25 февраля 1956 г. в СССР произошло событие, которое, несмотря на свою «засекреченность», быстро стало известным и в стране, и за ее пределами: Н.С. Хрущев на закрытом заседании XX съезда КПСС зачитал доклад «О культе личности и его последствиях». Это выступление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Хрущев сказал о предыдущем вожде такое, что раньше в Советском Союзе никто не решился бы произнести ни с одной трибуны: «Сталину были совершенно чужды ленинские черты»; «Единовластие Сталина привело к особо тяжким последствиям в ходе Великой Отечественной войны»; «Сталин всячески поощрял и поддерживал возвеличивание его персоны». Свой доклад Хрущев завершил призывом «решительно, раз и навсегда развенчать культ личности»[199].

Современные ученые определяют культ личности как набор ритуалов, центральные символы которых связаны с конкретным политическим лидером и занимают значительную или превалирующую часть в общественном пространстве того или иного государства[200]. В архаичных обществах культ личности вождя являлся олицетворением стабильности и благополучия, а сам вождь становился своего рода точкой опоры для всей конструкции мировосприятия древнего человека. Существовал также и культ усопших вождей[201].

Культ личности подразумевает сакральность, т. е. «священность» личности вождя[202], его непогрешимость. По убеждению древних людей, вождь наделен сверхчеловеческими способностями и в силу этого гарантирует благополучие всей подчиненной ему группы. Он олицетворяет собой мировую космическую гармонию, и в этом качестве не только способен выступать посредником между людьми и высшими силами, но даже и сам становится равным божеству[203].

XX век показал возможность существования культа личности и в государстве «эпохи модерна». В своем докладе Хрущев описал культ Сталина как «возвеличивание одной личности, превращение ее в какого-то сверхчеловека, обладающего сверхъестественными качествами, наподобие бога. Этот человек будто бы все знает, все видит, за всех думает, все может сделать; он непогрешим в своих поступках». Такие выводы весьма похожи на описание культа личности в древних обществах.

Причина формирования культа Сталина была традиционной для такого рода явлений — сохранение власти и облегчение управления народом. Основой культа были не только личные устремления вождя, но и недемократичная система правления, основанная на диктатуре. Западные ученые тех лет сделали вывод, что для выживания диктатуры в условиях XX в. она «должна быть триумфальным… доминированием одного набора идей, одной партии и одного лидера». Поэтому руководитель страны становится «почти мистическим символом власти, лидерства и национального величия». Народ должен смотреть на него как на мессию, а любые сомнения в этом рассматриваются как «преступление против государства»[204].

Большевики, пришедшие к власти в октябре 1917 г. недемократичным путем, разумеется, не желали эту власть отдавать. Тем не менее они были вынуждены допустить проведение выборов во Всероссийское учредительное собрание, которое должно было принять решение о будущем России. Однако на выборах, состоявшихся в ноябре того же года, партия Ленина получила только 24,5 % голосов, а большинство мест в Учредительном собрании досталось конкурентам большевиков — правым эсерам (51,7 %). Это означало, что по итогам работы Собрания большевики потеряли бы завоеванную в результате Октябрьской революции власть. Этого они допустить не могли — Учредительное собрание было разогнано после первого же заседания. В дальнейшем в стране была введена однопартийная система, а свободные выборы не допускались вплоть до 1989 г.

В условиях отказа большевиков от демократии сакрализация их идеологии, партии и вождей стала одним из главных инструментов удержания власти в стране и мобилизации народа на строительство «светлого будущего». Возникновение культа личности вождя является естественным результатом функционирования однопартийной системы[205].

Культ был создан и для В.И. Ленина как для «усопшего вождя» (в этом было отличие от культа личности Сталина). Почитание Ленина в тех или иных масштабах сохранялось в советском народе как минимум до конца 1980-х гг. (Характерно и абсолютно закономерно, что в своем докладе на XX съезде Хрущев не только не покусился на развенчание культа Ленина, но и постоянно ссылался на основателя Советского государства как на истину в последней инстанции.)

Культ личности Сталина в период его правления был работающим инструментом. Западные исследователи в 1940-е гг. отмечали, что «власть Сталина… стоит на уверенности [народа], что его правление представляет наиболее правильную адаптацию партийной программы к стратегическим требованиям текущей фазы революции»[206]. Одной из опор власти были «безмерное уважение» и «всенародная любовь к «отцу народов», любовь исступленная и почти религиозная», а также «надежда на то, что он приведет страну — не нас, так детей, внуков наших — в землю обетованную»[207]. К «любви» и «надежде» надо добавить «почти религиозную веру в Сталина», на которой воспитывалось целое поколение советских людей[208]. Вера в вождя сочеталась с верой в «светлое будущее» («рай на земле»), направлявшей советских людей на подвиги[209].

Таким образом, в середине 1950-х гг. сама власть в лице Н.С. Хрущева резко и неожиданно подорвала идеологические устои. Десакрализация[210] И.В. Сталина означала, что так или иначе была развенчана почти вся история советской власти, ведь он правил практически все время после революции — с 1924 (фактически с 1922 г.) по 1953 г., и почти все, что было сделано в Советской стране, связывалось с его именем. Как отмечал В.Л. Заславский, «нападки на культ Сталина и роль этого культа в создании советского государства ставили под вопрос» и вообще «правомерность монополии»[211] КПСС.

Антисталинские тенденции в действиях руководства СССР были заметны уже с 1953 г., но именно на XX съезде КПСС «десталинизация» была официально санкционирована. После опубликования 30 июня 1956 г. постановления «О преодолении культа личности и его последствий» этот процесс стал набирать обороты и пришел к своему пику в начале 1960-х гг. В СССР была изменена трактовка событий сталинского периода, переименованы объекты, названные в честь И.В. Сталина, убраны его памятники, бюсты, портреты, а тело «развенчанного» вождя в 1961 г. было вынесено из Мавзолея.

Неожиданное для народа отстранение от власти самого Н.С. Хрущева в октябре 1964 г. стало еще одним ударом по власти и идеологии. Во-первых, до того ни один советский лидер не уходил в отставку[212]. Поэтому закономерно, что некоторые люди восприняли свержение Хрущева ни много ни мало как «вторую Октябрьскую революцию в СССР»[213] (хотя по замыслу «заговорщиков» все должно было выглядеть как добровольный уход бывшего вождя на пенсию). Здесь опять сыграло отрицательную роль отсутствие демократии: как отмечал американский политолог Р. Вессон, в СССР не было «открытого и респектабельного метода избрания нового руководства»[214], и поэтому единственным путем для этого был заговор. Госдепартамент США на примере неожиданного снятия Хрущева сделал вывод, что «неспособность оформить конституционную процедуру политической преемственности» была, «возможно, наибольшей политической проблемой для советских лидеров»[215].

Во-вторых, отставка Н.С. Хрущева явно была недобровольной, а объявленные властями ее причины — надуманными («преклонный возраст и ухудшение состояния здоровья»). В народе они вызвали недоумение. На партсобрании Института народов Азии АН СССР в декабре 1964 г. Г.И. Мордвинов[216] возмущался: «Кто поверит, что Хрущев болен и ушел с поста по старости… Неужели нас считают дураками и дают нам только такое объяснение?»[217] Приход нового руководства СССР к власти в результате «политической интриги»[218] нанес удар по авторитету страны и за рубежом, где положение Л.И. Брежнева и его соратников воспринималось как нестабильное. Второй секретарь советского посольства в Швеции Е.П. Рымко сообщал о наличии в этой стране «многочисленных спекуляций… по поводу [дальнейших] возможных изменений в советском руководстве». Местные коммунисты переживали «тяжелое время», так как «ничего не знали, не получали никакой информации»[219] о событиях, происшедших в Советском Союзе.

Новое руководство страны не только отменило многие реформы и инициативы, начатые Н.С. Хрущевым, но и осуществило подрыв его авторитета. Хрущев был обвинен в «волюнтаризме», «субъективизме» и провалах идеологии. На заседании Политбюро 10 ноября 1966 г. Л.И. Брежнев заявил, что предыдущим лидером в идеологической сфере «было допущено не меньше ошибок, чем во всех областях, а даже больше. И самое главное, что эти ошибки не так просто, как некоторые другие, нам исправить». М.А. Суслов вторил генсеку: «Когда стоял у руководства Хрущев, нанесен нам огромнейший вред, буквально во всех направлениях, в том числе и в идеологической работе. Мы обманывали, развращали интеллигенцию, решали в ЦК одно, все соглашались, в том числе и он (Хрущев. — Ф.С.) соглашался, а выходил к интеллигенции или куда-то на другую широкую аудиторию — говорил совершенно другое, противоречащее тому, что было принято в коллективе». Выступил на совещании и Ю.В. Андропов, который отметил «совершенно ничем не обоснованный провал в теории»[220], возникший в СССР. Позднее, в 1971 г., на совещании в преддверии XXIV съезда партии секретарь ЦК КПСС П.Н. Демичев еще раз обвинил Хрущева, что тот «расшатал… идейную сферу»[221].

Особенно опасным «деянием» Н.С. Хрущева новые власти признали развенчивание И.В. Сталина. В 1965 г. заведующий Отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС В.И. Степаков сообщил «наверх», что во время встреч с партийными активистами «почти во всех аудиториях поднимался вопрос о необходимости объективной оценки роли и деятельности И.В. Сталина… Подчеркивалось, что критика деятельности И.В. Сталина нанесла ущерб идейной закалке народа, воспитанию молодежи, а также развитию международного коммунистического движения»[222]. Председатель Комитета по печати при Совмине СССР Н.А. Михайлов в январе 1966 г. писал в ЦК, что особую опасность представляли произведения литературы, критиковавшие культ личности Сталина, так как «они способны дезориентировать молодежь и внушить ей неправильное отношение к идеям компартии»[223]. Ю.В. Андропов на совещании в ноябре 1966 г. отметил, что в сталинский период «была партия, был советский народ, столько проведено созидательной работы, а мы об этом периоде толкуем вкривь и вкось, а за нами повторяют в социалистических странах, и не только повторяют — наши враги используют это против нас»[224]. В 1971 г. Л.И. Брежнев заявил, что «XX съезд перевернул весь идеологический фронт… Там говорилось не столько о Сталине, сколько была опорочена партия, вся система»[225].

В партийной пропаганде появились противоречивые оценки культа личности И.В. Сталина, порождавшие у граждан СССР непонимание, какая из них теперь является «правильной». В начале 1966 г. люди интересовались, «не собирается ли ЦК КПСС внести ясность в оценку деятельности Сталина на XXIII съезде партии?» В том же году, уже после съезда, ситуация по-прежнему оставалась неясной, так как звучали вопросы: «В какой степени можно пользоваться в пропагандистской работе трудами И.В. Сталина?», «Какие были допущены ошибки в разоблачении культа личности Сталина?»[226].

Вторым фактором «подрыва устоев» было усиление воздействия на население страны альтернативных источников информации. В 1960-х гг. в Советском Союзе, как и во всем мире, существенно расширился «поток информации». Видный советский идеолог Г.Л. Смирнов называл эту ситуацию «взрывом информации», который «гигантски увеличил» ее объем в руках общества. В результате повысилась «альтернативная» информированность советских граждан о событиях, происходивших в стране и мире, в том числе об усилении «идеологической борьбы на международной арене». Пресекать интерес людей к «альтернативным» источникам было непросто, ведь последние восполняли дефицит информации[227], которым страдала советская пропаганда, и граждане страны вольно или невольно «тянулись» к ним.

В первую очередь к таким источникам относились зарубежное радио[228], газеты и журналы[229]. Вещание Би-би-си на русском языке началось в 1946 г., «Голоса Америки» — в 1947 г.[230] Хотя передачи зарубежных радиостанций в СССР «глушили», происходило это в основном в больших городах, и первые достигали пригородов, городов с населением меньше 500 тыс. чел. и сельскую местность[231]. Постоянно росла техническая доступность зарубежного радио — если в 1950 г. только 2 % жителей СССР имели доступ к приемникам с коротковолновым диапазоном, а к 1980 г. — уже 50 %[232].

В июле 1966 г. КГБ сообщил руководству СССР, что перед главным американским ведомством внешнеполитической пропаганды — ЮСИА[233] — «поставлена задача создания реальных трудностей для сил коммунизма во всем мире». Советские спецслужбы констатировали, что против СССР расширяется «психологическая война»: «Имеющиеся данные свидетельствуют о росте числа используемых американцами антисоветских материалов и фальшивок, как якобы исходящих от «очевидцев» с территории СССР и других социалистических стран, так и фабрикуемых буржуазными корреспондентами, аккредитованными в этих странах»[234].

Еще одним альтернативным видом источников был «самиздат» и «тамиздат» — «нелегальная литература»[235], которая доставлялась в страну по разным каналам (иностранные дипломаты, советские и зарубежные туристы, заброска с помощью летательных аппаратов и пр.). Система «самиздата» была отлажена уже как минимум во второй половине 1960-х гг. — так, по данным, полученным одним югославским дипломатом, если в СССР попадало хотя бы несколько экземпляров какой-либо изданной за рубежом публикации на русском языке, они быстро превращались в тысячи новых экземпляров[236].

Дефицит информации также восполняли слухи (известный социолог Б.А. Грушин указывал среди трех основных источников формирования общественного мнения в СССР молву, слухи и сплетни)[237]. Опрос, проведенный в Таганроге в 1968–1970 гг., показал, что 38,3 % людей получали основной объем информации от родственников, знакомых и сослуживцев[238]. Исследование, проведенное в Ленинграде в конце 1970-х гг., выявило, что 24 % респондентов слышали слухи часто, 65 % — время от времени[239].

Новым веянием стало информационное воздействие участившихся поездок советских граждан за границу. На XXI съезде КПСС секретарь ЦК КПСС Е.А. Фурцева объявила, что если в 1956 г. зарубежные страны с разного рода визитами посетили 560 тыс., то в 1957–1958 гг. — уже почти 1,5 млн советских людей[240]. В первой половине 1960-х гг. масштабы зарубежного туризма граждан СССР продолжали расти[241]. В ходе поездок советские люди узнавали о западном, «альтернативном» взгляде на события, происходящие в стране, а также убеждались в несоответствии реалий жизни на Западе утверждениям советской пропаганды, что вызывало или усиливало недоверие к ней[242]. Побывавшие за границей граждане делились впечатлениями со своими знакомыми, и «информационная волна» шла далеко. Характерно, что советские идеологи видели эту проблему: в рукописи статьи, находящейся в архиве Г.Л. Смирнова и датированной 1967 г. (скорее всего, им был сам Смирнов), говорилось, что советская пропаганда, «акцентируя внимание на проблемах безработицы, трущоб… проблемах обнищания трудящихся масс при капитализме», вызывала «известное несоответствие между оценками нашей прессы и личными оценками некоторых советских людей, что порождало некоторое недоверие у читателя к публикуемым материалам»[243].

Масштабность потребления пропаганды, исходившей из стран Запада, была высокой. Многие граждане СССР регулярно слушали зарубежное радио, в том числе «Голос Америки», «Би-Би-Си», читали иностранные газеты и журналы[244], проявляя к этим источникам информации большой интерес. Среди молодежи слушание «радиоголосов» становилось «модным», им бравировали на публике[245]. Кроме радиопередач и заброски литературы западная пропаганда также осуществлялась — прямо или косвенно — через общение иностранцев, приезжавших в СССР, с советскими гражданами.

Советские идеологи отмечали оперативность западной пропаганды, «ее спекуляцию на наших трудностях и недостатках», «невероятно быстрое реагирование на всевозможные явления нашей жизни, очень умелую подборку их и преподнесение под маской объективности идей». Замечали это и «простые люди» — так, в декабре 1964 г. упоминавшийся Г.И. Мордвинов на партсобрании Института народов Азии АН СССР сказал, что эфир зарубежных радиостанций заполнен информацией о снятии Н.С. Хрущева, тогда советские СМИ об этом молчали[246].

Содержание пропаганды, которая шла из капстран, соответствовало общим «антисоветским» установкам и, как отмечали советские идеологи, было нацелено на разжигание «всякого рода антиобщественных, антисоциалистических явлений». В апреле 1965 г. главный редактор журнала «Политическое самообразование» А. Вишняков в своем сообщении в ЦК КПСС подчеркивал, что в зарубежной пропаганде «извращается политика нашей партии и государства, смысл мероприятий в области хозяйственного и культурного строительства, осуществляемых в СССР, приукрашивается положение масс в капиталистическом мире»[247].

Западная пропаганда имела своей целевой аудиторией все население СССР, но особый упор делала на наиболее «восприимчивые» группы. Первой из них была интеллигенция. В июле 1966 г. в своей записке в Политбюро Л.И. Брежнев отмечал, что «негативные» настроения, распространенные среди интеллигенции, «подхватываются западной буржуазной пропагандой, которая старается подогреть их, противопоставляя интеллигенцию партии и всему народу»[248]. Во-вторых, к концу 1960-х гг. западная пропаганда стала обращать больше внимания на молодое поколение. Комитет по радиовещанию и телевидению при Совете министров СССР выяснил, что если ранее «враждебные» радиостанции ориентировались на советскую техническую интеллигенцию, то в 1968 г. произошла «перестановка акцентов», и передачи стали адресоваться «главным образом студенчеству… прежде всего, гуманитарных направлений»[249]. Молодежь стала основной целевой группой для западной пропаганды — к 1971 г. из 12 постоянных программ «Голоса Америки» — 7 были направлены исключительно на молодежь, а остальные 5 — в какой-то мере на нее же[250].

К концу 1960-х гг. основная парадигма западной пропаганды, как отмечал Г.Л. Смирнов, состояла в распространении «идей нейтрализма, беспартийности, деидеологизации общественной жизни», что соответствовало, очевидно, установкам теорий «единого индустриального общества», «конвергенции» и другим актуальным в те годы западным идеям. Темы, которые наиболее часто обсуждали с советскими гражданами иностранцы, приезжавшие в Советский Союз, по данным КГБ, были связаны с «протаскиванием буржуазных взглядов и идеологии, на порождение у советских людей недоверия к политике и деятельности КПСС и Советского правительства». Характерно, что, по мнению КГБ, «неверные и враждебные положения»[251], высказывавшиеся иностранцами, на самом деле содержали удивительно точную оценку ситуации в СССР и анализ основных недостатков советской системы.

Одним из направлений западной пропаганды было утверждение об отсутствии демократии в СССР, создание «образа советского государственного строя как формы «тоталитарного правления», противоположного демократии», утверждение о «диктатуре партии и ее руководителей, действующих в условиях отсутствия критики со стороны народа, что не исключает появления в будущем нового культа личности», недемократичности советской избирательной системы, «так как советские граждане на выборах лишены права выбора и голосуют лишь за одного кандидата от избирательного округа». В своих беседах с советскими гражданами иностранцы ставили вопросы «об обеспечении свободы совести, о правах советских граждан в части избрания местожительства в СССР, выезда за границу, переписки и общения с иностранцами». Они правомерно утверждали, что в СССР профсоюзы не защищают интересы трудящихся[252].

Западная пропаганда обращалась к проблемам советской истории, по мнению советских идеологов, ставя задачу «внести сомнения в правомерность тех или иных исторических действий на пути к социализму, посеять замешательство в сознании советских людей». Особой темой был «культ личности» и другие проблемы периода правления И.В. Сталина[253], что тоже было одной из «болевых точек».

Фигурировали утверждения об «устарелости» советской идеологии. Выступая на совещании идеологических работников в марте 1969 г., В.С. Степаков отметил, что в преддверии 100-летия В.И. Ленина «следует ожидать, что буржуазные идеологи будут утверждать, что… теоретические выводы Ленина не адекватны современному развитию, а потому не могут служить целям современного развития». Цель таких утверждений Степаков видел в доказывании, «что ленинское учение о социалистической революции неприемлемо для прогрессивного социального развития в капиталистических странах и тем более в странах Третьего мира»[254]. (Интересно, что шведские социал-демократы считали наоборот — что советский опыт подходит именно для «Третьего мира».)

Западная пропаганда вскрывала проблемы необъективности советской пропаганды и СМИ, а также наличие цензуры, из-за которой «в Советском Союзе отсутствует подлинная свобода творчества в искусстве и литературе»[255].

Не обошла своим вниманием она и проблему «номенклатуры». Туристы из капстран в разговорах с советскими гражданами утверждали, что в СССР «среди творческой интеллигенции появилась «буржуазная прослойка» из числа писателей, поэтов, художников и ученых, имеющих личные дачи, машины, крупные сбережения», а также спрашивали, «имеются ли в Советском Союзе коммунисты, пользующиеся привилегиями по сравнению с другими членами общества», «где и в каких условиях живут руководители Советского правительства». Говорили на Западе и о росте имущественного неравенства в СССР, выражавшегося в «большой разнице в оплате труда людей разных квалификаций и профессий»[256].

Доказательством упадка или даже изначальной нежизнеспособности советской идеологии, по мнению западной пропаганды, был «поворот СССР к капитализму», при том что коммунизм остался «мечтой, неосуществимой утопией», в то время как США, наоборот, «приближались к социализму»[257]. Западные идеологи, в соответствии с теорией «конвергенции», провозглашали, что «социализм неминуемо превратится в подобие капиталистического общества»[258]. В статье Е. Беркова, опубликованной в 1969 г. в журнале «Плановое хозяйство», говорилось, что западные политики и экономисты усиленно распространяли «миф «о повороте к капитализму» (или «либерализации» экономики) социалистических государств», извращали «сущность проводимых в них хозяйственных реформ», в том числе приводя в пример «попытку антисоциалистических элементов реставрировать капитализм в Чехословакии»[259].

В то же время западная пропаганда констатировала проблемы советской экономики, в которой наблюдались «спады и диспропорции, промышленность не в состоянии производить дешевую и качественную продукцию, а сельское хозяйство — обеспечить население необходимым кол-вом продуктов», «в планах развития народного хозяйства акцентируется внимание лишь на тяжелой индустрии и не ставится цель улучшения народного благосостояния», которое оставалось низким, как и уровень заработной платы, из-за чего приходилось «широко использовать женский труд, даже на тяжелых работах». Относительно «научно-технической революции», как отмечал Г.Х. Шахназаров, западные идеологи заявляли, что при социализме ее «отрицательные социальные последствия… будут еще разрушительнее», чем при капитализме, ибо советский строй «менее, чем капитализм, способен к адаптации»[260].

В 1968 г., во время студенческих волнений в капстранах, в передачах западных радиостанций, направленных на население СССР, были «видны попытки доказать, что кризисный (политический) характер носят студенческие волнения не в буржуазных странах, а в странах социалистического лагеря — Чехословакии, Польше и Югославии». В обзоре, составленном Комитетом по радиовещанию и телевидению, подчеркивалось, что западная пропаганда апологизировала «анархические, авантюристические действия части студенчества… во Франции и в других странах». В частности, западные СМИ утверждали, что студенческие выступления во Франции доказывали правильность идеологических установок левацкой молодежи, тогда как Москва, напротив, заклеймила участников студенческих волнений, отозвавшись о них как о «хулиганах и головорезах»[261]. По данным КГБ, в разговорах с советскими гражданами иностранцы «ставили много вопросов о воспитании молодежи»[262].

Звучала в таких беседах и этнорелигиозная тема. Иностранцы утверждали, что национальные республики в СССР «в решении политических и хозяйственных вопросов, и особенно, в отношениях с другими государствами… не пользуются суверенными правами». Они также спрашивали, много ли в СССР «верующих, есть ли условия для отправления религиозных обрядов, какие препятствия чинятся властями проведению богослужения и совершению обрядов»[263].

Пропаганда также шла из Китая, отношения с которым у СССР неуклонно ухудшались с конца 1950-х гг. К 1965 г. Пекинское радио значительно расширило свое вещание на Советский Союз (одновременно работали 23 передатчика на коротких и средних волнах). Содержание китайской пропаганды, по мнению советских идеологов, отражало «искажение социалистической идеологии и… практики группой Мао Цзэдуна»[264](на самом деле не какой-то «группой», а весьма большой партией — КПК).

Характерный пример китайской пропаганды — брошюра «Довести до конца борьбу против хрущевского ревизионизма», изданная в Пекине на русском языке в 1965 г. Таким «ревизионизмом» китайцы считали линию СССР на «мирное сосуществование» с капстранами, а также концепции «общенародного государства» и «всенародной партии». Они считали, что этот путь был взят при Н.С. Хрущеве, политику которого китайцы называли «изменой марксизму-ленинизму и делу мировой пролетарской революции» (на самом деле эти тенденции появились уже в эпоху И.В. Сталина. — Ф.С.).

В этой брошюре говорилось, что СССР вступил в «союз с силами империализма против дел социализма, союз с США против Китая», что развернулось «советско-американское сотрудничество во имя владычества над миром» (интересно, что аналогичные идеи о «сговоре сверхдержав» циркулировали и среди скандинавских социал-демократов. Очевидно, это было «общим местом» опасений у разных стран мира в отношении сильных держав. — Ф.С.)

Китайская пропаганда обвиняла «ревизионистов-хрущевцев» в «предательстве ими интересов советского народа, народов социалистических стран и миролюбивых народов всего мира», а также утверждала, что «марксисты-ленинцы различных стран… развернули полемику с ревизионистами-хрущевцами» (под «марксистами-ленинцами» китайцы, очевидно, понимали Албанию и немногочисленные маоистские группы в разных странах мира — Ф.С.).

Важным моментом было обоснованное указание на «обуржуазивание» советской «номенклатуры», которая «образовала буржуазную привилегированную прослойку, противостоящую советскому народу».

Китайцы одобряли «уход Хрущева со сцены», который они называли «большой победой марксизма-ленинизма». Тем не менее китайская пропаганда утверждала, что «новое руководство КПСС… унаследовало в целости и сохранности все регалии хрущевского ревизионизма». Китайцы считали, что «после ухода Хрущева люди, сменившие его, занимаются тем же, что и Хрущев», что «это тот же самый хрущевский ансамбль» (действительно, многие представители нового руководства СССР находились у власти и при Хрущеве. — Ф.С.). По утверждению китайской пропаганды, «возникновение хрущевского ревизионизма — это не вопрос отдельных личностей, не случайное явление…Он является продуктом разгула капиталистических сил в Советском Союзе, а также продуктом империалистической политики».

Китай в своей пропаганде выступал также на защиту своего единственного союзника среди соцстран — Албании — от «великодержавно-шовинистической политики» СССР[265].

Из Албании тоже шла антисоветская пропаганда. В брошюре «Советская ревизионистская клика идет быстрыми шагами по пути восстановления капитализма», изданной в Тиране на русском языке в 1967 г. и заброшенной на территорию СССР, в основном порицалась «Косыгинская реформа» и система материального стимулирования, которую албанцы считали доказательством «капиталистического перерождения экономической организации» СССР.

Брошюра содержала много «перегибов», но на удивление и много точных замечаний, которые ярко выделяли недостатки советской системы, в том числе разложение «номенклатуры» и формирование «теневой экономики». Албанцы считали эти явления «верными путями, ведущими к восстановлению капитализма, полной ликвидации завоеваний советского народа, добытых кровью и потом почти за полувековой период». В тон китайской пропаганде, албанская утверждала, что «клика хрущевских ревизионистов… поставила перед собой цель ликвидировать диктатуру пролетариата в СССР… превратить СССР в государство буржуазного типа», при этом «социальную базу этого прекращения составляет новая аристократия, появившаяся и разросшаяся как ядовитый грибок на теле советского общества» (т. е. «номенклатура» — Ф.С.).

Албанцы весьма точно подметили рост спекуляции, «фарцовки», «западнизации»[266] и коррупции в СССР: «Те служащие, у которых нет достаточных доходов для того, чтобы вести образ жизни на американский манер, добывают их разными путями, особенно взятками и воровством. Почти во всех советских городах… постоянно расширяется черный рынок. На этом рынке… можно найти все, чего нельзя найти в государственных магазинах… Выручка делится на три части: милиции, работникам торговой сети и спекулянтам».

Затронула албанская пропаганда и проблемы молодежи. На ее взгляд, «перерождение» этой части советского общества «распространялось подобно эпидемии», причем это якобы было видно через «перерожденческие» и «прозападные» публикации советских СМИ. Характерно, что албанцы критиковали не только лояльную советским властям «Комсомольскую правду», но и журналы «Юность» и «Новый мир», которые, наоборот, страдали от нападок со стороны властей. Албанская пропаганда считала, что эти журналы «являются витринами пропаганды западной и, в первую очередь, американской культуры и морали».

Албанские пропагандисты делали вывод, что «широкие трудящиеся массы, колхозное крестьянство и честная интеллигенция Советского Союза глубоко недовольны, возмущены тем, что происходит сегодня в стране. Они все больше и больше понимают, куда ведет их предательское руководство, понимают, что в Советском Союзе широко раскрыты двери для всего грязного, для полного восстановления капитализма»[267]. (Такие выводы были неточными, так как выступавшие против «обуржуазивания» страны сторонники «идеалов» в СССР явно составляли меньшинство, а недовольство основной массы народа, наоборот, касалось низкого уровня жизни и товарного дефицита.)

Таким образом, идейно-политическая ситуация в СССР во второй половине 1960-х гг. существенно осложнилась. Во-первых, руководство страны, «вбросив» в общество информацию о серьезных проблемах, связанных с историческим развитием СССР, невольно подорвало «идеологические устои» советской системы, построенной на вере людей в вождя, партию и идеологию. «Аутодесакрализация», т. е. «саморазвенчивание» власти, связанное сначала с разрушением ореола «непогрешимости» И.В. Сталина, а затем — с принудительным отстранением от власти и обвинением Н.С. Хрущева в «волюнтаризме», фактически санкционировало усиление сомнений во всех аспектах советской системы. Во-вторых, снизилась зависимость граждан страны от советских СМИ и существенно возросла информированность из альтернативных источников. Особенно усилилось воздействие зарубежной пропаганды, которая имела массированный и разносторонний характер, оказывала информационное давление на граждан СССР, воздействуя на самые «болевые точки» советской жизни.

К 1960-м гг. в советском социуме произошли перемены, имевшие важное идейно-политическое значение. Во-первых, стала иной роль важнейших общественных групп — интеллигенции и рабочего класса. Ранее интеллигенция имела в СССР приниженное положение как некая «прослойка», по определению В.И. Ленина, или «третье звено» советского общества, в определении И.В. Сталина: «Рабочий класс — колхозное крестьянство — народная интеллигенция» (отметим, что не вся и не любая интеллигенция, а только «народная», т. е. в идеале «вышедшая из низов»). При этом декларировалось, что СССР — это «рабоче-крестьянское государство», где установлена «диктатура пролетариата». Тем самым другие социальные группы были отодвинуты на второй план (в результате и в 1960-х гг. среди рабочего класса проявлялось пренебрежительное отношение к научным кадрам, инженерам, офицерскому корпусу[268]).

Однако на самом деле за годы советской власти роль интеллигенции в стране существенно повысилась. Индустриальное общество требовало значительного вклада со стороны образованных специалистов[269], а большинство советских граждан стали считать образование высшей ценностью[270]. Не редкостью стали семьи с высшим или средним образованием во втором и третьем поколении[271]. В 1959 г. в СССР работники умственного труда составляли около 10 % населения, а среди граждан, занятых физическим трудом, 32 % имели среднее или высшее образование, в то время как в 1939 г. их было всего 8 %*. К 1977 г. 69,7 % представителей рабочего класса имели высшее или среднее (полное и неполное) образование, а среди колхозников таких было 51,2 %[272][273]. В 1983 г. 25 % работающих в стране были связаны в основном с умственным трудом, и среднее (полное и неполное) и высшее образование было у 75 % рабочих и более чем у 60 % колхозников[274].

Значимое место «образованный класс» занял в КПСС. Госдепартамент США в своем докладе «Положение коммунистических партий в мире», составленном в 1969 г., отмечал, что правящая в СССР партия «стала «беловоротничковой»[275] сердцевиной советского истеблишмента, хотя [она] и пытается оставаться в контакте с народом путем рекрутирования [членов] из рабочего класса»[276].

Важный шаг на пути официального признания роли «интеллигенции» в СССР был сделан в Программе КПСС, принятой в 1961 г.: «С победой коммунизма произойдет органическое соединение умственного и физического труда в производственной деятельности людей. Интеллигенция перестанет быть особым социальным слоем, работники физического труда по своему культурно-техническому уровню поднимутся до уровня людей умственного труда». Таким образом, советская идеология пришла к тезису о слиянии «народа» и «интеллигенции», причем первый должен был «подтянуться» к работникам умственного труда, что означало признание первенства интеллигенции. Понятие «интеллигент» перестало быть ругательным[277]. В июле 1966 г. Л.И. Брежнев в своей записке в Политбюро отметил, что «преданность советской интеллигенции делу коммунизма не подлежит сомнению»[278].

На усиление роли интеллигенции повлиял рост престижности науки и техники, а также расширение возможностей для научного, литературного и иного творчества в период «Оттепели», когда настал «звездный час» представителей умственного труда всех направлений — и «физиков», и «лириков». Особую роль также сыграла популярная в СССР концепция «научно-технической революции»[279]. Вера в возможности научной реорганизации общества во всем мире была огромной[280], что привело к повсеместному росту «технократических» настроений[281]. На Западе идеи торжества технократии развивал американский экономист Дж. Гэлбрейт, который считал, что в развитых странах «государство приближается к тому, чтобы [всего-навсего] стать исполнительным комитетом крупной производственной организации — «техноструктуры»[282]. Проникли такие веяния и в СССР, где среди интеллигенции распространились, по терминологии партийных идеологов, «технократические и элитарно-снобистские настроения», которые выражались «во мнении, что управлять обществом должны специалисты, а не «функционеры-аппаратчики»[283], т. е. представители КПСС. В таких идеях проявилась в том числе реакция советской интеллигенции на десятилетия «приниженного» положения в качестве «прослойки».

Технократические настроения несли в себе угрозу для государственной идеологии. Советские теоретики считали распространение идей, связанных с научно-технической революцией, одной из причин идеологических колебаний в советском обществе. Г.Х. Шахназаров отмечал наличие взглядов, прямо противопоставлявших НТР социализму, когда первая «предстает неким «катализатором», ускоряющим «внутреннюю эволюцию» нового строя (т. е. социализма — Ф, С.), все более отдаляющим социалистические страны от осуществления идеалов научного коммунизма»[284]. Французский марксист Р. Гароди говорил о НТР фактически как о разрушителе социальной революции, так как первая сама решает все социальные противоречия капиталистического общества и может привести к социализму без классовой борьбы[285]. В 1967 г. в Чехословакии было издано исследование, в котором говорилось о возможности складывания в социалистическом обществе «конфликта интересов» или даже «классового конфликта» между работниками умственного труда и рабочим классом[286].

В свою очередь, престижность рабочего класса снижалась. В 1966 г. Л.И. Брежнев отметил, что его представители стремятся влиться в ряды интеллигенции, и если это не удается родителям, то делается все необходимое, чтобы этого смогли достичь их дети. Брежнев задавал риторический вопрос: «Не создалось ли такое положение, когда представители ведущего класса видят для себя возможность участвовать в осуществлении своей руководящей роли в обществе либо став специалистами, либо через выдвижение, т. е. в обоих случаях путем ухода из рядов своего класса?»[287].

Во-вторых, в СССР происходила эволюция взглядов на место человека и его семьи в обществе и государстве, разрушались патриархальные воззрения на семью, что подрывало не только классический принцип «человек для семьи», но и его советское дополнение «семья для государства»[288]. Появление у многих людей собственного дома (квартиры) связывалось с новым идеалом семьи, актуализацией «семейных ценностей». Человек обзаводится личным пространством, личными вещами, в результате чего сфера его повседневных забот очерчивалась кругом его семьи и ближайших родственников, живущих в общем пространстве квартиры[289].

В стране угасали коллективистские настроения и расширялась приверженность индивидуализму. Как пишет Б.М. Фирсов, «война, унесшая жизни миллионов людей, трудности послевоенной жизни и низкая платежеспособность власти в том, что было связано с обещаниями мирной, справедливой и зажиточной жизни после войны, резко снизили потенциал жертвенности во имя ненаступающего всеобщего блага». В итоге советская семья заняла «круговую оборону» от внешних угроз (в том числе со стороны государства), и люди стали предпочитать инвестиции в себя и свою семью работе на благо общества, что говорило о снижении воздействия официальной идеологии[290].

В-третьих, усилились проблемы воспитания молодого поколения. Это всегда является непростой задачей, но в условиях послевоенного времени этому способствовало изменение демографического и социального баланса мужчин и женщин в советском обществе. Во время Великой Отечественной войны на фронте погибли миллионы мужчин — фактически было выбито целое поколение. Многие дети, росшие в 1940-х и 1950-х гг., остались без отцовского воспитания. Рядом с ними не было мужчин, которые могли бы дать нужное «направление» личности (известно, что воспитывают не слова, а личный пример), научить проявлять лучшие черты характера в той или иной ситуации. Отечественные и зарубежные психологи отмечают, что стиль поведения человека не является врожденным, а задается обществом[291], в первую очередь — теми людьми, которые с детства воспитывали этого человека. При этом, как отмечал Э. Фромм, именно «отец обучает ребенка, указывает ему путь в этот мир. Отцовская любовь…должна обеспечивать растущему ребенку все более сильное чувство уверенности в своих силах и со временем позволить ему самому распоряжаться собой и обходиться без отцовского руководства»[292].

В том числе из-за «нехватки» мужчин, к власти в школах и других образовательных и воспитательных учреждениях пришли в основном женщины. Профессия учителя, воспитателя стала женской (исключением были, пожалуй, только физрук, военрук и «трудовик») — к 1980–1981 гг. удельный вес женщин среди учителей в СССР вырос до 72,1 %. Сильная феминизация учительского состава привела к неблагоприятным последствиям в воспитании подрастающего поколения — прежде всего мальчиков: к нежеланию учиться, попыткам убежать из семьи, росту количества проблемных подростков и как следствие росту детской преступности. Подростки и юноши нуждались в общении с учителем-мужчиной, так как нередко только он мог ответить на возникающие у мальчиков вопросы[293]. Как отмечал доцент Московского горного института П.Л. Червинский в письме на имя М.А. Суслова, отправленном в апреле 1966 г., не могли помочь учительницам ни школьницы-активистки, которые «сторонятся хулиганов-мальчиков и не хотят с ними связываться, ведь легче работать со своими сверстницами-подружками», ни девушки-пионервожатые (Червинский заметил, что «если не устроится девушка на работу, то идет пионервожатой. А есть ли у нее страсть к этой работе, знает ли она [ее] сущность, это вопрос»)[294].

В итоге женщины-учителя не смогли справиться с парнями, «запустили» их, и последние стали доставлять обществу «всевозможные беды и неприятности». В школах и вузах парни и девушки представляли собой «два разных мира» в плане прилежания и поведения. П.Л. Червинский сообщал о «все ухудшающихся нравственных качествах парней, приходящих из средней школы в ВУЗы. Все чаще проявляются… эгоизм, апатия к общественной работе, страсть к алкоголизму, лень, сексуализм, шпаргалка, порча учебного оборудования, курение даже в аудиториях, неуважение к прошлому отцов, мелкое воровство, поклонение заокеанским безделушкам и рекламным журналам, чванливый нигилизм, высокомерное собственное мнение к проводимым нами общественным мероприятиям, явка на экзамены неподготовленным и наглое, до грубости и оскорблений требование положительной оценки, легкость в быту, расхлябанность и недисциплинированность и многое другое». Червинский отмечал, что девушки по сравнению с парнями «более порядочны, более трудолюбивы, старательнее и честнее. Девушки сдают экзамены в основном на «4» и «5», а парни в большинстве своем — на «3» и «4», двоек больше у парней. И это явление распространено по всей стране». Автор письма приводил такие примеры: «На октябрьские праздники приезжали из Полтавы в Москву лучшие школьники города. В группе из 25 человек не было ни одного мальчика, одни девочки. В зимние каникулы приезжала группа лучших школьников из г. Тюмени. В группе из 18 человек был всего один мальчик и 17 девочек»[295]. Интересны в этом аспекте воспоминания писательницы Натальи Толстой, которая сравнивала поведение мальчиков в школе со «стадом беснующихся бабуинов», в то время как у всех девочек, «даже двоечниц, было поведение — 5, прилежание — 5»[296].

Мальчики устранились от участия в общественной жизни. Как отмечал П.Л. Червинский, он нигде не встречал «вожатых, председателей дружин и отрядов — мальчиков, одни девочки. Девочки поют, пляшут, выступают на сцене, и редкие мальчики сидят в зале, а основная их масса либо курят в уборных и проказничают, обучая друг друга дурным поступкам, либо гоняют мячи на дорожках у школы». Он указывал, что устранение парней от пионерского руководства — это «огромная ошибка, которая принесла нам большой вред»[297].

Деятельность пионерских организаций, в том числе созданных в школах «советов дружины» и «советов отряда», куда часто входили в основном только девочки-отличницы, выхолащивалась и сходила на нет. То же самое следует сказать и о комсомоле: проведенное во второй половине 1960-х гг. исследование «Комсомольцы о комсомоле» показало бездеятельность первичных организаций и полную безынициативность рядовых членов ВЛКСМ[298].

Изменение ролей мужчин и женщин, воспитание нового поколения в основном женщинами, рост образованности и «интеллигентности» советских людей, а также другие причины привели к кризису маскулинности советского общества. Е. А. Здравомыслова и А. А. Темкина отмечают, что этому также способствовали невозможность исполнения традиционных мужских ролей, вызванная ограничением либеральных прав (собственности, политических свобод, свободы совести), и обветшание идеологии. «Культовый» образ мужчины предшествующего поколения, образ «отца» подразумевал прежде всего участника героической индустриализации страны и Великой Отечественной войны. Однако такой норматив оказался недостижимым в позднесоветском времени, когда никто не посягал на родину, не от кого было защищать женщин и детей[299].

Эти изменения хорошо заметны по репрезентации мужчин и женщин в советском кинематографе. Как отмечают современные киноведы, в 1960-х гг. и позднее появляется образ сильной женщины и мягкого, часто слабого мужчины: в «Иван Васильевич меняет профессию» — уверенная и активная жена-актриса и слабый, не приспособленный к жизни Шурик, в «Служебном романе» — боевая, активная Мымра и жалкий хлюпик Новосельцев, в «Иронии судьбы» — сильная, думающая Надя и бесхребетный Женя, в «Москва слезам не верит» — сильная женщина, добившаяся высокой должности, в одиночку вырастившая дочь, и слесарь-алкоголик, гром-баба Маргарита Павловна в «Покровских воротах» и опять-таки хлюпик Хоботов. Это показывало, «что большинство женщин вокруг сильные, а мужчины, наоборот, слабые»[300]. В этом же ряду — Юрий Деточкин (герой фильма «Берегись автомобиля») и многие другие — добрые, порядочные, но отнюдь не «маскулинные» герои советского кино.

В-четвертых, идеологически значимые изменения затронули такую важную социальную страту, как молодежь. В послевоенный период страна была «молодой» — по переписи населения 1959 г. люди в возрасте до 30 лет составляли 56 % населения СССР. В стране возник и стал играть большую роль «культ молодости», отмечалась тенденция к расширению ее временных границ — по мнению ученых брежневского периода, молодость начиналась в возрасте 11–12 лет и продолжалась до 33–35, а то и до 40 лет[301]. Эта тенденция была связана в том числе с ростом уровня жизни и более длительным процессом получения образования. Важность молодежи проявилась и в том, что в середине 1960-х гг. около 70 % всех рабочих в СССР были в возрасте до 30 лет[302].

Закономерно, что колебания в идеологической жизни страны, «шатание» идеалов особенно сильно подействовали на молодежь, которая «по определению» склонна к «фронде», протесту, эпатажу. Было это свойственно и советской молодежи[303]. В СССР усилилась проблема сохранения преемственности поколений[304]. Как писал Р. Вессон, пришло «новое поколение, для которого идеалы революции это предмет истории, а не опыт, выученный в школе, а не в действии»[305]. А.В. Шубин отмечает, что «омоложение» страны оказалось «бомбой замедленного действия»[306], и это ярко проявилось уже в 1960-е гг.

Молодые люди все более отходили от старых символов и ценностей[307], что отмечали ревнители «идеалов»: «Пионерские обычаи и законы, которые мы в свое время выполняли свято, похоронены (не пить, не курить, не сорить, уважать старших, слушаться родителей и т. д.) — таких обязательств пионеры сейчас не принимают». Молодежь принимала иные ценности, в том числе «западные», руководствуясь «образцами» Дж. Сэллинджера, Э.-М. Ремарка и других[308] «властителей умов». По мнению молодых людей, западные писатели были «интереснее и лучше, чем отечественные». Большой успех имели иностранные певцы и музыканты западного стиля[309]. В стране стали возникать разного рода «субкультуры», которые находились вне «сферы понимания» старшего поколения. Молодежь стала жить, как иногда говорят, «на своей волне».

Снизился авторитет старшего поколения, которое оставалось главным носителем традиций и «коммунистических идеалов». В 1960-х гг. проблема «отцов и детей», актуальная всегда, приобрела новое звучание и большую значимость. Известный литературный критик С.Б. Рассадин в статье «Шестидесятники», опубликованной в журнале «Юность» в декабре 1960 г., писал: «Молодые люди тридцатых годов отличаются от современного поколения не только внешне, не только по костюму. Действительно, «шестидесятники» многое приобрели. Но скажите: не утрачено ли ими то бескорыстие, та моральная чистота, та удивительная принципиальность»[310]. (Отметим, что автору статьи самому было только 25 лет). Эта статья подверглась критике со стороны официоза за то, что автор якобы противопоставил детям отцов. Однако представители молодого поколения поддерживали мнение Рассадина. Поэт В.Н. Корнилов посвятил ему, своему другу, стихотворение «Отцы и дети», в котором в уста отцов были вложены такие слова: «Мы стояли насмерть за идеи / Вы стоите — за самих себя», а дети отвечали им: «Хватит с нас идей и медных фраз… / Хватит скопа. Дайте в одиночку / Наглотаться воли и любви»[311].

На менталитет молодежи повлияла новая тенденция в воспитании, которая получила название «педагогика счастья» — воспитание детей с основным упором на удовлетворение материальных запросов[312]. Кроме того, по выводам Б.М. Фурсова, «отцы и матери «непоротого» поколения, уберегая своих детей от тяжести и грубости времени, скрывали мерзкие стороны жизни, спасая тем самым юные души от слишком ранних конфликтов с окружающей жизнью»[313]. Такое воспитание воспринималось некоторыми людьми отрицательно: «Сейчас зачастую бабушки и мамочки подают по утрам в постель своим любимым чадам какао, пирожное, апельсинчик и другие деликатесы», в итоге чего растет «изнеженный птенец»[314]. Как печальный итог нового типа воспитания, приводились слова одного учителя из его письма, направленного в советскую прессу: «Дети растут все хуже, все вольнее»[315]. Соответственно, и отношение их к жизни, обществу и старшему поколению становилось более «индивидуалистским» (что сочеталось с изменением самой парадигмы семьи в сторону индивидуализма).

В свою очередь, власти недопонимали изменения, происшедшие в молодежной среде. Как писала Э. Мицкевич, «важный фактор был прискорбно недооценен советскими лидерами — смена поколений»[316]. Так, в августе 1965 г. первый секретарь ЦК ВЛКСМ С.П. Павлов сообщал в ЦК партии, что на страницах журнала «Юность» царит «прямой идейный брак»: «Место корчагинцев, молодогвардейцев, героев, одухотворенных пафосом революционной борьбы, занимают политически аморфные персонажи, несущие в своей основе элементы скепсиса, нигилизма, неудовлетворенности жизнью и духовной слепоты». Он возмущался, что «вместе с легким, динамично-бездумным диалогом в утвердившуюся на страницах журнала «юношескую» повесть приходит опустошенный молодой скептик, пустоцвет, поглощенный своими малозначительными переживаниями». Очевидно, что лидер комсомола не понимал (или не хотел понимать) изменение мировосприятия молодежи, отход ее от пафоса революционных идей. С.П. Павлов сделал вывод, что «затянувшаяся инфантильность, беспомощность героя, детский эгоизм и непомерность претензий в миру объективно ведут к негативным позициям в оценке общественных и политических явлений в жизни страны»[317]. Такие выводы звучат на первый взгляд правильно — отмечены и продлившиеся границы молодости, и повышение критичности молодежи, но фактически видно нежелание разобраться в причинах того, почему молодежь изменилась.

Со стороны «идеалистов» звучали призывы усилить воспитательную работу. Доцент П.Л. Червинский писал М.А. Суслову, что «человек коммунистического общества должен отличаться не анархической, разнузданной, разболтанной натурой — что хочу, то и делаю, как думают и поступают многие юноши, а наоборот, он должен быть дисциплинированным внутреннее и внешне, свято сохранять правила общественного порядка, [быть] кристально честным и порядочным во всем, трудолюбивым, опрятным, экономичным, лишенным эгоизма, чистоплотным, патриотизм должен быть развит в нем до самопожертвования и фанатизма». Червинский был убежден, что «если мы воспитаем такое поколение, тогда победа коммунизма на земле будет обеспечена». Кроме того, он считал, что мораль имеет приоритет над знаниями: «Пусть школьник лучше не знает, в каком веке царствовал царь Дарий, но хорошо знает правила общежития и личного поведения в любой обстановке… Предмет социалистической морали нужен нам в школах как воздух». Другие сторонники идеалов сетовали: «Для воспитания молодежи очень нужна книга [о том], как вести себя — но где ее купить?»[318] Очевидно, «идеалисты» не осознавали, что проблема состояла не столько в нехватке «воспитательных книг», сколько в изменившемся менталитете нового поколения.

Власти в рамках советской идеологии не могли дать выход исканиям и энергии молодежи, которая «искренне желала бороться за что-либо». В итоге, по высказываниям самих молодых людей, они стали бороться не за коммунизм, а за «прически, бороды, брюки и модные танцы», пришедшие с Запада. Кроме того, советские пропагандисты не смогли использовать в нужном для них русле характерный для молодежи «культ героя». По мнению молодых людей, советский кинематограф либо показывал «необычных людей в необычной ситуации» (т. е. такие сюжеты были нехарактерны для реальной жизни. — Ф.С.), либо в нем присутствовали «личности столь тусклые и скучные, что они не могли быть примером для подражания». В итоге одним из путей «проникновения западных идеалов в сознание молодежи» стал именно «культ героя»[319], широко тиражировавшийся в зарубежном кинематографе.

Интересно, что настроения советской молодежи имели некоторое сходство с настроением ее сверстников на Западе. Бунтарство было общемировой тенденцией — достаточно вспомнить движение хиппи, антивоенные протесты молодежи в США, студенческие бунты во Франции (в 1971 г. на совещании у Л.И. Брежнева заместитель заведующего Отделом международной информации ЦК КПСС П.Н. Решетов отмечал, что «беспокойство характерно… для молодого поколения»[320] во всем мире). Так, в молодежных волнениях 1968 г., сильно повлиявших на эволюцию западного общества, ярко выраженным был протест молодежи против ценностей старшего поколения[321] (характерно, что в свете этих событий власти СССР были обеспокоены состоянием умов советской молодежи[322]). Студенческие волнения в Югославии в том же году были вызваны отсутствием социальной справедливости и реальных свобод, протестом против бюрократизации и так называемой «красной буржуазии», против утративших свое истинное значение и девальвировавшихся в глазах общества партийных лозунгов[323] — в этих причинах прослеживается почти полная аналогия с ситуацией в СССР (отсутствие свобод, девальвация идеологии, проблема «номенклатуры»), однако в Советском Союзе до бунта дело не дошло.

Среди молодежи и других страт советского общества усиливалась «западнизация», т. е. принятие западной культуры, ценностей, образа жизни, которые в условиях середины XX в. были широко привлекательными во всем мире и вдобавок стимулировались их коммерциализацией[324]. Кроме того, в условиях СССР сыграл свою роль принцип «запретный плод сладок». Ю.Н. Щеглов сделал вывод, что медленный процесс «западнизации» в общественных «низах» начался со второй половины 1970-х гг.[325] На наш взгляд, отсчет этому процессу следует давать как минимум с середины 1940-х гг., когда вместе с демобилизованными советскими военнослужащими в СССР проникла информация о реалиях жизни на Западе. Советское руководство в те годы отмечало, что в страну стала «просачиваться реакция, капиталистическая идеология», поставило задачу следить за тем, «какое впечатление остается у солдата и офицера от пребывания в иностранном государстве», и своевременно реагировать на настроения солдат и офицеров, прибывших из освобожденных стран Европы домой. Характерно, что даже нацистская пропаганда отмечала как важный факт то, что «русский народ получил возможность узнать, что представляет собой Западная Европа»[326]. Недаром после войны в СССР развернулась жестокая борьба с «низкопоклонством перед Западом».

Послевоенные годы характеризовались стремлением части советских граждан — прежде всего из «среднего класса» — сымитировать западный стиль жизни и манеры потребления. В качестве копируемого образца выступал преуспевающий средний класс послевоенной Америки и развитых стран Западной Европы[327]. Вначале воздействие «западнизации» происходило в основном в материальной («через вещи, машины и этикетки») и культурно-развлекательной сферах (музыка, литература, кино). Это привело к распространению пристрастия к заграничным вещам. У некоторых людей возникло впечатление о «второсортности» советской жизни в сравнении с «западной», а повышенная значимость внешних признаков преуспевания стала выражаться через обладание «заграничными» вещами. Иностранные туристы, приезжавшие в СССР, отмечали, что встречавшихся им советских людей «привлекал западный образ жизни». Влияли здесь и поездки советских граждан за границу, которые иногда приводили их к «очарованности магазинами», и созданные в СССР валютные магазины и бары, доступ в которые для подавляющего большинства советских граждан был закрыт, и личное общение и переписка с иностранцами[328].

Характерно, что «западнизация» имела свои корни и в государственной политике. Еще как минимум со времен Петра I в России присутствовал сильный интерес к европейской жизни. Б.Н. Миронов отмечает, что и советская модель модернизации по сути была «вестернизаторской»[329]. С. Онести сделала вывод о «зацикленности» руководства СССР на Западе, в первую очередь на США: «Советская элита искала в Соединенных Штатах подтверждение собственной силы, безопасности и даже самоидентификации как сверхдержавы», а также «определяла силу собственной страны путем сравнения с капиталистическим миром, и особенно с Америкой»[330]. Р. Вессон писал, что «Запад, особенно Америка», был «стандартом, по которому русские меряют себя; они считают нетерпимым быть чужими хоть в чем-то, от ракет и военно-морских сил до спорта»[331]. Такая «зацикленность», включая лозунг «Догнать и перегнать Америку», невольно передавалась и населению Советского Союза.

В-четвертых, в СССР усилилось морально-идеологическое перерождение «верхней» страты общества — т. н. «номенклатуры». Хотя одним из краеугольных камней советской пропаганды было проповедование всеобщего политического и социального равенства в «стране победившего социализма», в реальности процесс расслоения начался практически сразу же после прихода большевиков к власти[332]. В 1920-е гг. стала складываться система привилегий советско-партийной номенклатуры: служебные машины, лучшие квартиры, дачи, дома отдыха, санатории, закрытые распределители продуктов и других товаров, загранкомандировки, персональные пенсии. В феврале 1932 г. Политбюро ЦК ВКП(б) официально отменило «партмаксимум»[333], чем был ликвидирован барьер, сдерживавший обогащение партийных верхов. С этого момента процесс имущественного расслоения внутри партии приобрел узаконенный характер. Важной вехой на этом пути стало принятое в 1936 г. постановление о создании «директорского фонда», в который должны были поступать 4 % плановых доходов предприятия и 50 % — сверхплановых. Таким образом, был создан один из легальных источников накопления, сыгравший определенную роль в перерождении «номенклатуры»[334].

Как отмечал Г.А. Арбатов, «сама бедность общества делала привилегии практически неизбежными». Хотя круг «привилегированных» людей в довоенный период оставался довольно узким, привилегии были весьма значительными, включая в том числе т. н. «пакеты» — доплату к заработной плате ответственных работников[335]. Лидер Социалистической партии США Н. Томас, посетивший СССР в 1937 г., пришел к убеждению, что в Советском Союзе укореняются новые классовые различия и неравенство[336]. Советолог М. Харрисон писал, что при И.В. Сталине компартия стала «эффективной заменой буржуазии», и «элитарная партийная бюрократия овладела государством»[337].

Особую роль в обогащении представителей «номенклатуры» и приближенных к ним лиц сыграла Великая Отечественная война, во время которой были введены разного рода «литерные» карточки, система ордеров и талонов на товары[338]. «Предприимчивые» хозяйственники пускали некоторые товары, предназначенные для распределения по карточкам, в коммерческую торговлю, а то и на «черный рынок», получая от этого сотни процентов прибыли. Важную роль в имущественном расслоении сыграл заграничный поход Красной армии, во время которого смогли обогатиться некоторые чиновники, которые, как писал известный советский деятель Д.Т. Шепилов, занимались скупкой картин и драгоценностей, в результате чего превратили свои квартиры в «маленькие Дувры» и стали миллионерами[339].

После смерти И.В. Сталина «номенклатура» обрела стабильность, освободилась от страха[340]. Хотя в период правления Н.С. Хрущева объем привилегий был снижен, тем не менее число получателей разных благ непрерывно росло[341]. Критика «номенклатуры» широкими массами в этот период уже присутствовала, но имела «наивный» характер и апеллировала то к «кодексу коммунистической морали», то к введению «присяги на честность» для должностных лиц[342]. Тем не менее граждане СССР указывали на факты злоупотреблений конкретных партийных деятелей. Приобретение машин, использование государственных дач, покупка дефицитных товаров чиновниками уже не являлись тайной для «рядовых» граждан и вызывали чувство раздражения. Стал рассеиваться и ареол «аскетизма» высших руководителей государства[343].

Численность «номенклатуры» в 1960-х — 1970-х гг. достигала 500–700 тыс. чел., а вместе с членами семей — около 3 млн чел., т. е. 1,5 % населения страны[344]. «Номенклатура» превратилась в узкий слой партийных, государственных и других руководителей, который сконцентрировал в своих руках всю реальную экономическую власть. Она воспроизводилась внутри себя, была относительно закрытой и не зависела от народа. Каждый начальник тянул за собой шлейф родственников и знакомых, его детей принимали «по блату» в привилегированные вузы и в дальнейшем они сами занимали «номенклатурные» посты[345].

Таким образом, в СССР сформировались слои и социальные группы, официально имевшие значительно больший выбор благ и возможностей (причем за счет государства)[346], чем «обычные люди». «Номенклатура» имела особый доступ к потреблению — в том числе возможность получать лучшие квартиры, дачи, гаражи, доступ к спецмагазинам и «распределителям», отдыхать в лучших санаториях, куда не было доступа «простым смертным», и другие всевозможные привилегии, а также пользоваться наемным трудом («номенклатурные» семьи имели домработниц и другую «прислугу»). Западный советолог Р. Вессон писал, что в СССР «роскошь… правителей приближается или превосходит роскошь монархов и дворян, которых они заменили»[347]. Кроме того, к «номенклатуре» по размаху материальных возможностей примкнули и другие социальные группы — «теневики», «цеховики», коррумпированные госслужащие низкого ранга и пр.

М. Восленский в своем капитальном исследовании, посвященном советской «номенклатуре», писал: «Начиная с определенного уровня, номенклатурные чины живут как бы не в СССР, а в некой спецстране… Номенклатурное семейство в СССР может пройти весь жизненный путь — от родильного дома до могилы: работать, жить, отдыхать, питаться, покупать, путешествовать, развлекаться, учиться и лечиться, не соприкасаясь с советским народом, на службе которого якобы находится номенклатура. Отгороженность класса номенклатуры от массы советских граждан такая же, как отгороженность находящихся в Советском Союзе иностранцев: разница лишь в том, что иностранцев не допускают, а номенклатура сама не хочет общаться с советским населением»[348].

Относительно «отгороженности» интересный пример из жизни приводил известный литературовед Б.М. Сарнов: в одной «номенклатурной» семье у дочери-школьницы случилось расстройство желудка. «Признайся! — тревожно воскликнула мать. — Ты съела что-то городское?! Оказалось, что слово это в их лексиконе означает… у них вообще все, что мы едим, надеваем, обуваем, чем пользуемся в своей повседневной жизни все мы, простые смертные»[349].

С подачи номенклатурных родителей «разложение» начиналось и у их детей. Как писал П.Л. Червинский в письме на имя М.А. Суслова, «у ряда членов партии, даже у руководящих работников, в обстановке полного достатка, детям дозволяют все — организация детских банкетов с крепкими винами, выделение в распоряжение мальчика денег на расходы, богатые подарки, разрешают раннюю дружбу с девочками, переходящую в физическую связь»[350]. Фактически, некоторые дети номенклатурных работников вели «богемную» жизнь, превращались в пресловутых «мажоров».

Положение «номенклатуры» категорически противоречило заявлениям советской идеологии и пропаганды о равенстве граждан СССР. Кроме того, как отмечал И.Я. Фроянов, «номенклатурная система привилегий… не только разложила и развратила верхушку партии, но и лишила ее морального права требовать от остальных соблюдения норм «социалистического общежития». Этический пример, который она подавала обществу, были примером отрицательным»[351]. Известная оперная певица Г.П. Вишневская высказывалась еще жестче: «Эти опьяненные властью, самодовольные, отупевшие от еды и питья люди, в сущности, живут в другом государстве, построенном ими для себя, для многотысячной орды, внутри завоеванной России, эксплуатируя на свою потребу ее нищий обозленный народ… Искренне уверовав в свою божественную исключительность, они надменно, брезгливо не смешиваются с жизнью советских смердов»[352].

Таким образом, ко второй половине 1960-х гг. в СССР произошли серьезные изменения в социуме, которые стали идеологическим вызовом для руководства страны. Во-первых, реальная роль интеллигенции и рабочего класса вошла в противоречие догмам советской идеологии, провозглашавшей официальный статус рабочих как «ведущей силы» советского общества. На самом же деле «руководящая роль» — как минимум в массовом сознании — перешла к интеллигенции. Это сопрягалось с усилением среди интеллигенции технократических настроений, которые были признаны опасными для советской идеологии.

Во-вторых, изменение парадигмы семьи в СССР привело к снижению значимости коллективизма, который всегда был одной из основ советской системы, а кризис маскулинности стал отражением невостребованности «идейного героизма» в жизни страны. Не менее опасным было отстранение мужчин от воспитания детей, которое привело к росту проблем с поведением мальчиков и усилению разрыва поколений, что также имело значительный идеологический эффект.

В-третьих, новые настроения, распространявшиеся среди молодежи, свидетельствовали о все большем отходе ее от «идеалов». Пожалуй, впервые проблема менталитета молодого поколения стала настолько опасной. Так, после Гражданской войны молодежь, особенно городская, наоборот, в большинстве своем разделяла официальную идеологию и была главным социальным двигателем строительства нового общества. Кроме того, к 1960-м гг. одним из опасных проявлений новых настроений среди молодежи стало усиление ее «западнизации».

В-четвертых, усилившаяся «элитарность» в жизни партийной и советской «номенклатуры» не только противоречила пропагандировавшимся властями «идеалам», но и стала социальной проблемой. «Процветание» и обогащение «элиты» вызвало застопоривание социальных лифтов, способствовало расколу и росту внутренней напряженности в советском обществе (недаром в 1965 г. в здании МГУ была вывешена нелегальная листовка с текстом: «Недалеко то время, когда мы раздавим вас и всю вашу высокооплачиваемую, бюрократическую камарилью»[353]). В 1967 г. американский марксистский журнал «Monthly Review» писал, что советское общество характеризуется «глубокой пропастью между правящей стратой политических бюрократов и экономических управленцев, с одной стороны, и массами рабочих людей, с другой, с впечатляющим спектром различий в доходах и статусе на обеих сторонах пропасти»[354].

Формирование в СССР «общества массового потребления» началось еще при Н.С. Хрущеве[355], а усиленное развитие этого процесса пришлось на период правления Л.И. Брежнева[356]. Советский Союз шел в русле глобальных тенденций — «общество потребления» после Второй мировой войны стало реальностью практически во всех промышленно развитых странах[357], которые, согласно «теории экономического роста», разработанной известным американским экономистом У. Ростоу, вступили в «стадию высокого массового потребления»[358]. Такое общество имеет три главные черты — изобилие у большинства семей, власть потребителя (экономика зависит от него) и важность психологии потребителя (его намерения покупать)[359]. Теперь не тонкая прослойка «высшего класса», а большинство семей стало пользоваться благами массового производства и постоянно расширять ассортимент приобретаемых товаров. В 1950-е и 1960-е гг. на Западе пользование пылесосами, стиральными машинами, телефонами распространилось на семьи с низким доходом. Потребление многих других товаров — например, телевизоров, автомобилей, кондиционеров — шло аналогичным путем, хотя и с некоторыми задержками[360].

Общемировой тенденцией стало желание «жить лучше — здесь и сейчас»[361]. Направленность мышления «западных» людей к массовому потреблению и высокому уровню жизни[362] проявилась в вопросах, которые туристы из капстран задавали советским гражданам в середине 1960-х гг.: «Есть ли у советской молодежи стремление жить лучше, одеваться моднее, иметь телевизоры, автомашины и т. п.?»; «Имеет ли право советский гражданин купить машину, дачу, есть ли в СССР частная собственность»; «Как относятся простые люди к космическим исследованиям…

Не считают ли, что… лучше… эти средства направить на повышение благосостояния народа»[363].

У. Ростоу отмечал, что в Советском Союзе тоже утвердилось «неумолимое влечение» людей к владению швейной машинкой, стиральной машиной, холодильником[364]. Стремление жить лучше проявилось и в росте популярности упомянутой ранее «педагогики счастья» (воспитания детей с основным упором на удовлетворение материальных запросов).

Несомненно, материальный интерес имел для советских людей — как и для всех остальных — большое значение. В одном из писем, поступивших в журнал «Коммунист» в 1964 г., говорилось, что «когда люди видят, что честный труд не обеспечивает нормальных условий существования, то у них пропадает всякий интерес к данному труду». Автор письма утверждал, что именно «условия материального существования людей… определяют их сознание и отношение к производству», и против них бессильны любая идеологическая работа и репрессивные меры[365].

На встречах с представителями властей граждане СССР проявляли значительное внимание к деятельности государства по обеспечению достойного уровня жизни. Люди активно интересовались дальнейшим повышением зарплаты, возможностями отмены и снижения налогов, увеличения пенсии, реализации «замороженных» облигаций государственных займов, снижения цен. В нелегальных листовках, распространявшихся в СССР, содержались требования об улучшении снабжения населения продовольствием и увеличении зарплаты[366].

Важность материального фактора проявилась в проблеме «текучести кадров». На совещании по вопросу о социологических исследованиях проблем воспитания молодежи в мае 1965 г. было объявлено, что одной из причин «текучести» была низкая заработная плата. В том же году главный редактор журнала «Советский Союз» Н.М. Грибачев сообщал в ЦК КПСС, что из-за низкой зарплаты в журнале «создалось ненормальное положение, когда приходящие к нам молодые и неопытные журналисты, едва получив квалификацию и завоевав известность в журналистских кругах, уходят в издания с более высокими окладами». При этом он намекал, что журнал приносит государству прибыль (532 тыс. руб. в год). Из ЦК был дан ответ о необходимости проработки вопроса об увеличении зарплаты[367].

Критика советской системы гражданами страны иногда имела своей причиной уверенность, что социалистическая экономика не может обеспечить желаемый ими уровень потребления[368]. В сомнениях относительно правильности внешней политики государства также проявлялось негативное отношение к тому, что Советский Союз идет на материальные жертвы ради других стран[369], когда лучше было бы потратить деньги на улучшение благосостояния собственных граждан.

В СССР росло потребление (характерно, что американский экономист Дж. Катона относил Советский Союз к «миру богатых», хотя и отмечал, что уровень жизни советских граждан был намного ниже, чем в США и Западной Европе[370]). За период с 1940 по 1970 г. уровень потребления вырос в четыре раза («значительный рост» отмечался с 1950 г.). За десятилетие 1960–1970 гг. личное потребление увеличилось на 78,5 %, причем за вторую половину это десятилетия — на 142 %. В 1970 г. денежный эквивалент личного потребления населения Советского Союза составлял 178,9 млрд руб.[371]

Улучшилось питание населения СССР: потребление овощей и бахчевых в 1970 г. по сравнению с 1950 г. выросло в 1,61 раза, молока — в 1,78 раза, мяса и сала — в 1,85 раза, рыбы — в 2,2 раза, фруктов и ягод — в 3,18 раза, сахара — в 3,34 раза[372]. Одновременно было отмечено снижение потребления картофеля (в 0,54 раза) и хлеба (в 0,87 раза)[373]. Страна пыталась избавиться от тяжелой «картофельно-хлебной диеты».

Расширилось потребление промышленных товаров. К 1970 г. приобретение тканей выросло по сравнению с 1950 г. в 1,84 раза, швейных машин — в 2,5 раза, всех видов часов — в 3,4 раза, бельевого трикотажа — в 4,37 раза, радиоприемников и радиол — почти в 6 раз, мотоциклов и мотороллеров — в 7,2 раза, пылесосов — в 189 раз, телевизоров — в 465 раз, холодильников — в 3130 раз, стиральных машин — в 13 783 раза. Характерно, что потребление промтоваров увеличивалось более высокими темпами по сравнению с продуктами питания (удельный вес непродовольственных товаров в общем объеме товарооборота возрос с 36,9 % в 1940 г. до 42,3 % в 1965 г.). Советские идеологи с удовлетворением констатировали, что «все больше семей… обзаводятся красивыми и добротными вещами». На совещании в феврале 1971 г. председатель Госкомитета по телевидению и радиовещанию С.Г. Лапин отметил, что «по долговременным товарам — холодильникам, телевизорам, автомашинам — большие цифры»[374]. Российский экономист Е.А. Иванов назвал этот процесс «социальной революцией», так как «появление в семье телевизора, холодильника и стиральной машины, пожалуй, изменяло жизнь людей сильнее, чем появление в последующие годы автомобиля, а затем компьютера»[375].

Росли также объем и темпы роста потребления услуг: если в 1965 г. население оплатило бытовых, зрелищных и транспортных услуг на сумму 8 млрд руб., то через 5 лет — уже на 22,6 млрд руб.[376], т. е. в 2,8 раза больше.

У граждан СССР менялись потребительские запросы. Они стали больше обращать внимания на качество товаров, их вкусы становились все более взыскательными. Спрос перемещался в сторону более высококачественных продуктов питания и таких дорогостоящих товаров, как телевизоры, холодильники и мотороллеры. В 1969 г. очередь на приобретение автомашины в Москве насчитывала около 30 тыс. чел.[377]

Многое из того, что раньше рассматривалось советскими людьми как «верх благополучия», теперь воспринималось «обычным». Так, жилищные условия, которые казались вполне приличными в 1950-е гг., в 1960-х гг. стали восприниматься как неважные, а то и просто неудовлетворительные. Л.И. Брежнев отмечал, что в ожиданиях людей «речь уже идет не просто о жилой площади, а об отдельных квартирах со всеми удобствами для каждой семьи». Такие тенденции были видны из-за рубежа — в июне 1968 г. британская газета «Таймс» писала, что граждане СССР — это «новые люди», которые «значительно выросли и не желают мириться с теми условиями, в которых жили раньше». В 1964 г. в 3400 жилищно-строительных кооперативах (ЖСК) состояли 260 тыс. пайщиков. В советской пропаганде звучало одобрение этой практики[378].

Кроме того, в СССР распространялся «культ западных товаров», который остро проявил себя еще в эпоху «Оттепели» (их хорошее качество в противоположность качеству отечественных обсуждалось даже в официальной советской прессе). В определенной мере продвижению этого культа способствовало создание в 1964 г. сети магазинов «Березка», зарубежный ассортимент которых воплощал своеобразный «набор мечты» советского человека[379]. Здесь можно упомянуть интересное мнение об идеологической и экономической «пагубности» «Березок», высказанное в 1967 г., как ни странно, не советским коммунистом, а туристом из Бельгии по фамилии Ментон: «Почему… в магазине «Березка» продаются товары лучшего качества за доллары по цене в 4 раза ниже обычной. Как можно допустить существование у вас таких магазинов. В конце концов, это может привести к тому, что ваш рубль обесценится, не говоря о том, что это разлагающе влияет на вашу молодежь… Это рассадник спекуляции»[380].

