден отвечает не сразу.

— Не знаю, какое это имеет значение, но да, это были те же друзья. Дорин с самого детства была близкой подругой моей матери. Мы часто к ним ездим.

— Так. Значит, на праздники вы поехали в город к Дорин и ее семье и вернулись домой в воскресенье? — Мартина откидывает голову, касаясь затылком множества винтажных платьев, висящих у нее за спиной.

— Мы выехали из города вскоре после полудня. Дороги были забиты, как всегда по праздникам. Домой мы приехали где-то в половине пятого или в пять. Точно не помню.

— И в конюшне в тот вечер все было в порядке?

— Я в тот вечер туда не ходил, только мама. Она вскоре после возвращения решила покататься на Джеки О. Это одна из ее лошадей.

— И она не упоминала ни о чем необычном? Ни о каких проблемах с электропроводкой и прочем?

Прошло уже два с половиной месяца, и Мартина знает, что обвинения по поводу пожара в конюшне так и не были выдвинуты. У нее есть основания думать, что пожар не был связан с неисправной проводкой. Да и вообще не был случайностью. Но Кейдену не известно то, что известно ей. Что бы Кейден ни сказал ей сейчас, она готова поспорить, что всей правды он не скажет.

— Нет. Но мама бы и не смогла определить неисправность в проводке. Она очень любит лошадей, но конюшней сама не занимается.

— А кто занимается?

— Чарли Андерсон. У него компания по уходу за лошадьми в Ист-Энде. В тот день он был у нас — ухаживал за лошадьми и делал кое-какую работу на участке. Полиция говорила с ним сразу после пожара. Он ни при чем.

— Ты уверен?

— Полностью. Нет конюшни — нет работы для Чарли. Мы временно держим лошадей в Пайн-Неке, пока строится новая конюшня. Первый подрядчик не справился, а теперь, когда я вернулся на учебу, дела и вовсе идут медленно.

— Значит, Чарли не совершал намеренного поджога. А могло это произойти случайно? Он был последним, кто побывал в конюшне Уиндермера, если не считать твоей матери.

Мартина и в самом деле не думает, что Чарли мог в этом участвовать, но не так уверена насчет миссис Толбот. Как много ей было известно о собственном сыне и его романтических отношениях? Что она могла увидеть — или не увидеть — в тайнике Кейдена? Как глубока могла быть ее любовь к невесте сына?

— Маловероятно. Чарли работал в Уиндермере примерно с полудня до трех. Пожар начался ночью. К тому времени, когда Кира, наша соседка из «Магнолии», заметила пламя и позвонила в полицию, конюшня уже почти полностью выгорела.

— Пожарные приехали около половины третьего?

— Примерно так. Это почти двенадцать часов после отъезда Чарли. Закоротить электричество могло только в том случае, если мои мама забыла выключить свет. Но пожар начался не из-за этого.

— Думаешь, это был поджог? — Мартина поднимает упавший на пол чулана серый кардиган и начинает рассеянно перебирать пуговицы.

— Кто-то открыл двери конюшни и выпустил лошадей. Это определенно был поджог.

В кои-то веки Мартина полностью согласна с Кейденом.

— Но полиция с этим не согласилась?

— Когда пожар потушили, осматривать было уже почти нечего. На дверях у нас был обычный деревянный запор. Он открывается от малейшего нажатия изнутри. Он специально придуман для того, чтобы животные не оказались в ловушке в критической ситуации. Теоретически лошади могли вырваться из стойл и освободиться, но они этого не делали.

— Откуда ты знаешь? — Мартина уже знает ответ, но ей нужно, чтобы Кейден сам сказал это для подкаста. Из этого получится отличный отрывок для подводки.

— Они совершенно не были напуганы, когда Арвин и Джеффри нашли их через два дома от нашего, у Сикреста. Лошади просто паслись в их саду. От них не пахло дымом. Никаких ожогов, никаких заноз. Во время пожара их там и близко не было.

— Но полиция не сочла это убедительным доказательством поджога?

Мартине, как и Кейдену, это кажется вполне очевидным. Загадкой остается только личность поджигателя.

— Похоже, нет. Проблема в том, что нет никаких доказательств, что кто-то в ту ночь был на территории Уиндермера. На месте пожара не нашли никаких предметов или веществ, которые могли бы вызвать пожар или способствовать распространению огня, хотя это и не значит, что их не было. Никаких указаний на тех, кто мог это сделать. Конюшня сгорела вместе со всем содержимым. Только чудом огонь не перекинулся на деревья. У полиции попросту не было никаких зацепок для расследования.

— Давай поговорим об Анне. Она была там в ту ночь?

— Я ее не видел, но кое-кто из соседей вспомнил, что разговаривал с ней. Вся Линден-лейн была на улице, так что в ее появлении нет ничего удивительного.

— Но ты счел ее поведение странным?

Мартине прекрасно известно, почему поведение Анны по отношению к Кейдену в ту ночь изменилось. Это не имело никакого отношения к пожару. Вернее, прямого отношения. Оно изменилось из-за того, что Анна нашла в конюшне еще днем. Насколько ей известно, Кейден до сих пор понятия не имеет, что Анна обнаружила открытку и флэшку. Если бы в ту ночь они оказались на своем месте в стойле, то сгорели бы вместе со всем остальным.

— Дело не в том, как Анна вела себя той ночью. Дело в том, как она вела себя несколько недель после пожара.

— Что ты хочешь сказать? — Мартина снова бросает кардиган на пол и наклоняется ближе к телефону.

— Трудно объяснить. Мы с Анной были не слишком близки, но все же немного узнали друг друга за лето. Я был практически привязан к Уиндермеру, ухаживая за мамой, поэтому Анна время от времени заглядывала ко мне. Чуть раньше на той же неделе мы просто вместе смотрели кино. И она раньше бывала в конюшне.

— То есть она могла туда попасть?

— Как я уже говорил, конюшня не запиралась. Теоретически в нее мог попасть любой, кто оказывался на территории Уиндермера. Наверное, для этого нужно было бы пройти через ворота, оборудованные сигнализацией, или проломиться через живую изгородь. Но я показал Анне короткий путь через деревья между Кловелли-коттеджем и Уиндермером. Поэтому она знала, как попасть на территорию, не проходя через ворота.

— Понятно.

— У нас были планы встретиться на той неделе, когда мы с мамой вернемся из города. Но после пожара Анна стала меня избегать, придумывая всякие отговорки, чтобы не встречаться. Это была первая странность.

— А были и другие? Другие странности в поведении?

Мартине не терпелось услышать версию Кейдена. Понять, как же так вышло, что Анна призналась в том, что убила Зоуи и спрятала ее тело.

— Когда мы все же виделись, она начинала вести себя… необычно. Описывала в живописных подробностях места в Херрон-Миллс, где она, по собственным словам, никогда не бывала. Задавала множество вопросов о Зоуи.

— Может быть, ей просто было любопытно, как и другим?

— Это было не простое любопытство. Было похоже, что она знала Зоуи. Или думала, что знала. Она пыталась связать между собой факты, которых просто не было.

— Значит, ты не думаешь, что Анна знала Зоуи. Что Анна была там в ночь ее гибели.

— Я не знаю. Тогда я в это верил. Я сказал Анне, что она должна пойти в полицию и рассказать им все, что знает. Когда она созналась, это казалось вполне логичным. Она меня убедила. Она слишком много знала о Зоуи, о нас. Но теперь, когда пришли результаты вскрытия, когда мы знаем, что Зоуи не падала с балкона, все это звучит немного абсурдно. Ей постоянно говорили, что она похожа на Зоуи. Весь город пытался решить загадку произошедшего. Думаю, она просто стала одержимой мыслью о какой-то связи между ними, которой на самом деле не было.

Мартина делает глубокий вдох. Все может пойти насмарку очень быстро, но у нее уже есть то, что нужно.

— Давай вернемся на минуту назад, к тому, что ты сказал раньше.

— Хорошо…

— Человеку, передвигавшемуся пешком, было нетрудно попасть на территорию Уиндермере через дыру в изгороди или с одного из соседних участков.

— Aга. С безопасностью у нас проблемы. Такое во всех домах в округе.

— И в ночь исчезновения Зоуи в Уиндермере не было никого.

— Верно…

— Тогда почему ты не сказал полиции, что нашел следы того, что кто-то выпивал в конюшне Уиндермера, когда вернулся из города днем первого января?

— Какого…

— После того, как в прошлом месяце нашли тело Зоуи, ты рассказал полиции о том, что обнаружил еще в январе. Что кто-то был в конюшне, пока вы были в городе. Ты нашел пустую бутылку из-под виски и несколько пустых пивных бутылок. Но вместо того, чтобы рассказать об этом полиции, ты избавился от бутылок.

— Я просто не подумал, что это может иметь отношение к Зоуи, — тихим голосом ответил Кейден.

— Полиция могла бы снять отпечатки пальцев и выяснить, кто был в ту ночь в конюшне. Вместо этого ты выбросил бутылки.

— Если это не имеет никакого отношения к Анне…

— Думаю, имеет. Потому что вот мой вопрос: как ты думаешь, кто пил в конюшне в ту ночь? Зоуи? Анна? Ты там был?

— Как тебе известно, я был в городе. Я понятия не имею, кто той ночью пил в конюшне. Как ты сама только что выяснила, попасть туда мог буквально любой человек, передвигающийся пешком.

— Круг подозреваемых мог бы значительно сузиться, если бы ты сразу рассказал полиции о бутылках.

— У нас не было причин думать, что Зоуи была той ночью в Уиндермере, пока Анна не призналась, что была там вместе с ней. С чего бы мне вдруг решить, что пустые бутылки в конюшне имеют отношение к Зоуи или к ее исчезновению?

— Например, с того, что Зоуи Спанос была твоей невестой. Или с того, что она постоянно бывала в Уиндермере и знала, что ты держишь в конюшне виски.

— Зоуи не пила. Как теперь уже всем известно, она принимала анксиолитики. То, что Зоуи могла пить в конюшне, одна или с кем-то еще, мне даже и в голову прийти не могло.

— Зоуи знала, что ты полюбил другую? Она знала о Тиане?

Из телефона не доносится ни звука. Мартина смотрит на телефон и ждет ответа. Кейден отключился.

В какой-то момент я возвращаюсь в постель, но никак не могу уснуть. Когда в четыре часа звенит будильник, я тупо пялюсь на телефон. Мне некуда возвращать то, что я стащила. Конюшни больше нет.

Мозг работает без остановки, прокручивая возможные варианты, словно мокрые полотенца в сушилке. Кейден зашел вечером в конюшню и обнаружил пропажу? Кейден устроил поджог? Кто-то другой? Но кто? Кто еще знал о тайнике Кейдена, о том, что я забрала? Таинственная девушка с фотографии, кем бы она ни была? Может быть, миссис Толбот? Или Зоуи, если она где-то здесь?

Время происшествия не могло быть случайностью. Поджигатель точно знал, что кто-то побывал в конюшне. Пожар был или предупреждением для меня, или попыткой скрыть то, что я сделала. Перестань копать.

До меня вдруг доходит, что, так или иначе, поджигатель, скорее всего, не знает, что это была я. Его действия не были направлены непосредственно против меня. Пожар — это предупреждение, понятное любому, кто взял флэшку.

К рассвету я полностью вымотана, но ничуть не приблизилась к ответам. Кейден кажется самым подходящим кандидатом — он-то точно знал, что спрятал. Открытка указывает на то, что он не имел отношения к исчезновению Зоуи, что он ждал ее возвращения. Но он оставил там и флэшку. А ее содержимое определенно выставляло его не в лучшем свете. Он был помолвлен с Зоуи, но хотел быть с другой. Вот и мотив.

Зловещий голосок в голове подсказывает, что Кейден мог подстроить эту сцену в конюшне. Что открытка предназначалась не для Зоуи. Но мой мозг впадает в ступор, когда я пытаюсь понять, для кого он мог разыгрывать этот спектакль. Хоть мне и очень не хочется это признавать, но Кейден может быть виновен в исчезновении — или даже смерти — Зоуи.

Я заставляю себя принять душ, намазаться кремом от солнечных ожогов, приготовить завтрак. Том и Эмилия вернутся днем, Пейсли — ближе к вечеру. И завтра утром дела в Кловелли-коттедже пойдут своим чередом. Если я собираюсь что-то делать со своими находками, делать это нужно сегодня.

В без четверти одиннадцать я отправляюсь в сторону кафе Дженкинсов, выбрав короткий путь, ведущий мимо Уиндермера. Поместье кажется безмятежным. Во всяком случае, снаружи. Никаких следов ночной суматохи, а пепелище на месте конюшни с дороги не видно. Я ненадолго задерживаюсь у ворот, но потом иду дальше. Не хочу видеть Кейдена. Не знаю, что ему сказать.

Дойдя до кафе, я вижу, что они только открываются. К моему разочарованию, за прилавком нет ни Мартины, ни ее отца. Только незнакомая блондинка в белом фартуке.

— Чего желаете? — спрашивает она с приветливой улыбкой.

— Вообще-то я ищу Мартину. Она сегодня будет?

— Мартина! — оборачивается девушка к подсобному помещению. — К тебе пришли.

Спустя минуту появляется Мартина, одетая в фартук поверх очередного винтажного платья, на этот раз — зеленого.

— Анна, верно?

— Хорошая память. Можно тебя на секунду?

Мы занимаем столик у окна, расположенный достаточно далеко, чтобы блондинка за прилавком не могла нас услышать, пока мы говорим вполголоса. Я достаю открытку и оригинальную флэшку и кладу на стол между нами.

— Зоуи? — шепчет она, прочитав надпись на конверте.

— Знаю, мы почти совсем не знакомы, — шепчу я в ответ. — Но я слушала твой подкаст. И ты — единственный известный мне человек, который способен мне помочь.

Через двадцать минут Мартина уже в курсе всего, что я только могла рассказать о том, как получила работу у Беллами, о зарождающейся дружбе с Кейденом, о найденных открытке и флэшке, о пожаре прошлой ночью. О пожаре она уже слышала. Уверена, о нем знает уже весь городишко.

— Миссис Толбот иногда разрешала Зоуи выводить лошадей, — добавляю я. — Поэтому она наверняка хорошо знала конюшню в Уиндермере. Тогда вполне объяснимо, почему Кейден оставил там сообщение для нее.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает Мартина. — О Зоуи и лошадях.

— Это было в твоем подкасте, — говорю я. — Разве нет?

Мартина как-то странно смотрит на меня:

— Не думаю.

Я пожимаю плечами:

— Или в сети вычитала.

Но я и в самом деле не помню. Я прикладываю кончики пальцев к вискам. Информация словно появилась в моем мозгу из ниоткуда. Или хранилась там месяцами.

— Мне нужно возвращаться к работе, — говорит Мартина, когда блондинка в третий раз бросает на нас укоризненный взгляд. — Никаких поблажек хозяйской дочке.

— Да, конечно. Как думаешь, можно с этим что-то сделать? Я сняла копии, но оригиналы мне теперь возвращать некуда.

В глубине души что-то подсказывает, что я должна отнести находки полиции. Но я вломилась на чужой участок. Я украла эти вещи. Могут ли они действовать на основе улик, добытых незаконным путем? А даже если и могут, не уверена, что хочу этого. Не раньше, чем узнаю подробности, не раньше, чем буду уверена, что Кейден как-то связан с исчезновением Зоуи. Потому что если он ни причем, то все, что случится с ним дальше, будет на моей совести. А с таким грузом я жить не смогу.

Она складывает мои находки в карман фартука и встает, отодвигая стул:

— Я, конечно, не профессиональный следователь, но я проверю. Может, узнаю девушку или смогу вычислить, кто она такая. Дан мне свой номер, я напишу.

Мы обмениваемся телефонами, и я убираю свой обратно в карман.

— Только пообещай мне одну вещь.

— Какую? — спрашивает она.

— Об этом должны знать только мы двое. Никаких подкастов, ничего, что может бросить тень на Кейдена, пока мы не раскопаем что-нибудь серьезное. А если раскопаем, то пойдем в полицию.

Мартина кивает:

— Договорились. Это останется между нами.

— И постарайся пока избегать Кейдена, — повторяю я. — Неважно, что ты выяснишь. Или он уже знает, что его вещи пропали, и сжег конюшню в качестве предупреждения…

—… или понятия не имеет о пропаже и думает, что все сгорело, — сверкая глазами, договаривает за меня Мартина.

— Именно. Я очень хочу верить в его невиновность. Но если он действительно сжег конюшню, он может быть… опасен, — это слово кажется странным даже мне самой, но я понимаю, что это может быть правдой.

— Ага. Сомневаюсь, что Кейден Толбот способен на злодейство, но соглашусь — лучше перестраховаться. А уж в чем я точно не сомневаюсь, так это в способности этого парня хранить тайны. Я знала, что он что-то скрывает.

Она смотрит на меня с прищуром и потуже затягивает волосы в длинный хвост.

— Я тебе напишу, как только что-нибудь выясню.

— Будете брать что-нибудь? — спрашивает блондинка, когда Мартина снова скрывается за дверью, а я все еще стою у столика возле окна.

За те двадцать минут, что я провела здесь, наплыва посетителей как-то не наблюдалось. Я бы чувствовала себя хуже, если бы у нее были другие занятия, кроме как стоять за прилавком и листать телефон, пока мы с Мартиной беседовали, но, пожалуй, я обязана что-нибудь у них купить.

— Кофе, — отвечаю я. — С сахаром.

• Что-нибудь выяснила?

• И тебе привет.

Вряд ли она и в самом деле злится. Мне показалось, что Мартина не из тех, кто станет тратить время на любезности. Не успеваю я набрать ответ, как на экране появляется новое сообщение.

•;)

• Ха-ха, что-нибудь выяснила?

• Прогнала все шестнадцать фоток через поиск в «Гугле». Ничего.

• Ни одна из этих фоток не выкладывалась в сеть, поэтому «Гуглу» не с чем их сравнивать.

Черт! Ну, разумеется. Если Кейден и «Ида Б. Уэллс» хоть немного старались не афишировать свою связь, то явно не стали бы размещать личные фотографии в «Фейсбуке».

• Ясно. Что дальше?

• Продолжаю копать.

Большую часть недели мне удается избегать Кейдена. Я отправила ему пару сообщений, решив, что будет куда более странно, если после пожара я не поинтересуюсь, все ли хорошо с ним и с его матерью, но по вечерам я пишу, что устала или что Эмилия просит меня заняться кое-какой дополнительной работой в Кловелли-коттедже.

Не знаю, верит он или нет. Временами, когда мы с Пейсли исследуем выставку «Работа в порту» в Детском морском музее или на пару часов укрываемся от жары в кондиционированном кинотеатре в Херрон-Миллс, я начинаю по нему скучать.

Возможно, существует совершенно логичное объяснение моим находкам в конюшне.

Он может не иметь никакого отношения к пожару.

Но может и иметь.

К вечеру субботы я начинаю потихоньку сходить с ума. Кейли с четвертого числа не отвечает на мои сообщения, я почти отчаялась получить хоть какой-то ответ от Старр, дважды за три дня поговорила по телефону с мамой и не могу найти ничего нового для набросков. Не будет ли слишком странно, если я спрошу Мартину, не хочет ли она просто встретиться?

Я держу в руках телефон, сочиняя в голове сообщение, не содержащее признаков отчаяния, когда вдруг загорается экран.

• Ты уже видела мельницы?

Кейден. Я прикусываю губы.

• Мимоходом.

• Не хочешь немного прогуляться?

Уже четверть девятого. Никогда прежде не видела, чтобы он так поздно покидал Уиндермер. Я уверена, что вечерняя прогулка с Кейденом — неудачная идея, но мне немного любопытно и очень скучно. К тому же нелогичная часть моего мозга никак не хочет поверить, что он негодяй, несмотря на все фотографии.

• Твоя мама ив будет против?

• Сегодня к ней приехала Дорин. С ней все будет хорошо.

Я не стала спрашивать, кто такая Дорин. Медсестра или подруга. Все равно меня уже до смерти заела скука, к тому же внутренний голос подсказывает, что рано или поздно придется встретиться с Кейденом лицом к лицу, иначе он точно догадается, что что-то происходит. Я соглашаюсь.

Через десять минут мы покидаем Линден-лейн и идем в сторону города. Солнце быстро заходит, и спускаются теплые летние сумерки. Мы уже давно идем по Мейн-стрит, когда сразу за пристанью он жестом предлагает повернуть направо. Потом мы сворачиваем влево на улочку, по которой мы с Пейсли еще не ходили.

— Сюда. Пройдем через парк Пэрриш.

— Парк Пэрриш?

— Странно, что Пейсли тебя до сих пор туда не сводила. Часть озера отгорожена для плавания, а тени там больше, чем на пляже, — я замечаю, что он бросает взгляд на мои руки, все еще заметно красные даже в тусклом свете фонарей и начинающие облезать.

— Вот негодница! — смеюсь я. — Скрыла это от меня!

— Мельница Арлинг стоит сразу за парком. Практически на его территории. Пешком можно срезать напрямик.

