Леонид Юзефович – писатель, историк, лауреат премий «Большая книга», «Национальный бестселлер» и «Ясная Поляна». Автор документальных романов-биографий «Самодержец пустыни» о бароне Унгерне и «Зимняя дорога» о белом генерале Анатолии Пепеляеве и красном командире Иване Строде, романов «Казароза» и «Журавли и карлики», сборника рассказов «Маяк на Хийумаа» и повести «Поход на Бар-Хото», в которой он вновь обращается к монгольской тематике.
В новую книгу «Мемуар» вошли избранные стихи Леонида Юзефовича, написанные с 1965-го по 2023 год, и автобиографическое эссе о любви к поэзии, которую он пронёс через всю жизнь.
V 1.0 by prussol
В оформлении книги использованы фотографии Евгения Петрушанского
(переплёт, форзац, нахзац (разворот))
и Игоря Мухина (нахзац (полосная)).
© Юзефович Л.А.
© ООО «Издательство АСТ»
Стихотворения на стр. 115–121 – из романа и фильма «Казароза» (2002).
Несколько стихотворений Пушкина и Лермонтова я знал ещё до школы, так что к третьему классу способен был критически оценить серию неприличных детских анекдотов, героями которых выступали два светила русской поэзии, дневное и ночное. В школьном фольклоре 1950-х они учились в одном классе и сидели за одной партой. Пушкин был матерщинник и проказник, Лермонтов – простофиля, жертва его проделок. Кощунственность этих историй меня ужасала, в то же время оба небожителя, униженные напяленными на них шутовскими масками, в своём несчастье делались ближе и роднее – как Геракл в рабстве у Омфалы.
Стихи я любил с детства, но первым поэтом, лет в тринадцать пронзившим мне сердце, стал Александр Блок.
Вот это, из цикла «На поле Куликовом»:
Или это:
И это:
Битву на Куликовом поле мы проходили в четвёртом классе, но о снарядах с ипритом и «отравленном паре с галицийских кровавых полей» я понятия не имел. «Мотор» для меня был просто мотор, я не сумел бы объяснить, почему, «тихий, как сова», то есть находясь в нерабочем состоянии, он летает и брызжет огнями, – но всё это было совершенно неважно. Много позже я узнал то, что чувствовал уже тогда: поэзия не обязательно должна быть понятной, чтобы быть понятой.
У нас дома был томик Блока из довоенной малой серии «Библиотеки поэта». Моя мама, Галина Владимировна Шеншева, после мединститута уезжая в 1943 году на фронт, взяла его с собой и, что ещё удивительнее, привезла обратно. Студентом-первокурсником я подарил его девушке, с которой у меня был роман. Томик любимого поэта, как наделённая сверхъестественной силой святыня, призван был скрепить нашу любовь, – но на втором курсе любовь ушла, а вместе с ней меня покинул мамин Блок. Впрочем, многие стихи из этой маленькой синей книжечки я к тому времени знал наизусть.
Я родился в 1947 году, в Москве, но через два года мама вышла замуж за Абрама Давидовича Юзефовича, заменившего мне отца, и увезла меня в Пермь. Отчим всю жизнь проработал на основанном ещё в XIX веке Мотовилихинском пушечном заводе, куда попал после института: был начальником ствольного цеха, начальником инструментального производства, главным технологом. В заводском посёлке Мотовилиха, входившем в состав Перми на правах городского района, но в моём детстве ещё с ней не слившемся, я прожил первую половину жизни.
Со временем два здешних книжных магазина позволили маме собрать приличную домашнюю библиотеку, предмет её гордости, но когда мы с ней приехали сюда к отчиму, в его комнате в общежитии для молодых специалистов имелось, по её словам, всего одиннадцать книг – десять томов «Энциклопедии машиностроения» и «Война и мир» в одном большеформатном томе.
К стихам он был равнодушен, хотя под маминым нажимом и пытался читать Евтушенко; зато под старость в нём проявилась своеобразная поэтичность сугубо технического человека, лишь на пенсии открывшего для себя мир природы. Он заинтересовался китами и горячо одобрял все международные конвенции по их защите. Незадолго до его смерти я сказал ему: «Папа, тебе ведь не о чем жалеть, ты в жизни не сделал ничего дурного». – «Ошибаешься», – ответил он, и напомнил мне, что когда-то делал гарпунные пушки для китобойной флотилии «Слава». Причастность к изготовлению орудий человекоубийства меньше тревожила его совесть.