Автор этого высказывания в чем-то был прав. В стране расцвела «фарцовка»[381], а также нелегальные валютные операции (несмотря на то, что они жестоко карались согласно советскому уголовному законодательству). В мае 1967 г. Государственное акционерное общество «Интурист» сообщало в ЦК КПСС, что «в связи с началом туристского сезона в Москве и некоторых других городах Советского Союза значительно возросли антиобщественные проявления со стороны отсталых элементов из числа советских граждан, особенно молодежи, которые, вступая в контакты с иностранными туристами, в спекулятивных целях занимаются обменом советских денег на иностранную валюту, продажей антикварных вещей, скупкой иностранной одежды, белья, обуви и других предметов широкого потребления»[382].

С недоумением и возмущением относились к «фарцовке» ее «объекты» — иностранцы (конечно, не все, так как кое-кто из них зарабатывал на перепродаже заграничных товаров в СССР). Они не понимали, почему советские «молодые люди и даже подростки стремятся скупать иностранные вещи, валюту, выпрашивают шариковые ручки, жевательную резинку и т. д.». Гражданин ФРГ Фишер отмечал, что в Москве везде, в том числе на Красной площади, туристов «атаковали молодые люди, выпрашивавшие различные вещи и валюту… Встречались они нам также и у гостиниц «Националь», «Метрополь», на набережной М. Тореза[383] и в других местах». Турист из Аргентины Асербо (профессор, доктор политических наук) во время пребывания в Ленинграде в марте 1967 г. рассказал советскому переводчику, что к нему «на каждом шагу подходили молодые люди и просили продать им доллары». Директор финской турической фирмы «Йоэнсуу» Мяннике сообщил, что финские туристы по возвращении на родину жаловались на активные действия ленинградских фарцовщиков, которые не давали туристам свободно гулять по городу. Он заявил также, что организация охраны иностранных автобусов у гостиниц была не налажена, в результате чего после каждой поездки в Ленинград турфирме приходилось затрачивать по 100 и более финских марок на приобретение похищенных фар, замков и других деталей[384].

«Фарцовка» как проявление неприкрытой тяги к западным вещам входила в диссонанс с ожиданиями иностранцев от СССР и утверждениями советской пропаганды. Это явление, несомненно, позорило страну в глазах иностранцев, подрывало авторитет советской власти и идеологии. Некоторые туристы возмущались не только потому, что «фарцовщики» мешали наслаждаться отдыхом, но и с «идеологической» точки зрения. Турист из ФРГ Фишер говорил: «Вы многое успели сделать за 50 лет в развитии промышленности, здравоохранения и образования. Но есть у вас и теневые стороны жизни». Он имел в виду «фарцовщиков», которые «отравляли нам настроение даже в тот момент, когда на Красной площади мы смотрели смену караула у Мавзолея В.И. Ленина. Неудивительно, если эти явления приходится наблюдать в других странах, а за вашу страну становится обидно». Возмущались поведением спекулянтов и французские туристы, находившиеся в Москве в марте 1967 г.: «Очень странно, что это происходит в Советском Союзе, который воспитывает нового человека, а ростки этого нового занимаются черным рынком». Они выражали надежду, что «к 50-летию существования Советского государства вы, наверное, покончите с этим явлением». Бельгийский турист Ментон, которому «фарцовщики» предлагали обмен валюты, сказал: «Меня удивляет, что наряду с большими успехами, в вашей стране имеют место такие возмутительные факты. Как же вы, советские люди, гордясь тем, что власть находится в руках народа, можете это терпеть, и, более того, сами создавать такие условия для таких оскорбительных поступков». Туристка из США Б. Вивер спросила переводчика, почему в Советском Союзе не производят жевательную резинку. После ответа, что «это мелочь и жевать вообще неэтично», Вивер заявила: «А разве этично, разве это мелочь, когда ваши мальчишки постоянно выпрашивают шариковые ручки и жевательную резинку? Это в общем портит то хорошее, чем впечатляет ваша страна». Гиды «Интуриста» отмечали, что «фарцовка» и «выпрашивание» мешают «вести информационно-пропагандистскую работу среди иностранных туристов и снижают политический эффект от пребывания туристов в СССР»[385].

Проблема «фарцовки», которую по понятным причинам было невозможно утаить от иностранцев, рассматривалась в СССР как питательная почва для антисоветской пропаганды из-за рубежа. Руководство «Интуриста» предполагало, что именно «с этой целью некоторые туристы из ФРГ и группа английских туристов-школьников фотографировали подростков в тот момент, когда они выпрашивали у них жевательную резинку и другие мелкие вещи. Корреспондент одной из западногерманских газет, издающейся в Кельне, при этом заявил: «Это продукт социалистического города»; «Туристы из Дании — супруги Шоу… которых также атаковали подростки, предлагавшие купить у них вещи, заметили, что в их стране такого не наблюдается»[386].

Одним из вызовов для советской системы была неравномерность благосостояния граждан. Еще в период правления Н.С. Хрущева начался новый этап социального расслоения: выделение зажиточного слоя «снизу», разбогатевшего за счет коррупции или преступной предпринимательской деятельности[387]. В дальнейшем в СССР возрастали различия в уровне и качестве жизни разных слоев населения (хотя они были меньше, чем в капстранах)[388]. Конечно, значительная часть советских граждан довольствовалась тем достатком, который она имела[389], однако некоторые люди смогли разбогатеть[390]. Эксперты констатировали значимые «различия между высоко- и низкооплачиваемыми»[391]группами населения. Действительно, принцип неравного распределения «по труду» позволял установить, в принципе, сколь угодно высокий размер зарплаты, гонораров, премий.

Особые возможности для потребления и обогащения имелись у «номенклатуры» и приближенных к ней людей[392]. В период правления Л.И. Брежнева распределение и без того ограниченных средств потребления приобрело вызывающе несправедливый характер, в том числе через получение доходов формально законных, но обусловленных не результатами труда, а привилегиями, связями, монополией служебного положения[393].

Имущественное неравенство проявлялось также в сфере частного строительства[394], во владении более дорогими и качественными автомобилями, бытовой техникой, мебелью и пр. Несмотря на то, что в СССР были установлены ограничения на размеры личного имущества («один дом не более определенных размеров, одна дача, одна автомашина»[395]), их можно было обойти[396]. «Обуржуазивание» советского населения было отмечено иностранцами, посещавшими СССР в 1960-х гг.[397]

Собственность, с одной стороны, становилась предметом гордости и хвастовства, а с другой — зависти. Характерный документ, который иллюстрирует это явление, — докладная записка Е.М. Самотейкина (референта Генерального секретаря ЦК КПСС), направленная Л.И. Брежневу в феврале 1969 г.: «Машина у нас — предмет роскоши, доступный лишь высокооплачиваемым слоям населения (интеллигенции, служащим и в очень небольшой степени колхозникам и рабочим). Обладание машиной как бы подчеркивает в глазах средне- и низкооплачиваемых трудящихся существующее неравенство. Отсюда… зачастую неприязненное отношение на улице к «частникам», едущим в автомобилях и «демонстрирующим» таким образом тот факт, что они много зарабатывают»[398].

Разница в уровне жизни имела «региональный» аспект — известно, что во многих «окраинных» республиках Советского Союза уровень жизни был выше, чем в РСФСР, которая делала наибольший вклад в общесоюзную экономику (характерно, что такая ситуация вызывала недоумение даже у партийных пропагандистов[399]).

Кроме того, в стране все больше распространялось получение незаконных (по правовым нормам того времени) доходов за счет перепродажи дефицитной продукции, нарушения правил торговли, подпольного изготовления различных товаров («теневая экономика»)[400]. Появилась, а затем стала расти и приобретать все большую значимость в обществе группа «подпольных миллионеров». По мере разрастания «теневой экономики», распространения коррупции и «блата» многим людям удавалось накопить с помощью нелегальной деятельности крупные состояния[401].

«Материальный фактор» оказывал большое влияние на мысли, поведение, отношение людей к государству, партии и идеологии. Проблема благосостояния народа имела большое идейнополитическое значение — советские теоретики отмечали, что одним из «главных вопросов, вокруг которого ведется основное сражение на идеологическом фронте, является вопрос о том, какая из систем — капиталистическая или социалистическая — способна создать наилучшие условия для развития материальной жизни народных масс»[402].

Формирование «общества потребления» стало одним из важнейших идейно-политических вызовов для властей СССР. Во-первых, этот процесс входил в противоречие с положениями «Морального кодекса строителя коммунизма», принятого в 1961 г., а также, по мнению видного советского идеолога П.Н. Федосеева, — ис «интересами общества»[403]. Рост важности «материального фактора» провоцировал «идеологические брожения» в стране: воспитанные коммунистической системой граждане призывали срочно привести образ жизни советских людей в соответствие с марксистско-ленинской идеологией — вплоть до полной ликвидации частной собственности[404], под которой иногда понималась и обычная, «личная собственность» людей. В письмах, поступавших в советские СМИ, отмечалось негативное отношение даже к вполне «трудовому» способу пополнения домашнего бюджета за счет работы на дачном участке[405].

Идеалисты полагали, что в процессе строительства коммунизма нельзя ограничиваться только экономикой (материальной составляющей этого процесса), так как «мораль» — не менее важна[406]. Особое беспокойство вызывал у них упор на «материальные аспекты» воспитания детей, так как «если в среде или семье, где воспитываются дети и молодежь, широко распространены обман, хищения, злоупотребления, воровство, где господствует принцип «надо уметь жить», и на этой основе строится их материальное благополучие, то никакая идеологическая работа партии и общественных организаций не может воспитать этих детей или молодежь трудолюбивыми, честными, правдивыми, идейно преданными партии и народу». Приверженцы «идеалов» считали, что при наличии в воспитании молодежи упора на «материальные» установки «пропаганда высоких и благородных социалистических и коммунистических принципов» становится «издевательством над этими принципами, а у людей… подрывается вера в проводимую идеологическую работу, отсюда вытекает бездейственность, бесполезность и даже вредность проводимой идеологической работы, потеря ее авторитета в массах, что и происходит в действительности»[407].

Характерно, что 3. Бжезинский еще в период правления Н.С. Хрущева приветствовал прогнозируемое падение «моральных основ» в СССР в результате формирования «общества потребления»: «Изобилие подрывает политическую дисциплину и идеологическую ортодоксию… Если Хрущеву удастся поднять уровень жизни в СССР выше чем в США, он не достигнет коммунизм, он похоронит его»[408].

Духовные проблемы «общества потребления» отмечали в те годы представители и марксистских, и социал-демократических кругов в странах Запада. Г. Маркузе считал, что потребительская ориентация и гонка за материальными благами лишают человека социально-этического восприятия[409] действительности. П. Суизи отмечал, что «опыт развитых капиталистических стран показывает, что высокий уровень жизни, основанный на накоплении вещей для частного пользования… не создал «нового человека», а напротив, выявил худшее в «старом человеке», стимулируя жадность и эгоизм в экономически более удачливом и зависть и ненависть — в менее удачливом»[410].

Лидер ХДС и канцлер ФРГ Л. Эрхард выражал опасение, что результаты экономического развития Западной Германии могут привести к полной самоуспокоенности общества, не желающего поступаться частным ради общего блага государства. Он считал, что люди должны ощущать ответственность и причастность к достижению общественных интересов, а не замыкаться только на личном материальном накопительстве[411]. Старейший член Итальянской социалистической партии Дж. Якометти в 1965 г. сокрушался, что политические и профсоюзные вопросы больше не интересуют молодежь: «О чем мечтает молодой крестьянин? О мотоцикле, велосипеде и т. д. В одной области на юге Италии за несколько лет потребление мяса увеличилось на 17 %, телевизоров — на 300 %». Он критиковал западное «общество потребления» на примере скандинавских стран: «Порядок, социальное обеспечение, жилища и сотни других благ, и одновременно самоубийства, teddy boys[412], молодежь самая разочарованная в мире, тоска, сплин, потеря интереса к жизни». Он полагал, что «общество всеобщего благоденствия» не дает ни справедливости, ни свободы, и «в лучшем случае оно дарит подделку»[413].

Во-вторых, неравномерность благосостояния способствовала росту социальной напряженности в СССР. В обществе начало циркулировать недовольство тем, что одни группы населения «переобеспечены», а другие — не имеют возможности даже «удовлетворить прожиточный минимум»[414]. Идеалисты считали неприемлемым неравенство уровня жизни граждан страны, рассматривая растущий процесс расслоения как аномалию в жизни советского общества[415] и полагая, что из-за этого оно пришло к «начальной стадии разложения». Отрицательную реакцию вызывало не только незаконное обогащение, но и легально высокий размер зарплат у некоторых категорий работников, который воспринимался как «необоснованно завышенный» и являвшийся «нарушением социалистического принципа распределения материальных благ»[416]. Экономист И.Н. Буздалов писал, что, хотя «условия работы в разных сферах и отраслях народного хозяйства неодинаковы и было бы неправомерно ставить вопрос об уравнительной оплате в них», тем не менее «вряд ли обоснованы существующие резкие различия в ставках заработной платы»[417]. Люди возмущались, что «определенный круг писателей, художников, музыкантов получает колоссальные доходы, которые позволяют им строить многоэтажные дачи, собирать антикварные вещи, вести образ жизни, не свойственный нашему обществу». Они выражали недовольство этим и прямо («Не следует ли упорядочить систему оплаты труда работников искусств?»), и косвенно («Наши 380 тысяч библиотек забиты плохими книгами, за которые их авторы получили хорошие деньги»). Приверженцы «идеалов» считали, что «истинный коммунист не может претендовать на большее», чем прожиточный минимум, иначе он «не может быть коммунистом, так как он тем самым отрицает принцип коммунистического общества — распределение по потребности»[418].

В-третьих, расширение масштабов личной (частной) собственности вело к повышению важности личной и семейной жизни человека, к росту индивидуализма. Так, например, личный автомобиль — это не только один из основных объектов собственности, но и символ независимости человека от места жительства, работы и отдыха, «опора частной жизни»[419]. Особую роль играло здесь и получение отдельного жилья[420], строительство дач. Таким образом, через частную собственность граждане СССР все больше выходили из-под влияния государства.

Социальный контроль[421] в его идеологическом смысле в Советском Союзе осуществлялся в первую очередь при помощи пропаганды и цензуры. Пропаганда[422] всегда занимала в стране важное место. Ее целью было формирование в обществе сознания, максимально близкого к «официальному»[423], подразумевавшему лояльность государству и идеологии, готовность к созидательному труду, участию в обороне страны и т. д. В Программе КПСС, принятой в 1961 г., была подчеркнута особая важность «идеологической работы» как инструмента развития «сознательности членов общества», необходимой для «строительства коммунизма». В 1968 г. партийные идеологи подтвердили нацеленность этой работы на решение «неотложных задач коммунистического воспитания советских людей»[424].

Средства пропаганды включали в себя, прежде всего, СМИ, которые, как указывал ЦК КПСС, должны были обеспечивать не просто «информирование населения по широкому кругу интересующих его проблем», но и «правильное их понимание»[425]. Средства массовой информации в СССР выполняли не только свое традиционное назначение — обеспечивать людей новостями, но одновременно являлись транслятором установок пропаганды. Как известно, власти установили практически полный контроль над СМИ. Партийные органы разрабатывали тематику статей для газет и журналов, формулировали основные направления деятельности телевидения и радио вплоть до определения содержания, конкретного профиля каждой программы и даже порядка выпуска ее в эфир[426]. В сфере контроля над СМИ действовало «телефонное право»[427].

Система массовой информации включала прессу, книжные издательства, радиовещание и телевидение, а также новостные агентства[428]. Она управлялась партийными органами и государственными ведомствами. В 1963 г. были созданы Комитет по печати при Совете министров СССР[429] и соответствующие структуры в союзных республиках. Комитет определял и контролировал издательскую деятельность и руководил книжной торговлей. Аналогичные функции в сфере вещательных СМИ осуществляли Государственный комитет Совета министров СССР по радиовещанию и телевидению[430] и его региональные подразделения.

Печатные СМИ были официально признаны в СССР «составной частью разветвленного идеологического комплекса». В 1967 г. в стране издавались 148 республиканских, 356 региональных, 252 городских и более 3 тыс. районных газет на 57 языках народов СССР. Средний разовый тираж одной газеты составлял 16,9 тыс. экз. (в 1,7 раза больше, чем в 1960 г.), а общий разовый тираж всех газет — 119,9 млн экз. Годовой тираж составлял 26,6545 млрд экз. В СССР выходили 4726 журналов и изданий журнального типа с годовым тиражом свыше 3,8 млрд экз., в том числе партийные, общественно-политические, литературно-художественные, женские, юношеские, детские и юморо-сатирические журналы[431].

В 1967 г. в Советском Союзе работали 227 издательств, которыми было выпущено 74 081 наименование книг и брошюр общим тиражом 1243,6 млн экз. на 60 языках народов СССР. Одним из крупнейших в стране было Издательство политической литературы, ответственное за выпуск идеологических материалов. Книги, газеты, журналы и другие печатные издания шли в продажу и поступали в многочисленные библиотеки. В начале 1970-х гг. в СССР было 360 тыс. библиотек с книжным фондом 3,3 млрд экз., которыми пользовались более 180 млн читателей[432].

Активно развивалось телевидение — если в 1955 г. в СССР работали 9 телевизионных студий и одна ретрансляционная станция, то в 1965 г. — уже 121 студия и 19 станций, соответственно. Еще с 1920-х гг. во многих жилых домах и квартирах были установлены радиорепродукторы. В марте 1964 г. власти приняли постановление об обязательном оснащении радиоточками всех квартир в новых жилых домах. В 1967 г. среднесуточный объем радиовещания в СССР составлял более 1104 часов и был равен объему информации, содержавшейся в 400 больших четырехполосных газетах[433].

Советское информационное агентство — ТАСС — по состоянию на 1967 г. имело производительность 2,5 млн слов в сутки[434]. В 1961 г. также было создано Агентство печати «Новости», которое отвечало за внешнеполитическую пропаганду.

Устная пропаганда в СССР осуществлялась лекторами и агитаторами, работавшими как на профессиональной основе, так и на «общественных началах». Например, в 1966 г. на Тушинском машиностроительном заводе действовали 150–200 агитаторов из числа работников этого же предприятия. Такая деятельность «на местах» имела высокую важность — в том же году, реагируя на преобразование идеологических структур в рамках ЦК КПСС, сотрудники партийных органов выражали озабоченность тем, не будет ли ликвидирован «институт агитаторов». В рамках устной пропаганды использовались «выездные» формы — так, в апреле 1965 г. союзные республики посетили агитационно-пропагандистские группы ЦК КПСС в составе 105 чел., которые прочитали более 1 тыс. лекций, докладов и бесед, на которых присутствовали более 150 тыс. чел. Устная пропаганда включала в себя показ агитационных кинофильмов, в том числе прямо на предприятиях. Кроме того, функционировали «агитационные поезда»[435].

Однако, несмотря на столь внушительные показатели, ко второй половине 1960-х гг. советская пропаганда перестала соответствовать велениям времени, «отстала от жизни». Основными ее чертами были формализм, «надуманность» и «громоздкость», погоня за количеством мероприятий[436], являвшимся главным критерием отчетности.

Информационно-пропагандистские мероприятия превратились в фикцию, участие в них часто было недобровольным. Некоторые акции — например, выступления перед молодежью косноязычных партийных чиновников и встречи со «старыми большевиками» — и вовсе давали «отрицательный идеологический эффект». Доцент П.Л. Червинский в своем письме М.А. Суслову в апреле 1966 г. писал, что пропаганда велась формально уже начиная со школы: «Пионерская работа в школе построена на празднично-шумливых мероприятиях — вынос знамен, линейка и все. Торжественное обещание[437] — общеполитическое, декларативное»[438].

Уровень содержания и оформления пропаганды был низким. В ней превалировало навязчивое повторение одних и тех же призывов и лозунгов, а также царили штампы, от которых устали даже сами пропагандисты (так, в 1965 г. они предлагали «не называть, как это было ранее, любой Пленум ЦК КПСС историческим, а любое мероприятие партии, большое или малое, — ленинским»). Наглядная агитация приобрела всего лишь «украшательский характер» — многие люди даже не знали содержания лозунгов и плакатов, которые висели прямо над их рабочими местами. В 1965 г. В.И. Степаков сообщал в ЦК КПСС, что «всюду отмечается узость, а порой и убожество технической базы пропаганды и агитации, особенно на селе». В 1967 г. представители московских партийных органов отмечали, что серия плакатов, выпущенных к празднику 8 марта и к выборам в советы, была выполнена «без вкуса, аляповато и… просто безобразно», и они «эти плакаты пугались развешивать»[439].

Очень показательно эти проблемы были описаны в докладной записке, составленной сотрудниками ЦК ВЛКСМ в марте 1967 г.: в Херсоне на четырех небольших улицах были размещены 142 лозунга и фундаментальных щита, на изготовление которых была потрачена большая сумма денег (около 10 тыс. руб.). На 21 лозунге в общих чертах говорилось о КПСС, на 15 — о комсомоле и молодежи, на 12 — о построении коммунизма, на 10 — о коммунистическом труде. На фасаде местного молокозавода было вывешено три почти одинаковых лозунга. На прядильной фабрике в одном и том же пролете цеха находились 12 плакатов с однотипными призывами «повышать производительность труда», на Новокаховском электромашиностроительном заводе в 5 цехах — 494 плаката, лозунга, доски почета, графиков показателей и объявлений.

Далее в записке был сделан вывод, что «в наглядной агитации порой допускается политическая небрежность». В механическом цехе Минского завода «Ударник» на стенде «Наша цель — коммунизм» были помещены исключительно фотографии бракоделов. В Херсоне на ул. Ушакова красочное панно «За власть Советов!» укрепили на трансформаторной будке таким образом, что ниже бросалась в глаза надпись: «Осторожно! Высокое напряжение!», а в морском порту убогий склад с оббитой штукатуркой был украшен лозунгом «Слава КПСС!» (Такие факты могли рассматриваться почти как «идеологическая диверсия». — Ф.С.)

Безграмотность и формализм проявились в содержании плакатов, размещенных на заводах в Новосибирске и Херсоне: «Вноси красоту в жизнь и быт»; «Не бей, не топчи, не режь вещи. Этим ты наносишь ущерб государству»; «Работать строго по ПК — главная задача цехов заготовительного производства» («при этом ни рабочие, ни начальник цеха и парторг не смогли объяснить, что же такое ПК)»[440].

Слабой была и устная пропаганда. С одной стороны, большинство ее мероприятий было относительно кратким по времени — агитационные акции и политинформации длились в среднем 15–20 минут, лекции — 1 час[441], что было несомненным плюсом, принимая во внимание тягу советских лидеров и чиновников к многочасовым докладам. С другой стороны, многие активисты, которые должны были вести устную пропаганду, уклонялись от своих обязанностей либо выполняли их чисто формально. Опрос, проведенный в Таганроге в 1968–1970 гг. показал, что лекции и политинформации давали жителям этого города только 3,9 % всей полученной ими информации[442].

Одной из серьезных проблем советских СМИ был дефицит информации, выражавшийся в том числе в замалчивании определенных событий (прежде всего, неприятных или неудобных для власти[443]) или в запаздывании информации о них. Советская пропаганда, как правило, обходила «острые вопросы». Даже если ее не всегда можно было обвинить во лживости, то как минимум присутствовала однобокая трактовка и «передергивание» фактов, лакировка действительности, а также излишний, надоедливый, ложный пафос[444], который затенял реальное положение дел.

Многие работники системы пропаганды и партийные активисты имели слабую теоретическую подготовку, обнаруживая, по мнению ведущего советского идеолога Г.Л. Смирнова, «неведение… тонких нюансов» этой деятельности. В декабре 1965 г. на встрече с редактором журнала «Агитатор» М.С. Курьяновым председатель идеологической комиссии ленинградского предприятия «п/я № 609» Шуб отметил, что в СССР «агитируют не те люди, которые должны агитировать». В 1966 г. в Свердловском районе Москвы было выявлено, что лекторы и пропагандисты «давали консультации и лекции на низком уровне». На выборах в Советы, состоявшихся в феврале 1969 г., деятельность агитаторов имела «формальный характер и не отвечала требованиям политической работы среди избирателей». По состоянию на октябрь 1970 г. группы политинформаторов, созданные в ряде партийных организаций Москвы, были крайне малочисленными и не могли «обеспечить своевременную политическую информацию своих коллективов»[445].

Уровень образования пропагандистов снизился. Так, в 1966 г. в Оренбургской обл. более половины их имели только среднее или даже незаконченное среднее образование. Аналогичная ситуация наблюдалась и в журналистской среде: большинство литературных работников районных и городских газет имело среднее или еще более низкое образование, и очень мало кто из них обладал журналистской или хотя бы близко примыкающей к ней специальностью (среди сотрудников газет были агрономы, инженеры). Стремление завлечь в ряды пропагандистов более квалифицированных людей было одной из причин того, что от партийных органов регулярно поступали предложения о моральном стимулировании пропагандистов вплоть до присуждения им звания «Заслуженный деятель культуры» либо введения звания «Заслуженный пропагандист»[446].

Кроме того, пропагандисты сами страдали от дефицита информации, которую не были способны восполнить ни семинары и инструктивные доклады, проводившиеся партийными структурами, ни материалы прессы, включая газету «Правда». Главный редактор журнала «Политическое самообразование» А.С. Вишняков в апреле 1965 г. сообщал в ЦК КПСС, что «пропагандистские работники, к которым рабочие и крестьяне обращаются с… вопросами, испытывают иной раз немалые трудности… Создается ненормальное положение: люди ждут аргументированных ответов на тот или иной жизненный вопрос, который волнует их, а пропагандисты и агитаторы нередко уходят от таких вопросов. Этим пользуются отсталые элементы, распространители слухов». Конкретные проблемы, которые интересовали людей и на которые пропагандисты не могли ответить, включали в себя, например, «недостатки в развитии литературы и искусства»[447], что было тревожным сигналом, особенно в условиях роста критических настроений среди творческой интеллигенции.

Партийные активисты, готовые нести идеологию в массы, были обескуражены тем, что власти фактически не давали им для работы информационной пищи. Партработники Ленинграда в 1965 г. отмечали, что «информация у нас поставлена плохо. К нам поступают сведения, наиболее интересующие трудящихся, с большим опозданием». Политинформаторы жаловались, что они не могут ознакомиться, например, с решениями XI пленума Компартии Китая[448], хотя по заданию партии «должны критиковать эти решения». На совещании идеологических работников в марте 1969 г. было высказано, что «у нас много издается журналов, газет», но когда «возьмется политинформатор готовиться… он в этих журналах не найдет нужное, актуальное»[449]. Отсекая информацию даже от собственных пропагандистов, власть сама невольно препятствовала формированию нужного ей общественного мнения.

В связи с этим активисты предлагали «продумать и организовать своевременную информацию идеологических работников… по актуальным вопросам политики партии», что «дало бы возможность прямо и ясно отвечать на интересующие народ вопросы, снизило бы интерес многих людей к информации, передающейся по зарубежному радио». Они просили «об издании конфиденциального бюллетеня, об особой программе радио», выпуске «специального журнала «Политинформатор», из которых хотя бы партийцы (как наиболее «идеологически устойчивая» часть населения) смогли бы получать реальную и полную информацию о событиях в стране и мире. Другие предложения включали предоставление пропагандистам возможности знакомиться с «закрытыми» пресс-бюллетенями ТАСС или публиковать хотя бы усеченную информацию в существующих «теоретических журналах». Партийцы считали, что даже из таких «выдержек» можно будет дать разъяснения людям, так как «народ у нас сейчас достаточно грамотен, чтобы понять, что к чему»[450].

Недостаточно выполняли свои пропагандистские функции низовые партийные и комсомольские органы, а также рядовые коммунисты, которые часто отставали по уровню развития от своих беспартийных коллег. По данным на середину 1960-х гг., более половины из 12 млн членов КПСС имели только начальное и неполное среднее общее образование. Так, в 1964 г. в Ленинграде кандидатами в члены партии было принято 14 176 чел., из которых 42 % имели такое образование. Все. они были сравнительно молодыми людьми в возрасте до 40 лет, и при этом более 60 % из них не учились ни в школах, ни в техникумах, ни в вузах[451].

На пропагандистскую деятельность оказывал негативное воздействие «материальный фактор». С одной стороны, от населения поступали жалобы на высокую стоимость изданий политической литературы, а с другой — оплата за написание «политической книги» была в 1,5–2 раза ниже, чем за приключенческую, научно-фантастическую и др., что «затрудняло привлечение квалифицированных авторских сил» к созданию идеолого-пропагандистских изданий[452]. Соответственно, это накладывало отпечаток на их качество. (Интересно, что в советской книжной сфере действовали «рыночные принципы» — более высокая востребованность у читателя давала выше гонорар для автора.)

«Материальный фактор» вызывал трудности и в распространении политической литературы. В январе 1965 г. Госкомитет по печати сообщал в ЦК КПСС об отсутствии во многих столицах союзных республик и крупных промышленных городах магазинов, в которых бы продавалась общественно-политическая литература. Кроме того, работники книжных магазинов не заказывали «многих книг политической тематики, так как существующая система заработной платы и планирования книжной торговли не стимулирует улучшения работы с политической книгой… Торговая скидка, планируемая универсальным магазинам, не учитывает трудностей и специфики распространения политической литературы… что зачастую ставит эти магазины в тяжелое финансовое положение». В 1967 г. было выявлено, что многие брошюры издательства «Знание», выпущенные в предыдущие два года для системы партийной учебы, не были полностью реализованы. Особенно неблагополучно обстояло дело с продажей политической литературы в сельской местности[453].

Власти считали причиной этих проблем то, что «в системе книжной торговли не создано предпочтительных условий для распространения политической литературы»[454]. Однако на самом деле здесь проявилось воздействие «рынка» — политическая литература не пользовалась высоким спросом у населения. В свою очередь, книжные магазины были обязаны выполнить план продаж и поэтому давали приоритет реализации популярной — художественной и другой «неполитической» — литературы.

В СССР наблюдался перекос в издании книг, очевидный для граждан страны: так, в 1967 г. москвичи сообщали партийным властям города, что «книги, пользующиеся большим спросом, издаются недостаточным тиражом, а книги, не пользующиеся особым спросом, — издаются массовыми тиражами. Ими забиты стеллажи и подсобные помещения, и в результате их продают за бесценок»[455]. (Очевидно, и в библиотеках такие книги пылились на полках.)

Аналогичное положение сложилось в сфере проката документальных (в том числе пропагандистских) кинофильмов. По данным общества «Знание», которые были доложены в ЦК КПСС в апреле 1966 г., киностудии ежегодно выпускали около 400 таких фильмов, для демонстрации которых работали 200 кинотеатров. Однако в этой сфере опять-таки проявилось воздействие «рынка» — документальные ленты не были популярны, однако за их показ взимался такой же налог (55 %), как и за художественные фильмы, из-за чего их прокат был убыточным, и обычные кинотеатры и дома культуры не были заинтересованы в документальном кино. Такая же ситуация сложилась в сфере торговли «политическими» наглядными пособиями и диафильмами. В Москве имелся единственный в стране специализированный магазин по торговле диафильмами, который был поставлен «в неблагоприятные условия по оплате труда торговых работников»[456] (очевидно, здесь было то же положение, что и в книжной торговле).

Ситуацию в сфере пропаганды осложняло то, что в общей картине используемых гражданами СССР источников информации отмечалось снижение удельного веса отечественных СМИ[457], а также уменьшилась «зависимость» от них. Если раньше в стране проводились массовые читки и обсуждения газет, то теперь основная масса людей читала их самостоятельно и, соответственно, могла делать собственные выводы. Использование телевидения и радио также было по большей части «индивидуальным»[458]. Переезд огромных масс людей из «коммуналок» и бараков в отдельные квартиры привел к уменьшению контроля государства за потреблением и восприятием людьми пропаганды. Расцвел известный феномен «кухонных разговоров», не выходивших за пределы узкого круга людей и поэтому мало контролируемых властями.

Выявленное в стране снижение чтения газет[459] одной из причин имело рост потребления телевидения, однако влияла здесь и неинтересность содержания газетных материалов[460]. По данным соцопросов, в 1967 г. в Ленинграде читавших газеты ежедневно было 92 %, в 1965 — 81,6 %, в 1975 г. — 74,9 % опрошенных, при этом никогда не читали газет — 6 %. В 1970 г. Бауманский райком Москвы выявил «крайне низкий процент распространения газеты «Московский комсомолец» среди комсомольцев и молодежи района» — всего 373 экземпляра[461]. Кроме того, есть сомнения, действительно ли люди читали эти газеты — известно, что члены партии должны были выписывать «Правду», комсомольцам настоятельно рекомендовалось оформлять подписку на «Комсомольскую правду», школьникам — на «Пионерскую», работникам учреждений — на их ведомственные издания. Многие газеты и журналы по «разнарядке» выписывали многочисленные предприятия и организации.

Люди, читавшие газеты, стали чаще прибегать к беглому или выборочному знакомству с их публикациями. Ответственный редактор «Правды» С.В. Цукасов в своей статье, опубликованной в 1977 г. в журнале «Коммунист», заявил, что это произошло «из-за ускорения ритма жизни»[462], однако очевидно, что люди стали читать не все подряд, а то, что действительно было интересным для них (в частности, спортивную хронику и раздел происшествий[463]). По данным соцопроса, проведенного в Таганроге, почти половина аудитории местной газеты оставляла без внимания значительное количество публикуемых на ее страницах текстов[464].

В то же время некоторые популярные СМИ (например, приложение «Неделя» к газете «Известия») имели явно недостаточный тираж. Люди просили об увеличении тиража таких изданий, снятии ограничений на подписку. Однако здесь продолжался такой же «перекос», как в выпуске книг, тираж которых часто зависел не от реального интереса читателей, а от соответствия нуждам идеологии. Власти же, наоборот, искусственно ограничивали подписку на некоторые пользовавшиеся спросом издания[465].

Отвечая запросам населения, некоторые средства массовой информации сами отдавали предпочтение не пропагандистским, а более популярным публикациям. Особенно это касалось телевидения — партийные руководители возмущались, что «показ творческих портретов артистов и режиссеров стал на телевидении традицией», в то время как «передачи, посвященные рабочим, инженерам, колхозникам, врачам, учителям, — явление редкое, и готовятся они на низком уровне»[466]. Уровень политизации телепередач не был настолько высоким[467], как бы этого хотелось властям. Характерно, что советские граждане воспринимали телевидение как развлечение, а не «инструмент воспитания»[468], в чем проявлялось нормальное стремление к отдыху после работы и в выходные дни, а также усталость от пропаганды, которая сопровождала советского человека повсюду — на улице, на учебе и работе и т. д. В то же время партийные активисты выдвигали предложения повысить политизированность СМИ, в том числе «создать специально для телевидения курс истории партии»[469].

Необходимо отметить и проблемы эффективности советской пропаганды, направленной на население зарубежных стран. Так, в январе 1965 г. сотрудник советского Посольства в Швеции Л.Ф. Соцков выяснил, что количество слушателей передач Московского радио на шведском языке «невелико, и они не дают желаемого эффекта». Секретарь Компартии Швеции У. Карлссон даже высказался, что «было бы гораздо целесообразнее использовать большие деньги, которые затрачиваются на подготовку и ведение этих передач, на пропагандистскую работу [шведской ком] партии». В октябре 1967 г. аналогичная критика поступила и с «противоположной» стороны — от шведских социал-демократов. В разговоре с послом СССР В.Ф. Мальцевым секретарь Социал-демократической рабочей партии Швеции А. Тунборг дал совет: «Было бы важно, чтобы советская пропаганда на Швецию учитывала шведские условия, а также незнание, а иногда и неправильное понимание многими шведами таких терминов, принятых в СССР, как «рабочий класс», «классовая борьба» и др. Когда рядовой швед читает такие термины, он не знает, куда ему следует отнести «чиновников», «лиц, живущих на зарплату», поскольку он привык к шведской терминологии»[470].

Важное место в системе контроля массового сознания занимала система «политического образования», целью которой было «повышение уровня марксистско-ленинского образования кадров»[471]. Государство мотивировало граждан получать и совершенствовать «политическое образование» практически на протяжении всей жизни. Эта система была построена по иерархическому принципу, хотя переходы между ее уровнями могли быть непоследовательными[472] (т. е. можно было попасть на верхний уровень, не проходя предыдущие).

На вершине системы «политического образования» находилась Академия общественных наук при ЦК КПСС (АОН), созданная в 1946 г. как партийное высшее теоретическое и учебное заведение. В рамках АОН работала трехгодичная аспирантура. Кроме того, Академия принимала участие в обеспечении системы пропаганды — в частности, ее ректорат проводил всесоюзные семинары для секретарей обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик по пропаганде[473].

Высшая партийная школа при ЦК КПСС (ВПШ) и другие партийные школы (очные и заочные) с 1946 г. готовили руководящие кадры. Продолжительность обучения составляла от 2 до 4 лет (очное) и от 3 до 5 лет (заочное), в зависимости от уровня образования слушателя. Также с 1944 г. работала Высшая комсомольская школа. В регионах местные партийные власти создавали заочные отделения по подготовке пропагандистов, которые работали по принципу консультационных пунктов Заочной ВПШ при ЦК КПСС (по несколько сокращенной программе)[474]. Нижестоящие уровни включали «университеты марксизма-ленинизма», школы «молодых коммунистов», «основ марксизма-ленинизма», «научного коммунизма», теоретические и методологические семинары.

Несмотря на свою масштабность, система «политического образования» имела существенные проблемы, что было отмечено в постановлении ЦК КПСС «О мерах по дальнейшему развитию общественных наук и повышению их роли в коммунистическом строительстве», принятом в августе 1967 г. Одной из них был низкий уровень образования слушателей. Так, образование большинства зачисленных в 1966 г. в Ленинградскую политшколу коммунистов не превышало 7 классов. Уровень знаний многих слушателей после окончания начальных политшкол не повышался, из-за чего их дальнейшее обучение было невозможным. В 1968 г. секретарь Башкирского обкома КПСС З.Н. Нуриев в своем сообщении в ЦК партии предлагал «для этой категории слушателей… рекомендовать последующую иную форму учебы в среднем звене, чем школы основ марксизма-ленинизма». Помимо того, контингент слушателей был «возрастным» (старше 45 лет и с партстажем более 10 лет)[475].

Как и система пропаганды, «политическое» образование страдало формализмом и очковтирательством, особенно усилившимся после расширения его сети. На совещании в ЦК КПСС по вопросу о работе системы политического просвещения в марте 1965 г. заведующий отделом пропаганды Ленинградского обкома партии Е.Я. Зазерский сообщил, что «непомерное расширение сети политического просвещения привело к ослаблению идейно-теоретического уровня занятий, качества занятий». Так, на Балтийском заводе было создано 170 кружков и семинаров, где обучалось 5700 чел., на Металлическом заводе им. XXII съезда КПСС — около 200 кружков, школ, семинаров и пр. с 5600 обучающимися. Зазерский задавал риторический вопрос: «В состоянии ли был партком, если даже у него есть и хороший актив, контролировать качество проведения занятий в такой огромной сети? Конечно, нет». Он сделал вывод, что «погоня за широким охватом… породила элементы очковтирательства. Эта большая отчетность, особенно в начале учебного года, каждый друг перед другом старается как можно больше напридумывать форм. Товарищи записываются. Но то, что есть в отчете, в самой жизни — большая разница в ряде случаев». Зазерский отметил, что особенно это было заметно в «комсомольском просвещении». В Ленинграде было организовано 799 комсомольских кружков, однако после проверки оказалось, что работают только 150, причем «если посмотреть эти 150 работающих, качество их работы, то, конечно, окажется значительно меньше». В 1966 г. выяснилось, что в Ленинграде «значительное количество комсомольцев по существу нигде не занимается»[476].

Возможно, что люди проявляли интерес, записывались на занятия в «политических» кружках, но в итоге оказывалось, что эта «учеба» неинтересна, и они бросали ее. Действительно, проблемой системы «политического образования» было низкое качество обучения, скучность и устарелость содержания занятий[477], которые отличались начетничеством, механическим зазубриванием материала. О состоянии учебы судили только по количественным показателям. Многие слушатели прямо заявляли, что не получают на занятиях никакой новой информации. Даже в Заочной высшей партийной школе при ЦК КПСС наблюдалось снижение требовательности к качеству знаний слушателей[478].

В марте 1967 г. около 30 % слушателей системы политобразования в Челябинской области заявили, что «не получают на политических занятиях никаких новых знаний». В Пензенской обл. 50 % слушателей отметили, что не получают «необходимых… знаний современного общества, мировой системы социализма, международных отношений, внешней и внутренней политики партий и государств». В Таганроге система партийно-политической учебы давала горожанам только 2–5 % получаемой ими информации[479].

Одним из итогов ситуации, сложившейся в этой системе, была пассивность слушателей. Секретарь Владимирского обкома КПСС С.И. Сурниченко в 1965 г. отмечал, что в кружках политучебы «соберутся, послушают, разойдутся… Иногда самообманом занимаются, числясь самостоятельно изучающим [и]». В Заочной ВПШ отмечали «несерьезное отношение к учебе некоторых слушателей» вплоть до того, что некоторые из них приезжали на госэкзамены неподготовленными[480].

Типичное описание лекций, собраний и других мероприятий приведено в материалах наблюдений советских социологов под руководством Б.А. Грушина в одной из «Школ основ марксизма-ленинизма»: «Пропагандист не всегда мог ответить на вопросы слушателей, а если и отвечал, то понять его было очень трудно из-за его явно недостаточной грамотности и неумения ясно и четко формулировать свою мысль. Так как его сбивчивые ответы не могли удовлетворить слушателей, в ход занятия был вынужден вмешаться парторг цеха, который отвечал за пропагандиста почти на все поставленные слушателями вопросы. В целом качество занятия получилось очень низким… Теоретическая конференция свелась к 2—3-минутному вступительному слову ведущего и серии докладов, которые все зачитывались по конспектам. Все вопросы темы рассматривались вне всякой связи с жизнью, с текущими событиями современности. Такие доклады могли быть сделаны 60 и 100 лет назад, поэтому аудитория откровенно скучала, и во второй половине занятия в зале вообще начался шум, обсуждение новостей кино и театра, чтение газет, в углу играли в шахматы… Председатель из президиума подавал знаки прекратить разговоры, разбудить дремлющих, когда фотограф наводил на них объектив, и т. д. В целом наблюдение за ходом конференции оставило тягостное впечатление. Явно неудовлетворенными ею остались и слушатели».

Наблюдения с другого мероприятия: «Пропагандист свободно владеет темой и излагает материал очень живо, постоянно обращаясь к слушателям с вопросами, активно стараясь наладить беседу. Однако беседа так и не состоялась. Проявив внешнее внимание к рассказу пропагандиста, слушатели остались совершенно пассивными, когда речь зашла об их участии в занятии. Обсуждавшаяся тема их явно не интересовала». На многих других собраниях и заседаниях царило безразличие или даже иронические замечания в адрес докладчиков. Еще один характерный пример: «Доклад — занудное изложение «принципов партийного руководства комсомолом» — никто не слушает… Многие зевают и дремлют. По докладу ни одного вопроса»[481].

Тенденцией, говорившей о непопулярности системы «политического образования», было стремление местных руководителей объединить его с профессионально-техническим обучением, что на практике приводило к подмене первого вторым[482] — очевидно, намного более востребованным людьми.

Аналогичная ситуация сложилась с преподаванием «идеологических» дисциплин в вузах, где преподавание истории КПСС и основ марксизма-ленинизма часто было поставлено с упором на зазубривание. Уже при Н.С. Хрущеве неразрешимой проблемой были начетничество и догматизм — лекторы читали «по бумажке», повторяя одни и те же штампы, что явно не способствовало росту интереса студентов к общественным наукам. Часто преподаватели не могли дать исчерпывающего убедительного разъяснения по интересующей учащихся проблеме. В этой сфере царил формализм — хорошие оценки по «марксистско-ленинским» дисциплинам далеко не всегда соответствовали наличию у студентов «коммунистического» мировоззрения. Студенты относились к общественно-политическим дисциплинам «как к набору фактов, как ко второстепенной нудной обязанности», рассматривая их как «не предмет», «болтовню» и саркастически называя «Законом Божьим»[483].

Кроме того, ярко проявился «интеллектуальный разрыв» между беспартийными и партийными студентами. В некоторых вузах студенты-коммунисты в подавляющем большинстве были демобилизованными солдатами, «отстающими по общему развитию от основной массы студентов» (возможно, многие из них вступили в КПСС, как раз находясь в армии). Поэтому в студенческой среде принадлежность к партии стала ассоциироваться «с недостаточным умственным развитием». Другие коммунисты, с которыми сталкивалась молодежь, тоже иногда были «менее умными и начитанными, чем студенты»[484], что снижало действенность их идеологического влияния.

Оставалась актуальной проблема принуждения к участию в «политучебе», особенно в школах и вузах. Молодежь неохотно принимала участие в скучных партийно-комсомольских мероприятиях, воспринимала их с сарказмом, подвергала насмешкам. Работа комсомола сводилась к сбору членских взносов, а посещение комсомольских собраний часто было принудительным[485].

Система дополнительного образования, созданная в СССР, в основном относилась к научно-технической сфере, но также была и частью сферы политико-идеологической. Одним из основных институтов в этой сфере было общество «Знание», основная деятельность которого заключалась в проведении лекций и издании научно-популярной литературы. IV съезд общества, состоявшийся в мае 1968 г., заверил ЦК КПСС, что оно «и впредь будет верным помощником партии в коммунистическом воспитании советских людей, формировании у них марксистско-ленинского мировоззрения»[486].

В стране работали «народные университеты» по различным отраслям знаний, созданные «на общественных началах» на предприятиях, в колхозах и совхозах, при учреждениях культуры, школах, в вузах и НИИ. Профили «народных университетов» включали в себя в том числе идеологические вопросы — государство и право, «научный атеизм», международные отношения. В 1964–1965 учебном году работали около 13 тыс. «народных университетов» с 2,5 млн слушателей (общество «Знание» курировало 2456 таких учреждений, имевших 490 тыс. слушателей). В них преподавали более 120 тыс. ученых, учителей, врачей, инженеров, юристов, работников культуры и искусства, новаторов производства. С привлечением более 800 ученых и других специалистов было создано 50 примерных учебно-тематических планов и программ[487].

Дополнительное образование было наименее «слабым звеном» идеологической системы. Тем не менее и здесь наблюдались проблемы. В мае 1968 г. секретарь Башкирского обкома КПСС З.Н. Нуриев сообщал в ЦК КПСС, что многие «народные университеты», «школы коммунистического труда», «школы социалистической дисциплины труда» и т. д. «превратились по существу в те же лектории и циклы лекций» (очевидно, власти ожидали более интерактивную работу со слушателями). В октябре 1968 г. деятельность «народных университетов» подверглась критике со стороны ЦК КПСС — в том числе за то, что учебно-воспитательная работа в некоторых из них «находится на недостаточном уровне… Недостаточно используется в их работе кино, радио и телевидение, мало им помогает печать. Отрицательно сказываются разобщенность и параллелизм, отсутствие единого центра по координации работы народных университетов»[488].

Социальный состав слушателей в системе дополнительного образования был не таким, как этого хотелось властям. ЦК КПСС констатировал, что в числе слушателей «мало рабочих, колхозников и, особенно, молодежи», т. е. как раз тех, кому образование было более необходимо, чем уже образованным инженерам и пр. Очевидно, учиться шли по большей части люди умственного труда, которые желали повысить свою квалификацию или просто имели тягу к получению новых знаний. Власти отслеживали ситуацию с составом обучающихся — так, в 1969 г. из Казахстана в ЦК КПСС докладывали, что более 40 % слушателей системы дополнительного образования — рабочие, увеличилось количество слушателей из числа колхозников, более половины слушателей — в возрасте до 30 лет[489].

В итоге, хотя проблемы в советской системе контроля массового сознания в той или иной степени присутствовали и ранее, теперь ситуация существенно усложнилась, так как граждане СССР стали осознавать эти провалы гораздо сильнее и глубже. У людей росло недоверие к официальным источникам информации[490]. В мае 1967 г. на конференции «Основные факторы и особенности развития социалистического сознания на современном этапе» Г.Л. Смирнов сообщил о неожиданно тревожных результатах изучения мнения народа о партийной пропаганде в Ленинграде и Пензенской обл.: «По всем параметрам… дается в подавляющем большинстве самая негативная, отрицательная характеристика», при этом «правдивость берется под сомнение, конкретность берется под сомнение, эмоциональная окрашенность… также берется под сомнение»[491]. Было выявлено, что материалы советской печатной пропаганды вызывали у читателей отрицательные эмоции, не задерживали на себе внимание, пропускались как «бессодержательные»[492], а устную пропаганду люди «плохо слушали». В составленной ЦК ВЛКСМ в 1967 г. докладной записке был сделан вывод, что провалы в пропаганде и агитации вели «к инфляции морально-политических ценностей»[493] в стране.

Из-за запаздывания и неполноты освещения советскими СМИ событий в стране и за рубежом[494] в стране царил информационный голод. В мае 1968 г. В.И. Степаков сообщал в ЦК КПСС, что людьми «особенно остро и настойчиво ставятся вопросы об оперативности пропаганды», делаются «резкие критические замечания по поводу отставания в освещении» событий, «плохой информации в нашей стране»[495]. Граждане СССР призывали власть «систематически информировать трудящихся о положении дел» на местном уровне, в стране и за рубежом, причем «делать это… без показухи, по чести и совести», «рассказывать обо всем правду, и только правду»[496]. Особенно опасным в условиях нарастания информационного давления из-за рубежа было то, что за границей сведения о событиях в Советском Союзе часто публиковались раньше, чем в самой стране[497], причем о наиболее «острых», интересных событиях.

Кроме того, обострилась проблема «обратной связи» между населением и властью. Можно сказать, что в Советском Союзе того времени общественное мнение ровным счетом ничего не значило[498]. Советские и хозяйственные руководители на местах (председатели исполкомов, директоры предприятий) проявляли мало желания информировать население о своей работе[499]. Опрос, проведенный в Таганроге 1968–1969 гг., показал, что «мнения и потребности населения учитываются слабо», «выявлением общественного мнения по различным вопросам городской жизни местные руководящие органы фактически не занимаются». Слабым было внимание местных властей к критике. Таганрогцы считали, что «критика как таковая редко имеет место, с ней выступают… [только] вышестоящие товарищи», имеет место «зажим критики», «к критическим высказываниям городское и районное начальство относятся с враждой. Связанные круговой порукой, они все вместе преследуют тех, кто пытается устранить в интересах государства допускаемые ими недостатки» и «очень часто покрывают лиц (руководителей предприятий и общественных организаций), на которых поступают жалобы от населения»[500]. В этих условиях вопросы, которые задавали советским гражданам иностранцы — о том, можно ли в СССР «критиковать правительство» и «кто критикует руководство партии, если оно делает ошибки»[501], — приобретали особенно острый характер.

Проблемы советской системы контроля за массовым сознанием способствовали снижению приверженности граждан СССР догмам официальной идеологии.

После XX съезда КПСС власти страны получили «аванс общественного доверия»[502]. В связи с этим Н.С. Хрущев, очевидно, надеялся, что «десакрализация» И.В. Сталина не пошатнула общую веру в партию и идеологию.

Однако это было не так — в массовом сознании произошел надлом, который в основном касался наиболее политизированной части народа — интеллигенции, однако на «неосознанном» уровне так или иначе охватил более широкие группы населения. «Десакрализация» И.В. Сталина «пробила брешь» в образе мыслей советских людей[503]. Как писали Ю.В. Аксютин и О.В. Волобуев, для многих граждан СССР «принять откровения XX съезда КПСС было довольно трудно, а кое для кого крушение идеалов юности стало подлинной трагедией»[504]. В советском обществе проявилось «понимание критики культа личности… как перехода от периода «веры» к периоду «безверия»[505]. К.Н. Брутенц отмечал, после XX съезда «от слепой веры в марксизм-ленинизм… отошли» даже работники «идеологической сферы»[506]. Некоторые люди, верные коммунизму, «привыкли к обойме Маркс — Энгельс — Ленин — Сталин» и после XX съезда «выкинули ее сразу всю»[507] без разбора: признание «негодным» одного элемента советской идейно-политической конструкции дало разрушительный эффект «ложки дегтя в бочке меда».

Особенно сильно это проявилось среди молодого поколения. Стихийно выражая поддержку хрущевских инициатив (в том числе самостоятельно убирая из школ и библиотек портреты И.В. Сталина), представители молодежи начали сомневаться в верности политического курса Советского государства[508]. Уже в 1950-х гг. в вузах были выявлены массовые прогулы лекций и семинаров по общественным наукам. В умах студентов подспудно присутствовала идея об отсутствии необходимости изучения марксистско-ленинской теории[509]. Венгерские события осени 1956 г.[510] вызвали у студентов Советского Союза сильный интерес, а иногда и сочувствие. В частности, в Ленинграде было зарегистрировано несколько случаев распространения листовок в поддержку венгерского народа, а также всплеск «нездоровых» настроений в связи с кровавым исходом событий[511]. В 1962 г. КГБ сообщал в ЦК КПСС, что «участились случаи изготовления советскими гражданами анонимных документов враждебного содержания»[512].

Снятие утратившего популярность Н.С. Хрущева в октябре 1964 г. вначале несколько оздоровило обстановку в стране. По данным КГБ, в 1965 г. число лиц, занимавшихся изготовлением и распространением антисоветских анонимных листовок, уменьшилось более чем в два раза по сравнению с предыдущим годом. На 23 % сократилось количество выявленных антисоветских документов (всего было обнаружено 9697 таких документов, в том числе 8429 листовок). Уменьшилось также количество листовок и писем, направленных «против отдельных руководителей партии и правительства»[513] (очевидно, ранее многие из них были нацелены против Хрущева).

Однако затем власти выявили, что на самом деле «идеологическая» ситуация в стране еще более усложнилась. В массовом сознании остро проявились процессы, вышедшие из-под «партийного влияния и контроля», в том числе «переоценка ценностей» и «изменение некоторых психологических установок». Советские идеологи сделали вывод, что основными причинами «различного рода колебаний» в обществе теперь стали и «последствия культа личности Сталина (а также его разоблачения. — Ф.С.)», и «субъективистские ошибки»[514] правления Н.С. Хрущева.

Советские граждане стали открыто выражать негативизм по отношению к этому лидеру, задавали партийным руководителям «вопросы, так или иначе связанные с деятельностью Н.С. Хрущева»: «Кто конкретно виноват в серьезных недостатках в управлении народным хозяйством?», «Почему ЦК КПСС раньше не освободил Хрущева от занимаемой должности?», «Почему с ним обошлись очень мягко?», «Почему до сих пор не отдают его под суд и не исключают из партии?». «Волна», поднятая снятием Хрущева, долго не стихала. Даже через два года после этого люди продолжали интересоваться его судьбой, спрашивая:

«Где он и сколько получает пенсии?»[515]. (Трудно сказать, был ли это простой интерес или вопрос с подвохом — а не слишком ли много льгот оставили свергнутому лидеру?)

На встречах с партийными лекторами граждане СССР высказывали мнение, что «Хрущев… создавал свой культ», «нанес огромный ущерб КПСС и международному [коммунистическому] движению… игнорировал теоретические вопросы строительства коммунизма, культивировал очковтирательство… разорил сельское хозяйство»[516].

Люди обвиняли Н.С. Хрущева, что он «самовольно… выступил с докладом о культе Сталина». Власти констатировали, что «десакрализация» И.В. Сталина привела к расколу в обществе. У одних людей положительная оценка тех или иных сторон его деятельности рождала опасение, что происходит «восстановление» культа. У других — наоборот, критика ошибок Сталина вызывала отрицательную реакцию, так как они видели в ней «негативное отношение к периоду 30-х — 40-х годов в целом». По утверждению Л.И. Брежнева, перед XXIII съездом КПСС (1966 г.) в партийные органы пришли «сто тысяч писем» от граждан страны: «В одних писалось о том, что ожидается обеление Сталина (авторы писем выступали против этого — Ф.С.), в других — о том, что надо дать о Сталине положительный отзыв». П.Н. Демичев отмечал, что «XX съезд размежевал наше общество… и [партийные] кадры, на два лагеря — на правых и левых»[517] (не в традиционном смысле, а по степени «консервативности» или «либеральности» в рамках марксистско-ленинской идеологии.)

Люди осуждали действия Н.С. Хрущева в отношении и других видных деятелей Советского государства, соратников И.В. Сталина, с которыми, по их мнению, Хрущев обошелся несправедливо. На семинаре пропагандистов Свердловского района Москвы в сентябре 1966 г. прозвучала просьба сообщить «относительно [судьбы] Молотова и его товарищей, о восстановлении их в партии. Ведь во многом [они были] правы»[518].

Волновали советских граждан и последствия внешнеполитической деятельности Н.С. Хрущева. Они прямо призывали признать его ошибки в отношениях с Китаем[519] (еще памятна была советско-китайская дружба, и некоторые люди переживали из-за разлада между двумя великими державами, начавшегося в период правления Хрущева).

В итоге явно недобровольная отставка Н.С. Хрущева нанесла удар по авторитету всей власти. Хотя для этого лидера не было создано такого культа, какой был у Сталина, и вряд ли можно говорить о сакральности его личности, однако Хрущев был лидером страны, вождем, «назначенным» на этот пост партией, и вдруг его «сняли», что в глазах людей могло означать, что партия опять ошиблась, а страна все 11 лет хрущевского правления шла в неверном направлении.

Граждане СССР стали брать «под сомнение различные периоды истории» страны и деятельность ее руководителей, выражая сомнение, что недостатки правления И.В. Сталина и Н.С. Хрущева «не будут повторяться» при Л.И. Брежневе, в том числе что он не станет создавать свой культ, как делали первые двое[520](надо признаться, люди не ошиблись, так как действительно это произошло). Таким образом, разрушалась харизма советских вождей, и народ стал воспринимать их как обычных людей, а не олицетворение символа власти[521].

Даже в публичных высказываниях людей появились «нотки сомнения, настороженности», неверия обещаниям властей. В 1965 г. на собраниях, организованных партийными органами, раздавались реплики: «Ни во что нет веры. Неужели наша земля не может уродить столько, чтобы на год хватило?» (критика дефицита продовольствия); «О заработках механизаторов — одни разговоры» (критика проблем уровня жизни на селе); «Теперь за 50 процентов надбавки к цене на сверхплановую пшеницу — весь хлеб начисто выкачают» (весьма жесткая критика государственной политики по отношению к колхозам). Нередко скептицизм и недоверие власти выражались в таких высказываниях: «Хорошие слова мы слыхали»; «Политика в сельском хозяйстве сводится к ошибкам и их исправлениям»; «Поживем — увидим» (по поводу этих высказываний В.И. Степаков сообщал руководству КПСС, что «в народе… обострено отрицательное отношение к старым, отжившим методам командования колхозами и совхозами, грубому вмешательству в управление их делами»). Кроме того, недоверие проявлялось, например, в сомнениях по поводу того, «будут ли погашены облигации государственных займов в установленный срок, как было обещано»[522].

Власти выявили, что в среде интеллигенции и вузовской молодежи крупных городов распространяются «критиканские настроения»[523], выражавшиеся в том числе в «откровенном очернительстве социализма и политики партии», разочаровании в советском строе вплоть до сравнения его с фашистским. Среди молодежи циркулировало мнение, что члены КПСС — это «ни в коем случае не лучшие из лучших». Очевидно, ранее у некоторых молодых людей бытовали радужные, наивные представления о «партийных» людях, и вдруг они осознали, что «коммунист может быть и пьяницей, и развратником, и беспринципным человеком». Такие идеи порождали мнение о необходимости «чистки» партии[524].

Критика власти народом стала более распространенной и жесткой. Если ранее в массовом сознании наблюдалось разделение центральной (непогрешимой) и местной (ошибающейся) власти, то теперь такое противопоставление размылось. В письмах людей, направленных в органы власти, содержалась очень жесткая оценка деятельности руководителей страны и всей системы[525]. Люди проявляли неудовольствие разными аспектами советской политики и практики[526].

Некоторые люди прямо и открыто осуждали советскую внешнюю политику[527], другие, более лояльно настроенные, — выражали сомнения в ее правильности, все чаще задавая вопрос: «Ради чего мы идем на жертвы?» (имелась в виду советская материально-техническая помощь «братским» странам). В 1966 г. граждане интересовались у представителей партии: «Как долго нашему народу нужно будет строить коммунизм в стране, имея в виду, что к лагерю социализма будут постоянно примыкать менее развитые страны, требующие еще длительного социалистического развития и нуждающиеся в помощи?» Среди молодежи распространялись настроения, «что надо кормить собственную страну, а не «неблагодарных братьев»[528].

Одной из причин снижения авторитета КПСС и советской власти было недовольство народа усилением «элитарности» «номенклатуры»[529], которую люди с горькой иронией стали называть «советской буржуазией». Молодежь открыто выражала неприязнь к образу жизни высших партийных работников. Очень характерен пример из жизни Одессы, описанный неизвестным студентом в эссе о настроениях молодежи, направленном в КГБ в 1968 г.: он сообщал, что столкновение с провинциальной номенклатурой «происходит у студента всюду — начиная от футбола, на который мимо него мчатся машины с белыми занавесочками («персональные» автомобили партийных и советских руководителей. — Ф.С.), и кончая цветочным магазином, в котором студенты, пришедшие купить подарок на студенческую свадьбу, слышат гордое заявление продавщицы: «Сегодня свадьба у дочери Синицы[530], и он скупил цветы во всех магазинах. Можете не искать»[531].

Некоторые советские граждане считали чрезмерным «создание материальных стимулов для руководящего состава — дач-поместий, высоких окладов, особого снабжения». По их мнению, это противоречило принципам «порядочности, честности, самоотверженности», «ленинской скромности, ленинского бескорыстия»[532]. Факты злоупотреблений конкретных партийных деятелей вызывали чувство раздражения[533], особенно отталкивающе действуя на молодежь. Появление и открытое существование «советской буржуазии» сыграло большую роль в восприятии советскими людьми тезиса западной пропаганды о «перерождении партии»[534].

Пропагандисты не могли дать ответ на недоуменные вопросы людей, почему у партийных и советских руководителей появились «специальные дачи у моря, высокие оклады, роскошные квартиры», а также возникли такие несоциалистические «понятия, как «обкомовский дом», «обкомовская поликлиника», «обкомовский магазин». Само слово «обком» у людей начало ассоциироваться с возможностью достать дефицитные товары[535]. Это яркое свидетельство крушения морального авторитета партийных руководителей. Стал рассеиваться ареол их «аскетизма»[536], с которым традиционно ассоциировался «настоящий коммунист». У молодежи возникала уверенность, что таких коммунистов вовсе не существует[537].

Следует отметить, что при этом в народной среде еще сохранялась сакральность В.И. Ленина. В 1950-х гг. он оставался непререкаемым авторитетом — в частности, люди критиковали хрущевское руководство именно за отход от «ленинских заветов»[538]. Властям поступали предложения переименовать КПСС в ЛКПСС (Ленинская Коммунистическая партия Советского Союза)[539] — очевидно, с целью подчеркнуть ее избавление от «тяжелого наследия сталинизма». В 1962 г. во время известных трагических событий в Новочеркасске протестная народная демонстрация шла под красными флагами и портретами Ленина[540].

К середине 1960-х гг. В.И. Ленин еще оставался единственным советским руководителем, у которого сохранился реальный авторитет. Секретарь Владимирского обкома КПСС С.И. Сурниченко на совещании в ЦК в марте 1965 г. отмечал: «Есть старые коммунисты, много лет учатся… говорят: мы изучали Сталина, раскритиковали его, Хрущева изучали, раскритиковали, но в Ленина верим… Говорят: вот Ленин — это золото»[541]. Даже советские диссиденты боролись с властями с помощью «человеческого Ленина», который предлагался вместо «демонического Сталина»[542]. Авторитет Ленина в каком-то роде сохранялся и в соцстранах — известно, что в Чехословакии во время ввода войск стран Организации Варшавского договора в 1968 г. местные жители на дорогах писали лозунг: «Ленин, проснись и посмотри, как Брежнев с ума сошел»[543].

Однако постепенно «сакральность» создателя Советского государства начинала разрушаться. В 1966 г. Л.И. Брежнев возмущался, что в среде творческой интеллигенции «доходит дело до того, что… критики начинают с разных сторон подкапываться под Ленина». У некоторых представителей молодежи изменилось «первоначальное благоговейное отношение» к Ленину, и он стал восприниматься больше как «ловкий политик». В этом, очевидно, сыграла свою роль десакрализация И.В. Сталина и других вождей, которую молодые люди восприняли как «кампанию по борьбе с [любыми] авторитетами». Автор эссе о настроениях одесской молодежи писал, что «еще несколько лет назад немыслимым бы показался анекдот о Ленине. А теперь «Лениниана» чрезвычайно обширна, и в студенческой компании эти анекдоты чрезвычайно распространены… Осмеянию в них подвергаются… Ленин, Дзержинский, Крупская и другие деятели революции». Большое впечатление на студенчество произвели публикации, появившиеся в «Юности» и «Комсомольской правде», из которых следовало, что Ленин был болен и фактически отстранен от управления государством задолго до своей смерти в январе 1924 г.[544] Это невольно ударило по авторитету первого советского вождя, уменьшив его роль в создании и развитии Советского государства.

Второй опасной для властей тенденцией массового сознания в СССР было снижение авторитета советской идеологии — даже среди членов партии. С.И. Сурниченко на совещании в ЦК КПСС в марте 1965 г. рассказал о настроениях партийцев: «В брошюрах… так писали, теперь — так», и в итоге — «они не верят». В 1966 г., реагируя на XXIII съезд КПСС, заведующий редакцией ТАСС Артюшенков высказался, что объявленный новым руководством страны «возврат к ленинским нормам… служит лишь ширмой»[545].

Критическое отношение возникло к трудам по советской истории. Люди возмущались: «Не пора ли положить конец той практике, когда историки описывают факты и события, деятельность тех или иных лиц в зависимости от обстановки, от конъюнктуры, искажая историческую действительность?» Такая критика относилась и к «шараханьям» в официальной трактовке одного из крупнейших событий советского периода — Великой Отечественной войны: «Ее читали в издании старом, там чрезмерно выпячивалась роль Сталина. Теперь… говорят, что… Хрущев во всей Отечественной войне играл огромную роль. Где же правда? Ведь история должна объективно освещаться»[546].

Закономерным образом снизилось доверие к одной из самых «идеологических» дисциплин — «Истории КПСС», — причем даже на высоком уровне. В сентябре 1965 г. на партсобрании преподавателей Высшей партийной школы один из выступавших под аплодисменты присутствующих заявил, что если учебник по истории КПСС будет написан теми же авторами, которые уже «дважды фальсифицировали» историю партии (в частности, упоминался П.Н. Поспелов[547]), тем самым «будут созданы ненужные сложности для преподавателей, а научная общественность будет разочарована». Зам. заведующего Отделом агитации и пропаганды ЦК КПСС А.Н. Яковлев (будущий «прораб перестройки») сделал из этого вывод: «Преподавателям общественных наук… трудно будет убедить слушателей в правильности и научности тех или иных положений, если они будут исходить от лиц, утверждавших ранее обратное. Невольно создается недоверие не только в авторам, но и к самому предмету»[548].

Закрадывались в общественное сознание сомнения в быстрой достижимости коммунизма и других целей, поставленных властями. Не только авторы распространявшихся нелегально листовок «выражали неверие в построение коммунизма», но и лояльные к власти люди открыто задавали вопросы: «Не ошиблись ли мы тактически в лозунге, что нынешнее поколение будет жить при коммунизме?»; «Почему на XXIII съезде ничего не говорилось об общенародном государстве, партии всего народа, моральном кодексе строителя коммунизма», «не уточнялись некоторые перспективные показатели Программы партии, хотя ясно, что они к 1970 году не будут достигнуты?»[549]. В. Заславский сделал справедливый вывод, что объявленное в 1961 г. Н.С. Хрущевым построение коммунизма к 1980 г. «внесло весомый вклад в дискредитацию идеи коммунизма как цели, достижимой на практике»[550].

Конечно, настроения в советском обществе не были однородными, и критика идеологии варьировалась в зависимости от степени приверженности конкретного человека коммунистической идее. Некоторые люди сохраняли верность марксизму, но считали, что в СССР он был «искажен», и здесь «марксистская идеология утратила свой революционно-критический дух, встав на путь апологии действительности и существующего положения дел»[551].

Более радикальным направлением «новых настроений» было уже не просто снижение авторитета советской идеологии, а полное разочарование в ней. Некоторые граждане СССР обвиняли идеологию в бесплодности, по причине которой власти противопоставили неприемлемым для них идеям не свои идеи, а «суды и тюрьмы»[552] (здесь явно содержался намек на суд над писателями А.Д. Синявским и Ю.М. Даниэлем, состоявшийся в конце 1965 — начале 1966 г. Они были осуждены по «идеологической» 70-й статье Уголовного кодекса за «антисоветскую агитацию и пропаганду»).

Третьим направлением общественного мнения была жесткая критика советской системы в целом. Некоторые люди считали, что «эффективность социалистических экономических форм носит исторически ограниченный характер и пригодна лишь для «азиатского способа производства», она неприменима для индустриально развитого общества», а также что «социализм не создал более высокого повседневного уклада духовной жизни по сравнению с предшествующими формациями»[553]. Такие высказывания были уже за гранью уголовно преследуемой в СССР «антисоветской пропаганды».

Проявление «новых настроений» закономерно было наиболее распространено в «интеллектуальной» части общества, среди которой появилось мнение, что «современная идеология распалась на иллюзии (комсомольский актив[554]), официальные установления (аппарат) и личные убеждения, основанные на знании и интеллектуальной честности (творческая интеллигенция, часть студенческой молодежи)»[555]. Этим интеллигенция противопоставляла себя (носителей «личных убеждений») представителям партии и власти.

В июле 1966 г. Л.И. Брежнев отметил, что «нельзя не видеть известных негативных явлений среди отдельных кругов работников умственного труда», в том числе «факты нигилизма, политической пассивности и отдельные демагогические выступления». В ноябре того же года он высказался еще жестче: «Особую тревогу вызывает то обстоятельство, что некоторые средства идеологической работы», в том числе «научные труды, литературные произведения, искусство, кино, да и печать нередко используются у нас… для развенчивания истории нашей партии и нашего народа. Преподносится это под всякого рода благовидными предлогами, благими якобы намерениями». Брежнев отметил, что представители интеллигенции «договариваются прямо до клеветнических высказываний против Октябрьской революции и других исторических этапов в героической истории нашей партии и нашего советского народа». В частности, он «прошелся» по книге воспоминаний К. Симонова «Сто суток войны»[556], в которой, как считал Брежнев, автор «заводит нас в какие-то дебри»[557]. (Книга посвящена событиям, пожалуй, самого тяжелого периода Великой Отечественной войны — лета и начала осени 1941 г.)

Некоторые граждане СССР формулировали и практические идеи. Во-первых, люди, сохранившие лояльность власти и приверженность «святым идеям коммунизма», стали проявлять стремление к демократическим преобразованиям. Высказывались мысли о необходимости ревизии, модернизации советской идеологии, поиска ее новой модели. Приверженцы таких идей считали, что «нынешний социализм «недемократичен», и поэтому необходима новая модель социализма, «соединяющая» социализм с демократией»[558], т. е. «социализм с человеческим лицом»[559].

В этих веяниях, очевидно, проявилось влияние событий в Чехословакии 1968 г., которые всколыхнули определенную часть советского общества. Так, среди молодежи проявлялось двоякое отношение к этим событиям. С одной стороны, высказывалось «возмущение «братьями», которых «столько лет кормили» и которые отвечают черной неблагодарностью». С другой — часть студенчества «смотрела на происходящее в Чехословакии с доброжелательным любопытством», ей импонировало чешское студенчество, ставшее большой социальной силой. Некоторые молодые люди даже гипотетически рассматривали возможность повторения чешского опыта в СССР. При этом особенно большой интерес вызывало создание оппозиционных партий[560].

Проявлением подобных настроений была поддержка советскими гражданами введения реальной, а не фиктивной системы выборов в Советы всех уровней. На встречах с партработниками люди спрашивали: «Нельзя ли сейчас перейти к более демократичной системе выборов — выдвигать по несколько кандидатов с тем, чтобы был избран товарищ, наиболее достойный? Этим мы покончили бы с субъективистской практикой выдвижения кандидатов, что у нас иногда имеет место». Во время выборов в 1969 г. на некоторых бюллетенях для голосования были обнаружены надписи: «Пора менять бюрократическую форму выборов…Давно пора сделать выборы прямыми и открытыми»[561].