По пути он рассказывает мне о произошедшем после пожара. Миссис Толбот всю неделю была расстроена, и от стресса усугубились, как их назвал Кейден, «позитивные симптомы», включая расстройство мышления и периодические галлюцинации. Не вижу ничего позитивного ни в том, ни в другом, но Кейден поясняет, что так классифицируются психические проявления, связанные с шизофренией. Поэтому на выходные и приехала Дорин, которая и оказалась той самой подругой детства, у которой они были в городе четвертого числа.

Я снова задумываюсь, мог ли Кейден в самом деле устроить пожар. Он наверняка мог догадаться, как это скажется на здоровье матери вместе с отсутствием лошадей, которых, по словам Кейдена, временно разместили в конюшне в пятнадцати минутах езды к северу. В голову приходит робкая мысль, что миссис Толбот сама могла поджечь конюшню в момент психического обострения, но тут же виню себя за это: нельзя делать предположений о болезни, о которой я ничего не могу знать.

Но если я исключаю Толботов, то подозреваемых практически и не остается.

Кейден ведет себя на удивление обыкновенно. Он не скрывает ничего из описания последствий пожара, не задает наводящих вопросов, и ничто в его действиях не указывает, будто он подозревает меня в слежке или краже. Или он не поджигал конюшню, или он очень умелый лжец. Или он понятиа не имеет, что я нашла флэшку, или он очень умелый лжец.

А он наверняка такой и есть, если вспомнить, что ему удалось одурачить весь город, включая, возможно, и саму Зоуи, по поводу своей влюбленности.

Конечно, технически он ей не изменял, если верить переписке. Он достаточно любил Зоуи, чтобы попросить ту таинственную девушку подождать, пока он сам все уладит. В каком-то смысле это даже заслуживает уважения. Но если он в конце концов набрался духа порвать с Зоуи в зимние каникулы и все пошло наперекосяк… Я искоса бросаю взгляд на Кейдена. Интересно, где теперь та девушка с фотографий? Возможно, она просто случайно оказалась втянута в эту историю. А может быть и так, что, когда Кейден не смог разорвать отношения с Зоуи, эта «Ида» взяла дело в свои руки…

Оба варианта леденили душу.

— Честно говоря, — говорит Кейден, когда мы входим в парк, не обращая внимания на табличку «Парк Пэрриш закрыт после заката», — звучит немного странно, но так даже немного легче.

— В каком смысле? — спрашиваю я, выуживая из рюкзака фонарик и освещая дорожку под ногами.

Кейден включает фонарик в своем телефоне.

— Пожар доставил много неудобств. Пришлось искать временное пристанище для лошадей и нанимать строителей для новой конюшни, но маме уже стало лучше с приездом Дорин. Скоро все придет в норму.

— Конечно. Но в каком смысле это облегчение?

Я свечу фонариком по сторонам, чтобы рассмотреть окружающее пространство. Справа — высокий ряд деревьев, за ними — дорога за пределами парка. Слева — поросший травой берег, спускающийся к озеру. Оно такое большое, что я удивляюсь, что до сих пор не подозревала о его существовании. У озера стоит спасательная вышка, а часть песчаной полоски вдоль берега огорожена для купания. За ней, кажется, на многие мили тянется чернильного цвета вода и небо.

— С теми стенами были связаны некоторые неприятные воспоминания, — говорит Кейден. — Теперь конюшни нет, и все словно начинается с чистого листа.

В горле стоит ком. Кейден думает, что открытка и флэшка сгорели вместе с конюшней. Должно быть, именно это он и подразумевает под «неприятными воспоминаниями» и «чистым листом». Он понятия не имеет, что они были вынуты из его тайника мной или кем-то еще. Если только он не испытывает меня, пытаясь проверить реакцию.

Дорожка уводит нас от озера в сторону зарослей густых кустов. Если первое, то поджигатель, скорее всего, не он. Но это не дает ответа на мой вопрос, зачем было вообще прятать их там. Я стараюсь не выдать эмоций.

— Спешите увидеть! — объявляет он неожиданно весело. — Мельница Арлинг!

Дорожка огибает кусты, и прямо перед нами вдруг открывается мельница.

— Придется вернуться как-нибудь днем, чтобы заглянуть внутрь, но на самом деле лучше увидеть ее ночью, потому что там водятся призраки.

— Призраки? — тонко взвизгиваю я.

— Ага. Ты не слышала местную легенду?

Я освещаю фонариком фасад мельницы. У нее каменное основание, но большая часть конструкции обшита такими же досками, которые использованы в Уиндермере и во многих старых зданиях Херрон-Миллс. В стенах прорезано несколько окон. В верхней части, разумеется, видны четыре крыла мельницы. В безветренную ночь они совершенно неподвижны.

— Сдается мне, ты собираешься об этом рассказать, — говорю я.

На лице Кейдена появляется озорная улыбка, и я мысленно даю себе пощечину. «Стоять, Анна! Он может по-прежнему любить другую. Может быть опасен. Почему бы тебе не перестать об этом думать?»

— В общем, мельница Арлинг была построена где-то в середине девятнадцатого века. Уверен, в «Гугле» можно найти точную дату. Но первые лет сто своего существования она находилась примерно в двадцати милях отсюда, в поместье Арлинг. В тысяча девятьсот пятидесятых или шестидесятых, после смерти последнего из Арлингов, живших на Лонг-Айленде, ее отреставрировали и перевезли в Херрон-Миллс.

— А при чем здесь привидения? Пока «страшная история» получается так себе.

— Терпение, юная Анна. Это всего лишь предыстория. А теперь я перехожу к призраку.

Скрестив руки на груди, я стараюсь казаться крутой. Судя по довольной физиономии Кейдена, мне это не удается.

— На той мельнице любила играть юная Доротея Арлинг, которую в семье звали просто Дот. Когда Дот было всего шесть лет, она оступилась на лестнице мельницы и упала с высоты, сломав себе шею. И теперь… — Кейден театрально поднимает свой телефон, направляя луч фонарика прямо на верхнее окно мельницы. — Прохожие рассказывают, что по ночам видят в окнах бледное лицо светловолосой маленькой девочки. Особенно в июле — в этом месяце умерла Дот.

— Хватит! — кричу я, а сама не могу оторвать глаз от застекленного окна.

— Ладно. Я не знаю, в каком месяце она умерла, но остальное — правда. Говорят, ее лицо замечают в окне уже много лет, — он снова опускает луч фонаря вниз.

— А ты ее видел? — спрашиваю я.

— Не… Я в такие вещи не верю.

— Наверное, поэтому ты и можешь смотреть так много ужастиков.

— Хмм… Никогда об этом не задумывался, но, возможно, ты и права, Анна Чиккони.

На Линден-лейн мы с Кейденом расходимся, помахав друг другу на прощание руками. Мельница Арлинг все еще не выходит из головы, пока я иду по дорожке к Кловелли-коттеджу, потом за угол дома в сторону бассейна. Ужасная история, даже если по большей части и вымысел. Перед глазами все время вырастает образ крошечной светловолосой девочки, которая катится по ступенькам навстречу своей смерти. Ее искалеченное тельце у подножия лестницы, призрачный отблеск лица в запыленном окне мельницы. Я сую руки поглубже в карманы.

Выйдя на настил у бассейна, я быстро шагаю вперед, чтобы поскорее войти в домик и закрыть за собой дверь. Но резко останавливаюсь, увидев широкий силуэт человека, вырисовывающийся черным на фоне света в спальне, который я, должно быть, забыла выключить.

— Анна…

Голос женский, но сразу мне его не узнать. Ветер колышет ее платье (или это ночной халат?), вздувая ткань и придавая очертаниям фигуры странную бесформенность. Призрачность. Прикусив губу, я пытаюсь выгнать из головы глупые истории Кейдена про призраков.

— Да? — я не могу скрыть дрожь в голосе.

Она делает шаг в мою сторону, уходя со света. Я прищуриваюсь.

— Хорошо, что ты вернулась. Нам надо поговорить.

Она продолжает приближаться. Два шага, три. Я отступаю на шаг, нащупывая в кармане телефон.

Когда между нами остается чуть больше метра, я наконец могу разглядеть ее в темноте. Мередит Толбот, босая и в ночном халате, кажущемся слишком теплым и грубым для лета.

Должно быть, она видела меня с Кейденом в конюшне или в кинозале. Она знает, что я не выполнила ее требования держаться подальше от Уиндермера. Но когда она останавливается, подойдя ко мне пугающе близко, она начинает разговор не об Уиндермере.

— Тебя видели в городе с девчонкой Дженкинсов, — говорит она обвиняющим тоном.

Тебя видели. Как будто я нарушила какие-то социальные нормы, общаясь с Мартиной. Должно быть, кто-то заметил нас в кафе. У меня перехватывает дыхание. О чем я только думала, выбрав столик у самого окна? Любой мог заметить флэшку на столе между нами. Возможно, даже подслушать наш разговор. Я поджала губы и стала ждать, пока миссис Толбот раскроет карты.

— Я не знаю, что тебе известно и что ты думаешь о моем сыне, — продолжает она. — Мартина Дженкинс и так уже создала достаточно проблем своим подкастом, упомянув в нем Кейдена. Намекать на чью-то причастность, не имея ни малейших доказательств, крайне безответственно. Если эта девочка хочет стать журналистом, ей еще многому нужно научиться. И желательно — не изваляв при этом в грязи мою семью.

Я выдыхаю. Если бы она знала, что флэшка у меня, то уже сказала бы об этом. Похоже, я виновата просто за компанию из-за того, что миссис Толбот, и это вполне объяснимо, имеет зуб на Мартину.

Ее глаза превращаются в узкие шел очки — Мы уже достаточно пережили, — говорит она спустя миг, видя, что я по-прежнему молчу. — Не думай, что я не знаю, что ты замыслнла. Подружиться с Кейденом, втереться к нему в доверие. А потом побежать к этой девчонке Дженкинсов и разболтать ей все… что бы он тебе там ни рассказал.

Что бы он там тебе ни рассказал. Значит, миссис Толбот знает, что ее сыну есть что скрывать. Но она сама мне этого не расскажет, потому что не знает, как много мне известно. Я задерживаю дыхание.

Она может иметь в виду всего лишь помолвку Кейдена и Зоуи, но я в этом сомневаюсь. Если бы в Херрон-Миллс узнали, что они были помолвлены, конечно, поползли бы слухи, но это еще не конец света. А если бы все узнали об «Иде Б. Уэллс», о том, что Кейден влюбился в другую и искал способ порвать с Зоуи как раз перед ее исчезновением? Миссис Толбот гневно смотрит на меня, и за укоризной в ее глазах я замечаю еще кое-что. Страх.

Кейден говорил, как сильно его мать любила Зоуи. Как близки они были. Но как бы она ни любила невесту сына, совершенно ясно, что если она ради кого-то и готова пойти на все, то только ради Кейдена. Жаль, что я не могла сказать ей, что тоже не хочу огульно обвинять ее сына и именно поэтому решила поговорить с Мартиной, а не с полицией. По крайней мере, пока мы не узнаем больше.

— Мне нужно внутрь, — осторожно говорю я, не собираясь давать сегодня обещаний, которые не смогу сдержать. — Вам помочь вернуться в Уиндермер?

Если не считать того, что она заявилась сюда босиком и в ночном халате, она выглядит абсолютно вменяемой — никаких признаков позитивных симптомов, о которых упоминал Кейден. Но я все равно не могу оставить ее так.

— Все хорошо, — огрызается она. — Я же не дитя малое.

— Разумеется, — бормочу я, обходя ее и направляясь к двери.

Интересно, Дорин и Кейден уже заметили ее отсутствие? Я решила отправить Кейдену сообщение, как только она уйдет.

— Спокойной ночи, миссис Толбот, — я вхожу в домик и закрываю за собой дверь.

Июльский зной убивает. День проходит за днем, и всё и вся в Херрон-Миллс покрывается соленой пленкой, от которой чешется кожа, потеют подмышки и всех неудержимо тянет к океану, словно голодных чаек. В отличие от города, здесь нет тошнотворного сладковатого запаха мусора и гудков фургончиков с мороженым, разрывающих летний воздух. Мои дни — постоянное чередование солнца и морской соли, а ночи — уход под прохладный душ и в помещение с кондиционером.

Следующие несколько дней я в основном избегаю Кейдена. Мне трудно, с одной стороны, соблюдать приличия, а с другой — принять то, что он в лучшем случае лжец, а в худшем представляет опасность. В среду он пишет мне как раз под конец ужина. Я извиняюсь и ухожу в домик у бассейна.

• Ты ведешь себя странно.

• Только не говори, что Эмилия снова заставляет тебя работать по ночам. У тебя завелся тайный приятель, Анна Чиккони?

Он позволяет себе иронизировать. Я быстро нахожусь.

• Ха-ха! Просто начинаю уставать от постоянной работы. Было стыдно говорить, что я собиралась лечь спать в девять. Смех да и только!)))

• Ну, если сумеешь не уснуть, может, снова кино посмотрим?

Я больше не могу тянуть со встречей. Мои пальцы пляшут по экрану.

• Конечно. Встретишь меня в половине восьмого?

Я кладу телефон и тут же беру его снова. Нужно поговорить с Кейли.

— Привет, — уныло отвечает Кейли. Удивительно, что она вообще взяла трубку, учитывая, что с тех пор, как она вернулась в Бруклин, я получила от нее всего лишь два очень коротких сообщения.

— Если тебе от этого лучше, — начинаю я, — тот парень, Макс, так ни разу мне и не написал после той ужасной вечеринки. Я его явно больше не интересую.

— Какой еще Макс?

— Ха-ха!

— Подруга, все норм. К тому же мы опять сошлись с Иеном.

А… Вот, значит, куда запропастилась Кейли. Я не великая поклонница Иена Нуссбаума, в основном из-за его неспособности хранить верность Кейли больше пары месяцев подряд, но должна признать, что с облегчением узнала, что причина ее молчания в Иене, а не в Анне.

— Правда? Что нового у Иена?

Пока Кейли рассказывает мне о последней идее на миллион долларов от Иена — приложении вроде сайта знакомств, но для геймеров, совмещенном с доставкой чипсов и пива, что кажется мне даже довольно интересной затеей — и планах осенью поискать квартиру на двоих, что кажется мне верной дорогой к расставанию и финансовой катастрофе разом, мысленно я не перестаю возвращаться к четвертому июля. Хотя я и рада узнать, что Кейли оставила все позади, не уверена, что это удалось мне самой.

Для ясности: я совершенно точно выбросила из головы Макса Адлера; да и было бы что выбрасывать. Но нехарактерная для Кейли способность добраться до Бриджхемптона без посторонней помощи; то, как легко она ориентировалась в магазине, покупая выпивку; ее подружка Бекка, которую я хоть убей не помню по Бруклину; полное отсутствие вопросов о Херрон-Миллс и Хемптонсе? Возможно, я слишком себя накручиваю. Возможно. Но странное воспоминание — или что это было? — вечером в субботу никуда не ушло. Мне кажется, Кейли могла быть третьей девочкой, пившей коктейли в том застекленном бассейне… Зоуи, Кейли и я.

— Ты не знаешь девушку по имени Зоуи Спанос? — перебиваю я.

— Что?

— Зоуи Спанос. Мне кажется, мы могли с ней встречаться на вечеринках в прошлом году, возможно летом или в зимние каникулы.

— В первый раз слышу. Это одна из подружек Майка?

— Нет, она здешняя. Из Херрон-Миллс, — уточняю я.

— Слушай, ты опять за свое? — спрашивает Кейли. — Я же говорила тебе — я никогда там не бывала. И даже не пытайся меня подкалывать. Думаю, уж я это запомнила бы.

— Ага, знаю. Просто подумала… Эта Зоуи очень похожа на меня. Ничего такого не припоминаешь?

— Девушка, очень похожая на тебя? Нет, точно не помню.

— Ладно, проехали, — вздыхаю я.

Мой мозг все лето, несомненно, чудит. То, что я сказала Кейдену, было не таким уж и враньем — эта работа действительно затягивает. За исключением «каникул» на четвертое июля, которые трудно назвать отдыхом, у меня не было ни одного выходного дня с самого приезда. В конце недели у меня выходных нет. Пейсли чудесна, а Беллами — прекрасные работодатели, но забота о восьмилетке просто выматывает, а от непрерывной вереницы рабочих дней с избытком солнца и изобилием неразгаданных тайн голова идет кругом.

Я заканчиваю разговор с Кейли, удовлетворившись тем, что между нами снова нормальные отношения, и перед встречей с Кейденом переодеваюсь из платья, надетого к ужину (одного из новых, с карманами) в обычную одежду.

У меня еще есть несколько минут, и я отправляюсь на кухню большого дома, чтобы поискать что-нибудь похрустеть под кино. Я наполняю посудину попкорном с розмарином и оливковым маслом из огромного мешка, когда звонит стационарный телефон Беллами. Номер начинается на 212 — кто-то звонит с Манхэттена. Наверное, Том. Я слышу, что Эмилия наверху с Пейсли, поэтому беру трубку.

— Дом Беллами.

— А можно Тома? — спрашивает мужской голос.

Судя по всему, что-то срочное.

— На неделе он в городе, — отвечаю я. — У вас есть его мобильный?

На другом конце возникает пауза.

— Это Эмилия?

— Нет, это Анна. Няня.

Снова пауза.

— Вы уверены, что его нет дома? Потому что он сегодня ушел из офиса пораньше.

— Э… Я… Я не знаю. То есть нет, его нет.

На том конце провода кладут трубку.

Эти проблемы меня совершенно точно не касаются, и я плотно закрываю крышку посудины.

Три звонка за две недели? У тебя все в порядке?

Я тяжело вздыхаю про себя. Никак не угадаешь. Редко звоню матери — плохо. Часто звоню — тоже плохо. Но сегодня не просто дочка звонит маме, чтобы та не беспокоилась. Сегодня у меня есть причина позвонить.

— Я не вовремя? — спрашиваю я.

— Вовсе нет, милая. Что случилось?

— Мне нужно расспросить тебя о Херрон-Миллс.

На том конце провода мама долго молчит.

— Я кое-что вспоминаю, — продолжаю я. — Например, в первую неделю здесь я могла поклясться, что уже бывала на этом самом пляже. Он совсем не похож на городские пляжи: узкий, но очень живописный. А еще здесь есть кафе-мороженое с очень красивым меню на грифельной доске.

Перечисляя странные ностальгические моменты, я и сама понимаю, что это звучит недостаточно убедительно.

— Анна.

— А еще я вспоминаю этот застекленный бассейн…

— Анна, — повторяет мама. — Это очень похоже на Стоун-Харбор.

Я останавливаюсь:

— Где это?

— Стоун-Харбор? Это в Нью-Джерси. Когда мы с твоим папой еще были вместе, мы возили тебя туда каждое лето. Там был очень красивый пляж. И ты обожала ходить в кафе-мороженое. В гостинице, где мы останавливались, был крытый бассейн. — С лианами и прочим? — с замиранием сердца спрашиваю я.

— Да, растения там были. Много лиан и цветов. Ты называла его джунглями. Не знаю даже, знала ли ты тогда, как выглядят джунгли. — Мое сердце почти останавливается.

— И мы никогда не бывали здесь? В Херрон-Миллс?

Мама фыркает так громко, что я едва не убираю трубку от уха.

— В Хемптонсе? Никогда. Твой отец столько не зарабатывал.

В пятницу льет как из ведра, поэтому мы ужинаем в столовой Беллами, а не у бассейна. Мэри вышла за рамки своего обычного средиземноморского меню, и, хотя я совершенно уверена, что настоящий пад-тай на вкус совсем другой, из вежливости его съедаю. Том чем-то расстроен, постоянно проверяет телефон, поэтому я без всяких угрызений совести смотрю в свой, когда Мартина пишет и предлагает провести вечер у Астер.

• Прихвати купальник. Там есть крытый бассейн. В дождь — просто отпад.

Все складывается просто идеально, и я не могу сдержать улыбку.

— Планы на вечер? — спрашивает Эмилия.

— Ой, простите, — я убираю телефон. — Да, я встречаюсь с девочками — Мартиной и Астер.

— Астер Спанос? — спрашивает Том, вступая в разговор впервые за все время ужина; его телефон лежит на столе.

— Это я их познакомила, — говорит Пейсли и оборачивается ко мне. — Поверить не могу, что ты идешь гулять без меня!

Она шутит, но все же в голосе слышится легкая нотка обиды. Эмилия смеется и шутливо говорит что-то о несправедливости детства. Она обращается к Пейсли, но взгляд направлен на меня, и у меня начинает чесаться затылок.

— Пожалуйста, передай Джоан мои наилучшие пожелания, — тихо говорит она, когда Пейсли отпросилась смотреть телевизор, а Том снова уткнулся в телефон.

Голос ее звучит напряженно, и я понимаю, что ступила на территорию, которой лучше было бы избегать. Я обещаю передать привет, хотя и знаю, что этого не сделаю.