Мама стихи любила и сама их писала: девушкой – наивно-романтические, в зрелом возрасте – только юмористические. Она отличалась весёлым нравом и легкомыслием, и на мой вопрос, страшно ли ей было на войне, отвечала, что нет, потому что их медсанбат находился в абсолютно безопасном месте – мины до них не долетали, а снаряды через них перелетали. Однажды с майором, начальником медсанбата, они должны были идти по минному полю – сапёры проделали в нём проход и обозначили вешками, но возможность подорваться на мине всё равно не исключалась. Майор галантно пропустил маму вперёд, как если бы они входили в театр. Она засмеялась и пошла.
По легкомыслию мама вела на фронте дневник, хотя за это запросто можно было угодить под трибунал. Блокнот с её дневником хранится у меня, и я давно с разочарованием убедился, что никаких важных мыслей, ради которых стоило так рисковать, в нём нет. Девичьи излияния перемежаются проклятьями фашистам, описания природы – мамиными стихами. Одно написано в апреле 1945 года, под Кёнигсбергом:
Стихотворение посвящено некоему С.П.А., но кто он был такой, я у мамы выспросить не догадался. Вряд ли он взял солдатика с собой на фронт, как она – Блока; скорее, подобрал в одном из брошенных хозяевами домов; а исполнила ли мама своё обещание и привезла ли оловянного усача в Москву – неизвестно. Я, во всяком случае, его не видел.
Мама была еврейка, но один её дед, владевший магазином писчебумажных товаров на Николаевском проспекте в Кронштадте и выпустивший один из первых наборов почтовых открыток с городскими видами, сохранил верность религии предков, а второй, живший в Мелитополе и служивший в банке, перешёл из иудаизма в лютеранство. Для моих собственных деда и бабушки по маме то и другое уже не имело значения – оба лежат в Перми на общегородском Южном кладбище. Бывая на родине, я всегда приходил к ним вместе с подругой моего дяди, маминого младшего брата, в честь которого меня назвали после его ареста в 1947 году, и который тоже тут лежит, правда, не в земле, а в нише бетонного колумбария, но лет десять назад эта женщина умерла, и в последний приезд я не сумел найти могилы деда и бабушки в самом старом, запущенном и заросшем углу кладбища. Внуки тех, кого похоронили здесь в 1960-х, по большей части умерли, а правнуки уже не считают себя обязанными заботиться об этих могилах. Память двух следующих за нами поколений – вот большее, на что мы можем рассчитывать.
Главной целью конфессиональной пертурбации моего мелитопольского прадеда было стремление обойти процентную норму и дать возможность всем его шестерым детям учиться в гимназии. У бабушки в старших классах наверняка были любовные записки на танцевальных вечерах и якобы нечаянные встречи на бульваре и в городском саду, однако её гимназические увлечения продолжения не имели. А вот сам я – плод школьного романа. Даже, можно сказать, двух – мама, мой отчим и мой биологический отец, Константин Владимирович Ефимов, учились мало того, что в одной московской школе, но ещё и в одном классе.
Отец воевал в пехоте, а под конец войны, после ранения и госпиталя, попал в СМЕРШ. В Москву вернулся лишь в 1946 году, как и мама, из Восточной Пруссии переведённая в Литву и лечившая немецких военнопленных в лагере под Шауляем. Он дослужился до младшего лейтенанта, она – до старшего. Бурный роман завершился свадьбой, но семейная жизнь сразу не заладилась – отец, как многие фронтовики, стал сильно пить, пропивал не только деньги, но и домашние вещи, что считалось пределом морального падения. Мама недолго это терпела. Терпение никогда не входило в число её добродетелей. Летом 1949 года, как раз в те дни, когда Москва пышно праздновала 150-летие Пушкина, она развелась с одним своим одноклассником и вскоре вместе со мной уехала в Пермь, к другому. Отчим, как и отец, был влюблён в неё со школы.