То же касалось идеи выборности руководства, которую кое-где на местах даже пытались воплотить в жизнь — так, в сентябре 1966 г. прошли выборы прораба в одном из строительных управлений треста «Красноярскалюминстрой». Информация об этом, опубликованная в «Комсомольской правде», привлекла широкое внимание читателей газеты. Выяснилось, что среди них было немало сторонников выборности. Они высказывали мнение, что «выбирать надо всех, кто руководит людьми», «опротивели бездари и карьеристы, опошляющие святые идеи коммунизма», «авторитет выборного руководителя всегда выше, чем авторитет назначенного». Конечно, было и другое мнение — что «при выборах может быть несерьезность, дружеские отношения и т. д.», что в стране еще нет достаточного количества квалифицированных кадров, «чтобы можно было выбирать руководителей производства», и что выборность на производстве — «питательная почва для хаоса, неразберихи, анархии». Тем не менее, как отмечал Б.А. Грушин, в вопросе о выборности проявилось редкое единодушие у большинства опрошенных советскими социологами людей — неприятие существовавшей системы управления и скрытый намек на необходимость решительных изменений в данной сфере. Характерно, что на предприятиях больше всего идея выборности поддерживалась в «низах»: за нее были 75 % мастеров, 66 % начальников цехов и 50 % директоров[562]. В марте 1970 г. на встречах с партработниками граждане СССР заявляли, что в стране существует «большое отчуждение трудящихся от результатов труда наличием единоначалия, данного высшими учреждениями»[563], что означало необходимость привлекать трудящихся к управлению.

Во-вторых, еще более опасным для советской системы было стремление к «деидеологизации». Некоторые граждане СССР считали, что официальная идеология полностью негодна и нет смысла ее модернизировать, поэтому надо просто отказаться от нее. В середине 1960-х гг. такие тенденции особенно усилились среди части интеллигенции, которая проявляла стремление к «аполитизму, социальному нейтрализму, беспартийности», «либерализму, свободе», а также разочарование в советском строе, его экономическом и духовном укладе[564]. Значительную роль в «деидеологизации» интеллигенции играл рост авторитета «безыдеологической» сферы науки и техники[565], который ярко проявлялся с 1950-х гг.

Один из ведущих советских идеологов Г.Л. Смирнов сделал вывод, что часть «интеллигенции… стремится уйти от сложности жизни, от классовых конфликтов, проблем войны и мира, политической борьбы, замкнуться в кругу профессиональных или личных интересов». Осуждению подверглись ученые-социологи, которые «культивировали идею создания некоей «внеклассовой социологии», нечто вроде человеческой инженерии, которая находилась бы вне влияния идеологии и партии» (явный намек на Б.А. Грушина и Институт общественного мнения «Комсомольской правды», о которых будет рассказано далее в книге). Смирнов также критиковал «аполитичность» писателей, которые стремились «изображать жизнь своих героев вне конкретных исторических, социальных рамок, как людей без социально-политических классовых интересов и стремлений»[566].

Л.И. Брежнев отмечал «факты политической пассивности, имеющей место среди молодежи». Действительно, одной из черт студенчества стал «внеклассовый» характер мировоззрения. Некоторые студенты относились к общественно-политическим дисциплинам как к набору фактов и второстепенной нудной обязанности, считая, что общественные науки — это «не предмет». Преподаватели общественных наук были среди них непопулярны (очевидно, в отличие от «настоящих» ученых — математиков, физиков, химиков). Практиковался уход молодежи «в науку, которая не знает политических кризисов и… может целиком заполнить жизнь», в которой не оставалось места для идеологии. Исследование «Комсомольцы о комсомоле», проведенное советскими социологами в марте — апреле 1966 г., показало низкий уровень идейности и убежденности комсомольцев, в том числе руководящих работников. Среди молодежи распространялось «отчужденное от партии состояние»[567]. В 1967 г. западные эксперты сделали вывод, что общество в СССР «деполитизированно» и «нереволюционно на всех уровнях»[568]. Советские идеологи, разумеется, оценивали такие тенденции как очень опасные для советского строя. Как заявил Г.Л. Смирнов, «аполитизм» на самом деле скрывал за собой «борьбу против социалистического государства, Коммунистической партии»[569].

В-третьих, возникали открыто «антиправительственные» настроения. Такие факты, разумеется, имелись и ранее — в частности, в 1940-х и 1950-х гг. — однако тогда они базировались на марксистско-ленинской платформе, с позиций которой шла критика советской реальности[570]. Так, в 1958 г. к восьми годам заключения за «антисоветскую агитацию и пропаганду» был осужден двадцатисемилетний архангельский экономист С. Пирогов. Под влиянием ранних работ К. Маркса и опыта югославских коммунистов он пришел к выводу о том, что общественный строй в СССР был не советским, а «некапиталистическим»[571]. В нелегальных листовках, распространявшихся в Москве и Ленинграде в 1965 г., утверждалось, что советская «конституция… это сплошной позор… для коммунизма»[572]. Тем не менее большинство авторов критических высказываний и поступков тогда еще не ставило под вопрос необходимость дальнейшего развития СССР как социалистического государства[573].

Однако постепенно социалистическое течение, господствовавшее в «оппозиционных» проявлениях, стало утрачивать свое лидерство, уступая место таким направлениям, как правозащитная деятельность, пацифизм и даже национал-социализм[574]. В 1967 г. Г.Л. Смирнов, выступая на конференции, посвященной проблемам «социалистического сознания», заявил, что «некоторая часть литераторов» проповедует идею, что «коммунизм, точнее сказать — культ личности, и фашизм — это явления одного порядка» (в одной из его статей было дано объяснение, что приверженцы таких идей имели в виду «общую почву» этих двух идеологий «в фетишизации власти, низком уровне массовой культуры и социальной демагогии», «подавлении свободы личности и свободы творчества»). Сравнение коммунизма с фашизмом уже было за гранью «антисоветчины». Кроме того, Г.Л. Смирнов обвинял «отдельных историков» в том, что они «пытались пересмотреть с ревизионистских, буржуазных теорий некоторые основные этапы нашей истории и навязать нашему народу, подрастающему поколению чуждые взгляды»[575]. (В этом был явный намек на известного советского историка А.М. Некрича, издавшего в 1965 г. книгу «1941, 22 июня», которая была запрещена решением партийных органов, а сам Некрич в 1967 г. был исключен из партии.)

В СССР все большее распространение получала нелегальная, в том числе антисоветская литература[576], начали действовать диссиденты. Большое воздействие на критически настроенные слои интеллигенции оказало вышеупомянутое дело А.Д. Синявского и Ю.М. Даниэля. Советские идеологи отмечали, что в обществе к ним возникло «моральное сочувствие даже со стороны тех, кто не разделяет их взглядов», следствием чего стали «попытка взять их на поруки, требования «бороться с идеями лишь идейным оружием»[577].

Наконец, угрозы для советской идеологии включали в себя усиление в СССР националистических проявлений и «религиозный вопрос». В 1950-х и 1960-х гг. было отмечено несколько фактов беспорядков на этнической почве, а также стихийные выступления верующих против закрытия монастырей и церквей[578]. Власти считали, что причины роста национализма включали «усиление идеологической борьбы» в мире, а также то, что «языковые, бытовые, культурные и иные различия при отсутствии соответствующей идеологической работы могут порождать известные противоречия между представителями различных национальностей». Идеологи полагали, что «в ряде республик отмечается недостаточное подчеркивание линии на сближение наций как ведущей тенденции в развитии национальных отношений в СССР», и наоборот, «чрезмерный упор делается на национальные особенности»[579]. Процесс формирования единой советской политической нации явно хромал.

В стране было выявлено «значительное влияние религии на детей и юношество», приспособление религиозных организаций «к изменившейся обстановке», в том числе модернизация ими своего вероучения (например, сближение «социальных и нравственных идеалов религии и коммунизма»), а также «антисоветская деятельность» ряда конфессий. Особенно высокой сохранялась религиозность населения в Прибалтике, Средней Азии, Молдавии, западных областях Украины и Белоруссии, ряде районов Кавказа[580]. В 1960-х гг. в органы власти поступали жалобы верующих, которые содержали несогласие с советской атеистической политикой и имели характер протеста в адрес идеологической системы[581].

На массовое сознание в СССР оказывали воздействие международная «идеологическая» ситуация и пропаганда из-за рубежа. Советские идеологи признавали, что одной из причин «колебаний» в социуме был «нарастающий поток информации о событиях, происходящих в мире», в том числе «идеологическая борьба на международной арене»[582].

В апреле 1965 г. в записке, направленной в ЦК КПСС, главный редактор журнала «Политическое самообразование» А.С. Вишняков сообщал, что «советские люди… хотят знать, какова реальная обстановка в коммунистическом движении, что конкретно делается для преодоления разногласий в нем, каковы трудности на этом пути». Эти трудности советские граждане хорошо видели. В начале 1966 г. во время лекций, проводившихся лекторами Отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС, некоторые люди даже выдвигали предложение о «[вос]создании Коминтерна[583] в связи с разногласиями в международном коммунистическом движении»[584].

Закономерно, что наиболее сильное беспокойство у граждан страны вызывали самые «сложные случаи» в мировой системе социализма. Их интересовало отношение компартий Румынии и Албании к событиям в Китае и то, «какие компартии следуют политике китайских руководителей». Люди переживали из-за ухудшения отношений между СССР и отдельными соцстранами. Они признавали, что в разногласиях между СССР и Китаем виновата КПК, однако при этом беспокоились, «не было ли ошибок, допущенных со стороны Хрущева, которые сейчас нам следовало бы признать?» Советских граждан интересовали перспективы улучшения отношений с Албанией и Югославией, возможности изменения «югославскими товарищами своей ревизионистской политики»[585]. Таковы были настроения лояльных к советской системе граждан.

Гораздо более опасным для властей СССР было, когда разногласия в международном коммунистическом движении рассматривались советскими людьми «как свидетельство крушения веры в «абсолютную истину» марксизма». КГБ видел в оппозиционных настроениях, возникших в стране, влияние «идей и взглядов, заимствованных из политических платформ югославских руководителей, чехословацких дубчековцев и некоторых западных компартий». Тяготение среди части интеллигенции СССР к «демократическому социализму» и либерализму, как считали власти, было вызвано влиянием идей Итальянской и Французской компартий[586].

В июне 1968 г., в ходе чехословацких событий, британская газета «Таймс» сделала вывод, что «давление из-за границы уже столь сильно, что оно глубоко беспокоит руководителей в Москве», которые «боятся заражения… духом демократизации». Действительно, во время «Пражской весны» в СССР фиксировались вызванные ее событиями антисоветские высказывания (например: «Наш народ все терпит, а вот в Чехословакии правильно делают, что призывают к ликвидации компартии»). Распространению таких настроений способствовала рассылка чехословацкими реформистами через посольство Чехословакии в СССР своих материалов напрямую в советские учреждения и организации[587].

Оказывали воздействие на умы граждан СССР и разного рода «отклонения» от советской модели в странах соцлагеря. Так, разрешенный в Польше абстракционизм как направление в изобразительном искусстве порождал у некоторых советских граждан вопрос, почему оно не может быть признано и в СССР. В марте 1970 г. люди на встречах с партийными пропагандистами высказывались о неправильности осуждения советской пропагандой югославского опыта привлечения трудящихся к управлению производством, так как «это признак демократии»[588].

Сильно действовало и «идеологическое давление» из капстран. В мае 1967 г. Г.Л. Смирнов, выступая на теоретической конференции «Основные факторы и особенности развития социалистического сознания на современном этапе», отметил: «Мы испытываем сильнейшее влияние империалистической идеологии… Именно империалистическая система является той социальной базой, которая питает всякого рода антиобщественные, антисоциалистические явления… внутри социалистических стран». В 1969 г. он же писал об эффективности «огромных усилий, которые предпринимает империалистическая реакция для идейной дезориентации населения социалистических стран»[589].

Идеологи отмечали, что под влиянием «либерально-демократической демагогии буржуазной пропаганды» в СССР распространялось «некритическое увлечение некоторыми сторонами политического устройства буржуазных государств, в том числе и буржуазными конституциями». Молодежи импонировала «свобода мнений в капиталистических странах», среди них были слышны высказывания: «Американцы — умный народ, и поэтому у них нет компартии»[590] (хотя Компартия США существовала, очевидно, имелось в виду, что она не находилась у власти).

Послевоенный экономический бум в ряде капстран, по мнению советских идеологов, «создавал у неискушенного человека впечатление о буржуазном мире как «изобильном» и «динамичном». Рабочие московских предприятий задавали партийным лидерам вопрос: «В Америке рабочий класс лучше живет, а почему?» Среди части студентов было распространено мнение, что американский «безработный живет лучше нашего инженера»[591].

Кроме того, в советском социуме циркулировали идеи о положительном значении «капиталистической конкуренции в экономическом прогрессе». Некоторые молодые люди «при каждом случае плохого изделия или плохого качества» советских вещей «с мечтой говорили о принципе конкуренции», а также «считали, что нам необходимы безработные, для того чтобы работающие постоянно ощущали над собой угрозу»[592] (тоже конкуренция, только среди людей).

Причины таких настроений советские идеологи видели в том, что «не зная достаточно глубоко жизни буржуазного Запада, некоторые советские люди оценивали его по фасаду, по внешним вывескам»[593]. Действительно, это так, однако, у капиталистической системы, разумеется, были и реальные достижения, информация о чем распространялась среди населения СССР.

Воздействие на «идеологическое сознание» советских людей оказали разработанные на Западе теории «единого индустриального общества» и «конвергенции»[594], которые породили мнение, что прогресс в СССР был «связан отнюдь не с социалистическим общественным строем, а с общими закономерностями индустриального общества»[595]. (Такие настроения появились еще в период правления Н.С. Хрущева, когда попытки совершенствования советской системы путем заимствования «лучших» элементов капитализма вызвали к жизни надежду на постепенную «конвергенцию» командной и рыночной экономик[596].) Советские идеологи отмечали, что сопряженное с ослаблением изоляции СССР развитие технических, культурных и иных контактов с зарубежными странами иногда трактовалось гражданами страны как «отказ от марксистско-ленинской идеологии», т. е. тоже путь к «конвергенции». Кроме того, как «результат индустриального развития и потребность всякого технически развитого общества» (а не как достижение Октябрьской революции) рассматривались и достижения СССР в разных сферах, и некоторые недостатки советской системы — например, ее бюрократизированность. Все это, по мнению части советских граждан, означало, «что социализм в общем социально не так уже отличается от капитализма»[597].

Таким образом, во второй половине 1960-х гг. в массовом сознании населения СССР произошел рост «негативных» для советского режима тенденций. Одной из его причин были «десакрализация» И.В. Сталина и принудительное отстранение от власти Н.С. Хрущева. Отсутствие демократии и замыкание всего, что происходит в стране, на личность лидеров, дало свои отрицательные результаты — разоблачение их ошибок (и тем более преступлений) привело к падению авторитета власти, партии и идеологии в целом.

Росту таких тенденций способствовало усиление критичности советского социума, тогда как власти априори рассчитывали на непоколебимую, без раздумий и рефлексии, приверженность людей догмам марксистско-ленинской идеологии, и строили свои планы на уверенности в «простоте», «понятности» и прогнозируемости настроений населения (мало того, власти были уверены, что с ростом образования в обществе его приверженность советской «научно обоснованной» идеологии должна была только расти[598]). Внесли свой вклад в усиление «идеологических» колебаний и другие изменения в социуме.

Ситуация усугублялась тем, что советская идеология не давала адекватный ответ на возникшие вызовы. С одной стороны, в период правления Н.С. Хрущева в стране активизировалась разработка проблем строительства социализма и коммунизма[599]. В 1961 г. Л.Ф. Ильичев отмечал, что «идеологическая работа должна быть поднята на уровень современного этапа в развитии теории марксизма-ленинизма», чтобы «полностью соответствовать нынешнему зрелому периоду коммунистического строительства, возросшим духовным, идейным запросам масс»[600]. С другой стороны, эти идеологические искания не были нацелены на то, чтобы дать ответ на многочисленные вызовы, проявившиеся к этому времени. Кроме того, сказывалось догматическое мышление и идеологическая зашоренность, партийно-административное давление на обществоведов, их продолжающееся отторжение от мирового обществознания[601].

В свою очередь, Л.И. Брежнев и его соратники в момент прихода к власти в 1964 г. не имели «сколько-нибудь определенной идейно-политической программы»[602] (кроме того, Брежнев вообще проявлял перед лицом «свалившейся» на него власти определенную растерянность[603]). Граждане СССР отмечали «недооценку» властями политико-идеологической работы[604]. Все более становился явным образовавшийся в стране «идеологический вакуум»[605].

Американский экономист П. Суизи считал, что у нового руководства СССР, пришедшего к власти в октябре 1964 г., было два пути решения проблем, вставших перед страной: первый — это «культурная революция», т. е. «тотальная кампания по пробуждению масс, чтобы поднять общий уровень политической сознательности, оживить социалистические идеи», и второй — «положиться на дисциплину рынка и стимулирование прибыли». Суизи сделал вывод, что был выбран только второй путь[606].

На самом деле власти СССР выбрали оба пути. Сначала Л.И. Брежнев и его соратники занялись проблемами экономики. В 1965 г. был дан старт экономической реформе, которая получила название «Косыгинской»[607]. Одновременно руководство страны фиксировало недостатки, сложившиеся в идеологической сфере.

В апреле 1965 г. главный редактор журнала «Политическое самообразование» А.С. Вишняков известил ЦК КПСС, что в стране «намного возросли и усложнились задачи идейно-воспитательной работы»[608]. На заседании Политбюро в ноябре 1966 г. Л.И. Брежнев отметил, что в идеологической сфере «недостатки, а кое-где и серьезные…ошибки начинают все больше и больше чувствоваться» и «не могут не вызывать серьезной тревоги». Он указал, что идеологи «не дают должного отпора» возникшим в стране и мире вызовам, не выдвигают «конкретных предложений». Одной из главных проблем лидер страны назвал отсутствие нового, «настоящего марксистского учебника по истории нашей партии», которым можно было бы заменить явно устаревший «Краткий курс», изданный еще в 1930-х гг.[609] Брежнев считал, что именно «отсутствие такого учебника и дает повод разного рода «критикам» перетряхивать нашу историю». Аналогичное мнение о состоянии идеологии на том же совещании высказали М.А. Суслов, П.Н. Демичев и Ю.В. Андропов. Последний отметил отсутствие у партийных идеологов «единства взглядов» и наличие «путаницы по целому ряду вопросов», в том числе «в освещении вопросов о Сталине, об Отечественной войне, о перспективах развития нашей страны и партии»[610], т. е. практически по всем основным проблемам, возникшим в «идеологической сфере».

В январе 1966 г. на заседании ученого совета АОН при ЦК КПСС было объявлено, что «предмет научного коммунизма до тонкостей, до точности не определен»[611] (характерно, что в том же году американский советолог С. Блэк сделал вывод, что «общество, предусмотренное коммунистической теорией как конечная цель, описано только в смутных, общих и часто противоречивых терминах»[612]). Проблемы возникли и с формулированием характеристик текущей стадии развития — социализма. В 1965 г. руководство Итальянской компартии отмечало, что «общая стратегия перехода к социализму и связанные с этим теоретические проблемы остаются… недостаточно разработаны»[613].

Советское руководство осознавало, что «идеологические провалы» ухудшали и внешнеполитическое положение СССР. На заседании Политбюро в ноябре 1966 г. Ю.В. Андропов заявил, что критику этих провалов «повторяют в социалистических странах, и не только повторяют — наши враги используют это против нас»[614].

У властей и идеологов сложилось понимание, что на идеологические вызовы нужно дать ответ. Г.П. Францов в мае 1965 г. сообщил в ЦК КПСС, что «обстановка, сложившаяся в мировом коммунистическом движении, требует решительного усиления пропаганды внутренней и внешней политики нашей партии»[615]. По мнению Г.А. Арбатова, трудности в мировом коммунистическом движении и резкое обострение отношений с Китаем заставили советское руководство понять, что «необходима куда более тщательная отработка позиций и аргументов»[616], т. е. идеологической платформы СССР. Запрос исходил и от советских граждан, которые призывали ЦК КПСС усилить идеологическую работу в стране, устранить «ее недооценку»[617].

Таким образом, насущной задачей для советского руководства стал поиск нового варианта идеологии, который бы обобщил итоги развития страны, подвел теоретическое обоснование под ее текущее положение и одновременно дал ответ на актуальные внутри- и внешнеполитические вызовы. Решимости начать «переработку» идеологии способствовало то, что Л.И. Брежнев был открыт для обсуждения проблем. По воспоминаниям Г.А. Арбатова, советский лидер «в первые годы власти… еще не разучился слушать людей» и «даже публично признавать, что многих вещей не знает», «можно было тогда еще с ним спорить, даже в присутствии других людей… Это еще было время, когда он пытался увидеть проблемы, которые ставила жизнь, и найти их решения»[618]. Г.Х. Шахназаров отмечал, что в те годы Брежневу «еще было интересно узнать мнение окружающих»[619].

Состоявшиеся в марте и апреле 1966 г. пленум ЦК и XXIII съезд КПСС ориентировали советских ученых на переосмысление процессов, протекавших в обществе, «творческое развитие марксистско-ленинской теории», разработку на ее основе «новых проблем, выдвигаемых ходом мировых событий». В июле того же года Л.И. Брежнев писал в Политбюро, что необходим «подъем теоретической работы», «напряженная творческая работа в области марксистской теории». В постановлении ЦК КПСС, принятом 17 февраля 1967 г., говорилось о недостатках в развитии марксистско-ленинской теории в СССР, а в постановлении от 14 августа 1967 г. — что события в стране и мире «требуют постоянного всестороннего анализа и теоретического обобщения с позиций марксизма-ленинизма», в связи с чем «возрастает значение марксистско-ленинской теории, повышается роль общественных наук». От советских ученых еще раз потребовали проявить «принципиальность и твердость в борьбе против империалистической идеологии, против буржуазных и реформистских фальсификаторов марксизма-ленинизма», «усиление творческой работы в области теории», «более глубокий анализ социального развития». Эта деятельность должна была быть увязана «с конкретными задачами коммунистического строительства»[620].

Таким образом, советское руководство дало старт «переработке» идеологии, которая стала осуществляться силами ведущих советских ученых-обществоведов (среди них были А.П. Бутенко, Г.Е. Глезерман, Р.И. Косолапов, П.Н. Федосеев, Г.Х. Шахназаров), а также партийно-идеологических учреждений в целом — в первую очередь, Академии общественных наук и Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Партия пыталась подстегнуть идеологическую деятельность, подвергнув работу гуманитарных научных учреждений критике за «недостаточный теоретический уровень и эффективность научных исследований»[621].

Кроме того, в разработке и продвижении новой концепции идеологии свою роль сыграл член Политбюро ЦК КПСС, «главный идеолог партии» М.А. Суслов[622]. Его подход состоял в том, что «политика партии должна всегда опираться на реальную почву, учитывать реальную ступень, достигнутую в развитии нашего общества»[623].

Такой ступенью стал «развитой социализм»[624]: за основу «переработки» советской идеологии была взята одноименная концепция, разработанная в европейских соцстранах[625]. Их теоретический опыт на тот момент был явно более прогрессивным, чем изыскания, имевшиеся в наличии в СССР. Советские идеологи увидели в концепции «развитого социализма» свежую струю, которая могла дать возможность выйти из «идеологического тупика».

Л.Г. Истягин считал, что в СССР не использовали восточноевропейский опыт[626]. Однако относительно сферы идеологии — это не так. Профессор АОН при ЦК КПСС Е.П. Ситковский отмечал, что о «развитом социалистическом обществе» он впервые услышал, когда работал в 1958–1962 гг. в Праге в журнале «Проблемы мира и социализма». Он подчеркивал, что раньше всего эта концепция появилась «в документах Чехословакии», затем в ГДР, и только потом в СССР. П.Н. Федосеев в 1975 г. заявил, что советские идеологи «внимательно учитывали и широко использовали достижения теоретической мысли братских партий, международного коммунистического движения и результаты исследований ученых социалистических стран». Использование опыта соцстран вскользь признавало и советское руководство в лице М.А. Суслова[627].

Термин «развитой социализм» начал фигурировать в мировой коммунистической мысли как минимум с 1960 г., когда в заявлении Совещания представителей коммунистических и рабочих партий было указано, что одни «страны народной демократии успешно закладывают основы социализма», а другие — «вступили в период строительства развитого социалистического общества»[628]. В СССР о построении «развитого социализма» впервые было сказано в четвертом издании учебника «Политическая экономия» под редакцией академика К.В. Островитянова, вышедшем в 1962 г.[629] В этой книге текущая ситуация в «соцлагере» была описана так: «Строительство коммунизма в СССР, завершение строительства социализма, создание развитого социалистического общества в странах народной демократии». Этапами строительства социализма было обозначено «создание фундамента (основ) социалистической экономики, построение в основном социалистического способа производства, завершение строительства развитого социалистического общества с постепенным переходом к развернутому строительству коммунизма»[630].

Направленность советской идеологической мысли в сторону концепции «развитого социализма» была задана документами XXIII съезда КПСС, в которых относительно уровня развития страны, достигнутого к середине 1960-х гг., фигурировали термины «зрелый социализм» и «полное построение социализма»[631]. Таким образом, власти основывались на заявлении Н.С. Хрущева о «полной и окончательной победе социализма в СССР»[632]. Однако, в отличие от хрущевского утверждения о необходимости перехода к коммунизму, теперь был сделан вывод, что эта победа определила «объективную закономерность вступления СССР в этап развитого социализма»[633].

Одной из первых советских публикаций, в которой прозвучало описание концепции «развитого социализма», стала статья Ф.М. Бурлацкого «О строительстве развитого социалистического общества», опубликованная 21 декабря 1966 г. в «Правде», в которой автор анализировал идеологические веяния в странах Восточной Европы. От появления этой статьи принято отсчитывать старт разработки и внедрения в СССР новой концепции идеологии с аналогичным названием.

Этот процесс не был плавным и беспроблемным. Одним из наиболее острых вопросов была преемственность «развитого социализма» с идеями классиков марксизма-ленинизма. Проблема соответствия этих идей реалиям середины XX в. была поднята еще в период правления Н.С. Хрущева, который на одном из совещаний в мае 1963 г. заявил, что в положениях К. Маркса, Ф. Энгельса и В.И. Ленина были «даны общие довольно четкие разработки, но… конкретности там, конечно, быть не могло»[634].

Во второй половине 1960-х гг. проблемой актуальности идей «основоположников» занялись советские обществоведы. Г.Е. Глезерман считал, что нужен «исторический подход к степени зрелости социализма». Он имел в виду, что этот подход должен опираться именно на текущие условия, а не те, которые были во времена Маркса, Энгельса и Ленина, ведь тогда бытовали другие представления о материально-технической базе и уровне культурного развития общества. А.П. Бутенко и вовсе утверждал об изменении самого содержания социализма в ходе XX в.[635]

Однако у такого подхода и у самой концепции «развитого социализма» в СССР были оппоненты. Некоторые «ортодоксы» считали, «что введение этого понятия является чуть ли не отступлением от принципиальных позиций марксизма-ленинизма»[636]. Полагал так и помощник Л.И. Брежнева В.А. Голиков — в своей докладной записке, направленной генсеку, он отмечал, «что утверждение, согласно которому развитой социализм достигнут, не соответствует марксистскому учению», и в целом «это выдуманная и ненаучная формула». Он поддерживал мнение, что «у коммунизма [всего] две ступени: социализм и коммунизм, ничего другого не существует. В Советском Союзе с построением социализма достигнута первая фаза, его определение не нуждается в каких бы то ни было дополнениях вроде слова «развитой»[637]. (Действительно, изначально в теории К. Маркса коммунистическая формация имела только две фазы — «социализм» и «полный коммунизм».)

Кроме того, некоторые люди выражали сомнение, что в СССР вообще полностью победил социализм («развитой социализм», по мысли идеологов, подразумевал «полное построение социализма»[638]). В 1969 г. в ЦК КПСС поступило письмо коммуниста А.А. Полетаева, который писал, что «горе-академики-гуманитарии… утверждают, что Ленин создал теорию о возможности полной победы социализма в одной стране». Автор письма считал, что «это бред несусветный. Но, к сожалению, он вошел в партийные документы… Разве построение полного социалистического общества в СССР — это полная победа социализма? Нет. Во всех указаниях Ленина… полная и окончательная победа социализма — одно и то же. Одно понятие», а «Н. Хрущев и М. Суслов произвольно разделили одно ленинское понятие на два — соответственно, на две победы социализма — полную и окончательную!»

Полетаев утверждал, что, согласно идеям В.И. Ленина, «полная, окончательная победа социализма будет тогда, когда пролетариат победит в нескольких главнейших странах капитализма. Но разве так обстоит дело сейчас? Албания, Куба, Болгария, хромающий Китай, хромающая Югославия — разве это те страны, которые «нужны» для полной, окончательной победы социализма? Нет, конечно». Он считал, что «тот, кто кричит о полной, окончательной победе социализма в СССР, убаюкивает народ и невольно ревизует Ленина». (Такие утверждения получили отповедь со стороны заместителя директора Института марксизма-ленинизма Д.М. Кукина: «В решениях нашей партии и в документах международного коммунистического движения отмечено выдающееся значение образования мировой системы социализма и происшедшего в этой связи коренного изменения в соотношении сил на мировой арене». Кукин отмечал, что нет никаких сомнений, что мировая система социализма сможет «эффективно противостоять империалистической агрессии»[639]).

Критика концепции «развитого социализма» не повлияла на решимость советских теоретиков внедрить эту новую идеологему. Среди советских обществоведов развернулась дискуссия об определении стадий социализма[640]. В итоге прямого отхода от догм марксизма-ленинизма удалось избежать — ученые из СССР и соцстран сошлись во мнении, что уже в трактовке «классиков» социализм представал как общество, «постоянно меняющееся и прогрессирующее», и коммунизм был не «монолитным» этапом, а имел отдельные «ступени экономической зрелости»[641]. Идеологи выявили, что «в работах Ленина обнаруживаются некоторые указания на «развитое общество» как ступень на пути к коммунизму»[642]. Впоследствии Л.И. Брежнев прямо заявил, что во времена «классиков» марксизма-ленинизма, «какими конкретно будут ступени» перехода от капитализма к коммунизму — «знать наперед было нельзя», однако «уже на заре Советской власти Ленин говорил о «готовом», «полном», «развитом» социализме как о перспективе, о цели начатого социалистического строительства»[643].

Действительно, понятие «развитое социалистическое общество» впервые было введено в марксистскую теорию В.И. Лениным в 1918 г. для обозначения наивысшего этапа в развитии социализма, хотя тогда советский вождь не дал развернутую характеристику этого понятия. После смерти Ленина оно не только не было развито, но и почти на 40 лет, т. е. до рубежа 1950-х и 1960-х гг., исчезло из марксистской литературы[644]. Теперь, кроме признания концепции «развитого социализма» соответствующей марксистско-ленинской идеологии, это означало, что данную концепцию придется разрабатывать «по факту» — когда этот уровень развития в СССР, как считалось, уже был достигнут.

Официальное определение «развитого социализма», разработанное в СССР, главный упор делало на «экономику». Л.И. Брежнев в своем выступлении по случаю 50-летия Октябрьской революции в ноябре 1967 г. дал такую формулировку: «Развитое социалистическое общество, построенное в нашей стране, — это общество, где господствует принцип «От каждого — по способностям, каждому — по труду». Далее он указал, что в рамках этого этапа «социалистические производственные отношения обеспечивают планомерное, устойчивое развитие всего народного хозяйства на современном техническом уровне».

Основанием для вывода о достижении стадии «развитого социализма» было признано наличие определенного уровня развития экономики. «Развитой социализм», по мнению творцов этой концепции, характеризовался «неизмеримо более высоким уровнем народного хозяйства», отвечающим «требованиям научно-технической революции» и обеспечивающим «производительность труда более высокую, чем при капитализме». Методы строительства «развитого социализма», в свою очередь, «существенно отличались от методов, которые были присущи переходному периоду от капитализма к социализму»[645]. Так как социализм был уже построен, то его «развитое» состояние достигалось на собственной материально-технической базе, а не на капиталистической.

Акцент в дальнейшем развитии социализма также был сделан на «решении экономических, хозяйственных задач». Этот тезис был конкретизирован: по утверждениям идеологов, социализм был реален «только на основе машинной индустрии», и, следовательно, в СССР «первостепенное значение» имело развитие «центрального нерва экономики — машиностроения»[646].

Так проявился принятый в СССР упор на производство продукции группы «А».

Тезисы ЦК КПСС к 100-летаю со дня рождения В.И. Ленина (1969 г.) прямо обозначили приоритет «материально-технической базы» и для строительства коммунизма. Сформулированное советскими идеологами отличие «развитого социализма» от коммунизма базировалось на разнице в степени развития экономики. На этапе «развитого социализма» должны были создаваться «принципиально новые производительные силы, адекватные коммунизму», а обе формы социалистической собственности[647] — двигаться «в направлении к единой общенародной»[648].

Хотя в те годы среди советских экономистов бытовало мнение, что книга И.В. Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР», изданная в 1952 г., была «одной из самых неудачных и оторванных от жизни его работ»[649], концепция «развитого социализма» во многом соответствовала сталинской теории строительства коммунизма, сформулированной в этой книге: «Прочно обеспечить… непрерывный рост всего общественного производства с преимущественным ростом производства средств производства… Поднять колхозную собственность до уровня общенародной собственности»[650].

Была также повторена задача «догнать и перегнать Америку», а вместе с ней — весь «капиталистический мир». «Резкое усиление экономического и научно-технического соревнования двух мировых систем» стало одним из аспектов концепции «развитого социализма». Идеологи выражали уверенность, что «развитый социализм, опирающийся на самую современную производственную базу и использующий подлинно научные методы управления, сможет куда более успешно соревноваться с развитым капитализмом», чем это было ранее. (Отметим употребление термина «развитый капитализм» как антипода «развитого социализма»). Методом соревнования с капитализмом была названа «планомерная реализация преимуществ социализма в использовании новейшей техники», «создание более высокой производительности труда». Ожидалось, что в итоге «развитой социализм» превзойдет капитализм «самого высокого уровня», показав свое «превосходство… во всех областях общественной жизни»[651].

Характерно, что принятие в СССР концепции «развитого социализма» практически соответствовало положениям экономической теории У. Ростоу о стадиях экономического роста, разработанной в конце 1950-х гг.[652] Одной из таких стадий, согласно Ростоу, является «развитие» («движение к зрелости») — период, когда общество прилагает спектр современных технологий к основной массе своих ресурсов. Для СССР автор этой теории обозначил символической датой технологической зрелости 1950 год[653]. Таким образом, можно сказать, что в использовании терминов «развитость», «зрелость» советская идеология шла в русле западных теорий того времени — тем более что степень «развитости» социализма оценивалась именно через уровень экономики (тем не менее теория У. Ростоу была жестко раскритикована и отвергнута в СССР как «негодная»). Д. Белл отмечал, что на Западе «экономическое развитие» стало новой идеологией, которая стирает старые разочарования»[654]. Очевидно, в каком-то смысле так было и в СССР.

Следует отметить, что изначально к определению стадии «развитого социализма» имелись и другие подходы, базировавшиеся на «духовных», а не «материальных» (экономических) аспектах. Так, советский обществовед М.Т. Иовчук считал, что нужно делать упор на стадиях развития не экономики, а «социалистического сознания». В опубликованной в 1965 г. статье он сделал вывод, что после XX съезда КПСС начался четвертый этап формирования этого сознания, обусловленный «завершением строительства социализма в СССР, а затем и переходом к развернутому строительству коммунизма»[655]. Однако такой подход был отвергнут — очевидно, власти понимали, что до формирования «социалистического сознания» («сознательности») у основной массы населения СССР еще далеко, а также что уровень развития сознания практически невозможно измерить, в отличие от уровня экономики.

Тем не менее, хотя приоритет в «развитом социализме» был дан «экономике», «духовная составляющая», а именно проблема формирования нового, «сознательного», человека не была снята с повестки дня. Предпосылкой для достижения «полного коммунизма» (т. е. последней стадии коммунистической формации) была обозначена в том числе выработка такой психологии социалистического общества, которая «соответствует в некоторой степени, хотя и отдаленно, тому, что мы требуем от человека коммунистического общества». В такую психологию включалось в том числе «превращение дисциплины труда в самодисциплину»[656], т. е. именно выработка «сознательности».

В социальной сфере «развитой социализм» должен был отличаться «более высоким уровнем развития социалистических общественных отношений», внедрением их «во все сферы общественной жизни». Прежде всего, сюда относился «принцип всеобщности труда»[657]. Это считалось необходимым, так как при «развитом социализме» распределение материальных благ, по официальной версии, производилось именно «по труду».

В итоге концепция «развитого социализма» была одобрена и утверждена советским руководством. В ноябре 1967 г. в докладе по случаю 50-летней годовщины Октябрьской революции Л.И. Брежнев объявил о построении в СССР «развитого социалистического общества». В материалах XXIV съезда КПСС (март — апрель 1971 г.) новая идеология была закреплена официально. Началась подготовка новой Программы партии, в которой должно быть описано «развитое социалистическое общество»[658].

Одной из главных практических целей концепции «развитого социализма» был отход от курса на форсированное строительство коммунизма. В ноябре 1936 г. И.В. Сталин по политическим соображениям объявил, что в СССР «в основном» построен социализм, т. е. «первая, или низшая, фаза коммунизма». Однако затем, в 1952 г., он скорректировал свой вывод, отметив, что «дело с переходом от социализма к коммунизму обстоит не так просто», и «для того, чтобы подготовить действительный, а не декларативный переход к коммунизму», Советскому Союзу необходимо достигнуть значительно больших высот развития[659]. Тем не менее в период правления Н.С. Хрущева в СССР был взят курс на ускоренное строительство коммунизма, причиной чего были в том числе успехи СССР в экономике. Кроме того, дали о себе знать историческое нетерпение, волюнтаризм, неумение адекватно оценить события[660].

После прихода к власти Л.И. Брежнева в этом вопросе сначала сохранялась инерция. В статье, опубликованной в «Бюллетене Заочной высшей партийной школы при ЦК КПСС» в начале 1965 г., было указано, что «в результате мощного подъема экономики социалистических государств в ближайшее двадцатилетие будут ускоренными темпами создаваться реальные предпосылки для их более или менее одновременного перехода к коммунизму» (т. е. почти как раз к обозначенной Н.С. Хрущевым цели — 1980 г.). Г.П. Францев тогда же предлагал «изложить нашу точку зрения на возможность строительства коммунизма в одной стране» в журнале «Проблемы мира и социализма». Однако граждане СССР ощущали, что с курсом на построение коммунизма возникли проблемы, и стали интересоваться, будет ли выполнено положение Программы партии о том, что «нынешнее поколение людей будет жить при коммунизме». В свою очередь, партийные пропагандисты не знали, как «правильно отвечать» на этот вопрос[661].

Действительно, после отстранения от власти Н.С. Хрущева в октябре 1964 г. многие начинания этого лидера были отвергнуты, в том числе была поставлена под вопрос и программа строительства коммунизма. Однако здесь ситуация оказалась сложной — никакой концепции, альтернативной строительству коммунизма, не было и быть не могло, так как в марксистско-ленинском учении коммунизм безоговорочно рассматривался как высшая точка развития человеческого общества. Отказ от строительства коммунизма был невозможен, и в то же время было понятно, что достижение его в близком будущем (к 1980 г.) нереально. Принятие концепции «развитого социализма» решило этот вопрос (власти фактически вернулись к концепции И.В. Сталина, выдвинутой в 1952 г.).

На XXIII съезде КПСС в 1966 г. было объявлено только лишь о «продвижении по пути к коммунизму». Еще до того П.Н. Федосеев определил, что этот путь — «поступательное движение от… первой ступени к высшим ступеням». Одной из таких ступеней и был обозначен «развитой социализм», считавшийся только «началом… движения к коммунизму», достаточно длительным этапом, обусловленным сложностью «перехода от низших форм… к высшим» и «внедрения социалистических отношений во все сферы общественной жизни». Советские идеологи подчеркивали, что «предстоит решить много сложных задач в разных областях развития общества, прежде чем можно будет сказать о «полной и окончательной победе коммунизма»[662].

При этом оговаривалось, что «развитой социализм», как и социализм вообще, — это не самостоятельная общественная формация, а «ступень непосредственной подготовки коммунизма»[663]. Все это означало возможность наличия и других ступеней. Таким образом, после хрущевского идеологического «прорыва» к строительству коммунизма концепция «развитого социализма» обозначила отдаление этой перспективы. С другой стороны, еще раз была дана отповедь на заявления западных социал-демократов о том, что социализм и коммунизм — это альтернативные, исключающие друг друга пути развития.

Несмотря на перенос завершения строительства коммунизма в неопределенное будущее, концепция «развитого социализма» не противоречила положениям Программы КПСС (1961 г.)[664], так как достижение коммунизма по-прежнему оставалось целью советского общества, хотя и «постепенно, эволюционным путем… по мере вызревания материальных и духовных предпосылок»[665].

Общность черт «развитого социализма» и коммунизма (в целом как формации), по мнению советских идеологов, состояла в достижении превалирования общественной собственности, плановом ведении хозяйства, увеличении общественных фондов потребления, участии масс в управлении, углублении демократии. Считалось, что «за этими общекоммунистическими чертами — будущее»[666].

В то же время, как подчеркивал Г.Е. Глезерман, «различия между социализмом и коммунизмом весьма значительны». Они включали в себя распределение «по труду» (а не «по потребностям»), наличие «общенародного государства», существенные различия между городом и деревней, физическим и умственным трудом[667], недостаточную «социально-экономическую зрелость» (по меркам коммунизма), «наличие собственной материальнотехнической базы и социалистической формы собственности, которая в отличие от коммунистической состоит из государственной и кооперативной»[668], сохранение производства, «в котором масса непосредственного рабочего времени, количество затраченного живого труда выступает как решающий фактор создания общественного богатства»[669].

Кроме того, Г.Л. Смирнов отмечал и еще одно отличие «развитого социализма» и коммунизма — присутствие отрицательных, с точки зрения идеологии, «явлений, которые перешли из капитализма» — «родимых пятен» социалистического общества, которые и создавали его «незрелость… по сравнению с коммунистическим»[670].

Ф.И. Бурлацкий подчеркивал, что «ускорение темпов перехода к коммунистическому обществу» нельзя форсировать: «Пытаться строить коммунизм, прежде чем утвердится, упрочится и разовьется социализм, — это так же бессмысленно, как возводить крышу здания, не имеющего фундамента и стен». В СССР отмечали ошибочность самовольного введения «коммунистических мер» на некоторых предприятиях в рамках соревнования за звание «коллектива коммунистического труда», когда по приказу руководства вводились различного вида бесплатные услуги для работников — отмена платы за питание, квартиру, отопление, транспорт и т. д., а также устанавливалась практика распределения зарплаты поровну[671].

Предпосылками «полного коммунизма» были обозначены весьма значительные достижения, которых в СССР еще не было: повсеместное распространив НТР, в том числе автоматизация и интеллектуализация труда, «ликвидация противоположности между городом и деревней», «устранение классовых различий», выработка у советских людей сознательности[672]. При отсутствии всех этих достижений говорить о построении коммунизма считалось преждевременным.

Таким образом, в середине 1960-х гг. в СССР со стороны и властей, и общества возник запрос на переработку идеологии. Отечественные экономисты высказывают мнение, что причиной этой переработки было осознание советским руководством во второй половине 1960-х гг. невозможности выйти на намеченные XXIII съездом КПСС рубежи в экономике[673]. Однако задача переработки идеологии была поставлена раньше, в том числе и на самом XXIII съезде, а ее предпосылкой была не экономика как таковая, а совокупность многих аспектов жизни советского общества. Тем не менее новая концепция идеологии действительно базировалась на «материальных» (экономических), а не «духовных» основах.

Перенос завершения строительства коммунизма на неопределенное будущее и разработка стадиальности социализма, обосновывающей такой перенос, были решением проблемы устранения хрущевского наследия в идеологии и одновременно возвращением последней от утопии к реалиям. В. Заславский назвал этот процесс «переходом советского марксизма-ленинизма от фазы революционной идеологии к фазе консолидирующей идеологии»[674]. С другой стороны, сохранение этой цели в принципе и объявление «развитого социализма» важной ступенью на пути к коммунизму стало отповедью на заявления западных социал-демократов о том, что социализм и коммунизм — это альтернативные, исключающие друг друга пути развития.

Разработка новой концепции идеологии преследовала несколько краткосрочных и перспективных целей: снять ответственность с нового руководства страны за провалившуюся хрущевскую программу форсированного построения коммунизма, дать советским людям приемлемый образ будущего, а также объяснить неравномерность развития социализма в разных соцстранах.

Концепция «развитого социализма» в период правления Л.И. Брежнева стала идеологической базой советского общества. В рамках этой концепции и других исканий власти пытались дать ответ на конкретные вызовы времени. В ноябре 1966 г. на заседании Политбюро Ю.В. Андропов отметил, что необходима «единая точка зрения на базе марксистско-ленинского учения по основным вопросам внешней и внутренней политики нашей партии», в том числе «в освещении вопросов о Сталине, об Отечественной войне, о перспективах развития нашей страны и партии и т. д.». Он заявил, что это «не только наше внутреннее дело, этого просят и ждут от нас наши друзья в социалистических странах, да и все коммунистическое движение мира»[675].

Действительно, «идеологический вакуум» привел к тому, что по многим «острым» проблемам не было ясности ни в СССР, ни в «мировой системе социализма». По словам писателя А.Н. Васильева, перед XXIII съездом КПСС (1966 г.) «излишнюю нервозность… вызвали слухи о возможной реабилитации Сталина»[676]. Аналогичная ситуация сложилась в ГДР, где в конце 1965 г. интеллигенцию «пугали» тем же — причем делали это, как ни странно, работники Идеологического отдела ЦК СЕПГ[677], т. е. априори наиболее идейные коммунисты.

Ответом руководства СССР на вызов десакрализации власти и идеологии было «восстановление ленинских основ» в том и другом. Л.И. Брежнев заявил, что курс его политики — это «ленинизм», и с его приходом к власти «партия непоколебимо встала на защиту ленинизма»[678]. С. Шаттенберг пишет, что Брежнев, «как и все партийные руководители… использовал Ленина для легитимации собственной позиции, для подтверждения новых тезисов и мер и для того, чтобы позиционировать себя в качестве его наследника»[679]. Это так, но очевидно, что Брежнев стал делать на «ленинизме» акцент сильнее, чем прежние руководители страны. Такой подход был обусловлен тем, что ко второй половине 1960-х гг. В.И. Ленин остался единственным советским руководителем, у которого сохранился некоторый авторитет среди населения СССР и других соцстран.

Новая концепция советской идеологии была напрямую увязана с именем В.И. Ленина. Кроме того, что было объявлено о ленинском авторстве самого термина «развитое социалистическое общество», власти СССР стремились сделать имя и идеи Ленина снова «актуальными», соответствующими духу второй половины XX в. На заседании Политбюро в ноябре 1966 г. Л.И. Брежнев заявил, что «нужно… соединить… эпоху между Лениным и нашими днями», собрав воедино «все лучшие идеи наших современников, всё, что сделали наш народ и наша партия за это время». П.Н. Федосеев считал необходимым принести в массы идею, что «Ленин предвидел многое из того, что развивается сейчас… при социализме и капитализме»[680]. А.Н. Косыгин подчеркивал преемственность выдвигаемых им экономических реформ с идеями Ленина, в том числе указывая на «ленинские идеи хозрасчета»[681].

Л.И. Брежнев призвал защитить образ В.И. Ленина (для поддержки «сакральности» основателя Советского государства). В ноябре 1966 г. он заявил, что «мы Ленина никому не дадим в обиду»[682]. В 1973 г. при обмене партийных билетов на внутреннюю сторону обложки партбилета нового образца были помещены стилизованный портрет Ленина, его высказывание «Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи» и факсимиле. Партбилет № 1 по традиции был выдан на имя Ленина, а № 2 — на имя Брежнева, что подчеркивало «преемственность» этих вождей (а также работало на формирование культа личности самого Брежнева). Прилагательное «ленинский» стало постоянно использоваться по отношению к разного рода акциям и мероприятиям[683]. Восстановлению «сакральности» власти и идеологии, по замыслу Брежнева, должен был служить также новый учебник истории КПСС, предназначенный быть «настоящей настольной книгой каждого коммуниста, которая бы в марксистском плане излагала и фиксировала не только то, что уже завоевано нами, но и открывала бы перспективы нашего движения вперед»[684]. Этот учебник был выпущен под редакцией Б.Н. Пономарева и многократно переиздавался.

Другим аспектом восстановления авторитета партии и идеологии была попытка решения проблемы «десакрализации» И.В. Сталина, которая была признана властями СССР весьма опасной — заведующий Отделом науки и учебных заведений ЦК КПСС С.П. Трапезников отмечал, что из-за XX съезда партия пережила «смутное время». Власти решили несколько исправить, «сбалансировать» оценку правления Сталина, показать отсутствие серьезного искажения марксизма-ленинизма в ходе истории СССР[685], несмотря на наличие в ней «проблемных» моментов.

Однако в советском руководстве наблюдалось отсутствие единодушия и определенный «дискомфорт» в этом вопросе[686]. В 1965 г., при подготовке доклада по случаю 20-летия Победы, по воспоминаниям Ф.М. Бурлацкого, подавляющее большинство членов советского руководства, в том числе М.А. Суслов, В.П. Мжаванадзе и А.Н. Шелепин, высказывалось за то, чтобы усилить позитивную характеристику Сталина. В то же время Ю.В. Андропов предложил полностью обойти вопрос о Сталине — попросту не упоминать его в докладе, учитывая разноголосицу мнений и сложившееся соотношение сил среди руководства. В итоге Л.И. Брежнев остановился на варианте, близком к тому, что предлагал Андропов. В докладе к 20-летию Победы Сталин был упомянут только один раз[687].

Однако «баланс» в этом вопросе найти было трудно. Даже однократное упоминание И.В. Сталина активизировало «догматиков» и в то же время вызвало недовольство советской интеллигенции, а также руководителей Польши и Венгрии (В. Гомулка и Я. Кадар в свое время сами пострадали от репрессий) и некоторых западноевропейских компартий[688].

Серьезной проблемой стала 90-летняя годовщина со дня рождения И.В. Сталина. На совещании в ЦК КПСС 12 декабря 1969 г. (за 9 дней до юбилея) А.М. Александров отметил, что «известная часть» советского населения в связи с юбилеем «будет ждать… [оценки] периода работы Сталина». Л.И. Брежнев ответил, что «этот вопрос заслуживает больших раздумий: нужно ли шевелить, не нужно ли». Александров предложил «в спокойной форме поставить окончательно точку», на что Брежнев несколько недовольно сказал: «Вот уже сколько лет мы ставим точку»[689].

Советское руководство пришло к выводу о нежелательности обострения противоречий в обществе по «сталинскому вопросу», что было бы неизбежно в случае серьезного изменения оценки деятельности И.В. Сталина в позитивную сторону. В «Правде» была опубликована «компромиссная» статья, посвященная 90-летию Сталина — она была написана в позитивном ключе, но не отменяла предшествующей критики[690]. Эта акция вновь показала сложность «проблемы Сталина» и раскол в обществе относительно нее. На следующий день после опубликования статьи, 22 декабря 1969 г., московские партийные власти выявили в народе полярные мнения: «Одни считают, что статья недостаточно критично оценивает роль и деятельность И.В. Сталина», тогда как «в других откликах говорится, что несмотря на большие ошибки И.В. Сталина, его заслуги общеизвестны в самые сложные периоды нашей страны, а поэтому [он] заслуживает и другие почести»[691], кроме опубликования статьи.

В итоге официальная «реабилитация» И.В. Сталина не была реализована. Еще в марте 1969 г. В.И. Степаков на совещании идеологических работников заявил, что «никакой реабилитации нет», а разговоры о ней могли быть «навеяны вышедшими книгами военачальников», которые представляют собой лишь «мемуары, личные воспоминания»[692], а не официальную позицию руководства страны. Очевидно, неверен вывод В. Заславского, что «для советских граждан возрождение культа Сталина являлось фактом жизни»[693]. Л.Г. Истягин писал, что «попытки выйти на некую частичную реабилитацию И.В. Сталина оказались… карикатурными, встретили прямую обструкцию общественности и были оставлены без развития»[694]. Отметим, однако, что не всей общественности, а ее части, и это была не «реабилитация», а попытка сгладить «десакрализацию Сталина», опасную для всей советской системы.

Тем не менее накал критики И.В. Сталина все равно существенно снизился. В проекте записки, направленной в Политбюро в июле 1966 г., Л.И. Брежнев отметил, что Сталин был «опытным деятелем», и также «в своем последнем выступлении (на XIX съезде) был прав» в определенных вопросах. Граждане СССР стали замечать, что советская печать, «публикуя некрологи в память выдающихся деятелей нашей партии и государства — жертв культа и периода беззакония — перестала указывать», что эти люди пострадали от сталинских репрессий[695]. В новых учебниках по истории КПСС XX съезду партии — в отличие от почти всех остальных — было отказано в признании «историческим»[696], т. е. наиболее значимым.

Интересным моментом был вариант ответа на проблему «десакрализации» И.В. Сталина, предложенный в ноябре 1966 г. на заседании Политбюро председателем Президиума Верховного Совета СССР Н.В. Подгорным: он заявил, что в сталинский период всё в стране делали не только вожди, но также партия и народ[697]. Таким образом, глава советского парламента считал, что в падении авторитета власти виноват весь советский народ, и он должен нести за это свою долю ответственности (как говорится, «лучшая защита — это нападение»). В этом проявилась, как писал В. Заславский, потребность властей «усилить гегемонию… аппарата, которая пошатнулась при Хрущеве». Он справедливо отмечал, что в поисках причин снижения накала критики Сталина «не следует скатываться в сентиментальность и говорить о личной преданности некоторых руководителей памяти Сталина»[698].

Колебания властей СССР относительно оценки правления И.В. Сталина были видны из-за границы. В 1966 г. иностранцы спрашивали советских граждан, «правда ли, что на XXIII съезде КПСС намечалась реабилитация Сталина, но под давлением общественности от этого отказались». В октябре 1967 г. югославская газета «Борба» писала, что, хотя в СССР подвергли жесткой критике книгу А.М. Некрича «1941. 22 июня», «эту критику… нельзя рассматривать как официальное мнение» относительно «ошибок Сталина в… войне с гитлеровской Германией». На совещании в январе 1971 г. Л.И. Брежнев отметил, что за границей ходят разговоры, «что Брежнев принадлежит… к числу тех, кто пытается реабилитировать Сталина»[699].

Власти продолжали поиски «баланса» в этом вопросе. На том же совещании Л.И. Брежнев отметил, что в 1970 г. «пришлось долго поломать голову и выбрать время для того, чтобы поставить бюст Сталину» на его могиле на Красной площади. В итоге, по его оценке, это мероприятие «хорошо… прошло», т. е. не вызвало существенных «колебаний» в советском обществе и протестов из-за рубежа. Советский лидер поставил задачу провести XXIV съезд КПСС так, «чтобы это не было похоже на XX съезд, и вместе с тем, чтобы не выглядело так, что мы хотим опрокинуть XX съезд»[700], что, очевидно, было весьма сложно сделать.

В итоге руководство страны постаралось вообще уйти от этой темы, решив не акцентировать внимание на ошибках И.В. Сталина, а также и Н.С. Хрущева, и вообще на этих исторических периодах. Советские идеологи отмечали, что «культ личности нанес серьезный ущерб делу Коммунистической партии, советскому обществу… Но было бы грубой ошибкой из того факта, что был культ личности, делать вывод о каких-то изменениях в общественном строе в СССР или искать источник этого культа в самой природе социалистического строя. То же самое можно сказать и по поводу волюнтаризма»[701].

В рамках празднования 50-летия Октябрьской революции в 1967 г. был сделан упор на позитивное освещение советского прошлого[702]. В 1971 г. Л.И. Брежнев на совещании в преддверии XXIV съезда КПСС отметил, что «партия 53 года неизменно идет ленинским курсом»[703]. В докладе на самом съезде Брежнев заявил, что оценка деятельности Сталина больше не является актуальной, так как эти вопросы «бесповоротно отодвинуты в прошлое в результате работы, проделанной партией по преодолению последствий культа личности»[704]. Таким образом, была «поставлена точка», о необходимости которой и говорили раньше.

Несмотря на поставленную «точку», было ясно, что «проблема Сталина» не решена. Советских граждан продолжала интересовать эта тема. В 1970-х гг. они задавали партийным пропагандистам такие вопросы: «Почему очень мало пишется произведений о ближайших соратниках В.И. Ленина?» (возможно, с намеком и на И.В. Сталина, и на жертв репрессий); «Жива ли дочь И.В. Сталина и что она делает теперь?»[705] (эмиграция С.И. Аллилуевой в 1967 г. и последующая публикация на Западе книги ее воспоминаний наделали много шума).

Поэтому власти пытались искать «баланс» и дальше. На заседании Политбюро в сентябре 1979 г. Л.И. Брежнев заявил, что к грядущему 100-летию со дня рождения И.В. Сталина «проявляется широкий интерес за рубежом как со стороны наших противников, так и в коммунистическом движении. Определенный интерес заметен и внутри страны». Он предложил «разработать такие мероприятия, которые объективно оценивают как положительные, так и отрицательные стороны деятельности Сталина. Это — ленинский подход, отвечающий исторической истине». В свою очередь, М.А. Суслов отметил, что «грузинские товарищи согласились с тем, что проводить какие-либо мероприятия в республике нецелесообразно»[706]. Таким образом, в целом к «проблеме Сталина» был сохранен прежний, «балансирующий» подход.

Ответом на вызовы, связанные с процессами в советском социуме, в том числе с изменением роли интеллигенции и рабочего класса, было подтверждение, что в СССР сложилось «общенародное государство»[707]. Как известно, после 1917 г. было провозглашено, что Советский Союз — это «государство диктатуры рабочего класса». Однако в дальнейшем власти постепенно отходили от этой формулы. Поворотным пунктом стали отказ от идеи «Мировой революции» и принятие тезиса о возможности построения социализма в одной стране в середине 1920-х гг. Затем отход от концепции «диктатуры пролетариата» наметился в Конституции СССР 1936 г., был более явно артикулирован на XXI съезде КПСС в 1959 г. и закреплен в 1961 г. в новой программе партии[708], которая гласила, что, «обеспечив полную и окончательную победу социализма — первой фазы коммунизма — и переход общества к развернутому строительству коммунизма, диктатура пролетариата выполнила свою историческую миссию и с точки зрения задач внутреннего развития перестала быть необходимой в СССР». Таким образом, хотя в период правления Н.С. Хрущева «руководящая роль» рабочего класса еще формально оставалась постулатом советской идеологии, ее институционализация в качестве «диктатуры» была ликвидирована. КПСС — ранее «партия рабочего класса» — получила новый статус «партии всего советского народа»[709].

В середине 1960-х гг. провозглашенное в СССР «общенародное государство», в отличие от «государства диктатуры пролетариата», было признано «органом выражения интересов и воли всего народа», «классового единства»[710]. Однако при этом в «развитом социалистическом обществе» по-прежнему декларировалось сохранение «ведущей роли» рабочего класса[711], проявлявшееся, по мнению советских идеологов, в том, что крестьянство и интеллигенция «стали на позиции рабочего класса, восприняли идеологию рабочего класса, как свою». В дальнейшем в «развитом социалистическом обществе» должна была усиливаться «однородность социальной структуры и социального равенства» при одновременном «укреплении руководящей роли рабочего класса»[712]. Уйти даже от формальной констатации «ведущей роли» рабочего класса, которая на практике явно уже не была таковой, власти СССР не решались.

В 1969 г. на совещании идеологических работников, реагируя на реплику, что в США «авангардная роль рабочего класса часто… заменяется учеными, инженерами, техниками» (с намеком, что в СССР — аналогичная ситуация), В.И. Степаков заявил: «Все равно они не обходятся без рабочих, и вряд ли можно себе представить такое положение, что появление машин, появление большого числа инженеров и техников… сводит на нет рабочий класс… Безусловно, научно-технические знания… приносят изменения в структуре общества, но не такие и не настолько, чтобы рабочему классу не оставаться ведущим». В 1971 г. Л.И. Брежнев отметил, что в СССР «и близко нет» систематического уменьшения удельного веса и роли рабочего класса (в отличие от США). Он полагал, что вместо этого наблюдается «сближение между людьми физического и умственного труда в производстве» (очевидно, это и предлагалось как решение проблемы отношений рабочего класса и интеллигенции). Советская пропаганда продолжала утверждать о росте «ведущей роли рабочего класса» с упрочением его положения «как основного производителя материальных благ»[713]. Категорически отвергалось предположение о дифференциации рабочего класса, а вывод некоторых ученых об его эрозии был признан «еретическим»[714].

Концепция «общенародного государства» была ответом и на стремление части советской интеллигенции к «демократическим ценностям», так как такое государство, по замыслу идеологов, основывает «всю свою деятельность на демократических принципах воспитания, убеждения». Ф.И. Бурлацкий в те годы писал, что в Советском Союзе «принуждение хотя еще и сохраняется, но оно не применяется к каким-либо классам или слоям населения»[715]. Таким образом, был обозначен отход от репрессивной политики, и в то же время, косвенно указывалось на обоснованность сталинской политики как «необходимой» для существовавшего тогда в СССР государства «диктатуры рабочего класса». В этом вновь проявилась попытка сохранить «баланс», не допустив крена ни в сторону реабилитации сталинизма, ни в сторону дальнейшей «десакрализации» И.В. Сталина и советской власти в целом.

«Развитое социалистическое общество» было объявлено последним шагом к отмиранию государства, в ходе которого оно постепенно передаст свои управленческие функции «коммунистическому самоуправлению»[716]. В СССР еще в период правления Н.С. Хрущева были сделаны практические шаги в сторону передачи части государственных полномочий общественности. Так, функции Министерства культуры по лекционной пропаганде перешли к Обществу по распространению политических и научных знаний[717], руководство физкультурой и спортом — к Союзу спортивных обществ и организаций СССР[718]. Были утверждены более демократичные нормы взаимоотношений между разными структурами государства[719].

В стране было расширено производственное и местное самоуправление. При Советах создавались постоянные общественные комиссии, имевшие право выносить обязывающие решения в адрес хозяйственных и культурно-просветительных организаций. Происходила замена штатных отделов исполнительных комитетов внештатными, общественными. Создавались общественные советы. Некоторые исполкомы на рубеже 1950-х и 1960-х гг. целиком перешли на «общественные начала». В системе образования появились общественные инспекторы и методисты. В 1966 г., по оценкам советских экспертов, численность активистов в различных самодеятельных организациях, работающих под руководством советов, составляла несколько десятков миллионов человек. Расширилось участие граждан в решении социальных проблем предприятий через профсоюзы[720].

В 1972 г. был принят закон о статусе народных депутатов, который определил для них достаточно широкие полномочия.

Заметным было усиление участия граждан в правоохранительной деятельности. В судах работали народные заседатели. При исполкомах местных Советов создавались административные комиссии, комиссии по делам несовершеннолетних, наблюдательные комиссии, заведовавшие исправлением и перевоспитанием осужденных. У милиции появились внештатные сотрудники и общественные помощники. С середины 1960-х гг. в СССР создавались добровольные народные дружины по охране общественного порядка (затем их деятельность была регламентирована постановлением ЦК КПСС и Совета министров СССР от 20 мая 1974 г.). В дальнейшем участие общественности в делах государства расширялось. В ноябре 1979 г. были принят закон «О народном контроле в СССР». В стране работали свыше 1,3 млн групп и постов «народного контроля»[721]. Однако все эти новшества не касались реальной политики. Кроме того, часть общественников действительно с энтузиазмом участвовала в делах государства, но определенная (может быть, подавляющая) часть заявленной общественной работы была, как это водилось в СССР, фиктивной, «для галочки».

С другой стороны, теперь учение об «общенародном государстве» стало частью легитимации отказа от форсированного построения коммунизма, так как оно было последним этапом перед «отмиранием государства», которое в ближайшем будущем теперь не планировалось. Было объявлено, что на этапе «развитого социализма» государство все еще «безусловно необходимо» — как минимум для того, «чтобы руководить», «осуществлять контроль за мерой труда и потребления, охранять права и свободы советских граждан, социалистический правопорядок и социалистическую собственность»[722].

Кроме того, провозглашение «общенародного государства» признавало интеллигенцию «равной» «главным» классам советского общества — рабочим и крестьянам (хотя в некоторых публикациях, по крайней мере в середине 1960-х гг., продолжали говорить о сохранении различий между этими компонентами социума[723]).

Власти пытались предоставить более достойное место интеллигенции, повысить ее официальный статус. Было объявлено, что в СССР интеллигенция стала «народной, социалистической». Были сделаны попытки вовлечь интеллигенцию в «идеологическую работу». В постановлении ЦК КПСС, принятом в декабре 1971 г., было указано на необходимость повышения роли руководящих и инженерно-технических работников «в идейно-политическом воспитании» рабочего класса[724].

Тем не менее в итоге от сталинского подхода к роли интеллигенции в СССР так и не отказались, так как только он давал возможность поддерживать краеугольную для советской идеологии догму «о ведущей роли рабочего класса, о ведомых им крестьянстве и интеллигенции»[725]. Считалось, что «абсолютизация роли интеллигенции в современном обществе» приведет к «умалению роли рабочего класса»[726].

В то же время новая концепция идеологии давала ответ на «технократический вызов». Г.Х. Шахназаров считал, что «технократия… не угрожает социалистическому обществу», так как в СССР она и не может существовать. В то же время он заявил, что отрицание технократии «нисколько не означает отрицания растущей роли специалистов», так как «они могут по-настоящему проявить свои творческие возможности в системе государственного руководства обществом со стороны рабочего класса и Коммунистической партии»[727]. Здесь опять звучала и отсылка к «ведущей роли» рабочего класса.

В свою очередь, западные «технократические концепции», в рамках которых «затушевывается классовая природа власти, обосновывается «ненужность» социальной революции», подверглись жесткой критике. Советский журналист, завотделом редакции журнала «Проблемы мира и социализма» О.Р. Лацис отмечал, что «воспетая Гэлбрейтом власть технократов по сути своей глубоко антидемократична», и «ученые-марксисты уже показали неверность его утверждения, будто к технократам перешла реальная власть, принадлежавшая буржуазии»[728].

Концепция «развитого социализма» пыталась дать ответ на вызов «научно-технической революции». В отличие от «технократии», концепция НТР была положительно воспринята и в СССР, и в других европейских соцстранах[729], как явление, сопутствующее и способствующее социализму. Она обсуждалась, в частности, на симпозиуме ученых соцстран на тему «Соединение достижений научно-технической революции с преимуществами социализма», проведенном в Восточном Берлине в июне 1972 г.

На этом мероприятии Г.Х. Шахназаров подчеркнул, что НТР — это «неотъемлемая составная часть глубокого революционного переустройства человечества, которое завершится повсеместным переходом от капитализма к коммунизму». Было объявлено, что социализм — это «и есть ответ на вызов научнотехнической революции», а сама она «непосредственным и самым активным образом способствует развитию социалистической демократии»[730].

Этап «развитого социализма» напрямую связывался с НТР — в том числе ожидалось, что именно на этом этапе появится «принципиально новая техника, превосходящая все существующие типы мировой техники». Важным считалось «совпадение» научно-технической революции «по времени с эпохой перехода человечества от капитализма к социализму», что рассматривалось как залог «победы социализма» во всемирном масштабе. Соответственно, это «предполагало и победу в соревновании за лучшее овладение достижениями НТР», которой была предписана основополагающая роль в борьбе с капитализмом[731].

Тем самым новая концепция советской идеологии, по мнению теоретиков, была приведена в соответствие веяниям времени и прогресса. Опора на НТР должна была и подстегнуть внедрение достижений науки и техники в советскую экономику, и повысить авторитет власти и идеологии среди интеллигенции[732].

Причиной положительного восприятия концепции НТР в Советском Союзе было то, что, во-первых, она соответствовала положению о «научном» характере советской идеологии и государственной системы (недаром основная идеологическая дисциплина имела название «научный коммунизм»). В 1965 г. П.Н. Федосеев объявил, что в СССР руководство осуществляется на «научной основе», а социализм — это «первая в истории общественно-экономическая формация, которая [также] строится сознательно, планомерно, на научной основе». В 1972 г. на упомянутом симпозиуме было отмечено, что «коммунистическая партия и социалистическое государство призваны с научной точностью определять реальный уровень развития страны». М.А. Суслов в 1979 г. заявил, что «главной особенностью, источником действенности, жизненной силы и эффективности всей нашей идеологической работы является ее научность». Кроме того, идеологи отмечали, что «использование достижений научно-технической революции во всех областях жизни общества вызвано потребностями современного этапа развития и само по себе не является враждебным человеку»[733].

Во-вторых, НТР стала реальностью во всем мире, включая СССР, и отрицать или отвергать ее было невозможно. В стране предпринимались попытки ускорить научно-техническое развитие, в том числе разрабатывался проект создания «Общегосударственной автоматизированной системы обработки и учета информации» (ОГАС), о чем было сообщено в печати в начале 1971 г., накануне XXIV съезда КПСС[734]. На самом съезде Л.И. Брежнев представил программу развития страны, опиравшуюся на НТР.

В-третьих, научно-техническая революция соответствовала принятому упору на развитие экономики как основе концепции «развитого социализма». В ноябре 1967 г. Л.И. Брежнев в обращении, посвященном 50-летию Октябрьской революции, подчеркнул важность «развития всего народного хозяйства на современном техническом уровне».

Учение о научно-технической революции получило статус «идеологической» дисциплины. В системе политического образования были введены курсы «Основные направления научнотехнического прогресса» и «Научные основы управленческого труда»[735], а в постановлении ЦК КПСС о Высшей партийной школе, принятом в 1972 г., было «признано целесообразным ввести… курс «Основы научного управления социалистической экономикой», усилить внимание к изучению… научных основ партийной пропаганды»[736].

НТР рассматривалась как инструмент идеологической борьбы на мировой арене. В плане научно-исследовательских работ Института философии АН СССР на 1971–1975 гг. было указано на приоритет исследовательской работы в сфере «философских проблем научно-технической революции»[737].

С другой стороны, в концепции НТР был проблемный момент — ученые стран «соцлагеря» сознавали, что аполитичная по своей сущности научно-техническая революция может «подмять» под себя идеологию. Однако эта опасность была признана малореальной, так как, по мнению идеологов, НТР не противоречила социальной революции, а, наоборот, способствовала ей, «толкая общественное развитие… в направлении к социализму», а социальная революция, в свою очередь, «ставила прогресс науки и техники на службу общественному прогрессу». Считалось, что НТР полностью подчинена идеологии[738].

Ответ новой концепции идеологии на «негативные», с точки зрения властей, проявления в социуме состоял в провозглашении итогом этапа «развитого социализма» формирования «нового человека», который будет иметь более высокий уровень «сознательности», необходимой каждому члену коммунистического общества. Ожидалось «утверждение духа коллективизма, подлинного товарищества и социалистической морали в отношениях между людьми», а также повышение «дисциплины и организованности всех советских людей». Эта цель считалась достижимой — в своей книге, опубликованной в 1972 г., Г.Л. Смирнов утверждал, что «доказана возможность формирования характера человека с коллективистскими мотивами, который избирает в качестве цели своей жизни служение общественным интересам, общему благу людей»[739].

Разумеется, любые идеологические колебания в советском обществе считались неприемлемыми, даже под лозунгами гражданственности и демократии, и тем более аполитичности. На совещании по вопросу подготовки отчетного доклада ЦК КПСС XXIV съезду партии в феврале 1971 г. председатель Госкомитета по телевидению и радиовещанию С.Г. Лапин отметил, что народу надо объявить, «что гражданственность… мы понимаем, как партийность», и лучше всего сделать это словами В.И. Ленина, который сказал, что «идеология может быть либо социалистическая, либо буржуазная»[740].

Национальная политика в СССР получила новое идеологическое наполнение. Концепция «советского народа» была отражена в выступлениях Л.И. Брежнева на XXIV и XXV съездах КПСС. Конституция СССР 1977 г. провозгласила юридическое и фактическое равенство всех наций и народностей, а также то, что в стране «сложилась новая историческая общность людей — советский народ». Это было признанием реальности формирования в СССР политической нации, что должно было сгладить межэтнические противоречия.