В семь пятнадцать у ворот Кловелли-коттеджа останавливается машина мамы Мартины, и я спешу по дорожке, борясь с зонтиком, еле сдерживающим напор тепловатого ливня. Я забираюсь на заднее сиденье и стараюсь, чтобы с меня поменьше натекло на пол их красивой машины.

Мама Мартины — тихая женщина, в машине которой инструментальная музыка играет еле слышно, а скорость на спидометре всегда на пару миль меньше разрешенной, — высаживает нас и просит позвонить, чтобы она отвезла нас обратно, не позднее половины одиннадцатого.

Я выхожу из машины, и у меня перехватывает дыхание. Мы стоим перед тем самым домом, как я и предполагала. Пусть я уже проверила адрес в интернете, снова оказавшись здесь, я ощущаю реальность воспоминаний с новой силой. Я знаю это место!

Мартина набирает код и жестом предлагает мне идти за ней.

— Мама никогда не дает мне машину, — жалуется она, пока мы идем по дорожке. — Все было бы намного проще, но она просто помешана на контроле.

У нас была машина до прошлой осени, когда она бесцеремонно дала дуба, наездив двести тысяч миль за четырнадцать лет. Стоило мне только получить права. Мама хочет купить другую, но пока не накопила. Но несколько месяцев я все же успела поездить. Я ездила на этой колымаге к Кейли за пять кварталов просто потому, что имела такую возможность, хотя дойти пешком было быстрее, чем найти место для парковки. А здесь родители так заботливы.

Пока мы идем к парадной двери дома Спаносов, я стараюсь сквозь меркнущий свет и пелену дождя разглядеть каждую деталь. Дом — Мейпл-Гроув, или «Кленовая роща», — получил название из-за множества кленов, росших за домом. Он современный и огромный, как и большинство домов в этих местах. Вот он кажется знакомым, а через секунду оказывается, что это была игра света. Мы поднимаемся на крыльцо под навес и складываем зонтики.

— Ты ведь ей ничего не говорила? — шепчу я Мартине.

— О Тиане Перси?

Я снова задумываюсь, на что может быть способна Тиана. Могла ли она сделать что-то такое, что заставило Зоуи убежать?

— Ни словечка, — шепчет в ответ Мартина и проводит пальцами по губам, словно застегивая молнию. — Немного странно скрывать это, но нет смысла тревожить их, пока мы не разузнаем побольше.

Астер приветствует нас у дверей, одетая в красно-бирюзовый саронг. У ее ног крутится маленькая белая собачка.

— Это Малышка Джулия, — говорит Астер. — Так ее назвала Зоуи.

Я присаживаюсь на корточки и даю Малышке Джулии обнюхать мою руку. Но она продолжает нарезать круги вокруг Астер, а потом уносится в глубь дома, даже не заметив моего присутствия.

— Ей уже девять, а все еще комочек энергии, — говорит Астер. — Не принимай близко к сердцу.

Мы проходим через дом на кухню, и, к моему не то разочарованию, не то облегчению, ничто не кажется мне знакомым. Красивый дом с красивой обстановкой, но никаких воспоминаний, окутывающих душу ледяными щупальцами, как той ночью. В голове крутится мысль о том, что я действительно смешала Херрон-Миллс и свежее увлечение жизнью Зоуи с воспоминаниями детства.

На кухне Астер и Мартина суетятся, собирая бокалы, соломинки и кувшин с чем-то, похожим на лимонад. Мне сказано взять сумку с закусками, и мы отправляемся через большую арку красного камня, соединяющую кухню с просторным уголком для завтраков, через который ведет путь в бассейн. Едва мы переступаем порог раздвижной стеклянной двери, все мои сомнения отпадают. Пусть у меня и не безупречная память Кейли, но этот бассейн невозможно спутать ни с чем.

Я прикусываю губу и стараюсь ничем не выдать охватившую меня смесь потрясения и уверенности. Возможно, в Стоун-Харбор и был похожий застекленный бассейн. Но именно этот бассейн всплывал в моих воспоминаниях.

Я так сосредоточена на том, чтобы сохранить бесстрастное выражение лица, что не осознаю, что остановилась. Мои ноги прилипли к терракотовой плитке, глаза блуждают по сторонам, разглядывая пышные лианы, розовые, оранжевые и желтые цветы, изящный водопад — все те детали, которые я ожидала здесь увидеть. Собака врывается в открытую дверь и, задев мои ноги, устремляется белой молнией вперед, лая на что-то прямо перед собой, видное только ей.

— Что там, Красавица? — я присаживаюсь на корточки и снова протягиваю ей руку.

Астер медленно оборачивается ко мне:

— Как ты ее назвала?

Выбрав именно этот момент, чтобы заметить, наконец, мое присутствие, собака тычется розово-белым носиком в мою ладонь. Я поднимаю голову:

— Э… Малышка Джулия, верно?

— Верно. — отвечает Астер, чуть склонив голову набок. — Мне показалось…

Астер умолкает, и Мартина прерывает неловкую тишину деликатным покашливанием.

— Здорово, да? — она обводит подбородком окружающее нас великолепие.

— Просто роскошно, — отвечаю я, выпрямляясь. — Я думала, у Беллами красивый бассейн, но это…

— У меня папа занимается дизайном, — говорит Астер.

Она уже сняла саронг и стоит возле стеклянного столика в черном танкини, наполняя три пластмассовых бокала в форме ананасов из кувшина с лимонадом.

Я снова заставляю себя двигать ногами, чтобы подойти к ней и выгрузить на стол закуски. Мартина снимает платье через голову, и под ним оказывается синий слитный купальник в крупный белый горошек с небольшой юбочкой. Не то в самом деле винтажный, не то специально сшитый в похожей манере.

— Он работал с другим архитектором, который специализировался по стеклу, и придумал этот бассейн, когда мы сюда въехали, — продолжает Астер. — Наверняка он сегодня к нам заглянет. Он тебе все уши прожужжит по поводу этого бассейна, если дашь ему волю. Будешь «Лимонный шприц»?

Она протягивает мне бокал, и я его принимаю.

— Это не настоящий коктейль, — поясняет Мартина, прежде чем я успеваю поймать губами роэовобелую бумажную соломинку. — Так что не надейся.

— Вообще-то я не пью, — говорю. — Вернее, стараюсь не пить. Так что это идеально.

Мы подходим к шезлонгам на краю бассейна и устраиваемся.

— Этот бассейн словно сошел со страниц журнала, — говорю я, прощупывая почву.

Астер смеется:

— Ну, когда у тебя папа — ландшафтный архитектор, а мама — редактор журнала, можно сказать, что они немного озабочены эстетикой.

— А у ее журнала есть сайт? — спрашиваю я.

— Кажется, нет, — отвечает Астер. — Хотя, наверное, стоило бы.

— Миссис Спанос — удивительная женщина, — добавляет Мартина. — Прошлой осенью ей делали серьезную операцию на плече, и она взяла на работе всего один выходной.

— Даже и этого не было, — говорит Астер. — Она работала прямо на больничной койке.

— Твои родители очень похожи на Беллами. Если не считать четвертого июля, я не помню, чтобы они за все лето отдыхали хотя бы день.

Мартина пожимает плечами:

— Тут все так. Когда люди слышат слово «Хемптонс», они представляют себе этакий курорт. Но тут живут сплошь трудоголики.

Я снимаю промокшие шорты и футболку и вешаю их на спинку стула, хотя в такой сырости они вряд ли высохнут. Солнце постепенно заходит, и дождь серебристыми струйками стекает снаружи по стеклянным стенам, и я понимаю, что впервые за это лето мне не нужен солнцезащитный крем.

Мартина и Астер начинают болтать о каких-то ребятах из их класса, а я тем временем делаю глоток коктейля. Лимонадная кислинка и пузырьки минералки на языке тоже кажутся смутно знакомыми, будто пробуждая воспоминания. Сама того не заметив, я опустошаю весь бокал.

— Вкусно, да? — спрашивает Астер, втягивая меня в разговор. — «Лимонный шприц» — фирменный напиток Джорджа Спаноса.

— Меня кто-то звал? — мы все оборачиваемся к раздвижной стеклянной двери.

Там стоит полнеющий бородач сильно за сорок. На нем клетчатые шорты для гольфа и рубашка поло цвета лайма. Малышка Джулия несколько раз радостно тявкает и спешит выбраться из-под лежанки Астер.

Пока он наклоняется, чтобы взять собаку на руки, я спешу спрятать волосы за голову и собрать их в неровную шишку с помощью резинки на запястье. Нужды в солнечных очках нет, но я все равно вытаскиваю их из сумки и надеваю. Это отец Зоуи. Я меньше всего хочу, чтобы он увидел призрака в собственном доме.

— Пап, — Астер встает с шезлонга и подходит к столику с едой. — Это подруга Мартины, Анна, — говорит она, мотнув головой в мою сторону и наполняя миску попкорном с розмарином и пармезаном.

Мистер Спанос косится на меня. Несмотря на все попытки свести к минимуму сходство с Зоуи, я понимаю, что оно никуда не делось, что сейчас он его осознает. Я несу обыкновенную чушь о том, что я — няня Пейсли, как мне нравится в Херрон-Миллс и куда я поступаю осенью. Его лицо немного расслабляется. Думаю, поток слов, хлещущий из меня, немного размывает сходство с его дочкой-отличницей.

Когда он уходит в гостиную смотреть кино с женой, я не снимаю очки. Спустя несколько минут к нам заглядывает миссис Спанос, которую я точно откуда-то помню. Наверное, видела где-нибудь в деревне. В голове всплывает мысль, что тогда у нее была другая прическа. Хотя я понятия не имею, какой она была раньше. В девять мистер Спанос заглядывает снова.

— Что-то они сегодня зачастили, — отмечает Мартина. — Впрочем, они всегда были немного…

— Склонны к гиперопеке? — смеется Астер. — Они всегда кружили над нами, словно вертолеты, но все стало намного хуже после… января.

Она умолкает.

— Это из-за меня, — брякаю я. — Я знаю, что мы до странности похожи.

Я рассказываю им о Пейсли и о том, как Эмилия позволила ей выбрать няню на лето.

— Это просто смешно! — фыркает Мартина.

— И полностью логично, — добавляет Астер. — Пейсли обожала Зоуи. Обожает.

Мы все замолкаем на пару секунд, и оговорка Астер повисает в воздухе. Ужасно об этом думать, но Астер озвучила вопрос, который, кажется, никто не хочет задать: возможно ли, что сейчас, когда прошло уже почти семь месяцев, Зоуи и в самом деле жива?

— Я скучаю по ней каждую минуту, — говорит Астер. — Думала, когда-нибудь это пройдет. Кажется, не пройдет никогда.

Мартина, не вставая с лежака, тянется к подруге и берет ее за руку. Чувствуя себя лишней, я встаю, чтобы налить себе еще «Лимонного шприца». Через минуту Астер откашливается.

— Надо было предупредить их об эффекте двойника, — говорит она. — Это моя вина.

Я чувствую ее взгляд, направленный мне в затылок.

— Когда волосы подняты, это не так заметно, — отмечает Мартина.

— Может, мне их подстричь?

— Из-за Зоуи? — спрашивает Астер. — Не надо. Это все равно что… позволить этой странности победить.

— Мне кажется, длинные лучше, — соглашается Мартина.

— Мне тоже, — вздыхаю я. — Но я готова, лишь бы вся эта странность исчезла.

Пока Мартина звонит маме, чтобы та забрала нас, за несколько минут до назначенного времени, я надеваю все еще влажные шорты и футболку, и Астер показывает мне, где находится туалет. По пути туда я чувствую чей-то взгляд.

— Анна.

Я оборачиваюсь. Из темной комнаты, которая, должно быть, служит гостиной, в ярко освещенный холл выходит мистер Спанос. Он выше, чем мне показалось сначала, а бороду не мешало бы постричь. Какой-то дикий и голодный огонек пляшет в его взгляде, который притянут ко мне словно магнитом. Я чувствую себя зверем, попавшим в западню.

— Я просто хотел сказать, что был рад познакомиться, — наконец произносит он, но в дружелюбных словах таится какой-то вызов, что-то кроется под самой поверхностью.

Я замерла на месте. Меня колотит дрожь. Но он, кажется, не замечает. Его глаза по-прежнему смотрят прямо мне в лицо.

— Как, ты сказала, твоя фамилия?

— Я не говорила, — тонко пищу я. — Чиккони.

Его плечи опускаются, словно у марионетки, которой обрезали веревочки, и он тяжело клонится набок, всем весом опираясь на закрытую дверь чулана.

— Тебе лучше уйти, — его голос спокоен, но в нем нет ни капли доброты; я слышу нескрываемую скорбь.

— Простите…

Я даже не знаю, за что извиняюсь. За страдания отца? Или за свое сходство с его пропавшей дочерью?

— Мы ждем маму Мартины. Я просто… — я машу дрожащей рукой в сторону туалета.

— Конечно, — говорит он, приходя в себя.

Я чувствую, что он не спускает с меня глаз, пока я иду через холл.

В туалете я сажусь на край ванны и пытаюсь унять дрожь. Его дочь пропала, и тут заявляюсь я.

Стою в его доме, дышу тем же воздухом, что и Зоуи. Как глупо! Я обхватываю себя руками. В его взгляде было и еще что-то кроме горя. Обвинение или чистая, ничем не прикрытая ярость. Кажется, стоило мне приглядеться, и я бы поняла, какие чувства кипят в его груди.

Я тру глаза кулаками, стараясь успокоить собственный мозг. Не получается. Тогда я наклоняюсь, свешиваю голову между коленей, и волосы распускаются в сплошную черную завесу до самого пола. Я никак не могу перестать видеть резкие контуры его лица.

Глубокий вдох — выдох. Может быть, я неправильно его понимаю. Может быть, это действительно только горе, рвущееся на поверхность во всех своих уродливых проявлениях. Боль от зияющей раны, оставленной исчезновением дочери, которая, скорее всего, уже никогда не вернется. Я тут же почувствовала себя виноватой в том, что приписала какие-то мрачные мотивы человеку, испытывающему такие страдания.

Я задумалась — каково это, когда твои родители всегда рядом? Родители-вертолеты, как назвала их Астер. На секунду я мысленно возвращаюсь ко второму эпизоду подкаста Мартины, к ее разговору с подругой Астер из команды по плаванию. К тому, с каким отвращением она говорила о пользователях «Реддита», которые упрекали Спаносов в недостатке родительского внимания. Теперь, познакомившись с ними, я понимаю, что их никак нельзя обвинить в невнимании. Я не знаю даже, в какой части страны находится мой отец, не говоря уже о его почтовом адресе или телефоне. И как бы мама ни жаловалась, что я оставила ее на все лето, не думаю, что мы бы часто виделись с ней, останься я дома. Только не с ее двумя работами и постоянными изменениями в графике. Я не могу себе даже представить, чтобы родители могли остаться дома вечером в пятницу, чтобы приглядеть за детьми.

Даже вроде как здорово, что они так заботятся. Это очень важно.

Я заставляю себя встать, сходить в туалет и приготовиться к отъезду. К тому времени, когда мама сообщает Мартине, что ждет у ворот, я уже снова спокойна и уверена, что мистер Спанос вовсе не так страшен, как мне показалось. На смену холодному ужасу пришло новое ощущение ностальгии, что-то из тех обрывков воспоминаний, которые посещали меня все лето. Это больше похоже на тоску по детству, которое не похоже на мое. Детству Зоуи или, может быть, Мартины. Детству в достатке и с обоими родителями, которые не дают тебе брать свою машину, потому что беспокоятся за тебя. Которые не упустят тебя из вида, потому что очень любят тебя.

Но Зоуи все равно пропала, напоминаю я себе, и внутри все скручивается в тугой узел.

Мартина обновляет экран каждые пару минут, но последние обновления были опубликованы в начале дня. Больше ничего не будет. Утреннее заявление Тианы Перси было сенсацией всего около часа и уже отошло на второй план. Мартине надо бы решать задачки к экзамену, которые она пообещала папе подготовить сегодня, или делать домаш-ку по испанскому, с которой было бы чуть проще справиться, если бы мама хоть иногда говорила с ней по-испански, пока она росла. Вместо этого Мартина еще раз нажимает на кнопку воспроизведения видео. Экран заполняют серебристые буквы: «Новая информация».

— Поступила новая информация по делу об убийстве Зоуи Спанос, — произносит излишне самоуверенный диктор за столом в студии. — Старшекурсница Йельского университета Тиана Перси выступила с заявлением, подтверждающим алиби Кейдена Толбота, друга убитой Зоуи Спанос, девушки из Херрон-Миллс. Мисс Спанос пропала без вести в Херрон-Миллс по пути на вечеринку в новогоднюю ночь, и ее тело было обнаружено в августе в расположенном неподалеку озере Пэрриш. Мистер Толбот ранее был назван подозреваемым по делу и согласился сотрудничать с полицией.

Пока диктор продолжает говорить, на экране появляются фотографии Зоуи, Кейдена и Тианы.

— Сегодня утром мисс Перси добровольно пришла в полицейское управление Херрон-Миллс после того, как ее школьная подруга разместила в сети несколько фотографий, подтверждающих, что она вместе с Кейденом Толботом была на новогодней вечеринке в Вестчестере в то время, когда, по мнению полиции, наступила смерть Зоуи. Мисс Перси отказалась комментировать характер отношений между ней и Кейденом Толботом, вместе с которым она учится, но утверждает, что ей было известно об отношениях между мистером Толботом и мисс Спанос.

Мартина откидывается на спинку стула. Надо признать, Кейден никогда не «нравился» ей в качестве убийцы Зоуи, если использовать полицейский жаргон. Но до сих пор не было никакой информации о том, где он был после половины одиннадцатого вечера. Когда Тиана подтвердила, что Кейден находился рядом с ней в ее родном Вестчестере, это подтвердило его невиновность. Тиана смогла предоставить кучу фотографий с той вечеринки, сохраненных в ее телефоне. По просьбе Кейдена она не выкладывала их в сеть. Но фотографии Тканы можно сопоставить с другими фотографиями с той вечеринки, которые разместили в сети друзья Тианы, и они подтвердят, что с 23:45 до трех утра Кейден находился в городе Рай округа Вест-честер.

От Рая до Херрон-Миллс не меньше двух часов езды даже в идеальных условиях. Кейден никак не мог быть с Зоуи у причала «Уайт-Сэнд», когда там был в последний раз зафиксирован сигнал ее телефона. Он не мог иметь никакого отношения к покупке автобусного билета. Во всяком случае, лично. Он никак не мог доехать до Херрон-Миллс, а потом вернуться в Верхний Вест-Сайд к половине седьмого утра, когда Дорин Уинн-Кэри видела его на диване в своей гостиной.

Ни Кейден Толбот, ни Тиана Перси не виновны в смерти Зоуи.

Мартина находит в телефоне номер Астер и посылает сообщение.

• Привет. Я неподалеку. Поговорим? Скучаю.

Ответа Мартина не ждет.

— Слышала, ты разговорила Кейдена? — сегодня голос Анны звучит радостно, энергично. Мартине очень не хочется сообщать дурную весть.

— И да и нет, — говорит она устало.

Сегодня пятница, конец долгой недели. Тиана выступила со своим заявлением накануне. Она снова сидит в химической лаборатории мисс Фокс-Ригг, глядя в окно на пелену проливного дождя. Из-за грозы запись получится паршиво, но это неважно. Она не собирается пускать интервью в эфир. Это просто возможность поговорить.

Шестой эпизод вышел во вторник и был скачан не меньше тридцати тысяч раз. Она была права: люди хотели услышать Кейдена. Хотя все, что она пустила в эфир, было целиком посвящено Анне и не раскрытому за два месяца пожару в конюшне. Было бы глупо надеяться на то, что Кейден и в самом деле расскажет о своих отношениях с Зоуи… или с Тианой.

— И да и нет? — повторяет Анна за Мартиной. — Что это значит?

— Я получила интервью, — говорит Мартина. — Но он не стал говорить под запись о ночи исчезновения Зоуи. Хотя я этого и не ожидала.

Анна вздыхает.

— Кстати, спасибо, что нашла мне тот адрес.

— Не вопрос. Получила ответ?

— Пока нет. Но не теряю надежды.

— Надеюсь, тебе ответят, — говорит Мартина. — Сообщишь мне?

Анна переводит разговор обратно на Кейдена.

— Ты спросила у него о пустых бутылках в конюшне? Он сказал что-нибудь не под запись?

Ее голос полон надежды. И Мартина ее понимает. Пусть у Кейдена и есть теперь твердое алиби, но это ничего не меняет: ему что-то известно.

И теперь, когда он вне подозрений, едва ли полиция станет говорить с ним снова.

