В этот последний день перед Новым годом как никогда рано на землю спустилась мгла. Черные тучи застилали небо, а метель мела и мела, засыпая снегом Мертвый парк.

Во внутренних покоях виллы «Кошмар» словно все вымерло, лишь дрожащие блики зеленоватого пламени из приоткрытой дверцы камина плясали по стенам, погружая Колдовскую лабораторию в призрачный свет.

Ходики над камином со скрипом пришли в движение — заработал зубчатый механизм. Но вместо кукушки из этих часов выскакивал искусно сработанный большой палец, а по нему с размаху ударял молоточек. Вот и сейчас вместо «ку-ку» раздалось: «Ой! Ай! Ой! Ай! Ой!»

Значит, пробило пять.

Обычно, услышав бой часов, тайный советник колдовских наук Вельзеву́л Заморо́чит проходил в преотличное настроение, но в этот предновогодний вечер он только угрюмо взглянул на часы. Пригрозив им рукой, он укутался в дым своей трубки и с хмурым видом погрузился в размышления. Он знал, что его ожидают крупные неприятности, и не далее как сегодня в полночь — как раз в момент наступления Нового года.

Колдун Заморочит сидел в глубоком старинном кресле — с подлокотниками и высокой спинкой, по бокам которой торчали заслонки, будто огромные уши, — самолично сколоченном из гробовых досок четыре века назад одним умельцем-упырем, мастером на все руки. Мягкое сиденье его, уже порядком потертое, было обито мехом волка-оборотня. Кресло это было семейной реликвией, и потому Заморочит относился к нему с большим почтением, хотя вообще-то был колдуном прогрессивным и всегда шагал в ногу со временем. А уж особенно во всем, что касалось его профессиональной деятельности.

Трубка, которую он курил, представляла собой маленький череп со стеклянными глазами — при каждой затяжке они загорались зеленым светом. Облачка дыма рисовали в воздухе разные причудливые фигуры: числа и формулы, извивающихся змей, летучих мышей, а также маленькие привидения, но главным образом вопросительные знаки.

Вельзевул Заморочит вздохнул, поднялся с кресла и начал ходить по лаборатории взад и вперед. Да, сегодня его призовут к ответу. В этом нет никаких сомнений. Но с кем ему придется иметь дело? И что он может сказать в свою защиту? А главное, — примут ли во внимание его оправдания?

Его длинная костлявая фигура была облачена в широкий, богатый складками шелковый халат ядовито-зеленого цвета (ядовито-зеленый был вообще любимым цветом тайного советника колдовских наук). Из халата торчала маленькая, лысая и какая-то скукоженная головка с морщинистым лицом, напоминавшая сушеное яблоко. На его горбатом носу, загнутом книзу крючком, сидели огромные очки в черной оправе с блестящими толстыми, словно лупа, стеклами, из-за чего глаза казались неестественно большими. Уши торчали по обе стороны головы, как ручки кастрюли, а рот был так узок, будто его прорезали бритвой. В общем, колдун был не из тех, кто внушал доверие с первого взгляда. Но самому Заморочиту все это было, как говорится, до лампочки. Он никогда не стремился быть душой общества, а предпочитал по возможности оставаться наедине с самим собой и творить свои делишки в глубокой тайне.

Вдруг он замедлил шаги, остановился и в задумчивости почесал лысину.

— По крайней мере, эликсир №92 должен довариться еще сегодня, — пробормотал он. — Хоть это успеть. Только бы проклятый кот не перебежал мне дорогу.

Он подошел к камину.

На окруженном зеленым пламенем железном треножнике стоял стеклянный котел, и в нем бурлило и булькало какое-то варево, супчик, похлебка, довольно противная с виду — черная как деготь и склизкая, как слизь улитки. Помешивая в котелке эту гадость хрустальной палочкой, чтобы определить степень ее готовности, он, весь погруженный в раздумья, прислушивался к шуму и вою метели, сотрясавшей ставни лаборатории.

«Супчик», к сожалению, был еще не готов. Придется ему еще довольно долго булькать, прежде чем он выкипит и превратится в нужное снадобье. Тогда он преобразится в совершенно безвкусный порошочек, который можно будет подмешивать в любую пищу или питье. Каждый, кто его примет, будет с этой минуты глубоко уверен, что вся продукция Заморочита служит прогрессу человечества. Колдун собирался вскоре после Нового года начать поставлять свои порошки во все универсамы города. Там они будут продаваться под названием «Диета бодряка».

Но пока до этого было еще далеко. Да, такое дело требует времени, в том-то как раз и загвоздка.

Тайный советник колдовских наук отложил трубку и обвел взглядом полутемную лабораторию. Отсветы зеленого пламени плясали на горах старых и новых книг, наваленных повсюду. В этих книгах были собраны формулы и рецепты, которые Заморочит использовал для своих опытов. В темных углах таинственно поблескивали реторты, колбы, бутылки, змеевики и еще разного рода трубочки, а в них поднимались и опускались жидкости всех цветов, выкипая, капая и испаряясь. Были здесь и компьютеры, и электрические приборы, в которых то и дело загорались крошечные лампочки, раздавалось жужжание, попискивание и посвистывание. В темной нише бесшумно витали в воздухе красные и синие блестящие шарики, то взлетая вверх, то падая вниз, а из кристаллических чаш взвивался, крутясь, дым, похожий на светящийся привиденческий цветок.