Г.Е. Глезерман писал, что «в развитии СССР переплетаются процессы сближения социальных групп и сближения наций. Совокупным результатом этих процессов является формирование советского народа как новой исторической общности людей. Это новый тип исторической общности, которого не знала прошлая история», «общность, предполагающая государственное единство, но отнюдь не сводящаяся к нему, а одновременно и межклассовая, и межнациональная». При этом в рамках советского народа не происходило «поглощения», ассимиляции отдельных этносов[741].

В трудах идеологов было разъяснено, что советский народ — это «более широкая, чем нация, новая общность людей, охватывающая все народы СССР». Действительно, в стране были проявления принадлежности к единому «советскому народу» — и ментальные, и «фактические». Этнически смешанные семьи в 1970 г. составляли 13,5 %, в 1979 г. — 14,9 % всех семей в СССР. В 1979 г. 13 млн «нерусских» граждан страны признали русский язык своим родным языком[742].

В 1974 г. в рамках подготовки к реформе паспортной системы МГК КПСС выдвинул предложение об отмене сковывающих этническое самоопределение человека законодательных установок. Руководство Москвы сообщило в ЦК КПСС, что порядок определения национальной принадлежности по родителям «фактически не учитывает и не закрепляет реально существующих объективных и прогрессивных изменений в национальных отношениях, происходящих в советском обществе. Развитие социалистического интернационализма в межнациональных отношениях в нашем обществе уже на современном этапе привело к тому, что значительное число советских граждан, формируясь как личность в иной национальной среде, чем их родители, полностью ассимилировались с населением той республики (области), в которой они проживают. Эти люди не знают языка и часто культуры национальности своих родителей, считают родным языком русский или язык другой национальности, входящей в состав Советского Союза, воспитаны в обычаях данного народа и его культуры». (Очевидно, это было особенно характерно для Москвы, где как в «плавильном котле» происходила ассимиляция представителей многих национальностей СССР. — Ф.С.)

МГК предлагал дать возможность гражданам, достигшим 16-летнего возраста, «по своему желанию, в соответствии с условиями общественного воспитания, независимо от национальности родителей, избирать себе национальность того народа СССР, частью которого они себя считают, а также о предоставлении права лицам при регистрации брака или супругам разной национальности, так же как и одной национальности, утратившим связь с нею и ставшими коренными жителями данной республики (области), по своему желанию избирать себе национальность коренного населения»[743]. В советском обществе также циркулировали идеи о возврате к старой системе свободного выбора национальной принадлежности, либо вообще о ликвидации графы «национальность» в советских документах[744].

Власти провозглашали необходимость мониторинга «национального вопроса» и решения возникающих проблем. Так, в июле 1966 г. в проекте записки Л.И. Брежнева в Политбюро говорилось о необходимости «организовать разработку конкретных мероприятий, направленных на преодоление имеющихся кое-где националистических тенденций, подготовить крупные политические решения по национальному вопросу, направленные на дальнейшее развитие и сближение наций». Советские идеологи считали, что «строгий учет национальных особенностей должен повсюду сочетаться с активной пропагандой идей социалистического интернационализма, правильного отношения к русскому языку»[745].

Кроме того, на этапе «развитого социализма» была поставлена задача «обеспечить условия для повсеместного утверждения научного мировоззрения, марксизма-ленинизма в сознании трудящихся», что подразумевало окончательную победу над религиозными и другими «неприемлемыми» воззрениями. Тем не менее идеологи отмечали, что религия имеет «психологические корни», «религиозные традиции живучи, и их нельзя ликвидировать административным актом»[746].

Таким образом, в рамках внедренной в СССР концепции «развитого социализма» и сопутствующих идеологических исканий была сделана попытка дать ответ на «внутренние» вызовы, вставшие перед советской системой.

Во-первых, была осуществлена попытка восстановления «сакральности» власти и идеологии, в том числе путем пропаганды их «ленинских основ» и отсутствия значимого отклонения от них в предыдущие периоды истории СССР. Во-вторых, была повышена официальная оценка роли интеллигенции, а в рамках концепции «общенародного государства» был сделан упор на расширение демократии в стране, что соответствовало тенденциям советского социума. В-третьих, в советской идеологии получила достойное место научно-техническая революция, была подчеркнута «научная основа» советской системы, что демонстрировало ее соответствие требованиям времени.

До 1965 г. в СССР системой пропаганды заведовали, в первую очередь, Идеологическая комиссия при ЦК КПСС и Отдел пропаганды и агитации ЦК КПСС по союзным республикам. Затем эти органы были упразднены, и в структуре ЦК КПСС был создан общепартийный Отдел пропаганды и агитации. В 1965–1970 гг. его возглавлял В.И. Степаков, в 1970–1973 гг. — А.Н. Яковлев (и.о.), в 1973–1977 гг. — Г.Л. Смирнов (и.о.), в 1977–1982 гг. — Е.М. Тяжельников. Кроме того, до апреля 1966 г. работал Отдел пропаганды и агитации ЦК КПСС по РСФСР.

Ликвидация Идеологической комиссии при ЦК КПСС вызвала у партийных пропагандистов недоумение, однако их опасения были напрасными — новые пропагандистские структуры стали исполнять те же функции. Л.И. Брежнев указывал, что Отдел пропаганды и агитации ЦК «руководит в целом, дает направление, следит за идеологическими учреждениями, за школами, за вузами, техникумами, за профессиональным образованием, за деятельностью Академии наук, за Академией общественных наук [при ЦК КПСС], организовывает всякие курсы, следит за работой радио и телевидения, за печатью, партийным просвещением». Идеологические комиссии сохранились на низовом уровне — например, в Минске они работали на местных предприятиях[747].

В период правления Л.И. Брежнева цели советской пропаганды были сохранены в «традиционном» виде — в их числе было решение «неотложных задач коммунистического воспитания советских людей», включение их «в активную общественную деятельность», приобщение детей и молодежи «к высоким идеалам»[748]. Однако направления пропагандистской деятельности подверглись корректировке.

Руководство страны решило улучшить информирование граждан СССР по политическим вопросам. В постановлении ЦК КПСС, принятом в феврале 1969 г., было указано, что «политическая информация играет большую роль в коммунистическом воспитании народа, в формировании общественного мнения, правильной ориентации советских людей в вопросах внутренней и внешней политики партии и государства, в борьбе против враждебной идеологии»[749].

Советские идеологи осознавали проблему расширения объема информации, которая начала активно поступать к гражданам СССР из всех концов земного шара, и воздействия на них этой информации, в том числе «антисоветского» характера. Руководитель группы консультантов отдела пропаганды ЦК КПСС Б.Г. Владимиров в 1970 г. отмечал, что «на голову рядового человека обрушивается такой поток информации, что индивидуальное восприятие этой информации может идти в любом направлении», и поэтому на первый план выдвигается «проблема руководства восприятием информации». С другой стороны, присутствовало понимание недостатков советской системы пропаганды[750].

Во-первых, по замыслу властей, требовалось расширить информирование граждан страны о важнейших проблемах истории советского общества, что должно было стать ответом на «колебания», усилившиеся после XX съезда партии и свержения Н.С. Хрущева. Для этого было признано «наиболее целесообразным… не столько акцентировать внимание на оценках Сталина, сколько освещать с фактической стороны период [19]30— [19]40-х гг.»[751], т. е. осуществить в пропаганде подход «позитивного освещения» советской истории, принятый брежневским руководством.

Во-вторых, необходимо было сделать акцент на руководящей роли КПСС, «разбив иллюзию, будто демократия тождественна многопартийности», что означало наличие первой и в условиях однопартийной системы в СССР. Пропаганда была призвана раскрывать «эффективность единого коммунистического руководства страной, которое и только которое обеспечивает целеустремленность нашего развития, последовательность в осуществлении экономических и социальных преобразований в интересах народа»[752]. Так она должна была дать ответ на «десакрализацию» идеологии и власти, а также на «фрондистские» идеи, в том числе привнесенные с Запада.

В-третьих, от пропаганды требовалось показывать преимущества социализма перед капитализмом, действенность социалистической демократии (в противовес «демократическому социализму» Запада — Ф.С.), в том числе путем введения «в газетах…специальных рубрик «Советская демократия в действии», которые раскрывали бы диапазон и глубину социалистического демократизма, соответствующего интересам трудящихся»[753]. Так должно было осуществляться противодействие западной пропаганде, деидеологизации и «западнизации» советского населения.

В-четвертых, была поставлена задача распространять информацию об «укреплении коммунистического движения», противодействии «ревизионизму и национализму» (реакция на идеологические вызовы, исходившие из стран «соцлагеря» и компартий капиталистических стран). Пропагандистам были даны указания «вести непримиримую борьбу» с этими течениями. Кроме того, было дано указание «разъяснять положение, сложившееся в Китайской коммунистической партии и… КНР в результате антимарксистского, антисоциалистического курса китайского руководства», разоблачать «авантюристскую политику… китайских руководителей»[754].

В-пятых, советская пропаганда должна была дать ответ на вызовы «общества потребления». Была поставлена задача «показывать тщетность надежд буржуазных идеологов на перерождение социализма в потребительское общество, убедительно подчеркивать, что высокий уровень потребления материальных благ не является конечной целью общественного и индивидуального развития, а лишь средством гармоничного, духовного и физического расцвета личности советского человека, условием его общественной, социальной активности». Кроме того, более широко стали затрагиваться экономические вопросы, осуществлялась информационная поддержка «Косыгинской реформы»[755].

Власти подчеркивали необходимость поддерживать активную позицию пропаганды, которая часто не успевала за событиями, что было опасным ввиду обострения идеологической борьбы в мировом масштабе. В феврале 1971 г. на совещании по вопросам подготовки отчетного доклада ЦК КПСС для XXIV съезда партии главный редактор газеты «Правда» М.В. Зимянин заявил, что в проекте доклада «недостаточно решительно сказано о наступательном характере идеологической пропаганды в теоретическом плане. Надо, чтобы не создалось впечатление, что она носит оборонительный характер». Этого же касалось и предложение дать пропаганде направленность на «достижения будущего», которое внес в 1970 г. на совещании в ЦК КПСС сотрудник Отдела пропаганды и агитации Л.А. Вознесенский (Г.Л. Смирнов поддержал его: «Если эту мысль тонко и умно подать — это заманчивая вещь»)[756].

Важным направлением советской идеологической деятельности была контрпропаганда. Еще в начале 1960-х гг. в СМИ были созданы занимавшиеся ей подразделения[757]. В феврале 1968 г. на совещании руководителей основных центральных газет и журналов, ТАСС, Агентства печати «Новости», Комитета по радиовещанию и телевидению, Отдела печати МИД СССР, проведенном в Отделе пропаганды и агитации ЦК КПСС, был обсужден вопрос о более полном и систематическом использовании в советских СМИ материалов зарубежной прессы, в которых «объективно оценивалась и одобрялась» внутренняя и внешняя политика Советского Союза[758]. Тем самым создавался противовес пропаганде, шедшей из-за рубежа, путем представления «доказательств», что за рубежом тоже «хорошо пишут» об СССР — не зря «объективно оценивается» здесь стояло в одном ряду с «одобряется» (подразумевалось, что это — одно и то же).

Проводились контрпропагандистские акции и по конкретным фактам. Так, в мае 1978 г. Секретариат ЦК КПСС принял решение о публикации в газете «Правда» «критической заметки по поводу выступления 3. Бжезинского», который выступил по американскому телевидению «с ответами на вопросы, в которых содержалось грубое искажение внешней политики Советского Союза, в первую очередь, в отношении стран Африки»[759].

В «техническом» аспекте советская система пропаганды в период правления Л.И. Брежнева достигла пика своего развития. В 1970 г. разовый тираж газет составил 139,7 млн экз. (в 1,16 раза больше, чем в 1967 г.), в 1977 г. в СССР издавалось 7985 газет разовым тиражом почти в 170 млн экз., в 1981 г. — 380 млн экз. газет и журналов. Тенденцией стало усиление роли всесоюзных газет — если в 1955 г. их годовой тираж составлял около трети общего тиража газетных изданий, то в 1972 г. — более половины[760]. В этом проявилось стремление усилить контроль над сферой пропаганды, чтобы как можно больше информации исходило из «центра».

Новации в сфере СМИ включали создание пресс-бюро (структур, которые занимались распространением новостной информации) при ТАСС, Агентстве печати «Новости», газетах «Правда», «Красная звезда» и «Комсомольская правда». Кроме того, использовались новые технологии — в 1977 г. центральные газеты передавались по фототелеграфу в 25 городов страны из 44, где они печатались (считалось, что фототелеграфная сеть СССР — «самая разветвленная в мире»). Кроме того, был начат эксперимент по передаче газетных полос с помощью спутника связи[761].

Наиболее сильный рост еще с периода правления Н.С. Хрущева происходил в сфере вещательных СМИ, что соответствовало общемировым тенденциям. Если в 1955 г. в СССР работало 9 телевизионных студий, то в 1965 г. — уже 121, в 1970 г. — 126, в 1975 г. — 131 студия. Темпы роста телевидения были выше, чем радиовещания: с 1955 по 1973 г. среднесуточный объем вещания радио по стране вырос с 492 до 1050 часов, а телевидение за эти годы увеличило объем своего вещания с 15 до 1889 часов. Важность этой сферы была так велика, что в 1968 г. Секретариат ЦК КПСС выдвигал предложение о создании союзного министерства телевидения и радиовещания[762].

В стране были построены многочисленные ретрансляционные станции: в 1955 г. была одна такая станция, в 1961 г. — 19, в 1965 г. — 55, в 1970 г. — 1000 станций[763]. В 1967 г. были введены в строй первая очередь телецентра «Останкино» и Останкинская телебашня (высотой 540 м, на тот момент — самое высокое сооружение в мире). Кроме того, в 1967–1974 гг. были введены в строй телевизионные спутники связи «Молния», в 1967 г. — система приемно-распределительных станций «Орбита», затем были запущены работавшие на геоцстационарной орбите спутники «Радуга», «Горизонт», «Экспресс», а в 1976 г. была создана спутниковая система «Экран», которая впервые в мире могла передавать сигнал из космоса сразу на приемное устройство телевизора.

В 1967 г. программы Центрального телевидения (ЦТ) передавались в 161 город СССР. Общий среднесуточный объем центрального вещания составлял 24,5 часа, и оно шло по четырем программам. В 1973 г. объем вещания ЦТ составлял уже 45 часов (по 6 программам). В 84 городах вещание шло по двум программам, в 12 — по трем, в трех — по четырем[764].

Процент времени, который отводился для «идеологической» информации, на ЦТ составлял около 25 % эфирного времени[765], т. е. весомую часть[766].

Подавляющее большинство населения СССР было постоянным потребителем печатных и вещательных СМИ[767]. Так, согласно опросу, проведенному в Таганроге в 1968–1970 гг., более 80 % информации люди получали из газет, радио и телевидения. Многие граждане пользовались всеми основными видами СМИ — в 1977 г. редакция газеты «Правда» путем опроса своих читателей выяснила, что 75 % их читали две — четыре газеты, 92 % — смотрели телевизор, 87 % — слушали радио[768].

В 1975 г. в Ленинграде ежедневно читали газеты 74,9 % опрошенных. Газету «Правда» выписывали 36,9 %, покупали — 15,7 %, «Ленинградскую правду» — 29,4 % и 20,6 % опрошенных, соответственно. В 1977 г. на каждую семью в СССР приходилось более четырех периодических изданий[769].

В 1967 г. у населения страны было 25,5 млн телевизоров, а аудитория телевидения составляла 70 млн чел. В 1970 г. телевизоров было уже 37,3 млн. В середине 1970-х гг. телевидение было доступно на 70 % территории СССР, и, как отмечали советские эксперты, являлось «одним из главных средств информации у подавляющей части… населения». В больших городах около 70 % жителей смотрели телевизор почти каждый день. Так, в 1974 г. 93,3 % ленинградцев имели телевизоры, а время, затраченное ими на просмотр телепрограмм, составляло 10,4 ч в неделю[770].

В 1967 г. граждане СССР имели 39 млн радиоприемников и 47,6 млн радиотрансляционных точек. К 1973 г. число радиоприемников увеличилось до 50 млн. В Ленинграде в 1975 г. 79,1 % жителей имели радиоприемники, 92,1 % — радиорепродукторы, 83,2 % — слушали радио в будни[771].

В первые же годы правления Л.И. Брежнева были приняты меры по улучшению системы «политического образования». Во-первых, оптимизировано количество учреждений. Этой проблемой Брежнев занимался уже в 1965 г., указав в своих рабочих записях вопрос «о партшколах — сколько их, и нужно ли столько». В результате в том же году, как рапортовал ЦК КПСС, в стране было ликвидировано «обилие различных кружков и политшкол»[772].

Во-вторых, усиливалось обеспечение системы «политического образования» литературой и техническими средствами. В 1965 г. были изданы учебные пособия и другая политическая литература общим тиражом в 12 млн экз., общий тираж журналов «Коммунист», «Политическое самообразование», «Партийная жизнь», «Вопросы истории КПСС», «Вопросы философии» и «Мировая экономика и международные отношения» по подписке на 1966 г. значительно увеличился и составил 3,12 млн экз. В дома и кабинеты политического просвещения были направлены технические средства пропаганды на сумму 500 тыс. руб. Обучение производилось не только в формате лекций и семинарских занятий, но и с использованием кинофильмов — например, кинокурса «Обществоведение» (10 фильмов) и цикла «Лениниана» (14 фильмов)[773].

В-третьих, были приняты меры по решению проблемы «принудиловки» к учебе. В декабре 1965 г. В.И. Степаков сообщал в ЦК КПСС, что комплектование школ и семинаров в системе «политического образования» «в этом году прошло более демократично, с учетом пожеланий коммунистов, без каких-либо давлений на беспартийных товарищей»[774].

В-четвертых, власти пытались повысить образовательный уровень сотрудников системы пропаганды и «политпросвещения». В.И. Степаков особо отметил в вышеуказанном сообщении, что на Украине количество пропагандистов, имеющих высшее образование, увеличилось на 8 %. В 1981 г. из 954 тыс. активистов системы партийной учебы 835 тыс. (88 %) имели высшее образование. Более 120 тыс. чел. прошли двухнедельную теоретическую и методическую переподготовку[775].

В качестве реакции на недостаточную информированность партийных пропагандистов в 1965 г. по решению ЦК КПСС был создан «закрытый информационный сборник по проблемам борьбы за укрепление единства мирового коммунистического движения». На региональном уровне практиковалась рассылка в редакции газет «закрытых» обзоров печати «по важнейшим вопросам внутренней и международной жизни». В марте 1969 г. В.И. Степаков объявил о начале рассылки «в закрытом порядке для партии информационного бюллетеня, в котором будут даваться те материалы для ориентировки, которые нецелесообразно опубликовывать в открытой печати». Он считал, что «это будет серьезным подспорьем для того, чтобы быть в курсе многих событий, которые по тем или иным причинам не становятся иногда достоянием даже партийного актива»[776].

Новой тенденцией системы пропаганды стало признание важности участия в ней интеллигенции, что было актуальным в условиях роста ее роли в советском социуме, а также низкого уровня образования значительной части членов КПСС. Это должно было и повысить уровень пропаганды, и сделать интеллигенцию частью политического актива[777] (как писал В. Заславский, власть пыталась «переманить на свою сторону… группы высококвалифицированных рабочих, специалистов и учащейся молодежи»[778]). В 1977 г. парторганизации, которые слишком мало делали в этом отношении, подверглись критике[779]. Та же задача в 1979 г. была поставлена относительно вовлечения в пропаганду наиболее мобильной и энергичной страты общества — молодежи. В итоге вовлечение представителей интеллигенции и социальной элиты в систему пропаганды, по официальным данным, достигло больших результатов — в 1981 г. 96 % политинформаторов и 75 % агитаторов были инженерно-техническими работниками, специалистами сельского хозяйства, мастерами и «передовиками производства»[780].

Поощрение пропагандистов, о необходимости усиления которого говорили многие партийцы, было реализовано в виде награждения «Почетной Ленинской грамотой» и «настольной медалью», а также проведения «Дня пропагандиста»[781].

Численные показатели системы «политического образования», согласно отчетам властей, были высокими с тенденцией к постоянному росту. В 1965–1966 учебном году в различных звеньях этой системы занималось 8,5 млн чел., в 1977 г. — 20 млн чел., в 1981 г. — 23 млн чел. За этот период выросла доля беспартийных слушателей — с 34 % до 43 %[782].

Структура системы «политического образования» в ходе брежневского периода стала более тематически проработанной. В 1965 г. у нее было три звена: начальное — начальная политическая школа с двухгодичным сроком обучения («учатся коммунисты, не овладевшие еще прочными навыками самостоятельной работы над политической литературой»), среднее — школа основ марксизма-ленинизма (4 года), и высшее, построенное на индивидуальном самообразовании («наиболее подготовленные коммунисты, которые имеют навыки самостоятельной работы над политической литературой, произведениями классиков марксизма-ленинизма»). В 1981 г. структура выглядела таким образом: школы молодых коммунистов, школы основ марксизма-ленинизма, школы научного коммунизма, школы партийно-хозяйственного актива, теоретические и методологические семинары, университеты марксизма-ленинизма[783].

Как отмечал проректор Академии общественных наук при ЦК КПСС Н.Н. Маслов, к началу 1980-х гг. в стране сложилась «новая система подготовки и повышения квалификации руководящих партийных, советских и идеологических кадров партии», которая включала в себя эту академию и 15 республиканских и межобластных высших партийных школ. В структуре самой АОН работал Институт повышения квалификации руководящих партийных и советских кадров. Ежегодный контингент слушателей этой системы составлял около 80 тыс. чел. В ней работали 1047 преподавателей, около половины которых имели опыт деятельности в партийных и советских органах, редакциях газет, радио и телевидения[784].

Заочная высшая партийная школа при ЦК КПСС открыла отделения и учебно-консультационные пункты при обкомах, крайкомах, ЦК партий республик. При горкомах КПСС были созданы «Вечерние университеты марксизма-ленинизма» — в 1969 г. их было 326 с 240 тыс. слушателей. Они имели также заочные отделения (например, в Краснодарском крае)[785].

Расширялась система политического просвещения, главную роль в которой играли «дома» и «кабинеты», находившиеся в ведении местных партийных структур. В 1969 г. в стране работали 170 «домов политпросвещения» с числом сотрудников 900 чел., в 1981 г. — 203 «дома» и 8168 «кабинетов политпросвещения». На их базе проводились семинары и политинформации. По состоянию на 1969 г. при «домах политпросвещения» работали 820 методических советов, где на «общественных началах» трудились более 6 тыс. научных работников и преподавателей вузов. При Министерстве просвещения СССР был создан Совет по марксистско-ленинскому образованию, а при Президиуме Академии наук СССР — Центральный совет методологических семинаров[786].

Для слушателей, которые владели основами марксизма-ленинизма и умели «самостоятельно работать над книгой», была предусмотрена возможность «политического самообразования», в том числе в коллективных формах (семинары и конференции)[787]. Для индивидуально обучавшихся с 1957 г. издавался журнал «Политическое самообразование».

В стране усиливалась система устной пропаганды. В 1969 г. аппарат профессиональных пропагандистов в КПСС составлял 1,1 млн чел. (однако их число было неравномерным по регионам — например, в Таджикистане работали 8,5 тыс. пропагандистов[788], что составляло 0,77 % от всех пропагандистов по стране, тогда как население республики составляло 1,2 % населения СССР. Это закономерно, так как Таджикистан был одной из наименее советизированных республик). К середине 1980-х гг. в СССР было 2,2 млн пропагандистов, 3,7 млн агитаторов, 1,8 млн политинформаторов, 0,3 млн докладчиков, 3 млн лекторов общества «Знание»[789] (всего — 11 млн чел., т. е. 4,2 % населения страны). Для пропагандистов проводились слеты — мероприятия по обучению и обмену опытом[790].

Развивалась система дополнительного образования. В 1969 г. в СССР работали 15 788 «народных университетов» по более чем 30 основным профилям. Хотя в конце 1960-х гг. в целом по стране количество таких «университетов» несколько сократилось за счет их объединения и укрупнения, число слушателей, наоборот, возросло на 226,3 тыс. чел. и составило 3,217 млн чел. (при этом, например, в Казахстане и количество «народных университетов» к концу 1960-х гг. значительно выросло — в 1960 г. их было 131, а в 1968–1969 гг. — уже 1494)[791]. Согласно данным «Большой советской энциклопедии», в 1973 г. работало около 29 тыс. «народных университетов», в которых обучались 7 млн. чел.

В 1969 г. в таких «университетах» работали 245 тыс. лекторов и преподавателей, из них докторами наук были 3272, кандидатами наук — 12 900 чел. Лекции читали учителя, врачи, инженерно-технические работники, преподаватели вузов, агрономы, зоотехники, работники литературы и искусства. Власти отмечали, что среди них «немало подлинных энтузиастов своего дела»[792].

«Народные университеты» имели разные образовательные профили. В 1970 г. работали 1380 «университетов правовых знаний», а также 106 аналогичных «факультетов» и «филиалов» с почти 250 тыс. слушателей. Развивался также экономический профиль[793].

Кроме того, «народные университеты» работали на телевидении и радио и, как отмечали власти, имели «многомиллионную аудиторию». С 1964 г. на Всесоюзном радио работал «Ленинский университет миллионов». В 1969–1970 учебном году в его рамках было прочитано 19 циклов лекций (всего около 300 лекций и бесед). «Ленинский телевизионный университет», созданный в Алма-Ате в 1964 г., пропагандировал по телевидению марксистско-ленинскую теорию. В 1969 г. на Центральном телевидении был запущен телевизионный «народный университет» с двумя факультетами — науки и техники, литературы и искусства[794].

В преддверии 100-летнего юбилея В.И. Ленина (отмечался в 1970 г.) в СССР были созданы «Ленинские народные университеты» и «Ленинские народные школы», где изучалась жизнь и деятельность вождя, его идейно-теоретическое наследие и «проблемы торжества идей ленинизма». Так, в Днепропетровской обл. в 1968 г. функционировали 2,5 тыс. таких школ, где обучались 70 тыс. чел. Обучение было рассчитано на два учебных года и проводилось два раза в месяц по два часа[795].

Общее методическое руководство и координацию осуществлял Центральный совет народных университетов. Проводились мероприятия по повышению квалификации и обмену опытом. В марте 1969 г. в Москве был созван «Всесоюзный актив народных университетов», в котором приняли участие 800 чел. Проводились областные семинары ректоров. При 25 союзных министерствах и центральных ведомствах были созданы советы содействия «народным университетам», а в регионах — общественные советы. Общественный актив таких «университетов», по оценкам властей, составлял в 1969 г. около 110 тыс. чел.[796]

Партийные власти высоко оценивали деятельность «народных университетов», отмечая, «что они играют большую роль в пропаганде научных знаний, формировании марксистско-ленинского мировоззрения трудящихся, в повышении культуры и образованности, квалификации кадров различных отраслей народного хозяйства», и что их роль все «более возрастает»[797].

Таким образом, наряду с идейно-теоретическими изысканиями, высокую важность для властей СССР имело расширение трансляции идеологии «в массы», осуществлявшееся посредством СМИ и системы «политического образования». Советская пропаганда и контрпропаганда получила обновленные установки, которые с точки зрения властей отражали основные «проблемы дня». Количественные показатели расширения систем пропаганды и «политического образования» были весьма значительными, что должно было гарантировать успех трансляции идеологических установок.

В «идеологической» части сферы социального контроля, помимо развития традиционных инструментов — пропаганды и «политического образования», в период правления Л.И. Брежнева проявились новые тенденции.

Во-первых, произошло развитие «пассивных» методов контроля за массовым сознанием, обусловленное декларированной властями открытости к критике со стороны населения[798]. Это было признано необходимым, исходя прежде всего из интересов государства, так как при отсутствии внимания к мнению народа создавшийся «вакуум сразу же будет заполнен антисоветской пропагандой». В мае 1967 г. Г.Л. Смирнов в выступлении на одной из конференций отметил, что отношение людей к политике и мероприятиям властей «имеет… огромное значение… для нашей практической деятельности». Он заявил, что конструктивной критики бояться не следует, т. е. она не является чем-то «крамольным», «антисоветским». Было признано нормальным, что в советском обществе есть недостатки, которые нужно видеть и исправлять. В декабре 1970 г. А.М. Александров-Агентов предложил Л.И. Брежневу вынести уроки из событий в Польше, которые показали, «как жизненно необходимо… сохранять постоянный, живой и непрерывно углубляющийся контакт с рабочим классом… в смысле все более активного его привлечения… к обсуждению и решению важнейших вопросов политического и экономического развития страны»[799].

Средствам массовой информации СССР было указано на недопустимость ухода от публикации критических материалов. В июле 1966 г. Отдел пропаганды и агитации ЦК КПСС проявил беспокойство тем, что местные власти слабо реагируют на критику. Так, 31 критический материал, опубликованный оренбургской газетой «Южный Урал» в 1965 г., остался без ответа, а среди присланных чиновниками ответов было немало отписок. Если ответы на критику и давали, то делали это в основном «хозяйственники», и только за редким исключением — партийные органы. В октябре 1967 г. Отдел пропаганды и агитации сделал подобное замечание уже в адрес самих газет — за то, что некоторые из них «резко ослабили внимание к критическим материалам, уходят от постановки нерешенных вопросов»: например, со страниц грузинской республиканской газеты «Заря Востока» «исчезли критические статьи и корреспонденции, сигналы читателей»[800].

Партийная печать сообщала о наказании чиновников за зажим критики. Так, в 1979 г. в Комитет партийного контроля при ЦК КПСС обратился С.М. Атоян, главный технолог треста «Лендорстрой», которого подвергли гонениям за критическое выступление в газете «Ленинградская правда». В итоге это дело рассмотрел Ленинградский обком КПСС, вынес зажимщику критики «строгий выговор с занесением в учетную карточку» (сначала его хотели даже исключить из партии) и освободил его от занимаемой должности. Атоян был восстановлен на прежней работе. На XXVI съезде КПСС (1981 г.) Л.И. Брежнев объявил, что в стране не должно быть «никакого попустительства в отношении зажимщиков критики» (однако и сама критика должна быть «правдивой, деловой» и открытой)[801].

Запрос на открытость властей, разумеется, исходил и от народа. Многие люди полагали, что критика в стране зажимается, «мнения и потребности населения учитываются слабо». Они полагали, что «изучение мнений… имеет большое значение, так как от такой осведомленности во многом будет зависеть успех работы городских и районных органов власти», и что «выявление и учет в управлении страной общественного мнения населения — это один из вернейших путей сделать жизнь наших людей более счастливой, благополучной». Люди выражали свое критическое отношение к властям на практике, когда «прокатывали» некоторых чиновников на выборах в парторганизациях. Так, в сентябре 1965 г. на отчетно-выборном партсобрании директор московской проектной организации «Гипротрансмост» К. был «забаллотирован коммунистами за неправильный стиль в руководстве, грубость с подчиненными»[802].

В итоге в стране действительно произошло расширение критики. Основным ее инструментом были средства массовой информации (власти придавали большое значение «обратной связи» с народом именно через них)[803]. В советских СМИ развернулось достаточно острое обсуждение разного рода неполитических вопросов, в том числе экономических проблем и недостатков в сфере обслуживания. Появились первые «ток-шоу» — например, «Пресс-клуб» на киевском телевидении, где люди задавали вопросы представителям власти, которые, что характерно, не всегда были способны на них ответить. В СМИ поступало большое количество писем с разнообразными вопросами и предложениями читателей — каждая центральная газета получала более 500 тыс. писем ежегодно. «Литературная газета» только в 1974–1977 гг. получила 17 тыс. предложений в письмах от 8 тыс. чел.[804]

Кроме того, люди имели возможность по политически незначительным, но жизненно важным вопросам воздействовать на власть через другие каналы «обратной связи», в том числе обращаясь в партийные инстанции[805], «народный контроль», профсоюзы[806], к депутатам советов разного уровня, а также службы приема замечаний и предложений по телефону. В 1971 г. в ЦК КПСС приходило в среднем 1 тыс. писем в день, в 1981 г. — примерно 1,5 тыс. Для их обработки был создан специальный отдел. Характерно, что «анонимки» не допускались — выступая на XXVI съезде КПСС, Л.И. Брежнев заявил, что «тем, кто выступает с правдивой, деловой критикой, незачем скрывать свое лицо»[807]. В этом видна демонстрация отхода от порочных практик периода «культа личности».

Критика давала результаты. Следует согласиться с выводом А.В. Бузгалина, что исправить некоторые локальные недостатки на низовом уровне было возможно[808]. «Сигналы трудящихся» рассматривались партийными инстанциями. Так, в феврале 1979 г. по результатам работы Пролетарского райкома КПСС с письмами населения был снят с должности главный инженер СУ № 255 Московского объединения жилищного строительства Т. и был объявлен выговор директору Велозаводского рынка Г.[809]

Вторым аспектом новых тенденций в системе контроля над массовым сознанием было внедрение «активных» методов в виде исследования общественного мнения. Эта сфера деятельности в СССР ранее развивалась слабо, и социологическая деятельность в стране была начата лишь в конце 1950-х гг. для целей улучшения планирования[810]. В 1958 г. была создана Советская социологическая ассоциация. Характерно, что такие же тенденции наблюдались в других соцстранах. В 1960-х гг. в Варшаве и Будапеште начали действовать Центры опросов общественного мнения при радио и телевидении[811]. В 1970 г. при Бухарестском муниципальном комитете Румынской компартии был создан на хозрасчетной основе Центр социологических исследований, а к 1976 г. аналогичные центры работали в 24 уездах страны, а также при ЦК Союза коммунистической молодежи[812]. В соцстранах, как и во всем мире, была осознана важность обладания информацией об общественном мнении.

Однако власти СССР вначале не поддерживали расширение социологической деятельности. Как вспоминал Б.А. Грушин, позиция М.А. Суслова на этот счет была однозначной и категоричной: «Не нужное нам это дело! Пусть они там, у себя [на Западе] занимаются этим»[813]. В этих условиях советские социологи самостоятельно, без плотного контроля партии, стали проводить публичные дискуссии и анкетирование населения. Такая работа велась в Москве, Ленинграде, Свердловске и Новосибирске (в этом городе работала группа социологических исследований Сибирского отделения АН СССР — в том числе по проблемам, связанным с молодежью)[814].

Общественное мнение советские социологи фактически приравнивали к массовому сознанию. В те годы Б.А. Грушин определил, что последнее «может быть отождествлено с набором высказываний различных групп населения», а его характеристики выявляются через уровень информированности людей в отношении тех или иных сторон действительности. Таким образом, считалось, что, владея информацией об общественном мнении, можно контролировать массовое сознание, понимать «глубинные» настроения народа. Р.А. Сафаров привязывал изучение общественного мнения также и к НТР, так как первое «содержит в себе научную информацию», необходимую властям для планирования и реализации политики[815], которая, как известно, считалась в СССР построенной полностью на научной основе.

Первой из партийно-государственных структур важность исследований общественного мнения осознали в комсомоле. В 1960 г. при газете «Комсомольская правда» под руководством Б.А. Грушина начал работу «Институт общественного мнения» (ИОМ КП) — первый в истории страны исследовательский центр, поставивший своей задачей проведение массовых опросов населения. В 1964 г. при ЦК ВЛКСМ была организована группа социологических исследований под руководством В.Г. Васильева[816].

Пик деятельности ИОМ КП пришелся на 1966–1967 гг., когда он работал в тандеме с Сектором изучения общественного мнения и эффективности идеологической работы Института философии АН СССР. Б.А. Грушин пытался создать аналогичную структуру и при редакции газеты «Правда», однако безуспешно — несмотря на все усилия горячо поддерживавшего эту идею главного редактора газеты А.М. Румянцева (известного своим либеральным настроем), как вспоминал Грушин, «пробиться… не удалось ни через редколлегию «Правды», ни, тем более, через лидеров партийной идеологии в ЦК КПСС»[817].

ИОМ КП провел в общей сложности 27 опросов общественного мнения. Эти исследования имели весьма острый, социально значимый характер. Большинство их содержало критический анализ обнаружившихся в стране недостатков общественного развития. Кроме того, как писал Б. А. Грушин, в этой деятельности был и «отчетливо выраженный гражданский интерес, связанный с намерением Института «приучать» общество к изучению общественного мнения как к определенной — политической и информационной — норме публичной жизни страны»[818].

Постепенно проблема общественного мнения начала интересовать и партию. В мае 1965 г. на совещании по вопросу о социологических исследованиях проблем воспитания молодежи было объявлено, что ЦК КПСС тоже изучает этот вопрос[819]. В ноябре того же года на заседании Идеологической комиссии при ЦК партии вице-президент АН СССР П.Н. Федосеев отметил положительное значение исследований общественного мнения. В том же году при Президиуме Академии наук был создан Научный совет по проблемам конкретных социологических исследований, и затем был проведен ряд научно-практических мероприятий — симпозиум в Ленинграде в феврале 1966 г., всесоюзный теоретический семинар в АОН при ЦК КПСС в июне 1966 г., совещание в Сухуми в апреле 1967 г.[820] Понимание важности общественного мнения на уровне высшего руководства СССР было видно из таких высказываний, звучавших на «закрытых» совещаниях: «Мы провозгласили, что… быстро придем к коммунизму, а через год повысили цены и знаем, какой это имело резонанс»[821] (имелись в виду события начала 1960-х гг., в первую очередь — демонстрация и расстрел в Новочеркасске в 1962 г.).

Одновременно руководство КПСС осознало, что советские социологи подошли к началу систематического получения социальной и идеологической информации стратегического характера. Кроме того, большая часть добытых ИОМ КП сведений выявила не столько успехи советского общества, сколько его неудачи и хронические болезни, а также предлагала такие решения проблем, которые несли в себе прямую угрозу советской идеологии[822].

Неподконтрольность социологической деятельности была признана недопустимой. В мае 1967 г. Г.Л. Смирнов, намекая на Б. А. Грушина и других социологов, заявил, что изучение общественного мнения в СССР отдано «на откуп людям, которые не просто стоят в стороне от партийной работы, а… находятся в состоянии какой-то оппозиции, хотя бы чисто профессиональной». Он указал, что в основе проводимых социологами опросов «лежит… ложная идея», так как нельзя при изучении общественного мнения «ставить вопрос не иначе как отношение к советской власти»[823], т. е. «политизировать» социологическую деятельность. В конце 1967 г. ИОМ КП подвергся разгрому и был закрыт.

Власти перевели исследование общественного мнения под свой контроль. В стране были созданы руководимые партией социологические учреждения, главным из которых был основанный в 1968 г. Институт конкретных социальных исследований АН СССР (ИКСИ). С самого начала он считался «партийным» учреждением, и его исследования проводились, как правило, по заказам разных структур КПСС. Деятельность Института имела несколько направлений, включая вопросы социальной структуры и социального планирования, мотивации труда и внутригрупповых отношений, моделирования социальных процессов. В этот период ситуация для советской социологической науки еще не стала плачевной. Директором ИКСИ был назначен либерально настроенный А.М. Румянцев, ушедший в 1965 г. с должности главного редактора «Правды». При нем, по выражению журналиста и социолога Б.С. Орлова, работавшего в ИКСИ, институт был «островом свободомыслия в застойном болоте», пристанищем многих прогрессивных ученых[824].

Официальное признание важности исследований общественного мнения и контроля над ними было закреплено в постановлении ЦК КПСС «О состоянии и мерах улучшения партийнополитической информации», принятом в феврале 1969 г. Власти констатировали, что «увеличивается приток информации в партийные органы снизу», и предписали «более широко использовать [эту] информацию для анализа и оценки работы» государственных и партийных органов, «при разработке решений по различным… вопросам, а также для осуществления систематического контроля за их выполнением»[825].

Практическая деятельность в сфере изучения общественного мнения была расширена. До 1974 г. ИКСИ осуществлял начатый Институтом философии АН СССР в 1967 г. генеральный проект «Общественное мнение». Заказы на социологические исследования поступали в ИКСИ также от Исполкома Моссовета, МВД СССР и даже Секретариата ЦК КПСС[826]. В 1975 г. при ЦК ВЛКСМ и Академии педагогических наук СССР был создан Совет по координации научных исследований проблем коммунистического воспитания молодежи[827]. Опросы общественного мнения проводили партийные комитеты разных уровней[828].

Одним из важнейших был «Таганрогский проект», который осуществлялся под руководством Б.А. Грушина в 1967–1974 гг. по заказу Отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС[829]. В рамках проекта было проведено 72 исследования, взято более 10 тыс. интервью у жителей Таганрога по разным проблемам социально-экономической жизни.

Тем не менее давление на независимо мыслящих социологов продолжалось. Изданный ИКСИ в 1969 г. тираж лекций Ю.А. Левады, прочитанных им в МГУ, был уничтожен по требованию партийных органов. Выпущенная в том же году брошюра Я.С. Капелюша «Общественное мнение о выборности на производстве» была публично осуждена как «идейно и теоретически ошибочная», в результате чего ее тираж был сначала на длительный срок задержан к распространению, а затем уничтожен по прямому указанию секретаря МГК КПСС по пропаганде В.Н. Ягодкина[830].

В 1972 г. А.М. Румянцев был снят с должности директора ИКСИ. Как отмечал Б.А. Грушин, с назначением П.Н. Федосеева вице-президентом АН СССР и М.Н. Руткевича директором ИКСИ[831] ситуация для социологов изменилась в худшую сторону[832]. Академик А.Д. Александров в июле 1972 г. в статье с говорящим названием «В защиту социологии» подверг Грушина уничтожающей критике, указав, что тот «просто не понимает, что такое наука и каковы ее элементарные требования». Александров отметил, что «нельзя допустить, чтобы в советской социологии насаждался стиль, соединяющий крайнюю претенциозность с пренебрежением элементарной научностью… Перед нашей социологией стоят большие задачи, научные ее традиции развиваются, и искажение их особенно опасно»[833]. В научной литературе события 1970–1972 гг. рассматриваются как коренной перелом в развитии советской социологии, связанный с прекращением ряда прежних исследований и выдавливанием видных специалистов, в числе которых — Б.А. Грушин, Л.В. Карпинский, И.С. Кон, Н.Ф. Наумова, Ю.А. Левада[834].

Внимание к общественному мнению со стороны властей стало настолько высоким, что в Конституцию СССР 1977 г. было внесено положение о «постоянном учете общественного мнения» для «дальнейшего развертывания социалистической демократии» (ст. 9 Конституции). В конце 1970-х — начале 1980-х гг. о значимости мнения народа говорилось практически во всех постановлениях ЦК КПСС. Уделено место ему было и в Отчетном докладе ЦК XXVI съезду партии (1981 г.)[835]. Советские идеологи отмечали важность отражения вопросов массового сознания в СМИ — в частности, они отмечали «поворот молодежных газет от чисто производственной тематики к широкому показу сферы социальных отношений», включая проблемы «морали, быта, героико-патриотического воспитания». Такие материалы, по мнению идеологов, стали занимать «доминирующее положение в массиве информации»[836].

Советская пропаганда утверждала о повысившейся в эпоху «развитого социализма» важности общественного мнения, которое, как считалось, после упоминания в Конституции было «интегрировано» в политическую систему СССР, повысились его «действенность» и «социальный престиж. По мнению идеологов, теперь с ним было «нельзя не считаться, а в случаях, предусмотренных законом, — не подчиняться», что означало «подчинение государства интересам общества». Общественное мнение было признано одной из форм, «через которые реализуются ведущая, руководящая роль рабочего класса, его воздействие на социальные процессы, участие в управлении страной»[837].

В те годы Б.А. Грушин писал, что общественное мнение («совет или директива общественности») нужно государству, чтобы «определять результативность своей работы в массах, измерять степень ее эффективности и — как следствие — оперативно вносить в свою политику необходимые коррективы», «совершенствовать механизм социального управления». Кроме того, социологи говорили о влиянии общественного мнения на само население — «на развертывание [его] инициативы, производственной и политической активности»[838].

Власти призывали к практическому применению социологии, социальной психологии и педагогики в партийной и комсомольской работе, и, как минимум, формально это воплощалось на практике[839]. Во многих ведомствах были разработаны внутренние документы и инструкции, которые предусматривали использование результатов исследования общественного мнения при подготовке хозяйственных и политических решений[840]. Совет министров СССР использовал в своей работе опубликованные в виде бюллетеня материалы писем читателей, полученных «Литературной газетой». В 1977 г., после двухлетнего обсуждения в «Литературной газете» проблемы подготовки управленцев, КПСС решила принять меры по улучшению этой сферы. Редакции советских газет изучали мнение читателей и использовали его для улучшения содержания публикаций[841]. В 1981 г. в трети дипломных работ слушателей Новосибирской высшей партийной школы содержались «элементы социологических исследований»[842].

Изучение общественного мнения применялось для оценки работы милиции. Такие исследования проводили штаб МВД УССР и Киевская научно-исследовательская лаборатория ВНИИ МВД СССР в ряде областей Украины, УВД Томского облисполкома — в пяти районах области (было опрошено около 1500 чел.). По итогам этих исследований были разработаны рекомендации по улучшению отбора кадров в милицию, повышению культурного уровня ее сотрудников, укреплению дисциплины и соблюдению законности, упрочению связи с общественностью, усилению охраны порядка[843].

На предприятиях работали производственные и рабочие совещания, в рамках которых работники выдвигали предложения об улучшении производства и условий труда. В декабре 1970 г. помощник Л.И. Брежнева А.М. Александров писал генсеку, что необходимо «увеличить действительную роль и активность рабочих собраний… больше спрашивать мнение рабочих коллективов по вопросам жизни и развития предприятий и показать на деле, что с таким мнением (когда оно справедливо) считаются, учитывают его, претворяют в жизнь». К концу 1970-х гг., по отчетам властей, в постоянно действующих производственных совещаниях принимали участие более 5,5 млн чел., из них 3,7 млн — рабочие. Только в 1975 г. было внедрено в практику свыше 1 млн предложений об улучшении производства и условий труда, выработанных совещаниями. Рабочие собрания были признаны «важной формой участия трудящихся в управлении производством»[844].

Таким образом, в середине 1960-х гг. власти СССР проявили склонность к большей открытости критике, к обратной связи с народом. Затем, под влиянием результатов самостоятельной работы советских социологов, была признана важной и «активная» деятельность по изучению общественного мнения в стране. Важность настроений населения показали события «Оттепели», когда накопившиеся в период «культа личности» под спудом эмоции граждан СССР вышли наружу. Выяснилось, что люди — не «винтики» государственной машины, не «объекты», а «субъекты», важные участники жизни страны, мнение которых формирует и направляет многие процессы. Это означало, что общество нужно знать, и с ним нужно считаться, особенно в условиях выхода страны из информационной изоляции. Изучение общественного мнения в Советском Союзе было поставлено под контроль государства.

Ответ на формирование в СССР «общества потребления» был сформулирован в «позитивном» ключе. Во-первых, власти признали, что «материальный интерес» человека не противоречит советской идеологии. Было объявлено, что социализм «отнюдь не против потребления», и его идеал — «не аскетизм и бедность, а наиболее полное удовлетворение материальных и культурных потребностей людей». То же относили и к коммунизму, утверждая, что «уравниловка и ограничение потребностей — скучные каноны» не настоящего, а «казарменного коммунизма». Р.И. Косолапов писал, что «Ленин считал естественным и нормальным, если после революции трудящиеся хотят и начинают жить все лучше и лучше»[845].

Желание человека заработать больше денег было обозначено советской пропагандой как «важное» и «естественное стремление». В нем не было найдено «ничего предосудительного», и поэтому такое желание было «нельзя принижать» или «рассматривать… как стремление к личному обогащению». Г.Л. Смирнов в своем выступлении на конференции «Основные факторы и особенности развития социалистического сознания на современном этапе» в мае 1967 г. привел пример: «На колхозном рынке крестьянин за свою редиску запрашивает втридорога в условиях конъюнктуры данного рынка. Вы можете его ругать как угодно, вы можете возмущаться, покупать или не покупать, но это… не пережиток по отношению к нашей конкретной экономике. У нас существует личное подсобное хозяйство, у нас существует рынок и существуют определенные законы рынка. И если бы колхозник стал продавать редиску по цене в два раза дешевле, чем все остальные, вы сами понимаете, создалась бы довольно комичная ситуация»[846]. (Характерна отсылка к «законам рынка», что не вполне соответствовало канонам советской системы.)

Повышение важности «материального фактора» связывали с весьма положительным явлением — ростом уровня образования советских людей. Л.И. Брежнев на совещании в феврале 1971 г. отметил, что по этой причине «во всех отношениях общество стало другим», в связи с чем его «потребности растут»[847].

Кроме того, было объявлено, что в СССР человек не только обладает «широкими возможностями для удовлетворения личных интересов», но партия и государство обязаны уважать эти интересы. Советская пропаганда критиковала наличие в Китае совсем другого, «неправильного» подхода, так как маоизм игнорирует «насущные потребности трудящихся», проводя «насаждение грубо уравнительного социализма, равного распределения бедности», причиной чего была объявлена боязнь маоистов «улучшения экономических и культурных условий жизни народа»[848].

Во-вторых, в СССР были допущены некоторые «послабления» относительно личной собственности. О.Ю. Гурова пишет, что «свидетельством легитимации вещей» стала речь Л.И. Брежнева на XXV съезде КПСС в 1976 г.[849] Это так, однако сама легитимация произошла намного раньше. Как минимум, уже в середине 1960-х гг. советские идеологи подтвердили, что собственность разного рода вполне допустима, в том числе «индивидуальные дома и дачи, автомашины, стиральные машины, холодильники, телевизоры и т. п.»[850]. Мало того, строительство частного жилья в городах и сельской местности поощрялось властями (оно рассматривалось как способ решения жилищной проблемы в стране)[851]. Советская пропаганда провозглашала, что «жилищная кооперация пользуется широкой популярностью у трудящихся», идет «бурный рост» такого строительства. К концу 1971 г. в стране было уже почти 20 тыс. ЖСК с 1729 тыс. членов. Кроме того, появилось большое количество дачно- и гаражностроительных кооперативов[852].

Владение автомобилями теперь рассматривалось как «польза, а не проклятие»[853] (таким образом, произошел отход от плана, разработанного во время правления Н.С. Хрущева, по развитию системы аренды автомобилей вместо продажи их в частные руки[854]). В июле 1966 г. было принято постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР «О строительстве завода по производству легковых автомобилей». Во исполнение его в Тольятти при помощи итальянской компании «ФИАТ» был построен Волжский автозавод, после чего каждый гражданин СССР увидел реальную перспективу — купить когда-нибудь личный автомобиль[855], ставший «важной целью и имиджевым признаком успешного советского человека»[856].

В-третьих, советские идеологи декларировали относительную «нормальность» неравномерности благосостояния в СССР. «Остатки экономического неравенства» были объявлены «составным элементом социалистического общества»[857].

В-четвертых, была обозначена относительная «допустимость» сохранения «частнособственнической психологии» как одного из «пережитков» массового сознания (об этом прямо говорилось в Программе КПСС 1961 г.). Советские идеологи отмечали, что избавиться от этих «пережитков» непросто, так как, во-первых, «представления о богатстве и благосостоянии как о владении вещами и деньгами» укоренились в сознании людей в течение столетий и бороться с этим очень трудно, и, во-вторых, мешает рост уровня жизни, который происходит быстрее, чем «духовный рост» человека. Спокойному отношению к таким «пережиткам» способствовала констатация, что их проявления на практике — это отдельные, редкие случаи[858].

В СССР не скрывали, что благоденствие людей необходимо для «государственных» целей, так как оно влияет на развитие экономики, производительность труда и продолжительность трудоспособного периода жизни человека. Как писала Н.Я. Бромлей, рост уровня жизни становился «в руках Советского государства дополнительным рычагом управления темпами технико-экономического и культурного прогресса страны»[859].

Власти пытались осуществить эту задачу на практике, взяв курс на обеспечение высоких показателей роста «народного благосостояния»[860], что было объявлено одной из задач этапа «развитого социализма»[861] и основой социальной политики СССР. Уровень жизни советских граждан должен был превзойти аналогичные достижения «любой страны капитализма»[862].

На XXIII съезде КПСС (1966 г.) были приняты решения о повышении материального благосостояния населения страны. В начале 1971 г. на совещаниях, посвященных обсуждению предстоящего XXIV съезда, Л.И. Брежнев заявил, что «главная задача… — дальнейшее непрерывное повышение благосостояния», и заявил, что власти СССР «должны считаться с тем, что… объявили социализм», т. е. тем самым взяли на себя высокие обязательства. Советский лидер подчеркнул важность того, «с каким настроем человек идет на работу, какое у него жилье, медицинское обслуживание. Все это относится и к психологическому настрою, и к моральному, и к удовлетворению, создает условия в жизни». В связи с этим Брежнев отметил необходимость улучшить работу системы торговли и услуг, которую он назвал «сферой удовлетворения [потребительских нужд] нашего общества»[863].

Г.А. Арбатов поддерживал генсека, отметив, что «повышение благосостояния трудящихся зависит не только от капитальных вложений, но и от психологических моментов». Он напомнил, что «американцы называют здравоохранение человеческим ресурсом. Условия жизни человека зависят очень во многом от здравоохранения». А.М. Александров-Агентов подчеркнул, что «нарочито потребительский уклон» — «это правильно, это один из главных моментов политики партии»[864]. Характерно, что одной из целей «Таганрогского проекта», реализованного советскими социологами в 1967–1974 гг., было изучение материального положения людей.

Основным инструментом повышения уровня жизни в СССР была заработная плата, размер которой, по идее, являлся оценкой значимости и качества труда человека (в этом состояло отличие «развитого социализма» от коммунизма, где распределение материальных благ предполагалось не «по труду», а «по потребностям»). Было провозглашено, что по мере развития экономики в СССР появляется все больше возможностей «увеличивать ту долю общественного богатства, которая распределяется непосредственно между трудящимися по их труду». С 1950 по 1966 г. средняя зарплата рабочих и служащих выросла более чем в 1,5 раза[865].

Важной вехой стало принятое 26 сентября 1967 г. постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР «О мероприятиях по дальнейшему повышению благосостояния советского народа». Согласно ему, был увеличен минимальный размер заработной платы рабочих и служащих до 60 руб. в месяц (отдельным категориям работников — до 70 руб.). Таким образом, в 1968 г. размер минимальной заработной платы фактически достиг уровня средней зарплаты в 1950 г. (63 руб. 90 коп.). Среднемесячная и среднегодовая зарплата с 1955 по 1970 г. в промышленности увеличилась в 1,6 раза, в строительстве — в 2,1 раза, на государственных сельхозпредприятиях — в 2,2 раза, у колхозников — более чем в 3 раза. Экономисты заявляли, что к 1968 г. реальная зарплата в стране благодаря советской власти возросла по сравнению с 1914 г. более чем в 4 раза (при индексе цен, равном 128,4 %) без учета сокращения рабочего дня. В 1940–1970 гг. реальные доходы людей увеличились в 2,9 раза (у колхозников — в 4,7 раза). Фонд оплаты труда в 1966–1970 гг. составлял 44,4 % национального дохода СССР, в 1970 г. — 51,6 %[866].

В 1972 г. минимальная зарплата была повышена до 70 руб. В середине 1970-х гг. доходы населения были почти в 2 раза выше, чем в 1960 г. За первую половину 1970-х гг. была повышена зарплата более 75 млн работающих. В 1976 г. средняя ежемесячная зарплата рабочих и служащих составляла 146 руб., а среднегодовая — была более чем на 650 руб. выше, чем в 1965 г. К началу 1980-х гг. доходы на душу населения повысились еще в среднем на 17 %[867].

Кроме того, советские экономисты считали достижением сокращение разницы между минимальной и средней зарплатой: если в 1951–1955 гг. соотношение между ними составляло 3,6 раза, в 1956–1960 гг. — 2,3–3 раза, то в 1966–1970 гг. — 2 раза[868].

Во-вторых, в СССР осуществлялись сокращение и отмена налогов, повышение размеров пенсий и других видов социального обеспечения, увеличение различных выплат и льгот населению. Согласно постановлению ЦК КПСС и Совета министров СССР, принятому в сентябре 1967 г., были расширены льготы для людей, работающих в регионах Крайнего Севера и в приравненных к ним местностях, увеличена длительность отпуска, повышены размеры пособий и пенсий для некоторых категорий населения. Власти считали, что повышение благосостояния людей происходит также через регулярное снижение розничных цен на товары народного потребления[869].

В-третьих, государство предоставляло гражданам пользование общественными фондами потребления (ОФП), обеспечивая бесплатное жилье[870], образование, здравоохранение, низкую стоимость некоторых товаров и услуг[871]. Эти фонды в условиях директивно-плановой экономики были весьма существенной по масштабам и социальной значимости формой распределения части национального дохода. ОФП можно назвать «несущей конструкцией» советской модели социальной политики. Пользование ими стало частью «социалистического образа жизни» и оказало заметное влияние на формирование советской идентичности[872].

Размеры выплат и льгот, полученных населением из ОФП, увеличились с 1961 по 1970 г. в 2,3 раза, что значительно превышало темпы роста национального дохода, используемого на накопление и потребление. За пятилетку 1966–1970 гг. в Советском Союзе было построено 11 млн 350 тыс. квартир. В 1971–1972 гг. в новые квартиры въехали около 23 млн чел.[873]

Советская пропаганда не обходила эти достижения стороной. В утвержденную в мае 1968 г. Отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС тематику статей для центральных газет и журналов была включена тема «Общественные фонды потребления и их социально-политическое значение». На совещании коммунистических и рабочих партий в июне 1969 г. Л.И. Брежнев заявил, что ежедневно в СССР получают новые квартиры или улучшают жилищные условия около 8 тыс. чел., «да еще при сохранении самой низкой в мире квартирной платы». На встрече идеологов СССР и ГДР в феврале 1971 г. было объявлено, что «социалистическое общество впервые в истории добилось стабильной социальной обеспеченности для всех трудящихся», тем самым доказав «свое преимущество по сравнению с империалистическим обществом»[874] в этом аспекте. Действительно, бесплатное предоставление жилья (хотя и не в собственность), образование, здравоохранение и другие социальные услуги были несомненным достижением СССР. Масштабы и важность советских общественных фондов потребления признавали и западные экономисты, отмечая, что «эти услуги предоставляются бесплатно или по цене, намного ниже той, и гораздо шире, чем в наиболее богатых странах Запада»[875].

Советское государство декларировало свою обязанность удовлетворять потребности населения, обеспечивая его товарами и услугами. В сентябре 1965 г. руководство страны, давая установки по «Косыгинской реформе», поставило Госплану задачу «всесторонне рассмотреть вопросы роста покупательной способности населения, повышения темпов производства товаров… имея в виду обеспечить более планомерное удовлетворение спроса на все товары»[876].

В СССР действительно был отмечен рост уровня жизни[877], обусловленный в первую очередь политикой государства в социально-экономической сфере. В стране была поставлена цель «развития материальных условий для создания изобилия». Советские идеологи заявили, что изобилие будет достигнуто именно в «развитом социалистическом обществе», и это якобы признавали даже идеологические противники СССР (в частности, Дж. Гэлбрейт). На совещании в апреле 1973 г. Л.И. Брежнев подчеркнул, что во всем мире взят аналогичный курс[878].

Расцвет советского «государства благосостояния» пришелся на вторую половину 1960-х — начало 1970-х годов[879]. Так, в 1965–1975 гг. обеспеченность телевизорами выросла с 24 до 74 шт. на 100 семей, холодильниками — с 11 до 61 шт., стиральными машинами — с 21 до 65 шт., соответственно[880].

Усиление в советском обществе значимости «материального интереса» и формирование «общества потребления» власти СССР решили использовать для пользы государства путем расширения материального стимулирования, которое должно было мотивировать людей лучше работать, чтобы получить за выполненную работу больше денег.

Эта практика применялась в стране и ранее, но недостаточно широко. Как отмечал И.Н. Буздалов, в стране господствовала концепция, что «товарно-денежные отношения при социализме — это рудименты капитализма в социалистической экономике, а посему подлежат всемерному ущемлению», вследствие чего «существенно была подорвана материальная заинтересованность работников… В конечном итоге это привело к замедлению темпов развития общественного производства, снижению его экономической эффективности». Например, «установление экономически необоснованных [низких] цен на продукцию колхозов и совхозов повлекло за собой резкое снижение рентабельности сельскохозяйственного производства»[881]. Людям стало невыгодно не просто хорошо работать в колхозе или совхозе, но и работать там вообще.

Систему материальной заинтересованности пробовали расширить еще в период правления Н.С. Хрущева, и тогда была доказана ее действенность. Так, до 1958 г. производство сахарной свеклы поощрялось повышенными ценами, и это способствовало значительному росту урожайности и общего объема производства этой продукции. Затем средняя цена реализации свеклы была снижена, и это немедленно отразилось на уровне производства в худшую сторону. Советские экономисты приводили в пример и опыт других соцстран, например, Польши, где полностью подтвердилось «важное значение принципа материальной заинтересованности в развитии народного хозяйства»[882].

В 1963 г. академик В.С. Немчинов опубликовал брошюру под названием «О дальнейшем совершенствовании планирования и управления народным хозяйством», в которой указал на необходимость расширения системы материального стимулирования. Он писал, что «в условиях социализма осуществляется закон равной оплаты за равный труд. Однако понятие «равный труд» не может быть ограничено только равной квалификацией, равной затратой рабочего времени и равной интенсивностью труда. Понятие «равный труд» включает в себя также и равную производительность труда… равные результаты труда (при равных условиях приложения труда)». Поэтому, как указывал Немчинов, «более производительный труд при прочих равных условиях должен иметь более высокую оплату» за счет системы материального поощрения, которая должна включать и зарплату, и «соответствующее улучшение коммунальных и бытовых условий жизни трудящихся». Он полагал, что «в ряде отраслей, например на предприятиях по бытовому обслуживанию населения, фонд зарплаты должен создаваться из комиссионных отчислений от стоимости реализованных товаров или оказанных услуг, оцененных по твердым ставкам и расценкам», и также «все большая часть труда колхозников должна оплачиваться в денежной форме»[883]. Инициативы поступали и с мест — так, в республиках Средней Азии вносились предложения об усилении материального поощрения производства хлопка — как за его сверхплановую сдачу государству, так и за превышение плановой урожайности на гектаре[884].

В итоге во второй половине 1960-х гг. в СССР была широко внедрена система материального стимулирования — оплаты труда в зависимости от его результатов. В сентябре 1965 г. Политбюро ЦК КПСС указало, что «заработная плата должна быть поставлена в прямую зависимость от роста производительности труда и увеличения производства необходимых видов продукции»[885]. В рамках «Косыгинской реформы» вместо существовавшего ранее мизерного фонда предприятия создавались фонды материального поощрения (на премирование и оказание единовременной помощи) и социально-культурных мероприятий (на улучшение жилищных условий, строительство и содержание детских учреждений, домов отдыха, санаториев и на другие социальные нужды)[886], т. е. фактически было сделано то, что предлагал академик В.С. Немчинов. В 1967 г. наряду с гарантированной оплатой за объем выполненных работ колхозам было рекомендовано производить дополнительное материальное поощрение в зависимости от конечных результатов труда[887].

Число предприятий, перешедших на систему хозрасчета, уже к 1968 г. было значительным — 27 тыс. (56 % всех предприятий, 72 % объема производства, 74 % работников, 80 % прибыли в СССР). К 1975 г. на полный хозрасчет были переведены все совхозы, шире вводился хозрасчет в колхозах. Кроме того, сокращение работников, осуществленное на некоторых предприятиях, позволило увеличить фонд оплаты труда для оставшихся[888].

Целью введения материального стимулирования была обозначена необходимость «в полной мере использовать личный интерес, составляющий основу развития инициативы, предприимчивости». Материальная заинтересованность человека в результатах своего труда была названа «движущей силой социально-экономического прогресса», важной для интересов государства. Было объявлено, что эта заинтересованность «внутренне присуща социалистическому способу производства» и, кроме того, не мешает духовной жизни человека и не противопоставлена ей. В пример приводились соцстраны Восточной Европы, где реформы, связанные со строительством «развитого социализма», опирались на принцип материальной заинтересованности[889].

Идеологические обоснования введения такой системы включали утверждение, что она «полностью основана на ленинских принципах», «решение проблемы материальной заинтересованности идет по-ленински», так как «у Ленина очень ясно поставлен вопрос:…надо своим самоотверженным трудом создавать… [материальные] блага». Р.И. Косолапов напоминал, что В.И. Ленин в 1921 г. согласился со словами одного инженера: «Люди не могут годами пребывать в состоянии экстатического подъема, и заставить их работать может только экономическая необходимость»[890]. Апелляция к авторитету Ленина должна была придать идеологический вес политике материального стимулирования, сгладить возможное непонимание этих мер «идеалистами», а также предотвратить обратный уклон — чрезмерное увлечение «материальным» в ущерб идеологии.

Советские эксперты иногда приводили аргументы, которые звучали почти как «оправдание» новых мер. В 1969 г. А.И. Сибирев в брошюре «Ленинские идеи хозрасчета и претворение их в жизнь», писал, что в системе материального стимулирования «нет никакого отступления от принципов социализма», что она «не только не противоречит задачам коммунистического строительства, а является обязательной предпосылкой создания материальной базы, необходимой для перерастания социализма в коммунизм». Была дана отсылка и к «негативному» опыту Китая в этой сфере, где лозунг «каждому по его труду» был признан «буржуазным», а «любое требование об экономическом стимулировании труда, о поощрении лучших работников квалифицируется как «эгоизм», «своекорыстие», «контрреволюционный экономизм». Китайцев обвиняли, что «вся их практика ориентирована на голодный энтузиазм»[891], т. е. что в этой стране не произойдет рост благосостояния людей, как бы хорошо они ни трудились.

Тем не менее было очевидно, что поощрение «материального интереса» не вполне соответствует «коммунистическим идеалам», и поэтому советские идеологи одновременно представляли практику материального стимулирования как «меньшее зло», временно допустимое явление. Было объявлено, что такая практика обусловлена недостатками общества, так как «в сознании людей, в их отношении к труду сохраняются еще пережитки капитализма». Считалось, что без материального стимула, «одними призывами, одними мерами воспитания нельзя» добиться того, чтобы «все без исключения работали высокопроизводительно, чтобы никто не относился безразлично к тому, как трудятся другие, какие результаты имеет тот или иной производственный коллектив»[892].

Было объявлено, что при коммунизме эти «пережитки» исчезнут, и тогда принцип материальной заинтересованности «потеряет свою силу и значение». Останется только «общественная заинтересованность», а личная и коллективная — полностью сольются с ней, и таким образом в качестве стимула к труду останутся только энтузиазм и «сознательность». К тому же идеологи отмечали, что при «развитом социализме» с «пережитками» уже идет борьба: «В хорошем социалистическом производственном коллективе проявления индивидуализма, эгоизма… рассматриваются коллективом как пережитки индивидуалистической, мелкобуржуазной или просто буржуазной морали»[893].

Важным аспектом системы материального стимулирования было недопущение «уравнительного подхода», который «убивает личный материальный стимул работника». Было объявлено, что «уравниловка» «несовместима с интересами социалистического и коммунистического строительства», так как ведет «к несправедливому распределению: и плохой, и хороший работник получали бы одинаковую долю». Наоборот, распределение материальных благ должно было идти не уравнительно, а согласно степени полезности человека для «технико-экономического и культурного прогресса социалистического общества» (т. е. для государства). «Уравниловка» была названа «мелкобуржуазной», «реакционной» противоположностью «равенству при социализме», а также «псевдокоммунистическим» явлением. Идеологи отмечали ошибочность введения на некоторых предприятиях практики распределения зарплаты поровну и приводили другие плохие примеры «уравниловки» — например, что к началу «Косыгинской реформы» зарплата инженерно-технических работников была выше зарплаты рабочих только на 40 %, а служащих — даже на 17 % ниже, чем у рабочих[894].

Необходимость борьбы с «уравниловкой» объяснялась опять-таки недостатками человеческого общества — тем, что «при социализме еще имеются проявления фактического неравенства», а «полное равенство в потреблении будет достигнуто на второй фазе коммунизма, когда наступит изобилие материальных и духовных благ»[895]. Неравенство граждан СССР в материальном плане было еще одним «меньшим злом», в отношении которого идеология шла на уступки.

Практика материального стимулирования имела разные формы. Во-первых, применялась премиальная система. Премия играла значительную стимулирующую роль, выражая непосредственную зависимость между трудом и полученными за него деньгами. Практика образования поощрительных фондов предприятий за счет полученной ими прибыли была не нова, однако теперь доля прибыли, расходуемая на эти цели, заметно увеличилась: если в 1959–1965 гг. она составляла 3,3–6,8 %, то в 1966–1968 гг. — 10–11 %. Фонды поощрения создавались на всех заводах и фабриках. Даже в случае невыполнения предприятием производственного плана создавался такой фонд в размере не менее 40 % от запланированного. К 1969 г. доля премии в зарплате всех категорий работников на некоторых предприятиях возросла у рабочих до 27 %, у инженеров и техников — до 53,3 %, у служащих — до 45,6 %[896].

Согласно решениям пленумов ЦК КПСС, в 1968 г. была расширена практика выплаты 50-процентной премии за перевыполнение плана, в 1970 г. был резко увеличен размер премии для квалифицированных и наиболее продуктивных работников, особенно в сельском хозяйстве. Кроме того, применялись специальные премии для тех, кто имел длительной стаж на одном месте работы[897] (так власти еще и боролись с «летунами»). Во второй половине 1970-х гг. были введены доплаты рабочим в размере от 30 до 50 % тарифной ставки[898].

Премирование применялось и для решения конкретных проблем, в частности, с целью обеспечения роста заработной платы инженерно-технических работников и служащих по отношению к зарплате рабочих, и наоборот — за разного рода прегрешения, например, проявление бесхозяйственности, практиковалось лишение или снижение премий[899].

Во-вторых, материальное стимулирование осуществлялось через управление тарифными ставками. Так, в судостроительной промышленности перевод на новые условия оплаты труда, в результате которого возросла доля «тарифа» в основной зарплате, был завершен к концу 1975 г.[900] Установление таких ставок было инструментом оценки производительности труда человека и спроса на продукцию, которую он производил. Так, оплата за написание «политической» книги была в 1,5–2 раза ниже, чем за приключенческую или научно-фантастическую книгу[901], которые пользовались гораздо большим спросом у читателей.

В-третьих, был шире распространен сдельный тип заработной платы. К началу 1980-х гг. ее удельный вес в народном хозяйстве страны составил около 60 %[902].

Кроме того, считалось, что государство осуществляет материальное стимулирование еще и косвенным образом, увеличивая доступность товаров[903] и услуг для населения — в частности, снижая их стоимость. Однако в условиях дефицита важна была также «физическая» доступность товара для покупателя. Интересное предложение о расширении продажи автомобилей содержится в записке Е.М. Самотейкина (референта Л.И. Брежнева), направленной на имя генсека в феврале 1969 г. Он предлагал «отойти от чисто экономического, «торгашеского» подхода» в вопросе торговли автомобилями[904] «и рассмотреть этот вопрос в общем контексте политики партии, направленной на упрочение связей с трудящимися, на повышение материального и культурного благосостояния широких масс». Для этого он считал целесообразным «изучить возможность продажи автомашин вне очереди и в рассрочку рабочим и колхозникам, выделяя для этого ежегодно, скажем, 10–15 процентов продукции автомобильной промышленности». Самотейкин был уверен, что такая система не только «наглядно показала бы заботу партии о широких слоях трудящихся… дала бы рядовым рабочим и колхозникам реальную возможность обзавестись автомашиной», но и стала бы «стимулом в производственной деятельности, в укреплении трудовой дисциплины и способствовала бы уменьшению текучести кадров»[905].

В ответ на расширение системы материального стимулирования власти ожидали, что труд людей будет соответствовать уровню этого стимулирования[906], тем более, что все данные показывали и «большой экономический эффект» этой системы, и ее положительное восприятие людьми. Так, от работников партактива были слышны высказывания, что хорошо платить нужно только достойным: «Пушкин интересовался, как успешно продаются его книги. От этого зависел его заработок. Не пора ли нам оплачивать авторов в зависимости от распродажи его книг на рынке?»[907] (Заметим, что такой подход в СССР уже практиковался.)

Действенность материального стимулирования была видна через результаты «Косыгинской реформы»: объем прибыли в советской промышленности в 1966–1970 гг. увеличился в 2,5 раза, среднегодовые темпы роста составили 20 % против 10 % за предыдущее пятилетие[908]. В 1968 г. переведенные на хозрасчет предприятия увеличили по сравнению с 1967 г. производительность труда на 5,6 % и прибыль — на 15,8 %, в то время как непереведенные предприятия — на 3,8 % и 12,8 %, соответственно[909]. Хорошим примером был один из наиболее известных экономических экспериментов того периода, осуществленный на Щекинском химкомбинате (Тульская обл.), где была введена система существенного материального стимулирования. За три года эксперимента (1967–1970) на комбинате в 2 раза вырос объем выпускаемой продукции и в 2,3 раза — производительность труда[910].