Мартина трет ладонью глаза. Кусочки голово-ломки постепенно начинают складываться; она начинает понимать, как так вышло, что обвинение предъявили Анне. Когда в августе было обнаружено тело Зоуи, Кейдена снова пригласили в полицейское управление Херрон-Миллс. Они решили заново опросить всех, с кем ранее беседовали по делу Зоуи. Он не то чувствовал себя виноватым, не то был напуган. Что-то заставило его рассказать полиции о найденных бутылках. Она может себе представить, как шел этот разговор. «Расскажите нам во всех подробностях о дне первого января, даже если какие-то детали казались вам в то время несущественными». Полиция всегда так говорит.

И Кейден рассказал им о пустых бутылках, о том, как решил, что это кто-то из местных ребят вломился в поместье, пока они с мамой были в отъезде, и как он выбросил эти бутылки. О том, что никогда не задумывался, что это может быть связано с Зоуи, потому что Зоуи никогда не пила.

Когда полиция опрашивала Анну, та сказала, что пила с Зоуи в Уиндермере в ту ночь. Вероятно, она упомянула о «Гленливете» Кейдена, а они вынудили ее сказать, что пиво они тоже пили. Полицейские постарались, чтобы рассказ Анны совпадал с рассказом Кейдена. И они добились своего.

— Я спрашивала, — говорит Мартина. — Насколько я могу судить, он сказал мне то же, что и полиции.

Анна вздыхает так громко, что звук отчетливо доносится из телефона.

— Я ему не верю, — говорит она. — Кейден знает, кто пил той ночью в конюшне. Не может не знать. Многие ли знали, что он прятал там виски? Меня заставили думать, что это была я… но это не я. Теперь я в этом уверена.

Мартине хотелось бы обладать такой уверенностью. Она хочет безоговорочно верить Анне. Но Тиана не убивала Зоуи. И Кейден ее не убивал. Круг подозреваемых сжимается все туже и туже, а желающих заявить об алиби Анны Чиккони все нет.

Выходные перетекают в новую неделю с проливным дождем, новым кулинарным экспериментом с Пейсли (на этот раз — мятные брауни), марафонским просмотром фильмов «Диснея» и, наконец, солнцем и возвращением на пляж во вторник. Мартина все еще не получила ответа от Тианы Перси, и теперь мы обе начинаем терять надежду. Возможно, она выяснила, кто такая Мартина. Возможно, надо было написать мне со своего адреса. Возможно, она летом не проверяет университетскую почту.

Треугольник Зоуи — Кейден — Тиана по-прежнему остается тайной, а мои обрывочные воспоминания о Херрон-Миллс и Зоуи все так же отказываются складываться в осязаемую картину недавнего прошлого, за которую можно было бы уцепиться. Между тем июль в Херрон-Миллс пролетает стремительно. В среду Эмилия дает мне разрешение свозить Пейсли в город на весь день — Пейсли просила об этом чуть ли не с самого моего приезда. Судя по всему, кроме фактора Зоуи, другим моим преимуществом стало то, что я из Нью-Йорка.

В среду вечером мы садимся в обратный поезд, усталые и до отвала наевшиеся пирогами из «Веселки» и замороженным йогуртом (с зеленым чаем и ванилью для меня и чем-то под названием «Торт! Торт! Торт!» с десятком разных добавок для Пейсли). Едва мы садимся в Бриджхемптоне в машину к Эмилии, она просит меня «уделить ей минутку» после возвращения домой, что не предвещает ничего хорошего. Десять минут поездки до дома я трясусь, перебирая в голове, где я могла напортачить с Пейсли, потом решив, что, наверное, Беллами решили наконец разузнать обо мне, и то, что они узнали, им не понравилось.

К счастью, Пейсли всю дорогу заполняет атмосферу в машине подробным пересказом событий за день: предполуденный пикник в Центральном парке с бейглами с лососем из «Забара», потом выставки «Давайте потанцуем!» и «Искусство, художники и вы» в Детском музее Манхэттена, потом экскурсия «Знакомство с жильцами» в Музее трущоб, которая, как мне казалось, будет интереснее мне самой, чем Пейсли, но в результате оказалась для нее главным событием дня, если не считать десертов.

Когда мы переступаем порог Кловелли-коттеджа, в глаза сразу бросаются цветы. Целое море цветов — четыре огромных букета на мраморном столе в холле: пурпурные ирисы, красные маки, ярко-желтые подсолнухи и куча других, названий которых я не знаю. Выглядит так, будто у кого-то была здесь свадьба и счастливая парочка оставила все цветы.

— Ого! — восклицает Пейсли.

— Как красиво, Эмилия. Вы снова устраиваете вечеринку?

— Вообще-то, Анна, — строгим голосом отвечает она, — это для вас.

Эмилия, несмотря на громкие протесты, отправляет Пейсли наверх готовиться ко сну. Я обещаю забежать пожелать спокойной ночи, когда поговорю с Эмилией. Редкая возможность, потому что уже давно прошло обычное время ужина в Кловелли-коттедже — и обычное время, когда Пейсли укладывается спать. Она скрывается наверху.

— Сегодня днем, пока вас не было, заезжал молодой человек по имени Макс Адлер, — говорит Эмилия. — Ты знаешь, что всегда можешь уходить или приглашать гостей в нерабочее время, но он заявился с двумя друзьями, которых, видимо, позвал, чтобы они помогли с цветами, прямо посреди моего разговора с заказчиком. Мне было неудобно.

— Мне очень жаль, — говорю я, чувствуя, как заливаются краской щеки. — Я понятия не имела, что он собирается приехать. Мы почти не знакомы, и я уже несколько недель ничего о нем не слышала. Не знаю даже, как он меня здесь отыскал.

Лицо Эмилии смягчается.

— Мужчины готовы на многое ради красивой женщины, — улыбается она.

— Мне очень жаль, что так вышло, — повторяю я. — Честно говоря, мы расставались не очень хорошо, няне думала, что он когда-нибудь даст о себе знать. Я сообщу ему, чтобы он больше не смел появляться здесь без предупреждения.

— Я приняла все слишком близко к сердцу, — говорит Эмилия, глядя на лестницу, по которой поднялась наверх Пейсли, и, понизив голос, добавляет: — Это я должна извиниться. Этим летом… у нас с Томом возникли… сложности. Цветы просто задели за живое.

Я вспоминаю скрытное поведение Тома в последние несколько недель. Я была так увлечена другими делами, что почти не думала о Томе, но, глядя на страдальческое лицо Эмилии, вдруг понимаю, что, возможно, между ним и Джоан Спанос что-то происходит. Эмилия вела себя немного странно всякий раз, когда заходила речь о матери Зоуи. Возможно, мне следовало рассказать ей, что видела машину Тома, когда он говорил, что задержался в офисе в первую неделю моей работы, и о человеке, который искал его на днях.

— Это как-то связано с миссис Спанос? — спрашиваю я, чувствуя, как кровь приливает к шее.

— Том и Джоан? — хохочет Эмилия.

Я потихоньку вытаскиваю ногу из сандалии и чешу лодыжку большим пальцем. Не вижу в этом ничего смешного.

— Нет, милая, — говорит Эмилия, просмеявшись. — Когда я была всего на пару лет старше тебя, это было еще до встречи с Томом, первую практику по графическому дизайну я проходила в журнале Джоан. Мы с ней некоторое время сотрудничали. Наверное, можно сказать, что Джоан была моей первой любовью. В то время они расходились с мужем, но потом снова сошлись, и мы с Джоан перестали видеться.

— А… — я вспоминаю фотографию, которую видела в столе Эмилии, пока искала флэшки.

Эмилия была молода, она обнимала женщину постарше с темными волосами до пояса. Джоан Спанос — вот почему она показалась мне знакомой.

— В общем, давняя история, — говорит Эмилия после минутного молчания. — Том не… не ходит налево. Сначала я подумала, что он с кем-то встречается. Мы поругались из-за этого четвертого числа. Но это оказалось не так. У него на работе проблемы, компания еле сводит концы с концами. В начале лета партнеры срезали ему нагрузку по клиентам наполовину. Он стеснялся мне об этом сказать.

Она вздыхает, поглаживая рукой мраморную столешницу.

— Я не знала, — отвечаю я. Вот, значит, почему Том старался не задерживаться в офисе. — Вы подумали, что цветы от него?

Она выпрямляется.

— Я так по-глупому расстроилась. Как ты, наверное, уже понимаешь, отношения редко бывают простыми.

— Я могу спросить вас кое о чем? — спрашиваю я, помолчав с минуту. — Этот парень, Макс, не показался вам сегодня знакомым?

— Думаю, нет. Не могу припомнить, — хмурится Эмилия. — А что?

— Мы познакомились с ним в океанариуме. Он там работает. Мне показалось, что Пейсли его откуда-то знает, поэтому мне стало любопытно.

Эмилия энергично качает головой.

— Я его не узнала. Но у Пейсли острый глаз, — улыбается она. — Тебе помочь перенести все это в домик?

Я смотрю на роскошные букеты, но вижу только уродливую гримасу, исказившую лицо Макса, когда я отшила его в Монтоке.

— Они так красиво смотрятся, — говорю я. — Вы не возражаете, если они останутся здесь?

— Нет, конечно, — Эмилия выуживает небольшую белую карточку из центрального букета. — Но это тебе лучше забрать.

Я бросаю взгляд на карточку, где просто написано: «Анна, мне очень-очень жаль. Макс». Потом я сую карточку в карман и прошу разрешения ненадолго заглянуть к Пейсли и пожелать ей спокойной ночи, чтобы Эмилия могла приступить к обычной процедуре приготовления ко сну. Поднимаясь по лестнице, я пишу Максу.

• Широкий жест, но нельзя просто так появляться в доме моих работодателей. Пожалуйста, больше так не делай.

Он отвечает тут же.

• Прости, пожалуйста. Я только хотел извиниться. По одному букету за каждую неделю, которую тебе не звонил. Надеюсь, ты меня простишь, Анна.

Как банально. Сначала он не звонит почти четыре недели, потом делает дорогой и неоригинальный жест. Даже если бы он мне нравился, я бы на это не купилась. Четыре недели — это примерно на три с половиной недели дольше, чем нужно. К тому же он — редкая скотина. Я не успеваю ответить, как он пишет снова.

• Не только за то, что не звонил. Еще и за то, как я вел себя четвертого. Это было недопустимо, и мне очень жаль.

• Считай, что извинения приняты, но не думаю, что мы друг другу подходим. Спокойной ночи, Макс.

Отправляю сообщение и перевожу телефон в беззвучный режим. Я иду в спальню Пейсли — красивую комнатку с персиковыми стенами в конце коридора на втором этаже со стороны Кловелли-коттеджа, выходящей на Уиндермер. Мы играли здесь пару раз, но на втором этаже я бывала редко. Уже почти девять, и Пейсли переодета в ночную рубашку. Обычно в это время Эмилия уже укладывает ее в кровать. Я застаю ее сидящей на стульчике у окна, выходящего на южную сторону. Она разглядывает в телескоп ночное небо.

Я и забыла, что ты увлекаешься астрономией.

Она оборачивается и пожимает плечами:

— Мы общаемся только днем. А сейчас ты тоже можешь поглядеть.

Я рассматриваю пособия по астрономии для детей, разложенные на круглом игровом столике у окна. На пробковой доске на стене над столиком висит большой список созвездий, планет, фаз луны и дат их наблюдения.

— Сегодня очень чистое небо, — говорит она. — Можно увидеть созвездие Девы. И Льва.

Пейсли встает, давая мне возможность посмотреть. После недолгой и безуспешной попытки отыскать звезды, которые она описывает, я аккуратно наклоняю телескоп вниз, к Уиндермеру. Сначала я не могу понять, что передо мной. Само здание находится слишком близко к дороге, чтобы как следует разглядеть его с этой точки, но, отрегулировав линзу, я понимаю, что это загон для верховой езды. И четко вижу обугленный участок земли, где стояла конюшня.

Я снова направляю телескоп в небо.

— Ты когда-нибудь смотришь на соседей? — спрашиваю я у Пейсли. — На Уиндермер.

Она смотрит на меня, наморщив нос:

— Это же значит подглядывать!

Я пожимаю плечами:

— Просто мне было бы любопытно.

— Мне нужно почистить зубы, — вдруг вспоминает она и спешит по коридору в ванную.

Явно не стоило начинать этот разговор. Я остаюсь одна в ее комнате. Возможно, Пейсли лучше меня. Но если бы я была восьмилеткой с прекрасным видом на двор соседей, я бы оттуда глаз не сводила.

Вернувшись в свой домик у бассейна, я ложусь на застеленную кровать и смотрю в потолок. По привычке начинаю смотреть в телефон, сама не зная, что ищу. Информацию. Подтверждение. Что-то настоящее. В мессенджере я стараюсь не смотреть в одностороннюю переписку со Старр и вместо этого проматываю к старым разговорам с Кейли, Майком, девчонками из школы, о которых после выпуска даже и не вспоминала. Здесь нет никого, с кем мне бы хотелось поговорить. От скуки я перехожу к запросам в друзья, чтобы поглядеть, не стучался ли ко мне кто-нибудь в последнее время.

Сердце замирает в груди.

Погребенные среди бесконечных «привет», «ты классная» и «здорово, красотка» от незнакомых парней, в списке оказываются два запроса от десятого и двадцать восьмого декабря.

Сообщения от Зоуи Спанос.

— Это называется досудебное ходатайство о снятии обвинений. Они подали его вчера на основании неправомерных действий полиции. Меня нельзя было допрашивать несколько часов без записи и до приезда матери. И, разумеется, мои показания расходятся с результатами вскрытия, что тоже играет в мою пользу.

Сегодня голос Анны звучит бодро; в нем не осталось ни капли тупого безразличия, к которому уже успела привыкнуть Мартина.

— И что дальше?

Уже почти пять часов субботнего дня. Мартина снова сидит в чулане в своей комнате и разговаривает с Анной, хотя должна заниматься совсем другими делами. На следующей неделе ей сдавать экзамены, но мама и папа еще не знают, что она уже перенесла дату на ноябрь. То, что происходит сейчас, куда важнее, чем какой-то тест, который она все равно завалит.

— Мы надеемся, что судья согласится сиять обвинения. Но всякое может случиться.

— Например?

— Ну, обвинение может подать протест на наше ходатайство. Мои адвокаты гарантируют, что так и будет, поэтому я готова. Потом судья назначит дату, когда обе стороны должны явиться в суд и представить свою позицию.

— А потом будет решено, удовлетворить ходатайство или нет?

— Верно. Если его отклонят, то мы вернемся к началу. Или я признаю себя виновной без суда, или начнется процесс. Но если удовлетворят, то все обвинения с меня будут сняты и я вернусь домой.

Мартина не уверена, но ей кажется, что напряжение в голосе Анны — это еле сдерживаемые слезы.

— Сколько тебе еще ждать? — тихо спрашивает она.

— Не знаю. Думаю, обвинение ответит довольно быстро, но это зависит от графика судьи и от даты слушаний.

Мартина медленно выдыхает сквозь зубы. Семья Зоуи будет вне себя. Она уже представляет себе, какие дыры взгляд Астер просверлит в ее затылке в школе в понедельник. Но если Анна невиновна, то это хорошие новости. Лучшие, на которые она только могла надеяться. Мартина решает сосредоточиться на этом.

И у нее тоже есть новости для Анны — новости, которые наверняка еще не дошли до ее адвокатов. Она с самого начала разговора думала, стоит или нет рассказать об этом, но сейчас ей кажется, что рассказать необходимо.

— Хочешь узнать кое-что интересное?

— Всегда готова, — отвечает Анна.

— Сегодня утром я работала в кафе, и под конец моей смены Эмилия привела Пейсли.

— Так… — медленно произносит Анна, и Мартина вдруг осознает, что Анне может быть нелегко слышать о бывших работодателях. Хотя это и не самое худшее из произошедшего, кроме всего прочего, Анна потеряла еще и летнюю работу.

— Послушай, — говорит она. — Пока они ели мороженое, Эмилии позвонили. Судя по разговору, это был ее муж.

— Том?

— Верно, Том. И вот она говорит ему, что они у Дженкинсов и что она повела Пейсли сюда — слушай внимательно — в награду за то, что та утром поговорила с детективами.

— О чем? — оживляется Анна. — Она не сказала?

— Нет, не сказала, — отвечает Мартина. — Но о чем еще могла говорить с детективами Пейсли Беллами, если не о твоем деле? Возможно, они собирают на тебя характеристику.

— Возможно, — задумывается Анна. — Я спрошу. Может быть, мои адвокаты хотят пригласить Эмилию и Пейсли свидетельствовать в мою пользу, если дело дойдет до суда. Не знаю, как по асе работает.

— Я тоже, — при знается Мартина — Но зто хорошая новость. Анна. Наверняка Наконец-то все зашевелилось.

— Я просто хочу домой. — тихим голосом отвечает Анна. — Мне теперь все равно, удастся ли выяснить, что случилось на самом деле. Я так устала…

— Я знаю, — говорит Мартина, хотя она вовсе даже и не знает.

Она понятия не имеет, как должна себя чувствовать Анна, проводящая за решеткой одну неделю за другой. И пусть Анна слишком устала, чтобы беспокоиться об истине, Мартина не готова сдаться. Изнутри ее сжигает горячее, как солнце, желание докопаться до правды. Она так близка к разгадке, что чувствует жар расплавленной лавы на языке.

За последние три дня я перечитала сообщения Зоуи столько раз, что сбилась со счета.

• 10 декабря: Привет. Я пыталась добавить тебя в друзья, но у нас, похоже, нет общих друзей. Знаю, это странно, но мне нужно с тобой кое о чем поговорить. Я сейчас учусь в Провиденсе, но на зимние каникулы приеду домой. Ты ведь в Бруклине, верно? Я могу к тебе приехать, или ты можешь приехать ко мне в Херрон-Миллс. Пожалуйста, ответь.

• 28 декабря Привет, Аниа Не знаю, видела ли ты мое прошлое сообщение. В общем, я сейчас дома. Если доедешь на поезде до Бриджхемптона, я тебя встречу. Могу оплатить твой билет. Думаю, ты должна кое о чем узнать. Я не напускаю тумана, просто нам лучше встретиться лично. Если захочешь позвонить, мой номер 631-959-4095.

Мои сны наполнены треском и шипением, от которых я не могу избавиться. Даже проснувшись, я слышу в голове гудение пчелиного роя, никак не желающего улетать. К счастью, у Пейсли на утро понедельника назначены игры с Рэйчел, поэтому на несколько часов я предоставлена самой себе. Я бесцельно плаваю в бассейне Беллами, пытаясь разгрузить голову, расслабиться. Мне нужно прийти в себя. Нужно отключиться от всего этого, что бы это ни было. Я подныриваю, подставляя все тело прохладным объятиям воды, и представляю себе, как пчелиный рой вырывается у меня из ушей, носа, рта и тонет, опускаясь на гладкую темно-синюю плитку дна.

Когда я всплываю, гудение становится только громче.

Я не мoгу сосредоточиться. Там, где еще несколько недель начал сошли солнечные ожоги, чешется кожа. От одной мысли о еде живот начинает недовольно урчать. Когда Элизабет вскоре после полудня привозит Пейсли, я веду девочку к Дженкинсам и жую кубики льда, пока она ест. Мы идем в кино на фильм, который видели уже дважды, и мое воображение уплывает в комнаты, полные мутной воды и кувыркающихся в темноте девушек в золотистых платьях. Когда фильм заканчивается, я сижу неподвижно в кресле, пока Пейсли не трясет меня за руку:

— Анна, пора идти!

Я забыла, где мы. Я вообще забыла о Пейсли. Мне нельзя доверять заботу о ней. Я едва способна удержать в голове хотя бы две мысли сразу.

Мы с Зоуи дружили. В новогоднюю ночь я была в отключке.

Сны в понедельник более статичны. Проснувшись во вторник, я даже не уверена, что ложилась спать. В зеркале в ванной я вижу темные круги, наливающиеся под глазами, словно грозовые тучи. Я пытаюсь их замаскировать, но консилер лишь превращает меня в привидение, подравшееся в баре и проигравшее. Под пчелиное гудение я ползу на кухню, где у Эмилии включены местные новости. Я наполняю миску фруктами, которые не собираюсь есть, под объявление диктора о том, что плавание и рыбалка на озере Пэрриш запрещены до особого уведомления.

— Там нашли ядовитые водоросли, — заявляет Пейсли с набитым хлопьями ртом. — Я хочу посмотреть.

Я киваю. Озеро Пэрриш. С этим я справлюсь.

— Хорошо. Не знаю, много ли мы там увидим, но можно сходить туда после завтрака и проверить.

Пчелы в голове загудели еще сильнее.

Похоже, большей части населения Херрон-Миллс пришла в голову та же идея. Все, кому не надо быть на работе, собрались на берегу и смотрят, как группа работников парка на небольших лодках плавает по озеру. На улице жарко, но меня не перестает бить озноб. Одни работники в лодках сыплют в озеро из больших мешков что-то похожее на наполнитель для кошачьих туалетов, а другие собирают буро-зеленые водоросли с поверхности озера с помощью сетей или длинными крепкими баграми поднимают их со дна. Пейсли замечает чуть дальше в толпе Мартину и тащит меня к ней.