Заморочит стоял, как уже было сказано, на высоте современного развития науки и техники и даже во многих отношениях предвосхищал их развитие.

Вот только со сроками он безнадежно отстал.

Негромкое покашливание заставило его вздрогнуть. Он обернулся.

В старом ушастом кресле кто-то сидел.

«Ага, — подумал он, — начинается! Только не сдаваться!»

Как известно, для колдуна, а уж особенно для такого, как Заморочит, дело вполне привычное, что разные странные фигуры появляются у него перед глазами, не дожидаясь приглашения и безо всякого предупреждения. Но это ведь, как правило, духи, которые несут свою голову под мышкой, либо трехглазые чудовища с шестью руками, либо драконы, выплевывающие огонь, либо еще какие-нибудь ужасы. Появись перед тайным советником что-нибудь эдакое, его бы это ничуть не смутило. Он привык к подобным явлениям. Собственно говоря, это и было его привычное окружение.

Но посетитель, сидевший в кресле, был совсем другого рода. Он выглядел как любой прохожий на улице, можно сказать, пугающе нормально. Вот это-то и вывело Заморочита из равновесия.

Этот тип был одет в элегантное черное пальто, на голове его красовался черный цилиндр, руки обтягивали черные перчатки, а на коленях он держал черный портфель. Лицо его было лишено всякого выражения, только очень уж бледное, почти белое. Бесцветные глаза слегка выпучены, он глядел не моргая и не мигая. Век у него вообще не было.

Заморочит взял себя в руки и подошел к посетителю.

— Кто вы такой? Что вам здесь надо?

Тот молчал. Он смерил подошедшего к нему Заморочита холодным взглядом, прежде чем ответил почти беззвучно и без всякого выражения:

— Имею честь говорить с тайным советником колдовских наук, профессором, доктором наук Вельзевулом Заморочитом?

— Имеете честь. Ну и что скажете?

— Разрешите представиться.

Не вставая с кресла, посетитель приподнял цилиндр, и на одно мгновение мелькнули по обе стороны его гладкого белого черепа два маленьких красноватых бугорка, вроде бы два нарывчика.

— Моя фамилия — Личи́на, Проклято́н Личи́на, с вашего позволения.

Колдун Заморочит был все еще полон решимости не сдаваться:

— И по какому праву вы меня беспокоите?

— О-о-о, — сказал без улыбки господин Личина, — если позволите сделать вам замечание, господин тайный советник, то считаю, что столь дурацкий вопрос именно вам не следовало бы задавать.

Заморочит так сжал одной рукой другую, что хрустнули пальцы.

— Вы что, посланы оттуда?..

— Совершенно верно, — подтвердил пришелец. — Оттуда.

При этом он указал большим пальцем вниз.

Заморочит сглотнул слюну и промолчал.

А пришелец продолжал:

— Я явился с личным поручением Его Адского Превосходительства и вашего глубокопочитаемого покровителя.

Колдун попробовал было изобразить радостную улыбку, но губы его вдруг словно склеились. Только с большим трудом ему удалось произнести:

— Какая честь!

— Вот именно, уважаемый профессор, — заявил посетитель. — Я прибыл от господина министра Глубочайшей Тьмы Его Превосходительства Вельзевула, имя которого вам разрешено носить, несмотря на то что награда эта вами не заслужена. Мое ничтожество всего лишь исполнитель самой низшей категории. Если я выполню поручение к удовольствию Его Превосходительства, то могу надеяться на повышение. Возможно, мне дадут даже звание Мучителя и поставят во главе созданного мною ведомства.

— Примите мои поздравления, господин Личина, — запинаясь, пробормотал Заморочит. — А в чем состоит ваше поручение?

Его лицо слегка позеленело.

— Я тут исключительно по долгу службы, — объяснил господин Личина, — так сказать, в роли судебного исполнителя.

Колдуну пришлось откашляться, голос его звучал совсем хрипло:

— Но что же, ради всех черных дыр Вселенной, вам надо от меня? Хотите наложить взыскание? Может быть, наказать? Тогда здесь какая-то ошибка!

— Это еще будет видно, — заметил господин Личина.

Он вытащил из черного портфеля какую-то бумагу и протянул ее Заморочиту:

— Этот договор вам безусловно знаком, уважаемый господин колдовской советник. Вы сами в свое время заключили его с моим шефом и собственноручно подписали. В нем говорится, что вам со стороны вашего покровителя предоставляется в этом столетии поистине неограниченная власть над всей природой и над вашими современниками. Вы же, со своей стороны, обязуетесь к концу каждого года прямо или косвенно уничтожать десять видов животного мира — все равно, идет ли речь о бабочках, рыбах или млекопитающих. Кроме того, вы должны отравить воду в пяти реках или же пять раз в одной и той же реке. Далее, вы обязуетесь засушить любым доступным вам способом не менее десяти тысяч деревьев, и так далее, и тому подобное. И последнее — в течение года вы должны организовать по крайней мере одну эпидемию, от которой погибнет множество людей или животных, а еще лучше и тех и других. И наконец, самое последнее: вы должны так манипулировать климатом и погодой вашей страны, чтобы все времена года окончательно перепутались и это привело бы к засухам и наводнениям. Однако за текущий год эти обязательства договора вами выполнены только наполовину, уважаемый тайный советник колдовских наук. И мой шеф считает, что это весьма и весьма огорчительно. Он, прямо вам скажу, просто негодует, а вы представляете себе, чем это чревато со стороны Его Превосходительства? У вас есть возражения?