Упор на материальное стимулирование имел ту же «проблематичную» сторону, что и акцент политики государства на росте уровня жизни — его сопряжение с игравшими в советской идеологии важную роль моральными факторами («сознательность» и приверженность, в первую очередь, не личным, а общественным интересам). Введенный в 1961 г. в текст Программы и Устава КПСС «Моральный кодекс строителя коммунизма» (свод принципов коммунистической морали) включал такие положения: «Простота и скромность в общественной и личной жизни», «Забота каждого о сохранении и умножении общественного достояния», «Высокое сознание общественного долга». Реализация курса на стимулирование материальной заинтересованности потенциально входила в конфликт с установками «Морального кодекса» и с «интересами общества в целом», ведь главный упор в развитии приверженности качественному труду на благо общества был сделан на деньгах, а не «сознательности». Недаром некоторые американские советологи восприняли расширение хозрасчета в Советском Союзе как несомненный признак «движения на пути к разложению социализма и реставрации капитализма»[911]. Даже марксистские издания (например, «Monthly Review») писали, что кроме СССР, «возможно, больше нет в мире такой капиталистической страны… за исключением Японии, в которой классические буржуазные механизмы действовали бы так эффективно для обеспечения… движения экономики вперед»[911][912].

Закономерно, что в народе и даже у некоторых идеологов бытовало непонимание политики материального поощрения. В марте 1966 г. на собраниях люди задавали партработникам вопрос: «Почему мы идем по пути повышения зарплаты и по пути снижения цен, а не только по пути снижения цен?» В трудах ряда теоретиков материальные стимулы прямо или косвенно рассматривались «в качестве «родимых пятен» капитализма»[913].

Отвечая на такие сомнения, руководство страны, во-первых, декларировало «строжайший контроль… за мерой труда и мерой потребления», т. е. за тем, чтобы уровень благосостояния каждого человека не превышал его вклад в общественное благо. Было объявлено, что выплачиваемые людям в качестве материального стимулирования деньги идут «на увеличение трудовых доходов, поэтому никаких элементов «размывания социализма» здесь нет и быть не может»[914].

Во-вторых, наряду с материальным, в СССР продолжало использоваться моральное стимулирование труда (ордена, медали, грамоты, «переходящие красные знамена» и пр.). В период утверждения «Косыгинской реформы» в сентябре 1965 г. Л.И. Брежнев размышлял о необходимости применения «моральных факторов». Поступали и предложения с мест — так, в Азербайджане просили о восстановлении существовавшего ранее порядка награждения орденами и медалями за высокие достижения в сельском хозяйстве[915].

До широкого внедрения материального стимулирования в умах советских людей присутствовало некоторое смешение, неотделение морального и материального стимулирования — очевидно потому, что второе использовалось слабо и шло «довеском» к первому. В мае 1965 г. в Ленинграде представители рабочей молодежи предлагали «решить на моральных стимулах» вопрос поощрения тех, кто хорошо работал и добился звания «коммунистической бригады», в виде прибавки к дней отпуску (эти дни следовало «снять с прогульщика»)[916]. Однако отпуск на самом деле — это скорее материальное поощрение. Действительно, отделить «материальное» и «моральное» в этом аспекте трудно. Американский марксист П. Суизи считал, что спор об этом вообще неправомерен, «так как в обоих случаях предусмотрены материальные блага»[917]. Действительно, при награждении орденами, медалями и др. (вроде бы «чисто моральное» стимулирование) человек мог получать определенные материальные льготы (надбавку к пенсии и пр.).

Власти СССР видели лучшим решением сочетание материального и морального стимулирования, которые, как считалось, «взаимно усиливают действие друг друга». Для этого требовалось «удачно выбирать формы» стимулирования «соответственно конкретным условиям»[918], т. е. искать между ними баланс. Однако с конца 1966 г. моральное стимулирование практически было «забыто» в пользу максимизации материального[919]. Власти понимали, что в условиях формирования «общества потребления» и курса на рост уровня жизни приоритет должен быть дан материальному поощрению как наиболее эффективной системе стимулирования труда.

Для компенсации противоречия между «идеалами» и материальным стимулированием труда советские идеологи пытались доказать, что материальное и моральное поощрение даже при превалировании одного из них идут рука об руку, что это «две стороны одного и того же явления». Было объявлено, что «материальные и моральные стимулы в труде отождествлять нельзя, но нельзя их [и] противопоставлять»[920].

Таким образом, ответ властей СССР на вызов «материального фактора» относился к «идеологической сфере», так как вопросы благосостояния, уровня жизни были признаны имеющими важное идейно-политическое значение. Этот ответ стал также и элементом контроля за массовым сознанием, связанным с направлением поведения граждан страны в экономической сфере. Формулирование ответа на вызов «материального фактора» в «позитивном» ключе было закономерным ввиду базирования принятой в Советском Союзе концепции «развитого социализма» на «экономической», а не «духовной» основе.

Власти СССР констатировали успех новой концепции идеологии и считали, что она адекватно описывает текущее состояние страны — «реально существующее социалистическое общество». Последнее, в свою очередь, было признано соответствующим изначальной задумке творцов марксизма-ленинизма. В 1970 г. на совещании в ЦК КПСС сотрудник Отдела пропаганды и агитации Л.А. Вознесенский заявил, что СССР находится «на таком этапе, когда происходит реальный процесс сближения практики социализма с его идеалом». В 1975 г. Н.Н. Иноземцев и А.Г. Милейковский писали, что теперь капитализму «противостоят не только марксизм-ленинизм в качестве теории классовой борьбы, но и реально существующий социализм со своей экономической системой, обеспечивающей благосостояние народа и наиболее благоприятные условия для расцвета человеческой личности»[921].

По мнению властей, новая концепция идеологии подтвердила пригодность существующей советской модели для дальнейшего устойчивого развития страны[922]. М.А. Суслов в 1968 г. сделал вывод, что советские люди «теперь яснее представляют, по какому пути… идти к коммунизму» (этот путь был обозначен концепцией «развитого социализма», так как «совершенствование, повышение зрелости» и являлось «строительством коммунизма»). В 1981 г. В.В. Загладин отметил, что «социализм уверен в правильности избранного им маршрута, совпадающего с магистральным путем развития всего человечества — с путем безграничного социального прогресса»[923].

Идеологи считали, что разработкой концепции «развитого социализма» партия вдохнула новую жизнь в марксизм-ленинизм и продемонстрировала способность дать ответ на вызовы времени. В 1970 г. С.П. Трапезников сделал вывод об усилении «классовой направленности и политической идейности» общественно-научных исследований. Г.Л. Смирнов, выступая на совещании в ЦК КПСС в феврале 1971 г., отметил, что предыдущие годы были «периодом интенсивной идейно-теоретической деятельности партии», а Л.Н. Москвичев в том же году указал, что в итоге «маркистско-ленинская общественная наука… обогатилась новыми принципами, новыми положениями»[924].

Одним из важных достижений идеологической работы считалось преодоление раскола в советском обществе, вызванного разоблачением «культа личности» и другими идеологически значимыми моментами. На совещании у Л.И. Брежнева в январе 1971 г. П.Н. Демичев отметил, что «мероприятиями к 50-летию Советской власти, 100-летию со дня рождения Ленина был сделан переворот» в плане сглаживания «вредных колебаний» в советском обществе. Брежнев был уверен, что удалось найти «баланс» в «проблеме Сталина», в том числе в июне 1970 г. «хорошо прошла» акция по установке бюста этому руководителю у Кремлевской стены (бюст стал первым памятником И.В. Сталину, установленным в СССР после «десталинизации»). На совещании в декабре 1975 г. генсек напомнил о заслугах партии по преодолению «негативного» политико-идеологического наследия Н.С. Хрущева, когда после свержения этого лидера новое руководство КПСС приложило огромные «усилия и способности», и в итоге «разъединенную партию соединили»[925].

Оценка властями Советского Союза состояния массового сознания и общей ситуации в стране была положительной. До переработки идеологии основанием для таких выводов были, как заявил в ноябре 1966 г. на заседании Политбюро П.Н. Демичев, «успехи в промышленности, в сельском хозяйстве, в правильной политике ЦК партии и нашего правительства, во внешнеполитическом курсе и внутренней политике»[926].

После внедрения концепции «развитого социализма», которая, как считалось, открыла «широкие возможности всестороннего развития личности каждого трудящегося», руководители страны стали больше говорить про успешность именно идеологических мероприятий. В январе 1971 г. на совещании в преддверии XXIV съезда КПСС Л.И. Брежнев заявил, что «и партия, и все наше советское общество пришли к съезду как никогда идейными», а страна «выдержала немало испытаний» в международной «борьбе идеологических фронтов»[927].

Значительный упор в оценках был сделан на поддержке власти со стороны народа. На том же совещании Брежнев отметил, что партийцы умеют «работать с массами», и в итоге — «массы с ними», т. е. с партией. Он заявил, что «теперь народ наш убедился в правильности нашего учения, в правильности пути, по которому партия его ведет. Молодежь идет в комсомол, партия наша растет». Заведующий отделом культуры ЦК КПСС В.Ф. Шауро подчеркнул, что «никогда в нашей стране интеллигенция не была так близка к партии, как сейчас». П.Н. Демичев дополнил эти выводы высказыванием, что «весь народ поддержал» роль СССР в «чехословацких событиях» и «событиях с китайцами»[928](очевидно, имелось в виду вооруженное столкновение на о. Даманский в 1969 г.).

Советские идеологи отмечали «высокую степень социального единства советского общества». Было объявлено, что в нем «прочно утвердилась социалистическая идеология. Поведение советских людей определяется борьбой за реализацию пятилетних планов, программы социально-политического развития, принятой XXIV съездом КПСС»[929].

В поддержку таких установок в 1973 г. была начата кампания по пропаганде «советского» и «социалистического образа жизни»[930]. В отчетном докладе на XXV съезде КПСС Л.И. Брежнев характеризовал «советский образ жизни» следующим образом: «Атмосфера подлинного коллективизма и товарищества, сплоченность, дружба всех наций и народов страны, которые крепнут день ото дня, нравственное здоровье, которое делает нас сильными, стойкими». Основными чертами «социалистического образа жизни» были объявлены «научное мировоззрение и идейность, коллективизм, интернационализм, демократизм, коммунистическая нравственность, в том числе новое отношение к труду и социальная активность личности». Было объявлено, что такие установки «несовместимы с устоями буржуазного образа жизни, с такими его чертами, как безыдейность, индивидуализм, эгоизм, конформизм, национализм и расизм, потребительство, мещанство, цинизм и аморализм». Обе разновидности «образа жизни» дополняли друг друга, а «социалистический» — еще и сближал советских людей с гражданами других соцстран, будучи их общим достоянием[931].

Власти объявили советское общество уже практикующим «советский», «социалистический» образ жизни. Л.И. Брежнев заявил, что первый из них — это один из «главных итогов пройденного [страной] пути», это «великие завоевания социализма, вошедшие в Плоть и кровь нашей действительности». «Социалистический образ жизни», как провозгласили идеологи, «сложился», «стал ведущим» и «укреплялся» у подавляющего большинства граждан СССР, а также превратился в «один из решающих факторов соревнования двух противоположных общественно-политических систем» как инструмент «превосходства» советского социума над западным. Так, положение в этнополитической сфере было представлено в пропаганде в радужных цветах: «При социализме могут иметь место лишь те или иные проблемы в области национальных отношений», тогда как «капиталистическому строю, капиталистическим нациям присущ национальный вопрос, неразрешимый без классовой борьбы и ликвидации самого этого строя»[932].

Особо важное значение для укрепления надлежащего образа жизни в Советском Союзе, как писал Г.Е. Глезерман, приобрел этап «развитого социализма». Выступая на совещании вице-президентов по общественных наукам академий наук соцстран в январе 1975 г., П.Н. Федосеев отметил, что насущной задачей теперь стало воспитание «социалистического образа жизни» с целью «привить правильное восприятие успехов и трудностей социалистического и коммунистического строительства, прав и ответственности коллектива, национальных интересов и интернациональных задач и обязанностей, воспитать чувства братской солидарности трудящихся всех наций»[933]. (В. Заславский справедливо заметил, что концепция «советского образа жизни» обеспечила «взаимосвязь между доктриной и действующей идеологией советского марксизма»[934], т. е. концепцией «развитого социализма».)

В 1971 г. Л.И. Брежнев заявил, что переработка идеологии внесла существенный вклад и в экономические достижения СССР: «Народ выполнил очень напряженную пятилетку, в неимоверно сложных условиях прошлого года получили самый высокий урожай, все убрали. Так что, это лодыри сделали? Это все разболтанное государство могло сделать, или это сделал организованный рабочий класс и крестьянство?» По мнению советского лидера, тот, кто считал по-другому, не понимал, «что такое идеология и что такое ее успехи и… недостатки». В августе 1975 г. в журнале «Плановое хозяйство» было объявлено, что «непрерывный рост экономического потенциала Советского Союза и социалистических стран, высокие темпы увеличения масштабов производства убедительно демонстрируют преимущества социалистической системы хозяйства». В октябре 1976 г. в том же журнале с удовлетворением отметили, что успехи СССР признали американцы в своем докладе «Советская экономика в новой перспективе»[935].

Высокой была оценка, данная советским руководством благосостоянию граждан страны. Выступая в июне 1969 г. на Международном совещании коммунистических и рабочих партий, Л.И. Брежнев заявил, что «достигнутый уровень жизни трудящихся нужно расценивать как большую победу» советской власти. В 1971 г. на совещании в преддверии XXIV съезда КПСС он отметил как достижение, что за предыдущую пятилетку в стране было потрачено 10 млрд рублей на повышение заработной платы, пенсий и т. д., а также расширилось жилищное строительство. Руководитель СССР подчеркнул: «Мы выделили на здравоохранение огромную сумму. Это крупное мероприятие… Гарантированная оплата [за труд], пенсии, страхование… Очень много положительных вещей». Брежнев отверг обвинения со стороны некоторых экономистов, считавших, что с этими мерами власти страны «перехлестнули», так как он считал, что повышать уровень жизни необходимо любыми мерами. Генсеку вторил Г.А. Арбатов, отметив, что в СССР в четыре раза вырос жизненный уровень населения, а также что система здравоохранения — «это выигрышный вопрос» для советской власти. С.Г. Лапин сделал вывод, что потребление товаров длительного пользования в стране характеризуют «большие цифры»[936].

Такие заявления властей были подкреплены опубликованными результатами социологического опроса, проведенного в Ленинграде в 1976 г.: подавляющее большинство опрошенных (более 65 %) непосредственно ощутили успехи страны в науке и технике, промышленности и транспорте, причем наиболее высокие результаты были отмечены в жилищном строительстве, народном образовании и развитии культуры. Почти % опрошенных указали на рост реальных доходов населения, улучшение организации отдыха, 55 % опрошенных были удовлетворены своим личным (семейным) достатком, 35 % — отчасти довольны, отчасти нет, и только 10 % — не удовлетворены[937].

Внедрение в СССР концепции «развитого социализма», с точки зрения руководства страны, являлось показателем пригодности советской модели и идеологии и для других соцстран. В 1969 г. на Совещании представителей коммунистических и рабочих партий Л.И. Брежнев заявил, что 1960-е гг. заняли особое место в истории, так как «многие братские страны завершили создание основ социализма и перешли к строительству развитого социалистического общества». Он подчеркнул, что во всем «соцлагере» социалистический строй становится «более зрелым»[938] (что соответствовало советскому видению исторического процесса), и обозначил идеологическое доминирование СССР в процессе развития социализма[939] (несмотря на то, что изначально концепция «развитого социализма» была придумана в других соцстранах). В данной советскими идеологами в 1979 г. оценке уровня «развитости» соцстран было отмечено, что в СССР «развитой социализм» уже построен, тогда как в других странах этот процесс еще идет, и они «находятся на разных этапах строительства нового общества» (например, в Монголии «построение развитого социализма еще не ставится в порядок дня» вообще)[940]. Таким образом, Чехословакии и ГДР, которые еще в 1960-х гг. объявили о достижении стадии «развитого социализма», в признании этого было отказано.

Таким образом, по всем основным направлениям идеологических вызовов, ставших актуальными в рассматриваемый период, власти СССР объявили об успехе концепции «развитого социализма» и других идеологических новаций, реализованных в стране во второй половине 1960-х — 1970-х гг. Одной из главных установок, которая должна была обозначить успехи идеологии внутри страны, стало педалирование торжества «советского» и «социалистического образа жизни», которое связывали именно с этапом «развитого социализма». Здесь соединились и обращение к установкам «Морального кодекса строителя коммунизма», и ответ на вызов «материального» фактора.

Насколько позитивная оценка, данная советским руководством итогам внедрения концепции «развитого социализма» и других идеологических исканий, соответствовала действительности?

Во-первых, их потенциальная эффективность могла проявиться в восстановлении авторитета власти (хотя бы самим фактом, что КПСС оказалась способна разработать новую концепцию развития страны). По замыслу творцов новой концепции советской идеологии, принятый в ней уклон (опора на авторитет личности и теоретического наследия В.И. Ленина, который сохранял «сакральность», сдерживание «левацких» порывов в плане ускоренного строительства коммунизма, «научная» попытка объяснить и обосновать текущее состояние СССР и других соцстран, а также цели деятельности компартий в капстранах) давал адекватный ответ на внутри- и внешнеполитические вызовы, актуальные для того времени. Власти пытались вдохнуть новую жизнь в марксизм-ленинизм, модернизировать его, заново «заинтересовать» в нем народ — особенно интеллигенцию.

Во-вторых, эта концепция могла обеспечить уход от «утопии» в «реальность» в виде отказа от форсирования строительства коммунизма, явно недостижимого в ближайшие десятилетия. Определение стадиальности социализма «закрывало» сложный вопрос дальнейшей судьбы этой фазы коммунистической формации, так как было указано, что кроме социализма, который способен развиваться и достигать новых высот, никакой другой системы пока и не нужно. Коммунизм, в свою очередь, отошел на второй план, став почти «сказочной» целью далекого будущего.

В-третьих, педалирование концепций «общенародного государства» и «социалистической демократии» подчеркнуло мягкий отход от исчерпавших себя установок о «диктатуре пролетариата» и «классовой борьбе». Это должно было оказать «позитивное» воздействие на социум — в первую очередь, на интеллигенцию.

В-четвертых, опора на научно-техническую революцию потенциально приводила советскую идеологию в соответствие веяниям времени и прогресса. НТР подкрепляла декларировавшуюся «научную основу» идеологии, что должно было повысить авторитет власти и привлечь внимание интеллигенции к концепции «развитого социализма».

В-пятых, упор этой концепции на развитие экономики потенциально давал ответ и на проблемы в этой сфере, выявившиеся к 1960-м гг., и на вызов роста уровня жизни и перехода к «обществу потребления».

Однако на практике у концепции «развитого социализма» и других советских идеологических исканий проявились существенные недостатки, которые препятствовали их эффективности.

Эта концепция не смогла восстановить авторитет власти и идеологии. Ее содержание не было понято народом. Масштабная идеологическая кампания, развернутая партийными органами по внедрению этой концепции, не вызвала в обществе душевного отклика. Даже если люди ее «поддерживали и одобряли», то делали это механически[941]. В ходе социологического исследования, проведенного в России в 1994–1999 гг. (1,5 тыс. респондентов), почти % опрошенных сказали, что в советское время они не вникали в смысл термина «развитой социализм», который казался «им чем-то далеким от окружающей их реальности». Верили в то, что «развитой социализм» действительно был построен в стране, только 25 % респондентов[942]. Г.Х. Шахназаров в постсоветское время сделал вывод, что концепция «развитого социализма» распространялась «слишком декларативно и слишком мало обсуждалась на конкретных, связанных с жизнью примерах»[943], что и стало залогом ее слабого воздействия на общественное сознание.

Ученые из СССР и соцстран не достигли четкости, точности определения «развитого социализма» — возможно, потому что они сами не до конца «прониклись» этой концепцией. Сохранялись разные подходы к ее пониманию. Например, А.П. Бутенко давал «развитому социализму» определение просто через тавтологию: «Это… социалистическое общество, достигшее определенной ступени своей зрелости, а именно ставшее развитым». Болгарский ученый В. Добриянов считал, что «очень трудно дать краткую характеристику развитого социалистического общества»[944].

Даже в Высшей партийной школе при ЦК КПСС не было ясности в этом вопросе. В составленной ее руководством записке «О некоторых назревших актуальных проблемах истории, теории и политики КПСС» (январь 1971 г.) говорилось, что «крупнейшим теоретическим и политическим вопросом является вопрос о хронологических рамках и оценке сути ныне переживаемого периода нашего развития. Одни называют этот период завершения строительства социализма, другие — периодом перехода к развернутому строительству коммунизма, третьи — так называемым периодом зрелого социалистического общества. Столько толкований, столько разных понятий!.. Надо внести ясность и покончить с разноречием в оценке нынешнего периода коммунистического строительства»[945].

В докладной записке Института философии АН СССР «Основные итоги развития философской науки за 1971–1975 годы и задачи на новую пятилетку», изданной в марте 1976 г., были отмечены проблемы теоретической работы «в области научного коммунизма», в том числе ее «описательность, невнимание к анализу реальных противоречий и движущих сил социалистического общества». Кроме того, говорилось о «недостаточной обоснованности ряда исследований» — например, «нередко в одной кандидатской диссертации по научному коммунизму открывается до полдюжины новых законов социализма». В том же году В.И. Касьяненко в своей монографии, посвященной историографии и методологии «развитого социализма», выявил, что определение сущности и критериев этого исторического этапа «является одним из самых сложных и трудных аспектов», так как «существует немало разных взглядов и точек зрения». Автор монографии отмечал, что «качественные характеристики и признаки развитого социализма до сих пор зачастую определяются слишком общо, без выделения особенностей новой стадии зрелости социалистического общества»[946].

Разумеется, власти считали отсутствие четкости концепции «развитого социализма» недопустимым. Еще в 1971 г. П.Н. Демичев подчеркнул важность точности идеологии: «В математике ошибки легко поправить. Но если в идеологии произойдет смещение на один градус, то это вызовет огромные последствия». На симпозиуме ученых СССР и других соцстран в 1972 г. была отмечена необходимость «с научной точностью определять реальный уровень развития страны»[947]. Советское руководство побуждало ученых и идеологов продолжать искания, в том числе решить вопрос о путях, по которым «развитой социализм» перерастет в коммунизм[948].

В 1970-х гг. была проведена дальнейшая теоретическая проработка концепции «развитого социалистического общества»[949], в том числе с участием ученых из соцстран. В рамках организованных в первой половине этого десятилетия круглых столов и симпозиумов они, прежде всего, пытались дать более точное определение «развитого социалистического общества».

Е.П. Ситковский разбил это определение на две части, одной из которых была «внутренняя устойчивость системы» (он ссылался на слова члена Политбюро Болгарской компартии Т. Павлова, что «советские люди знают, что им никто ничего не сделает, что у них сложилась такая система социальных, политических, экономических и прочих отношений, которые содержат… внутренние силы для того, чтобы себя при всех обстоятельствах отстоять»). Вторая часть определения — что при «развитом социализме» «обеспечено и начинается движение вперед к построению высшей фазы — коммунизма, т. е. полного коммунизма»[950].

Заместитель ректора АОН Г.Е. Глезерман отмечал, что в «развитом социалистическом обществе» есть «соответствие между степенью развития различных сторон его жизни: материально-технической базы, экономики, духовной жизни, общественных отношений, политического строя»[951]. Тем самым еще раз подчеркивалась комплексность и гармоничность текущего этапа развития СССР.

Одно из самых длинных определений «развитому социализму» дал представитель Болгарской компартии Ж. Аройо: «Это этап… основанный на высоком развитии производительных сил, находящихся в полном соответствии с требованиями современной научно-технической революции; этап, на котором общество достигает полной зрелости социалистических производственных отношений и всемерного проявления экономических законов социализма; этап, на котором общественная система социализма развивается комплексно и гармонически; этап, на котором социализм полностью раскрывает свои преимущества перед капитализмом»[952].

Болгарский философ Н. Ирибаджаков считал, что «развитой социализм» «представляет собой наиболее высокий и последний этап в развитии социализма». Характерно, что он выдвигал идеи, в чем-то схожие с позицией советских историков «школы» академика М.Н. Покровского, в 1920-х и начале 1930-х гг. пропагандировавших «исторический нигилизм»: Ирибаджаков считал, что «развитой социализм» — это этап, когда «человечество окончательно прощается со всей своей предшествовавшей историей»[953].

Периодизация не только коммунизма, но и самого «развитого социализма» оставалась «трудным вопросом». Ученые из СССР и других соцстран пытались определить «этапы развития социалистического общества» — в том числе таким образом: «Переходный период от капитализма к социализму и построение основ социализма; создание развитого социалистического общества и постепенный переход к коммунизму». Своя периодизация была разработана в ГДР и Венгрии. При этом Румыния и Венгрия, в отличие от других стран, «никогда не формулировали тезис о фундаменте»[954] социализма как одной из стадий.

В 1974 г. Р.И. Косолапов разработал следующую периодизацию «первой фазы коммунизма» (она была опубликована также на английском языке в журнале «World Marxist Review»): «1. Период перехода от капитализма к социализму. 2. Начальная фаза социалистического развития. 3. Развитой социализм». Период «развитого социализма» он делил на две стадии: первая — когда две формы социалистической собственности сближаются и сливаются под влиянием строящейся материально-технической базы коммунизма, а также стираются классовые различия, которые, однако, остаются существенными. Вторая стадия — социалистическая собственность как собственность всего народа становится почти повсеместной и общество принимает бесклассовый характер, который, однако, еще не означает его финального перехода в социально однородное общество[955].

В следующем году П.Н. Федосеев заявил о наличии у социализма только двух этапов — «создание социализма в основном», и «зрелое, развитое социалистическое общество», которое характеризуется «всесторонним раскрытием преимуществ социализма, последовательным соединением достижений научно-технической революции с новыми общественными отношениями»[956].

Еще одним «трудным вопросом» было определение критериев «развитого социализма». Такие критерии, разработанные идеологами, в первую очередь были экономическими, включая «утверждение социалистических производственных отношений во всех отраслях народного хозяйства» и опору социализма «на собственную материально-техническую базу». П.Н. Федосеев особо подчеркивал отказ от «принципа выведения критериев зрелости социализма из показателей, достигнутых в сфере производства в высокоразвитых капиталистических странах», так как эти критерии должны соответствовать «социально-экономической сущности» и «требованиям социализма»[957] (с помощью такого подхода при желании также можно было завуалировать отставание социалистической экономики от капиталистической).

Социальные критерии включали «изменение положения рабочего класса, крестьянства и интеллигенции», «стирание существенных различий между физическим и умственным трудом», «высокий уровень социального единства советского общества при сохранении ведущей роли рабочего класса» и «социалистический принцип распределения по труду»[958] (почти все эти положения и были заложены в концепцию «развитого социализма» изначально).

В 1976 г. В.И. Касьяненко, основательно изучивший подходы идеологов к этой концепции, подытожил, что, хотя «по сравнению с другими странами… строительство развитого социализма в СССР отличается некоторыми особенностями… главные, существенные черты его носят всеобщий, принципиальный характер» во всех соцстранах. В их число он включил «достижение комплексной зрелости всего общественного организма», «возрастание ведущей роли рабочего класса и правящей марксистско-ленинской партии», «расцвет и сближение наций и народностей», «воспитание у всего народа марксистско-ленинского мировоззрения»[959].

Одновременно была еще раз подчеркнута «отдаленность» достижения коммунизма. Хотя звучали заявления, что построенное в СССР «развитое социалистическое общество» перерастает в «коммунистическое»[960], и «экономика развитого социализма создает необходимые условия для построения материальнотехнической базы коммунизма», В.И. Касьяненко отмечал, что «неправомерно… приписывать развитому социализму такие характеристики, при которых он становится почти неотличимым от коммунизма». Болгарский идеолог Н. Ирибаджаков писал, что «развитое социалистическое общество» «является именно социалистическим, а не коммунистическим», и «не может исчезнуть с исторической сцены до тех пор, пока не исчерпает все свои потенциальные возможности и не выполнит своего исторического призвания»[961].

В СССР констатировали успешность доработки концепции «развитого социализма». В составленной в марте 1976 г. докладной записке Института философии АН СССР было отмечено, что «значительно расширился круг исследований в области теории научного коммунизма», «в исследованиях развитого социализма показаны этапы и критерии зрелости социалистического общества»[962].

Американский политолог Т. Томпсон сделал вывод, что «развитой социализм» к концу 1970-х гг. «продолжал иметь определенное значение как политическая формула, отражающая внутриполитические стремления властей СССР»[963]. Однако эта концепция не просто «имела значение», а по-прежнему являлась основой советской идеологии и регулярно звучала в выступлениях представителей власти, материалах пропаганды, научных публикациях[964] и партийных документах.

На XXV съезде КПСС (февраль — март 1976 г.) было подтверждено, что в СССР «построено развитое социалистическое общество», и была сделана попытка дать ему более развернутую, чем раньше, характеристику: «Никогда еще наша страна не обладала таким могучим экономическим потенциалом. Никогда у нас не было такой огромной армии квалифицированных кадров. Никогда мы не опирались на столь богатый опыт хозяйственного строительства, творчески осмысленный и обобщенный партией»[965]. О «развитом социализме» говорилось в постановлении ЦК КПСС «О 60-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции», принятом в январе 1977 г.

Важнейшим этапом официального закрепления «развитого социализма» в идеологии стала Конституция СССР 1977 г., преамбула которой гласила, что «в СССР построено развитое социалистическое общество» как «закономерный этап на пути к коммунизму» (высшей целью Советского государства по-прежнему было «построение бесклассового коммунистического общества»). М.А. Суслов заявил, что учение о «развитом социализме» стало «выдающимся достижением теоретической мысли, раздвигающим горизонты революционной теории и практики», а введение его в текст Конституции — это «исторический акт закрепления достижений зрелого социализма, творческое обобщение практики коммунистического строительства»[966].

В эти же годы Л.И. Брежнев огласил новые определения «развитого социализма». В 1977 г. советский лидер заявил, что «развитой социализм» — это «такая ступень, такая стадия зрелости нового общества, когда завершается перестройка всей совокупности общественных отношений на внутренне присущих социализму коллективистских началах». В речи на XXVI съезде КПСС в 1981 г. Брежнев описал «этап развитого социалистического общества» как «необходимый, закономерный и исторически длительный период в становлении коммунистической формации». Генсек дал указание «в должной форме» отразить это положение в новой Программе КПСС[967].

Продвижение концепции «развитого социализма» продолжалось и на «внешнеполитическом фронте». На совещании руководителей научно-исследовательских учреждений ЦК коммунистических и рабочих партий, проведенном в Варшаве в сентябре 1978 г., директор НМЛ при ЦК КПСС А.Г. Егоров сообщил, что этот институт совместно с АОН при ЦК СЕПГ провел многостороннее исследование «Закономерности и характерные черты развитого социалистического общества», в рамках которого в СССР и ГДР проходили заседания многосторонней рабочей группы. Журнал «Проблемы мира и социализма» в конце 1970-х и начале 1980-х гг. публиковал материалы о «сущности и содержании этапа строительства зрелого социализма»[968].

Советская пропаганда утверждала, что «концепция зрелого социализма быстро обогащается, развивается», идет «нарастание потока выпускаемой литературы» на эту, а также что к концу 1970-х гг. «определились важнейшие компоненты, позволяющие констатировать наличие целостного учения о развитом социализме». В отчете Института философии за 1980 г. было указано, что одним из главных направлений научных исследований стали «закономерности развития социальной структуры духовной жизни, культуры, морали и эстетики развитого социализма»[969].

Однако на самом деле концепция «развитого социализма» так и не была доработана. Новая Программа КПСС, в которую должна была войти эта концепция, при Л.И. Брежневе принята не была.

После смерти Брежнева поиски выхода из «идеологического тупика» продолжались. Советские идеологи получили новые задачи. На методическом семинаре, проведенном в 1983 г. на отделении научного коммунизма философского факультета МГУ, заведующий этим отделением А.М. Ковалев обозначил, что новый руководитель страны Ю.В. Андропов нацелил ученых «на реалистический подход к характеру и особенностям развития советского общества на его нынешнем этапе»[970].

Стал чаще употребляться термин «полный социализм», который был попыткой обосновать «выделение второго этапа развитого социализма, особого переходного периода, высокоразвитого социализма как высшей и последней фазы социализма», которой СССР еще не достиг «как развитое социалистическое общество». Стремление обосновать несоответствие окружающей действительности принципам социализма выразилось в дискуссии о противоречиях в социалистическом обществе, которая состоялась в начале 1980-х гг. В итоге ученые сошлись во мнении, что противоречия при социализме имеют неопасный, «неантагонистический характер», так как «социализм развивается на собственной основе»[971].

В середине 1980-х гг. в СССР произошло угасание идеологических исканий, связанных с концепцией «развитого социализма». В период перестройки эта концепция, хотя и была введена в 1986 г. в новую Программу КПСС, окончательно потеряла свое значение. В 1987–1989 гг. термин «развитой социализм» был изъят из употребления, и речь стала идти о выходе на другой качественно новый уровень — «обновление» социализма[972].

Новации советской идеологии имели существенные негативные черты. Во-первых, «повышение руководящей роли Коммунистической партии» вплоть до введения в 1977 г. пресловутой «шестой статьи» в Конституцию СССР, которое, как предполагалось, должно было закрепить повышение авторитета КПСС и идеологии, на деле официально знаменовало крушение надежд на демократизацию политической жизни страны (интересно мнение А.Н. Медушевского, который считает «руководящую роль партии» единственной реально работавшей нормой советского номинального конституционализма[973]). Отношение Л.И. Брежнева к демократии иллюстрирует его восприятие системы президентских выборов в США: «Год он [президент США] ведет борьбу, год — осваивается, год — что-то собирается делать, а потом начинается новая предвыборная борьба»[974]. (Сам Брежнев правил 18 лет, став вторым после И.В. Сталина руководителем СССР по продолжительности пребывания у власти.)

Хотя в высших кругах руководства СССР обсуждалось введение альтернативных выборов в Советы, в итоге это сделано не было (вплоть до 1989 г.). Не была расширена и внутрипартийная демократия. Следует отметить, что даже существовавшую выборность не поддерживали многие местные руководители — они считали, что частая сменяемость выборных партийных руководителей отрицательно сказывается на организаторской и политико-воспитательной работе, из-за чего парторганизации «растеряли опытных руководителей». В связи с этим «предлагалось внести соответствующие изменения в Устав КПСС»[975], т. е. отменить вообще любую выборность на низовом уровне.

Власти СССР не смогли избавиться и от тяги к формированию «культа личности» лидера страны. В 1970-х гг. начал проявляться культ Л.И. Брежнева. Здесь и издание «Малой земли», и бесчисленные награждения, и славословия, характеризовавшие возвеличивание «лично Леонида Ильича»[976]. Все эти аспекты тоже отрицательно повлияли на эффективность новаций советской идеологии, которые были разработаны в годы правления Брежнева.

Во-вторых, откладывание строительства коммунизма на неопределенное время означало, что граждан СССР лишили надежды на «светлое будущее», о котором мечтали несколько поколений. На Западе советские идеологические новации иногда оценивали вообще как отказ от коммунизма. В изданном в июне 1968 г. специальном приложении к газете «Таймс» под названием «Советский Союз» было отмечено, что процессы перехода к коммунизму в СССР «или застопорились, или развиваются в обратном направлении». Граждане страны в 1970-х гг. задавали партийным пропагандистам вопросы, «соответствует ли действительности тезис Программы КПСС «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме»[977], а также недоуменно высказывались: «Как долго будет продолжаться строительство коммунизма, если для создания развитого социализма потребовалось 60 лет»[978].

Тем не менее и спустя десятилетие после начала внедрения концепции «развитого социализма» народу внушали мысль, что строительство коммунизма остается делом далекого будущего. В 1978 г. член редколлегии журнала «Коммунист» Г. Волков, отвечая на одно из писем от читателей, указал, что, «прежде чем можно будет сказать о «полной и окончательной победе коммунизма», «предстоит решить много сложных задач в разных областях развития общества»[979].

В период правления преемников Л.И. Брежнева концепция «развитого социализма» подверглась корректировке именно в сторону еще большего «отодвигания» строительства коммунизма. В постановлении ЦК КПСС от 31 марта 1983 г., докладе К.У. Черненко, статье Ю.В. Андропова, опубликованной в журнале «Коммунист», и его речи на Пленуме ЦК КПСС в июне 1983 г. был сделан вывод, что советское общество находится лишь в начале этапа «развитого социализма», длительность и конкретные формы которого советские лидеры теперь вообще не брались определить, заявляя, что это это «покажут лишь опыт, живая практика». Андропов заявил, что «понадобится определенное время, чтобы подтянуть отставшие тылы и двинуться дальше», и нельзя преувеличивать «степень приближения страны к высшей фазе коммунизма». Кроме того, генсек фактически признал, что создатели марксизма-ленинизма допустили ошибку в своих теориях, так как «конкретные исторические пути становления социализма пролегли не во всем так, как предполагали основоположники нашей революционной теории», в связи с чем и произошла задержка строительства коммунизма. Андропов поставил задачу на последние десятилетия XX в. таким образом: «Совершенствование развитого социализма, по мере чего и будет происходить постепенный переход к коммунизму»[980].

В-третьих, концепция «общенародного государства» не дала эффективный ответ на рост роли интеллигенции в советском социуме. Г.Х. Шахназаров в те годы писал, что в СССР нет «отрицания растущей роли специалистов»[981], однако это было не совсем так. Хотя в стране стали говорить об уважении к научной интеллигенции, но дальше торжественных заявлений, как правило, не шли[982]. По-прежнему считалось, что «абсолютизация роли интеллигенции в современном обществе служит умалению роли рабочего класса»[983], и поэтому повышение статуса первой на практике было неприемлемым.

От ленинско-сталинского подхода к интеллигенции так и не отказались, в чем еще раз проявился консерватизм концепции «развитого социализма». Идеологи заявляли, что интеллигенция может «по-настоящему проявить свои творческие возможности» только «в системе государственного руководства обществом со стороны рабочего класса и Коммунистической партии»[984]. Как писали Ю. Левада, Т. Ноткина и В. Шейнис, был взят такой курс: «Научную и прочую интеллигенцию… лелеять за казенный счет или по крайней мере терпеть только до тех пор, пока она будет знать отведенное ей место в обществе (заниматься своим делом у машин, приборов и пр.) и не вмешиваться в государственные дела»[985].

Другие идеи, связанные с проблемой интеллигенции, пресекались. В феврале 1965 г. в «Правде» была опубликована статья ее главного редактора А.М. Румянцева под названием «Партия и интеллигенция», в которой решительно осуждались и сталинский, и хрущевский подход к интеллигенции. Автор писал, что, «осуществляя руководство развитием науки, литературы и искусства, партия всегда считается с особенностями творческого труда советской интеллигенции» (точнее, он намекал, что так должно быть в идеале. — Ф.С.), и провозглашал необходимость поддержки творческого плюрализма[986]. Эта статья вызвала критику со стороны партийного руководства, что стало одной из причин ухода Румянцева из газеты[987].

Сохранение прежнего подхода давало возможность и дальше пропагандировать идеи «о ведущей роли рабочего класса, о ведомых им крестьянстве и интеллигенции»[988], и о том, что «в социалистическом обществе еще сохраняются различия между классами рабочих и крестьян, а также интеллигенцией»[989]. В ответ, как пишет А.В. Бузгалин, «представители интеллигенции… вольно или невольно стремились «отгородить» себя от «народа», обозначая тем самым свое различие от него как подлинной элиты в отличие от номенклатурных «верхов»[990]. Хотя острых противоречий между рабочими, колхозным крестьянством, интеллигенцией и слоем управленцев не было[991], конфликт между интеллигенцией и партийно-государственной номенклатурой нарастал[992]. Умаление роли интеллигенции способствовало усилению ее отхода от советской идеологии и склонения к «диссидентству», что особенно ярко и открыто проявилось в годы перестройки.

Одновременно принимала все более неоднозначный характер идеологема «ведущей роли рабочего класса». В «общенародном государстве» все социальные группы должны быть равны, и какой-либо «особой роли» не должно было быть ни у одной из них. Действительно, советские идеологи утверждали об усилении «однородности социальной структуры и социального равенства в обществе» — однако при одновременном «укреплении руководящей роли рабочего класса»[993], что противоречило концепции «общенародного государства». (В свою очередь, западные советологи отмечали значительный рост социальной стратификации в СССР[994], подразумевавший отсутствие декларируемой «однородности».) Наконец, в реальности рабочий класс «ведущей роли» в Советском Союзе уже явно не играл, и утверждения о такой роли уже звучали, можно сказать, как насмешка.

Кроме того, как отмечал Р. Митчелл, сама концепция «общенародного государства» входила в «противоречие с оригинальным марксизмом», ведь К. Маркс утверждал, что государство — это инструмент, представляющий классовые интересы[995], и поэтому «общенародным» («общеклассовым») оно быть не может.

Указание советских идеологов на формирование в СССР «советского народа» содержало значительное преувеличение. При наличии тенденций к сближению этносов, такая «общность» еще не сложилась. В. Заславский писал, что сама введенная в стране «паспортная система устанавливала жесткие границы между этническими группами» (пресловутая «пятая графа»). Не меньшие границы порождало наличие национально-территориальных образований и «привилегий, которыми пользовались коренные национальности», в том числе в сфере доступа к высшему образованию, профессиональной деятельности и должностям[996].

В СССР не был официально введен этноним «советская национальность» (в то время как, например, в Югославии был признан и поддерживался властями наднациональный этноним «югослав»). В принятом в августе 1974 г. «Положении о паспортной системе в СССР» национальность человеку «назначалась» по его выбору из национальности одного из родителей. Идеи вернуться к системе свободного выбора национальной принадлежности или вообще ликвидировать графу «национальность» в документах остались без ответа, так как руководство страны не захотело отказываться от столь действенного средства контроля и регулирования межнациональных отношений[997]. На практике власти упорно игнорировали реальные противоречия этих отношений[998], фактически отстранившись от работы в сложнейшем поле «национального вопроса».

Не помогла сплотить советское общество и поднять в нем «идеологический дух» концепция «советского», «социалистического образа жизни». Западные политологи обратили внимание на эту новацию, справедливо назвав ее «аморфной»[999], однако приписали ей весьма глубокие и даже «экстремальные» характеристики. Р. Митчелл назвал ее даже «советской версией «культурной революции»[1000] (осуществленной в Китае в 1966–1976 гг.), а В. Заславский считал, что эта концепция стала «попыткой подменить конечную идеологическую цель — построение коммунистического общества»[1001]. Однако на самом деле этого не было. Никаких «выдающихся» качеств концепция «советского», «социалистического образа жизни» не имела. Она осталась обычным пропагандистским штампом и не оказала значительного влияния на советский социум.

В-четвертых, опора «развитого социализма» на «экономику» и научно-техническую революцию привела к мягкой «деидеологизации» советской идеологии, происходившей, разумеется, помимо желания властей (характерно, что в СССР критиковали маоистов за то, что у них наоборот — «примат политики в ущерб экономике»[1002]). Западные политологи писали, что «научное руководство обществом» стало в Советском Союзе «заменителем политики»[1003], так как брежневское руководство сделало упор на неполитическую сферу улучшения производительности экономики и НТР, «свободной от [идеологических] ценностей»[1004].

П. Суизи причиной решения руководства СССР «положиться на дисциплину рынка и стимулирование прибыли» считал то, что «бюрократия не видит другого пути, чтобы сохранить свою власть и привилегии»[1005].

Идеология в целом занимала не самое важное место в политических интересах Л.И. Брежнева. Судя по повестке пленумов ЦК КПСС и съездов партии, гораздо важнее для советского руководства были экономика и международные отношения. Конечно, Брежнев пытался найти баланс между идеологией и экономикой, которая получала все большую значимость в условиях усиления противостояния на мировой арене и формирования «общества потребления». Однако «уклон в экономику» проявился до такой степени, что в январе 1971 г. С.Л. Трапезников был вынужден просить Брежнева «взять под защиту дело идеологии» и «сильно сказать» об этом на XXIV съезде КПСС (на что советский лидер несколько раздраженно ответил: «Просить меня защищать идеологию — нечего», и подчеркнул, что он и так понимает необходимость дать «недругам идеологии» «должный отпор»)[1006].

Таким образом, следует сделать вывод о «заложенной неэффективности» концепции «развитого социализма» и других советских идеологических исканий. Основные компоненты этих новаций, которые внешне выглядели как адекватный ответ на вызовы, в итоге обратились «в негатив», став залогом идеологических неудач СССР.

Американский политолог Р. Вессон считал, что причиной неэффективности переработки советской идеологии было отсутствие «новых захватывающих идей» и «попыток возвести унаследованную идеологию в степень новой реальности»[1007]. П. Суизи сделал вывод, что путь «тотальной кампании по пробуждению масс, чтобы поднять общий уровень политической сознательности, оживить социалистические идеи» в СССР был изначально невозможен[1008]. Однако это не так, ведь попытка дать новые идеи или «оживить» старые, адаптировать идеологию к запросам дня советским руководством все-таки была сделана.

Однако определения «развитого социализма», которые были разработаны идеологами, остались слишком расплывчатыми, а порой формулировались через тавтологию, что не дало народу возможность проникнуться этой концепцией. Ее доработка в 1970-х и 1980-х гг. не повлекла прорыва в определении терминологии, критериев и стадий «развитого социализма».

Причиной этих неудач, прежде всего, была догматическая скованность советской идеологии. Ее дальнейшая, более глубокая переработка могла привести к отходу от идей «основоположников» (недаром Ю.В. Андропов в 1983 г. почти прямо заявил, что они оказались не во всем правы). Во-вторых, в советской политике после чехословацких событий 1968 г. произошел «поворот вправо». Как писал К.Н. Брутенц, они «стали стимулом для попятного движения»[1009], проявившегося в том числе в торможении «Косыгинской реформы» и ужесточении политики в области идеологии, культуры и общественных наук[1010]. Принимая во внимание чехословацкое происхождение концепции «развитого социализма», все это повлекло ограничение возможностей ее более решительной доработки. В период перестройки от многих идеологических новаций брежневского времени было решено отказаться.

Руководители СССР считали, что советская пропаганда и система «политического образования» весьма действенны. В январе 1971 г. Л.И. Брежнев в кругу приближенных заявил, что партийные работники умеют «работать с массами», и в итоге — «массы — с ними», т. е. что советский народ лоялен партии и идеологии. П.Н. Демичев выражал уверенность, что нет ничего «более авторитетного, более содержательного, чем наши газеты, наше телевидение». То же касалось оценок и устной пропаганды. Так, справка о работе пропагандистов Бауманского района Москвы на выставке «Фотография в США» в августе 1977 г. гласила, что в полемике с 240 советскими пропагандистами, направленными на выставку, американские гиды «ничего вразумительного… не могли ответить на вопросы о панической боязни американцев потерять работу, под разными предлогами прерывали дискуссию или вообще уходили» (был сделан вывод, что «американские гиды недостаточно подготовлены не только с профессиональной точки зрения, но и с идеологической»)[1011].

Идеологи подчеркивали общее превосходство советской пропаганды над западной. В 1969 г. Г.Л. Смирнов выдвинул концепцию, что вторая строится «по аналогии с торговой рекламой», и в ее основе лежит «ложь» (как и в рекламе), тогда как «марксистско-ленинское понимание назначения пропаганды состоит в развитии политического и нравственного сознания масс, в повышении уровня их знаний с целью осознания ими своего положения и своих революционных задач». В 1971 г. П.Н. Демичев дал такое описание программ западного телевидения: «На 90 процентов реклама, на 10 процентов — убийства» (тогда как в советских СМИ не было ни того ни другого). В 1980 г. в рамках обсуждения учебного пособия «Основы политической пропаганды» в Отделе пропаганды и агитации ЦК КПСС была еще раз отмечена правильность «двух концепций пропаганды» — марксистской (правдивой) и «манипулятивной»[1012], западной.

Причиной таких заявлений были своеобразные представления властей СССР об управлении массовым сознанием. Они полагали, что это несложная задача, так как пропаганда якобы имеет «прямой» эффект, подчиняющийся конструкции «побудитель» (информация, санкционированная властями) и прогнозируемый, однозначный ответ на него со стороны населения. Советские руководители разделяли миф, что «людей можно убедить, лишь дав им понять посыл партии»[1013]. Так, они считали, что «объективность партийной печати всегда найдет сочувствие у подавляющего большинства интеллигенции»[1014]. Как пишет С. Шаттенберг, Л.И. Брежнев «очевидно, полагал, что люди действительно интересовались партией, ее программными документами и пленумами ЦК». На партийных мероприятиях он просил узнать, как народ относится к последнему пленуму, и ожидал положительного ответа[1015].

Следует, тем не менее, отметить, что к концу 1970-х гг. идеологи начали понимать отсутствие гарантированной эффективности СМИ[1016]. Л.И. Брежнев осознал, что советские люди стали критичнее, и их больше нельзя убедить с помощью стандартного набора слов. В 1978 г. он сетовал, что силы убеждения и информации, распространяемой в средствах массовой информации, часто уже не хватает[1017]. Партийные теоретики уяснили, что деятельность СМИ — это не механистическая конструкция («побудитель — ответ»), и начали видеть деятельность масс-медиа как процесс, который должен отличаться быстротой реакции на события, и где потребитель информации находится в центре внимания[1018].

Следует отметить, что некоторые трезвомыслящие идеологи понимали, что одной пропаганды без подкрепления ее реалиями жизни — мало, так как «успехи в идеологической работе во многом зависят от наших практических успехов в коммунистическом строительстве, в налаживании нового быта, повышении производительности труда, улучшении организации производства». Они выдвигали предложения по радикальной перестройке пропаганды. Так, автор статьи, обнаруженной в архиве Г.Л. Смирнова и датированной 1967 г., указывая на скудность информации и «лакировку» реалий в советских СМИ, предлагал обеспечить «правдивость» пропаганды как «необходимое условие активности и сознательности масс, их способности мобилизовать усилия на преодоление трудностей»[1019]. Фактически это подразумевало прекращение цензуры новостной информации.

В статье предлагалось прекратить информационную «изоляцию» советского населения от Запада. В ней не было смысла, так как культурные, экономические и иные контакты с капстранами не обязательно причиняли ущерб советской идеологии, а вот «изоляционистская позиция» как раз вела «к задержке… технического и научного прогресса» СССР[1020] (действительно, страна остро нуждалась в экономическом и прочем сотрудничестве с Западом). Однако такие предложения не были реализованы, так как настолько глубинная перестройка пропаганды и идеологической работы властями не предполагалась.

Конечно, некоторые меры по улучшению системы пропаганды и «политического образования» были реализованы — так, в конце 1970-х гг. в советских СМИ была усилена дифференциация подачи информации для разных целевых групп[1021]. Однако этого было недостаточно для кардинального улучшения системы.

Введенные ранее новации имели низкую эффективность. Повышение информированности партийных пропагандистов в виде рассылки в парторганизации «закрытых» бюллетеней было недостаточным, так как пропагандисты и далее продолжали жаловаться на дефицит информации (не говоря уже про «обычных» партийцев). Доступ к этим бюллетеням имела только малая часть членов КПСС, а беспартийное большинство населения страны вообще оставалось «за бортом». Введенное моральное поощрение пропагандистов не было способно существенно подстегнуть их работу (без «материального» подкрепления). Вовлечение представителей интеллигенции в систему пропаганды имело высокие показатели «на бумаге», однако, принимая во внимание «показуху» и очковтирательство, свойственные этой системе, глубина и искренность участия всех этих людей вызывает большое сомнение. Воздействие западных публикаций, положительно оценивающих советскую систему, не было эффективным в условиях роста недоверия советской пропаганде и наличия альтернативной информации из-за рубежа, достигавшей население СССР через радио, «тамиздат» и пр. Опубликованные в советских СМИ статьи и репортажи зарубежных авторов могли рассматриваться людьми, скорее как часть не западной, а советской пропаганды.

Характерное для этого периода усиление «публичности» властей СССР (показ съездов партии, встреч с иностранными лидерами и пр.) сыграло и негативную роль. Граждане СССР начали регулярно наблюдать и оценивать руководство страны разных уровней, начиная с самого высшего, на экране телевизора[1022], что в условиях старения и явного нездоровья советских лидеров, включая в первую очередь самого Л.И. Брежнева, нанесло удар по авторитету власти.

Идеологи демонстрировали недостаточное понимание важности для людей актуальной и правдивой информации. В марте 1969 г. В.И. Степаков, выступая на совещании идеологических работников, на вопрос, почему «за рубежом информация быстрее дается, чем наша, у нас информация о событиях за рубежом опаздывает», ответил, что это происходит «по разным причинам. Иногда молчание бывает более полезным. И у нас есть друзья за рубежом, с которыми нам приходится советоваться» (имелись в виду компартии). Степаков отметил «неоперативность, неповоротливость» советских СМИ, однако заявил, что в некоторых случаях информацию и «нельзя давать в открытой форме»[1023], т. е. признал, что замалчивание было целенаправленной политикой властей СССР.

На совещании у Л.И. Брежнева в феврале 1971 г. Г.Л. Смирнов отметил, что у советских средств массовой информации есть недостатки в оперативности освещения «горячих» событий: «Если речь идет о разбившемся самолете или о стихийном бедствии, мы даем информацию в течение недели или двух». Однако он считал это лишь «недоработкой»[1024], а не системной проблемой. Понимание этой проблемы проявлял и Л.И. Брежнев, который в том же году восхищался тем, «как быстро действуют американское и английское радио, боннское радио на своего обывателя… Он только проснулся, а ему уже говорят, в Ленинграде арестовали евреев, антисионистскую[1025] кампанию нужно поднять. И сразу волна, все газеты подхватили». Советский лидер сетовал, что в СССР совсем не так: «Наши об этом говорят через 3 дня… Ничего живого, протокольные сведения»[1026]. Действительно, в капстранах средства массовой информации боролись за получение актуальной информации, чтобы опубликовать ее первыми и выиграть конкурентную борьбу с другими СМИ, тогда как их советские коллеги практиковали другой подход, не соответствовавший нуждам времени. Тем не менее Брежнев, понимая это, не сделал ничего для кардинального изменения ситуации.

Абсурдным обстоятельством является сочетание запаздывания и сокрытия актуальной информации в советских СМИ с общим огромным объемом информации, которая в них публиковалась: все эти объемы характеризовались, как отмечал Б.А. Грушин, «чрезвычайной содержательной неполнотой, чтобы не сказать поразительной ограниченностью, непомерной бедностью»[1027]. В ходе правления Л.И. Брежнева в содержании газет, журналов, радио- и телепередач стали еще более явными умалчивание о деформациях и противоречиях в жизни общества, некритичное отражение советской действительности, а также парадность (широко освещались различные юбилейные даты и подготовка к ним)[1028]. Происходила подмена реально необходимой людям информации другой — пустой и ненужной, причем в огромных объемах. Относительно событий за рубежом советская печать, транслировавшая официальную точку зрения, демонстрировала, как правило, осторожность и «идеологическую выдержанность» в трактовке и изложении событий[1029], в чем проявлялось и свойственное для брежневского руководства «балансирование» в острых вопросах, и замалчивание актуальной информации.

Госдепартамент США уже в 1969 г. отмечал «пропасть между реальностью и уверениями официальной пропаганды» в СССР[1030]. Советологи подметили и такой важный момент — «иногда сокрытие информации о проблемах представляло ситуацию хуже, чем она есть на самом деле», так как замалчивание порождало негативные, тревожащие народ слухи. Например, так произошло из-за молчания советских СМИ об аварии системы теплоснабжения в Москве зимой 1979 г., когда температура воздуха опустилась ниже — 40 градусов[1031]. Скрывая информацию от людей, власти вредили самим себе.

Не решалась проблема формализма, царившего в пропаганде. В докладной записке, составленной ЦК ВЛКСМ в марте 1967 г., звучали ценные идеи — авторы этого документа полагали необходимым снизить «чрезмерность» наглядной агитации, верно указывая, что «слово, фраза или истина, повторяемые слишком часто и без нужды, теряют смысл, не достигают цели». Они призывали дать «научно обоснованные рекомендации по содержанию и характеру… агитации», ввести «дифференцированный принцип ее применения», а также прекратить «громадный поток некачественной продукции… выпускаемой различными кустарными мастерскими». Однако за следующие семь лет почти ничего изменилось — в принятом в январе 1974 г. постановлении ЦК КПСС «О состоянии и мерах повышения роли наглядной агитации в коммунистическом воспитании трудящихся» содержалась та же критика состояния дел в этой сфере. Единственным реальным шагом по исправлению ситуации было решение «создать специализированное издательство по выпуску печатных средств наглядной агитации». В том же году было создано издательство «Плакат», однако кроме усиления централизации издания наглядной агитации кардинальных изменений в этой сфере не произошло. Пропагандистские акции, по мнению представителей молодежи, продолжали страдать «излишней традиционностью, несовершенством, примитивизмом и не несли в себе необходимых условий для полного раскрытия личности»[1032]. Применявшиеся в СМИ штампы («трудовые подарки», «внутренние резервы», «светлый праздник» и т. п.) по-прежнему вызывали у читателей отрицательные эмоции, не задерживали на себе их внимания[1033].

Конечно, власти видели эти проблемы, регулярно критикуя сохранение в пропаганде «серого, «казенного» стиля», формализма, дефицита информации, «лакировки», «показухи» и излишнего пафоса. Советские идеологи понимали необходимость сделать СМИ информативными и правдивыми[1034]. Однако ничего из этого достигнуто не было. Б.А. Грушин писал, что на критику неразумных «переборов» с объемом информации в СМИ, а также их деятельности вовсе вхолостую, от ЦК КПСС не было никакой реакции. Не волновал властей и подсчет выбрасываемых при этом на ветер материально-технических, финансовых, человеческих ресурсов[1035]. Кроме того, партийная идеологическая работа была крайне бюрократизирована. Процветали «бумажные» организации — разнообразные идеологические комиссии, советы и пр.[1036], эффективность деятельности которых стремилась к нулю.

В последние годы правления Л.И. Брежнева руководство страны сильнее озаботилось этими проблемами. В феврале 1978 г. было принято постановление ЦК КПСС «О состоянии и мерах улучшения лекционной пропаганды»[1037]. На пленуме ЦК в ноябре того же года Брежнев подверг жесткой критике состояние идеологической работы[1038]. В апреле 1979 г. вышло постановление «О дальнейшем улучшении идеологической, политико-воспитательной работы». Было объявлено, что от ее успехов «все больше зависит ход экономического, социально-политического и культурного развития страны»[1039]. В очередной раз прозвучала критика пропаганды за «сглаживание», «замалчивание», формализм, «склонность к словесной трескотне», были повторены призывы «усилить», «развить» и т. д. Это постановление обсуждалось на низовом партийном уровне, в Советах народных депутатов, творческих союзах, профсоюзных и комсомольских организациях[1040], после чего был реализован каскад «показушных» реорганизаций, что привело систему пропаганды к еще большей бюрократизации[1041].

Ход выполнения постановления был рассмотрен в октябре 1979 г. на Всесоюзном совещании идеологических работников, где с докладом «Дело всей партии» выступил М.А. Суслов, не сказав практически ничего о каких-либо реальных сдвигах в системе пропаганды. Его речь состояла из привычных призывов («усилить деловитость, конкретность и эффективность пропаганды и агитации, ее связь с жизнью, с решением хозяйственных и политических задач», «развивать боевой наступательный характер, партийную страстность пропаганды и агитации» и пр.). «Переливание из пустого в порожнее» по вопросу о пропаганде содержалось и в речи Л.И. Брежнева на XXVI съезде КПСС (февраль — март 1981 г.)[1042].

Повторялись разного рода указания в постановлении ЦК КПСС «Об очередных задачах по дальнейшему улучшению идейно-воспитательной и организационно-партийной работы в современных условиях», принятом в октябре 1981 г. Реализация этой работы была вновь раскритикована за «недостаточную связь с жизнью, с актуальными проблемами, волнующими людей, проявления формализма и словесной трескотни». Была поставлена задача «добиваться глубины, реалистичности и взвешенности партийной пропаганды», «активнее разоблачать идеологические диверсии империализма»[1043].

Однако улучшить пропаганду так и не удалось. Мало того, советские идеологи даже не выработали единого подхода к ее концепции, что выяснилось во время обсуждения учебного пособия «Основы политической пропаганды» в 1980 г., когда сотрудник Отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС Н.Б. Биккенин выявил, что, в то время как «одни товарищи считают, что в пропаганде надо делать упор на рациональность, рационалистические аспекты», «другие товарищи… подчеркивают, что в пропаганде должен быть высокий эмоциональный накал»[1044].

Реакция властей на недостатки системы «политического образования» также была пустословной и, в основном, ограничивалась принятием разного рода постановлений и указаний[1045], исполнение которых «повисало в воздухе». В этой системе продолжали царить формализм и начетничество. Несмотря на призывы с мест предотвратить «непомерное расширение сети партийного просвещения»[1046], она, наоборот, еще больше расширилась — численность ее слушателей за время правления Л.И. Брежнева выросла почти в три раза. При этом их интерес к «политучебе» все более утрачивался[1047].

В 1978 г. ЦК КПСС издал постановления о мерах по совершенствованию подготовки партийных и советских кадров в высших партийных учебных заведениях, республиканских и межобластных высших партийных школах. В мае 1981 г. вышло постановление «О дальнейшем совершенствовании партийной учебы в свете решений XXVI съезда КПСС», в котором было указано, что «не до конца изжиты проявления формализма и начетничества», «на занятиях нередко отсутствуют живой обмен мнениями, творческие дискуссии», идет «механическое повторение известных положений» (в этом не было ничего удивительного, принимая во внимание низкий уровень образования значительной части слушателей). Кроме того, выяснилось, что 119 тыс. работавших в этой системе пропагандистов не имели высшего образования[1048].

Показательны критические выводы о системе «политического образования», сделанные «по горячим следам», в период перестройки. И.В. Ильина писала, что «жизнь выдвигала все новые проблемы, однако… политучеба продолжала топтаться на месте», и «нигде не было столько формализма, сколько» в этой системе. Как отмечали Ю.А. Левада, Т.А. Ноткина и В.Л. Шейнис, «главное, чем были озабочены идеологи и пропагандисты, — это подтвердить пошатнувшееся было представление о единственно правильном пути и благотворном характере его результатов… Эти слова произносились тем громче, чем меньше вкладывалось в них смысла»[1049].

Одновременно нарастал поток «альтернативной» информации, направленной на граждан СССР. Советские идеологи осознавали эту проблему, называя ее «информационным взрывом». Г.Л. Смирнов еще в 1969 г. в своей статье «Некоторые актуальные вопросы идейно-политического воспитания» писал о об этом «взрыве» так: «Современная техника делает возможным сообщать всему миру практически обо всех более или менее существенных событиях, фактах, явлениях, научных открытиях и т. п. Это гигантски увеличивает объем информации, находящейся в руках общества». Он отмечал, что в связи с этим нарастает «проблема отбора информации, определения критериев ее полезности». Интерес к «информационному взрыву» выражали и граждане страны[1050]. Однако власти справиться с этим «взрывом» не смогли.

Зарубежная пропаганда по-прежнему оказывала на советских людей сильное воздействие. В 1971 г. Отдел пропаганды и агитации ЦК КПСС сообщал, что к тому времени, когда начинает поступать информация о том или ином событии от властей СССР, «часть населения уже имеет сложившееся мнение, которое не просто изменить» — и мнение это было сформировано зарубежными СМИ. В том же году Л.И. Брежнев возмущался действенностью «альтернативной» информации (если «каждый день тебе будут шептать, в конце концов поверишь»). В постановлении ЦК КПСС «О дальнейшем улучшении идеологической, политико-воспитательной работы», принятом в апреле 1979 г., было объявлено, что «империалистическая пропаганда непрерывно ведет яростное наступление на умы советских людей». Участники обсуждения учебного пособия «Основы политической пропаганды», организованного в Отделе пропаганды и агитации ЦК партии в 1980 г., отмечали, что политическая «сфера является сегодня одной из самых доходчивых, одной из самых восприимчивых, и… голоса, направленные на нас, в значительно меньшей мере занимаются проблемами теоретическими, нежели проблемами ежедневного политического… подстрекательства и всякого рода политического безобразия»[1051], т. е. именно предоставлением актуальной информации, что и было нужно людям.

Попутно с сохранением проблем в системе пропаганды и «политического образования» все более эфемерным становился контакт между властью и народом. Функции средств массовой информации как канала выражения общественного мнения, вопреки изначальным намерениям руководства СССР, были ослаблены[1052]. В 1970-х гг., по сравнению с серединой предыдущего десятилетия, снизилось количество писем, поступавших от граждан в органы власти и СМИ, в которых содержалась постановка общественно значимых проблем[1053].

Приметой времени и второй натурой поколения 1970— 1980-х гг. была «самоцензура»[1054] (чего и добивались власти) — многие люди «автоматически» понимали, что «можно» и что «нельзя» писать или говорить. В стране распространялось «политическое двуязычие» — симуляция предписанного образа мысли с помощью клише и стереотипов «официального политического кода»[1055] (оно же было и проявлением «псевдолояльности»), либо царило молчание — советские социологи во время проведения опросов слышали такие высказывания: «За правду карают, поэтому говорить ничего не буду»[1056]. (Власти же уверяли, что это не так. В марте 1977 г. в письме в адрес ЦК Французской компартии руководство КПСС заявило, что критика в СССР «повсюду… осуществляется свободно, на всех уровнях. И партия это всемерно поддерживает и поощряет… Каждое из таких критических выступлений… обязательно рассматривается, по нему принимаются меры», и таким образом идет учет общественного мнения. В начале 1980-х гг. советский идеолог Р.А. Сафаров объявил, что критический характер общественного мнения присущ «зрелой политической культуре народа»[1057], каковая, по его мнению, имелась в наличии в СССР.)

Власть не смогла или не захотела воплотить на практике заявленную «открытость» к критике. Наоборот, происходило либо ее заглушение, либо она подменялась «обязательным», «аккуратным» указанием на «отдельные недостатки», в рамках чего реальные процессы в обществе примитивизировались[1058]. Еще в 1969 г. В.И. Степаков отмечал, что «в некоторых газетах хватает храбрости остро покритиковать буфетчицу, продавца, управдома, парикмахера, а если приходится затронуть кого-нибудь повыше, то критика становится весьма и весьма обтекаемой». Однако не только СМИ боялись публиковать критику — сама власть проявляла острое ее неприятие. В феврале 1975 г. первый секретарь Бауманского райкома КПСС В.Н. Макеев отнес «критиканство» к явлениям, несущим «социальный вред и разлагающее влияние»[1059].

Общественное мнение, особенно критическое, в СССР по-прежнему не играло практически никакой политической роли. Его изучение, поставленное под контроль государства, изначально имело манипулятивную направленность. Б.А. Грушин отмечал «неприкрытую незаинтересованность органов управления в производстве объективного социального знания» и их «более чем настороженное отношение к любой мало-мальски серьезной информации». По этой причине и была задавлена «неподконтрольная» деятельность ученых-социологов: «Разоблачавшая многочисленные мифы о коренных преимуществах социалистического общества и, сверх того… постоянно ставившая власть перед необходимостью совершения каких-то действий, принятия каких-то решений, такая социология была одновременно и опасна, и неудобна»[1060].

Советская пропаганда утверждала о практическом использовании данных об общественном мнении, в том числе «через представление для всенародного обсуждения проектов государственных планов социально-экономического развития, а также важнейших законодательных актов»[1061]. Однако, даже если это и происходило, использование мнений населения было ограниченным — многие люди опасались открыто высказывать критические идеи, и вносимые ими предложения в основном были «косметическими» (если и вообще шли «от души», а не «по разнарядке» — например, в рамках созываемых властями разнообразных «собраний трудовых коллективов»).

На самом деле власти стремились использовать данные о настроениях людей не для реальных и глубоких перемен в политике, а для контроля за ситуацией — чтобы, во-первых, проводить «профилактику» нежелательных настроений и, во-вторых, предотвращать выход нежелательной информации о состоянии советского общества наружу. По мнению Б.А. Грушина, в 1960-х — 1970-х гг. само употребление термина «массовое сознание» в СССР было затруднено, так как «признание… факта существования массового сознания как сознания эксгруппового (надклассового, внеклассового) уже само по себе ставило под сомнение, если вовсе не перечеркивало… фундаментальнейшие принципы марксизма»[1062]. Поэтому изучение общественного мнения, организованное властями, было не таким, каким оно должно быть. Эта деятельность была фактически провалена, что и признал Ю.В. Андропов в известной речи на пленуме ЦК КПСС в июне 1983 г.: «Мы еще до сих пор не изучили в должной мере общество, в котором живем и трудимся»[1063]. (Соответственно, не было и эффективной реакции на проблемы, которые волновали людей.)

Таким образом, власти СССР ожидали от пропаганды «автоматическую» эффективность. В этих условиях оставалось только довести ее материалы до «потребителя». Поэтому основной упор в СССР был сделан на техническое развитие системы пропаганды, ее расширение, охват ею как можно большего числа советских граждан (то же относилось и к системе «политического образования»). Очевидно, так пытались решить и проблему роста потока информации, который «обрушился» на население страны, — нужно было «загасить» этот поток, «задавить» его объемами информации, идущими от властей СССР.

Однако такой подход был изначально тупиковым, так как базировался на «показушном» увеличении, «раздувании» пропаганды по формальным критериям, а не на коренном изменении всей ее системы, которая перестала соответствовать запросам времени. Можно говорить об общем кризисе системы пропаганды и «политического образования», задавливании критики, отсутствии внимания властей к общественному мнению. Не говоря уже о том, сколько терялось бесценного времени из-за многочасовых заседаний, докладов, лекций на «политические темы» и других пропагандистских мероприятий.

В последние годы правления Л.И. Брежнева власти проявили повышенное беспокойство ситуацией в этой сфере. Но «воз» был «и ныне там». Реакция руководства СССР на проблемы эффективности пропаганды, которые к тому же постоянно усиливались из-за других важных факторов — торможения советской экономики, усиления товарного дефицита и старения руководства страны, — была слабой. Особенно это проявилось в формализме и «чрезмерности», отсутствии оперативности и правдивости в системе массовой информации и пропаганды, неинтересности и устарелости «политического образования». Создается впечатление, что власти были в определенной растерянности, не зная, какую информацию можно давать населению и каким образом это делать в условиях жесткого противостояния с информационным воздействием из-за рубежа (вести контрпропаганду зачастую намного сложнее, чем пропаганду).

Хотя снятие Н.С. Хрущева с должности генсека в 1964 г. внесло свой вклад в расшатывание «идеологической ситуации» в стране, смещение утратившего популярность лидера предоставило новому руководству СССР определенный «аванс общественного доверия»[1064] (по аналогии с «авансом», который получил сам Хрущев после XX съезда КПСС). Кроме того, представления о позитивном для советской системы состоянии массового сознания в стране породили у руководства страны соответствующие ожидания от настроений населения. Идеологи из СССР и соцстран утверждали о превалировании «социалистического образа жизни», идейного и морального единства общества, управляемости процессов социальной интеграции в стране[1065], прогнозировали единодушие, лояльность и приверженность народа власти и идеологии[1066]. Пропаганда создавала радужное представление о высокой сознательности и трудовой активности рабочего класса[1067].

Действительно, в массовом сознании в определенной степени сохранялись предыдущие позитивные для системы тенденции — ощущение «стабильности», «торжества социальной справедливости» и «социальной устойчивости»[1068]. Часть советского населения сохраняла верность коммунистическим идеалам[1069]. Не исчезла полностью мифологема «светлого будущего»[1070], были распространены пафицистские настроения[1071] (одна из основных доминант массового сознания — боязнь новой войны — была порождена, с одной стороны, памятью о Великой Отечественной, с другой — реалиями холодной войны, а также нагнеталась пропагандой[1072]).

Опора советских идеологических исканий на баланс в оценке прошлого, с одной стороны, подчеркнула отход от репрессивной политики. С другой — была до определенных пределов «восстановлена» роль И.В. Сталина в победе в Великой Отечественной войне и других достижениях страны в 1920-х — начале 1950-х гг.