— Это химический гербицид, безопасный для рыб, — говорит она, еле оторвавшись от телефона, чтобы поздороваться с нами. — Я уже спрашивала.

Я смотрю на ее экран — на нем открыто приложение для заметок. Слова пляшут перед глазами, будто крошечные насекомые на солнце. Я почему-то вспоминаю муравьев, которых поджаривают под увеличительным стеклом, и снова содрогаюсь. Мартина продолжает печатать, потом, наконец, убирает телефон.

— Интересно? — сквозь неумолкающее гудение пчелиного роя собственный голос кажется мне слишком высоким и напряженным.

Она пожимает плечами:

— Через несколько недель начинается учеба. Мне нужно к началу семестра придумать какие-нибудь идеи для газеты.

Я энергично киваю, и ее лицо скачет вверх-вниз перед глазами. Мартина впервые смотрит прямо на меня.

— С тобой все в порядке? Ты что-то… бледновата.

— Все хорошо, — быстро отвечаю я. — Просто не выспалась.

Мартина хочет сказать что-то еще, но Пейсли тянет ее за карман платья.

— Расскажи, что случилось, — она высоко вытягивает шею, чтобы разглядеть хоть что-то сквозь толпу взрослых. — По телевизору сказали, что рыба погибла.

— Ага, — говорит Мартина, переключив внимание на Пейсли. — За выходные погибло много рыбы, и были взяты пробы воды. Похоже, в озере завелась какая-то новая растительность, и она ядовита для рыб. Может быть ядовита и для людей и домашних животных. В районе пляжа ничего не нашли, но на всякий случай решили на этой неделе провести полную очистку от водорослей, прежде чем снова открыть озеро.

— Ого! — удивленно восклицает Пейсли.

Я обхватываю одной рукой живот. Трудно сказать, проголодалась я или меня тошнит. Прошлым вечером я за ужином из вежливости перехватила несколько кусочков, но уже не помню, когда в последний раз ела по-настоящему. Наверное, это был ужин в воскресенье перед тем, как Кейден сказал мне держаться подальше от Уиндермера. Живот урчит, потом замолкает, стянувшись в один тугой болезненный узел.

Мартина присаживается на корточки рядом с Пейсли и показывает на работницу парка, которая стоит на берегу в нескольких метрах перед нами и командует лодками на озере.

— Пола Эймс, директор парка Херрон-Миллс. Очень хороший специалист.

Я обвожу взглядом озеро. Посреди воды, ближе к тому берегу, что выходит на мельницу Арлинг, чем к отгороженному мелководью, женщина с длинным багром что-то говорит в рацию. Она слишком далеко от меня, чтобы расслышать ее слова, но в других лодках люди поднимают рации к уху, а потом лодки начинают двигаться в ее сторону. Один из сидящих в первой подошедшей лодке поднимает что-то похожее на огромный фонарь и светит в воду.

На берегу прямо перед нами с треском оживает рация Полы Эймс, и пчелы вдруг замолкают.

— Эй, Пола, кажется, мы что-то нашли. Похоже на небольшую лодку на дне. Глубина тут метров девять, плюс-минус, так что нам понадобится водолаз.

Гудение пчел сменяется шепотками в толпе. Я слышу бормотание: «пропавшая лодка Кэтрин Хант…», «думаешь, она решила покататься по озеру?..» и «Зоуи…», «Зоуи…», «Зоуи…»

Мои глаза прикованы к сверкающей поверхности озера. Уши перестают воспринимать звуки. Темной, бездушной волной накатывает воспоминание. Я стою на коленях на берегу, передо мной расстилаются черные жадные воды. Холодный ветер хлещет по щекам, тошнотворное ощущение от избытка виски и бог знает чего еще в желудке. Истошный визг Кейли в ушах, ее руки, цепляющиеся за меня и пытающиеся оттащить назад.

Тело Зоуи в воде. Уходит все глубже и глубже.

— Анна? — Пейсли смотрит на меня снизу вверх.

Я заставляю себя улыбнуться и сказать, что все хорошо. У нас все хорошо.

Когда приезжает полиция, нам всем сказано уходить, разойтись по домам, выметаться. Мы идем к выходу из парка вместе с остальной толпой. Мартина болтает без умолку, а Пейсли держит нас обеих за руки.

— Мы не знаем, что они там найдут, — уверяю я Пейсли, хотя голос у меня — лишь бледное подобие обычного. — В такой солнечный день от фонаря толку мало. На дне озера может оказаться что угодно. Просто большой камень.

Но это не камень. В холодной глубине души я это знаю. Там, в той лодке, лежит Зоуи. Ноги подкашиваются, и Мартина еле успевает схватить меня за руку, не давая упасть.

— Я отведу тебя домой, — говорит она. — Ты плохо выглядишь.

— Со мной все в порядке, — бормочу я, хотя это не так.

Я больше не могу держать эти факты в разных коробочках. Зоуи написала мне в декабре. Она дала мне свой номер. Рассказала мне о своей жизни.

В новогоднюю ночь она исчезла. В новогоднюю ночь я была в отключке…

— Я отведу Пейсли к миссис Беллами и объясню, что ты плохо себя чувствуешь. Тебе надо поспать.

Я слабо киваю. Пейсли берет меня за руку и желает поскорее поправиться. Так мы и идем до самого Кловелли-коттеджа, где Мартина отправляет меня в обход к домику у бассейна, а сама ведет Пейсли к главному крыльцу.

Я каким-то образом захожу внутрь. Оставшись одна, дрожащими руками вытаскиваю телефон.

— Ты должна рассказать мне правду о новогодней ночи, — говорю я, когда Кейли берет трубку.

На том конце повисает молчание.

— Я начинаю вспоминать, — настаиваю я. — Что-то ужасное…

Я всем весом наваливаюсь на дверь домика. Ноги меня не держат.

— Анна, — наконец говорит она. — Нам надо поговорить о тех событиях. Но не по телефону.

— Ты должна мне сказать, — снова говорю я. — Мы вместе приехали в Херрон-Миллс. Что произошло с Зоуи?

— Послушай, — она говорит со мной, словно мать, пытающаяся урезонить непослушного малыша. — Я поискала эту Зоуи Спанос. Мы с ней не знакомы.

Кейли говорит уверенно. Но она лжет.

— Я все выдержу, Кей. Мы были вместе. Ты и я.

Она умерла в ту ночь.

На другом конце провода Кейли глубоко и резко вздыхает. Она пытается защитить меня, но я-то знаю. В этом звуке скрыто все то, что она не желает мне рассказывать.

— Возвращайся домой, Анна. Тогда мы сможем нормально поговорить.

Я бросаю трубку, не попрощавшись. Мрачные образы, преследовавшие меня все лето, пляшут по стенам домика сцена за сценой.

Пейсли, плавающая в океане лицом вниз, и ее светлые волосы трепещут вокруг головки, словно нимб.

Стая воронов на ограждении балкона Уиндермера. Все качается. Падает.

Искалеченное тельце Пейсли, распростертое на заднем сиденье машины. Врывающаяся в окна темная вода.

Извивающаяся в падении девушка в длинном белом вечернем платье с бледно-желтым поясом. Ее лицо застыло в ужасе. Мое лицо. Лицо Зоуи.

Снова падение. Ограждение балкона рассыпается подо мной. Под нами.

Неясные тени в темной воде. Ночь надвигается на полосу прибоя. Тела, кажущиеся безликими в почти полной темноте.

Пронзительный визг Кейли над самым ухом. Ее руки цепляются за меня, она пытается меня оттащить.

Тело Зоуи в воде. Уходит все глубже и глубже.

И тут я понимаю. Это не разум шутит надо мной шутки. Это чувство вины раскалывает череп, просится наружу. Мой мозг пытается показать мне правду о Зоуи. О том, что я совершила.

В Бруклине мне удавалось это сдержать. Заглушить выпивкой, травкой и колесами. Но не здесь. Только не теперь.

Я падаю на кровать, прямо на покрывало, и вжимаюсь лицом в холодную белую подушку, умоляя о сне.

ЭПИЗОД СЕДЬМОЙ:

МАКС — ЕЩЕ ОДИН ФАКТОР

[ИНСТРУМЕНТАЛЬНАЯ ТЕМА «ПРОПАВШАЯ ЗОУИ»]

МАРТИНА ГРИН: Во второй части мы побеседуем с еще одним знакомым Макса Адлера. Мистер Адлер был вызван для допроса в полицейское управление Херрон-Миллс в это воскресенье, двадцать седьмого сентября. Это произошло после того, как, по моим собственным наблюдениям, в субботу, двадцать шестого числа, с детективами полиции Херрон-Миллс встретились члены семьи Беллами, бывшие работодатели Анны Чиккони, однако получить подтверждение или комментарий от семьи Беллами пока не удалось.

Возвращаясь к тому, что нам точно известно: на данный момент мистер Адлер не арестован, однако полиция считает его новым подозреваемым по делу Зоуи Спанос. Хотя обвинения с Анны Чиккони еще не сняты, судья Кастера рассматривает досудебное ходатайство о снятии обвинений как в причинении смерти по неосторожности, так и в сокрытии тела, выдвинутых против мисс Чиккони. Если это произойдет, следствие по делу возобновится как расследование умышленного убийства.

Чтобы побольше узнать о Максе Адлере, вчера я поговорила с Мишель Хит, третьекурсницей, участвующей в программе по морской биологии Университета Брауна.

МИШЕЛЬ ХИТ: Конечно, я знаю Макса. Он выпустился в прошлом году, но пока учился, на факультете биологии его было трудно не заметить.

МАРТИНА ГРИН: Скажите, что вы имеете в виду, говоря «трудно не заметить»?

МИШЕЛЬ ХИТ: Макс всегда привлекал внимание. Он не был лучшим студентом на курсе экологии и эволюционной биологии, но, пожалуй, мог бы им стать, если бы немного поумерил увлечение вечеринками. Он обаятелен, симпатичен. Я бы сказала, каждая студентка традиционной ориентации, занимающаяся биологией, прекрасно знала, кто такой Макс.

МАРТИНА ГРИН: Возвращаясь к прошлой осени — его выпускному курсу. У Макса была девушка?

МИШЕЛЬ ХИТ: Нет, насколько мне известно. Он встречался с девушкой по имени Максин, когда я была на первом курсе, но я об этом помню только потому, что их звали Макс и Максин. Но они давным-давно расстались. Той осенью ходили слухи, что он пытался встречаться с парой девушек, но я не знаю, насколько они правдивы. Мне кажется, он пытался добиться Зоуи.

МАРТИНА ГРИН: Пожалуйста, уточните для слушателей: речь идет о Зоуи Спанос?

МИШЕЛЬ ХИТ: Да, о ней. Макс был без ума от Зоуи, и это было заметно. Я не была с ней особо близка, но той осенью мы вместе делали лабораторную работу. Это было ближе к концу семестра. Пока шла работа, она постоянно получала сообщения. Мы работали в паре, а она постоянно отвлекалась на телефон. Меня это взбесило. Она извинилась и сказала, что Макс постоянно донимает ее сообщениями.

МАРТИНА ГРИН: И вы уверены, что сообщения были от Макса Адлера?

МИШЕЛЬ ХИТ: Полностью. Она показала мне экран: там была целая куча сообщений с просьбами встретиться с ним вечером.

МАРТИНА ГРИН: Вы не помните точно, когда это было?

МИШЕЛЬ ХИТ: Кажется, в начале декабря. Это было перед самыми зимними каникулами.

МАРТИНА ГРИН: Вы не знаете, встретилась ли Зоуи с Максом? Она вам больше ничего не говорила о характере их отношений?

МИШЕЛЬ ХИТ: Нет. Как я уже говорила, мы только вместе занимались. Я знала, что у нее есть парень дома. Наверное, Макс пытался заставить Зоуи порвать с ним. Но это только догадки.

МАРТИНА ГРИН: Дорогие слушатели, хотя точный характер отношений между Максом Адлером и Зоуи Спанос по-прежнему не известен, нам достоверно известно следующее: они были знакомы по совместной учебе в Брауне и достаточно близки, чтобы обменяться телефонными номерами. Нам также известно, что на этой неделе полицейское управление Херрон-Миллс нашло достаточные основания для того, чтобы вызвать мистера Адлера для дачи показаний. Надеюсь, что на следующей неделе мне удастся сообщить вам новые подробности о ходе дела.

Я планировала завершить этот выпуск еще одним интервью с Анной Чиккони, но ее адвокаты не разрешают давать новые интервью, пока не будет рассмотрено ходатайство. В субботу я поговорила с Анной без записи, и она была очень рада узнать, что со времени нашего прошлого разговора в начале месяца подкаст «Пропавшая Зоуи» приобрел столько новых слушателей. Шестой эпизод достиг рекордного показателя — шестьдесят тысяч загрузок, и все это благодаря вам.

Пожалуйста, продолжайте нас слушать. С вами была Мартина Грин, и на следующей неделе я вернусь с новым эпизодом «Пропавшей Зоуи».

Когда я просыпаюсь, на улице уже темно. В окно светит полная луна. Не знаю, сколько я проспала. На столике у кровати — два остывших тоста и стакан апельсинового сока. Похоже, половину сока я уже выпила, но не помню этого. Не помню я и того, как Эмилия заходила меня проведать. Но она точно заходила — рядом с тарелкой лежит записка:

Спи сколько нужно. Пожалуйста, позвони, если тебе что-то понадобится. Эмилия.

Я заставляю себя сесть и съесть пару кусочков совершенно деревянного тоста. Я хочу есть, но живот сводит, и я отставляю тарелку в сторону, опасаясь, что не смогу удержать съеденное в себе. Я ищу телефон по карманам, потом в рюкзаке. Ноги словно ватные, во рту привкус мела. Наконец я нахожу телефон — он заряжается на кухне Должно быть. Эмилия позаботилась и об этом.

Облокотившись о кухонный стол, я просматриваю новости, с ужасом понимая, что я там найду. Но мне все равно нужно это увидеть.

Уже поздно. Ночной воздух наполнен дуновениями осеннего ветерка. Мартина и Астер пробираются через бреши в неухоженной живой изгороди, которая уже давно перестала надежно отделять Уиндермер от Линден-лейн. Случайная ветка вцепляется в «конский хвост» Мартины, и та останавливается на секунду, чтобы высвободить волосы из крепкой хватки и поправить прическу.

Мыслями Мартина возвращается к оливковой ветви мира, которую она протянула Астер, позвав ее сегодня с собой. С тех пор, как три недели назад Мартина выпустила в эфир интервью с Анной, в отношениях между девушками воцарился лютый, почти арктический холод. Скоротечная оттепель наступила только тогда, когда показалось, что настоящим виновником может оказаться Макс Адлер — новый подозреваемый, который давал семье Спанос надежду на правосудие, когда версия Анны стала рассыпаться в прах. Но Макса не арестовали, его роль в глазах общественности (сволочь, конечно, но не убийца) была кристально ясной, и Астер стала встречать Мартину прежним холодом.

Астер идет шагов на десять впереди Мартины быстрой и уверенной походкой. Мартина еще только продралась через изгородь, а Астер уже на середине дорожки к дому. Она берет чуть правее, чтобы обойти крыльцо, и ее скрывает тень от дома.

Мартина ускоряет шаг. Ее подруга хорошо знает Уиндермер, ведь она часто бывала здесь с Зоуи и Кейденом, помогая приглядывать за Пейсли. Но для Мартины это место, облик которого кажется еще более готическим, более призрачным в холодном свете октябрьской луны, остается неизведанной территорией. Она останавливается на миг, запрокинув голову, чтобы взглянуть на балкон третьего этажа, мысли о котором не оставляли ее с августа. Он вырисовывается на фоне неба каменной челюстью, в которой не хватает нескольких зубов на месте балясин. Хрупкая девушка никак не могла пережить падение с такой высоты. «Нет, напоминает себе Мартина, снова пускаясь в путь по дорожке вслед за Астер, — с балкона Уиндермера никто не падал».

Отделить рассказ от реальности, факты от вымысла. Вот зачем Мартина сегодня сюда пришла. Во всяком случае, она на это надеется. В основном она здесь ради Анны. Неделями она мучилась, разрываясь между уверенностью в возможной вине Анны и ее невиновности, но теперь Мартина уверена. Анна не убивала Зоуи. Ни случайно, ни намеренно. Но кто-то это сделал. Она молча торопится обогнуть дом и выходит на задний двор, где сорные гравы луг же оплетают ее ноги, словно костлявые пальцы. Она дрожит от страха.

Астер уже там. Она стоит в золе у бывшего входа в конюшню. Сюда они и шли. К руинам места, хранившею тайны Зоуи. Потому что именно здесь после того, как Макс оставил Зоуи той ночью одну, с ней что-то случилось. Ее история продолжилась, а потом подошла к концу где-то между конюшней Уиндермера и озером Пэрриш. Рациональная часть рассудка Мартины говорит, что уже слишком поздно искать здесь какие-то следы, что полиция упустила возможность найти ответы, когда Кейден выбросил найденные пустые бутылки, когда Макс не рассказал обо всем полиции, пока от этого еще мог быть толк, пока три месяца назад конюшня не сгорела дотла.

Но в глубине души что-то подсказывало ей, что нужно посмотреть самой. Ради Анны. И что участие Астер в этой почти безнадежной попытке найти что-то, что угодно, не замеченное полицией в руинах конюшни Уиндермера, может быть ее единственной возможностью заслужить прощение подруги. Потому что если они сегодня найдут что-нибудь, хотя бы обрывок информации, крошечный кусочек мозаики, возможно, лишь возможно, Астер начнет растапливать плотную ледяную стену, которую она воздвигла между ними.

Мартина украдкой бросает взгляд на Уиндермер. В окнах второго этажа темно. Кейден на другом берегу пролива Лонг-Айленд, в Нью-Хейвене, но миссис Толбот дома и, остается надеяться, спит крепким сном. Мартине не по себе от того, что при-ходнтся копаться здесь без разрешения, ей слишком хорошо известна страсть матери Кейдена к уединению, чтобы понимать, что просьбы бесполезны. Так что…

— Видишь что-нибудь? — спрашивает она театральным шепотом у Астер, переступая через обугленную балку прямо в золу.

Астер стоит на месте, засунув большие пальцы в карманы джинсов. Она пожимает плечами.

— А на что тут смотреть? — спрашивает она, даже не пытаясь шептать.

Мартина морщится, но они достаточно далеко от дома, и миссис Толбот не услышит их через закрытые окна. Если повезет.

— Просто груда горелого дерева и обугленного металла, — продолжает Астер. — Если тут и было что искать, то оно сгорело вместе с конюшней.

Мартина прикусывает губу. Может быть, Астер и права. Но она надеялась, что, когда они попадут на место, в Астер проснется азарт исследователя. Однако та отвечает Мартине с неизменным холодом.

— Я поищу, — Мартина натягивает пару резиновых перчаток и протягивает еще одну пару Астер, которая принимает их, не проронив ни звука.

Потом Мартина достает телефон из кармана жакета и включает фонарик, держа луч как можно ближе к земле и надеясь, что он не привлечет нежелательного внимания. Дерево крошится под подошвами ее ботинок, пока она идет туда, где находился дальний конец конюшни, в направлении стойла с тайником Кейдена.

Астер садится на бревно, которое, наверное, когда-то служило частью стропил, и бесцельно роет землю ногой.

С телефоном в руке Мартина начинает изучать развалины. Она и сама не знает, что ищет, если говорить по правде, чего ей бы очень не хотелось. Ей нужно найти что-нибудь. Что-нибудь, что позволит найти виновника гибели Зоуи, что вернет ей лучшую подругу, что убедит судью снять все обвинения с Анны до суда. Чертовски много надежд.

Вкрадчивый голос в голове говорит, что полицейское управление Херрон-Миллс не скажет спасибо за то, что она копается на возможном месте преступления, но полиция после беседы с Максом Адлером даже толком не поинтересовалась Уиндермером. Ей известно, что детективы были здесь один раз, примерно неделю назад, но их визит, похоже, был чистой формальностью. Место не обнесено лентами, улики не обозначены, никаких признаков того, что полицейские собираются вернуться. Судя по всему, они думают примерно то же, что и Астер: все улики, которые можно было здесь найти, или были бездумно выброшены Кейденом в январе, или сгорели в июле. Мартина понимает, что в ту ночь Зоуи вполне могла уйти из конюшни вскоре после Макса и трагедия произошла далеко от Уиндермера. Но девушка пока еще не готова сдаться.

Она провела на четвереньках меньше минуты, а колготки и перчатки уже почернели от золы.

И тут в свете луча фонарика на пепелище слабо блеснул какой-то предмет. Волоски на ее затылке встают дыбом. Она выключает телефон и кладет его в карман. Затаив дыхание, она оглядывается через плечо. За спиной Астер по-прежнему со скучающим видом ковыряет грязь носком туфли.

Пульс Мартины учащается. Она ничего не станет говорить, пока не убедится сама. Она спешит подобраться поближе. Ее пальцы натыкаются в золе на блестящий предмет — такой холодный, тонкий и знакомый…

— Эй вы! — разносится голос над лужайкой.