Отец алкоголиком не стал. Вскоре после развода он взялся за ум, окончил институт и сделал неплохую карьеру на автозаводе им. Лихачёва, но мама долго боялась, что гены возьмут своё – и я пойду по его стопам. Хлебнув женского лиха, свой долг она видела в том, чтобы всегда и везде давать бой пьянству. У нас дома прятались соседки, сбежавшие от разбушевавшихся после получки мужей, а если пьяный супруг ломился к нам в квартиру, мама встречала его горьким словом правды и мягким – увещевания. На фронте она оперировала под бомбёжками, но в этих конфликтах её смелость значила меньше, чем красота. Мама считалась самой красивой девочкой в классе. Она занималась в балетной студии, и, хотя в хореографическое училище её не взяли из-за высокого роста, до старости сохраняла хорошую фигуру. В 70 лет её со спины окликали: «Девушка!..»
Своего настоящего отца я в сознательном возрасте видел один раз – в 1978 году, в ресторане «Якорь» на улице Горького. Там он назначил мне встречу после того, как через справочное бюро я раздобыл его телефон и позвонил ему домой. В то время адрес и телефон любого жителя столицы можно было, не предъявляя даже паспорт, узнать у девушки в уличном киоске Мосгорсправки, и это никого не тревожило.
Меня интересовала моя родословная по мужской линии, о которой я ничего не знал. Отец рассказал, что его дед по отцу происходил из московских мещан, бабка была из обрусевших немцев, а дед по матери, представитель смоленского дворянского рода Вонлярлярских, женился на армянке. За бутылкой коньяка с родины этой моей прабабки, оглушённый свалившейся на меня информацией о многосоставности крови в моих жилах, я опьянел раньше, чем успел побольше разузнать о новоявленных пращурах. История их жизни так и осталась для меня тайной. В следующий раз я увидел отца через десять лет, в гробу.
Зато в тот вечер я не упустил случая выяснить, какие у него отношения с поэзией. Он сказал, что не помнит, когда в последний раз читал стихи, но в школе сам их сочинял. «О любви и природе?» – спросил я. Отец усмехнулся: «Я же не девочка. Я писал о войне в Испании. Когда пал Мадрид, выбросил эту тетрадь и больше стихов не писал».
Блока он тоже в молодости любил – Блока и Есенина. Вернее, Есенина и Блока. У мамы эти двое по степени важности располагались в обратном порядке. Одно время к ним присоседился было Евтушенко, но на птичьих, по сравнению с хозяевами её сердца, правах.
В то время я уже знал, что у Блока есть стихи о моей двоюродной бабушке, младшей сестре деда по маме, эстрадной певице и танцовщице Бэле Казарозе-Шеншевой; в 1910-х, перед революцией, она была широко известна в узких кругах петербургской богемы. Художник Александр Яковлев, один из основателей «Мира искусства», стал её мужем, а дружившая с ней Надежда Тэффи описала её как экзотическую гостью из дальних стран:
В репертуар Казарозы входили песенки на стихи Михаила Кузмина; он и придумал ей этот псевдоним, как бы испанский, поскольку в драме Лопе де Вега «Фуэнте овехуна» она исполняла зажигательный танец трактирной гитаны. Этот её коронный номер и описан Блоком в стихотворении «Испанке» (1912):
Казароза – прототип героини моего романа «Казароза», но, в отличие от неё, она не была убита на сцене эсперанто-клуба в Перми в 1920 году, а вскрыла себе вены девятью годами позже, в Берлине.
В 1972 году, будучи лейтенантом, командиром мотострелкового взвода, я проживал в посёлке Нижняя Берёзовка, примыкавшем к военному городку на железнодорожной станции Дивизионная к западу от Улан-Удэ. Здесь я написал первую историческую (точнее, квазиисторическую) повесть «Чаепитие в Кяхте». Идея и сюжет соответствовали моим тогдашним двадцати четырём годам: главный герой, кяхтинский ревенной комиссар (были в XIX веке в Забайкалье такие правительственные чиновники, надзиравшие за выращиванием ревеня для казённых аптек), фантазёр-утопист, мечтает путём скрещивания бурят и русских переселенцев вывести новую, совершенно особую сибирскую нацию, сочетающую в себе лучшие черты обоих народов, – но любовь, которая сильна как смерть, разрушает его евгенические планы.
Повесть я написал от руки. Симпатичная молодая машинистка из штаба дивизии взялась перепечатать её по милосердной цене 10 коп. за страницу, хотя её коллеги обычно брали 15, а то и 20. В назначенный день я пришёл к ней за готовой рукописью. Она отдала мне папку с сотней машинописных страниц, но от денег решительно отказалась. Объяснение причины её бескорыстия превратило моё сердце в лужицу растаявшего на сковороде сливочного масла: оказывается, повесть настолько ей понравилась, что она не считает себя вправе взять с меня деньги за полученное удовольствие. Всучить их ей я не сумел и окончательно уверовал в свой талант, прогнав закравшуюся было мысль, что ей понравилась не столько моя повесть, сколько я сам.