Кроме того, было косвенно указано на обоснованность сталинской политики как «необходимой» для существовавшего тогда в СССР государства «диктатуры рабочего класса». Это в некоторой степени смогло «успокоить» советское общество. Как пишет В.А. Козлов, такой подход хотя и разочаровал интеллигенцию, «в то же время позволил «вывести из игры» гораздо более многочисленную группу недовольного режимом «простого народа»[1073]. Тем не менее была «успокоена» и часть интеллигенции, которая с пониманием восприняла поиск «баланса». Так, в 1966 г., реагируя на события XXIII съезда КПСС, поэт Е.А. Долматовский отметил, что доклад Л.И. Брежнева «послужил своеобразным «клапаном для выпуска пара», способствовал «нормализации той обстановки, которая сложилась под воздействием слухов в канун съезда о возможной реабилитации Сталина». По мнению писателя А. Васильева, «выступление Егорычева, которое оценивается очень положительно, сняло… нервозность». Кинорежиссер С.А. Герасимов высказался, что «известные опасения по поводу реабилитации культа не оправдываются»[1074].

Основная масса советских людей поддерживала внешнюю политику советского руководства, считая любые успехи мирного урегулирования, снижения международной напряженности заслугой лидеров СССР[1075]. В массовом сознании сохранялась система «Свои (соцстраны, страны «Третьего мира», «братские компартии») и чужие (США, НАТО)». Люди с большим сочувствием относились к событиям в Чили[1076], где в 1973 г. в результате переворота было свергнуто дружественное СССР правительство С. Альенде, а сам он погиб. У советской молодежи вызывал опасения один из главных оппонентов СССР — Китай, который, как считалось, «рано или поздно начнет войну». Люди интересовались, «есть ли в Конституции США статья, аналогичная нашей 29[-й]»[1077], признавая тем самым важность миролюбивой направленности советской политики, закрепленной в этой правовой норме[1078].

Однако при более пристальном рассмотрении ситуации, сложившейся в массовом сознании граждан СССР, возникают менее позитивные выводы. Лояльность населения продолжала терять свою глубину, становилась все более «внешней». Неисполнение властями данных ими обещаний, которое выразилось в торможении реального роста благосостояния[1079], а также нерешенный кризис идеологии привели к снижению эмоционально-психологического тонуса советского общества, нарастанию неуверенности в завтрашнем дне и даже безысходности[1080].

В массовом сознании расширялось беспокойство по поводу наличия в стране нерешенных вопросов, усиливались негативные оценки положения дел едва ли не во всех сферах жизни[1081]. Г.А. Арбатов сделал вывод, что у интеллигенции «преобладало плохое настроение в сочетании с цинизмом»[1082] (предпосылки к этому КГБ выявил уже в середине 1960-х гг., отмечая, что в среде интеллигенции и вузовской молодежи циркулируют антисоветская литература и магнитофонные записи, «проповедующие пессимизм, отчаяние, неверие в будущее»[1083]).

Часть граждан СССР разуверилась в возможности победы коммунизма[1084], чему невольно способствовала сама концепция «развитого социализма», «отодвинувшая» построение коммунистического общества в далекое будущее. В фильме «Премия», снятом в 1974 г. режиссером С.Г. Микаэляном, из уст одного из героев прозвучала фраза: «Видать, коммунизм не скоро построится…» Хотя так было сказано о моральных и производственных проблемах, сложившихся в конкретном рабочем коллективе, в этой фразе отразился сам дух эпохи.

Итогом стал рост апатии в советском обществе, которая проявилась в снижении социальной и политической активности людей, распространении имитации трудовой деятельности во многих отраслях производства и услуг[1085].

Усилению апатии способствовало серое, скучное бытие, которое было характерно для многих населенных пунктов СССР. Как пишет А.В. Бузгалин, «вырождение социализма… началось с того, что наши города и деревни стали некрасивыми, серыми, грязными, противными»[1086]. Проблемой оставалась низкая мобильность населения. В 1970-х гг. многие деревенские дети школьного возраста не бывали даже в ближайшем областном центре, не говоря уже о «столицах», и знали о том, что такое музей и театр, только «из телевизора»[1087].

В стране нарастала не только атомизация общества[1088], но и еще более опасное для советской системы расширение «глубинной трещины между населением и властью», противоречившее вездесущему лозунгу «Народ и партия едины»[1089]. Одной из причин этого явления было пренебрежение чиновниками нуждами людей. Привычной особенностью жизни стала «недоступность» власть имущих (пропускная система, охрана, вахтеры, «секретарши», особые приемные дни и часы, очереди на прием), а также грубость, хамство с их стороны, стремление поставить «простых людей» в положение униженно просящих помощи в решении любых бытовых, жилищных и иных проблем. В итоге на безразличие властей к конкретному человеку люди стали отвечать встречным безразличием и равнодушием, а иногда и сарказмом[1090].

Критичность в обществе усиливалась — особенно среди интеллигенции, у которой росла «аура оппозиционности»[1091]. Эта социальная страта, наряду со студенчеством, была наиболее склонна к таким настроениям — в Венгрии, Польше и Чехословакии оппозиционное движение начиналось именно со студентов и интеллигенции. В США, по данным 1968 г., 40 % молодежи было не удовлетворено ценностями американского общества, причем большинство «недовольных» составляли студенты гуманитарных и творческих специальностей[1092].

На расширение оппозиционных настроений в советском обществе повлияли чехословацкие события 1968 г. По данным Госдепартамента США, хотя народ в СССР принял данное властями обоснование интервенции, проявления скептицизма все же были распространены[1093]. Среди интеллигенции циркулировали идеи, что ввод войск в Чехословакию нанес «страшный удар прогрессивным силам во всем мире и в Советском Союзе», обозначил «окончательное завершение периода, начатого XX съездом [КПСС], и… возвращение к сталинизму». Считалось, что этой акцией были «развенчаны иллюзии», и дальше «предстоят тяжелые дни давления на реформу, любое демократическое устремление, творчество, свободу»[1094]. Разочарование в возможности социалистического обновления сверху способствовало радикализации взглядов части либерально настроенных представителей интеллигенции[1095].

В СССР изменился формат «фронды» и выражения «оппозиционных» настроений. Если до 1965 г. в этом поле превалировали, по терминологии КГБ, «идейно порочные художественные произведения» (не имевшие открытого политического подтекста. — Ф.С.), то к 1970 г. стали распространяться документы «программно-политического характера», пропагандировавшие теорию «демократического социализма» и идеи, связанные с «ограничением или ликвидацией монопольной власти КПСС, созданием в стране лояльной социализму оппозиции». За это пятилетие органы КГБ выявили свыше 400 имевших хождение в стране «самиздатовских» публикаций, посвященных экономическим, политическим и философским вопросам, «в которых с разных сторон критикуется исторический опыт социалистического строительства в Советском Союзе, ревизуется внешняя и внутренняя политика КПСС, выдвигаются различного рода программы оппозиционной деятельности»[1096]. Объемы самиздата росли — так, только в 1975 г. на Запад попало около 6 тыс. страниц таких изданий[1097]. Очевидно, еще больше их циркулировало внутри самого СССР.

Отход части интеллигенции от приверженности государственной идеологии проявился в распространении элитистских представлений, восходивших к дореволюционной традиции («народники», С.Н. Булгаков). Сторонники таких идей «предлагали» себя народу на собственных условиях, главным из которых являлось перевоспитание народа, смена его поведенческой модели[1098] (явно не по советскому образцу). Сохранялись и технократические убеждения, проявлявшиеся в подчеркивании важности технической интеллигенции — в частности, некоторые люди недоумевали, почему зарплата инженера «порою ниже зарплаты рабочего», ведь работа первого напрямую влияла на эффективность производства[1099].

Расширялись критические настроения и среди «простого народа» — в основном они не имели отношения к «политике», а были спровоцированы недовольством различными аспектами повседневной жизни. На совещании по вопросу подготовки отчетного доклада ЦК КПСС XXIV съезду партии в феврале 1971 г. М.В. Зимянин обобщил причины жалоб, поступавших со стороны народа: «Первая и основная группировка — это квартирный вопрос, вторая позиция — прокуратура, милиция, третья — несправедливость»[1100].

Практическим выражением таких настроений был отказ от участия в выборах либо голосование «против». Количество таких фактов было небольшим: так, на выборах в Верховный Совет 12 июня 1966 г. было подано 345 643 голоса против в Совет Союза, а также было выявлено 412 негодных бюллетеней (0,24 % голосовавших), 289 298 голосов против и 381 негодный бюллетень — в Совет национальностей (0,2 %). Некоторые люди отказывались голосовать без объяснений, другие — открыто говорили о причинах своего решения. Так, в Бауманском районе Москвы во время выборов 1966 г. в голосовании не приняли участие 8 избирателей: «Четверо из них отказались голосовать, ссылаясь на то, что им не была предоставлена новая жилая площадь. Двое просто отказались принять участие в голосовании… Один избиратель мотивировал свой отказ тем, что считает неправильным осуждение своего сына. Последний мотивировал свой отказ неправильным присуждением ему выплаты алиментов». На выборах в местные Советы в марте 1969 г. были отказы от голосования «по жилищным мотивам»[1101] (т. е. неудовлетворенность жилищными условиями).

Недовольство со стороны рабочего класса проявлялось в забастовках, которые власти СССР скромно именовали «фактами коллективного отказа от работы». В частности, в 1969 г. в таких акциях приняли участие свыше 1 тыс. чел., в том числе в Белоруссии было пять забастовок (460 человек), на Украине — 11 (350 человек), в Иркутской области — одна (140 человек), в Туркмении — одна (74 человека), в Сахалинской области — три (57 человек). Так, 7 и 8 июля 1969 г. на Минском радиозаводе отказались от работы 280 рабочих участка монтажа шасси телевизора «Горизонт». В Приозерном леспромхозе Архангельской области было 13 случаев невыхода на работу целыми бригадами.

Как выяснили власти, причинами забастовок были нарушения нормирования и оплаты труда, отсутствие нормальных производственных и бытовых условий, а также «перебои в торговле продуктами питания». Причиной невыхода на работу 22 рабочих механосборочного цеха Минского автозавода было «отсутствие в течение двух недель воды в душевой, где они отмывают стеклянную пыль, вредную для здоровья». Администрация Харьковского кожевенного завода № 7 удержала из заработка рабочих от 10 до 40 рублей в связи с перерасходом фонда зарплаты, в результате чего 35 человек отказались приступить к работе. 140 работников Черемховской чулочно-носочной фабрики (Иркутская обл.) не вышли на работу в связи с тем, что им на 7 дней была задержана выдача зарплаты[1102].

Забастовочная активность стала возрастать в 1979–1980 гг., одной из важнейших причин чего была отмена льготных пенсий, использовавшихся как фактор привлечения работников на производство. В 1980 г. это вызвало отказ от работы на Краснодарском заводе измерительных приборов и Шебекинском химзаводе. Среди других причин забастовок были требования повышения зарплаты, сохранения льготных отпусков, сокращенного рабочего дня, отмены пересмотра норм выработки[1103]. По данным В. Заславского, в конце 1970-х гг. были попытки создания рабочими независимых профсоюзов, однако они были быстро подавлены[1104].

Требования бастующих были консервативными и сводились к выполнению администрацией своих обещаний и сохранению прежних условий, которые привлекали работников на то или иное предприятие. Как правило, конфликты удавалось быстро прекращать путем переговоров между лидерами и работниками разветвленной социальной инфраструктуры предприятия (партком, профком и др.)[1105].

Постепенно критические настроения в обществе все более политизировались. Советологи считали, что процент инакомыслящих был значительно выше, чем тот, который проявлял себя во время выборов[1106]. (Действительно, некоторые люди опасались раскрывать свои убеждения даже в ходе анонимного голосования.) На основании социологических данных Б.А. Грушин сделал вывод, что в период правления Л.И. Брежнева критика народом властей приобрела системный характер — произошло ее углубление, обобщение и принципиальное расширение поля объектов[1107]. В высказываниях людей звучало разочарование политикой руководства страны[1108], неприятие существовавшей системы управления и давался скрытый намек на необходимость решительных изменений в данной области[1109].

Среди молодой части советского населения усилился отход от приверженности государственной идеологии, распространялись альтернативные направления культуры, реализованные в том числе в рамках рок-движения. В 1970-х гг. последнее приобрело единую прочную структуру, собственную этику, систему символов и мифов. Усиление влияния западной масс-культуры и ее быстрое проникновение в массы советской молодежи отразилось в появлении в СССР в конце 1970-х гг. — практически одновременно с ее возникновением за рубежом — новой «субкультуры» панков[1110], которая характеризуется особенно сильным выходом ее приверженцев за пределы «государственного поля» (в «гимне» панк-музыки — песне «God Save the Queen» группы «Sex Pistols», впервые прозвучавшей в 1977 г., — королевская власть в Великобритании открыто названа «фашистским режимом»).

Власти с тревогой отмечали рост влияния западной культуры. Выступая на собрании партийного актива в феврале 1975 г., первый секретарь Бауманского райкома КПСС В.Н. Макеев заявил, что «отдельные юноши и девушки копируют наиболее одиозные повадки и манеры своих сверстников на Западе, неопрятностью и цинизмом бросают вызов вкусам и общепринятым нормам социалистического поведения»[1111] (очевидно, говорилось как раз о расширении «субкультур»). В «Справке о недостатках в работе дискотек Оренбургской области», составленной в 1981 г., было отмечено, что руководитель дискотеки Домбаровского района О.Ю. Твердохлеб «увлекается зарубежной музыкой и заявляет, что советские композиторы не умеют писать музыку для молодежи, а из современных ансамблей можно слушать лишь «Машину времени»[1112].

В «западнизации», с одной стороны, сохранялась «материальная» составляющая — по мнению упомянутого выше партийного чиновника В.Н. Макеева, на некоторых представителей молодежи оказывала «магическое воздействие мишура буржуазного ширпотреба»[1113]. Американский политолог Р. Вессон считал, что «советская молодежь в своей приверженности еде, питью и сексу возможно более гедонистична, чем большинство молодежи на Западе»[1114]. По нашему мнению, это не так — как минимум, из-за отсутствия у большинства представителей молодежи материальных возможностей для «гедонистической» жизни.

С другой стороны, возникла новая, более опасная для властей тенденция — «западнизация» стала переходить из «материальной» и «культурно-развлекательной» в идеолого-политическую плоскость. В декабре 1976 г. начальник 5-го («идеологического») управления КГБ СССР Ф.Д. Бобков составил для ЦК КПСС аналитическую справку «О характере и причинах негативных проявлений среди учащейся и студенческой молодежи». В ней говорилось о распространении среди молодого поколения «политически вредной информации, полученной путем прослушивания зарубежных радиопередач». КГБ выявил, что под воздействием западной пропаганды в молодежной среде возник «комплекс отрицательных оценок отдельных сторон» советской действительности, а также «негативное отношение к советским средствам массовой информации». Был сделан вывод, что именно «непосредственное идеологическое воздействие из-за рубежа» провоцировало среди молодых людей «политически вредные проявления»[1115].

В середине 1970-х гг. власти били тревогу, что «аудитория зарубежного радио… расширяется, особенно среди научно-технической и творческой интеллигенции, молодежи». В Москве западные радиостанции слушали 80 % студентов и около 90 % учащихся ПТУ, техникумов и старших классов школ, в Омске — 39,7 % из числа анкетированных студентов. В Эстонии финское телевидение, которое с легкостью достигало территорию этой республики через море, чаще всего смотрели люди в возрасте до 30 лет[1116].

Проникновению западных веяний способствовало расширение туризма. В 1975–1984 гг. 37 млн советских граждан совершили поездки за границу[1117]. Так, в Ярославской обл. в 1970-х гг. количество выезжавших постоянно росло. Этому способствовала политика государства — недовыполнение планов по зарубежному туризму каралось, так как развитию этой сферы придавалось большое значение в деле укрепления и расширения дружественных связей с народами других стран, пропаганды достижений Советского Союза, ознакомлении с достижениями зарубежной науки и техники[1118].

Кроме того, зарубежное воздействие и встречный интерес со стороны советских людей проявлялись во время проходивших в СССР мероприятий с зарубежным участием. Так, на выставке «Фотография в США», которая была организована в Москве в августе 1977 г., около 90 % посетителей составляли молодые люди в возрасте до 25 лет, которые, как выявили власти, задавали американским гидам «вопросы, свидетельствующие о низком уровне потребностей и запросов, слабой идейной убежденности, преклонении перед американским образом жизни. Многие… сами вступали в контакт с гидами, вручали свои адреса и телефоны, договаривались о встречах с ними, сетовали на то, что в стране запрещена пропаганда секса». Характерно указание, что «среди этой части посетителей преобладали лица еврейской национальности», а также что «ежедневно на выставке бывают посетители из прибалтийских республик, в частности из Риги»[1119], т. е. «ненадежные» с точки зрения властей категории населения СССР.

Продолжались изменения в советском социуме, который терял монолитность в своем отношении к власти[1120]. По выводам Б.А. Грушина, ранее в социуме уже выделились три типа масс. Первые два — широко представленные адепты советского строя и составлявшие внушительное большинство законопослушные члены общества, так или иначе поддерживавшие этот строй («конформисты»), которые выражали (как минимум, внешне) доверие к общему курсу и текущей политике властей. Третья группа — меньшинство — находилась в явной или скрытой оппозиции к власти («нонконформисты»)[1121].

Теперь эти типы масс пришли в движение — стали размываться ранее лояльные группы населения и расширялись «псевдолояльные». Такие «псевдоадепты» если и поддерживали строй, то делали это чисто внешне, а на деле питали к нему полное безразличие. Из-за того, что открыто выражать свое мнение некоторым людям не позволял страх (или просто осторожность), у них воспитывалась привычка «думать одно, а говорить другое». Вследствие этого усилилось расхождение между вербальным и деятельностным поведением людей («думая одно, говорили другое, а делали третье»). Практически нормой стало наличие «двух мнений для одного человека — официального, высказываемого всюду, и личного, о котором знают немногие». Некоторые представители молодежи были уверены, что такое поведение чуть ли не обязательно для каждого члена партии[1122]. Как справедливо отмечает А.В. Бузгалин, «в результате возникла страна лжи», когда на партийных собраниях и официальных мероприятиях люди «клялись в верности партии и говорили, что мечтают о коммунизме, а друг другу рассказывали анекдоты о тупых руководителях КПСС и мечтали купить у спекулянта американские джинсы»[1123].

Отдельной разновидностью «псевдолояльных» групп населения были чиновники, занятые в партийном и государственном аппарате[1124], — А.В. Островский назвал их «пассивной оппозицией»[1125]. «Номенклатуру» широко затронула «деидеологизация» — как писал Р. Вессон, ее представители хотели сохранить советскую систему только потому, что они была им выгодна, а их «связь с рабочим классом и социальной революцией выглядела все более лицемерной»[1126].

По воспоминаниям К.Н. Брутенца, эрозия «марксистско-ленинской» идейности произошла у номенклатуры раньше, чем у других групп населения. Этот процесс упрощало то, что людям из руководства (а также их ближайшему окружению и фаворитам) практически разрешалось нарушать ими же установленные заповеди, прикрываясь идеологией как маской. Марксизм-ленинизм «стал бездуховной молитвой прагматиков, которые в жизни делают отнюдь не то, что предписано их священным писанием». Самыми «продвинутыми» в «деидеологизации» и одновременно самыми идеологически крикливыми были комсомольские вожаки, «соединявшие горластость, напористость и звучные декларации о «верности» партии с редким цинизмом и голым практицизмом, с безудержным карьеризмом и подхалимством»[1127]. А.В. Островский считал, что «деидеологизация» затронула высших по рангу сотрудников ЦК КПСС, а также и самого Л.И. Брежнева[1128].

«Безответственная лакировка, приукрашивание действительности» в публичных выступлениях и пропаганде, о которых с возмущением говорили партийные идеологи, были характерны именно для «псевдоадептов» из числа «номенклатуры». Это хорошо видно из докладов партийных органов в вышестоящие инстанции, которые содержали лживые уверения в единодушии, всеобщем «энтузиазме, трудовом и политическом подъеме», «полной поддержке и одобрении позиции» КПСС, «высокой политической сознательности» населения и т. п.[1129] Такой подход был сформирован, как отмечал Г. А. Арбатов, опасением дать слишком «нежелательные», «неприятные» для вышестоящего руководства оценки ситуации[1130]. Партийные чиновники и сами не желали видеть реалии, и боялись сообщать о каких-либо проблемах в обществе «наверх», чтобы не потерять свои места, за которые «номенклатура» цепко держалась (это проявилось, в частности, в отрицательном отношении многих руководителей к введению выборности, причем чем выше был их ранг, тем такое мнение было сильнее распространено[1131]).

Из-за поведения «номенклатуры» и других «псевдоадептов» у некоторых советских людей, особенно из числа молодежи, появилась уверенность, что принципиальность и честность вредят карьере, ради которой допустимо «пойти на уступки собственной совести». Некоторые молодые люди открыто называли партбилет «красным поплавком», при этом не собираясь прозябать в партии как «черная кость» и стремясь с самого начала обеспечить себе привилегированное положение[1132]. Так в СССР появлялось все больше беспринципных карьеристов.

В стране распространялась «отрицательная селекция». Наряду с многочисленными умными, порядочными и ответственными людьми на руководящие посты, как отмечал Г.А. Арбатов, все чаще выдвигались «люди посредственные, слабые, часто бесчестные». Уровень руководителей неуклонно снижался, и важные для страны решения принимались в узком кругу малоквалифицированных чиновников, нередко на основе непроверенной, неверной и неполной информации. С другой стороны, многие деятельные, активные, неравнодушные к проблемам страны люди были отправлены в жернова карательной системы[1133]. Показательно мнение известного философа А. А. Зиновьева, который сам в 1978 г. был выслан из СССР и лишен советского гражданства: «Для широких слоев населения становилось очевидным, что гораздо большего жизненного успеха добиваются не за счет героического труда и бескорыстного служения обществу, а за счет иных качеств — подхалимства, карьеризма, обмана, демагогии, жульничества, очковтирательства и прочих морально порицавшихся феноменов поведения. Была фальсифицирована сама система оценки качеств работников и вознаграждения лучших»[1134].

Сам Л.И. Брежнев еще в 1966 г. отмечал, что, хотя «в основном в партию идут достойные люди… не обошлось и без того, что в партии оказались люди случайные, подчас такие, которым нужен партбилет только из карьерных соображений». В связи с этим он отметил необходимость обмена партбилетов. Такой обмен был произведен в 1973 г. Почти 354 тыс. членов КПСС получили отказ в получении новых партбилетов — «те, кто допускал отклонения от норм партийной жизни, нарушал дисциплину, утратил связь с партийными организациями»[1135]. Однако эта акция, очевидно, имела мало эффекта для решения проблемы появления в партии «случайных людей». Так, с 1981 по 1985 г. из КПСС было вновь исключено 429,5 тыс., в 1986–1989 гг. — 498,4 тыс. чел.[1136]

Еще одной проблемой, сопряженной с усилением «деидеологизации» советской системы, было то, что к концу 1970-х гг. позиции партийного аппарата в СССР стали заметно ослабевать за счет усиления государственной и хозяйственной «номенклатуры». К.Н. Брутенц писал, что «сама партия по существу превратилась в аппаратную структуру», и именно как политическая сила «она была в значительной мере уже мертва»[1137].

Эта проблема шла рука об руку с ростом бюрократизации СССР. Выступая на заседании Политбюро в сентябре 1981 г., Л.И. Брежнев отметил, что в предыдущую пятилетку в стране «имел место неоправданный, по существу неуправляемый, рост численности работников аппарата управления», который составил 14,2 %, или 2,2 млн чел. (в то же время общая численность работающих в СССР увеличилась только на 9,8 %). Удельный вес управленческого персонала в стране вырос с 14,5 % в 1975 г. до 15 % в 1980 г. и достиг 17 млн чел. Расходы на содержание аппарата управления увеличились на 30 % и составили в 1980 г. более 32 млрд руб., или 7 % национального дохода. Брежнев подчеркнул, что «увеличение численности аппарата министерств и ведомств СССР сопровождается, как правило, ростом начальствующего состава»[1138] (а не «рядовых» сотрудников).

Высший эшелон «номенклатуры» в период правления Л.И. Брежнева окончательно выделился в особую касту (работники республиканского, областного и районного масштабов — в свои «малые» касты), в «нечто вроде дворянства». Ответственные посты стали в принципе пожизненными, а бюрократы — несменяемыми[1139]. Г.И. Ханин пишет о «поразительной стабильности» состава партийного аппарата и хозяйственного руководства в брежневский период: в течение 18 лет во главе партии оставался тот же самый генеральный секретарь ЦК, 15 лет руководил страной один и тот же председатель Совета министров, и еще дольше, вплоть до 1987 г., — председатель Госплана СССР. Примерно столько же лет были у руля многие члены Политбюро и секретари ЦК, министры, первые секретари ЦК компартий союзных республик, обкомов, главков, отделов министерств и ведомств, директора крупных предприятий[1140]. Мало того, чиновники пытались создать систему передачи власти или хотя бы привилегий по наследству[1141].

«Номенклатура» продолжала обрастать собственностью, льготами и другими благами. Г.А. Арбатов вспоминал, что «для целой группы людей, окружавших Брежнева, узаконивались роскошные дома приемов и «охотничьи домики», дорогие подарки и всевозможные услуги тех, кто ведал дефицитом; такая система стремительно распространялась вглубь и вширь — на республики и их руководителей, затем на области и города, в чем-то на районы, даже на предприятия и хозяйства. Границы между дозволенным своим и недозволенным чужим стирались. Ответственная должность превращалась нечестными людьми в кормушку. Все дурное, что проступало в Москве, тут же дублировалось в провинции — и спецлечение, и специальные жилые дома, и спецстоловые — все, вплоть до пресловутой «сотой секции» ГУМа, торговавшей импортным и отечественным дефицитом»[1142].

В СССР расширялись масштабы коррупции. К.Н. Брутенц связывал это явление, помимо всего прочего, с нараставшим в партии процессом «идейного обмеления»[1143], т. е. с утратой партийными чиновниками всех сдерживающих моральных факторов. Люди, еще сохранившие верность идеалам, сетовали, что «В.И. Ленин не для того завоевывал советскую власть, чтобы ею злоупотреблять»[1144]. Однако для многих представителей «номенклатуры» ни Ленин, ни партия, ни советская власть уже не имели большого значения.

У высокопоставленных руководителей накапливались уже не просто предметы потребления, а капиталы[1145]. Однако «правящей элите» и этого было мало — у нее нарастало недовольство своим положением, так как при всех благах и льготах «высшее сословие» в СССР жило скромнее, беднее и гораздо менее свободно[1146], чем люди аналогичного положения (или даже более «простые» люди) на Западе. К тому же по мере роста возможностей все острее становилась потребность «номенклатуры» в настоящей собственности на промышленные и сельскохозяйственные предприятия и землю[1147]. Как писал Г.Х. Шахназаров, во время перестройки и после нее «бывшие номенклатурщики быстро выкинули из головы светлые коммунистические идеи и превратились в промышленных магнатов, банкиров, парламентских ораторов»[1148].

Еще одной тенденцией изменений в советском социуме стало существенное расширение оппозиционно настроенной части населения. В 1960-х гг. склонность к оппозиционным действиям у основной массы советских граждан была невысокой[1149]. Большинство их не выражало сильных, эмоционально окрашенных реакций недовольства, гнева, не демонстрировало склонности к протестным акциям[1150]. Оппозиционные проявления, за исключением отдельных событий («митинг гласности» в декабре 1965 г., демонстрация протеста против ввода войск в Чехословакию на Красной площади в августе 1968 г.), были направлены «вовнутрь», ограничивались размышлениями, стихотворениями, дневниками, частными разговорами[1151]. Наиболее распространенным проявлением оппозиционности было чтение «самиздатовской» литературы, прослушивание магнитофонных записей, а также, по терминологии КГБ, «высказывание клеветнических, демагогических, ревизионистских и других политически вредных суждений»[1152].

Затем оппозиционная активность стала переходить в более активный, «диссидентский» формат. В декабре 1970 г. КГБ докладывал в ЦК КПСС, что у диссидентов «сформировалось политическое ядро», «происходит определенная консолидация… наглядно прослеживаются попытки создания подобия оппозиции». Так, московская группа во главе с П.И. Якиром выдвигала программу «демократизации страны путем выработки в людях демократических и научных убеждений, сопротивления сталинизму, самозащиты от репрессий, борьбы с экстремизмом любого толка». КГБ выявил около 300 участников оппозиции в разных городах страны. В июне 1971 г., по данным, имевшимся у ЦК КПСС, распространение «самиздата» происходило «среди некоторой части научных и творческих работников, а также учащейся молодежи в Москве, Ленинграде, Киеве, Харькове, Риге, Горьком, Новосибирске, Свердловске, Рязани и некоторых других городах». В 1973–1976 гг. в среде учащейся молодежи было зафиксировано 3324 «антисоветских проявления», в которых приняли участие 4406 чел.[1153] Интересно мнение Д.О. Чуракова, который отмечает, что «народный сталинизм», проявлявшийся в 1960-х — 1980-х гг., тоже был «выражением массовой оппозиционности по отношению к отдельным сторонам настоящего»[1154].

Хотя в итоге оппозиция в СССР не возродилась ни в легальных, ни даже в нелегальных формах (исключение составляли некоторые националистические подпольные организации на периферии и отчасти диссидентское движение)[1155], сознание советских людей менялось[1156]. Среди некоторой их части набирало силу движение к переменам (хотя этот «демократический прорыв» и опирался на зачастую наивные, бедные и противоречивые представления о демократии)[1157]. Деятельность государства по пресечению «диссидентских проявлений» вызывала все большее общественное противодействие[1158].

Внутри страны события, так или иначе связанные с оппозиционными явлениями, вызывали общественный интерес — как с положительным, так и отрицательным уклоном по отношению к диссидентам. Люди читали «самиздат»[1159], интересовались мотивами «антисоветской» литературной деятельности А.И. Солженицына, издавшего свои произведения на Западе, судьбой А.Т. Твардовского, снятого в 1971 г. с должности главного редактора журнала «Новый мир», судебным процессом над Ю.Ф. Орловым, состоявшимся в 1977 г. Московские партийные органы получали от людей вопросы такого рода: «Какие меры применяются к диссидентам, которые обращаются к западным политикам и журналистам с заявлениями антисоветской направленности, дают всякого рода клеветнические интервью?»; «Принимались ли какие-либо меры пресечения хулиганских и антисоветских выпадов Сахарова в период процессов над Гинзбургом и Щаранским?»[1160].

Оппозиционные проявления закономерно вызывали серьезный резонанс на Западе. Иностранцы, приезжавшие в Советский Союз, еще в 1966 г., до роста диссидентской деятельности, интересовались, «имеются ли в СССР люди или группы людей, которые придерживаются не марксистско-ленинских взглядов»[1161].

Важную роль сыграла идеологическая и правозащитная деятельность академика А.Д. Сахарова. В 1968 г. он написал большую статью «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» — как он сам выразился, с целью изложить «мысли о самых важных вопросах, стоящих перед человечеством, — о войне и мире, о диктатуре, о запретной теме сталинского террора и свободе мысли, о демографических проблемах и загрязнении среды обитания, о той роли, которую может сыграть наука и научно-технический прогресс». Эти мысли были «компиляцией либеральных, гуманистических и «наукократических» идей». В ответ Сахаров подвергся гонениям, был отстранен от работы на ядерном объекте «Арзамас-16».

Текст статьи был немедленно опубликован на Западе и переправлен назад в СССР, а имя А.Д. Сахарова стало пропагандироваться как символ борьбы за свободу. В июле 1968 г. «Нью-Йорк тайме» и нидерландская газета «Хет Пароол» опубликовали статьи под названием «Крик души русского ученого» и «Советский специалист требует интеллектуальной свободы». О Сахарове писали в изданиях Югославии и Чехословакии, в печатных органах ряда компартий капстран, в том числе Французской[1162].

Статья А.Д. Сахарова на Западе была названа «манифестом волеизъявления молодой, духовно несокрушимой», «освобождающейся России», и утверждалось, что его идеи разделяет значительная часть советской интеллигенции, и даже что в СССР поднялся «бунт ученых» (что было явным преувеличением. — Ф.С.). Статья широко цитировалась, и можно сказать, что идеи Сахарова были восприняты некоторыми людьми на Западе очень серьезно. В августе 1968 г. ему направил письмо редактор американского журнала «War and Peace Report» P. Хатсон, сообщивший, что он «разговаривал с пресс-атташе советского представительства в ООН» о поднятых Сахаровым вопросах. Хатсон надеялся, что статья советского ученого будет напечатана в газете «Правда» (весьма наивные ожидания — Ф.С.). В свою очередь, Хатсон опубликовал собственную статью «За всемирную политическую партию» в издаваемом им журнале и предложил Сахарову войти в состав группы из 6—10 человек, представляющих США, СССР и другие страны, для «подготовки проектов общих принципов и программы всемирной политической партии»[1163]. (В таких идеях видна реализация «теории конвергенции».)

В 1969 г. западная пропаганда назвала главными борцами за свободу в СССР А.И. Солженицына как представителя творческой интеллигенции и А.Д. Сахарова как «борца за интеллектуальную свободу»[1164].

В 1975 г. А.Д. Сахарову была присуждена Нобелевская премия мира, что ожидаемо вызвало резко негативную реакцию в СССР. В октябре того же года ученый дал интервью первой программе телевидения ФРГ, в рамках которого западногерманский журналист Ф. Альт сравнил реакцию официальных кругов СССР на вручение премии Сахарову с «реакцией национал-социалистов в 1935 г.» на присуждение Нобелевской премии мира германскому публицисту К. фон Осецкому, который был брошен гитлеровцами в концлагерь. Альт заявил, что «опасливые деятели режима, кажущегося сильным, боятся великих идей. Как в 1935 г., так и в 1975 г.»[1165]. Такие заявления были вызывающими, так как германский журналист открыто поставил на одну доску нацистский режим и СССР. За свою деятельность Сахаров в 1980 г. был лишен званий Героя Социалистического Труда, лауреата Сталинской и Ленинской премий, всех государственных наград и отправлен в ссылку в Горький, где находился до конца 1986 г.

Опасным для советской системы проявлением массового сознания в СССР было усиление националистических проявлений. Власти связывали это с «обострением идеологической борьбы» и выражали тревогу по поводу существования националистической оппозиции, которая имела большое интеллектуальное влияние на соответствующие этносы. В середине 1970-х гг. КГБ сообщал об усилении националистических настроений среди молодежи в «нерусских» регионах СССР (под лозунгом борьбы против «политики русификации»). В частности, активизировались украинские националисты, идеи которых распространялись не только в их «традиционном» ареале (на Западной Украине), но и в Киеве. Фиксировались проявления армянского национализма[1166] (на практике они воплотились в серии терактов в Москве в 1977 г.). Западные советологи сделали вывод о «неспокойствии среди нерусских народов»[1167]. С конца 1970-х гг. произошло расширение и русского национального движения[1168] (как писал К.Н. Брутенц, у части людей «прежний идеологический гипноз… уступил место державным привязанностям»[1169]).

В начале 1980-х гг. межэтнические противоречия кое-где начали переходить в «горячую» фазу. Так, в 1981 гг. произошли антимилицейские беспорядки с этноконфликтным оттенком в Орджоникидзе[1170], где обострялся осетино-ингушский конфликт, спровоцированный нерешенными вопросами, вызванным перекройкой региональных границ в 1940-х и 1950-х гг.

Национальный вопрос в СССР ожидаемо нашел свое отражение в западной пропаганде. Так, в 1978 гг., она сообщала о «демонстрациях в городах Грузии, Эстонии и Азербайджана… во время обсуждения конституций союзных республик (в связи с вопросами об обязательном изучении русского языка)»[1171]. Такие события действительно имели место в Грузии в апреле 1978 г., достигнув результата — формулировка в конституции ГССР была изменена в сторону снижения статуса русского языка.

Тем не менее в рассматриваемый период национальные противоречия в СССР еще не стали угрозой для стабильности государства. В. Заславский писал, что «подлинный национализм и сепаратизм поддерживают некоторые группы нового среднего класса, однако значительная часть нерусских специалистов принимает и поддерживает советскую систему. Националистическая идеология почти не пользуется поддержкой среди рабочих»[1172]. Тем не менее эксцессы на национальной почве поднимали вопрос — насколько действительно существовал в СССР «советский народ». П. Вайль и А. Генис считали, что «на этот вопрос ответить… было нечего»[1173]. События 1980-х и 1990-х гг. еще раз доказали, что до сближения и формирования единой «советской нации» было еще очень далеко. В стране произошел резкий всплеск межэтнических конфликтов и сепаратистских движений.

В религиозной сфере, с одной стороны, действительно, как утверждали советские идеологи, «в СССР были подорваны социальные корни религии», и «атеизм стал неотъемлемой частью духовного облика советских людей»[1174]. Значительная часть населения страны, особенно городского, оставалась нерелигиозной. Социальная база религии была основательно подорвана еще в 1920-х и 1930-х гг., когда началось безрелигиозное (впоследствии — антирелигиозное) воспитание молодого поколения. Затем ушло верующее поколение (те самые «старики и старухи», на которых как на последних носителей религиозного сознания указывал руководитель советских «воинствующих безбожников» Е. Ярославский), и атеистическое воспитание перешло также на уровень семьи.

С другой стороны, западные политологи сделали вывод, что с середины 1960-х гг. в СССР и большинстве восточноевропейских стран произошел подъем религиозности населения[1175]. Советские идеологи, в свою очередь, признавали, что «под влиянием религиозных организаций находится еще известное число людей». Было выявлено «значительное влияние религии на детей и юношество» и приспособление религиозных организаций «к изменившейся обстановке». Так, в середине 1970-х гг. партийные власти Москвы сообщали, что «значительное количество людей справляет религиозные обряды и праздники» — например, за 9 месяцев 1974 г. крестили детей 20 350 семей горожан[1176]. В Латвии было развернуто подпольное издание Библии (по западным оценкам, было выпущено 30 тыс. экз.)[1177]. В адрес властей поступали жалобы от верующих на усиленное налогообложение и закрытие церквей, которые сами по себе содержали несогласие с советской атеистической политикой и фактически имели характер протеста в адрес советской идеологической системы[1178]. Традиционно высокой все годы советской власти оставалась религиозность населения в Средней Азии, Прибалтике, на Кавказе и Западной Украине.

Советские граждане интересовались вопросами деятельности религиозных организаций. Так, в 1978 г. москвичи задавали властями вопросы: «Какие незарегистрированные секты действуют в Москве»; «Есть ли гарантии контроля государством «идеологической деятельности» церкви в условиях ее отделения в СССР от государства? Кроме того, интерес вызывали и отдельные аспекты религиозных учений — например, «есть ли в Библии предсказания реальных событий, имеющих место в наши дни»[1179].

В период перестройки в СССР произошло возрождение религии (его степень варьировалась в зависимости от региона). П. Вайль и А. Генис обратили внимание на поразительную стремительность того, как «советское общество, оставив Марс в покое, вернулось к религиозным темам»[1180] уже в конце 1980-х гг. Действительно, несмотря на многие десятилетия жесткой и даже временами жестокой борьбы с религией, она оставалась жить в сознании (или «подсознании») населения СССР. Властям не удалось тотально внедрить антирелигиозное, «научное мышление», которое было одной из характеристик «развитого социализма» и «социалистического образа жизни».

Таким образом, концепция «развитого социализма» и другие советские идеологические искания не смогли повлиять позитивным для власти образом на массовое сознание в СССР. Показатели массового сознания граждан страны демонстрируют, что «аванс доверия», полученный властью от народа в середине 1960-х гг., не был оправдан. В 1970-е гг. у населения нарастало разочарование ситуацией в стране, став явным в первой половине 1980-х гг.[1181], в связи с чем нарастали «несистемные» тенденции в социуме. Кроме того, представители власти занимались «лакировкой» ситуации. Контроль за массовым сознанием становится все менее эффективным[1182]. А.В. Чернявский сделал вывод, что в целом общественное мнение в СССР сохраняло контролируемый характер[1183]. На наш взгляд, так можно сказать только о «внешнем виде» советского социума. Позитивный настрой, если он еще и сохранялся в обществе, терял свою искренность и глубину.

Однако ситуацию «спасала» неготовность советского общества к остро необходимым для него общественно-политическим и социально-экономическим преобразованиям[1184]. А.В. Бузгалин сделал вывод о наличии «стремления граждан… к радикальному изменению политической системы»[1185]. На наш взгляд, в брежневский период общество было не готово к переменам, хотя смутно чувствовало дискомфорт от происходившего в стране. Стремление к переменам проявилось позднее, в годы перестройки, и было вызвано к жизни в основном инициативой «сверху» — именно власть, а не народ, взяла курс на осуществление кардинальных перемен в стране.

Причиной неготовности народа быть двигателем перемен, во-первых, была идеологическая индифферентность, на которую как на доминанту массового сознания в СССР указывает В. Смолкин[1186]. Хотя такая индифферентность существует в мире, пожалуй, повсеместно (есть мнение, что в любой стране «90 % общества составляет пассивное большинство»[1187]), в СССР она сочеталась еще и с социальной апатией. Р. Крумм полагает, что рост апатии в брежневский период был обусловлен «внешним благополучием» советского общества[1188]. На наш взгляд, этот рост в значительной степени был порожден усталостью социума от потрясений XX века, принесших стране многочисленные человеческие жертвы и другие беды (Первая мировая война, революция, Гражданская война, голод, раскулачивание, репрессии, Великая Отечественная война). Недаром многие советские люди искренне, как молитву, повторяли слова «Лишь бы не было войны» (ее боязнь была определена социологами как «тревожная доминанта» массового сознания в СССР[1189]). Стремление избежать новых потрясений осознанно или неосознанно вело к отказу людей от «раскачивания устоев». Кроме того, социальной апатии способствовало сохранение среди старших поколений «инерции страха»[1190], оставшегося со сталинских времен.

Одним из практических проявлений апатии и общего снижения тонуса общества был рост алкоголизации населения[1191]. Динамика потребления алкоголя на душу населения в пересчете на абсолютный спирт в СССР выглядела следующим образом: если принять за точку отсчета 1940 г. (1,9 л), то к 1960 г. потребление алкоголя возросло на 48,7 % (3,9 л), к 1970 г. — еще на 57,3 % (6,8 л), или в 3,6 раза по сравнению с довоенным (хотя СССР шел, что называется, в ногу с планетой — рост потребления спиртных напитков наблюдался во всем мире, особенно в Европе, однако там он был гораздо ниже — в среднем в 1,5–2 раза)[1192]. Так, в 1965 г. только в одном Октябрьском районе[1193] г. Москвы подверглись приводу в милицию за пьянство 18 тыс. чел., т. е. каждый пятый мужчина — житель этого района[1194]. В конце 1970-х гг. на учете в стране состояли 2 млн алкоголиков. В 1978 г. в органы милиции было доставлено около 9 млн пьяных, свыше 6 млн чел. попали в вытрезвитель[1195]. Способствовала этому и политика государства — с 1960 по 1970 г. выросло производство водки — на 76 %, виноградных вин — в 3,5 раза, плодово-ягодных вин — в 2,4 раза[1196]. К 1985 г. алкогольные напитки давали 10–15 % всех денежных поступлений в бюджет страны[1197]. По мнению советологов, рост алкоголизма был связан не только с апатией и скукой, но и являлся частью «антирабочей этики»[1198], т. е. играл роль завуалированного протеста человека против не нравящейся ему работы.

Непьющая часть народа с тревогой констатировала рост пьянства и алкоголизма. В 1966 г. на собраниях по поводу сообщения о переходе на пятидневную рабочую неделю и восьмичасовой рабочий день люди (видимо, в основном женщины) высказывались, что им «не нужен второй выходной день», потому что «у многих мужчин будет лишний повод к пьянству, вместо одного дня в неделю будут пить 2 дня. Гораздо лучше сохранить 7-часовой рабочий день при одном выходном в неделю». В 1969 г. в списке замечаний, которые были поданы коммунистами Бауманского района г. Москвы по отчету райкома КПСС, врач М.А. Мерман (очевидно, не понаслышке знавший о проблеме алкоголизма) дал в адрес Моссовета такие предложения: «Запретить продажу водки в продовольственных магазинах. Продавать только в специализированных магазинах с 11 до 20 часов»; «Продавать водку в мелкой расфасовке»; «Не засчитывать в товарооборот магазинов выручку за продажу водки»[1199]. Эти предложения могли бы стать краеугольным камнем «сухого закона», однако он был введен в СССР только в 1985 г.

Во-вторых, в стране было недостаточно «идейных» диссидентов. Г.Х. Шахназаров писал, что «при немалом числе недовольных, критически настроенных или просто сомневающихся людей все-таки не стала еще общей мысль «так дальше жить нельзя»[1200]. Людей, реально готовых идти «против системы» до конца, было еще меньше (социологи выяснили, что для инициирования перемен в обществе должно быть минимум 10 % «принципиальных», «идейных» людей[1201]). Это тоже было проявлением социальной апатии.

В-третьих, даже у немногочисленных «идейных» отсутствовало понимание того, что нужно делать для осуществления перемен. Г.А. Арбатов отмечал, что в СССР «множество людей было воспитано, запрограммировано всем прошлым на совершенно определенные формы поведения»[1202]. Последствием отсутствия реальной демократии и до революции, и после нее была нехватка опыта, умений, навыков участия граждан страны в практике управления. Нередким было тотальное отсутствие у советских людей понимания того, что и как можно было бы сделать для решения той или иной проблемы, а многие проблемы даже не были осознаны. По ряду важных вопросов в стране либо полностью отсутствовало какого-либо общественное мнение, либо оно было крайне незрелым (способствовала этому в том числе квазиинформированность, возникшая в массовом сознании из-за многолетнего воздействия сфальсифицированных сведений, полученных из советской пропаганды)[1203].

В-четвертых, осуществлению перемен «снизу» мешала атомизация советского общества. В. Заславский сделал вывод, что она была одной из причин отсутствия в СССР организованных акций рабочих[1204]. Отметим, что такие акции были, но они охватывали отдельные предприятия и не превратились во что-либо подобное движению «Солидарность» в Польше. Из-за атомизации не возникла тесная связь между интеллигенцией и студенчеством, с одной стороны, и рабочим классом — с другой, тогда как для эффективности любого общественного движения эта связь была необходима[1205]. Кроме того, мешала объединению меньшая распространенность среди рабочего класса «диссидентских настроений», чем это было у интеллигенции.

В итоге новые критические тенденции в массовом сознании не вылились в массовые практические акции. Критика властей обществом нарастала, но она не достигла высокого уровня политизированности, в основном касаясь деятельности социальных институтов исключительно местного масштаба. Критика в основном носила «точечный» характер, т. е. люди ограничивались информированием разного рода адресатов об отрицательных фактах действительности без попытки сделать из них какие-то выводы[1206]. Так проявлялись характерные для советского массового сознания патернализм, низкая способность к глубинному анализу обстановки, а также к самостоятельному решению общественных проблем и защите своих интересов[1207].

Как показывает анализ архивных документов, большинство вопросов, которые люди задавали партийным и другим чиновникам на разного рода собраниях, касалось внешней политики СССР и ситуации в мире, а не реальных внутренних проблем страны (здесь проявлялись и опасения высказать неугодное властям мнение). Критические замечания в отношении советской внешней политики у основной массы людей оставались в рамках лояльности системе[1208] и были обусловлены желанием защитить интересы страны и ее граждан.

Таким образом, «фронда» среди советского населения оставалась в основном «кухонной». В 1969–1977 гг. в СССР не было зафиксировано ни одного случая массовых беспорядков. В 1977 и 1981 гг. проявились первые ласточки изменения ситуации — хулиганские волнения в Новомосковске и беспорядки в Орджоникидзе[1209], однако это были исключительные, из ряда вон выходящие случаи.

Б.А. Грушин считал, что у части советской молодежи появились не только большие «острова» самостоятельного сознания, но также воля и готовность к серьезным переменам[1210]. Однако это не было реализовано на практике. Так, во второй половине 1960-х гг., по словам самих представителей молодежи, всплеск среди нее критических настроений по поводу процесса над А.Д. Синявским и Ю.М. Даниэлем «был только видимостью борьбы… Ни о какой организации или решительном протесте речи идти не может». Даже «идеологически осознающая себя часть» студенчества не знала, что делать, и среди нее «укрепилось настроение безвременья». Некоторые студенты хотели бы посвятить себя общественной деятельности, «однако в рамках официальных они не хотят действовать, а других путей (протестных. — Ф. С.) они не видят». В феврале 1971 г. П.Н. Решетов, выступая на совместном заседании АОН при ЦК КПСС и Института общественных наук (ИОН) при ЦК СЕПГ, заявил, что «бунт, мятеж… больше характеризуют поведение молодежи капиталистических»[1211], а не соцстран. Действительно, так и было в СССР, где, в отличие от стран Запада, в брежневский период не происходило никаких массовых молодежных, студенческих выступлений.

То же касалось и диссидентской деятельности, которая не приобрела «революционный» характер — ни в плане массовости, ни идеологически. Особенно хорошо это было видно с Запада. Как в 1972 г. писал американский политолог М. Харрингтон, диссидентские движения «в Восточной Германии, Польше, Венгрии, Чехословакии и среди интеллигенции в Советском Союзе сами по себе никогда не призывали к возврату к капитализму»[1212]. В том же году в газете «Нью-Йорк тайме» помощник редактора этой газеты Г. Солсбери писал, что предложения А.Д. Сахарова «делаются в рамках, а не вне рамок существующего советского государства… и преследуют цель усовершенствовать систему, избавить ее от аномалий и искажений, сделать так, чтобы она работала лучше, укрепить и вооружить систему и государство, с тем, чтобы они могли отвечать на вызовы, которые им бросают современный мир и развивающаяся технология»[1213]. (То есть Сахаров фактически действовал, исходя из лучших интересов СССР.) В опубликованной советологами книге «Советский Союз в 70-е и последующие годы» говорилось, что «смелость в проявлении оппозиции к советской тирании изнутри еще не превращает советского диссидента в западного либерала… Спектр диссидентства в СССР… включает в себя людей самых различных взглядов, начиная с тех, кого считают истинными ленинцами, и кончая теократами»[1214]. Таким образом, была очевидна еще и идеологическая разобщенность критиков системы. Это ярко проявилось в годы перестройки, когда у легализованных в стране политических сил проявился очень широкий спектр — от либеральных до «черносотенных».

В 1970-х гг. у граждан СССР продолжался рост «материального интереса». На встречах с партийными чиновниками люди проявляли значительное внимание к деятельности государства в сфере обеспечения роста уровня жизни, в том числе ссылаясь на положения Программы КПСС о «повышении благосостояния трудящихся». Население активно интересовалось дальнейшим повышением зарплаты, возможностью отмены и снижения налогов, увеличения пенсии, реализации «замороженных» облигаций государственных займов, введения «материального стимулирования повышения рождаемости»[1215].

У части советских людей наблюдалась тяга к владению недвижимостью. Особенно это проявилось в «загородной сфере», где приобрести жилой дом зачастую было проще, чем «построить» кооперативную квартиру в городе. Так, в Московской обл. к началу 1970-х гг. под садоводство было отведено 14 тыс. га земли, на которых было создано 1200 садоводческих товариществ (200 тыс. семей). Проведенная в 1973 г. проверка 150 садоводческих коллективов показала, что «в целом ряде районов… области москвичи незаконно владеют жилыми домами и земельными участками. Так, только на территории одного Барвихинского сельсовета Одинцовского района[1216] 145 человек, имеющих постоянную московскую прописку, используют принадлежащие им дома под дачи. Под видом ремонта купленных старых домов на территории колхозов, совхозов, рабочих поселков возводятся капитальные особняки». Кроме того, в связи с изменением границ Москвы, когда в 1960 г. территория города была увеличена более чем в 2,3 раза, 37 садоводческих товариществ оказались расположенными в черте Москвы. Они занимали 270 гектаров, причем 45 га было занято самовольно, а «остальная площадь была выделена предприятиям под коллективные огороды и сады… без права застройки, однако из-за отсутствия контроля со стороны районных Советов депутатов трудящихся подавляющее большинство участков полностью застроено».

На территории Москвы также находились шесть дачно-строительных кооперативов, занимавших 95 га. Их членами были более 600 москвичей, и, как выявили власти, «75 % из них кроме капитальных дачных строений имели в Москве жилплощадь» (т. е. фактически получили еще одно жилье, что не разрешалось. — Ф. С.). Коме того, существовал и «самострой» — в пределах лесопаркового защитного пояса города под садовые участки использовалось почти 800 гектаров земли, из них 180 га — самовольно, и «имеющиеся повсеместно постройки также возведены незаконно». В августе 1978 г. москвичи интересовались у партийных представителей, «будут ли разрешать продажу домов в сельской местности городским жителям для использования их в качестве дач с приусадебным участком»[1217].

Важность «материального интереса» проявилась в реализации программы «лимита прописки», в рамках которой предприятия в крупных городах — прежде всего в Москве — принимали работников из «провинции» на жестких условиях. Человек обязывался работать только на данном предприятии (и часто только на определенном рабочем месте) и проживал в общежитии. Через некоторое время «лимитчик» получал постоянную прописку, что давало право право встать в заводскую очередь на получение жилья. Основанием для введения этой программы была нехватка рабочей силы, особенно на непрестижных и тяжелых работах[1218], а с другой стороны — интерес людей к переезду в крупный город, проживание в котором давало много возможностей, прежде всего материальных (лучше снабжение и пр.). Характерно, что не всем «коренным» жителям это нравилось — так, в 1978 г. они интересовалось у представителей московских властей, «какие предусматриваются меры для сокращения количества рабочих, привлекаемых на предприятия города Москвы по лимиту»[1219].

В таких настроениях тоже проявлялся «материальный фактор», так как «лимитчики» вторгались в очередь на жилье.

Проявлялся «материальный интерес» и в других сферах — иностранцы, посещавшие СССР, выяснили, что в Москве такси по ночам доступно только для тех, кто даст большую цену, а также что «прошли дни, когда гостиничный персонал держал социалистическое достоинство, отказываясь от чаевых»[1220].

Приобретали большую актуальность в этой сфере и «отрицательные» с точки зрения тогдашнего законодательства явления. Из-за дефицита расширялась «спекуляция» (по определению, данному в ст. 154 УК РСФСР, — «скупка и перепродажа товаров или иных предметов с целью наживы»), стали формироваться «потребительские группы» на основе обмена материальными ценностями и услугами, в которые вовлекалось все большее и большее число людей[1221]. В итоге люди часто имели возможность купить больше, чем им предлагала скудная государственная торговля[1222]. Гражданам СССР приходилось «выкручиваться», «доставать» необходимые товары и услуги через злоупотребление служебным положением, «блат», взятки, систему «ты мне — я тебе» и другими доступными способами. Пример можно привести также из сферы загородной недвижимости — в 1973 г. московские власти установили «многочисленные факты… использования служебного положения при приобретении стройматериалов и возведении личных дач», а также «случаи приема в садоводческие коллективы по принципу знакомства или родства»[1223].

С одной стороны, система «доставания» товаров народного потребления и продуктов питания путем «спекуляции», «по блату» и пр. позволяла некоторым людям обеспечить себе нормальное существование, однако, с другой стороны, многих граждан наличие таких явлений в советском обществе обескураживало.

Они с возмущением задавали партийным руководителям вопросы: «Почему не ведется активная борьба со спекуляцией?», «Почему на колхозных рынках не установлены «потолки» цен?»[1224].

Л.И. Макарова выявила, что «спекуляция возникает там, где имеет место несовершенство информации, ее асимметрия. И в этом случае появляется возможность «заработать» именно на несовершенстве информации». Это весьма верное наблюдение. В то же время нельзя полностью согласиться с ее выводом, что «в условиях централизованно планируемой социалистической экономики» «уровень неопределенности» был невысок[1225]. В отношении «товаров народного потребления» и продуктов питания в СССР как раз и была неопределенность — практически никто из потребителей (кроме немногочисленных людей, руководивших системой торговли), не знал, что, где и когда будет «выброшено» на прилавок. И даже руководители торговли, очевидно, не знали, сколько всего товаров произведено в стране или закуплено за границей и будет направлено в продажу.

Когда люди «доставали» что-то для себя или якобы «спекулировали», продавая на рынке или «по знакомству» принадлежавшую им одежду, обувь и другие вещи, — это еще полбеды. Намного серьезнее и убыточнее для государства была проблема «несунов», которые похищали материальные ценности с предприятий или учреждений, в которых они работали. Стремление «заработать» любым, в том числе нелегальным, способом проникло и в среду молодежи: «Многие юнцы, с грехом пополам закончившие школу, уже прикидывают, на чем бы сделать бизнес, что купить и перепродать», — писали читатели «Известий» в 1979 г.[1226]

Опасной проблемой для советской системы стал рост «теневой экономики» (или «второй экономики»), состоявшей в деятельности частных подпольных цехов и целых предприятий, организаторы которых использовали с целью получения прибыли государственное сырье (т. е. фактически похищали его) и производственные мощности, а также труд людей, являвшихся работниками государственных предприятий.

«Теневая экономика» значительно активизировалась еще в период правления Н.С. Хрущева — в начале 1960-х гг., в связи с либерализацией экономической политики внутри страны и ослаблением профессионального ядра службы БХСС[1227], вызванной ведомственными реорганизациями[1228]. Однако наиболее значительное ее развитие произошло в 1970-х и 1980-х гг. — если в 1960 г. «вторая экономика» давала 3,4 % ВНП страны, то в 1988 г. — до 20 %[1229].

С 1970-х гг., как пишет Г.И. Ханин, впервые после НЭП «теневая экономика» начала оказывать серьезное воздействие на экономическую жизнь СССР и стала ее крупным фактором. «Приписки», распространенные в ряде отраслей, и плохо обоснованные нормы расхода материальных ресурсов открывали возможности продажи «налево», например, автобензина и строительных материалов. Первоначально особо крупные размеры «теневая экономика» приобрела в республиках Закавказья, особенно в Грузии и Азербайджане. С конца 1960-х гг. стали расти масштабы обворовывания государства и населения в Москве, а в начале 1970-х гг. в городе уже функционировала система организованных хищений в торговле, сфере обслуживания и местной промышленности[1230].

В 1971 г. жители Москвы сообщали властям, что в овощных магазинах «качество продукции, поступающей с плодоовощной базы, хуже, чем… продукции, поступающей непосредственно из колхозов и совхозов»[1231]. Действительно, работавшая в городе «торговая мафия», получив в свои руки сеть городских плодоовощных баз, развернула активную деятельность по перепродаже части колхозной и совхозной продукции через рынки. Продукция низкого качества поступала в сеть государственных магазинов, а первосортная — на рынки, где продавалась по завышенным (в сравнении с государственными) ценам. Результаты этой нелегальной деятельности причудливо отразились в государственной статистике: по ее данным, плодоовощные совхозы практически ничего не производили, тогда как рыночные прилавки ломились от свежей зелени, фруктов и овощей, поступивших якобы от частных лиц. Статистики сделали на этом основании ложный вывод о фантастически высокой производительности приусадебных участков и крайне низкой урожайности и неимоверных потерях при уборке совхозной и колхозной продукции[1232].

В 1975 г. московские власти отмечали, что в городе «имеется немало фактов хищения социалистической собственности, спекуляций, поборов», которые составляли около 20 % общего числа ежегодно регистрируемых преступлений[1233]. На самом деле, как выяснилось позже, подлинные масштабы «спекуляции» были минимум в 200 раз выше официально заявленных[1234].

Еще более широкомасштабная система «теневой экономики» и коррупции сложилась в республиках Средней Азии, особенно в Узбекистане[1235]. Интересно, что в конце ноября 1982 г. Ю.В. Андропов объявил на пленуме ЦК КПСС, что в сельском хозяйстве «добились неплохих результатов», в том числе «выращен неплохой урожай хлопка»[1236], а буквально через несколько месяцев Прокуратура СССР начала расследование «хлопкового дела»: оказалось, что размеры приписок в Узбекистане достигли нескольких миллионов тонн хлопка, в результате чего государству был причинен ущерб, измеряемый миллиардами рублей[1237].

Масштабы «теневой экономики» начали выходить на свет только в начале 1980-х гг., когда в стране прошел ряд «коррупционных» процессов («рыбное», «сочинско-краснодарское», «хлопковое» и другие громкие дела). В «теневую экономику» были вовлечены десятки миллионов граждан СССР. Число «советских миллионеров», возможно, исчислялось десятками тысяч человек, а сосредоточенные у них денежные средства измерялись в середине 1980-х гг. многими десятками миллиардов рублей (в 1985 г. общая сумма вкладов в сберкассах СССР составляла 220,8 млрд руб.)[1238]. А.В. Островский видел проявление роста «теневой экономики» в росте продажи ювелирных изделий в советских магазинах. В 1960 г. их было продано на 84 млн, в 1965 г. — на 107 млн, а к 1970 г. — уже на 533 млн руб., т. е. в «Золотую пятилетку» прирост составил почти 100 % в год. В 1975 г. ювелирных изделий было продано уже на 1637 млн, в 1980 г. — на 4637 млн руб. — прирост, соответственно, в 3 и 2,8 раза. Всего за 15 лет (с 1965 по 1980 г.) продажа ювелирных изделий увеличилась в 45 раз[1239]. Характерно, что в 1978 г. в беседах с партийными руководителями некоторые люди предлагали в 3–5 раз поднять цены на золото[1240] (вместо того, чтобы повышать цены на продовольствие и другие более необходимые товары). Очевидно, стоимость ювелирных изделий была не очень высокой, и «теневики» с удовольствием вкладывали деньги в них.

На фоне роста «материального интереса», уже переходившего установленные законом границы, власти СССР продолжали декларировать курс на повышение уровня жизни населения. В феврале 1971 г. на совещании в преддверии XXIV съезда КПСС Л.И. Брежнев много внимания уделил обсуждению «новых шагов» в сфере «повышения жизненного уровня народа», подчеркивая, что «главная задача» — это «дальнейшее непрерывное повышение благосостояния». А.М. Александров считал правильным, что в экономическом разделе отчетного доклада ЦК КПСС съезду присутствовал «нарочито потребительский уклон», так как «это один из главных моментов политики партии». Он полагал, что требования к росту уровня жизни должны быть даже «завышенными». Директор ИМЭМО академик Н.П. Иноземцев поддерживал курс на то, «чтобы экономика была эффективной… в жизненном уровне населения». По мнению Брежнева, высказанному в марте 1973 г. при подготовке доклада на пленуме ЦК КПСС, «все страны поняли, что надо быстрее расти, что без экономического роста нельзя создать лучших материальных благ и условий для людей… Все хотят сделать больше, чем они могут»[1241]. Таким образом, советское руководство осознавало, что в мире идет соревнование за рост уровня жизни, ставшее одной из форм идеологической борьбы за умы и души людей.

Власти заметили рост важности «материального фактора». В 1969 г. на Совещании коммунистических и рабочих партий Л.И. Брежнев заявил, что растущие потребности людей предъявляют «все более высокие требования к нашей промышленности и сельскому хозяйству». Видели они и расширение спектра этих потребностей. В 1970 г. во время обсуждения «Материалов по вопросам идейно-воспитательной работы к XXIV съезду КПСС» руководитель группы консультантов Отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС Б.Г. Владимиров отмечал «резкое возрастание объема и… структуры потребляемых благ… На протяжении сотен лет структура потребления человека состояла главным образом из предметов жилища, пищи и одежды. Теперь структура потребления революционно изменилась». На совещании в феврале 1971 г. Л.И. Брежнев назвал одной из причин «потребительской революции» изменения в советском социуме — а именно рост «образованности», в результате чего «во всех отношениях общество стало другим»[1242].

В связи с этим идеологи считали важным обеспечить достойный уровень потребления — они обращали внимание, например, на то, что «молодежь не будет мириться с перебоями в снабжении мясом». А.М. Александров в записке, направленной Л.И. Брежневу в декабре 1970 г., на основе анализа событий в Польше призывал генсека «не ослаблять заботы о постоянном (в разумных пределах) повышении материального благосостояния самых широких масс трудящихся». Брежнев соглашался с этим. На совещании в феврале 1971 г. он отметил, что власти «должны ответить» за то, «чтобы… [позитивный] настрой был морально-политический», для чего «должны знать, с каким настроем человек идет на работу, какое у него жилье, медицинское обслуживание». Он полагал, что удовлетворение потребностей граждан страны «относится и к психологическому настрою, и к моральному, и… создает условия в жизни»[1243]. Западные эксперты и вовсе видели в высоких показателях уровня жизни залог существования советской системы. Так, в 1973 г. МИД ФРГ прогнозировал, что если Брежнев не сможет удовлетворить пробужденные им ожидания более высокого жизненного уровня, ему угрожает «конкретная опасность»[1244]. Действительно, увеличение производства товаров и услуг становилось решающим фактором для поддержания политической стабильности в СССР[1245].

Советские руководители и идеологи продолжали констатировать достижения в сфере роста уровня жизни. В изданной в 1979 г. книге «Социальная политика коммунистических и рабочих партий в социалистическом обществе» было заявлено, что «во всех странах социалистического содружества быстрыми темпами повышается уровень народного благосостояния», «происходит систематическое повышение заработной платы рабочих и служащих и других трудовых доходов населения. Одновременно увеличиваются выплаты и льготы из общественных фондов потребления», в то время как в капстранах власть «сокращает и без того скудные расходы на социальные нужды». Было отмечено, что, например, в 1977 г. в странах — членах СЭВ реальные доходы на душу населения выросли на 4 %, были увеличены разного рода выплаты и льготы, тогда как в развитых капстранах, наоборот, возросла стоимость жизни (на 8,6 %)[1246].

На XXVI съезде КПСС, состоявшемся в феврале — марте 1981 г., Л.И. Брежнев подытожил советские достижения, объявив, что в 1970-х гг. производство товаров народного потребления увеличилось почти в два раза, число семей, где на человека приходилось свыше 100 руб. ежемесячного дохода, тоже выросло в два раза, а где меньше 50 руб. — сократилось примерно в той же мере. Среднемесячная зарплата в 1980 г. превысила 168 руб., увеличившись по сравнению с 1970 г. в 1,4 раза, почти в два раза увеличились выплаты и льготы из общественных фондов потребления, объем которых за 5 лет вырос на треть ив 1981 г. составил 121,5 млрд руб.[1247] По данным советских экономистов, денежные доходы населения с 1971 по 1985 г. выросли в 3,1 раза[1248].

Однако, несмотря на эти впечатляющие цифры, реальный рост уровня жизни в СССР оказался недостижим. Во-первых, несмотря на рост заработной платы, ее уровень оставался низким. Хотя с 1928 по 1965 г. он вырос более чем в 15 раз, в эти годы он никогда не превышал уровня минимальной материальной обеспеченности[1249]. По мнению А.Н. Медушевского, уровень жизни рабочих к 1967 г. вряд ли был лучше, чем в 1928 г. до начала индустриализации[1250], при этом уровень зарплаты тружеников села был на Уз ниже, чем в промышленности[1251].

В 1970-х гг. часть населения по-прежнему оставалась в самом низу социальной пирамиды[1252], получая очень низкую зарплату — иногда всего 60–65 рублей в месяц[1253]. Зарплата колхозников далеко уступала даже прожиточному минимуму[1254] (очевидно, власти считали, что они могут «прокормиться» со своих огородов). В 1980 г. зарплату в размере 150–250 руб. на члена семьи получали только 17,1 % советских семей, тогда как 75—150 руб. — 55,9 %, менее 75 руб. — 25,8 %[1255]. Оплату труда в СССР так и не удалось приблизить к уровню, достаточному для удовлетворения нужд эффективного работника и современного человека вообще. К 1990 г. она заметно отставала от зарплаты в других странах СЭВ, которая в эквиваленте приближалась к 300 руб. в месяц (Чехословакия, Венгрия) или даже превосходила эту сумму (ГДР)[1256]. Национальный доход на душу населения в Восточной Европе и СССР составлял около 2900 долл. США — почти в 2 раза выше, чем средний общемировой (1300 долл.), однако только % от «западного» (4100 долл.)[1257].

В Советском Союзе доходы от занятости не всегда обеспечивали и прожиточный минимум, если в семье были нетрудоспособные члены. Что касается социальных пособий, то их размер нередко был значительно ниже этого минимума[1258]. А.П. Бутенко писал, что в СССР «трудящиеся никогда не получали не то что по труду, но даже и по стоимости своей рабочей силы»[1259].

Разумеется, это было известно за границей. В июле 1975 г. на имя Г.Л. Смирнова поступило письмо от некоего адвоката из США Г. Николса, который утверждал, что «Россия жестоко проигрывает именно в материалистических вопросах. При всем несовершенстве нашего капиталистического общества, оно лучшее из двух систем с чисто материалистической точки зрения. Известно ли Вам, что в Миссури безработному выплачивают 85 долларов в неделю? А какова средняя заработная плата рабочего в России? Мелочь!»[1260].

Сокращение разницы между минимальной и средней зарплатой в СССР было неоднозначным достижением — с одной стороны, шло «подтягивание» наименее зарабатывающих вверх, с другой — получалось, что большинство людей получали не так много — всего в два раза выше минимальной зарплаты. В среднем и низовом сегментах занятости сохранялась «уравниловка». С 1965 г. сокращалась разница между оплатой сложного высококвалифицированного качественного труда и «труда малоквалифицированного, простого, подчас недобросовестного». Если в 1940 г. средняя зарплата специалистов в промышленности, строительстве и сельском хозяйстве превосходила заработки рабочих в 2,2–2,4 раза, то в 1960 г. — в 1,5–2,2 раза, затем эта дистанция еще более уменьшилась и к 1990 г. практически сошла на нет[1261]. Таким образом, власти занялись «подтягиванием» вверх низких заработков, но при этом «забыли» соответственно увеличивать заработки высококвалифицированных специалистов. Это отмечали сами работающие, выражая озабоченность, «будут ли увеличены ставки и оклады рабочим и служащим в связи с повышением минимума зарплаты до 60 руб…. ведь теперь заработок уборщицы равен оплате труда учителя, врача, техника»[1262]. «Уравниловка» стала не только тормозом развития экономики, но и привела к разворачиванию в советской прессе «дискуссии о том, морально или аморально иметь… абсолютно честно заработанный, но… высокий доход», а также к вырабатыванию социального стереотипа: «Честный — значит бедный»[1263]. Спорным является это достижение и с точки зрения концепции «развитого социализма» и установок «Косыгинской реформы», которые исключали «уравнительный подход» в оплате труда.

Обозначились проблемы и в советской системе материального стимулирования. В ее реализации, как и следовало ожидать, проявился отход от «коммунистических идеалов». У некоторых руководителей предприятий «укоренилось представление, что главное — обеспечить высокий уровень оплаты труда работников, и рубль сам сыграет свою воспитательную роль»[1264]. Таким образом, морально-идеологический аспект труда был практически отброшен. В 1971 г. А.М. Александров призывал руководителей страны обратить внимание на эту проблему: «Не получится ли так, что когда встанет вопрос о повышении производительности, то нам скажут: вы требуете повышения, а сначала обеспечьте то-то и то-то»[1265] (т. е. призывы к сознательности без их подкрепления материальными стимулами уже не сработают). Недаром американский марксист П. Суизи считал, что на «личное стимулирование» полагается именно «деполитизированное общество»[1266] (как в СССР).

Были выявлены факты злоупотребления материальным стимулированием. Характерное описание их дано в справке, составленной МГК КПСС в декабре 1975 г.: «Отдельные хозяйственные руководители в целях создания видимого благополучия с выполнением планов и незаконного в этой связи получения премий допускали грубые нарушения государственной дисциплины в ведении учета и отчетности… На некоторых предприятиях и в организациях имели место недостатки в использовании фондов материального поощрения… Из этих фондов производились выплаты за выполнение работ, не связанных с производственной деятельностью (благоустройство территории предприятия, высокие спортивные результаты в спартакиадах, образцовое исполнение заданий по уборке урожая в подшефных колхозах и совхозах и др.). В ряде случаев хозяйственные руководители…необоснованно добивались изменения утвержденных плановых заданий, создавая видимость производственных успехов, одновременно получали значительные суммы премий за перевыполнение заниженных планов» (такие факты были выявлены на заводах «Изолит», электромедицинской аппаратуры, им. Куйбышева, фабриках «Салют», спортивного трикотажа, мебельном комбинате № 5 и объединении «Женская мода»).