Короткий окрик. Обе девочки оборачиваются на звук. Метрах в десяти они видят миссис Толбот в кроваво-красной ночной сорочке и черных сапогах для верховой езды, быстро приближающуюся к ним широкими шагами. Лица девочек тут же заливает белый свет от фонаря, который женщина держит в правой руке. В левой руке она держит какой-то предмет, длиной напоминающий охотничье ружье. У Мартины перехватывает дыхание.

— Бежим отсюда… — бормочет Астер, поднимаясь на ноги, но Мартина уже рядом и хватает ее за запястье измазанной в золе перчаткой.

— Подожди, — останавливает она подругу, представляя себе, как миссис Толбот поднимает ружье и стреляет им вслед, пока они бегут по лужайке в сторону Кловелли-коттеджа. — Это что, ружье?

Но это всего лишь зонтик от солнца с длинной, богато украшенной деревянной ручкой. Милый, хотя и немного неуместный при свете луны. Через каждые несколько шагов миссис Толбот утыкает его острый конец в траву, словно трость.

— Ты! — снова произносит она, и Астер вырывается из рук Мартины. — Я тебя здесь раньше видела.

Она поднимает импровизированную трость, направляя ее прямо на Мартину. Красивая или нет, но эта вещица может наделать дел, если ею как следует ударить.

— Я не… — начинает говорить Мартина, но не успевает закончить: трость смещается в сторону.

В сторону Астер.

— На моей территории, — продолжает миссис Толбот. — Без спроса, как и сегодня.

Она останавливается на пороге конюшни, словно их все еще разделяет дверь. Острый кончик зонта трепещет в воздухе в паре десятков сантиметров от груди Астер.

Мартина втягивает ртом воздух. В кармане пальцы сжимают телефон.

— Я приводила сюда Пейсли, — дрожащим голосом отвечает Астер. — Помните?

— Я знаю, кто ты, — отвечает миссис Толбот, разрезая голосом ночной воздух. — Маленькая Астер Спанос. Вечно таскалась хвостиком за Зоуи. Твоя сестра — единственная причина, почему я не вызывала полицию, когда видела, как ты тут постоянно шатаешься. Твоей семье и так хватает неприятностей.

Потом ее голос смягчается, и кончик зонта медленно опускается на землю.

— Пожалуйста, простите нас, — говорит Мартина. — Мы как раз собирались уходить.

Свободной рукой она медленно тянется к локтю Астер, собираясь увести подругу от конюшни.

Астер отшатывается.

— Это была не я! — вскрикивает она тонким голосом. — Вы обознались!

— А ну-ка, хватит, — ворчит женщина. — Не надо учить меня, что я видела.

Кончик зонтика разрубает воздух.

На этот раз Мартина вздрагивает. Наверняка окружающие всю жизнь говорили миссис Толбот, что она видела и чего не видела, что реально, а что выдумал ее мозг. Возможно, Астер и не имела в виду ничего такого, но нужно как-то исправлять ситуацию.

Зонт снова дергается в сторону Мартины. Она ахает и поднимает руки перед собой, словно защищаясь.

— А ты… — прищурив глаза, говорит миссис Толбот. — Ты — девчонка Дженкинсов.

— Мартина, — выдавливает она из себя.

— Без тебя знаю, — неодобрительно поджимает губы миссис Толбот. — Ты много крови попортила моему сыну своим подкастом. Снова хочешь доставить ему проблемы?

Мартина пытается проглотить ком в горле, но во рту все пересохло.

— Мы просим прощения. Еще раз. Просто после того, что Макс Адлер рассказал полиции… а они не очень-то усердно искали, мы решили попробовать сами…

— И что вы нашли?

Яркий луч светодиодного фонаря миссис Толбот освещает поднятые руки Мартины. Ее пальцы все еще сжимают телефон, а вместе с ним и кое-что еще, отсвечивающее золотом в луче фонаря.

Мартина пытается сунуть вещицу обратно в карман жакета, но слова миссис Толбот ее останавливают.

— Я заметила, как ты что-то подобрала на пепелище. Это вещь Зоуи?

Мартина бросает взгляд на подругу:

— Нет, Астер.

Цепочка логических выводов начала выстраиваться в голове в тот самый миг, когда пальцы сомкнулись на золотой серьге-обруче с изящным спиральным завитком у основания. В последний раз она видела их на Астер в день перед выходом интервью Мартины с Анной и решила, что подруга сняла серьги, чтобы позлить ее, но теперь блеск в глазах Астер показывает Мартине, что она ошибалась. Безнадежно ошибалась.

— С чего ты взяла?! — высоким и резким голосом кричит Астер. — Таких сережек много!

Но Мартина уверена. Лицо Астер просто пляшет от ужаса.

— Миссис Толбот видела тебя в Уиндермере, — говорит она довольно резко. — И не один раз. Что ты здесь делала?

Взгляд Астер мечется между Мартиной и миссис Толбот. Она отступает на шаг. На мгновение кажется, что она хочет убежать, и Мартина протягивает руку к подруге. Астер уворачивается от нее.

— Я не… — начинает она и замолкает.

— Думаю, полиция разберется, — нервно говорит миссис Толбот. — Если ты не сделала ничего дурного, Астер, то тебе не о чем беспокоиться.

Астер замирает. Две пары глаз, направленные на нее, словно прожигают кожу. Она напоминает Мартине кролика, внезапно оказавшегося в ярком свете фар. На ее лице написана полнейшая паника.

Секунда, кажется, тянется целую вечность. Никто не произносит ни слова. Никто не шевелится.

Вдруг Астер с молниеносной быстротой склоняется над пепелищем. Выпрямляется она, уже сжимая закопченный металлический прут толщиной с ее палец.

Мартина отшатывается:

— Что ты делаешь?!

— Твой долбаный подкаст! — шипит Астер, шагая к ней.

Мартина бросает взгляд в сторону миссис Толбот, тихо надеясь, что старшая женщина что-нибудь сделает, но миссис Толбот отступает, шаг за шагом, пятясь к дому, подальше от происходящего.

— Прости… — бормочет Мартина, хотя она вовсе не испытывает жалости, только замешательство.

Ее мозг продолжает лихорадочно работать. Астер приходила сюда, к развалинам конюшни в Уиндермере, в день, когда вышло интервью с Анной. Она потеряла сережку. И это не единственный раз, когда миссис Толбот видела ее здесь. Теперь Астер угрожает ей. Ей не хватает точек, или линий, чтобы соединить эти точки… Она не может думать, видя, как Астер делает еще один шаг к ней, потрясая прутом.

— Ты все испортила, Мартина! Как ты не понимаешь?!

Мартина не видит ничего, кроме гнутого куска металла в руке Астер. В горле стоит ком.

— Я все испортила, — повторяет она, силясь унять стук сердца.

От Астер ей не убежать — звезда спорта против начинающей журналистки. Оставалось действовать убеждением, но красноречие ей отказывает:

— Мне не нужно было делать подкаст. Вообще втягиваться в это.

— Ты подобралась слишком близко, — продолжает Астер. — Тогда, в июле. Кто-то забрал флэшку и дурацкую открытку Кейдена с извинениями. Это была ты!

«Это была Анна», — думает Мартина, но сейчас явно не время вдаваться в подробности.

— Это ты устроила пожар… — удивленно говорит она.

— Ты этого не докажешь! — прерывает ее Астер, в панике срываясь на визг. — Прекрати это все! Забудь обо всем, что выяснила!

— Прости, — снова говорит Мартина.

Слово, слетевшее с языка, оставляет кислый привкус. Астер может быть еще не готова признать это, но все становится очевидно: Астер присматривала за флэшкой и открыткой Кейдена. После их исчезновения она сожгла конюшню. Оставалась только одна неясность: зачем?

— Когда она созналась, я снова смогла дышать свободно! — кричит Астер. — Вот только тебе все неймется. Полиция ей поверила. Все ей поверили, кроме тебя, Мартина!

Слова Астер переполнены ядом и страхом. Кровь приливает к голове Мартины, в ушах гудит.

За спиной Мартина слышит голос миссис Толбот, но никак не может разобрать слов. Она уже, наверное, у самого дома. Бросила Мартину. Спасает себя. Могла бы хоть зонтик оставить. Впрочем, Мартина не уверена, что смогла бы воспользоваться им даже для самозащиты.

Астер делает еще шаг вперед, и Мартина отступает. Ее нога опускается на переломленную балку и подворачивается. Сначала подвела миссис Толбот, а теперь и собственное тело подводит. Она падает на спину, больно ударившись копчиком. В руки впиваются занозы. Сережка и телефон отлетают в золу. С ее губ срывается всхлип. Астер делает еще шаг, другой, пока не оказывается прямо над Мартиной, широко расставив ноги.

— Прекрати, Мартина, — в ее голосе слышится не то угроза, не то мольба. — Обещаешь?

Глаза Мартины полны слез. Ее лучшая подруга, малышка Астер, слишком невысокая для плавания и потому вдесятеро более яростная, стоит над ней, потрясая сжатым в руке металлическим прутом.

— Хорошо, — говорит Мартина. — Хорошо.

Астер смотрит на прут, словно впервые его видит.

— Черт… — бормочет она и отбрасывает прут в сторону, будто тот может ее укусить.

Потом она падает на колени рядом с Мартиной и закрывает лицо ладонями.

— Прости. Не знаю, что на меня нашло. Я бы никогда…

Мартина садится и робко кладет ладонь на плечо лучшей подруги.

— Астер, — шепчет она. — Все будет хорошо. Мы во всем разберемся.

— Астер Спанос! — разносится над лужайкой женский голос, и обе девушки вскидывают головы и видят женщину, уверенно шагающую в их сторону. — Гвендолин Парк, офицер полиции Херрон-Миллс.

— Нарушение границ частной собственности, — слышится голос миссис Толбот откуда-то с безопасного расстояния. — А теперь еще и это.

Мартине кажется, что рядом с ней виднеются очертания еще одного человека в форме. В ее голове всплывают слова, сказанные женщиной раньше: «Твоя сестра — единственная причина, почему я не вызывала полицию, когда видела, как ты тут постоянно шатаешься». В этот раз она все же позвонила. Наверное, даже еще до того, как вышла на улицу. «Сиасмбо, миссис Толбот! Спасибо!»

Астер медленно поднимается. Она протягивает руку Мартине, и та принимает помощь, чтобы подняться. Она ищет взглядом глаза подруги, отчаянно желая узнать правду, но Астер не смотрит на нее.

— Девочки, нам нужно задать вам несколько вопросов, — говорит офицер Парк.

Она приближается, освещая землю лучом фонарика, пока в круге света не оказывается сережка Астер. Через минуту ее напарник уже стоит рядом. Осторожно, не спуская глаз с Астер, он надевает перчатки, потом наклоняется, чтобы поднять серьгу, и кладет ее в пластиковый пакет. После этого он оборачивается к Мартине:

— С вами все в порядке?

Мартина искоса смотрит в ту сторону, куда улетел металлический прут, потом оборачивается к полицейскому:

— Да, все хорошо.

Краем глаза Мартина замечает, что Астер облегченно выдыхает.

Полицейский кивает:

— Вы обе должны проехать с нами в участок. По пути к воротам Уиндермера, где стоит полицейская машина, Мартина слышит слова «беседа», «ваши родители» и «ваше сотрудничество», а потом перестает слушать. Она снова пытается посмотреть в глаза Астер, но та отводит взгляд.

Наконец-то проснулась.

Вернее, не совсем так. Я бодрствую часов по шестнадцать в сутки — обычно больше — с тех пор, как больше двух месяцев назад оказалась в «Тропах». Не меньше 1040 часов бодрствования. Но теперь, в последние несколько дней, мне кажется, что я пробуждаюсь от очень долгого, путаного сна. Такое бывает по утрам после того, как принимаешь что-нибудь, чтобы уснуть. Снотворное еще в твоей крови, от него расплываются контуры предметов и колышется воздушная завеса между тобой и ярким утренним светом. Но ты уже не спишь. Ты пытаешься выбраться на поверхность.

В определенных вещах я теперь точно уверена. В новогоднюю ночь что-то произошло. Что-то очень страшное. Но я не была в Херрон-Миллс. И я не убивала Зоуи Спанос.

Прошло почти две недели с тех пор, как мои адвокаты подали ходатайство о снятии обвинений, и пять дней с тех пор, как обвинение направило свой ответ, и пока мы ждем, чтобы судья назначила дату слушаний, мне сообщают, что «Тропы» наконец-то дали согласие расширить список возможных посетителей, о чем я просила еще в августе. Адвокаты советуют мне отказаться от этой встречи, указывают, о чем мне ни в коем случае нельзя говорить. Обри, суетливая соцработница, прикрепленная ко мне, говорит, что я должна делать все, что «пойдет на пользу моему психическому и эмоциональному здоровью и благополучию». Спасибо, Обри. У меня уже пару месяцев есть некоторые проблемы и с тем, и с другим.

Но этот разговор мне необходим. Я пыталась связаться с отцом Зоуи несколько недель — по его рабочему адресу, чтобы ни Астер, ни миссис Спанос не увидели моих писем. Днем в пятницу тюремщица, от которой всегда пахнет сандаловым деревом, сообщила, что Джордж Спанос ждет меня. Теперь, когда я уже ни капельки не сомневаюсь в собственной невиновности, желание увидеть его стало еще сильнее. Мы поднимаемся наверх.

Мы оказываемся в холле — холодном помещении, которое старается казаться теплее за счет обшарпанных оранжевых и желтых диванчиков и нескольких окон, которые не мешало бы помыть. Несколько заключенных со своими посетителями сидят на подушках диванчиков, опираясь локтями на столы. Пара надзирательниц у стены возле двери напоминает ястребов, готовых спикировать на добычу. За небольшим белым столом, уставившись в подернутый маслянистой пленкой кофе, сидит отец Зоуи. Я несколько недель пыталась с ним увидеться, но теперь, когда он здесь, у меня в животе урчит от волнения. Я ковыряю отслаивающуюся краску на столешнице.

— Я пытался прийти раньше, — наконец говорит он. — Получил твои письма, но меня не было в твоем списке посетителей.

— Я знаю.

Я на секунду встречаюсь с ним взглядом, потом отвожу глаза. Из головы никак не идет выражение ненасытной, дикой скорби, которое я видела в его глазах в тот единственный раз, когда мы встретились в тот вечер в его доме. Он хочет знать, почему я созналась. Я хочу знать, почему он не сказал мне правду.

Прежде чем я успеваю произнести «показания под давлением», или «ложные воспоминания», или «нарушение мыслительных процессов», или «неправомерные действия полиции», он говорит:

Я знал, что ты и сама со временем обо всем догадаешься. И ты заслуживаешь того, чтобы знать правду.

Я оставляю в покое краску.

— Сначала я решил, что все дело в зависти. Жизнь Зоуи — у нее было все. Когда Астер в июле привела тебя в наш дом, у меня дрогнуло сердце. Эта девушка так похожа на мою дочь. Работает няней в семье по соседству от дома ее жениха. Подружилась с Кейденом. Подружилась с моей младшей дочерью. Влезает в жизнь Зоуи.

— Я не… — начинаю говорить я, но он поднимает руку.

Неужели все так и выглядело? Возможно, именно так оно и было.

— Когда через десять дней ты призналась в убийстве, я подумал… Конечно же вы встретились. Конечно же ты ее возненавидела.

Сердце колотится. Я заставляю себя посмотреть ему в глаза. Его зрачки расширены.

— Не думаю… — говорю я наконец, потом начинаю снова: — Мы с Зоуи не встречались. Не так, как мне это казалось. Но она пыталась связаться со мной. В декабре, перед самой смертью. Она нашла меня в сети. Сказала, что нам нужно встретиться лично. Предлагала приехать к ней в Херрон-Миллс. Поэтому я и решила… Но я не приезжала. Я не ответила на ее сообщения. Прошлой зимой я не была в Хемптонсе.

По ту сторону стола мистер Спанос кивает. Всего один раз, осторожно. Его кофе стынет.

— Вы знаете, почему она хотела поговорить со мной. Почему хотела встретиться.

Он вздыхает. Поток воздуха протяжно вырывается из его тела, словно из проколотой шины.

— Думаю, мы оба знаем правду, Анна. Я понял в ту же минуту, когда увидел тебя этим летом. Зоуи была сообразительной девочкой. Я знал, что она подозревает, но отказывался говорить с ней об этом. Я не был готов признать правду.

— Мы так похожи, потому что мы сестры, — медленно произношу я, не спуская глаз с его лица, проверяя его реакцию на слова, которые, как мне кажется, он хочет от меня услышать. — Я — ваша дочь.

Мистер Спанос кивает. Морщины вокруг его глаз разглаживаются.

— Мы с твоей матерью познакомились давным-давно, когда мы с женой не жили вместе. Она приезжала в Херрон-Миллс в отпуск вместе с мужем. Думаю, Джон так ничего и не узнал. Или узнал. Может быть, потому он и бросил твою мать. Дело в том, Анна, что и я не знал наверняка, пока не увидел тебя в июле. Твоя мать никогда мне не говорила. Когда ты была маленькой, у меня возникли подозрения, но Глория поклялась, что ты не от меня. Я не видел тебя с тех пор, как тебе исполнилось три, и тогда сходство еще только начинало проявляться. Но когда ты появилась в моем доме, когда назвала свое имя…

— Почему только сейчас? — спрашиваю я сидящего передо мной мужчину… своего отца. — Почему нельзя было рассказать об этом раньше? Вы могли… вы могли спасти меня. Исправить все!

Он хмурится.

Я не мог на это пойти. Как и все остальные, я думал, что ты виновна. И рассказать все жене, Астер… Это разрушило бы мою семью. Мы ведь думали, что тебя будут судить за убийство Зоуи.

Хочется поправить его — причинение смерти по неосторожности, но я этого не делаю. Вместо этого спрашиваю:

А теперь?

— Теперь все… изменилось.

— Потому что вы мне поверили? Что я не имею отношения к смерти Зоуи.

— Я знаю, что ты в этом не виновна, — говорит он, и в его глазах проступают слезы. — Вне всякого сомнения.

— Почему? — едва не кричу я, и надзирательницы по краям помещения настораживаются. — Мне скоро идти в суд, где будут рассматривать ходатайство. Если вам известно что-то, что может мне помочь, вы должны это сказать. Прошу вас, мистер Спанос!

Но он уже встает. Ножки стула скрипят по холодному бетону.

Следующее слово уже давно вертится на языке и наконец срывается:

— Папа!

Он вздрагивает.

— Прости, Анна. Я уже сказал слишком много.

Он мне ничего не скажет. Он бросит меня здесь.

Рабочий день детектива Миры Холлоуэй закончился час назад, но она все еще просматривает запись в комнате для допросов. С ареста Астер Спанос прошло больше суток. Она пересматривает допрос в третий раз от начала до конца, делая пометки ручкой. С девчонкой Чиккони они переусердствовали, и версия, казавшаяся им достоверной, рассыпалась в прах. Но теперь появилась другая возможность, и для них это манна небесная. Ей надо бы пойти домой, поспать немного. Но она хочет еще раз убедиться, что на этот раз все сделано правильно до последней мелочи. От этого зависит раскрытие дела. От этого зависит, сохранит ли работу сама детектив Холлоуэй. Она снова включает воспроизведение.

Объектив камеры направлен на девушку с мускулатурой пловчихи и чуть растрепанной стрижкой пикси. Она сидит на шатком металлическом стуле, опираясь на спинку, одетая в джинсы и серую хлопковую рубашку. Девушка постоянно одергивает ее, теребя пальцами длинные рукава.

Справа от девушки сидят ее родители и напыщенный адвокат. У жены вокруг глаз темные круги. Муж перед походом в полицию побрился, но пропустил пару мест.

Напротив семьи Спанос и их адвоката, сложив руки на тонком металлическом столике (новый предмет мебели в комнате), сидят детектив Холлоуэй и помощник детектива Мейси. Мейси ерзает в кресле на колесиках, постоянно перекатываясь на пару дюймов то вперед, то назад.

— Ты можешь начать сначала, Астер, — ласково говорит детектив Холлоуэй, и лишь легкое подергивание мускула на подбородке выдает, с каким трудом ей удается сдерживать характерную резкость в голосе.

Девушка делает глубокий вдох и рассеянно чешет в том месте, где воротник рубашки соприкасается с ключицей. Мать ободряюще поглаживает ее по ноге.

— Кажется, это началось во время каникул на День благодарения, почти год назад. Зоуи вернулась из Брауна, и у них с Кейденом что-то пошло не так. Мне она ничего об этом не говорила, но я видела, как она страдает.

В ту субботу Кейден гостил у друзей в городе. Во всяком случае, так он сказал Зоуи. Днем она навещала в Уиндермере миссис Толбот. В этом не было ничего необычного — они были очень близки. Но в тот вечер Зоуи вернулась домой вся в слезах. Она заперлась в своей комнате и не захотела со мной говорить. На следующее утро она вернулась в Браун.