Воодушевлённый, я отпросился у ротного и в рабочий день отправился с рукописью в Улан-Удэ, в редакцию журнала «Байкал». Он казался мне цитаделью свободомыслия, поскольку пару лет назад напечатал роман Стругацких «Улитка на склоне» с чудесными иллюстрациями писателя-фантаста Севера Гансовского и еретическую статью об Олеше критика-диссидента Аркадия Белинкова под названием «Поэт и толстяк». О бурях, пронёсшихся после этого над бедной редакцией, я понятия не имел.
Самоуверенность и офицерские погоны довели меня до кабинета главного редактора, народного писателя Бурятской АССР Африкана Бальбурова, автора историко-революционного романа «Поющие стрелы» – он собственноручно принял у меня рукопись. Я уже представлял, как подарю номер журнала с моей повестью одной девушке из пединститута и двум-трём офицерам нашего полка, но дивизионная машинистка стала её единственной поклонницей. Редакционное письмо, пришедшее, когда я уже перестал его ждать, вежливо извещало меня, что с повестью внимательно ознакомились все сотрудники отдела прозы и лично Африкан Андреевич, и общее мнение таково: в ней содержится ряд интересных фактов из прошлого Бурятии, но журнал не может её опубликовать, так как подход автора к истории далёк от научного. Теперь-то я понимаю, что легкомысленное отношение к национальному вопросу и священное слово «комиссар» в сочетании с ревенем, то есть со слабительным, лишало мою повесть всякого шанса дойти до типографии.
«Чаепитие в Кяхте» так и осталось в машинописи, но мечта напечататься в «Байкале» – сбылась; правда, с опозданием почти на полвека: в № 4 за 2017 год вышел цикл моих стихотворений под общим заглавием «Селенга».
Как известно, самые сильные наши желания исполняются, хотя и не совсем так, как мы это себе представляли.
Прозу я начал писать уже взрослым человеком, а первое стихотворение сочинил в шесть лет:
Первым печатным органом, несколько раз опубликовавшим мои стихи, была безгонорарная заводская многотиражка «Мотовилихинский рабочий»; вторым – областная комсомольская газета «Молодая гвардия». Мне было 17 лет; строго по сезону я воспел весну, ласточек на проводах и столовую на Электроприборном заводе, где в то время трудился фрезеровщиком. Сумма гонорара составила 7 рублей 20 копеек. Этих денег мне с избытком хватило, чтобы с двумя такими же, как я, юными виршеплётами отметить блистательное начало моей литературной карьеры ужином и бутылкой болгарского сухого вина в молодёжном кафе «Космос».
Год спустя мне удалось покорить новую вершину – областное издательство выпустило поэтический альманах «Современники» с моими стихами. Они попали туда вместе с творениями ещё сорока с лишним местных поэтов, включая членов Союза писателей, но я не чувствовал себя затерянным в рядах этого легиона: не в пример тем моим товарищам по лире, у кого недостаток таланта возмещался высокоидейной тематикой, мне позволили напечатать вызывающе аполитичный цикл стихов о любви. Проблема была в том, что, пока альманах шёл к читателю, я успел расстаться с адресатом моей любовной лирики – однокурсницей, которой был подарен мамин Блок, но я решил об этом не думать, и наслаждался успехом, как вдруг в газете «Звезда», органе обкома уже не ВЛКСМ, а КПСС, появилась разгромная рецензия на наш альманах. Написал её не какой-нибудь доцент-филолог из пединститута, а живший тогда в Перми и уже знаменитый писатель Виктор Астафьев.
«Всех авторов переплюнул Леонид Юзефович циклом стихотворений “Узел губ”. И резвится же молодой автор! – резонно замечал Виктор Петрович в статье «Под одной крышей», позднее включённой им в последний том прижизненного собрания сочинений. – На его висок “медленно слетает любимой обнажённая рука”, и прозренье на его душу “ставит печать”, и он начинает “с презреньем все шорохи мира встречать”. И “губы неизбежного полудня” касаются его лица, ему “бессмертье снится”, он раскаивается в том, что “пришёл молиться на распятье твоей руки”, и “у влюблённых руки виснут, хоть губы связаны узлом”. А то ещё автору “заглянет в душу звезды косматая душа”».