Заморочит уже много раз пытался перебить посетителя и теперь выпалил:

— Но ведь старый год еще не кончился! Клянусь моей любимой двуокисью, у меня есть еще время до полуночи! Сейчас только начало шестого!

Господин Личина вытаращил на него глаза без век:

— Несомненно. — Он быстро взглянул на часы. — И вы, как видно, надеетесь за эти несколько оставшихся часов наверстать все упущенное? В самом деле?

— Разумеется! — рявкнул Заморочит. Но тут же опустил голову и пробормотал растерянно: — Нет, возможно…

Посетитель встал и подошел к стене рядом с камином, где в аккуратных рамочках висели все грамоты и дипломы тайного советника колдовских наук. Как и многие ему подобные, Заморочит придавал этим титулам величайшее значение. На одной из грамот, например, было написано: «ЧАЧИ», что значило «Член Академии черных искусств», на другой — «ДРУН» («Доктор ужасающих наук»). На третьей красовалась аббревиатура «ПДПГИБ» («Приват-доцент прикладных гнусностей и бесчинств»), а на четвертой — «УЧШВНЛГ», что значило «Участник шабаша ведьм на Лысой горе», и так далее, и тому подобное.

— Так вот, послушайте, — сказал Заморочит, — давайте поговорим разумно. Это действительно не моя злая воля, которой у меня, поверьте, хватает…

— В самом деле? — спросил господин Личина.

Колдун Заморочит отер носовым платком холодный пот на лысине.

— Я все это наверстаю в самые короткие сроки. Его Превосходительство может на меня положиться. Пожалуйста, передайте ему это.

— Наверстаете? — переспросил господин Личина.

— Ах, будь оно проклято! — выкрикнул Заморочит. — Тут возникли как назло обстоятельства, помешавшие мне выполнить договорные обязательства в срок! Я прошу небольшой отсрочки, и все будет в порядке.

— Обстоятельства? — переспросил господин Личина, продолжая без особого интереса рассматривать дипломы. — Какие такие обстоятельства?

Колдун подошел к нему сзади и стал говорить прямо в цилиндр:

— Вы, надо думать, в курсе всего того, чего я добился за последние годы. Это гораздо существеннее, чем мои обязательства по договору.

Господин Личина обернулся и снова уставился стеклянным взглядом в лицо Заморочита.

— Скажем лучше, вы кое-что совершили, но достаточно ли…

От страха тайный советник колдовских наук становился все болтливее. Он перескакивал с одного на другое, перебивая сам себя, и чуть было совсем не запутался:

— Невозможно, просто невозможно вести войну на уничтожение так, чтобы враг рано или поздно этого не заметил. Как раз из-за моих выдающихся достижений природа начинает обороняться. Она готовится к ответному удару — только пока еще не знает, кому его нанести. Первыми взбунтовались духи природы — гномы, ундины, эльфы. Они самые хитрые и пронырливые. Мне стоило колоссального напряжения и потребовалось немало времени, чтобы изловить и обезвредить всех, кто что-то пронюхал и оказался опасным для наших планов. Уничтожить их, к сожалению, невозможно, потому что они ведь бессмертны, но я сумел их запереть и полностью парализовать с помощью моей новой колдовской силы. Между прочим, довольно забавное сборище — они там, в коридоре, если хотите лично в этом убедиться, господин Маска…

— Личина, — поправил посетитель, не обратив внимания на приглашение.

— Как? Ах да, ну конечно, господин Личина! Извините, пожалуйста.

Колдун выдавил из себя нервный смешок:

— Остальные духи природы до того перепугались, что перенеслись в самые отдаленные уголки планеты. Таким образом, мы от них избавились. Но тем временем звери начали кое-что подозревать. Они собрались на Великий Совет, и Совет этот решил послать тайных наблюдателей по всем направлениям, чтобы найти причину зла. К сожалению, в моем собственном доме присутствует один из таких шпионов уже почти целый год. Речь идет о маленьком котике. К счастью, он не отличается особым умом. Сейчас он спит, если вы хотите на него посмотреть. Впрочем, он спит почти все время, и не только из-за естественной склонности.

Колдун ухмыльнулся:

— Я позаботился, чтобы он ничего не разведал и не догадался о моей настоящей деятельности. Он даже не подозревает, что я знаю, с каким заданием он здесь ошивается. Я его раскормил и избаловал, и поэтому он думает, что я — великий друг животных. Он просто боготворит меня, маленький дуралей. Но вы сами понимаете, уважаемый господин Маска…

— Личина! — поправил пришелец на этот раз довольно резко.

Его мертвенно-бледное лицо, освещенное беспокойным пламенем камина, выглядело теперь жутковато.