— Мы не знали… — начинает Джоан Спанос, но помощник детектива Мейси жестом просит ее замолчать.

— Сейчас мы записываем показания мисс Спанос, — говорит он. — Поэтому говорить должна только она.

Джордж Спанос берет жену за руку, и они оба кивают детективам, сидящим по ту сторону стола, в w Что произошло после возвращения Зоуи в Браун? — спрашивает детектив Холлоуэй.

Астер тихо вздыхает.

— Я покопалась в ее комнате. Компьютер она, конечно, увезла, но в ящике стола я нашла несколько флэшек. На одной из них было несколько фотографий Кейдена с какой-то симпатичной девчонкой, которую я не узнала, а еще — несколько писем, которые были вырезаны и вставлены в один документ. Датой создания всех фотографий была суббота, а последнее письмо было датировано двадцать восьмым ноября, Днем благодарения. Так что все было совсем свежее, и я решила, что именно из-за этого Зоуи и расплакалась.

— Ты рассказала сестре о своей находке? Она подтвердила твою догадку? — спрашивает детектив Холлоуэй.

— Нет, прямо не подтвердила. Как я уже сказала, она не захотела со мной об этом говорить, — потому я сразу и поняла, что что-то не так. Наверное, она нашла фотографии и письма в ноутбуке Кейдена, когда ходила к миссис Толбот. Если бы я не нашла флэшку в ее столе, ничего этого не было бы, — подбородок Астер начинает дрожать, голос срывается, и мать снова касается ее ноги. — Если бы я могла все вернуть, я не стала бы заходить в комнату Зоуи. Я хотела бы этого больше всего на свете.

С другой стороны стола доносится громкий взволнованный всхлип, и Джордж Спанос прикрывает рот бумажным платком. Адвокат деловито записывает что-то в блокнот.

— Что было дальше, Астер? — спрашивает детектив Холлоуэй.

— Следующие пару недель я пыталась разговорить Зоуи. Кейден причинил ей боль, а она просто сидела сложа руки. Я не говорила ей о своей находке, потому что понимала, что на этом все разговоры закончатся. Я пыталась добиться, чтобы она сама мне все рассказала, но она притворялась, что все хорошо.

— Когда Зоуи приехала на зимние каникулы, я подумала, что все изменится. Но Рождество прошло, а все было по-прежнему. Если Зоуи не хотела ничего говорить мне — ладно. Но становилось понятно, что она не хочет говорить об этом и с Кейденом. Она всегда хотела, чтобы все вокруг были счастливы. А он пользовался ее добротой. Козел! — голос Астер едва не переходит в крик, рукава рубашки выскальзывают из пальцев, которые тут же сжимаются в кулаки. — Простите… — добавляет она, бросив быстрый взгляд на родителей.

Она переводит дыхание, потом снова оборачивается к детективам.

— В общем, я всегда приглядывала за Зоуи Она была самым лучшим человеком на свете, но совершенно не умела позаботиться о собственных интересах.

— Продолжай, — ласково просит детектив Холлоуэй, чтобы поддержать разговор.

— Когда Кейден под Новый год написал ей из Нью-Йорка и отменил все планы на тот вечер, она сказала мне, что ей нужно немного побыть одной, что она сходит погулять на пляж. Она плакала, — в глазах Астер стоят слезы, и она утирает их рукавом. — Я не могла допустить, чтобы она и дальше так с собой поступала. Это было нечестно. Поэтому я решила дать знак Кейдену. Проучить его.

Адвокат Астер откашливается, но не запрещает своей подзащитной говорить. Джоан нервно перебирает пальцами вдоль ключицы.

— Хорошо. Что ты сделала? — спрашивает детектив Холлоуэй.

— Я пошла в Уиндермер.

— Ты могла проходить на его территорию?

— В смысле было ли у меня разрешение там быть? Нет, но попасть на участок Толботов нетрудно, — отвечает Астер. — Нужно только протиснуться через запущенную изгородь. Они еще были в городе, и там никого не было.

— И куда ты направилась, когда прошла через изгородь?

— В конюшню. Кейден использовал дальнее стойло вместо тайника, прятал там выпивку.

— Ты раньше бывала в конюшне Толботов?

— Пару раз, пока мы все учились в Джефферсоне. Я знала об этом тайнике. Я бы оставила флэшку в его комнате, если бы могла, но в дом мне было не попасть. Поэтому я положила ее рядом с его виски, зная, что там Кейден ее точно найдет. Это должно было стать анонимным предупреждением, что кому-то еще известно о его тайне и что ему это с рук не сойдет.

— А что было дальше?

— Я пошла домой. Зоуи вернулась вскоре после меня и заперлась в своей комнате. Около девяти вечера она ушла на вечеринку у Джейкоба Трейнера, это всем известно. Я немного потусовалась с подругой, Мартиной, но ей к одиннадцати надо было домой. У нее очень строгие родители. После ухода Мартины я не могла уснуть. Я сидела в своей комнате и смотрела какую-то чушь по «Нетфликсу». Около часа ночи у меня возникло чувство, что что-то не так. Я почувствовала, что не надо было оставлять флэшку в конюшне. Мне все еще хотелось наказать Кейдена, но это были отношения Зоуи. Я понимала, что она очень разозлится, когда узнает, что я наделала.

Я все равно не могла уснуть, поэтому выбралась из дома. Я взяла машину родителей и поехала к Уиндермеру. Я могла бы пойти пешком, но, как я уже сказала, у меня было тревожное предчувствие. Я хотела побыстрее оказаться там…

Астер нервно вздыхает и смотрит на мать. Женщина кивает дочери, молчаливо разрешая ей говорить дальше.

— Когда я приехала в Уиндермер, — продолжает Астер, — я поняла, что что-то не так. Дверь конюшни была открыта, внутри горел свет. Я бросилась туда, но было уже поздно… — голос Астер срывается, и она закрывает лицо ладонями. — Зоуи лежала на полу, холодная. Она не дышала. Рядом с ней валялась бутылка из-под виски, а флэшки на месте не было, — она поднимает голову и смотрит прямо в камеру. — Зоуи никогда не пьет. Даже не так. Она. Никогда. Не. Пьет. Мне и в голову не могло прийти, что той ночью она пойдет в конюшню!

— Но она пошла, — говорит помощник детектива Мейси. — Что случилось после того, как Зоуи пришла, Астер?

— Не отвечайте на этот вопрос, — встревает адвокат Астер. — Детективы, моя подзащитная никак не может знать, что произошло до того, как она приехала.

— Я задам вопрос иначе, — говорит Мейси и оборачивается к Астер. — Пожалуйста, поставьте себя на место вашей сестры. Как вы думаете, что могло произойти, когда Зоуи пришла в конюшню?

Адвокат поднимает руку, но Астер все равно начинает говорить.

— Все в порядке. Она пошла туда с тем парнем, Максом, как он и рассказал. Это логично. Ей было больно, нужно было как-то отвлечься. Но потом, должно быть, она увидела флэшку. Она была черная в такой крупный желтый горошек — трудно не узнать. Скорее всего, она сразу поняла, что это ее флэшка. Возможно, она решила, что Кейден нашел это в ее комнате и отнес в свой тайник на хранение.

— Когда ты нашла Зоуи, от нее пахло алкоголем? — спрашивает детектив Холлоуэй.

Астер кивает.

— Пожалуйста, Астер, отвечай словами для записи.

— А… Конечно. Да, пахло. Рядом с ней валялась пустая бутылка из-под виски, — она снова смотрит на родителей; Джордж уставился на носки собственных ботинок, а Джоан спешно утирает слезы, потом берет Астер за руку. — Наверное, я не знаю, у нее было алкогольное отравление или передозировка лекарств, которые она принимала от повышенной тревожности…

Подбородок Астер снова начинает дрожать, по щекам катятся слезы. Детектив Холлоуэй пододвигает к ней коробку с бумажными платками, и она берет сразу несколько. Спустя минуту Астер продолжает:

— Когда я туда приехала, она уже была мертва. Лежала на полу конюшни…

Детектив откашливается и садится поудобнее в кресле:

— Это ты спрятала тело Зоуи, Астер?

Астер кивает, потом говорит «да», прежде чем ее успевают поправить.

— Я была в панике. Моя сестра умерла из-за меня. Я испугалась, что об этом узнают все: родители, друзья, полиция. Я могла думать только о том» что Зоуи умерла и это случилось по моей вине. Люди не должны были узнать, что я натворила.

— Ты же не заставляла свою сестру пить, Астер, — возражает детектив Холлоуэй. — Это было ее решение. Сокрытие тела в штате Нью-Йорк считается преступлением. Ты уверена, что больше ни о чем не хочешь нам сказать? Если ты кого-то защищаешь, мы можем тебе помочь.

Адвокат Астер ерзает на своем месте. Его подзащитная мотает головой.

— Я никого не защищаю, — утверждает она. Холлоуэй и Мейси переглядываются.

— Хорошо, — говорит Холлоуэй. — Расскажи, как ты спрятала ее тело.

— Я открыла ворота изнутри и подъехала на машине к крыльцу дома. Потом я перенесла Зоуи вокруг дома и положила на заднее сиденье. Было тяжело, но у меня получилось. Я даже не подумала вернуться и прибраться в конюшне, но, как я понимаю, Кейден сделал это за меня. Я только чувствовала, что должна увезти Зоуи подальше от Уиндермера, чтобы никто ее не нашел. Я долго думала: мне нельзя было попадаться.

— Что произошло после того, как ты положила Зоуи на заднее сиденье машины?

Астер снова нервно вздыхает и тянется за свежим платком.

— Не думаю, что у меня был какой-то план, пока я не доехала до причала. Я остановилась на обочине и достала телефон Зоуи. Потом я купила билет на автобус. Я выбрала Эзбери-Парк, потому что решила, что это собьет остальных со следа. Я думала, что будет лучше постараться сделать так, чтобы все решили, что она просто сбежала. Кажется, на какое-то время я даже убедила себя, что так все и было. Что Зоуи добралась до Филадельфии, что она живет новой прекрасной жизнью и смеется над нами…

— Но ты понимала, что это не так, Астер, — говорит детектив.

Астер утирает глаза.

— Это была выдумка, но мне очень хотелось в нее верить. Я постоянно твердила себе об этом, чтобы окончательно не поехать кукушкой.

Мейси трет ладонью затылок и снова начинает раскачивать кресло. Детектив Холлоуэй наклоняется вперед.

— Что было после того, как ты купила билет, Астер?

— После этого я выключила телефон и некоторое время ездила на машине. Я не понимала, что делаю, но нужно было как-то избавиться от ее тела на заднем сиденье. Я оказалась у парка Пэрриш. Ворота были открыты. После наступления темноты там никого не должно быть, но это же был Новый год. Но когда я приехала, в парке уже никого не было. Было, наверное, около трех утра. На берегу, на дальней стороне озера, возле мельницы Арлинг, стояла лодка. Наверное, кто-то из гулявших в парке до этого притащил лодку, а потом бросил ее там. Везде были разбросаны бутылки и банки. В общем, все вверх дном.

Детектив Холлоуэй и помощник детектива Мейси переглядываются. Они понимают, что Астер во многом повезло. Повсюду было множество следов людей и машин, да и к тому же никто и не подумал искать Зоуи в парке Пэрриш. Все кажется совершенно очевидным. Задним умом.

— Расскажи о лодке, — просит детектив.

— Она даже не была привязана, просто наполовину вытащена из воды на берег. Когда я ее увидела, то поняла, что нужно делать. Ну, мне так показалось. Как будто это было единственное решение, единственный способ со всем покончить. Я подъехала на машине прямо к берегу и перенесла тело на дно лодки. Я так боялась, что меня кто-нибудь увидит. Меня просто трясло. Но у меня это как-то получилось. Наверное, из-за адреналина.

— А как ты затопила лодку, Астер?

— Я начала таскать самые большие камни, которые только смогла найти на берегу, и складывать в лодку вокруг нее. Они походили на могильные плиты, — голос Астер становится пустым, как и ее взгляд.

— Ты уверена, что камни были с берега озера Пэрриш? — перебивает ее помощник детектива Мейси.

— Да, с берега, — подтверждает Астер.

Детективы снова переглядываются. Камни, найденные в лодке, действительно были взяты с берега озера. Не из Уиндермера, как утверждала в свое время Анна. От упоминания об этом у детектива Холлоуэй бегут мурашки по коже. Рассказ Анны казался таким убедительным, что никто и не подумал перепроверить. Пока вся версия не развалилась.

— Что было дальше? — спрашивает она.

— Я не знала, насколько тяжелой должна быть лодка, чтобы ее можно было затопить, но у меня закончились большие камни, и тогда я поняла, что надо делать. У нас в багажнике лежала монтировка, и я несколько раз ударила ею о борт лодки, пока в нем не получилась трещина, через которую могла бы затечь вода.

Рядом Джордж закрывает лицо руками. Джоан крепко держит дочь за руку, но смотрит в одну точку где-то на потолке участка.

— На берегу рядом с лодкой валялся брезент, — продолжает Астер. — Должно быть, им была укрыта лодка, и тот, кто притащил ее на озеро, просто снял его и бросил на берегу. В общем, я постаралась понадежнее укрыть дно лодки брезентом. Потом я запустила двигатель, поставила его на первую передачу и оттолкнула лодку от берега.

Сначала мне показалось, что лодка не утонет. Она была уже довольно далеко от берега. У меня сердце так колотилось, что я подумала, что оно вот-вот лопнет. Но потом, наверное, в трещину пошла вода, потом еще, и лодка резко ушла на дно.

На мгновение в комнате повисла тишина. Даже помощник детектива Мейси перестал кататься в кресле по линолеуму.

— Ты хочешь сказать нам еще что-нибудь, Астер? — спрашивает детектив Холлоуэй.

— Я знаю, что не следовало брать флэшку из комнаты Зоуи и оставлять ее в конюшне, но я никак не могла подумать, что Зоуи ее найдет или что она в ту ночь будет пить. Я не желала смерти Зоуи. Я хотела, чтобы Кейден сознался, извинился перед ней. Я все делала ради Зоуи. Все остальное — это просто паника. Я никогда себе этого не прощу.

— Ты должна мне рассказать.

Я меньше двух суток как вернулась домой. Мама взяла отпуск на пару дней, чтобы побыть со мной. Большую часть расходов на адвокатов покрыл сбор средств, который был организован ею в сети, но она не может позволить себе оставаться дома надолго, чтобы нянчиться со мной. Впрочем, пока все хорошо. Я еще не готова выходить из дома под любопытные взгляды соседей.

Но сейчас поздно, и мама сидит дома, смотрит какой-то сериал, а Кейли — здесь, рядом со мной, возле пожарного выхода. На улице холодно, но не слишком. Мама приготовила нам горячий шоколад — удивительно материнский поступок, — и даже странно потягивать из термоса сладкий молочный напиток вместо привычной водки с соком. Странно, но приятно.

Кейли вздыхает и откидывается головой на кирпичную стену.

— Я хотела, — говорит она после минутного молчания. — Я пыталась убедить тебя приехать домой, чтобы поговорить. Но ты вместо этого поперлась к копам.

— Знаю.

— Ты должна понять — ты ничего не помнила. Несколько месяцев ты не помнила совсем ничего. Мы — Иен, Майк и я — думали, что это и к лучшему. Чтобы ты просто забыла.

— Но потом началось. Я начала вспоминать.

— И у тебя в голове все перепуталось.

— Так просвети меня, Кей. Расскажи, что произошло в новогоднюю ночь.

Кейли делает долгий неторопливый глоток из термоса. Потом закрывает глаза и начинает говорить. Я тоже закрываю глаза, и передо мной проплывает та ночь, словно один из фильмов Кейдена на экране в Уиндермере.

Новогодняя ночь. Мы в квартире Старр, и у меня слипаются глаза. Я слишком сильно и слишком рано напилась. На мне нарядное платье, я лежу, свернувшись калачиком, на потертом синем диване. Кейли сидит передо мной на корточках и пытается запихнуть мои ноги в неуклюжие зимние ботинки. Я сама настояла на том, чтобы пойти в них, чтобы не угробить туфли в снегу, который сегодня замерзнет тонкой корочкой на тротуарах, прежде чем утром кто-нибудь пройдется по ним лопатами и солью.

— Давай, Анна! — говорит она с раздражением в голосе. — Пора гулять.

Я в ответ только мычу.

— Все собираются на пляж. Давай, подруга. У тебя откроется второе дыхание.

Она оставляет попытки натянуть на меня ботинки и садится рядом на диван, потом убирает с моего лица как обычно спутанные волосы и откидывает их за плечо.

— Вы идете?

Это голос Майка. Я моргаю раз, другой, пытаюсь посмотреть на него. Взгляд не фокусируется. Я вижу только размытые контуры рук и подбородка. Кейли начинает смеяться.

— Да, мы идем, — говорит она. — Давай, Анна, надо вставать!

Через пятнадцать минут мы уже на пляже на Кони-Айленде, толпимся на узкой полоске песка между мутной серой водой и скрипучими досками набережной. За нашими спинами, за дорожкой — луна-парк. Аттракционы закрыты и неподвижны. Стоит мороз. На часах где-то около десяти. Для танцев еще слишком рано, а сидеть дома и чего-то ждать уже поздно. Иен прикладывается к бутылке с дешевым виски, потом передает ее Кейли.

Холод не дает мне уснуть, но я еле держусь. Заставляю себя оглядеться. Мы сегодня здесь не одни. В нескольких метрах дальше по пляжу, достаточно далеко, чтобы в свете фонарей вдоль набережной они казались детьми, кучка парней использует старую детскую площадку на песке вместо спортзала, подтягиваясь на турниках и отжимаясь от металлического рельса, врытого в землю. Некоторые лавочки на набережной еще открыты, и люди, несмотря на мороз, лакомятся мороженым. Для купания сейчас не сезон, но пляж не закрыт, если не считать того участка, где мы разбили лагерь. Наша часть пляжа огорожена редкими красными флажками, которые бьются и хлопают на ветру, силясь отпугнуть людей от деревянного причала, костлявым пальцем выдававшегося в океан. Мы не должны быть здесь… Но кому какое дело? Глубокая тень укрывает нас в ночи от пристальных взглядов полицейских и пьянчуг.

— А я пойду искупаюсь! — заявляет Старр; в лунном свете белеют только ее руки и лицо.

Майк фыркает:

— Ты спятила!

— Гляди! — говорит Старр и направляется к причалу.

Но мы на нее не смотрим. У Майка звонит телефон, и он поднимает палец, прося секунду тишины, а потом направляется в сторону детской площадки. Кейли расправляет взятое с собой одеяло, накидывает его на плечи, и они с Иеном плюхаются на песок, обнимаясь и целуясь. Я оставляю их миловаться. На набережной, опершись на перила, стоит паренек из местных. Я его знаю — мы с ним раньше встречались. Его волосы то падают на глаза, то снова открывают лицо, напоминая мне, что он очень даже симпатичный. Кажется, как-то раз прошлой осенью я у него ночевала. Помню, он был очень даже мил. Я бреду по песку в сторону набережной.

— Я тебя знаю!

Он смотрит на меня сверху вниз. Вряд ли он помнит, как меня зовут. Но его имя тоже не осталось у меня в голове, так что мы на равных. Он приседает на корточки, и наши лица оказываются на одном уровне по разные стороны ограждения. Он протягивает мне половину косяка, и я принимаю. С минуту мы молча курим, передавая косяк друг другу. Я называю ему клуб, куда мы потом собираемся, и он вбивает его в свой телефон.

— Может, увидимся там, — говорит он, и я улыбаюсь в ответ, но чувствую напряжение.

— Где Старр? — долетает до меня голос Кейли сквозь разреженный ночной воздух.

Она одновременно и близко, и далеко. Со мной что-то не так. Мне кажется, будто я парю над океаном и в то же время закопана глубоко в песок. Я с трудом шевелю пальцами и не могу понять, до чего я дотрагиваюсь. На ощупь мягкое, но зернистое и немного влажное.

— Анна, проснись. Пора идти. Нужно еще найти Старр, — Кейли трясет меня за плечо, и ее голос бьет по ушам, словно она кричит в мегафон.

— Не так громко… — бормочу я.

Я с трудом продираю глаза и жду, пока они сфокусируются. Я лежу на одеяле Кейли, растянувшись на животе. На секунду оно кажется мне ковром-самолетом, на котором мы парим высоко в облаках.

Я пытаюсь сосредоточиться. В том косяке, похоже, было еще что-то кроме травки.

Я приподнимаюсь на локтях. Кейли рядом нет. Оглядываюсь и вижу, как она бежит по причалу.

— Старр! — кричит она. — Черт! Ребята!!!

Я с трудом сажусь, потом встаю на колени. Кто-то помогает мне подняться на ноги. Иен. Его глаза, кажется, вот-вот просверлят во мне дыру.

— Анна, ты как? Похоже, ты в кетаминовой дыре.

— Да?.. — бормочу я.

Кетамин. Наверное, вот что было добавлено в косяк у этого симпатяги.