Руководитель киностудии «Центрнаучфильм» В. и его заместитель Н. «своими действиями способствовали незаконным выплатам денежных средств… На студии допускалось завышение сметной стоимости по многим заказанным фильмам». В тресте «Гидромонтаж» Минэнерго СССР было «выявлено завышение объемов и стоимости работ по капитальному ремонту жилых домов, за что было незаконно выплачено 10,4 тыс. рублей заработной платы и списано различных строительных материалов на сумму 10,8 тыс. рублей». На центральной базе Госкино СССР обнаружились «нарушения правил использования государственного автотранспорта и приписки времени работы автомобилей… Здесь неправильно оформлялись путевые листы, бухгалтерия не вела учета их выдачи. В результате отсутствия должного контроля за использованием транспорта в течение I полугодия 1975 года автобазе неправильно были перечислены средства за услуги в размере 305,6 тыс. рублей»[1267]. В Узбекистане злоупотребление материальным стимулированием выразилось в упомянутой выше практике массовых «приписок» в хлопковой промышленности.

Способствовало злоупотреблениям применение весьма легкого наказания за такого рода правонарушения — так, в Москве обычно практиковалось снятие с должности и «денежный начет» в размере 1–3 месячных окладов[1268], либо такие факты вообще не выявлялись или на них закрывали глаза. Широкомасштабная борьба с «приписками» и коррупцией была развернута только с началом правления Ю.В. Андропова.

Еще одним недостатком системы материального стимулирования было исключение рабочих из списков на премирование с целью увеличения зарплаты инженерно-техническим работникам и служащим[1269].

Кроме того, заработная плата в СССР постепенно превратилась в своего рода гарантированный источник дохода, по сути мало зависящий от реальных результатов деятельности человека. Стимулирующая функция оплаты труда атрофировалась. Распространение уравнительной тенденции в сочетании с ощущением общей недостаточности заработков вело к деформации трудовой морали. Напряженный, добросовестный и инициативный труд потерял значение нравственной нормы. Одновременно стало снижаться уважение к честно заработанному достатку[1270].

Тем не менее многие недостатки проблемы материального стимулирования были решаемы путем введения более проработанного и жесткого регламента применения этой системы. Со временем и с наработкой опыта этого можно было достигнуть. Гораздо серьезнее была другая проблема, сложившаяся в сфере обеспечения роста уровня жизни, — дефицит продуктов питания и товаров народного потребления, обусловленный проблемами советской экономики, которые продолжали усиливаться в 1970-е гг.[1271] Экономические показатели СССР не позволяли обеспечить достойный уровень благосостояния населения. Несмотря на повышение уровня жизни в Советском Союзе, он оставался ниже, чем в США, странах Западной Европы (как отмечает А.В. Шубин — ниже в несколько раз[1272]), некоторых странах Восточной Европы[1273] и был неспособен серьезно и быстро расти, так как спецификой потребительского рынка в СССР стала хроническая дефицитность «абсолютно всего»[1274].

Дефицит самых обычных продуктов питания и промтоваров, наличие очередей в магазинах граждане страны отмечали как минимум с начала 1960-х гг.[1275], в связи с чем задавали представителям партии «неудобные» вопросы. Так, в 1971 г. в Москве был отмечен дефицит часов, фотоаппаратов (по словам горожан, раньше бывших «в изобилии»), ватных одеял, банных полотенец, фаянсовой посуды[1276]. Во многих регионах страны периодически наблюдался острый недостаток продовольствия. Во второй половине 1970-х и начале 1980-х гг. круг дефицитных товаров еще более расширился[1277]. В 1978 г. москвичи жаловались партийным властям, что «изделия из хлопка стали дефицитными товарами», исчез из продажи репчатый лук. В «провинции» ситуация была намного хуже, что отмечали москвичи, узнававшие от гостей столицы о «продолжении перебоев с продуктами в отдельных районах страны»[1278]. В ноябре 1979 г. на пленуме ЦК КПСС Л.И. Брежнев возмущался тем, что множились жалобы населения на перебои в снабжении товарами, среди которых были простейшие медикаменты, мыло, стиральный порошок, зубные щетки и паста, иголки, нитки, детские пеленки, другие товары легкой промышленности[1279].

Характерное проявление проблемы дефицита дано в записке МГК КПСС, направленной в ЦК партии в июне 1980 г.: «Распространяются слухи о том, что торговые предприятия накапливают товары для обслуживания в дни Олимпиады москвичей и гостей столицы». В связи с этим московские власти считали нецелесообразным «распродажу в эти дни товаров, пользующихся повышенным спросом, в центральных, крупных магазинах города»[1280] — очевидно потому, что возникшие ажиотаж, очереди, давка выставили бы в негативном свете советскую действительность в глазах иностранных участников и гостей Олимпиады.

Со временем товарный дефицит в СССР усугублялся, стал постоянным спутником советской действительности[1281] и в итоге — «бедствием национального масштаба». Стояние в очередях было элементом повседневности, не только отнимая у людей большое количество времени[1282], но и, разумеется, вызывая недовольство, для снижения которого сами люди предлагали властям «своевременно информировать» население «о случающихся отклонениях в снабжении»[1283]. Звучали также идеи организовывать «торговлю дефицитными товарами (трикотажем, мебелью и т. д.)… в вечернее время, когда кончается рабочий день», так как «в дневное время работающим этим заниматься невозможно»[1284]. Для походов в магазин люди вынуждены были покидать рабочие места в дневное время (с чем впоследствии пытались бороться в период правления Ю.В. Андропова), а когда вводилась вечерняя торговля дефицитными товарами, это приводило к скапливанию больших очередей[1285].

Власти СССР признавали, что у них не получается обеспечить производство товаров народного потребления. В феврале 1971 г. Л.И. Брежнев на совещании по вопросу подготовки отчетного доклада ЦК КПСС XXIV съезду отметил, что по сравнению с капстранами «в таких количествах, в каких они производят [товары], мы не можем»[1286].

Руководство страны пыталось как-то изменить ситуацию. В 1968–1969 гг., впервые после 1946 г., уровень роста «группы Б» (товары народного потребления) был запланирован выше, чем «группы А» (производство орудий и средств производства)[1287]. В 1971 г. на XXIV съезде КПСС был подтвержден приоритет «группы Б»[1288]. На некоторое время облегчить проблему дефицита помогла «нефтяная игла». Период высоких мировых цен на нефть (до 60 долл, за баррель) совпал с освоением тюменских месторождений, что позволило Советскому Союзу закупать на долларовые поступления от продажи нефти и газа не только производственные технологии[1289], но и товары народного потребления. Как пишет М.К. Бункина, «старшее поколение больших городов до сих пор вспоминает об иностранных винах и сигаретах»[1290] из того времени.

Л.И. Брежнев боролся против попыток местных партийных руководителей самовольно снизить плановые показатели жилищного строительства и производства потребительских товаров. Когда в 1977 г. Госплан предложил для сокращения разрыва между предложением товаров и покупательной способностью населения, исчислявшейся в 12 млрд руб., отказаться от повышения зарплат, ликвидировать премии, повысить цены на вино, табак и проезд в такси, генсек и его ближайшие сотрудники отнеслись к этой идее негативно[1291].

На пленуме ЦК КПСС в октябре 1980 г. Л.И. Брежнев отметил, что «среди вопросов, от которых зависит уровень жизни советских людей, на первом месте стоит улучшение снабжения продовольствием»[1292], а на пленуме в ноябре следующего года подчеркнул, что «продовольственная проблема — ив хозяйственном, и в политическом плане — является центральной проблемой всей пятилетки»[1293]. В 1981 г. на XXVI съезде КПСС было объявлено, «что снабжение населения продовольственными товарами представляет проблему не только экономическую, но и политическую, социальную»[1294]. Через год в СССР была принята Продовольственная программа, которая к концу десятилетия планировала рост потребления по мясу и мясопродуктам — до 70 кг, маслу — до 13,2 кг, овощам и бахчевым культурам — до 126–135 кг, фруктам — до 66–70 кг на чел.[1295]

Тем не менее проблемы уровня жизни не решались — прежде всего потому, что их причина лежала в самой советской системе. В СССР сложилась «экономика дефицита» (по выражению известного экономиста Я. Корнай), которая характеризовалась противоречием между ростом спроса, увеличением доходов населения и недостаточным вниманием, уделяемым потребительскому сектору[1296]. Административно-командная система экономики, где жестко запланировано все сверху донизу и на пять лет вперед, не может предусмотреть все нюансы потребностей населения.

Особенно отставало в СССР производство непродовольственных предметов потребления. В 1965 г. из 100 семей только 24 имели телевизоры, 21 — стиральные машины, 11 — холодильники, 7 — пылесосы. Недопроизводство предметов длительного пользования вошло в противоречие с быстрым ростом жилищного строительства и получением значительной частью городского населения отдельных квартир[1297], где было больше возможностей, чем в «коммуналке», использовать холодильник, стиральную машину и другие крупногабаритные вещи. Развивавшееся дачное строительство делало желательным или даже необходимым наличие автомобиля, а уровень автомобилизации населения был очень низким (в период правления Н.С. Хрущева в этой сфере СССР отставал от Японии в 10 раз, от США — в 20 раз)[1298]. В октябре 1967 г. в статье, опубликованной в «Нью-Йорк тайме», американский журналист X. Солсбери писал, что «в 50-й год большевистской власти Советский Союз стоит на краю автомобильной эры, в которую США вошли в 1920-х гг.»[1299].

Сталинская модель экономики, основанная на экстенсивном росте, не могла способствовать формированию сложного и диверсифицированного «общества потребления», готового использовать возможности технологического развития[1300]. Польско-американский экономист С. Гомулка сделал вывод, что «советская система имела лишь крайне ограниченный потенциал роста» и в 1970-х гг. она «навсегда застыла в технологиях и потреблении на душу населения»[1301].

Проблемы уровня жизни во многом объяснялись политикой государства, направленной на первоочередное развитие «группы А» в ущербе «группе Б». Как писал Г. ван дер Вее, «приоритет, отведенный тяжелой промышленности, препятствовал появлению общества изобилия»[1302]. К тому же в 1960-х гг. Советский Союз был втянут в «гонку вооружений», которую в условиях нерыночной экономики ему выдерживать было гораздо сложнее, чем Соединенным Штатам, вследствие чего еще более усилился перекос в сторону продукции военно-промышленного комплекса.

Гражданские отрасли существенно отставали в своем развитии от советского ВПК и тем более от общемировых тенденций производства товаров народов потребления, причем это отставание постоянно нарастало[1303]. Несмотря на заявления властей о приоритете группы «Б», удельный вес «группы А» в общем объеме продукции СССР возрос с 61 % в годы правления И.В. Сталина до 75 % в середине 1980-х гг.[1304] Еще до XXV съезда КПСС принятому на предыдущем съезде решению о приоритете «группы Б» был дан обратный ход под давлением требований со стороны руководителей тяжелой и военной промышленности[1305]. Отказавшись переносить центр тяжести производства на «группу Б», руководство страны продолжало в качестве оправдания ссылаться на сталинский тезис о нормальности для социалистического общества опережения ростом потребностей людей фактического потребления[1306]. Это означало, что принципиально в решении проблемы товарного дефицита ничего не могло измениться.

Власти поощряли производство товаров народного потребления «по остаточному принципу», что даже не скрывалось. Согласно инструкции Министерства финансов СССР, изданной в 1964 г., предприятие получало 95 % прибыли при условии, если готовое изделие на 75 % состояло из отходов производства. Постановление президиума ВЦСПС, принятое в мае 1971 г., гласило, что для производства товаров народного потребления использование таких отходов являлось «серьезным подспорьем»[1307].

Выпуск таких товаров плохо планировался и согласовывался. В середине 1970-х гг. выяснилось, что после того, как многие предприятия тяжелой промышленности приступили к выпуску потребительских товаров (с целью ослабить проблему дефицита), «часто возникало ненужное дублирование в производстве одинаковых или почти одинаковых предметов»: 32 завода одиннадцати министерств производили 43 модели холодильников и 30 заводов десяти министерств выпускали 55 моделей стиральных машин. Руководители предприятий при этом «не знали толком перспективы производства своей продукции», и «это приводило к насыщению рынка одними товарами и дефициту других»[1308].

Качество советской продукции было низким, что признавали Л.И. Брежнев и А.Н. Косыгин[1309]. Из-за этого некоторые товары не удавалось продать даже в СССР[1310] в условиях дефицита. Властям постоянно поступали жалобы на плохое качество телевизоров, радиоприемников, холодильников[1311], а также колбасных изделий и сливочного масла. Граждане призывали руководство страны «прекратить производство неходовых товаров, товаров низкого качества», пытаясь помочь государству прекратить растрату ресурсов. На встречах с партийными руководителями звучали такие вопросы: «Зависит ли зарплата на предприятиях легкой промышленности от реализации продукции в торговле?»; «Значительное количество предприятий продолжает выпуск товаров довольно низкого качества и устаревших форм, что создало большое затоваривание товаров на складах… Что же будет с этими товарами? На них спроса и дальше не будет, следовательно, необходимо принять какие-то меры по их реализации, как, например, значительное снижение цен на такие товары или еще что-либо другое»[1312].

В связи с перечисленными выше проблемами фиксировавшийся в СССР рост уровня жизни мог произвести впечатление только в сравнении с тем, как люди жили раньше, когда в стране царила бедность. Несмотря на улучшение питания граждан страны, по состоянию на 1970 г. потребление продуктов питания на душу населения оставалось ниже даже «норм рационального потребления», официально установленных в СССР: фрукты и ягоды — 31 %, овощи и бахчевые — 56 %, мясо и сало — 59 %, молоко — 71 %, рыба — 85 % от нормы. В то же время потребление сахара, хлеба и картофеля превышало норму (106 %, 124 % и 134 %, соответственно)[1313]. К 1980 г. потребление (по официальным данным) несколько улучшилось, но оставалось ниже нормы: фрукты и ягоды — 34 %, овощи и бахчевые — 66 %, мясо и мясопродукты — 70 %, молоко и молокопродукты — 72 %, яйца — 81 %, рыба и рыбопродукты — 96 %. Выше нормы было потребление сахара (121 %) и растительного масла (120 %)[1314].

В рационе советских граждан так и осталась «хлебно-картофельная диета», усугубленная значительным потреблением сахара. На совещании у Л.И. Брежнева в апреле 1982 г. председатель Совета министров СССР Н.А. Тихонов заявил: «Наш народ по калорийности питается свыше нормы. 20 процентов населения страдают тучностью… Питание у нас недостаточно стабилизировано: мало овощей, молока, масла»[1315]. К 1985 г. хлеб и картофель составляли 46 % дневного рациона пищи советского человека, а мясо и рыба — всего 8 % (в США — 22 и 20 %, соответственно). Свежие скоропортящиеся овощи и фрукты были фактически недоступны для большинства населения СССР, за исключением короткого периода сбора урожая[1316].

Фактически можно говорить о наличии в Советском Союзе «скрытого голода». Эту проблему, достаточно распространенную в мире, эксперт ФАО в области безопасности пищевых продуктов Э. Дюпуи описывает таким образом: «Дефицит витаминов, микроэлементов, минеральных веществ, которого явно не видно». Это происходит, когда «на столе есть все продукты, но они неполноценные по биологической ценности… Это в основном злаковые… хлебобулочные изделия»[1317].

Низким оставался уровень обеспеченности населения «товарами длительного пользования», т. е. бытовой и электронной техникой. По официальным данным, в 1970 г. телевизорами владели 51 % семей, радиоприемниками и радиолами — 72 %, холодильниками — 32 %, стиральными машинами — 52 %, швейными машинами — 56 %, мотоциклами, мотороллерами, велосипедами, мотовелосипедами и мопедами — 57 % (видно, что эти данные содержали некую «хитрость» — вряд ли можно поставить на одну доску владение велосипедом и мотоциклом). В том же году потребление тканей составило 30,4 м² в год на человека, что было почти в два раза ниже установленных норм[1318]. Б.А. Грушин по отношению к данным о благосостоянии советских граждан на начало 1970-х гг. высказал мнение о «бескрайней бедности», «бесконечной цепи мытарств» — при этом у сельского населения положение почти по всем пунктам было хуже, чем у горожан[1319].

В дальнейшем происходило небольшое улучшение. Так, к 1975 г. телевизорами владели 74 % семей, радиоприемниками и радиолами — 79 %, холодильниками — 61 %, стиральными машинами — 65 %, мотоциклами, мотороллерами, велосипедами, мотовелосипедами и мопедами — 62 %, швейными машинами— 61 %[1320].

По состоянию на 1971 г., согласно данным советских социологов, наблюдалось почти полное отсутствие у граждан СССР в собственности всех видов недвижимости — только 1 % населения имел кооперативное жилье, 1 % — дачи, 3,5 % — садовоогородные участки. Жилищные условия советских людей, которые характеризовались теснотой и нехваткой жилой площади, Б.А. Грушин описывал как «совершенно архаические, не совместимые с современной цивилизацией»[1321]. В середине 1970-х гг., при официальной норме 19 м², в Чите на одного человека приходилось 6,6 м², в Иркутской обл. — 7,7 м². В Костроме в отдельных квартирах проживали только 15,5 % рабочих и 25,2 % служащих[1322].

Жилье в стране строилось (площадь сданных в эксплуатацию квартир и число лиц, улучшивших жилищные условия, в 1966–1970 гг. составляли 518,5 млн м² и 54,9 млн чел., в 1971–1975 гг. — 544,8 млн м² и 56,1 млн чел., соответственно[1323]), однако темпы строительства замедлились[1324]. Доля кооперативного жилья в общем объеме жилищного строительства к 1988 г. составляла всего 7 %[1325]. Теснота и нехватка жилой площади сохранялись. Поставленная правительством цель «отдельная квартира — каждой семье» осталась несбыточной мечтой.

Сохранялось отставание в сфере «автомобилизации» населения. В 1967 г. американский журналист X. Солсбери отметил, что несмотря на советские планы производить в начале 1970-х гг. 1,5 млн автомобилей в год (в 5 раз больше, чем в 1967 г.), «это будет недостаточно… чтобы снять общественное недовольство»[1326]. Действительно, согласно данным 1971 г., Б.А. Грушин отмечал «удручающе низкий уровень обеспеченности транспортными средствами»: по данным опросов, мотоциклы имелись у менее 11 %, автомобили — у 2,3 % советских граждан[1327]. В дальнейшем в этой сфере произошли позитивные изменения — в 1972 г. СССР впервые произвел больше легковых автомобилей, чем грузовых[1328]. Обеспеченность автомобилями повысилась с двух на 100 семей в 1970 г. до десяти в 1980 г. (в 1990 г. — 18)[1329]. Однако в конце 1970-х гг. в США и ФРГ был один автомобиль на 2 чел., в ГДР — на 5 чел.[1330]

Качество бесплатных услуг, предоставлявшихся населению СССР (образование, здравоохранение, социальное обслуживание и пр.), Г.М. Иванова оценила как низкое[1331]. Так, с 1972 г. практически все показатели заболеваемости и смертности в стране непрерывно ухудшались[1332].

В годы перестройки советские экономисты провели сравнение с ситуацией в стране в предыдущие эпохи. В 1985 г. жители городов потребляли мяса (с учетом его качества) почти на 50 % меньше, чем в 1913 и 1927 гг. При этом для покупки 1 кг мяса они должны были отработать по времени в 1,5 раза больше. На питание рабочая семья расходовала в 1927 г. 43,8 % бюджета, в 1985 г. — свыше 60 %. В стране в среднем приходилось 9 м²жилья на одного человека, т. е. приблизительно столько же, сколько в Санкт-Петербурге в 1913 г.[1333]

Сделано было и сравнение с США. Объем душевого потребления в СССР в начале 1980-х гг. составлял 34,4 % от уровня Соединенных Штатов. Особенно большим был разрыв по товарам длительного пользования и услугам — 20 % уровня США. Советскому работнику приходилось трудиться намного больше, чем среднему американцу, чтобы купить единицу продукта: мясо — в 10–12, молоко — в 3, апельсины и бананы — в 18–25, хлеб — в 2–8 раз. В сфере жилья СССР отставал от США в 6–7 раз, а с учетом качества жилищно-коммунальных услуг — ориентировочно более чем в 10 раз. Владение товарами длительного пользования составляло 14 % от уровня США, автомобилями — 5 %, домашними телефонами — 10 %. Число торговых точек в СССР было в два раза меньше, чем в Штатах. Потребление медицинских услуг составляло 33 % от американского уровня[1334].

Современные ученые оценивают ситуацию примерно так же. А.Н. Кашпур сделал вывод, что системы просвещения, здравоохранения, жилищного хозяйства в начале 1980-х гг. в СССР соответствовали уровню США в 1947–1948 гг.[1335] Ю.Л. Дьяков отмечает, что средняя продолжительность жизни в СССР была меньше на 5 лет, сильно хуже была ситуация с материнской и младенческой смертностью, заболеваемостью многими наиболее распространенными инфекционными болезнями, численностью врачей, больничных коек на душу населения и пр.[1336]

Во-вторых, из-за дефицита промтоваров и продовольствия значительная часть наличных денег, которые выплачивались людям в виде заработной платы, оставалась неизрасходованной. Люди, даже получая хорошую зарплату, часто не могли потратить ее на приобретение необходимых товаров и услуг. Рост личного потребления затормозился — если во второй половине 1960-х гг. он составил 5,1 %, то во второй половине следующего десятилетия — только 2,2 %[1337]. Хотя советские идеологи утверждали, что «возможности трудящихся употребить растущий достаток на удовлетворение потребностей, в том числе материальных, продолжают увеличиваться»[1338], это было не так. В дальнейшем потребление постоянно сокращалось[1339].

Все это вело к снижению эффективности системы материального стимулирования. Отсутствие возможности купить на заработанные трудом деньги необходимые товары снижало заинтересованность работать лучше. В декабре 1972 г. Л.И. Брежнев отмечал, что «трудности с реализацией растущих доходов населения ослабляют материальные стимулы к труду, порождают спекуляцию, создают плохое настроение у людей»[1340]. Известно, что в сельском хозяйстве рост зарплат часто не приводил к росту производительности труда[1341], в чем явно была связь с проблемой дефицита — часто в сельской местности купить нужные товары было еще сложнее, чем в городе. Уже в 1964 г. в некоторых сельских магазинах отмечалось отсутствие обыкновенной одежды и обуви[1342].

Кроме того, из-за низкой производительности труда, а также политики «нулевой безработицы» работники многих производств получали от государства фактически не заработанную (не по их вине. — Ф.С.) зарплату[1343], которая, соответственно, не была обеспечена товарами и услугами.

Разница между реальной (обеспеченной товарами и услугами) и фактической заработной платой граждан СССР отразилась в солидной сумме их денежных сбережений[1344]. Резкое увеличение поступления денег на вклады в сберегательных кассах стало отмечаться со второй половины 1960-х гг. (как раз когда началось повышение доходов населения вследствие введения системы материального стимулирования). Если в 1961–1965 гг. прирост остатка вкладов составил 7,8 млрд руб., то в 1966–1970 гг. — уже 27,9 млрд руб. К 1981 г. этот остаток достиг 156,5 млрд руб.[1345] Статистические данные показывают, что в 1964–1982 гг. практически постоянно возрастал и остаток наличных денег на руках у населения, повысившись за этот период с 1,03 до 3,81 млрд руб.[1346]

В итоге массе денег, находившихся в руках населения и по идее предназначенных для приобретения потребительских товаров, противостояла недостаточная масса таких товаров. В 1971–1986 гг. производство предметов потребления в СССР выросло в 2,1 раза, а количество денег в обращении — в 3,1 раза[1347].

Получился своеобразный «заколдованный круг» — людям дали деньги, но не дали товары, на которые эти деньги можно было бы потратить. Однако именно такой подход фактически был признан руководством страны оптимальным. В 1971 г. Л.И. Брежнев на совещании в ЦК КПСС задал риторический вопрос относительно реализованного в стране повышения уровня зарплаты населения: «Что же лучше — то, что мы сделали, или дать товар, а он (гражданин СССР. — Ф.С.) купить не мог?» — на что прозвучала реплика одного из участников совещания: «Да это как раз польский вариант»[1348] (в Польше была противоположная ситуация, что привело к массовым протестам населения).

В чем состояла причина неспособности руководства СССР решить проблемы роста уровня жизни, ликвидировать товарный дефицит в стране? Очевидно, не только в особенностях самой экономической системы, но и в том, что власти, хотя и ощущали проблемы, не до конца понимали их причины и суть. Например, в марте 1973 г. на совещании в ЦК КПСС Л.И. Брежнев удивлялся тому, почему вдруг в стране «завалилась легкая промышленность»[1349].

Как писал Г.А. Арбатов, «подлинной картины экономики не видели, не знали до конца не только общественность, но и руководство», так как «сама статистика, схема собираемых ею данных, отбор показателей, не говоря уже об анализе, были подстроены под тогдашнюю систему, всю тогдашнюю модель хозяйствования…В руководстве многие об этом знали или, во всяком случае, догадывались. Но настойчивости, чтобы докопаться до правды, не проявляли… И потому ощущения драматизма, нараставшей остроты ситуации у руководства не было»[1350].

Проявилась здесь и ставшая в СССР традиционной практика самообмана, «лакировки» ситуации. Западные эксперты сделали верный вывод, что, «как в любой системе экономики, есть мотивы, которые в Советском Союзе заставляют людей и учреждения неверно давать экономические данные»[1351]. По воспоминаниям директора ЦЭМИ академика Н.П. Федоренко, в 1966 г. в этом институте был сделан прогноз развития советского народного хозяйства. Вместо «светлого будущего», которое должно было наступить в 1981 г., ученые прогнозировали дальнейшее замедление темпов развития и зарождение к началу 1980-х гг. экономического кризиса. Ознакомившись с запиской, председатель Госплана Н.К. Байбаков заявил, что она находится в противоречии с программой партии и если будет представлена в ЦК КПСС, санкции ждут не только ее составителей, но и весь ЦЭМИ. Посоветовавшись с президентом АН СССР М.В. Келдышем, Н.П. Федоренко забрал записку из Госплана и уничтожил ее[1352].

Примером непонимания сути проблем экономики было такое заявление Л.И. Брежнева, сделанное на совещании по вопросу подготовки отчетного доклада ЦК КПСС XXIV съезду в феврале 1971 г.: «Хозяйственных провалов… нет. В таком большом хозяйстве всегда будет где-то недовыполнено на 10 миллионов, зато на 20 миллионов в другой отрасли перевыполнено. А по валу хорошо»[1353]. Однако это же и есть недопустимый перекос в экономике — перепроизводство одного товара и дефицит другого.

На совещании в декабре 1975 г. помощник Л.И. Брежнева К.В. Русаков оправдывал снижение темпов роста экономики тем, что на Западе такое снижение «воспринимается как здоровый реализм». Брежнев поддержал его, отметив неправоту тех, кто рассуждал, что «снижение темпов — значит снижение жизненного уровня народа, значит политика не туда идет». Советские идеологи пытались оправдать и низкий уровень производительности труда — тем, что «диалектика развития материально-технической базы развитого социализма в СССР сейчас такова, что развитой социализм уже есть, а высшего по отношению к самым развитым капиталистическим странам уровня производительности труда еще нет»[1354] (хотя и непонятно, почему это так). Как писал в своих воспоминаниях Г.Х. Шахназаров, даже видный хозяйственник, председатель Совета министров СССР А.Н. Косыгин в ответ на информацию о признаках инфляции в советском денежном обращении дал гневную отповедь: «Глупости, в плановом хозяйстве нет и не может быть никакой инфляции!»[1355].

Таким образом, можно говорить лишь об относительном росте уровня жизни в СССР, который не удовлетворял потребности людей и не соответствовал условиям времени, в том числе уровню, достигнутому в капстранах и ряде стран Восточной Европы. Хотя, как отмечает М. Сэндл, концепция «развитого социализма», сделав акцент «на применении науки и технологий в процессе производства и планирования, предложила реальное средство преодоления дефицита и дала основу для материального изобилия при коммунизме»[1356], на практике этого достигнуть не удалось. Одновременно введенная в стране система материального стимулирования внесла свой вклад в рост значимости «материального фактора» (П. Суизи считал, что эта система даже проявила себя как «путь назад к капиталистическому обществу»[1357]).

В условиях роста значимости «материального фактора» в социуме низкий уровень жизни и особенно товарный дефицит стали серьезной идеологической проблемой, нанеся ударом по авторитету марксизма-ленинизма, так как созданная на его основе советская экономическая система не смогла обеспечить граждан страны всем необходимым. Неисполнение данных народу обещаний ослабило авторитет власти, негативно влияло на морально-психологический настрой общества. Как пишет А.В. Шубин, огромные жертвы, которые потребовались коммунистам, чтобы вывести страну на достигнутый ею уровень развития, казались народу оправданными только при условии, что СССР и в действительности идет «впереди планеты всей»[1358], однако все заметнее становилось, что это не так.

Широкая информированность населения о том, что уровень жизни в СССР существенно ниже по сравнению с западным и что разрыв в уровне потребления с капстранами возрастает, привела к деморализации общества и падению трудовой дисциплины[1359]. Спровоцированное проблемой товарного дефицита формирование в СССР системы «спекуляции», «блата» и тем более «теневой экономики» способствовало разложению советской системы изнутри, вносило диссонанс в массовое сознание, подрывало и так уже расшатанные «идеологические основы».

Относительно проблемы благосостояния граждан СССР Б.А. Грушин высказал мнение об «исторической привычке к бедности»[1360]. Как выявила Г.М. Иванова, многие иностранцы, побывавшие в Советском Союзе в 1930-е и 1950-е гг., отмечали, что советский человек «привык жить плохо». Она сделала вывод, что «советское руководство явно злоупотребляло терпением народа и его неприхотливостью», что «проявлялось прежде всего в низком качестве социального обслуживания и в небольших размерах социальной помощи»[1361]. Действительно, в народной среде бытовала такая присказка: «Не жили хорошо, нечего и начинать». Однако, на наш взгляд, причиной таких настроений была не привычка жить плохо, а невозможность жить лучше.

Б.А. Грушин в доказательство «заниженной планки запросов людей, их неприхотливости, готовности довольствоваться малым» приводил факт, что 40 % опрошенных социологами в те времена советских граждан не планировали никаких покупок из предложенного при опросе списка «товаров длительного пользования»[1362]. Однако, во-первых, большинство опрошенных людей (60 %) все-таки планировали купить такие товары. Во многих городах и регионах существовали очереди на приобретение холодильников, телевизоров, стиральных машин, не говоря уже об автомобилях. Например, население Пензенской обл. в 1970-е гг. выражало огромное желание приобрести набор «жизненных благ», для чего в условиях дефицита они участвовали в распределении товаров по жребию, талонам или записи[1363]. Во-вторых, причина отказа от покупок состояла не в мнимой «привычке к бедности», а в товарном дефиците («все равно ничего нельзя купить») и в недостаточном размере в сравнении с весьма высокими ценами на товары длительного пользования. Это доказывает совсем иной подход граждан к потреблению, сложившийся в постсоветское время.

С другой стороны, советского человека 1970-х гг. иногда обвиняют, наоборот, в «мелкособственнических представлениях о жизни» и «потребительстве» (например, что люди покупали вещи, «подчас не имевшие ни утилитарного, ни эстетического назначения»)[1364]. Однако такое обвинение сомнительно и несправедливо. Очевидно, внешне «потребительское» поведение людей далеко не всегда являлось проявлением «вещизма», а было обусловлено дефицитом товаров. Люди иногда покупали товары, которые государство «выбрасывало» на прилавок, в независимости от действительной потребности в этих товарах, для того, чтобы в дальнейшем их продать, обменять на что-то нужное или подарить родным и близким, которым такие товары могли пригодиться.

Нельзя сказать, чтобы руководители СССР и идеологи не понимали ситуацию, сложившуюся в сфере массового сознания. Они говорили об опасности «западнизации» советского общества[1365] и «технократических» настроений, о «социальном вреде и разлагающем влиянии» западной пропаганды, о проявлениях оппозиционности, проблеме преемственности поколений и росте карьеризма среди членов партии[1366]. Во второй половине 1970-х гг. предметом озабоченности на высшем уровне стало массовое безразличие населения к официальной пропаганде[1367].

Однако уровень этого понимания явно не соответствовал масштабу проблем — прежде всего, из-за превратных представлений о массовом сознании: власти, например, считали, что основной показатель «политических настроений» — это то, насколько хорошо трудится население[1368]. Другой причиной была уже упоминавшаяся «лакировка» реальной ситуации во «внутренних» докладах местных чиновников, которые по идее должны были быть источником истинных, неприукрашенных сведений о настроениях в народе. Например, так звучали отчеты Московского городского и районных комитетов КПСС:

Конечно, была в советском обществе и поддержка власти, и сознательность, и трудовая активность — но ясно, что далеко не единодушная и не такая «пафосная», как это было отражено в докладах чиновников. Были недовольные или просто индифферентные люди, что нормально для любого общества. В социуме имелись и усиливались разного рода проблемы. Однако местные власти боялись сообщать «наверх» об этом. Даже в информации, поступавшей от КГБ, сведения о «нездоровых» и «враждебных» настроениях порой давались в порядке исключения[1373], а когда Комитет предоставлял руководству страны достоверные сведения о ситуации в стране, очевидно, они противоречили позитивным докладам партийных органов, и это могло снижать значимость этих сведений.

Советские идеологи зачастую неадекватно оценивали изменения в массовом сознании. Они считали, что разного рода «негативные» настроения «являются своеобразной реакцией на ошибки, связанные с культом личности (это было близко к истине. — Ф.С.), а также недостатки, имеющие у нас место в некоторых областях хозяйственной жизни, особенно в сфере обслуживания», т. е. причины таких настроений сводили к «бытовому» уровню. В проблемах видели воздействие «враждебных социализму сил» из-за рубежа и «конфликтные ситуации в нашей экономике»[1374], но не изменения в социуме и массовом сознании.

Г.Л. Смирнов полагал, что причиной снижения приверженности «идеалам» было несоответствие советской реальности сложившимся с детства у многих молодых граждан СССР романтическим и идеалистическим установкам (приверженность «идеям равенства, свободы, утверждения справедливости во всем мире, своей причастности к общему делу»). Когда в повседневной жизни они сталкивались «с различного рода коллизиями, черствостью, оскорблениями достоинства личности, нечуткостью, бюрократизмом», у них возникал «конфликт между воззрениями и реальностью»[1375]. Это так, но были и существенные «идеологические» причины для таких изменений.

Причину «деидеологизации» интеллигенции идеологи видели в стремлении просто «уйти от сложности жизни, от классовых конфликтов, проблем войны и мира, политической борьбы, замкнуться в кругу профессиональных или личных интересов»[1376], а не выхолащивание, «выветривание» самой идеологии, ее несоответствие нуждам дня. Обвиняли людей, но не себя, не партию, не идеологию.

Власти СССР не воспринимали особенности психологии человека. Например, они считали недопустимой музыку, «проповедующую пессимизм, отчаяние, неверие в будущее»[1377]. С такими настроениями пытались бороться, без понимания, что они — часть нормы, которая, как и другие эмоции человека, находит свое выражение в творчестве. Руководство страны хотело видеть исключительно всеобщую радость и оптимизм, а в реальной жизни так не бывает.

Произведения, посвященные любви и другим переживаниям человека, идеологи обвиняли в «мелкотемье» и уводе граждан СССР «от важнейших процессов, происходящих в нашей стране». Так, в сентябре 1968 г. секретарь парткома Министерства культуры СССР Н.М. Алещенко подверг за это критике спектакли и кинофильмы «104 страницы про любовь», «Еще раз про любовь», «Снимается кино», «Серафим, или Три главы из жизни Крамольникова», т. е. весьма популярные произведения (спектакли по пьесам Э.С. Радзинского, поставленные в 1964–1965 гг. вначале в Театре им. Ленинского Комсомола и затем в других театрах страны, фильм режиссера Г.Г. Натансона, снятый по той же пьесе в 1964 г., и спектакль по пьесе Л.Г. Зорина, поставленный в 1967 г. в Театре им. К.С. Станиславского). В феврале 1971 г. Бауманский райком КПСС сообщил в вышестоящие инстанции, что в МВТУ им. Баумана, институтах «Энергосельпроект» и ВНИПИнефть состоялись встречи с режиссером М.Н. Каликом, которые «сопровождались демонстрацией неполноценных в идейно-художественном отношении кинофильмов «Любить», выпущенного ограниченным тиражом, «Цена» — недопущенного к показу», вследствие чего «были допущены грубейшие нарушения правил проката фильмов, финансовой дисциплины, что приводило к спекулятивному обогащению режиссера Калика»[1378].

В 1968 г. функционеры ЦК КПСС выявили, что на Центральном телевидении «допущен ряд серьезных ошибок, снижающих роль телевидения как одного из важнейших средств пропаганды, наносящих определенный ущерб идеологической работе. Имеются случаи показа по телевидению низких по своему идейному и художественному уровню передач. Некоторые телевизионные программы строятся в отрыве от современной обстановки, без необходимой классовой направленности и политической остроты. В погоне за развлекательностью Центральное телевидение нередко передает легковесные материалы, лишенные воспитательного значения»[1379]. Таким образом, не было понимания, что «в телевизоре» люди искали отдых, тем более, что в СССР была слабо развита индустрия развлечений (особенно по сравнению с капстранами), а люди нуждаются в них.

Отсутствие понимания властью психологии масс невольно способствовало усилению «западнизации» советского социума. Изоляция страны, усиление цензуры, борьба с иностранными культурными веяниями, многие из которых изначально были идеологически безобидными (джаз, рок-н-ролл и пр.), в итоге привели, наоборот, к усилению у советских людей интереса к этим «веяниям» и «слепому подражанию, превосходящему даже образец»[1380]. Наивный и устаревший подход чиновников к массовой культуре сохранялся и в дальнейшем — например, в «Справке о недостатках в работе дискотек Оренбургской области», составленной в 1981 г., говорилось, что «программы дискотек… вместо поэтических страниц, показов одежды и танцев под классическую музыку носили чисто развлекательный характер с пропагандой зарубежной малосодержательной рок-музыки. Танцы происходили в полумраке для создания раскованной интимной атмосферы под слабую и низкопробную западную музыку»[1381]. Такие сентенции вызывают только недоумение.

С одной стороны, в СССР обращали внимание на проблемы молодежи. Идеологи признавали наличие в этой сфере новых вызовов — в том числе проблему преемственности поколений, появление «субкультур» (Г.Л. Смирнов отмечал, что «молодежь воспринимает не только нормы и принципы социализма, но и определенные стандарты буржуазного общества»[1382]). В 1967 г. впервые была сделана попытка разработки «Закона о молодежи», получившего в окончательном варианте название «О повышении роли советской молодежи и молодежных организаций во всех областях государственного, хозяйственного и социально-культурного строительства СССР»[1383]. Термины «молодежь» и «молодежное движение» обрели статус научных понятий в новом издании «Большой советской энциклопедии», выпущенном в 1974 г. На XXV съезде КПСС (февраль — март 1976 г.) Е.М. Тяжельников поставил вопрос о необходимости принятия «Закона о молодежи»[1384]. В 1977 г. была создана Рабочая комиссия по подготовке предложений о разработке проекта такого закона на уровне заместителей министров, руководителей различных ведомств и организаций, ученых и работников ЦК ВЛКСМ[1385].

Однако адекватной реакции на ситуацию, сложившуюся в молодежной среде, не было. В феврале 1971 г. П.Н. Решетов, выступая на совместном заседании АОН при ЦК КПСС и ИОН при ЦК СЕПГ, заявил, что одной из характеристик сознания молодежи в соцстранах является «беспокойство за обстановку в мире»[1386]. Возможно, это и так, но явно не только такие мысли определяли настроения молодого поколения.

Власти видели корень зла в том, что «молодежь не прошла школу революционной борьбы и политической закалки», и поэтому «не у всех молодых людей достаточно знаний, убежденности, опыта, чтобы разобраться в сложной обстановке идеологической борьбы». С одной стороны, здесь звучало признание, что времена изменились, и ожидать «революционности» от нового поколения нельзя. Однако в то же время советские теоретики пытались самоуспокоительно «привязать» молодежь к идеологии, объявив, что она все равно никуда «не денется», не сможет выйти из предписанных К. Марксом схем: «В истории общественного развития не существует молодежи, не зависимой от общества. Молодежь принадлежит к тому или иному классу и участвует в его политической и экономической борьбе»[1387].

Причиной «фрондистских идей», распространившихся среди молодого поколения творческой интеллигенции, идеологи считали препятствия, создаваемые для молодежи старшим поколением. Поэтому считалось, что «можно серьезно подорвать основы «фрондизма», если добиться оздоровления обстановки в среде научной и художественной интеллигенции, если формировать авторитет работников интеллектуального труда на основе их действительных достижений, вне зависимости от их административного положения и возраста»[1388]. Проблема конкуренции поколений, безусловно, присутствовала, однако она не являлась главной причиной молодежной «фронды».

Не желая по-настоящему разобраться в проблемах молодежи, власти выбрали путь недоверия ей и стали с ней «бороться». В 1977 г. аналитики КГБ СССР во главе с заместителем председателя Комитета В.М. Чебриковым дали оценку молодым людям как наиболее «неустойчивой» и подверженной «чуждым влияниям» части советского населения. Они утверждали, что молодежь является основным «политически незрелым» контингентом, вовлекаемым в деятельность «нелегальных антиобщественных групп»[1389]. Партийные власти Москвы обвиняли молодое поколение в подверженности «мишуре буржуазного ширпотреба», «неопрятности и цинизме»[1390]. Реакция на ширившееся рок-движение была предсказуемой — его начали активно и безуспешно «искоренять». Преследования породили рок-подполье, а также мимикрию под разрешенные властями любительские ВИА, в огромном количестве создававшиеся при домах культуры, клубах, ЖЭКах и т. п.[1391] А.В. Бузгалин справедливо заметил, что массовую культуру нельзя запрещать, и поэтому в СССР получили обратный результат: «запретный плод» оказался сладок[1392]. В период перестройки рок-движение показало себя в полной силе как повелитель умов и двигатель несистемных молодежных устремлений.

В итоге в стране вообще был введен цензурный запрет на обсуждение истинного положения молодежи в стране. Слова «молодежная политика» до октября 1986 г. не употреблялись применительно к условиям СССР. Публикации на эту тему рассматривались чуть ли не как покушение на советский строй, по причине чего проект «Закона о молодежи» не был обнародован и не обсуждался широкой общественностью[1393].

Аналогичное непонимание было проявлено в отношении интеллигенции, к которой, несмотря на ее ограниченную «реабилитацию», у властей сохранялось прежнее отношение. В феврале 1971 г. на совещании по вопросу подготовки отчетного доклада ЦК КПСС XXIV съезду партии председатель Госкомитета по телевидению и радиовещанию С.Г. Лапин заявил: «Большая группа творческих работников считает для себя возможным… делать все, что хочет, и вести свой курс на наших хлебах. В этом большая беда. Вот сейчас прошел пленум Союза писателей. Он был посвящен вопросам гражданственности. Как понимается гражданственность? Она понимается так, как понимали ее Некрасов, Чернышевский и другие, когда они вели борьбу против властей… Многие считают, что под лозунгом гражданственности можно делать все, что угодно, писать что угодно». (Знаменательно, что Лапин обозначил необходимость ограничить свободу творчества через негативную отсылку к почитаемым в СССР борцам за народное благо.) В том же году МГК КПСС отметил, что «отдельные коммунисты в своих «рукописях» грубо извращают советскую действительность, деятельность КПСС и правительства, нелегально размножают и распространяют свои идеологически вредные работы, чем наносят большой ущерб КПСС»[1394].

Характерным примером восприятия властями настроений творческой интеллигенции и «диссидентских проявлений» была жесткая реакция на известную выставку художников, организованную в сентябре 1974 г., которая впоследствии получила название «Бульдозерной». Первый секретарь МГК КПСС В.В. Гришин объявил причиной разгона этой выставки то, что художники «вели себя… антиобщественно, дерзко, подстрекательски»[1395]. На примере этого события видна почти диаметрально отличающаяся трактовка одного и то же события художниками и властями[1396].

К.Н. Брутенц отмечал «нараставшее недоверие к интеллигенции», которое дошло до введения в конце 1970-х гг. социальных ограничений приема в партию, направленных против интеллигенции[1397]. В 1983 г. Г.А. Арбатов в записке, направленной Ю.В. Андропову, сообщал руководителю страны, что «в разговорах среди чиновников, «в своем кругу», «интеллигент» остается почти бранным словом». Арбатов отмечал наличие «реальной болезни обюрократившихся элементов аппарата», проявлявшейся в том, что «не рабочие и крестьяне, а часть чиновничества и бюрократии (особенно руководящая интеллигенцией) противопоставляет себя интеллигенции, говорит о ней снисходительно, а подчас даже и недоброжелательно»[1398]. При этом власти явно недооценивали политический потенциал интеллигенции, который проявил себя впоследствии, во время перестройки.

Руководство страны не понимало или не хотело понимать причины деятельности диссидентов. В январе 1971 г. Л.И. Брежнев на совещании возмущался: «Что же хотят, какой демократии, чего не хватает Сахарову, какую он хочет демократию? Сахаров — ученый, трижды Герой, к нему было большое уважение, ему Конституция все обеспечивает. Но ему мало»[1399]. В такой оценке звучало принижение или даже отрицание духовных мотивов поведения человека, сведение его нужд только к «материальному фактору».

Власти жестко отказались от диалога с оппозиционно настроенной частью советского общества. Распространенным обвинением в адрес диссидентов было «критиканство». В 1969 г. Г.Л. Смирнов указал на наличие «тенденции безответственного критицизма, когда недостатки отодвигают на задний план или вовсе снимают великие достижения социализма, огромную созидательную работу партии и народа». Политбюро ЦК КПСС в январе 1976 г. одобрило «текст информации братским партиям в связи с измышлениями антисоветской пропаганды о якобы нарушении прав личности в СССР и указания совпослам». В этом документе обвиняли А.И. Солженицына в «цинизме» — в том числе, что он «в своей книге «Бодался теленок с дубом» откровенно заявляет, что он всегда считал «своим главным врагом» Ленина»[1400].

Руководители СССР считали, что деятельность диссидентов — это и не критика вовсе (в ее «нормальном», т. е. санкционированном властями понимании). В письме, направленном Политбюро ЦК КПСС в адрес ЦК Французской компартии в марте 1977 г., было отмечено, что «критика советскими людьми тех или иных сторон советской действительности, будучи часто острой, глубокой, — это критика в интересах народа, в интересах коммунистического строительства, в интересах миролюбивой внешней политики. «Критика» же социализма, с которой выступают «диссиденты», — это по существу отрицание социализма. Это форма борьбы с советским социалистическим строем, с коммунизмом. На деле эта «критика» переходит в организованную, направляемую империализмом деятельность, в антисоветскую борьбу. Дать свободу такой деятельности — значило бы способствовать не укреплению социализма, а его расшатыванию»[1401].

Распространенным обвинением в адрес диссидентов была их «работа на интересы Запада». В 1978 г. Л.Н. Москвичев заявил, что «современный антикоммунизм делает на «диссидентов» особую ставку в своих наскоках на социалистический строй, попытках дискредитировать или даже расшатать его», рассматривает их «как канал буржуазного влияния на территории стран социалистического содружества», «возможный внутренний фактор ослабления роли социалистической идеологии, фактор «деидеологизации»[1402].

Кроме того, носителей «антисоветских, элитарно-снобистских настроений» обвиняли в «карьеризме»[1403], что выглядит весьма странно, ведь, открыто проявляя антиправительственные настроения, карьеру в СССР сделать было невозможно. Проявлением карьеризма зачастую было обратное явление — псевдолояльность.

Отмечался и уход властей от проблемы наличия «диссидентских» настроений (наподобие запрета на обсуждение проблем молодежи). Так, в апреле 1972 г. Секретариат ЦК КПСС принял постановление не публиковать отрицательную рецензию на книгу А.Д. Сахарова, вышедшую на Западе, а «ограничиться обменом мнениями»[1404] — очевидно, чтобы не «раздувать» этот вопрос, не привлекать к нему внимание.

Реакция властей на националистические проявления, разумеется, была негативной. В «Материалах по вопросам идейновоспитательной работы», составленных в ЦК КПСС в 1970 г., было отмечено, что «проявление национальной ограниченности и кичливости, всякое раздувание национальных особенностей, как и их игнорирование, наносят ущерб братскому сотрудничеству наций, а значит, и интересам социалистического общества в целом»[1405].

При этом идеологи сводили причины межнациональных проблем к враждебной деятельности «империалистической буржуазии», которая «делает все для того, чтобы расшатать и ослабить социалистическое братство народов СССР — основу нашего строя», и с этой целью «усилила пропаганду национализма и шовинизма, паразитирует на националистических пережитках, устаревших традициях и обычаях, стремится воскресить недоверие, подозрительность и неприязнь в отношениях между нациями и народностями, тщится доказать наличие национального неравноправия в Советском Союзе, очернить и дискредитировать нашу интернационалистскую историю, практику и идеологию». КГБ, как это видно из справки, составленной в декабре 1976 г., за подписью Ф.Д. Бобкова, тоже объяснял рост националистических проявлений в СССР «усилением… противником пропаганды буржуазного национализма»[1406]. Безусловно, было и это, но основными проблемами в межнациональных отношениях в стране стали внутренние противоречия, накопившиеся за многие годы и даже столетия.

Вопросы, связанные с религиозными настроениями в народной среде, так же не были проработаны. Хотя и отказавшись от наиболее одиозных мероприятий в этой сфере (наподобие борьбы с религией, развернутой при Н.С. Хрущеве), брежневское руководство в итоге пришло к замораживанию мероприятий, способствующих нормализации отношений с верующими[1407].

Неприятие критики, непонимание изменений в социуме и причин недовольства, отсутствие реальной связи с народом неминуемо вело к приоритету принуждения в основе внутренней политики. Хотя в 1967 г. Г.Л. Смирнов высказывал мнение, что было бы «целесообразно применять гибкую тактику в вопросах духовной жизни, делая основную ставку на идейное влияние, а не административное воздействие», в 1969 г. (возможно, не без влияния событий в Чехословакии) он же заявил, что «идейно-политическое воспитание… не может быть ограничено методами пропаганды, разъяснения или даже даже включением людей в социальную практику. Все эти меры должны быть дополнены социальным контролем определенных санкций, иначе говоря, принуждениями». Смирнов был уверен, что «никакие самые гуманные идеи и принципы не могут быть обеспечены, претворены в жизнь, если они подкрепляются мерами принуждения в отношении тех людей, которые выдвигают свои эгоистические интересы на первый план, противопоставляют обществу, общим интересам людей свою разболтанность, распыленность, недисциплинированность и т. п. Свобода личности, интересы основной массы людей требуют неукоснительного осуществления санкций по отношению к таким людям»[1408]. В принципе, такие идеи обоснованны, однако принуждение в СССР применяли не только к нарушителям порядка, но и к критикам системы.

В какой-то мере отношение властей к политике принуждения было противоречивым — помня сталинские репрессии, руководство СССР не желало быть уличенным в возврате к тем же методам. В январе 1971 г. на совещании у Л.И. Брежнева П.Н. Демичев заявил: «Мы во всех сферах сняли административные средства, атмосфера страха давно прошла… Сейчас именно на сознании строится и демократия, все наши политические мероприятия, все меры, направленные на выполнение экономической программы». Тем не менее более эффективных методов, чем принуждение, он все равно не видел: «Как можно без воспитания людей, отменив все административные нормы, суровые драконовские законы, управлять обществом в нашей сложной, многонациональной стране… Невозможно жить в обществе, где все законы отброшены»[1409].

Одной из форм «закручивания гаек» стало усиление цензуры, которая получила в брежневский период новое развитие. Хотя со стороны идеологов поступали предложения снять цензурные ограничения, чтобы, дав «читателю все материалы, относящиеся к предмету спора, выдвинуть нашу аргументированную, обоснованную точку зрения, теоретически, в открытом споре победить противника»[1410], сделано это не было. Курс на сохранение и усиление цензуры был закономерным в условиях отказа перестройки парадигмы советской пропаганды на «правдивые рельсы», а также общего усиления идеологических вызовов для советской системы.

В августе 1966 г. Главлит вновь получил все права по осуществлению цензуры в стране. Конечно, при этом он был лишь «исполнительным» органом, так как директивные указания по цензуре исходили от идеологических структур ЦК КПСС и органов КГБ[1411]. Как писал в своих мемуарах зам. начальника Главлита В.В. Прибытков, «вся… политика и идеология цензорного дела, весь разрешительно-запретительный механизм цензуры регулировался, отлаживался, запускался, переключался, тормозился с одного пульта управления — со Старой площади»[1412] (при этом издания самого ЦК КПСС контролю цензуры не подвергались[1413]).

На заседании Политбюро ЦК КПСС в ноябре 1966 г. А.Н. Шелепин заявил о необходимости «поднять серьезно требовательность к министрам и председателям комитетов и всем ответственным за идеологическую работу людям» по поводу «вредных» проявлений в публичной сфере. Характерно, что необходимость ужесточения цензуры оправдывалась ссылкой на В.И. Ленина — на том же заседании Л.И. Брежнев отметил: «Когда мы говорим о том, что печатать и что не печатать в прессе, и как к этому относиться, мне вспоминается случай из истории нашей партии, когда Ленин, узнав об ошибочных взглядах Горького — этого гиганта в нашей литературе, запретил печатать его, и Горький об этом сам вспоминает с благодарностью к Ленину»[1414].

Характерно, что имелся и социальный запрос на усиление цензуры со стороны людей, ратовавших за сохранение «коммунистических идеалов». Доцент П.Л. Червинский в письме, направленном М.А. Суслову в апреле 1966 г., требовал «прекратить выпускать разочаровывающие молодежь обличающие фильмы и книги типа «Чистое небо», «Тишина», «Один день Ивана Денисовича»[1415]. Он считал, что «такие произведения принесли огромный вред делу воспитания молодежи. Незачем гиперболически утрировать, смаковать и забрасывать в душу юношей зерно сомнения. Широкую пропаганду драматических страниц нашей истории следует расценивать как неоценимую услугу американской пропаганде антикоммунизма». Червинский высказал претензии и к советским газетам, считая, что «Известия» и «Комсомольская правда» часто печатают вредную всячину… «Известия» перепечатывают из американских газет такие заметки, как один американский солдат возбудил судебное дело против министра обороны Макнамара[1416] о незаконной войне во Вьетнаме. Что следует из этой заметки и какую цель преследовала редакция, помещая ее? Или печатает жалобы мамаш о том, что в школе их дочерей лишают права гулять по ночам с мальчиками и многое другое не нужное. А в «Комсомольской правде» печатают иногда вещи, которым диву дивишься, вроде таких статей, как зачем пионерам собирать металлолом, шире дорогу юношам (а кто им стал на пути) и др.»[1417]. Таким образом, он «прошелся» и по литературе, и по кино, и по СМИ. Этот запрос шел в ногу с намерениями властей.

Все, что выносилось в публичную сферу, подвергалось контролю и корректировке со стороны высших партийных органов[1418]. Цензура проходила несколько стадий: сначала автор осуществлял «самоцензуру», затем работал редактор, и только после этого публикация поступала к цензору. Кроме официальных запретов, был введен ряд негласных — в частности, на «пессимизм» и «опасную асссоциативность» (через акростихи, кроссворды и пр.)[1419]. Конкретным примером применения цензуры были последствия публикации в «Комсомольской правде» результатов опроса о выборности на производстве в 1966 г. По словам Б.И. Грушина, в ЦК КПСС она вызвала недовольство «поистине угрожающих размеров». Редакции газеты пришлось виниться сразу перед несколькими отделами ЦК. В результате ни о каких публикациях по этой теме больше не могло быть и речи[1420].

«Плотной» стала цензура в сфере литературы и искусства. Власти подчеркивали «значение и роль литературы в процессе формирования марксистско-ленинского мировоззрения» и, соответственно, пытались максимизировать контроль над ней. На заседании Политбюро ЦК КПСС в ноябре 1966 г. П.Н. Демичев заявил, что журнал «Новый мир» «пропагандирует… неверные взгляды», и вокруг него группируется «определенная группа интеллигенции». Была также выявлена аналогичная «группировка», сложившаяся вокруг журнала «Октябрь». Г.И. Воронов отметил: «В печати у нас много всякой дряни… Надо усилить контроль за тем, что печатается, что издается, контроль за всеми идеологическими участками нашей работы». А.Н. Шелепин поддержал его: «Много у нас разного рода не нужных изданий, а подчас и вредных». Он конкретизировал необходимость в первую очередь «заняться» главным редактором журнала «Новый мир» А.Т. Твардовским, котороего «нужно просто освободить от работы. И это можно сделать не в ЦК, это может сделать Союз писателей»[1421]. Шелепин призвал «вести настоящую партийную борьбу против монополии на идеологическом фронте», и вместо корифеев советской литературы, которые утратили «идеологическое доверие», двигать «талантливую молодежь, которую мы просто не замечаем»[1422](разумеется, только «идеологически выдержанную» молодежь).

На этом же заседании Политбюро были даны программные установки по цензуре в других основных сферах творческой деятельности. П.Н. Демичев заявил, что «очень слабый участок у нас — это кино. Я думаю, что настала пора освободить Романова от этой работы. Он очень умный и подготовленный человек, но большой либерал»[1423]. А.Н. Шелепин вторил генсеку: «Самое неблагополучное положение, на мой взгляд, в кино. Сколько у нас разных чепуховых фильмов создано за последнее время, и они ведь идут, их смотрят люди. И чему, и как мы воспитываем этими фильмами наших людей, никому не ведомо»[1424].

Шелепин также высказался о театре: «Не может нас не тревожить и то, что нет у нас настоящих глубоких, с политическим смыслом пьес. И вот сейчас ставятся в театрах такие ублюдочные пьесы, как «Я снимаюсь в кино»[1425] и другие. Нам необходимо поднять серьезно требовательность к министрам и председателям комитетов и всем ответственным за идеологическую работу людям». Не избежала его внимания и сфера эстрады: «Мне кажется, что в этом деле у нас никакого контроля не существует. С эстрады наших театров часто слышим всякую пошлость, а подчас прямо антисоветчину». (Очевидно, в развитие таких указаний в сентябре 1968 г. на пленуме Бауманского райкома КПСС секретарь парткома Министерства культуры СССР Н.М. Алещенко подверг критике концертную программу Л.И. Утесова, где «конферансье изображает пьяницу, рассуждающего о коммунизме»[1426]).

После апрельского пленума ЦК КПСС по идеологии (1968 г.) «партийная линия» в литературе и искусстве стала более «наступательной»[1427]. Власти еще раз обозначили свою жесткую позицию, заявив, что представители творческих профессий «отходят от классовых критериев при оценке и освещении сложных общественно-политических проблем, фактов и событий, а иногда становятся носителями взглядов, чуждых идеологии социалистического общества. Кое-где имеются попытки односторонне, субъективистски оценивать важные периоды в истории партии и государства, в критике трудностей, неизбежно возникающих на нашем пути, выступать не с позиций партийной и гражданской заинтересованности, а в роли сторонних наблюдателей. Проявляется это по-разному: в одном случае появляется в свет идейно ошибочная книга, в другом — слабая кинокартина, в третьем — репертуар того или иного театра формируется из случайных, бьющих на сенсацию произведений, в четвертом — формалистические, оторванные от жизни поиски художников, гордящихся тем, что творчество их непонятно для окружающих, в пятом — рабское подражание западным образцам архитектуры», а «на эстраде… телевидении и на радио появляются пошлые, безыдейные, незрелые произведения, воспитывающие у зрителя и слушателя низкие вкусы»[1428].

В августе 1968 г. ЦК партии подверг критике Центральное телевидение СССР за «ряд серьезных ошибок, снижающих роль телевидения как одного из важнейших средств пропаганды, наносящих определенный ущерб идеологической работе». В феврале 1969 г. были жестко раскритикованы за «идеологические прегрешения» издательства «Искусство», «Мысль» и Куйбышевское книжное издательство, которые якобы выпускали «произведения идейно незрелые, тендециозно представляющие явления нашей действительности». Журнал «Театр» обвинили в «восхвалении «новаторства» некоторых театральных деятелей, идущего вразрез с ленинскими указаниями партии в вопросах искусства», журнал «Новый мир» подвергся критике за то, что в нем «подчас появляются идейно и художественно незрелые произведения, искажающие советскую действительность»[1429].

Сильное негативное воздействие на советское руководство оказал чехословацкий закон о свободе печати, принятый в рамках «Пражской весны»[1430]. После этих событий в СССР стало более настороженным отношение к литературе из «братских» стран (особенно из Кубы, Румынии и Чехословакии). На контроль были взяты 32 из 59 печатных органов компартий капстран и зарубежных «прогрессивных изданий», поступавших в Советский Союз для розничной продажи[1431]. Было восстановлено глушение передач западных радиостанций.

Кроме цензуры, была официально введена еще и «самоцензура». Принятое в январе 1969 г. секретное постановление Секретариата ЦК КПСС гласило, что «отдельные авторы, режиссеры и постановщики отходят от классовых критериев при оценке и освещении сложных общественно-политических проблем, фактов и событий, а иногда становятся носителями взглядов, чуждых идеологии социалистического общества». По таким случаям руководство театров, киностудий, средств массовой информации не принимало никаких мер, а закономерно пыталось перевести ответственность за «идейную направленность выпускаемых произведений» на Главлит. Поэтому ЦК официально возложил эту ответственность на руководителей издательств, СМИ, учреждений культуры и искусства[1432]. Власти объявили, что так как в творческих организациях «не была создана обстановка нетерпимости к идейным шатаниям, к проявлениям чуждых взглядов», то «в наказание» была введена «самоцензура», направленная на «повышение партийной ответственности»[1433] руководителей на местах.

Цензурный контроль в стране стал всеохватывающим[1434]. В июне 1971 г. Секретариат ЦК КПСС принял постановление «О мероприятиях по противодействию нелегальному распространению антисоветских и других политически вредных материалов», согласно которому требовалось усилить борьбу с «самиздатом»[1435]. Новое положение о Главлите, утвержденное в ноябре 1974 г., усилило контроль над СМИ, издательствами, экспозициями музеев, ввозимой из-за рубежа литературой, аудио- и видеопродукцией. Тем самым практически перекрывались все каналы нецензурированной информации. Главлит осуществлял «неусыпный, бдительный… построчный контроль» над средствами массовой информации. Разумеется, вся эта деятельность, как и прежде, контролировалась ЦК КПСС[1436].

В феврале 1976 г. был запрещен выпуск учебников и учебных пособий по истории партии, политэкономии, научному коммунизму, марксистско-ленинской философии всем организациям, имевшим право издательской деятельности, кроме Издательства политической литературы при ЦК КПСС[1437] (этим пресекались пути несанкционированного толкования идеологии). Согласно постановлению ЦК партии «О мерах по усилению контроля за подготовкой и изданием мемуарной литературы», принятому в июле 1977 г., в три раза был сокращен выпуск мемуарной литературы и существенно снижены объемы этих изданий[1438]. Власти опасались, что в мемуарах советских политических и военных деятелей могут «проскочить» какие-либо нежелательные оценки советской истории.

К концу 1970-х гг. работа Главлита по «ошибкам идейно-политического характера, содержащихся в материалах, предназначенных для печати или публичного использования», еще более усилилась[1439]. Полномочия цензуры были расширены в книжной торговле и библиотечном деле. Книги теперь изымались не только на формальном основании (по наличию в списках Главлита), но и по признаку содержания[1440], т. е. на усмотрение конкретного цензора, если он нашел даже в незапрещенном издании что-либо «крамольное».

Конкретные примеры цензурирования или наказания за публикации, вышедшие за пределы «дозволенного», — снятие подготовленного в 1977 г. к печати в журнале «Дружба народов» цикла стихов Е.А. Евтушенко, в которых, по мнению властей, «читателю навязывалась мысль… что в нашей стране якобы нет подлинной демократии»[1441]. В 1978 г. собственный корреспондент «Комсомольской правды» в США А.Б. Пумпянский за статьи, в которых он пытался дать объективную информацию об американской жизни, был отозван из Соединенных Штатов и уволен из газеты. Одной из основных претензий к журналисту были опубликованные им сведения, что среди граждан США — сто тысяч миллионеров[1442]. (Интересно, что трезвомыслящими идеологами ранее выдвигалось предложение как раз и давать в пропаганде «образ империализма США как разжиревшего хищника», что они считали намного более эффективным, чем «акцент на проблемах безработицы и нищеты в США»[1443], но, очевидно, это предложение не сработало.)

Конечно, в системе цензуры были бреши — в частности, информация по спискам «запрещенных имен» поступала на места с большим опозданием и в неполном виде. Невысокий интеллектуальный уровень некоторых цензоров, их неосведомленность, а также более лояльная система цензуры в «провинции» позволяли некоторым авторам цензуру обходить[1444], однако это было скорее исключением, чем правилом.

Другие методы изоляции страны от воздействия внешнего мира включали, согласно принятому в мае 1977 г. постановлению ЦК КПСС «О мерах по дальнейшему повышению политической бдительности советских людей», контроль за использованием «радиопередающих устройств, находящихся в спортклубах и организациях ДОСААФ, усиление среди радиолюбителей и радиоспортсменов разъяснительной работы по правилам радиообмена, особенно с зарубежными радиолюбителями». Важную роль должно было играть усиление контроля за выездом граждан СССР за границу. Партийные комиссии стали «более тщательно изучать» людей, рекомендуемых к таким выездам, «с учетом их деловых и политических качеств, морального облика и общественной активности»[1445].

В то же время цензура была политически уязвимым местом советской системы и одной из главных мишеней критики из-за границы. Иностранцы, посещавшие СССР, задавали советским гражданам вопросы такого рода: «Как расцениваете вмешательство КПСС в дела литературы и искусства»; «Имеют ли право газеты, выходящие в СССР, выступать против руководителей правительства, если они не согласны с политикой, проводимой правительством»; «Почему не все произведения советских писателей печатаются в СССР. Может ли советский писатель опубликовать свои произведения за рубежом»; «Почему не допускаете, чтобы люди в своих произведениях критиковали ваше общество, почему осудили Синявского и Даниэля»; «Почему не разрешают в СССР продавать западные журналы, газеты и книги»; «Будет ли правительство и партийное руководство в СССР содействовать такой более свободной службе новостей и расширению сотрудничества между журналистами различных частей мира?»; «Почему мешают писать русским писателям, и разве не нуждается советская система ни в какой внутренней критике?»[1446]. Ответить на такие вопросы в рамках декларировавшегося наличия в СССР свободы и демократии было нечего.

В стране продолжалось преследование критически настроенных граждан. Наиболее суровой санкцией было привлечение к уголовной ответственности по статьям 70 и 190¹ УК РСФСР (и аналогичным нормам уголовных кодексов других союзных республик): «Призывы к насильственному изменению конституционного строя» и «Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй» (характерно, что ст. 190¹ была введена в уголовное законодательство именно в период правления Л.И. Брежнева — в сентябре 1966 г.). В то же время, именно по уголовным статьям такое преследование стало менее распространенным, чем это было при Н.С. Хрущеве. В 1951–1960 гг., по данным В.А. Козлова, за «антисоветские» преступления было привлечено к ответственности 1072 чел., в 1966–1970 гг. — 697, в 1971–1975 гг. — 803, в 1976–1980 гг. — 347, в 1981–1985 гг. — 540 чел.[1447]

В докладной записке, направленной 29 декабря 1975 г. в ЦК КПСС председателем КГБ Ю.В. Андроповым, было отмечено, что по статьяи 70 и 190¹ УК РСФСР за период с 1967 по 1975 г. было осуждено 1583 чел. Андропов указывал на «смягчение режима», так как за предшествующий девятилетний период (1958–1966 гг.) число осужденных за антисоветскую агитацию и пропаганду было в 2,1 раза больше — 3448 чел. Он отмечал, что «в 1958 году, т. е. как раз в тот период, который нередко называется на Западе «периодом либерализации» и к которому относится заявление Н.С. Хрущева (27 января 1959 г.) об отсутствии «фактов привлечения к судебной ответственности за политические преступления», по статье 70 было осуждено 1416 человек, т. е. почти столько, сколько за все последние девять лет». На момент составления записки в исправительно-трудовых учреждениях отбывали наказание 860 чел., «осужденных за особо опасные государственные преступления, в том числе за антисоветскую агитацию и пропаганду… 261 человек»[1448].

Ю.В. Андропов подчеркивал, что «в соответствии с указаниями XXIV съезда партии и ЦК КПСС, органы госбезопасности делают упор на предупредительно-профилактическую работу по предотвращению государственных преступлений» (а не уголовное преследование. — Ф.С.). В 1971–1974 гг. было «профилактировано» более 63,1 тыс. чел. и «пресечена на стадии формирования деятельность 1839 антисоветских групп»[1449].

Как осуществлялась такая «профилактика», можно понять из докладной записки МГК КПСС, направленной в ЦК партии в мае 1978 г.: «Партийные организации усилили внимание к индивидуальной работе с политически незрелыми людьми. Соответствующими компетентными организациями установлен строгий контроль за так называемыми диссидентами, сионистами и другими лицами, попавшими под влияние буржуазной пропаганды, проводится необходимая работа по пресечению их антиобщественной деятельности с помощью административных мер и общественного мнения». Власти организовывали «проработку» человека на собраниях «в трудовом коллективе», членов КПСС привлекали «к партийной ответственности за политическую незрелость, проявление чуждых взглядов и настроений». Так, например, в июне 1970 г. был исключен из партии известный литератор З.С. Паперный — автор пародии «Чего же он кочет» на известный роман В.А. Кочетова «Чего же ты хочешь»[1450]. Кроме того, широко стала применяться «карательная психиатрия». Около 20 тыс. чел. за «антисоветскую агитацию и пропаганду» были помещены на принудительное «лечение»[1451].

В числе «оправдавших себя» мер борьбы с инакомыслящими Ю.В. Андропов в записке, направленной в ЦК КПСС в декабре 1975 г., называл «лишение некоторых лиц советского гражданства и выдворение их за границу (Солженицын, Чалидзе, Максимов, Красин, Литвинов, Есенин-Вольпин и другие)», а также отмечал, что «оздоровлению оперативной обстановки способствовало… разрешение выезда многим экстремистам (возможно, имелись в виду люди, разделявшие идеи сионизма. — Ф.С.) из Советского Союза в Израиль»[1452]. Вряд ли можно считать выдавливание собственных граждан за пределы страны «эффективным» инструментом борьбы с чем-либо.

Преследование в СССР за «инакомыслие», разумеется, вызывало широкий резонанс за рубежом. В 1971 г. П.Н. Демичев отмечал, что «идут сообщения буржуазных корреспондентов о том, что идеологическая работа доведена до закручивания гаек»[1453]. В дальнейшем возмущение преследованием диссидентов, судебными процессами и высылкой за границу постоянно звучало в западных СМИ. Нарушение прав человека в Советском Союзе (с акцентом на нарушение свободы выезда из страны) стало одним из оснований для введения американских санкций против СССР — в 1974 г. Конгресс США ввел известную «поправку Джексона — Вэника» в Закон о внешней торговле. В политике администрации Дж. Картера в отношении СССР и стран «соцлагеря» был сделан «акцент на правозащитной теме». Во второй половине 1970-х гг. США подняли эту тему до уровня крупной международной проблемы[1454].

Ответ советского руководства на критику нарушений прав человека был слабым. Так, на заседании Политбюро ЦК КПСС в январе 1976 г. был одобрен «текст информации братским партиям в связи с измышлениями антисоветской пропаганды о якобы нарушении прав личности в СССР и указания совпослам». Советское руководство утверждало, что «в социалистических странах находятся отдельные лица (хотя их и немного), в том числе обиженные из бывших господствующих классов, лишенные «свободы» эксплуатации трудящихся, предатели периода Отечественной войны, а также некоторые люди, не обладающие должной политической зрелостью или необходимым жизненным опытом, чтобы понять подлинную цену продукции империалистической пропаганды»[1455]. Это заявление фактически подтверждало отказ от выявления и понимания глубинных причин недовольства в стране.

Таким образом, руководство СССР оказалось не готово к адекватному восприятию особенностей массового сознания, проявило непонимание настроений граждан страны. Как пишет Ю.Н. Щеглов, власти «недооценили кризис советского общества»[1456] — а по нашему мнению, даже еще и не кризис, который проявился позднее, в период перестройки, а пока только изменения в массовом сознании.

По отношению к проблемам молодежи (по определению, наиболее активной страты общества) власти «спрятали голову в песок», отвергая усложнение восприятия и оценки окружающего мира молодым людьми, не принимая их отход от пафоса революционных идей и интерес к зарубежным идеологическим и культурным веяниям. Разрыв поколений не только не был преодолен, но даже усилился. В итоге молодое поколение обвинили во всевозможных «грехах», и был фактически введен запрет на обсуждение проблем молодежи. Аналогичной была реакция на нежелательные для властей настроения интеллигенции.