У колдуна буквально подкосились ноги.

— Извините, извините. — Он хлопнул себя по лбу. — Я немного рассеян, у меня ведь стресс! Была порядочная нервотрепка с выполнением моих договорных обязательств, а тут еще приходилось все время водить за нос шпиона в собственном доме. Он хотя и не хитер, но ведь уши-то и глаза у него отменные, как у всех кошек. Приходилось работать в чрезвычайно тяжелых условиях. С этим вы не можете не согласиться. А какая затрата времени, да, да, очень, очень много времени, многоуважаемый господин э-э-э…

— Весьма огорчительно, — перебил его господин Личина, — в самом деле огорчительно. Но все это ва́ши проблемы, мой любезный. В договоре это ничего изменить не может. Или, по-вашему, я не прав?

Заморочит сгорбился.

— Поверьте, я с удовольствием устроил бы этому проклятому коту вивесекцию, или поджарил его живьем на шампуре, или, может, вообще зашвырнул бы его на Луну, но ведь это показалось бы подозрительным Великому Совету Зверей. Им-то известно, что он шпионит здесь, у меня. А со зверьем гораздо труднее расправиться, чем с гномами и прочей шайкой-лейкой или, скажем, с людьми. С людьми-то вообще почти никаких проблем. Но пробовали ли вы когда-нибудь загипнотизировать саранчу или дикого кабана? Ничего тут поделать невозможно. А если все звери во всем мире, самые большие и самые маленькие, вдруг объединятся и дружно ринутся на нас — тут уж никакое колдовство не поможет! А значит, необходима строжайшая осторожность! Пожалуйста, объясните это Его Адскому Превосходительству, вашему многоуважаемому господину шефу.

Личина взял свой портфель с кресла и повернулся наконец лицом к колдуну.

— Это не входит в мое поручение — передавать всякие объяснения.

— Как это понять? — возмутился Заморочит. — Его Превосходительство должен войти в положение! В своих же интересах. Я в конце концов не могу колдовать. То есть я, конечно, колдовать-то могу, но есть всему границы и, прежде всего, сроки. Даже и для меня. И к чему, собственно говоря, такая чудовищная спешка? Мир все равно идет к верной гибели, мы на правильном пути. Годом раньше, годом позже — какая разница!

— А понимать это надо так, — с ледяной вежливостью ответил господин Личина, подхватив первый вопрос Заморочита, — что вы предупреждены. Ровно в полночь, в момент наступления Нового года, я возвращаюсь сюда. Таково мое поручение. Если до этого срока вы не исполните взятых на себя обязательств по злодеяниям…

— Что тогда?

— Тогда, — заявил господин Личина, — вы, тайный советник колдовских наук, по высочайшему распоряжению свыше будете строго наказаны по служебной линии. Желаю вам счастливого Нового года!

— Подождите! — вскричал Заморочит. — Еще только одно слово, ну, пожалуйста, господин Маска, э-э… господин Личина…

Но посетитель уже исчез.

Колдун опустился в кресло, снял очки с толстыми стеклами и уткнул лицо в ладони. Если бы чернокнижники умели плакать, он сейчас наверняка бы заплакал. Но из глаз его выкатилось только несколько сухих крупинок соли.

— Так что же теперь будет? — прохрипел он. — Не представляю, что же теперь будет, клянусь всеми муками ада!

Колдовство, как доброе, так и злое, — вовсе не такое уж простое дело. Многие дилетанты, правда, думают, что достаточно пробормотать несколько заклинаний, ну, в крайнем случае, поразмахивать волшебной палочкой, вроде того, как это делает дирижер, — и все готово: какое-нибудь там превращение, или привидение, или еще что-нибудь в этом духе. Но в том-то и дело, что все обстоит совсем не так. Ведь на самом-то деле любое магическое действие необычайно сложно: для него требуется колоссальная эрудиция и множество приборов и подручного материала, а приобрести это чаще всего очень трудно. Ну и кроме того, целые дни, а иногда и целые месяцы подготовки. К тому же это дело всегда крайне опасно, и малейшая ошибка может привести к неправильному результату.

Вельзевул Заморочит принялся бегать в развевающемся халате по комнатам и коридорам своей виллы в отчаянных поисках спасения, хотя и сам отлично знал, что уже слишком поздно. Он стонал и вздыхал, как злосчастный и неприкаянный дух, и непрерывно бормотал что-то себе под нос. Шаги его отдавались эхом в тишине дома.

Условия договора он уже не успеет выполнить. Теперь он думал лишь о том, как спасти свою шкуру, куда бы спрятаться от адского судебного исполнителя.

Конечно, он может превратиться, например, в крысу, или в простодушного снеговика, или в поле электромагнитных колебаний — впрочем, тогда во всем городе заметят помехи изображения на телевизионных экранах, — но он ведь прекрасно знал, что так посланца Его Адского Превосходительства не проведешь: тот всегда его узнает, какой бы образ он ни принял.