Астафьев перебрался из Чусового в Пермь в начале 1960-х, а из Перми в Вологду – ещё лет через семь-восемь. Официально я не был ему представлен, но не раз видел его вблизи и слышал его устные рассказы. Чаще всего это происходило в редакции газеты «Молодая гвардия», где я полгода проработал ещё студентом. Виктор Петрович частенько туда наведывался, сразу же собирая вокруг себя всех литсотрудников, а также их друзей и знакомых, мгновенно извещаемых по телефону о его визите. Рассказчиком он был прекрасным, но ярче всего помню его выступление на одном из вечеров поэтического клуба «Лукоморье» в Доме журналиста. На этом вечере каждый мог прочесть своё любимое стихотворение, но только одно, и обязательно наизусть. Астафьев выбрал «Гроза идёт» Николая Заболоцкого и на пределе чувства продекламировал:
Это «дерево печали» – сибирский кедр, но тогда я не понимал, что Виктор Петрович читал о нём как о самом себе, тоже одиноко ворвавшемся в высоту и обречённом жить с «раной от огня» встреченных там молний.
Заболоцкого я узнал в те же годы: сначала позднего, из некрасивых тонких книжечек конца 1950-х с обязательными «Журавлями» и «Некрасивой девочкой», а когда его наконец издали в «Библиотеке поэта» – и раннего, и срединного, включая «Прощание с друзьями»:
Пермские поэты, товарищи моей юности, не носили ни шляп, ни пиджаков, предпочитая береты и свитера, – но заветная общая тетрадь со стихами имелась у каждого, хотя и со сцены, и в застолье, друг другу, мы читали собственные стихи исключительно по памяти. Никакое количество алкоголя не способно было заставить нас их забыть, какими бы длинными они ни были. Верлибр тогда ещё не вошел в моду, мы записывали эти стихи у себя на сердце, а в тетрадях хранили копии.
Жук-человек, в потусторонней тьме освещая фонариком ли́ца моих пьющих и не доживших до старости друзей, должен был опознать в них существа одной с ним породы – печатали их мало, выступать перед публикой разрешали редко, в Союз писателей не принимали, зато они и при жизни были своими в компании вечерних теней в скверике над Камой, столбиков из пыли и носящихся меж землёй и небесами «крылатых вздохов», о которых знал ещё Баратынский. Может быть, бесповоротный переход в мир этих субстанций дался им безболезненнее, чем прочим.
Даже в родном городе их имена знают разве что краеведы и учительницы литературы на пенсии, но один из них, Алексей Решетов, для меня – Лёша, тоже давно переселившийся в ту страну, где нет готовых форм, предстательствует за всех. На Урале он – народный поэт, и в этом качестве с ним может соперничать только Борис Рыжий.
Я помню наизусть десятки его коротких стихов и отдельных строф, и многие привязаны у меня к определённым сегментам календарного круга. Уже полвека осенью всплывают в памяти две строчки – с птичьими караванами, летящими в тёплые страны и оставляющими нас вне времени, наедине с пустым циферблатом, как в фильме Бергмана «Земляничная поляна»:
И вот это четверостишие:
Или это:
Что-то помню отдельными строфами, но балладу 1964 года о бесприютных советских любовниках, не вполне понятную тем, кому меньше пятидесяти, я, если начинаю, всегда бормочу или допеваю до конца:
В городе Березники на севере Пермского края, куда отважная грузинская бабушка привезла маленького Решетова из Хабаровска после расстрела его отца и ареста матери, и где он, окончив техникум, двадцать лет проработал электриком горношахтного оборудования на калийном комбинате, установлен памятник ему.
Лёша – единственный отлитый в бронзе человек, с которым я неоднократно выпивал.
Из поэтов поколения моих родителей особенно волновали меня Борис Слуцкий и Давид Самойлов. Обоих я видел в жизни один-единственный раз, в феврале 1986 года: первого – в день его похорон на Пятницком кладбище в Москве, второго – там же и тогда же, но живого.
После смерти жены Слуцкий страдал неизлечимой психической болезнью, ничего не писал, ни с кем не встречался. Оставшиеся ему до смерти девять лет он прожил в семье брата, главного инженера Тульского оружейного завода, но в середине 1980-х его старые, раньше не публиковавшиеся стихи стали печататься благодаря усилиям его душеприказчика Юрия Болдырева – он и позвал меня на похороны.