В противоречие выдвинутым в рамках концепции «развитого социализма» лозунгам «социалистической демократии», по отношению к критически настроенным гражданам страны применялись репрессивные меры. В СССР была ужесточена цензура, продолжалось преследование инакомыслящих, хотя и с некоторым смещением упора на «профи л актирование», принудительное «лечение» и выдавливание за пределы страны.

Такой подход к решению проблем социума следует обозначить как «игнорирующе-запретительный». Несомненно, он являлся тупиковым и мог дать только поверхностное и временное подавление нежелательных для властей СССР проявлений массового сознания.

В условиях нарастания проблем, связанных с невозможностью воплотить в реальности рост уровня жизни, руководство СССР взяло курс на сглаживание, а точнее — задавливание этих проблем.

Первое направление этой деятельности — «идейное» — имело целью снижение фокусирования граждан страны на материальных благах с помощью «давления на сознательность». Идеологи стали опираться на тезис В.И. Ленина, что социализм надо строить «при помощи энтузиазма, рожденного великой революцией на личном интересе»[1457] (хотя до того, в период введения системы материального стимулирования, они утверждали, что Ленин считал «голый энтузиазм» недостаточным). С этой же целью было связано внедрение концепции «советского», «социалистического образа жизни».

В пропаганде, во-первых, был сделан упор на то, что в СССР принят принцип «всеобщности труда» (каждый способный трудиться человек обязан это делать), распределение доходов происходит именно «по труду», и в «развитом социалистическом обществе» этот принцип применяется еще «более последовательно»[1458], чем раньше. Идеологи подчеркивали, что сам В.И. Ленин «очень ясно» указал, что материальные блага человек должен создавать «своим самоотверженным трудом»[1459](почти что отсылка к библейскому изречению: «В поте лица твоего будешь есть хлеб»). Это означало, что надо сначала хорошо поработать для общества, а потом уже рассчитывать на получение зарплаты.

В условиях бесплатного или почти бесплатного распределения многих благ важную роль играла борьба с «иждивенческими настроениями». Граждан страны призывали «не выжидать пассивно, что социализм сам собой, автоматически даст им все, в чем они нуждаются»[1460], а трудиться, чтобы это получить. Власти пытались вести профилактику и тунеядства, и «излишних» требований к государству, несоразмерных вкладу человека в его процветание. Этот принцип был вполне обоснованным, ведь традиционно принято, что чем лучше работаешь, тем на большее вознаграждение можешь рассчитывать.

Во-вторых, населению разъясняли, что материальные блага — это не самоцель для советского человека, так как они нужны ему для другого — «чтобы, не думая о хлебе насущном, повышать свой культурный уровень, полнее развивать свои способности и таланты, воспитывать молодое поколение». При этом с помощью материальных благ люди должны были реализовывать только «здоровые потребности»[1461], тратить деньги исключительно на «полезные» — в том числе, государству — цели. Реализация такой установки, в отличие от предыдущей, была оторвана от реальности и требовала значительного уровня «сознательности», которой у основной массы граждан СССР, очевидно, не было.

В-третьих, советская пропаганда порицала «культ потребления» («вещизм»), который, как считалось, «противоречит самой сущности социалистического строя, его идеологии, морали, образу жизни», является «иллюзорным», а также не может «принести семейное счастье там, где его нет». Советских людей предупреждали об опасности «нездорового и никчемного соревнования… вокруг «жигулей» и «волг», или мебельных гарнитуров…или ковров, или дач» и призывали к осознанному потреблению, ограниченному «разумными потребностями человека», обсуловленными «объективной реальностью». Требовалось, чтобы, несмотря на повышение зарплаты, человек держал свои потребительские ожидания в «разумных границах». (Эксперты ИОН при ЦК СЕПГ обозначили, что «разумные потребности» населения соцстран характеризуются «деловым отношением к общественному и индивидуальному богатству», т. е. максимальной его экономией.) Руководитель группы консультантов Отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС Б.Г. Владимиров считал возможным «появление социалистического варианта общества потребления», основанного в первую очередь на «духовном развитии человека»[1462], а не получении им материальных благ, как это было на Западе.

Целью такой политики было предотвращение «чрезмерного» потребления, с которым советская экономика не могла справиться (она не справлялась уже и с «обычным» потреблением). В то же время следует не согласиться с мнением О.Ю. Гуровой, что в СССР осуществлялась «идеология развеществления», т. е. «внедрение идеи о том, что вещи должны исчезнуть из социальных отношений»[1463]. На наш взгляд, хотя «вещизм» (зацикленность на обладании материальными благами) порицали, цель «ликвидации вещей» не ставилась.

В возникновении «культа потребления» советская пропаганда обвиняла Запад, опыт которого, как считалось, показал, «что потребительство опустошает человека, делает его придатком рынка». Идеологи заявляли, что в капстранах нарастает «протест против «общества потребления» и потребления как социального идеала, против «неистовства потребления». Было объявлено, что в СССР ситуация обстоит по-другому, ведь здесь «рост производства всевозможных вещей не ведет… к разгулу потребительской стихии»[1464] (действительно, этот рост был явно недостаточным для такого «разгула»).

Установка на ограничение потребления противоречила материальным запросам советских людей, их тяге к материальным благам. Концепция осознанного потребления, которая позже распространилась в развитых странах, — результат долгого опыта. Эти страны прошли через культ потребления, пережили и «переросли» его. Советские люди к ограничению потребления были не готовы, так как до того почти всегда жили в бедности.

Программа КПСС, принятая в 1961 г., признавала наличие «пережитков капитализма в сознании и поведении людей», в том числе «остатков частнособственнической психологии». Тем не менее в 1960-х гг. идеологи считали, что проявление таких «пережитков» в СССР — это отдельные, редкие случаи[1465]. Одной из причин таких заявлений было иллюзорное представление о готовности страны войти в коммунизм, что предписывало закрывать глаза на некоторые недостатки общества, которые скоро должны были исчезнуть сами собой.

Однако в 1970-х гг. стали говорить о «частнособственнических проявлениях» уже как о более распространенном явлении. Так, в феврале 1975 г. первый секретарь Бауманского райкома КПСС В.Н. Макеев на собрании партийного актива заявил, что «у определенной категории [населения] дальнейший рост благосостояния… вызывает повышенный интерес к накопительству, приобретению предметов и вещей любыми средствами… Часть наших людей подвержена влиянию частнособственнической психологии, использует все возможное и невозможное для обогащения»[1466]. На такие выводы повлиял не только рост «материального интереса» со стороны людей, но и понимание, что государство не справляется с удовлетворением потребительских запросов населения. Поэтому тягу к потреблению требовалось максимально стигматизировать, сделать ее «постыдной».

Недопустимым считалось, когда «автомобиль, дача или иная дорогая вещь рассматривается как свидетельство «умения жить», служат средством ложного самоутверждения», когда «человек превращает доставание дефицитных, «престижных» вещей чуть ли не в цель жизни. Все это в конце концов приводит к бездуховности, к эгоистическому существованию»[1467].

«Частнособственническая психология», по мнению идеологов, проявлялась даже в обычном стремлении людей к обладанию материальными благами — порой оно рассматривалось как «стяжательство, нацеленность исключительно на личный комфорт, жизнь не по средствам», «стремление урвать побольше от общества, ничего не давая ему». В 1968 г. заведующий Отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС В.И. Степаков сообщал «наверх», что некоторые «вопросы по жилищной проблеме и уровню жизни», поступающие в партийные органы от населения, «имеют явно нездоровый оттенок». В 1973 г. МГК КПСС оценил деятельность москвичей в сфере дачного строительства как «извращение» и «дискредитацию самой идеи коллективного садоводства», породившие «у отдельных лиц частнособственнические интересы, стремление к обогащению». Дачников обвиняли в том, что они «зачастую ведут праздный образ жизни, что вызывает вполне обоснованное возмущение местных жителей»[1468] (т. е. постоянного населения сельской местности). Однако разве это праздность, когда само государство предоставило человеку выходные дни или отпуск, которые он проводил на даче, специально для этого построенной.

Сюда же относилось порицание «педагогики счастья» — идеологи возмущались, что «некоторые родители видят свои обязанности лишь в удовлетворении материальных запросов детей», и в итоге «немало семей… воспитывают детей в иждивенческо-потребительском духе». Это явление было признано «весьма опасным»[1469].

Более «тяжелым» проявлением «частнособственнической психологии» закономерно считалось стремление извлечь «нетрудовые доходы» из «личных домов, дач и автомашин», и особенно — получить «левые» заработки на счет спекуляции, обмана покупателей и клиентов, незаконного выполнения частных заказов с помощью государственного оборудования, взяток и тому подобного. Такие действия закономерно переходили в разряд «нарушений социалистических законов»[1470].

Идеологи отмечали, что людям избавиться от «частнособственнических пережитков» непросто, так как, во-первых, они укоренились в сознании человека в течение столетий (на это было указано даже в Программе КПСС) и, во-вторых, рост уровня жизни происходит быстрее, чем «духовный рост» индивидуума. Следовательно, для регулирования этой проблемы нужно было применять меры воздействия. Предлагавшиеся методы борьбы с «частнособственнической психологией» включали «повышение идейно-нравственного и культурного уровня людей» путем пропаганды, которая должна была разоблачать «мелкобуржуазные идеалы «потребительского общества» и «индивидуализм». Сюда же относилось требование повысить ответственность родителей «за формирование моральных качеств их детей», чтобы тем самым «предотвратить воспроизводство людей с мещанской психологией»[1471].

В-четвертых, советские теоретики пытались решить противоречие между двумя идеологическими категориями — «личным интересом» и «общественным». Прежде всего, было провозглашено, что «общественный интерес» воплощен в «коллективной материальной заинтересованности», которая «выражает интересы производственного коллектива, а через них и заинтересованность каждого отдельного члена коллектива»[1472]. Введение такого термина имело под собой разумные основания, особенно в применении к коллективам, где был введен «бригадный подряд», когда личный доход каждого работника зависит от того, насколько хорошо будут работать все. П. Суизи отмечал, что вообще «более полезно говорить о «личном» и «коллективном» стимулировании», а не «моральном» и «материальном», так как «в системе коллективного стимулирования есть моральный элемент: поведение, направленное на улучшение положения каждого (включая самого себя), определенно более морально и предполагает более высокий уровень социальной сознательности, чем поведение, направленное на получение непосредственной личной выгоды»[1473]. Таким образом, концепция «коллективного стимулирования» была также направлена на решение коллизии материального поощрения и коммунистических идеалов.

Кроме того, было введено понятие «общественная материальная заинтересованность», представленное как новация социалистического общества. Предполагалось, что она присуща только этому строю и «находит свое конкретное проявление в систематическом возрастании уровня потребления, реальных доходов трудящихся по мере роста производительности общественного труда», т. е. совокупности труда всех граждан страны. На совещании в ЦК КПСС в феврале 1971 г. Г.А. Арбатов отметил, что принятый в СССР «потребительский подход» подразумевает «упор на производство. У нас поставлен вопрос о потреблении как вопрос о производстве»[1474], т. е. чем лучше развивается экономика страны, тем шире будут возможности потребления для людей, в чем и состоит их заинтересованность.

Понятие «общественной материальной заинтересованности» было апелляцией к «сознательности» — к тому, чтобы человек не требовал от государства больше, чем оно может дать (а дать в плане потребления оно могло не так много), но при этом работал как можно лучше. На пленуме ЦК КПСС в июле 1970 г. Л.И. Брежнев заявил, что трудящиеся несут «гражданскую ответственность» за «прибыльность производства»[1475].

Было провозглашено, что «общественный интерес» имеет в СССР первенство «во всех основных, коренных вопросах общественной жизни», но при этом должен «правильно, разумно сочетаться» с «личным интересом», который, если он остается в «разумных границах», тоже полезен для всего общества, ведь он «имеет своей целью развитие… сил и способностей» человека[1476].

В дополнение вводилось понятие «интерес личности», который включал в себя и ее «личные», и «общественные интересы»[1477], и был более «прогрессивным», чем схожий по звучанию «личный интерес»: указание на «личность» как бы «облагораживало» это понятие, ведь «личностью» может считаться только духовно развитый человек.

Высшей точкой этой концепции было утверждение, что «общественное» в социалистическом обществе — это и есть «личное» (как еще в 1965 г. писал П.Н. Федосеев: «То, что выгодно обществу, должно быть выгодно и… для отдельного человека»).

В январе 1971 г. Высшая партийная школа при ЦК КПСС выдвинула идею «отработать и поднять на уровень партийной программы правильное понимание соотношения «общественного» и «личного». Эксперты ВПШ предлагали «покончить с укоренившейся практикой противопоставления общественного и личного» и даже с применением вроде бы логичной с точки зрения советской идеологии формулы «сначала общественное, а потом личное». Они указывали, что «люди, применяя эту формулу, превращают общественное… в какое-то казенное, чуждое им, с тем, чтобы потом целиком отдать себя своему, «личному», собственному, самому дорогому». По мнению идеологов, «только в «общественном», а не в «личном», — действительная гарантия и полное обеспечение «личного» для всех и каждого, то есть для масс, а не для отдельных удачников, вырывающихся вперед, поднимающихся над всеми. Нехорошо, когда «личное» отвергается во имя какого-то «общественного»[1478].

Профессор Высшей партийной школы 3.А. Барбешкина считала важнейшим моментом, что в социалистическом обществе «с самого начала жизни маленького ребенка человек связывается с коллективом» (очевидно, имелось в виду помещение детей в ясли и детские сады). В.А. Мосолов писал, что «высшей чертой коммунистической нравственности в отличие от буржуазной морали является осознанная готовность общественному служению, ярко выраженное чувство коллективизма»[1479]. Так проявилась попытка «реанимации» угасшего в СССР духа коллективизма. Однако в условиях 1970-х и 1980-х гг. эта установка уже не могла быть действенной.

Проблематичным для советской идеологии было объяснение сущности понятия «общенародная», «социалистическая собственность», которая как бы принадлежит каждому человеку, но одновременно и всем остальным. Эта задача была трудновыполнимой, если реальной вообще. В феврале 1971 г. на совместном заседании АОН при ЦК КПСС и ИОН при ЦК СЕПГ профессор Е.П. Ситковский заявил, что в советском обществе «еще очень сильно распространено» отсутствие понимания, «что… даже тогда, когда я не могу с предприятия унести к себе домой те часы, которые я сделал, и если эти часы идут в продажу в магазине, то это тоже мое… Воспитание этого — дело трудное». На симпозиуме, организованном АОН при ЦК КПСС в ноябре 1971 г., в число характеристик «психологии социалистического общества», которых в СССР «очень сильно не хватает», были включены «подлинно социалистическое отношение к социалистической собственности, ликвидация отчужденного сознания человека по отношению к… своей фабрике, качеству продукции, сохранности техники»[1480]. Действительно, в стране наблюдалось отчуждение людей от «общественной собственности» (это проявлялось и у селян по отношению к колхозной собственности — хотя она должна была быть для них даже более «близкой», чем государственная)[1481], что являлось препятствием для распространения «социалистической сознательности» и коллективизма.

Тем не менее власти наигранно провозглашали, что наличие в советском обществе «сознательности» — это реальность. Пропаганда на протяжении всего брежневского периода утверждала, что «сознание людьми того, что они работают не на эксплуататоров, а на себя, на свое общество… порождает трудовой энтузиазм, творческую активность и инициативу народа», что «большинство трудящихся рассматривает свою работу как выполнение общественного долга, а не просто как средство к жизни». На заседании ученого совета АОН при ЦК КПСС в 1966 г. было объявлено, что «каждый знает, что работать в нашем обществе — дело чести, славы, доблести и геройства». В 1970 г. при обсуждении «Материалов по вопросам идейно-воспитательной работы к XXIV съезду КПСС» сотрудник Отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС Л.А. Вознесенский обозначил, что «главным стимулом» труда советских людей «постепенно становится сам труд, высококвалифицированный, творческий, осмысленный, который становится главным делом жизни все большей и большей массы людей», а также есть еще один стимул — «участие реальных людей в управлении общественным производством и общественными делами». П.Н. Демичев в январе 1971 г. заявил, что «сейчас именно на сознании строится и демократия, все наши политические мероприятия, все меры, направленные на выполнение экономической программы». Власти считали, что текучесть кадров в СССР происходит по причине поиска людьми лучшего применения своих знаний, а не ради возможности получить жилплощадь и более высокую зарплату[1482].

Руководствуясь задачей снижения значимости «материального фактора» в жизни советских людей, упор в стимулировании труда пытались перенести на «моральную» основу. Еще в конце 1960-х гг. во властных кругах обсуждалась идея о совмещении материального и морального стимулирования — в частности, за это выступал Л.И. Брежнев. В марте 1968 г. он отметил, что «следует правильно сочетать» такие стимулы, и «было бы неправильно все сводить только к материальной заинтересованности, [так как] это обеднило бы внутренний мир советского человека». Тематика статей для центральных газет и журналов, принятая в том же году, включала в себя «сочетание материальных и моральных стимулов к труду». Пропагандисты указывали, что о необходимости такого сочетания говорил сам В.И. Ленин[1483].

Однако в те годы противоречие материального стимулирования и «идеалов» не было решено. Неясность этого вопроса проявилась в жесткой критике ученых, которые открыто констатировали реально сложившуюся ситуацию — существенное превалирование материального стимулирования «в ущерб» моральному. В начале 1967 г. тиражом 30 тыс. экз. была издана брошюра советского экономиста И.Н. Буздалова «Прибыль и материальная заинтересованность работников сельского хозяйства». Он писал, что именно «через материальный интерес людей достигается развитие общественного производства», и поэтому не следует «переоценивать роль» моральных стимулов, так как такое «стимулирование, не подкрепленное материальным интересом производителей, имеет формальное значение, действие его на результаты производства в таком случае малоэффективно»[1484] (фактически он «принизил» значимость награждения трудящихся орденами, медалями, почетными грамотами и пр.). В июне того же года Отдел пропаганды и агитации ЦК КПСС объявил, что труд Буздалова «содержит ряд грубых теоретических ошибок и путаных положений»[1485]. По решению Комитета по печати при Совете министров СССР почти весь тираж этой брошюры был уничтожен[1486].

Начиная с 1970 г. политика поощрения за труд была скорректирована — было объявлено о «резком скачке значения моральных стимулов». В октябре того же года на круглом столе в Праге сотрудник редакции журнала «Проблемы мира и социализма» Б.Н. Ладыгин предложил вернуться к вопросу, что «при социализме на всех ступенях его развития необходимо сочетание моральных и материальных стимулов». В ноябре 1970 г. М.А. Суслов заявил, что «забвение моральных факторов способно нанести не меньший народнохозяйственный и политический ущерб, чем игнорирование принципов материальной заинтересованности»[1487].

Во-первых, власти пытались отрегулировать порядок выплаты материального стимулирования с целью пресечь его неправильное распределение или злоупотребление им, что было вполне обоснованной мерой. Премирование стало применяться более «точечно», в соответствии с указанием Л.И. Брежнева об «умелом применении экономических рычагов»[1488]. Была поставлена задача избегать «несоразмерности» стимулирования результатам труда. На совещании в феврале 1971 г. Брежнев заявил, что «мы распределять будем только то, что заработаем»[1489]. Одновременно был усилен нажим на трудовую дисциплину и перевыполнение плана[1490].

Во-вторых, была расширена роль морального стимулирования[1491], которое включало участие в «социалистическом соревновании» (его победители заносились на доску почета, награждались «переходящим Красным знаменем» и почетными знаками), вручение правительственных наград, «флагов трудовой славы», почетных грамот, дипломов, памятных подарков, поздравительных писем, медалей, вымпелов, присвоение почетных званий, занесение в книгу почета или трудовой славы, вынесение благодарностей, присвоение права «самоконтроля» (выпуск продукции с личным клеймом). Считалось, что «в социалистическом соревновании развивается… сознание трудящимися того, что они являются социалистическими собственниками и производителями»[1492].

Тем не менее власти понимали, что одни только моральные стимулы не сработают, и от материального поощрения полностью уйти нельзя. С целью завуалировать этот факт оба вида стимулирования стали показывать, как единый «принцип управления в социалистическом обществе», равноправные «инструменты воздействия на людей», которые нельзя ни «отождествлять», ни «противопоставлять». Лучшим решением считалось сочетание материального и морального поощрения, их «справедливое и точное применение» «соответственно конкретным условиям». Однако эти «условия» были слабо проработаны. Б.Н. Ладыгин отмечал, что «количественное соотношение» морального и материального стимулирования «подсчитать нельзя», так как «здесь необходим качественный анализ». Очевидно, предполагалось применение такого анализа индивидуально в каждом конкретном случае. На практике совмещение материального и морального стимулирования осуществлялось, например, в гласности при получении премий за трудовые успехи[1493].

Реализация этой задачи была противоречивой — несмотря на заявления о «совмещении», идеологи пытались пресекать подкрепление морального стимулирования материальным. Например, была признана недопустимой «практика, когда вручение почетных грамот, вымпелов передовикам сопровождается мелкими денежными премиями». (Так было, например, на Московском нефтемаслозаводе, где «тринадцатая зарплата» работника, награжденного в течение года грамотой, увеличивалась на 10 %, а получившего благодарность — на 5 %. На других предприятиях коллективы, получившие звание лучших, также поощрялись денежными премиями[1494]). Очевидно, идеологи стремились сделать так, чтобы материальное стимулирование не затмевало моральное, ведь было понятно, что первое действует на работников намного сильнее. Таким образом, баланса между двумя видами поощрения достичь не удавалось.

Во второй половине 1970-х гг. произошел новый пересмотр политики, с целью найти этот баланс и одновременно усилить контроль за распределением материального стимулирования. Власти понимали, что для выполнения плана и договоров между предприятиями такой вид поощрения необходимо сохранять, однако к нему были ужесточены требования, и теперь оно стало распределяться менее свободно и щедро[1495].

Кроме того, проявилось стремление выдать материальное стимулирование за «моральное». Было объявлено, что зарплата — это еще и «мощный моральный стимул, так как [она] дает возможность поощрять тех, кто больше и лучше трудился». В число форм морального стимулирования включили присуждение Государственной премии СССР[1496], хотя она выплачивалась деньгами.

Власти рапортовали об успехах системы морального стимулирования. В июле 1977 г. ЦК КПСС похвалил Московскую областную парторганизацию за «развертывание социалистического соревнования на предприятиях легкой промышленности». В 1981 г. было объявлено, что «социалистическое соревнование» охватило в стране более 100 млн чел.[1497]

Однако на самом деле результаты развития этой системы были слабыми. К началу 1980-х гг. значительная часть работников высказывала свое неудовлетворение моральным стимулированием — в основном, из-за того, что оно «строится без надлежащего учета таких особенностей как пол, возраст, образование, стаж работы»[1498]. Очевидно, что причины недовольства лежали еще глубже — в изначально невысокой действенности такого вида стимулирования, особенно по сравнению с материальным поощрением.

Второе направление ответа властей СССР на проблемы роста уровня жизни — «практическое» — состояло в попытке поставить под контроль, «подмять» потребление. Еще в середине 1960-х гг. было объявлено, что в «плановом обществе» потребление не может быть «стихийным», и поэтому государство должно контролировать его «через планирование производства материальных благ, уровня доходов и установление определенной системы распределения». Кроме того, был признан обоснованным «некоторый разрыв между потребностями населения и возможностями общества их удовлетворить»[1499]. Таким образом, советские идеологи уже тогда пытались «подстраховаться», оправдать имевшийся дефицит промышленных товаров и продуктов питания, а также возможное усиление его в будущем.

В 1970-х и начале 1980-х гг. с пропагандистскими целями было подтверждено, что социализм и коммунизм «отнюдь не против потребления», государство обязано удовлетворять материальные потребности человека, ведь это является «основным экономическим законом социализма». Однако одновременно идеологи заявили, что удовлетворение потребностей — это непростая задача[1500] (особенно в условиях снижения темпов роста экономики и усиления проблемы товарного дефицита).

Власти взяли курс на искусственное ограничение потребления, что в корне отличало СССР от стран Запада, где рост потребления был залогом развития экономики. (Характерно, что советские эксперты критиковали капстраны за то, что причиной роста уровня жизни их населения является заинтересованность «в поддержании покупательной способности трудящихся»[1501], хотя непонятно, что в этом плохого.)

С целью удержать потребление в необходимых границах, во-первых, были разработаны и широко пропагандировались его «научно обоснованные (рациональные) нормы», которые, как считалось, должны были полностью удовлетворять «разумные потребности людей»[1502]. Таким образом, в СССР было фактически введено планирование не только производства, но и потребления[1503].

Эти нормы были приняты в качестве одного из ведущих ориентиров при разработке долгосрочных социальных планов еще в конце 1950-х — начале 1960-х гг. В 1970-х гг. было объявлено об усилении «проблемы сознательного и планомерного регулирования роста потребностей»[1504], что усиливало значение этих норм. «Нормирование» касалось продуктов питания и основных «товаров народного потребления», а также многих других сфер[1505]. Советская пропаганда оправдывала введение норм тем, что «разумный уровень», установленный ими, является «достаточно высоким»[1506].

Характерно, что «нормы потребления» были разными для разных регионов страны[1507]. Идеологи объясняли это тем, что нормы отражают «сложившиеся различия» в потреблении в разных республиках. Так, в 1972 г. потребление мяса и мясопродуктов в среднем по стране составляло 52 кг, а в Прибалтике — 74–78 кг, молока и молокопродуктов — 296 кг и 421–453 кг, соответственно; тканей: по стране — 31,3 м², в Латвии — 40,26 м², в Таджикской ССР — 33,56 м²[1508]. Однако очевидно, что и в России люди хотели бы больше есть мяса, пить молока и покупать тканей, однако этого всего не было в магазинах в достаточном количестве. Из-за дискриминации в сфере «норм потребления» и снабжения распространялись слухи, что другие союзные республики живут лучше, чем средняя полоса России.

Негативные тенденции в советской экономике, зафиксированные в 1970-х гг., повлекли за собой переоценку «норм рационального потребления» в сторону их существенного снижения, что, кроме всего прочего, вело к ухудшению структуры рационального питания граждан СССР. Тем не менее и сниженные нормы не были достигнуты[1509]. В оправдание этого идеологи сделали абсурдное заявление, что «рациональные нормы» — это всего лишь «представление с позиций сегодняшнего дня о достаточно высоком уровне потребления благ, реально достижимом в период 15–20 лет»[1510]. В таком случае было непонятно, зачем эти нормы ввели и пропагандировали сейчас, а не через 20 лет.

Во-вторых, с целью «задавливания» потребления власти СССР пытались сдержать рост доходов граждан. После начала «Косыгинской реформы» у советских экономистов стал вызывать беспокойство рост уровня зарплат в стране, если он опережал рост производительности труда. В сентябре 1968 г. Совет министров СССР принял постановление о недопущении таких фактов. С 1970 г. предприятиям были установлены предельные ассигнования на содержание аппарата управления. В 1971 г. был восстановлен плановый показатель «производительность труда»[1511], вследствие чего без достижения определенного уровня этой производительности выплата премий не производилась или ограничивалась.

Власти декларировали борьбу с неравномерностью благосостояния людей, вызванной политикой самого государства. Было объявлено, что «материальное стимулирование труда не должно порождать необоснованный разрыв в уровне оплаты труда работников различных категорий», и поэтому в СССР осуществляется ликвидация подобных «излишеств», пересматривается «необоснованно завышенная заработная плата»[1512]. Таким образом, речь шла об ограничении доходов людей, что противоречило курсу самого государства на рост уровня жизни и вело к «уравниловке», неприемлемость которой была провозглашена в «развитом социалистическом обществе».

Тем не менее на практике власти избегали резкого сокращения неравенства доходов, которое по-прежнему рассматривалось как «меньшее зло» (считалось, что «полное равенство в потреблении будет достигнуто на второй фазе коммунизма, когда наступит изобилие материальных и духовных благ»). Кроме того, звучали оправдания, что «существующие… высокие оклады заработной платы далеко не так велики, чтобы могли образовываться миллионные состояния», и вообще «один дом, одна дача, одна автомашина» «никак не может говорить о миллионных доходах их владельцев». Было объявлено, что «необоснованный разрыв в уровне оплаты труда работников различных категорий» устраняется путем повышения оплаты труда низкооплачиваемых работников[1513], а не снижения оплаты труда высокооплачиваемых. (В любом случае, к 1980 г. мизерная часть населения СССР — 1,3 % — получала доход свыше 250 руб. на члена семьи[1514].)

В-третьих, были приняты меры по выкачиванию «излишков» денег у населения. Власти были обеспокоены тем, что у советских граждан в виде сбережений накапливаются миллиарды рублей. А.Н. Косыгин считал, что «этот груз дезорганизует всю систему товарного обеспечения в стране и в случае изменения спроса может сделать дефицитом все, что угодно»[1515]. Поэтому в СССР поддерживались высокие цены на «товары длительного пользования» — транспортные средства, мебель, бытовую и электронную технику, мебель, а также на многие виды алкогольной продукции. Австралийский экономист Дж. Вилчински считал, что в Советском Союзе «с помощью контроля над ценами сдерживается чрезмерный спрос»[1516] — однако на самом деле не «чрезмерный», а самый обычный спрос.

Решение о массовом производстве в СССР легковых автомобилей, продажная цена которых была достаточно высока, помимо всего прочего имело целью вывод в оборот большой массы наличных денег, накопленных гражданами страны[1517]. В 1969 г. референт Л.И. Брежнева Е.М. Самотейкин предлагал генсеку превратить автомобиль из «предмета роскоши, доступного лишь высокооплачиваемым слоям населения» в вещь, доступную всем гражданам страны. Он считал целесообразным «продавать автомашины вне очереди и в рассрочку рабочим и колхозникам, выделяя для этого ежегодно, скажем, 10–15 процентов продукции автомобильной промышленности»[1518]. Однако владение автомобилем оставалось малодоступным для граждан, а цены на автомобили — высокими.

Жилищно-строительные и гаражно-строительные кооперативы, а также хозрасчетные поликлиники и другие платные услуги также можно считать одним из инструментов изъятия «излишков» денег у населения. (Характерно, что иностранцы, приезжавшие в СССР, недоумевали, «чем можно объяснить существование платных поликлиник… при наличии бесплатного медицинского обслуживания»[1519].)

Кроме того, с 1968 г. в СССР практически ежегодно повышались средние розничные цены, причем, как указывал в докладной записке, направленной в декабре 1974 г. на имя Л.И. Брежнева, его помощник В.А. Голиков, «на самые важные, самые необходимые для человека товары, как продовольственные, так и непродовольственные». В 1968–1973 гг. цены выросли таким образом: мясо и птица — на 3,1 %, колбаса — на 5,6 %, рыба — на 6,9 %, хлеб и хлебобулочные изделия — на 5,2 %, овощи — на 9 %, фрукты — на 11,5 %, водка и ликероводочные изделия — на 27,3 %, телевизоры и телерадиолы — на 10,4 %, холодильники — на 13 %, верхний трикотаж — на 22,3 %, нижний трикотаж — на 24,8 %[1520]. Повышали цены и на другие необходимые людям товары: например, в 1970 г. — на лесоматериалы и оконное стекло[1521].

С января 1977 г. были повышены цены на ковры и ковровые изделия, ткани из натурального шелка, изделия из хрусталя, книги, с апреля того же года — введены новые тарифы на пользование такси и воздушным транспортом, с марта 1978 г. — повышены цены на ювелирные изделия, ремонт и техническое обслуживание легковых автомобилей, запасные части к ним, на бензин, натуральный кофе, шоколадные кондитерские изделия, с июля 1979 г. — на изделия из драгоценных металлов, ковры, легковые автомобили, мебель, а также выросли цены в ресторанах и кафе в вечернее время. Наряду с этим происходило повышение цен на импортные и отечественные товары под видом улучшения их качества, прекращались производство и поставка в торговлю дешевых товаров[1522]. Надо отметить, что бывало и снижение цен — так, в марте 1978 г. были снижены цены на телевизоры, холодильники, текстильные изделия из капроновых тканей и искусственного меха, обувь из синтетической кожи, моющие синтетические вещества, а также некоторые товары для детей и женщин[1523]. Однако это не перекрывало и не отменяло более широкое повышение цен, тем более, что, как указывал В.А. Голиков, цены зачастую снижались только на неходовые и залежалые товары[1524]. Повышение розничных цен в итоге помогло властям немного уменьшить избыточную денежную массу[1525].

Таким образом, в СССР произошел отход от политики снижения цен на товары или как минимум поддержания этих цен на одном уровне., которая раньше рассматривалась как одна из форм материального стимулирования. В период правления Н.С. Хрущева люди воспринимали снижение цен как обязанность правительства и выражали резкое неудовольствие, когда такое снижение не происходило[1526]. Повышение цен на мясо-молочную продукцию в 1962 г. вызвало протесты со стороны населения.

В брежневский период повышение цен, разумеется, продолжало плохо влиять на настроение людей. В декабре 1968 г. они спрашивали у партийного руководства: «Ожидается ли отмена Постановления о временном повышении цен на мясо, мясные продукты, масло и т. д., если да, то когда?» В 1978 г. повышение цен на шоколадные кондитерские изделия вызвало неудовольствие, так как, по мнению некоторых граждан, «в основном, эти изделия покупаются для детей»[1527], и тем самым государство «обидело» именно их.

Кроме того, в стране распространялись слухи о новом повышении цен, в том числе на продовольственные товары, проезд на общественном транспорте, меха, ковры, мебель и золото. Люди тревожились, «не вызовет ли повышение цен на лесоматериалы повышение цен на мебель»[1528].

Повышение цен иногда вызывало резкий рост спроса на товары. Так, в марте 1978 г. были отмечены большие очереди в ювелирных магазинах[1529]. По данным В. Заславского, были случаи, когда толпы людей, встревоженных слухами о грядущем повышении цен или девальвации рубля, в панике осаждали магазины, скупая все, что попадалось под руку, в результате товары заканчивались, образовывались бесконечные очереди[1530].

Граждане СССР считали, что повышение цен должно было компенсироваться одновременным ростом заработной платы.

Так, в 1971 г. они задавали партийным пропагандистам вопрос: «Реальные доходы возросли на 33 % — учтено ли здесь некоторое увеличение цен на товары, в том числе на рынках?», или возмущались: «Что толку от повышения денежной зарплаты, если повысились цены на многие промышленные товары?» И наоборот, люди искали связь между введенным в стране повышением зарплаты и одновременным ростом цен[1531] (хотя советская пропаганда утверждала, что так бывает только в капстранах).

Критика повышения цен звучала и со стороны представителей власти. В феврале 1971 г. на совещании по вопросу подготовки отчетного доклада ЦК КПСС XXIV съезду партии были упомянуты события 1962 г.: «Мы провозгласили, что мы быстро придем к коммунизму, а через год повысили цены и знаем, какой это имело резонанс»[1532]. Глубокая оценка этой проблемы содержалась в упомянутой записке, направленной Л.И. Брежневу В.А. Голиковым, в которой последний напоминал о предусмотренной в решениях партии необходимости поддержания стабильного уровня цен, а также их снижения. Однако снижение цен на неходовые и залежалые товары, по мнению автора записки, было лишь «свидетельством бесхозяйственности, расточительности, плохого планирования производства, а не торжеством политики партии».

В то же время, как отмечал В.А. Голиков, в нарушение задач, поставленных партией, руководители Госплана и Министерства финансов СССР решили закрыть «свою бесхозяйственность, неумение руководить экономикой… «добычей» одного или двух миллиардов рублей за счет повышения цен». Он полагал, что «повышение цен на какие бы то ни было товары… ничего не дает народному хозяйству нашей страны, не может излечить имеющиеся недуги, избавить от определенных трудностей. В условиях нашего государства смысл повышения цен всегда один — из одного кармана государственного берем, в другой государственный карман перекладываем. У нашего государства, у его предприятий и у нашего народа карман всегда один. У нас нет предпринимателей и эксплуатируемых. Все у нас живут за счет средств государства, за счет одного государственного бюджета… Политически, идеологически (как во внутреннем, так и в международном плане) мы от такой политики проигрываем невероятно много».

Автор записки подчеркивал, что повышение цен ведет к инфляции и девальвации: «Такой путь — это путь капиталистического развития. Ведь в том-то и дело, что социализм принципиально отличается от капитализма стабильностью цен, их систематическим снижением… А если цены постоянно растут, деньги обесцениваются, периодически осуществляется девальвация, то это уже не социализм, а чистейший капитализм». Он был уверен, что «при нашей плановой, централизованной экономике, при абсолютном господстве государственной собственности и т. п. мы можем, больше того, мы обязаны идти противоположным, совершенно здоровым экономическим путем — путем снижения цен. Да, снижение цен — это здоровый путь, а повышение цен — это свидетельство нездоровья нашего хозяйственного механизма»[1533]. Тем не менее такие аргументы не были услышаны, и повышение цен в СССР продолжалось.

В-четвертых, власти вели борьбу со «спекуляцией», «нетрудовыми доходами» и другими противоправными (по законам того времени) проявлениями «частнособственнической психологии». Была поставлена задача «полностью закрыть все каналы для хищений социалистической собственности, устранить условия, способствующие совершению взяток, обманов покупателей и других нарушений правил советской торговли». Присутствовал и социальный запрос со стороны граждан, которые призывали власть принять меры «по борьбе со спекуляцией, которая принимает все больший размах»[1534].

К работникам системы торговли, виновным в обмане покупателей, завышении розничных цен и т. д., применялись административные и дисциплинарные меры, а также «общественное воздействие». Людей, которые извлекали «нетрудовые доходы» из дачных участков, исключали из членов садоводческих товариществ. Коммунисты, «вставшие на путь хозяйственного обрастания, злоупотреблявшие своим служебным положением при получении и застройке садовых участков», привлекались к партийной ответственности[1535]. (Характерно, что в период правления Н.С. Хрущева позиция властей была гораздо жестче — был выпущен нормативный акт о возможности изъятия дач у граждан, живущих «не по доходам», без доказательства их вины. Однако затем, после протестов со стороны юристов, этот указ был отменен[1536].)

При наличии состава преступления виновных привлекали к уголовной ответственности по нормам УК РСФСР, в том числе по статьям, включенным в главу 2 «Преступления против социалистической собственности», а также ст. 153 «Частнопредпринимательская деятельность и коммерческое посредничество», ст. 154 «Спекуляция», ст. 156 «Обман покупателей», ст. 176 «Дача взятки» (и аналогичным нормам уголовного законодательства других союзных республик).

Со стороны властей звучали заявления об успехах борьбы со спекуляцией — например, что в 1974 г. в Бауманском районе Москвы на треть «сократилось количество жалоб покупателей на факты обмера, обвеса и грубости со стороны работников прилавка»[1537]. Интересно, что одним из инструментов такой борьбы считались комиссионные магазины и скупки — власти полагали, что хорошо налаженная комиссионная торговля препятствует развитию торговли с рук. К началу 1971 г. в СССР действовали 1270 комиссионных магазинов. Через пять лет эта сеть была расширена до 1593 единиц. Товарооборот комиссионной торговли по стране в 1975 г. достиг 2026,5 млн руб., при этом почти две трети его (1308,2 млн руб.) составляли продажи легковых автомобилей. Однако доля комиссионной торговли к общему товарообороту колебалась в различных республиках СССР в пределах 1–4 %[1538], т. е. была незначительной.

Несмотря на все меры, в стране росла экономическая преступность. Число выявленных хищений государственного и общественного имущества (без мелких) в 1964–1982 гг. увеличилось более чем в 1,6 раза[1539]. С 1966 по 1975 г. масштабы растрат социалистической собственности выросли на 11,4 %, спекуляции — на 46,1 %, взяточничества — на 72,6 %, обмана покупателей и заказчиков — на 164 %, нарушений правил о валютных операциях — на 269,2 %[1540]. За период 1970–1988 гг. объемы спекуляции расширились в 2–3 раза, при этом количество неоднократных сделок, а также совершенных в крупных и особо крупных размерах возросло почти в 6 раз[1541].

Мешали борьбе с экономическими преступлениями их латентный характер, круговая порука и попустительство начальства — например, партийные власти отмечали, что «в борьбе с нарушителями правил торговли… недостаточно работает товарищеский суд райпищеторга, который рассматривает дела только по постановлениям органов следствия. Администрация райпищеторга материалов на рассмотрение товарищеского суда не направляет, а собственной инициативы он в этом вопросе не проявляет»[1542].

Тем не менее со стороны властей звучали заявления об успехах борьбы с «частнособственническими проявлениями». Партийные руководители отмечали, что в СССР принимаются широкие меры по борьбе с «частнособственнической психологией», в том числе «активнее стала использоваться сила общественного мнения»[1543].

Однако в итоге, разумеется, победить у советских людей совершенно естественную тягу к «материальному» не удалось. На XXVI съезде КПСС (февраль — март 1981 г.) Л.И. Брежнев заявил: «Есть у нас… такие лица, которые стремятся поменьше дать, а побольше урвать от государства. Именно на почве такой психологии и появляются эгоизм и мещанство, накопительство, равнодушие к заботам и делам народа». Он отметил, что также сохраняются «факты начисления заработной платы по существу лишь за явку на работу, а не за ее реальные результаты, выдачи незаслуженных премий». В постановлении ЦК КПСС, принятом в октябре 1981 г., говорилось, что «в сознании части людей, особенно среди молодежи, нередко возникает отношение к благам, как к чему-то само собой разумеющемуся, и на этой основе появляются потребительские, иждивенческие настроения». Властям приходилось постоянно повторять призывы: «Кто хочет жить лучше, должен больше и лучше работать»; «Уклонение от общественно полезного труда несовместимо с принципами социализма»[1544]. В дальнейшем, уже в период перестройки, многие ранее осуждаемые проявления «частнособственнической психологии» были признаны вполне допустимыми.

Таким образом, в 1970-х и начале 1980-х гг. власти СССР пытались различными «идейными» и практическими мерами «задавить» «материальный фактор», который не снижал свою значимость в общественном сознании. Для этого, прежде всего, пытались привязать «личный интерес» человека к «общественному». Обычно эта привязка регулируется разного рода правовыми и экономическими инструментами, т. е. использованием того самого «материального фактора». Однако перед советскими идеологами стояла более сложная задача — сделать это путем «давления на сознательность». Установки пропаганды, направленные на развитие «сознательности», были весьма путаными. Идеологи не знали, как с помощью «моральных» установок достичь превалирования общественного интереса над личным в условиях снижения энтузиазма и «идейности» в советском обществе.

Так же безуспешно власти искали баланс между материальным (наиболее действенным, но «безыдейным») и моральным стимулированием труда, пытаясь «идеологически» сгладить ранее принятый в стране упор на материальный аспект вознаграждения за выполненную работу путем комбинирования его с моральным. Однако в итоге оказалось, что на моральное стимулирование полагаться было нельзя. Если материальное поощрение ярко проявило свою эффективность (в частности, в рамках «Косыгинской реформы»), то к началу 1980-х гг. значительная часть работников высказывала свое неудовлетворение системой морального стимулирования (очевидно, причины лежали в изначально невысокой действенности такого вида стимулирования). В итоге не только моральное, но и материальное стимулирование труда не смогло достичь нужных результатов, так как заработанные деньги часто оставались у людей «мертвым грузом» из-за товарного дефицита, который в стране постоянно усиливался.

Кроме того, следует отметить наличие коллизии не только между «коммунистическими идеалами» и материальным стимулированием, но и моральным — тоже, ведь истинная «сознательность» не должна требовать какой-либо награды.

Развернутая в стране борьба с «частнособственнической психологией» являлась противодействием нормальному, естественному желанию людей жить лучше, а также противоречила заявленному самими властями курсу на рост уровня жизни. Эта борьба была бессмысленной, особенно в условиях не снижавшейся значимости «материального фактора» и формирования «общества потребления» в СССР.

Ограничение роста потребления означало провал одной из целей «развитого социализма» и подрыв доверия к государству, которое декларировало благосостояние граждан как одну из своих главных целей. Противоположный путь — ограничение потребностей людей — так же был нереальным, ведь тяга к лучшей жизни «здесь и сейчас» стала в СССР неумолимой (как и во всем мире).

При этом советские идеологи так и не смогли прийти к единому мнению относительно «разумных потребностей» человека. Очевидно, на это прежде всего влияла неспособность государства обеспечить даже имевшиеся, весьма низкие нормы. В опубликованной в 1983 г. статье сотрудники МГУ П.А. Цыганков и И.К. Масалков выявили, что одни ученые «признают разумными лишь те потребности, которые отвечают данному уровню развития производительных сил и соответствующим им социальным условиям… Другие… в качестве критерия разумности потребностей выдвигают соответствие последних интересам общества». Авторы статьи справедливо отмечали, что «человек — не пассивный компонент общественной структуры, он обладает опережающей активностью»[1545], и поэтому его потребности должны приниматься во внимание прежде всего. Однако советская экономика, не справлявшаяся с производством продуктов питания и товаров народного потребления, не могла позволить себе руководствоваться потребностями людей, необходимыми для нормальной жизни.

С приходом к власти Л.И. Брежнева среди советского руководства укрепилось осознание нарастающих проблем неэффективности советской экономики[1546]. В докладной записке, которую направил президент АН СССР М.В. Келдыш председателю Совета министров СССР А.Н. Косыгину в декабре 1964 г., были суммированы выводы советских экономистов об основных причинах, обусловивших снижение темпов экономического развития и понижение экономической эффективности общественного производства. Таких причин было выявлено семь.

Первая — серьезные недостатки в структуре общественного производства и особенно резкое отставание в развитии сельского хозяйства и производства предметов народного потребления (извечные недостатки советской экономики — перекос в сторону производства продукции «Группы А», т. е. тяжелой промышленности. — Ф.С.)

Вторая — слишком медленное изменение отраслевой структуры промышленного производства, что выражалось в серьезном отставании развития прогрессивных отраслей (т. е. проблема внедрения результатов НТР. — Ф.С.)

Третья — замедление темпов технического прогресса, серьезные недостатки в использовании основных фондов и освоении новой техники, большой удельный вес устаревшего оборудования (снова проблема НТР. — Ф.С.)

Четвертая — недостатки в организации капитального строительства, приводящие к замораживанию огромных средств.

Пятая — серьезные недостатки в использовании трудовых ресурсов и организации труда на производстве, наличие излишней рабочей силы на предприятиях. (Проблема, связанная в том числе с советской политикой обеспечения всеобщей занятости. — Ф.С.)

Шестая — слабое использование экономических стимулов и рычагов в целях улучшения количественных и качественных показателей производства. (Отсутствие мотивации людей к достижению высоких результатов труда. — Ф.С.)

Седьмая — крупные недостатки в организации планирования и управления народным хозяйством[1547]. (Проблемы централизованной плановой экономики.)

Поступала и критика с Запада. В 1965 г. второй секретарь посольства СССР в Швеции Е.П. Рымко сообщал в Москву, что шведские экономисты сделали вывод, что «советская промышленность переживает серьезные трудности, что она не учитывает желаний потребителей, что советская плановая система сковывает развитие советской экономики». В шведских СМИ появлялись сообщения, «что в Советском Союзе производится большое количество товаров, которые не находят сбыта из-за их плохой отделки и качества», а «государственная монополия на внешнюю торговлю… препятствует развитию советских внешнеэкономических связей». В августе 1966 г. до сведения руководства страны были доведены данные, что в опубликованном Экономической комиссией конгресса США пятитомном исследовании «Новые направления в советской экономике» эксперты американских правительственных учреждений сделали вывод, что «развитие советской экономики значительно отстает от американской, причем разрыв между ними в величине ВНП все время возрастает»[1548].

По выявленным в экономике недостаткам были приняты меры. Постановление Пленума ЦК КПСС, принятое в сентябре 1965 г., гласило, что «существующая организационная структура управления, методы планирования и экономического стимулирования в промышленности не отвечают современным условиям и уровню развития производительных сил».

Резолюции XXIII съезда партии (март — апрель 1966 г.) констатировали «серьезные недостатки в развитии отдельных отраслей экономики», в том числе невыполнение плановых заданий, недостаточные темпы роста производительности труда, техническую отсталость и низкое качество продукции многих предприятий, медленное внедрение достижений науки и техники[1549]. Характерно, что «откровенность и прямота», с которыми советские руководители говорили о недостатках, произвели впечатление за рубежом. По словам члена правления Компартии Швеции и депутата парламента этой страны X. Нильссона, шведы увидели в таких заявлениях «контраст с 1930-ми годами», когда в СССР «было принято отмечать только успехи в советской экономике и не замечать или замалчивать естественные трудности или ошибки, которые неизбежно возникают в сложном процессе экономического развития»[1550].

В июле 1966 г. Л.И. Брежнев в своей записке в Политбюро указал на «серьезные проблемы» в экономике, которые «в будущем могут привести к нежелательным последствиям». Он отмечал, что США «все дальше отрываются от других государств в области организации производства, внедрения передовой технологии, применения вычислительной техники», «добились значительных результатов в развитии экономики, в первую очередь за счет ускорения научного развития, опирающегося на огромные ассигнования… и за счет быстрого внедрения в производство результатов научных исследований»[1551].

Власти приняли решение продолжать готовившиеся еще при Н.С. Хрущеве реформы, но при жестком их контроле и тщательном подборе кадров для управления их реализацией[1552]. На сентябрьском пленуме 1965 г. был дан старт экономической реформе, которая позднее получила название «Косыгинская». В ее рамках было резко сокращено число директивных плановых показателей (с 30 до 9), предприятия получили более широкую самостоятельность и переводились на систему хозрасчета, в рамках которой учитывались их прибыль и рентабельность, а также были созданы фонды материального поощрения (премирование и оказание единовременной помощи работникам) и социальнокультурных мероприятий (средства на улучшение жилищных условий, строительство и содержание детских учреждений, домов отдыха, санаториев и на другие социальные нужды)[1553]. К 1968 г. 54 % всех предприятий СССР перешли на новую систему[1554].

Следует отметить, что в народе бытовали ожидания перехода к еще более радикальным реформам. Накануне сентябрьского пленума 1965 г. среди молодежи ходили слухи о разрешении частного предпринимательства в легкой промышленности и сфере обслуживания[1555]. Эти ожидания шли в ногу с идеями некоторых советских экономистов. Изданная в 1966 г. брошюра Г.С. Лисичкина «План или рынок» положила начало обсуждению проблем рынка в СССР. По воспоминаниям известного экономиста Я.М. Уринсона, рабочая группа, в состав которой он входил, предлагала введение в стране рыночных отношений[1556]. Однако это не было сделано вплоть до периода перестройки.

Зарубежная реакция на «Косыгинскую реформу» представляет особый интерес в плане откликов из Швеции, в связи с наличием в этой стране своей системы «социализма». В ноябре 1965 г. второй секретарь советского посольства в Швеции Е.П. Рымко сообщал в Москву, что «шведская печать уделила работе [сентябрьского] пленума и его решениям много места… Намеченные пленумом экономические реформы рассматриваются здесь как одно из самых крупных событий в экономической жизни Советского Союза за все время его существования». Газета «Стокгольмс-Тиднинген» 29 сентября 1965 г. писала, что «упор на доходность предприятий и увеличение их самостоятельности представляют собой наиболее радикальные изменения за время советской власти». Член правления Компартии Швеции X. Нильссон сообщил советским дипломатам, «что намеченная в СССР глубокая экономическая реформа оценивается в Швеции почти повсеместно позитивно». Он также отметил, что социал-демократы и представители «буржуазных» партий пытались «толковать стремление Советского Союза использовать прибыль, цену, новые формы стимулирования производства как возвращение к капиталистическим формам экономики». В свою очередь, Е.П. Рымко выявил, что «более серьезные шведские исследователи сами показали абсурдность подобных утверждений», так как КПСС «не отказывается от контроля за промышленностью, плановая система сохраняется». Он сообщал в Москву, что «в этом смысле решения пленума разочаровали некоторых шведских экономистов, которые высказывали сожаление о том, что А.Н. Косыгин не «пошел дальше в сторону либерализма»[1557].

По официальным данным, в 1960—1970-е гг. национальный доход в СССР вырос в четыре раза, а по ВВП на душу населения Советский Союз входил в первую тридцатку наиболее развитых стран мира[1558]. До середины 1970-х гг. среднегодовые темпы прироста валового общественного продукта удерживались на уровне 6–7 %, национального дохода — 6–8 %, промышленного производства — 7–9 %, реальных доходов населения — 4—6 %[1559]. Советские идеологи провозглашали, что в 1970-е гг. соцстраны, включая СССР, по экономическим показателям «стали… величиной, превосходящей каждый в отдельности из трех существующих центров силы империализма, т. е. и США, и Западную Европу, и Японию, а по многим показателям прочно вышли вообще на первое место в мире»[1560].

Однако, по мнению Г.И. Ханина, макроэкономическая статистика в СССР была лживой, а тревожные голоса отдельных экономистов и ученых других специальностей о состоянии экономики либо заглушались, либо игнорировались[1561].

С началом 9-й пятилетки (1972 г.) в стране начался спад экономики[1562], который особенно сильно стал сказываться со второй половины 1970-х гг.[1563] Происходило замедление темпов экономического роста[1564]. Динамика роста ВВП была такой: в 1956–1965 гг. — 211 %, в 1966–1975 гг. — 194 %, в 1976–1985 гг. — 146 %, производства национального дохода — 213 %, 191 % и 147 %, валовой продукции промышленности — 247 %, 215 % и 150 %, в том числе производства предметов потребления — 204 %, 205 %, 146 %, розничного товарооборота — 209 %, 202 %, 144 %, реальных доходов на душу населения — 157 %, 165 % и 131 %, соответственно[1565]. Если в период правления И.В. Сталина средний уровень выполнения государственных планов в экономике составлял 88 %, то к 1970-м гг. он упал до 55 %[1566].

Советская экономика по-прежнему отличалась своим экстенсивным характером, в том числе высокими затратами первичных и промежуточных продуктов на единицу готового продукта[1567], в связи с чем одной из причин замедления темпов и падения экономической эффективности производства стало истощение природных ресурсов в СССР[1568].

Модель экстенсивного роста ориентировала всю совокупность инвестиций и рост заработной платы на увеличение объемов производства, не заботясь об улучшении производительности[1569]. Среднегодовые темпы роста производительности труда в промышленности выглядели следующим образом: 1961–1965 гг. — 4,6 %, 1966–1970 гг. — 5,8 %, 1971–1975 гг. — 6,0 %, 1976–1980 гг. — 3,2 %, 1981–1985 гг. — 3,1 %. Рентабельность промышленных предприятий за 15 лет снизилась почти в два раза: с 22 % в 1970 г. до 12 % в 1985 г. Одновременно с 16 % в 1970 г. до 5 % в 1985 г. увеличилась доля топлива и электроэнергии в советском экспорте[1570]. Характерно, что граждане страны понимали проблемы производительности труда, спрашивая партийных лидеров о том, «насколько ниже наша производительность труда, чем в США? Почему ниже? Когда по прогнозам должны догнать производительность США?»[1571].

Как отмечает А.В. Островский, Советский Союз, изначально будучи лидером во многих областях, в итоге «проспал НТР»[1572]. Реализация программы научно-технического рывка, принятая при Н.С. Хрущеве, стала буксовать с самого начала[1573]. Развертывание НТР и переход к научно-индустриальной экономике в СССР едва наметились[1574]. Как отмечал польско-американский экономист С. Гомулка, вклад восточноевропейских и советских НИОКР в мировой поток новых изобретений был ничтожным. В 1970-е гг. страны — члены Совета Экономической Взаимопомощи (СЭВ) импортировали в 10 раз больше лицензий, чем экспортировали (в стоимостном выражении, в долларах США), причем этот экспорт составлял едва 1 % от общего объема мирового экспорта[1575].

В техническом прогрессе советской промышленности преобладали направления, которые не имели отношения к НТР, — т. н. «комплексная механизация» и совершенствование традиционной техники[1576]. Электроника же финансировалась по остаточному принципу[1577]. Переход на рельсы НТР тормозила административная система, которая исключала конкуренцию, а без нее предприятия не были заинтересованы в техническом прогрессе[1578]. Возникла невостребованность технических нововведений. В мире происходило бурное развитие научно-технического прогресса, а в СССР внедрение новшеств шло из-под палки[1579]. В итоге усиливалось техническое отставание СССР от передовых стран мира[1580], устаревание технологий и неэффективное использование ресурсов.

Здравая и прогрессивная идея ускорить информатизацию страны путем создания ОГАС была фактически сорвана, что, по мнению Г.И. Ханина, сыграло роковую роль в судьбе советской экономики[1581]. Провалы в развитии информатизации привели в том числе к снижению контроля властей над формированием и выполнением плановых заданий[1582].

Власть и информация трагическим для командной экономики образом разделились. «Верхи» отдавали приказы, но были «информационно слепы», «низы» — знали потребности, но не имели власти[1583]. Это понимали руководители страны — Л.И. Брежнев с болью сознавал, что советской экономике не удалось осуществить вторую индустриальную революцию и совершить переход в электронную эру интенсивного хозяйствования, оставив позади экстенсивную тяжелую промышленность[1584].

Бюрократизация, свойственная советской системе, отрицательно влияла на экономику. Каждое решение требовало десятков и даже сотен согласований в различных инстанциях. В стране вырос огромный бюрократический аппарат, численность которого только в сельском хозяйстве достигла 3 млн чел. (больше, чем число всех фермеров в США)[1585].

Как отмечал Ю.Л. Дьяков, «отсутствие рыночного контроля на выживаемость породило чудовищную расточительность, разорившую богатейшую страну»[1586]. Отметим, что такое происходило не только на производстве, но и в быту.

Доля Советского Союза и Восточной Европы в торговле промышленными товарами с западными странами была незначительной, поскольку «социалистический блок» продолжал в основном продавать сырьевые и промежуточные товары[1587]. Относительно малым было участие в мировой торговле европейских (10 %) и особенно неевропейских соцстран (2 %)[1588].

Эти проблемы стали еще более заметны на фоне экономических результатов западных стран в 1970-х — начале 1980-х гг.[1589], тем более, что во второй половине 1970-х гг. Советский Союз оказался перед лицом объединяющей свой экономический потенциал Западной Европы[1590].

Виктор Агамов-Тупицын: «События на пустыре разворачивались как в театре абсурда. По колдобинам ездили поливальные машины, бульдозеры и самосвалы с какими-то бутафорскими деревьями. Статисты, которые в этом участвовали, имели мрачный вид и, несмотря на штатскую одежду, выдавали себя отрывистыми командами, обращенными к водителям техники, а также угрозами в наш адрес. Публика (включая иностранных корреспондентов) толпилась на обочине по периметру пустыря. Некоторым смельчакам удавалось приблизиться к центру событий, но ненадолго и в основном для того, чтобы взглянуть на экспонируемые работы. Как только художники стали показывать свои картины, держа их в руках, к ним тут же подскочили «искусствоведы в штатском», ответственные за конфискацию нелегитимных художественных ценностей. Отнятые работы топтали ногами или увозили на грузовиках с землей и деревьями, предназначенными, как оказалось, не для озеленения территории, а для борьбы с искусством. Слова Шекспира про Бирнамский лес, который «двинется наперерез», оказались пророческими, хотя в «Макбете» деревья должны были двинуться на Дунсинанский холм. То есть, попав на Беляевский пустырь, они как бы ошиблись адресом.

На моих глазах арестовывали участников выставки. Когда увезли Юрия Жарких, я подхватил его картину и стал показывать зрителям. Прижимая ее к груди, я ловил себя на мысли, что делаю это из солидарности, хотя в эстетическом плане у меня с Жарких не было ничего общего. Фотограф Сычев, запечатлевший события на пустыре, обратил мое внимание на Оскара[1592], вскочившего на «нож» бульдозера и в течение нескольких минут на нем балансировавшего — вопреки тому, что водитель делал выкрутасы, опасные для «наездника». Вскоре его оттуда свергли и поместили в легковую машину. То же самое сделали с Рухиным, после чего пришла и моя очередь. Сашу Рабина (Кропивницкого) и Володю Сычева арестовали чуть позже, однако Володе за несколько минут до ареста удалось передать негативы кому-то из своих. Женщин (Надю, Лиду, Римму) почему-то не трогали, но с работами обошлись безжалостно. Особый урон понесли картины Комара и Меламида — они пропали без вести.

Покидая пустырь, я поражался сноровке моих притеснителей. Худощавые и низкорослые, они играли мной как в бадминтон, пока не затолкали в автомобиль — «москвич» или «запорожец», где находились еще двое сотрудников. По дороге в милицию они уложили меня между передним и задним сиденьями и стали бить с каким-то особым азартом. Поскольку автомобиль был малогабаритный, мои оппоненты в основном мешали друг другу. Удары наносились одновременно, со всех сторон, и их эффективность оставляла желать лучшего. В отделении милиции участников и организаторов выставки поместили в общей комнате. Допрашивали по одному, но формально — дата рождения, домашний адрес, место работы и т. п. Каждому присудили штраф за нарушение общественного порядка и к вечеру отпустили. Всех, кроме Оскара. Его там продержали около недели»[1593].

«МГК КПСС считает необходимым информировать о попытке группы художников провести в воскресенье, 15 сентября 1974 года, незаконный показ своих живописных работ в Черемушкинском районе.

Художники (О. Рабин, Е. Рухин, В. Немухин, Л. Мастеркова, Ю. Жарких, Н. Эльская, А. Меламид, В. Комар и др.), пытавшиеся выставить свои работы, — не члены Союза художников СССР, они представляют собой группу, творчество которой носит абстрактно-формалистический характер и противоречит методу социалистического реализма. Большинство из них являются участниками ряда так называемых неофициальных выставок за рубежом в Швейцарии (1970 г.), Италии (1971 г.), Дании (1971 г.), Франции (1973 г.) и т. д. Работы для этих выставок были закуплены иностранцами в частном порядке и вывезены нелегально.

О намерении провести незаконный показ работ МГК КПСС стало известно за несколько дней из письма этих художников в исполком Моссовета.

По получении письма авторы были приглашены в Моссовет и ознакомлены с порядком организации и проведения художественных выставок в Москве. При этом им было разъяснено, что все художественные выставки в городе проводятся по решению организации Союза художников и учреждений культуры. По просьбе исполкома Моссовета 10 сентября 1974 года в Московской организации Союза художников РСФСР состоялся просмотр картин О. Рабина, Н. Эльской, В. Немухина и др. По единому заключению художественного совета работы представляют собой беспредметные цветовые изображения, выполнены на антихудожественном уровне и выставляться не могут.

В связи с этим согласия на проведение выставки работ указанной группы художников дано не было.

Однако 15 сентября 1974 года в 12 часов на территории у пересечения улиц Профсоюзной и Островитянова на окраине Черемушкинского района группа художников, среди которых были лица, приехавшие из Ленинграда, пытались организовать демонстрацию своих картин. На место приехали иностранные корреспонденты и работники некоторых посольств, причем часть картин доставлялась на посольских машинах.

Руководители Черемушкинского райисполкома предлагали прекратить показ картин, так как это мешало проведению на территории ранее запланированного массового воскресника по благоустройству. Однако организаторы просмотра вели себя вызывающе, нарушали общественный порядок. В связи с этим органы милиции района были вынуждены задержать некоторых лиц, допустивших хулиганские действия.

Факт попытки организации этой выставки следует рассматривать как преднамеренную провокацию, рассчитанную на то, чтобы привлечь к «творчеству» указанной группы людей буржуазную печать.

Городские организации принимают меры общественного воздействия на лиц, входящих в эту группу художников.

О провокационной попытке организации выставки художников-формалистов в Черемушкинском районе г. Москвы.

МГК КПСС 16 сентября информировал ЦК КПСС об имевшей место 15 сентября т.г. на площади у пересечения улиц Профсоюзной и Островитянова провокационной попытки организации группой художников-формалистов выставки их работ.

Тщательное и всесторонне выяснение всех обстоятельств и фактов позволяет объективно, с полной достоверностью восстановить ход событий и сделать выводы, что ничего того, о чем сообщалось по этому поводу в буржуазной прессе, на самом деле не было…

13 сентября т.г. О. Рабин, В. Немухин, Н. Эльская, Е. Рухин вновь были приглашены в исполком Моссовета, где им было предложено вторично представить свои работы для обсуждения в Союзе художников. Было подчеркнуто, что в случае положительного итога этого обсуждения будет предоставлено необходимое помещение. Однако это предложение было отвергнуто в категорической форме.

Названные лица демонстративно заявили, что, несмотря на отсутствие разрешения, выставку своих работ они обязательно проведут 15 сентября, и что они уже пригласили на нее «большую группу зрителей».

Как оказалось, для «выставки» ими была выбрана неблагоустроенная территория у пересечения улиц Профсоюзной и Островитянова, где 15 сентября в 9.00 в соответствии с ранее намеченным планом исполкома райсовета начался воскресник трудящихся по благоустройству и озеленению, в котором принимало участие около 300 человек. Для выкапывания ям и разравнивания грунта на воскреснике применялись тракторы «Беларусь» с ковшовой и бульдозерной приставками, а для подвоза саженцев и их полива — грузовые и поливочные машины.

В 11 часов 45 минут на место проведения воскресника приехало 3 дипломатических автомобиля и несколько такси, из которых вышли неизвестные люди со свертками. Затем прибыло значительное число иностранных корреспондентов и работников посольств ряда капстран, всего около 25 автомашин.

Через некоторое время стали появляться группы людей с картинами и без картин (всего до 200 человек), некоторые из них были в нетрезвом состоянии.

Ответственный за проведение районного воскресника, заместитель председателя Черемушкинского райисполкома т. Петин В.П., представившись, поинтересовался целями их появления. Прибывшие ответили, что хотят здесь «показать свои картины друзьям и знатокам всего мира».

Игнорируя просьбы организаторов и участников воскресника не мешать работать, прибывшие граждане пытались устанавливать привезенные с собой картины на треножники, при этом вели себя недостойно, создавали нервную обстановку, грубили, нецензурно выражались. Со стороны прибывших раздавались выкрики: «В стране нет свободы», «Отсутствует демократия», «Советской свободой можно подавиться» и т. д. Прибывшие стали препятствовать работе участников воскресника, оскорбляли трудящихся, плевали им в лицо, пытались вырвать посаженный кустарник.

Возмущенные таким поведением участники воскресника потребовали от прибывших освободить место проведения работ. Стала складываться такая обстановка, когда конфликт мог перерасти в открытое столкновение. Кроме того, возникла угроза безопасности движения автотранспорта, так как в нарушение правил машины, принадлежавшие зарубежным корреспондентам и дипломатам, скопились на перекрестке и создали транспортную «пробку».

Дружинники, а затем и приглашенные работники милиции не могли оставаться безучастными и вынуждены были предпринять меры по поддержанию общественного порядка. Доставленные дружинниками в отделение милиции 16 человек, которые вели себя наиболее антиобщественно, дерзко, подстрекательски, были привлечены к административной ответственности за нарушение общественного порядка.

К 13 час. 20 мин. все, кто пытался организовать так называемую «выставку» и приехавшие на нее, покинули место воскресника.

Совершенно ясно, что лишены всякого основания домыслы буржуазной печати об избиениях, об изъятии у «художников» их картин, тем более — о применении в инциденте бульдозеров, поливочных машин, автомобилей. Показательно, что ни 15 сентября, ни в последующие дни никто из группы «художников», так называемых «пострадавших» не обращался в лечебные учреждения или другие официальные органы с какими-либо жалобами.

Факты свидетельствуют, таким образом, что попытку провести выставку абстрактно-формалистических картин следует рассматривать как преднамеренную, организованную иностранной разведкой, работниками некоторых посольств и зарубежными корреспондентами, антисоветскую политическую провокацию, инициаторов которой устраивал любой исход и которая была рассчитана на привлечение внимания зарубежной печати и общественности к творчеству группы художников-абстракционистов, а также к лицам, настаивающим на выезде в Израиль. Это подтверждается и тем, что среди прибывших на место предполагаемой выставки было немало лиц еврейской национальности, которым не разрешен по различным причинам выезд в Израиль. Все они (М. Агурский, А. Гольдфарб и др.) пытались инспирировать беспорядки, давали многочисленные интервью зарубежным корреспондентам. Последние, а также некоторые работники иностранных посольств, активно стремились спровоцировать драку, всячески подтолкнуть так называемых «художников» на антисоветские выпады и действия.

Об истинном ходе событий и провокационной сути действий этой группы свидетельствуют письма очевидцев и участников воскресника, полученные МГК КПСС…

В этой ситуации участники воскресника, жители Черемушкинского района, дружинники и работники милиции, проявив выдержку и организованность, приняли необходимые меры для предотвращения столкновения.

Обращает на себя внимание, что перечисленные выше инициаторы проведения так называемой выставки пытались и раньше организовывать публичный показ своих формалистических работ.

Одна из таких попыток была предпринята Рабиным, Немухиным, Крапивницким и другими в 1967 году в Доме культуры «Дружба».

По нашим данным, даже Э. Неизвестный, характеризуя «группу Рабина», считает ее бездарной в творческом отношении, а действия членов группы 15 сентября расценивает как провокационные, указывая на возможность получения ими соответствующих инструкций с Запада.

Следует подчеркнуть, что уже не в первый раз корреспонденты буржуазной печати и отдельные дипломаты посольств капиталистических стран, не стесняясь, занимаются подготовкой провокаций, передают заведомо ложные информации и материалы, порочащие советский образ жизни. Однако должных мер к ограничению их враждебной деятельности не предпринимается.

С целью предотвращения возможности новых провокаций со стороны группы художников-формалистов МГК КПСС предпринял ряд мер.

В исполкоме Моссовета, Главном управлении культуры, объединенном профсоюзном комитете графиков (членами его являются многие из вышеупомянутой группы) с О. Рабиным, Н. Эльской, В. Немухиным, А. Глезером и другими состоялись беседы, в ходе которых было указано на провокационный характер их поведения.

На предприятиях и в учреждениях с лицами, пытавшимися организовать формалистическую выставку, проводится индивидуальная разъяснительная работа для того, чтобы расколоть «группу Рабина», оторвать от нее ту часть художников, творчество которых ближе других к реалистическому искусству.

В пятницу, 20 сентября, в Главном управлении культуры была достигнута договоренность об организации просмотра картин названной группы 28 сентября с.г. Имелось в виду отбор картин и участников просмотра проводить под руководством Главного управления культуры и Объединенного профсоюзного комитета графиков. Однако в понедельник, 23 сентября, представители группы выставили новое требование — провести просмотр в воскресенье, 29 сентября, а не в субботу, 28 сентября.

При этом группа заявила, что 29 сентября «имеет для них принципиальное значение». Напоминание со стороны работников Главного управления культуры о ранее достигнутой договоренности ни к чему не привело.

Взвесив все обстоятельства, Главное управление культуры Моссовета еще раз пошло навстречу указанной группе и дало согласие провести просмотр картин в воскресенье, 29 сентября. О. Рабин и другие наотрез отказались от предложения провести свой просмотр в одном из закрытых помещений парка. После этого им был предложен ряд других мест на открытом воздухе. Однако первоначально все это группа отвергла, настаивая на предоставлении возможности провести просмотр на одной из площадей или набережных центральной части города. Получив отказ, представители группы 24 сентября, очевидно, заранее подготовившись, предложили для просмотра картин использовать поляну в Измайловском парке, примерно в 800 м от станции метро «Измайловская».

Следует подчеркнуть, что во время переговоров о месте и дате просмотра О. Рабин и некоторые другие инициаторы т. н. выставки проявили себя антисоветски настроенными людьми, держались нагло, вызывающе, не желали считаться с установленным порядком организации худ выставок и просмотров. Все их поведение свидетельствует о том, что им нужна не возможность показать свои картины, а новая политическая провокация с тем, чтобы возбудить общественное мнение за рубежом против Советского Союза, попытаться подорвать доверие к демократизму нового общественного строя.

В создавшейся обстановке исполком Моссовета принял решение разрешить провести показ картин этой группе художников с тем, чтобы не обострять положения.

Надо полагать, что на просмотр 29 сентября придет значительное количество людей, по предварительным оценкам 5–7 тысяч человек[1595].

Считаем необходимым поручить исполкому Моссовета совместно с отделом печати МИДа и ТАССом подготовить и провести пресс-конференцию для советских и иностранных журналистов, на которой осветить в действительности имевшие место события и разоблачить провокационную, далекую от творческих, художественных целей деятельность группы О. Рабина.

Представители названной группы предупреждены, что если они нарушат установленный порядок показа своих картин, то никаких отступлений от норм и правил советского законодательства допущено не будет.