И так же бесполезно куда-либо бежать, как угодно далеко — в пустыню Сахару, на Северный полюс или на вершину Тибета: ведь пространственная отдаленность не играет для этого посетителя вообще никакой роли. Одно мгновение колдун подумал даже о том, не спрятаться ли ему за алтарем в городском кафедральном соборе или на его башне, но тут же отказался от этой мысли, потому что далеко не был уверен, что в наши дни адским чиновникам трудно попасть туда, куда им вздумается.

Заморочит поспешил в библиотеку, где во много рядов один над другим стояли старые фолианты и новейшие справочники. Он пробежал глазами заглавия на корешках книг.

— прочел он на одном из них. И еще:

Но тут не было ничего, что могло бы помочь ему в его трудном положении.

Он продолжал носиться из комнаты в комнату.

Вилла «Кошмар» представляла собой огромный темный ящик, снаружи он был украшен покосившимися башенками и крытыми балкончиками, а внутри помещение было разделено на множество комнат с косыми углами и закоулками, а также на кривые коридоры. Скрипучие шаткие лестницы соединяли первый этаж со вторым, а со свода свисала паутина. Все здесь было точно так, как обычно представляешь себе дом злого колдуна. Заморочит когда-то сам набросал план своего дома, поскольку вкус его в отношении архитектуры был очень старомоден. В хорошие минуты он любил называть свою виллу «Мой уютный семейный очаг». Но сейчас ему было не до подобных шуток.

Он стоял теперь в одном из длинных темных коридоров, по стенам которого хранились на полках сотни и тысячи больших стеклянных банок. Это и была та коллекция, которую он хотел показать господину Личине, — называл он ее «Музей природоведения». В каждой банке — пойманный и законсервированный дух природы: тут были и гномы, и кобольды, и цветочные эльфы всех сортов, а рядом с ними ундины, малютки-водяные, русалочки с пестрыми рыбьими хвостиками, и домовята, и даже несколько маленьких духов огня, называемых саламандрами, которые раньше ютились в камине Заморочита. Каждая банка была снабжена аккуратной этикеткой с точным обозначением ее содержимого и датой поимки духа.

Все арестанты сидели совершенно неподвижно в своих стеклянных камерах, так как колдун подверг их перед посадкой бессрочному гипнозу. Он будил их только тогда, когда собирался поставить на ком-нибудь один из своих страшных опытов.

Впрочем, среди этих экспонатов в одной из банок отбывал свой бессрочный срок особенно уродливый и противный дух — настоящее маленькое чудовище, так называемый Буквоед, прозванный в народе Мудрока́ком, Коринфской Вонючкой и Книгобрюзжа́лкой, или просто Брюзжалой. Такие духи дни напролет с брюзжанием роются в книгах. До сих пор исследователи еще окончательно не установили, зачем вообще эти создания существуют на свете. Колдун именно для этого и держал одного из них, чтобы путем длительного наблюдения установить, на что они могут сгодиться. Он был твердо уверен, что маленький Брюзжало каким-то образом окажется полезен для осуществления его замыслов. Но сейчас даже этот дух не интересовал колдуна. Только лишь по привычке он, проходя по коридору, постукивал костяшками пальцев то тут, то там по стеклу какой-нибудь банки. Нигде не было движения.

Наконец он дошел до маленькой комнатки, помещавшейся на крытом балконе. На двери ее было написано:

«Камерный певец Мяурицио ди Мяуро».

Комната была обставлена с большой роскошью, как того может пожелать только избалованный кот. Тут было много мягкой мебели, о которую приятно точить когти; повсюду лежали клубки шерсти и другие игрушки; на низеньком столике стояла мисочка со сливками и много тарелок с разными аппетитными кушаньями; к стене было прислонено зеркало высотой в кошачий рост, перед которым можно было умывать лапкой нос и при этом любоваться самим собой; и как вершина всего этого великолепия — в уголке уютная корзинка в форме колыбельки с голубыми бархатными подушками и занавесками.

В этой постельке лежал, свернувшись клубочком, маленький толстый котик. Он спал. Впрочем, слово «толстый» здесь явно недостаточно. На самом деле котик был круглый как шар. А поскольку мех у него был трехцветный — рыжевато-коричневый, черный и белый, — он казался хорошо набитой диванной подушкой с заплатами, четырьмя короткими лапами и забавным жалким хвостиком.

Когда Мяурицио чуть больше, чем год тому назад, пришел в этот дом по тайному поручению Великого Совета, это был больной, шелудивый, отощавший кот — все ребра можно было пересчитать.

Сначала он сделал вид, будто случайно забежал к колдуну, просто приблудился, и был очень горд своей хитростью. Но потом, когда увидел, что его не только не выгоняют, а даже всячески балуют, очень быстро забыл про свою тайную миссию. Вскоре он был уже совершенно очарован своим хозяином, был просто в полном восторге! Правда, он вообще легко приходил в восторг, а особенно от всего, что ему льстило и соответствовало его представлениям о престижном образе жизни.

— Мы, коты из высшего общества, — объяснял он колдуну, — умеем держать уровень. Даже в нищете мы не опускаемся ниже нашего ниво́[1].