Дорожки между могилами были стиснуты пластами грязного снега и полны растёкшейся среди крестов и обелисков толпой. Самойлов долго пробирался сквозь неё, чтобы произнести прощальную речь у открытого гроба – маленький, с большой меховой шапкой в руке. Ораторы говорили без микрофона, я стоял довольно далеко и почти ничего не слышал, но сейчас протиснулся ближе к гробу, чтобы послушать, какими словами один мой любимый поэт проводит в последний путь другого.
Речь Давида Самуиловича оказалась самой из всех короткой. Собственно, речи как таковой и не было, он лишь прочёл старинную испанскую эпиграмму в своём переводе. Я запомнил её на слух – и помню до сих пор:
Самойлов умер ровно через четыре года после Слуцкого, в тот же день, 23 февраля. Я не склонен видеть тут нечто большее, чем случайность, хотя и забыть об этом совпадении не могу.
Бродского я узнал поздно, хотя два-три десятка его ранних стихотворений прочёл ещё в университете. Тоненькую пачечку листов с бледной машинописью, пробитой через несколько слоёв копирки, в обстановке сугубой секретности дал мне на один вечер мальчик с нашего факультета. Я был страшно ему благодарен, но мой близкий друг, с которым я не мог не поделиться открывшимся мне тайным знанием, предупредил меня, что этот мальчик – провокатор, сотрудничает с КГБ. Там его будто бы и снабдили этими стихами, чтобы использовать их как приманку для выявления потенциальных диссидентов.
С мальчиком, давшим мне Бродского, мы не дружили. Действительно, его внезапный порыв доверия вызывал сомнения в его искренности, – но он всегда мне нравился, а в молодости я свято верил, что плохой человек понравиться мне не может. Самое удивительное, что так обычно и бывало.
С другой стороны, этот мальчик ещё на четвёртом курсе вступил в КПСС, что для ценителя Бродского было странно, и, пока я служил в армии, необычайно быстро, по советским понятиям, сделал административную карьеру в областной системе образования.
Он умер молодым, поговорить с ним по душам я не успел, но почему-то уверен, что первым знакомством со стихами о чёрном, «как внутри себя игла», коне и обещании прийти умирать на Васильевский остров я обязан его любви к Бродскому и понятному желанию с кем-то её разделить, а не проискам тайной полиции.
Жизнь оказалась длинной – и теперь, когда моя молодость приближается ко мне стремительнее, чем в былые годы от меня уходила, я опять полюбил стихи едва ли не больше всего на свете. Думаю, на остаток дней мне этой любви хватит.
Мне было 17 лет, я тогда работал фрезеровщиком на пермском Электроприборном заводе (он же – «Часовой» и п/я 601).
Тогдашний настоятель монастыря, архимандрит Алипий (Воронов), узнав, что я из Перми, сказал мне, что одно время жил в Пермской области, в Соликамске. Художник по профессии, он, вероятно, реставрировал там настенную роспись в одной из церквей XVII века. В качестве его «земляка» я и попал в монастырские пещеры, что в те годы мало кому удавалось.
В годы моей молодости в Забайкалье так называли всех высланных сюда выходцев из Западной Украины.
Написана для оставшейся в черновиках пьесы моего друга, пермского драматурга и поэта Владимира Виниченко. Из примечаний к стихам Ли Бо и Ду Фу в переводах Александра Гитовича мы знали, что в средневековом Китае предутренняя стража – пятая. В Древнем Риме – третья, Tertia vigilia, как назвал сборник своих стихов Валерий Брюсов.
Из детского альманаха «Оляпка» (выходил в Перми в 1970-х годах под редакцией Альмиры Зебзеевой).
В романе Творогов объявил себя принцем Голкондским, объединив в своём имени богов Шиву и Браму, и как самозванец был сослан Екатериной II в Пермь.
Металлические стрелы с хвостовым оперением; сбрасывались с самолётов над скоплениями вражеской пехоты и конницы в сражениях Первой мировой войны и Гражданской войны в России. Герой романа «Казароза», юный поэт Вагин, в 1920 году пытается выразить чувства человека, оказавшегося мишенью для флешетт.
Из повести «Поход на Бар-Хото».
Мои переводы из Сэндберга были напечатаны в 1967 году в пермской областной комсомольской газете «Молодая гвардия».