С причала над песком разносится голос Кейли:

— Вот ее куртка! Ее платье! О боже!

Через минуту Майк уже рядом с ней.

— Успокойся на хрен, Кей!

Я заставляю себя идти. Океан мерцает тусклыми отблесками, напоминающими не то штормовые облака, не то двери машин. Я ковыляю по причалу, Иен идет следом.

Когда мы доходим до конца, зрение окончательно фокусируется. Куртка Старр, ее платье и туфли валяются на досках. Ее огромной сумки нигде не видно. Кейли одной рукой держит возле уха телефон, другой нервно похлопывает себя по бедру.

— Не берет трубку. Черт побери, Старр!

— С ней все в порядке, — убеждает ее Майк. — Она просто нас разыграла.

— С чего ты взял? — спрашивает Иен.

Майк пожимает плечами:

— Ее сумка пропала, верно? Или она пошла плавать с сумкой, или взяла с собой смену одежды. Старр и раньше выкидывала всякие шутки.

Мы все ненадолго замолкаем. Насчет сумки Майк не ошибается. Если только ее кто-нибудь не спер. Но кто-нибудь из нас видел, как она входила в воду? Колени подгибаются, и вот я уже стою на четвереньках на краю причала и смотрю вниз. Вода мутна и непроницаема. Легко поверить Майку. Поверить, что со Старр все хорошо, что она стоит за нашими спинами на набережной и посмеивается. Потому что если он ошибается, то мы все виноваты. Мы все слышали, как она сказала, что собирается в воду, и никто из нас даже не поинтересовался, что с ней. Я пялюсь в воду, пока мне не начинает казаться, что я вижу девичью руку, тянущуюся к поверхности. Я вздрагиваю.

— Старр! — кричу я, и тут же руки Кейли крепко обхватывают мои запястья, и она пытается оттащить меня от края.

Потому что там ничего нет. Только жадная мутная вода, исходящая пеной, словно дикий зверь, терзающий зубами опоры причала…

— В такси ты отключилась, — говорит Кейли.

Ее подбородок дрожит, но голос остается ровным.

— Это было по пути в клуб. Майк настоял, что мы все равно должны поехать, хоть Старр и пропала. Что мы должны вести себя как обычно. Думаю, он нас почти убедил, что это был розыгрыш. А если и нет, то звонок на девять-один-один принесет нам только проблемы. Если она действительно осталась там, спасать ее было уже поздно.

Она делает еще один долгий глоток из термоса.

— Я все равно позвонила из туалета клуба.

Сказала диспетчеру, что видела женщину, отплывавшую от причала. Повесила трубку, не назвав имени, — она поворачивает голову и смотрит мне в глаза. — Даже тогда я уже все понимала. Слишком мало и слишком поздно.

— А где была я? Где, черт побери, была я?!

— Солнышко, да ты и до клуба не доехала. Ты совсем отрубилась в такси, и мне пришлось отправить тебя домой на другом такси.

Я снова закрываю глаза.

В такси пахло индийскими пряностями и старой кожей.

Кажется, я это помню, но я не уверена.

Я откидываю голову на кирпичную стену за нашими спинами. Слова Кейли окружают меня, проникают внутрь, оставляя глубокие раны. Старр. И я позволяю себе вспомнить. Я вспоминаю воду, ветер, хлещущий по щекам. Вспоминаю темноту. Сырой туман, висящий в воздухе. Вспоминаю, как гляжу на воду, в глубине души понимая, что это был не розыгрыш. Что моя подруга где-то там. Тело девушки, укрытое волнами. Вспоминаю чувство вины. Потому что мы даже и не попытались помочь. Мы хотели верить, что Майк сказал правду. Потому что альтернатива была слишком ужасна.

Поэтому я даже ее не рассматривала. Я заглушила правду дешевым виски, и травкой, и бог знает чем еще. Я похоронила ее в глубине сознания на многие месяцы, не признавая ее существования, не пытаясь ее осмыслить, пока не приехала в Херрон-Миллс. Пока не узнала о Зоуи. Пока две истории о девушках, которых поглотили темные воды, не перемешались в моей голове.

Я позволила Майку убедить себя, что Старр на следующей неделе переехала в Орландо. Он сказал, что она нашла там работу в одном из парков развлечений и что приступить нужно было немедленно. И я ему поверила. Зачем ему было бы врать об этом?

И никто ее не искал. Не у всех девушек есть семьи, как у Зоуи. Старр жила отдельно от своих с шестнадцати лет. Из-за нас, из-за наших действий никто даже и не узнал о ее исчезновении.

Старр часто говорила о переезде на юг, где тепло. Я скучала по ней. Я ненавидела ее за то, что она не отвечает.

Хотя при этом была рада, что у нее все так хорошо сложилось.

Кейли протягивает руки и обнимает меня за плечи. Я кладу голову ей на грудь. И начинаю плакать.

Кейден опаздывает. Во вторник после школы Мартина ждет в более новой из двух кофеен на Мейн-стрит за столиком возле входа. Она пощелкивает ногтями по кружке — огромной керамической посудине в черно-розовую косую клетку. Симпатичное местечко, но кофе мог бы быть и покрепче.

Она смотрит в телефон, проверяя время. Не так сильно и опаздывает, всего на несколько минут. Она пришла заранее, очень нервничая перед личной встречей с Кейденом. Теперь, раз уж она пришла, ей хочется поскорее со всем покончить.

Прошло пять дней с тех пор, как Мартина и Астер отправились к развалинам конюшни в Уиндермере. Пять дней с тех пор, как их отвезли на допрос в полицейский участок, и Мартину почти сразу же выпустили, когда миссис Толбот отказалась выдвинуть обвинение во вторжении на ее территорию. Впрочем, это мало помогло. Мама с папой все равно, конечно же, были в ярости. Она под домашним арестом до особого распоряжения, и сегодня она здесь только потому, что соврала насчет школьного проекта после занятий. Она снова проверяет телефон. Если Кейден в ближайшее время не появится, ей придется уйти. У нее всего несколько минут.

Вчера были слушания по делу Астер. Она тоже под арестом, но хотя бы дома, а не в исправительном центре. Мартина не смогла связаться с подругой. Она знает, что Астер обвиняют в сокрытии тела сестры, но больше ей почти ничего не известно. Она видела, как полицейский подобрал сережку с пола конюшни. Она знает, что той ночью Астер допрашивали и она вернулась домой только утром с родителями. Что в какой-то момент после того, как они покинули Уиндермер, Астер передумала и решила сознаться.

— Привет! — Мартина поднимает голову и видит Кейдена; он отодвигает стул, разматывает шарф на шее и садится напротив. — Прости, я задержался. Понадобилось больше времени, чем я рассчитывал.

— Ничего страшного, — Мартина робко улыбается Кейдену.

Он приехал только на один вечер. Она понимает, как ей повезло, что он согласился встретиться с ней после того, как закончит давать последние свидетельские показания для Холлоуэй и Мейси.

— Я хотела…

— Я не…

Они начинают говорить одновременно, и Кейден смеется:

— Давай сначала ты, Дженкинс.

Мартина откашливается и делает небольшой глоток кофе.

— Я хочу извиниться. Прошлой зимой я была очень расстроена тем, как шло расследование. Я не извиняюсь за то, что донимала тебя просьбами об интервью, но то, что я наговорила в том эпизоде подкаста, где рассматривала версию о друге, было безответственно. Я думала о тебе как о подозреваемом, не как о человеке.

— Спасибо, — говорит Кейден. — Я это очень ценю.

Мартина выдыхает и откидывается на спинку стула.

— Как все… как все прошло в участке?

— Ты ведь не записываешь, верно? — Кейден с улыбкой чуть наклоняется вперед.

— Честное скаутское! — говорит Мартина. — Подкаст пока отложен. Мне нужно сделать какой-нибудь финальный эпизод, но… Честно говоря, я пока к этому не готова. Все это время я пыталась выяснить правду, добиться справедливости для семьи Зоуи. А потом…

— А потом оказалось, что виновна Астер?

— Да, что-то в этом роде, — она допивает кофе. — Могу я тебя кое о чем спросить?

Кейден кивает.

— Флэшка. Зачем ты оставил ее там, где кто-нибудь мог ее найти?

— Откуда ты?.. — пытается спросить Кейден.

— Ах да… В общем, Анна нашла ее этим летом вместе с открыткой для Зоуи. Перед самым пожаром.

— Ага… — Кейден проводит ладонью по глазам, потом опускает ее на стол. — Ладно. В общем, я нашел флэшку Зоуи в конюшне через несколько дней после того, как та исчезла. Я решил, что Зоуи разозлилась на меня и уехала из города, чтобы наказать. Скрыться на время. Я действительно думал, что к началу семестра она объявится, — он замолкает, глядя на собственные руки. — Когда я в первый раз приехал домой весной, я положил флэшку в стойло и написал открытку. На всякий случай. Я не подумал, что кто-то кроме Зоуи может ее найти. Но, пожалуй, это было не столько извинение для нее, сколько напоминание для меня. Потому что я понимал: если она не вернется домой…

Несколько секунд они оба молчат.

— А Тиана? — спрашивает наконец Мартина.

— Ну, в итоге у нас так и не сложилось. Когда Зоуи исчезла, все стало сложно. И печально. Мы оба чувствовали свою вину.

— Мне очень жаль, — говорит Мартина после минутного молчания.

Кейден пожимает плечами:

— Извинения приняты. Думаю, нам обоим есть о чем жалеть. Просто мне очень жаль, что так и не смог извиниться перед Зоуи.

Мартина смотрит в пустую кружку, по краям которой подсыхает полоска молочной пенки.

— Еще кое-что, — говорит она, наконец подняв глаза. — Когда я буду делать последний эпизод, я хочу включить в него воспоминания о Зоуи от тех людей, кто ближе всего ее знал. Тебе будет интересно в этом поучаствовать?

— Конечно, — улыбается Кейден — Вот такое интервью о Зоуи я дам с радостью.

— Спасибо, — улыбается в ответ Мартина, потом смотрит на телефон. — Мне пора. Я вроде как под арестом за то, что вломилась в твой дом на прошлой неделе.

Кейден смеется:

— А я, пожалуй, задержусь. Выпью кофе. Пока. Дженкинс!

Мартина встает из-за стола, вешает на плечо сумку с учебниками. Потом протягивает руку. Ей кажется, так будет правильно. И Кейден отвечает рукопожатием.

— Увидимся.

Вранье началось с самого моего рождения. Теперь, вернувшись домой, я целыми днями выуживаю правду из массива лжи, рассортировывая воспоминания по временам и местам, к которым они относятся. У нас с мамой состоялся разговор, очень долгий разговор, о моем раннем детстве. Теперь, когда я услышала ее рассказ, увидела фотографии, которые она прятала, мне стало проще. Вот это — мое лицо в таком-то году. Вот это происходило там-то. Теперь, когда все вскрылось, я начинаю понимать. Все, что прежде было перепутано, теперь начинает распутываться. Я могу извлечь из памяти воспоминание и изучить его, и другие воспоминания не будут мне мешать, превращая все в безумное варево, сжигавшее мой мозг все лето.

Но я не могу избавиться от снов. По ночам мне снится, что я лежу в «Тропах», свернувшись калачиком на своей койке. Мне снится, что я в Уиндермере в окружении птиц. Мне снится, что я в конюшне, которая горит, и я сгораю вместе с ней.

Уже почти Хэллоуин. В Бей-Ридж некоторые соседи уже по обыкновению вовсю украшают дома и лужайки. Настоящие инсталляции с ведьмами и зомби, убийствами и увечьями. Я не приглядываюсь. Когда мама посылает меня в магазин, в прачечную, в аптеку, я не отрываю глаз от тротуара, по которому ветер разносит хрустящую бурую осеннюю листву. Я дважды оборачиваю шарф вокруг шеи и застегиваю джинсовую куртку, наслаждаясь ледяным воздухом.

Осень. Я на улице.

Учитывая обстоятельства, колледж в Нью-Палце разрешил мне приступить к учебе с весеннего семестра. Чистый лист в моей жизни подождет еще пару месяцев. Но ничего страшного. Я дома, в Бруклине. Я свободна.

Сегодня у меня нет никаких особых планов.

Я просто гуляю, вслушиваясь в хруст листьев под ногами и позволяя знакомым домам, мимо которых я прохожу, навевать воспоминания.

Первым приходит в голову даже не воспоминание — мамин рассказ. Ей следовало рассказать мне это давным-давно. Она сказала, что это была ее тайна, но, думаю, она начинает понимать, что это и моя тайна.

Теперь, когда мы можем наконец об этом говорить, мама рассказала мне, что, едва я появилась на свет, она сразу поняла — я не дочь ее мужа, Джона. Я была плодом маминой периодической летней интрижки с ландшафтным архитектором, обычно спокойным, но иногда подверженным вспышкам страсти, с которым она познакомилась во время одного из летних отпусков в Херрон-Миллс. Потому что мы бывали в Херрон-Миллс — Джон не был таким уж скупым. Просто был не очень хорошим мужем. Большую часть отпуска он проводил не обращая на нее внимания, углубившись в свою работу, и в конце концов она встретила Джорджа Спаноса.

Не было никакого Стоун-Харбора. Только Херрон-Миллс.

Это многое объясняет в поведении моей матери, когда я рассказала о работе няни, и почему она не хотела, чтобы я уезжала. Она очень боялась, что я встречу Джорджа. Или Зоуи, об исчезновении которой она даже и не знала. Что они увидят, что я — одна из них. Потому что мама никогда и никому не рассказывала о моем происхождении — ни Джону, даже когда они развелись, ни Джорджу, ни тем более мне. Послушать ее, так нам и вдвоем было прекрасно. Нам не нужен был ни Джон, ни Джордж, который ко времени развода моих родителей успел воссоединиться со своей женой, Джоан. Я это понимаю. Но все же она могла мне обо всем рассказать. Если бы она это сделала, все могло бы обернуться совсем иначе…

Когда я созналась, когда поклялась маме, что знаю Зоуи и что мы прошлой зимой были вместе в Херрон-Миллс, она мне поверила. Конечно же мы снова нашли друг друга. Теперь я понимаю, почему мама решила, что я говорю правду. По той же причине, по которой это казалось логичным и мне самой. Да, я часто перепивала и отключалась. Да, случалось, что меня привозила домой полиция. В моей истории было ровно столько правды, сколько было нужно, чтобы она казалась правдоподобной.

Выслушав рассказы мамы, теперь я знаю, как все было на самом деле.

Мне — три, Зоуи — пять. Зоуи — моя летняя подружка, на два года старше и бесконечно умнее. Ее папа и моя мама ведут нас есть мороженое в кафе Дженкинсов на Мейн-стрит, пока мой папа работает. Папа всегда работает — на столе в маленьком домике, который мы снимаем, открыт ноутбук, разложены газеты, телефон постоянно возле уха. Папа — деловой человек, а значит, всегда в делах. Я рада, что у мамы есть друг. Рада, что у меня есть Зоуи.

Я заказываю шоколадное мороженое с блестящей крошкой в вафельном рожке, который, по утверждению мистера Дженкинса, не протечет, потому что внизу находится кусочек твердого шоколада. Зоуи заказывает то же, что и всегда: фирменное мороженое, обведенное голубой рамкой на доске, которая служит меню. Шоколад-карамель-попкорн.

— В стаканчике! — настаивает она, хотя в рожке вкуснее.

Зоуи не любит, когда лицо перемазано мороженым, и предпочитает аккуратно есть его пластмассовой ложечкой.

Ее отец смеется, когда мы выходим из кафе на Мейн-стрит. Мое лицо уже измазано в шоколаде, а Зоуи аккуратно вытирает чистые щечки платком.

— Моя маленькая принцесса, — говорит он ей.

В застекленном бассейне за домом Зоуи мы расположились на шезлонгах с мягкими подушками. Уже далеко за полдень, четыре или пять часов — самая жаркая часть дня. На мне ярко-голубой купальник с россыпью белых звездочек. На Зоуи — ее любимый желтый раздельный купальник. Ее отец включил кондиционер на полную мощность, и прохладные струи прорезают сырой и теплый воздух. Он сидит на качелях за нашими спинами вместе с мамой. Они пьют коктейли и смеются.

У нас с Зоуи свои коктейли — розовый лимонад с шипучей водой и льдом. Ее папа называет их «Лимонный шприц». На краю стакана Зоуи лежит маленький желтый зонтик, а у моего стакана есть крышка, поэтому мой зонтик лежит рядом на шезлонге.

В ногах у Зоуи на шезлонге лежит щенок бишон фризе, Красавица. Я была бы не против, если бы Красавица подошла и ко мне, но ее тянет к Зоуи словно магнитом, и она не отходит ни на шаг. У Зоуи всегда получается находить общий язык с животными. Даже белки не разбегаются, когда она выходит во двор, чтобы насыпать им семечек вдоль садовой ограды.

— А где твоя мама? — спрашиваю я, и Зоуи делает большой глоток.

— Она работает в городе, — наконец отвечает она. — Папа говорит, что у нее очень важная работа, поэтому пока ей приходится жить там вместе с моей младшей сестрой. В конце дета я поеду к ним в гости, а папа останется здесь. Они решили пока «взять паузу», — она рисует кавычки пальцами в воздухе.

— У моего папы тоже важная работа, — говорю я. — Он очень занят. Поэтому никогда не гуляет с нами.

Зоуи торжественно кивает, а я задумываюсь: вдруг мои родители тоже решат «взять паузу»? Но они оба живут в городе. Куда тогда поедет папа?

Вдруг небо темнеет, и над стеклянным потолком пролетает длинный огненный хлыст молнии. Глаза еще не успевают отойти от вспышки, как грохочет близкий раскат грома, и Зоуи начинает кричать. Я смотрю вверх, завороженно наблюдая, как по стеклу начинают стучать капли.

— Все хорошо, — говорю я Зоуи, но она уже свернулась в шар, а ее лимонад растекается лужицей под нашими шезлонгами. Мистер Спанос подхватывает ее и уносит в дом, обещая, что гроза не причинит ей вреда, что они вместе переждут ее в чулане в холле.

Мама садится рядом со мной на опустевший шезлонг Зоуи и берет меня за руку.

— С тобой все хорошо, радость моя? — спрашивает она, и я киваю в ответ.

— Почему Зоуи боится грозы? Она ведь не может навредить нам здесь.

Мама пожимает плечами:

— Многие дети боятся грома и молнии. Я рада, что ты не боишься. Надеюсь, у Зоуи это скоро пройдет.

У меня есть тайна. Это не какая-то грязная, мелочная или жеманная фразочка. Она разъедает, отравляет, жжет меня изнутри.

Я убила Зоуи.

И это была ужасная, ужасная ошибка.

Все началось в прошлом году, когда маме сделали операцию на плече. После операции врачи прописали ей обезболивающее — «Демерол», которое она приняла всего однажды, чтобы выдержать званый ужин, который она устраивала для своего журнала. Мама в своем обычном духе отказалась отменять его, хотя только что вышла из больницы и папа просил ее отдохнуть.

Тем вечером мама пила. Сначала шампанское, потом очень много красного вина. Я видела, как она нетвердой походкой прошла в туалет, и даже звук воды из открытого крана не мог заглушить, как ее тошнило над унитазом. После этого мама задвинула «Демерол» в дальний угол аптечки и перешла на «Адвил».

Я не хотела никого убить, и в этом могу поклясться перед Богом. Как я и сказала детективам, я хотела наказать Кейдена за то, что он разбил сердце моей сестры.

Но кое о чем я умолчала. Когда в тот день я Прингла в конюшню, там стояла открытая бутылка виски, наполненная чуть меньше чем на четверть. Сначала я добавила «Демерола» совсем чуть-чуть. Это была мутноватая, пахнущая бананами жидкость. Я начала с нескольких капель, но потом вылила весь флакон. Мне подумалось, что Кейден вернется из города, найдет флэшку и решит, что ему нужно выпить. Это был идеальный план. Он нальет себе стакан виски, и его стошнит. Идеальная месть.

Но все вышло совсем не так.

Когда я рассказала полиции о дурных предчувствиях в тот вечер, это была правда. Но я чувствовала себя виноватой не только из-за флэшки. Я знала, что зашла слишком далеко. Я налила слишком много «Демерола».

Конечно, я опоздала. Когда я приехала, она уже осушила всю бутылку до дна. «Демерол», виски и лекарства, которые она принимала от астрапофо-бии и тревожности… Убойное сочетание.

Прости меня, Зоуи! Пожалуйста, прости!

Когда ее тело обнаружили, следов «Демерола» было уже не найти. Но я-то знаю: я убила свою сестру. Это была ошибка, худшая из всех возможных, но они никогда не признали бы ее смерть случайной, если бы я рассказала всю правду.

Но правда все же всплыла на поверхность. Во всяком случае, одна из ее версий. Еще одна трагедия, щекочущая любопытство и заставляющая задуматься. Но некоторые тайны — мои тайны — Уиндермер будет хранить вечно, погребенные под пеплом, словно пролитая кровь.