А вот что он рассказал колдуну несколько недель спустя:

— Вы, возможно, поначалу приняли меня за обыкновенную бездомную кошку. Но я на вас не в обиде. Как вы могли догадаться, что я происхожу из древнего рыцарского рода? Наш род ди Мяуро славится также знаменитыми певцами. Вы, наверное, мне не поверите, потому что мой голос звучит сейчас немного хрипло, — на самом деле голос его звучал скорее как кваканье лягушки, чем как мяуканье, — но ведь раньше я тоже был бардом, миннезингером, и тронул своими любовными песнями немало гордых сердец. Мой отец из Неаполя, оттуда, как известно, происходят все воистину великие певцы. На нашем гербе начертан девиз «Красота и отвага» — и тому и другому служил каждый из моего рода. Но я заболел. Почти все кошки в той округе, где я жил, вдруг оказались больны. Во всяком случае, те, которые питались рыбой. А благородные кошки, как известно, больше всего любят рыбу. Но рыба, как выяснилось, была ядовитой, потому что река, где ее ловили, отравлена. И я потерял из-за этого мой дивный голос. Другие же почти поголовно погибли. Вся моя семья теперь уже на небе у Большого Кота.

Заморочит сделал вид, что совершенно потрясен этой историей, хотя уж кто-кто, а он-то знал, каким образом река оказалась отравленной. Он ужасно сочувствовал Мяурицио и даже назвал его «трагическим героем», а это было особенно приятно маленькому котику.

— Если хочешь мне довериться, — обратился он к коту, — я тебя выхожу, вылечу и верну тебе голос. Я найду подходящее лекарство. Но запасись терпением — на это требуется время. А главное, ты должен делать все, что я скажу, и слушаться меня во всем. Согласен?

О, конечно, Мяурицио был согласен! С этого дня он называл Заморочита не иначе, как «дорогой маэстро». О поручении Великого Совета Зверей он уже почти не вспоминал.

И разумеется, не догадывался, что Вельзевул Заморочит с помощью Черного Зеркала и других магических средств информации давно уже был в курсе того, с какой целью послан кот к нему в дом. Тайный советник колдовских наук тут же решил использовать все маленькие слабости Мяурицио, чтобы обезвредить его, не пробудив при этом ни малейшего подозрения. Простодушный котик чувствовал себя и в самом деле словно в сказочной стране с молочными реками и кисельными берегами. Он ел, и спал, и опять ел, и становился все толще, все ленивее, уж до того разленился, что и мышей ловить перестал.

Однако никто ведь не может спать без просыпу много недель и месяцев подряд — даже ленивый кот. И вот Мяурицио время от времени поднимался на своих коротеньких лапках и, покачивая животом, который почти уже доставал до пола, принимался бродить по дому. Заморочиту всегда приходилось быть начеку, чтобы кот не застал его за каким-нибудь злым колдовством. Вот это и привело к тому отчаянному положению, в котором он сейчас находился.

Заморочит стоял перед колыбелькой и глядел на трехцветный меховой клубочек, так спокойно дышавший, свернувшись на бархатной подушке. Сейчас он его убьет!

— Проклятое кошачье отродье, — шептал он, — один ты во всем виноват!

Маленький котик замурлыкал во сне.

— Раз уж все равно все пропало, — бормотал Заморочит, — так хоть доставлю себе удовольствие свернуть тебе шею.

Его длинные костлявые пальцы уже потрагивали затылок Мяурицио, а тот, не просыпаясь, перевернулся на спинку и, подняв кверху все четыре лапки, с наслаждением протянул ему свою шею.

Колдун отступил.

— Нет, — сказал он негромко, — это ничем не поможет, да и кроме того — всегда успеется.

Чуть попозже колдун уже снова сидел в своей лаборатории и при свете настольной лампы что-то писал.

Он решил составить завещание.

Заковыристым торопливым почерком с множеством росчерков и завитушек он изобразил на листке бумаги следующее:

Он перестал писать и начал грызть свою самопишущую ручку, которую имел обыкновение наполнять не чернилами, а синильной кислотой или цианистым калием.

— И вправду приличный возраст, — пробормотал он, — но для таких, как я, это еще молодой возраст, во всяком случае, слишком молодой, чтобы отправляться прямой дорогой в ад.

Например, его тетка, ведьма, прожила уже триста лет, но в профессиональном отношении была еще крайне активна.

Он слегка вздрогнул, потому что вдруг на стол к нему прыгнул маленький котик. Он зевнул, изящно выгнул розовый язычок, потом потянулся изо всех сил, вытянув сперва передние, а потом задние лапы, и несколько раз решительно чихнул.

— Мяу-ой! — мяукнул он. — Чем это тут так противно воняет? — Он сел прямо на завещание и начал умываться.

— Хорошо ли вы спали, господин камерный певец? — раздраженно спросил колдун и весьма нелюбезно оттолкнул его в сторону.

— Не знаю, — ответил Мяурицио. — Я всегда чувствую себя ужасно усталым — сам не знаю почему. А кто это здесь был, пока я спал?

— Никого не было, — мрачно буркнул колдун. — Пожалуйста, не мешай мне сейчас. Я должен работать. Дело очень срочное.

Мяурицио принюхался:

— Но ведь пахнет как-то странно. Здесь был кто-то чужой.

— Да что ты! — сказал Заморочит. — Это все тебе приснилось. Воображение! А сейчас заткнись.

Кот начал умывать лапкой мордочку, но вдруг остановился и с удивлением поглядел на колдуна:

— Что случилось, дорогой маэстро? У вас такой подавленный и пришибленный вид.

Заморочит нервно мотнул головой:

— Ничего не случилось. А теперь оставь-ка меня наконец в покое. Понятно?

Но Мяурицио не отставал. Наоборот, он снова сел на завещание и стал тереться головой о руку колдуна, тихонько мурлыкая:

— Уж я догадываюсь, почему вы такой печальный, маэстро! Сегодня предновогодний вечер, и все празднуют его в веселой компании. А вы сидите здесь одинешенек, всеми покинутый. Мне вас так жалко!

— Все! — проворчал Заморочит. — Я — это не все!

— Да, конечно, — поспешил согласиться котик. — Вы — гений и великий благодетель людей и животных. А великие всегда одиноки. Я-то ведь знаю. А не хотите ли в порядке исключения немножко прогуляться и позабавиться? Это вас наверняка утешило бы и успокоило.

— Типично кошачья идея, — ответил колдун, раздражаясь все больше и больше. — Я терпеть не могу веселую компанию.

— Но, маэстро, — горячо продолжал Мяурицио, — разве вы не знаете поговорку: «Разделенная радость — радость вдвойне»?

Заморочит стукнул кулаком по столу.

— Научно доказано, — сказал он резко, — что часть всегда меньше целого. Я никогда ничего не делю ни с кем. Намотай себе это на ус и заруби на носу!

— Хорошо, хорошо, — испуганно ответил котик, а потом добавил льстивым голоском: — Ведь в конце концов у вас есть я.

— Да! — злобно рявкнул колдун. — Только тебя мне и не хватало.

— Правда? — обрадовался Мяурицио. — Вам меня не хватало?

Заморочит нетерпеливо засопел, вне себя от ярости.

— Да убирайся ты наконец! Проваливай! Отправляйся в свою комнату! Мне надо кое-что обдумать. У меня неприятности.

— А может, я могу вам чем-нибудь помочь, дорогой маэстро? — услужливо осведомился котишка.

Колдун застонал и закатил глаза.

— Ну ладно, — вздохнул он. — Если тебе так уж хочется, поди помешай в котелке над огнем, вон там, в камине, эликсир №92. Только смотри — не дремать и не клевать носом. А то знаешь, что случится!

Мяурицио спрыгнул со стола, потрусил на своих коротеньких лапках к камину и схватил передними лапами хрустальную волшебную палочку.

— Наверняка это очень нужное лекарство, — мурлыкал он, осторожно помешивая варево. — Может быть, это даже средство для восстановления моего голоса, которое вы так долго стараетесь подыскать опытным путем?

— Может быть, ты наконец заткнешься! — заорал колдун.

— Да-да, конечно, маэстро, — послушно промурчал Мяурицио.

Некоторое время все было тихо, только метель свистела и выла вокруг виллы «Кошмар».

— Маэстро, — снова заговорил шепотом маленький котик, — маэстро, у меня, знаете, тяжело на сердце.

Заморочит ничего не ответил, только с отчаянным видом оперся головой на руку. И котик продолжал чуть погромче:

— Я должен вам кое в чем признаться. Это уже давно тяготит мою совесть.

— Совесть?.. — Заморочит скривил рот. — Гляди-ка, даже у котов имеется совесть?

— О-о-о, даже очень, — заверил его Мяурицио с серьезным видом. — Может быть, не у всех, но у меня уж точно. Я ведь все-таки из старинного рыцарского рода.

Колдун откинулся на спинку стула и со страдающим выражением лица закрыл глаза.

— Дело вот в чем, — запинаясь, начал Мяурицио. — Я ведь не тот, кем кажусь.

— Да кто тот? — заметил Заморочит весьма двусмысленно.

Кот продолжал помешивать варево, не отрывая глаз от черной похлебки.

— Ведь все время, что здесь нахожусь, я кое о чем умалчивал, маэстро. И теперь мне ужасно стыдно. Поэтому я решил сегодня, в этот особенно праздничный вечер, во всем признаться.

Колдун открыл глаза и внимательно посмотрел на Мяурицио через очки с толстенными стеклами. Губы его на мгновение сложились в насмешливую улыбку, но котик ничего не заметил.

— Вы это знаете лучше, чем кто-либо, маэстро, что в мире повсюду происходит что-то очень дурное. Все больше живых существ заболевает, все больше деревьев умирает, все больше рек оказываются отравленными. Поэтому звери давно уже собрались на большое собрание, конечно, тайное, и решили найти причину всех этих бед. И вот наш Великий Совет Зверей решил разослать своих тайных агентов во все концы света, чтобы наблюдать за всем, что происходит. И я пришел к вам, дорогой маэстро, чтобы за вами шпионить.

Он сделал паузу и уставился на колдуна огромными светящимися глазами.

— Поверьте, — продолжал он затем, — все это было мне очень нелегко, потому что деятельность подобного рода не отвечает моим благородным принципам. Я делал это только потому, что обязан был делать. Это был мой долг по отношению к другим животным.

Он снова сделал паузу, а затем добавил немного смущенно:

— Вы теперь на меня очень сердитесь?

— Не забывай помешивать! — сказал колдун и, несмотря на мрачное настроение, с трудом подавил смешок.

— Вы сможете меня простить, маэстро?

— Ладно уж, Мяурицио, я тебя прощаю. Забудем!

— Ох, — облегченно выдохнул котик, тронутый до глубины души. — Какое благородство! Как только я выздоровею и не буду таким усталым, тут же отправлюсь в Великий Совет Зверей и расскажу им, какой высокой души вы человек. Даю вам в этом торжественное обещание к Новому году!

Это напоминание заставило колдуна мгновенно вновь прийти в дурное настроение.

— Ладно, кончай эту плаксивую чепуху! — хрипло проговорил он. — Ты действуешь мне на нервы.

Мяурицио, сбитый с толку, озадаченно замолчал. Он никак не мог себе объяснить внезапную нелюбезность маэстро.

В этот момент раздался стук в дверь.

Колдун выпрямился и сидел теперь, словно аршин проглотил. Постучали во второй раз — громко и отчетливо.

Мяурицио перестал помешивать варево и простодушно заметил:

— Мне кажется, маэстро, стучат.

— Ш-ш-ш, — зашипел тот. — Тише!

Ветер тряхнул оконные рамы.

— Только не сейчас! Нет, нет! — заскрипел зубами Заморочит. — Клянусь химическим оружием и всеми отравляющими веществами, это просто некорректно! Нечестная, грубая игра!

В третий раз постучали — уже довольно нетерпеливо.

Колдун заткнул уши руками.

— Пусть оставят меня в покое. Меня нет дома.

Стук усилился. Теперь уже колотили в дверь, и сквозь завывание метели можно было неясно расслышать хриплый каркающий голос, звучащий довольно сердито.

— Мяурицио, — прошептал колдун, — дорогой котенок, будь уж так добр, пойди-ка открой и скажи, что я неожиданно уехал. Просто скажи, поехал, мол, к своей престарелой тетушке Тирании Вампирьевне, чтобы отпраздновать с ней Новый год.

— Но, маэстро, — удивленно отозвался котик, — это ведь самая настоящая ложь. Вы всерьез требуете этого от меня?

Колдун возвел глаза к небу и застонал:

— Не могу же, я в конце концов сказать это сам!

— Ладно, ладно, маэстро, хорошо! Для вас я все сделаю.

Мяурицио потрусил к двери, пододвинул, напрягая все свои слабые силы, скамеечку, взобрался на нее, повернул огромный ключ и, когда замок открылся, вцепился в ручку, чтобы дверь не захлопнулась. Снежный вихрь рванул дверь и ворвался в помещение. Бумаги в лаборатории разлетелись и закружили в воздухе, а зеленое пламя камина прибило ветром до горизонтального положения.

Но за дверью никого не было.

Кот вышел, сделал несколько осторожных шагов, немного побродил перед дверью, осмотрелся в темноте по сторонам, потом снова вернулся в дом и стряхнул снег с шубки.

— Никого, — сказал он. — Наверное, какая-то ошибка. Где же вы, маэстро?

Заморочит вынырнул из-за спинки ужасного кресла.

— Правда, никого? — спросил он. — Точно?

— Точно. Никого, — заверил его Мяурицио.

Колдун выбежал в переднюю, с грохотом захлопнул наружную дверь и много раз запер ее. Потом вернулся в лабораторию, бросился в кресло и громко запричитал:

— Дождаться не могут! Хотят именно сегодня свести меня с ума!

— Кто? — удивленно спросил Мяурицио.

Но тут снова раздался стук. На этот раз яростный.

Лицо Заморочита исказилось гримасой страха и бешенства, зрелище было ужасающее.

— Со мной это не пройдет! — выкрикнул он. — Нет, нет! Мы еще посмотрим!

Он снова прокрался в переднюю, а маленький котик тихо поплелся вслед за ним.

На указательном пальце левой руки колдуна красовалось кольцо, украшенное большим рубином. Разумеется, это был магический камень, он мог поглощать и накапливать огромное количество света, а когда этот аккумулятор был хорошо заряжен, он представлял собой смертельное оружие.

Заморочит медленно поднял руку, прищурил глаз, прицелился, и красный лазерный луч словно стрела просвистел по коридору, оставив в тяжелой входной двери тонкое, как игла, дымящееся отверстие. Колдун стрельнул во второй раз и в третий, и еще, и еще, пока не иссякла энергия рубина и массивные деревянные створки двери не были изрешечены сверху донизу.

— Вот так-то, — сказал он и громко вздохнул с облегчением. — Теперь все тихо!

Он вернулся в лабораторию и снова сел за стол писать завещание.

— Но, маэстро, — запинаясь, промяукал в ужасе маленький котик, — а вдруг вы в кого-нибудь попали там, за дверью?..

— И поделом ему, — буркнул Заморочит. — Что он шатается тут, вокруг моего дома!

— Но ведь вы даже не знаете, кто это был! А вдруг это какой-нибудь ваш друг?

— У меня нет друзей.

— Или, может, кто-нибудь, кто нуждается в вашей помощи.

У колдуна вырвался короткий безрадостный смешок:

— Ты не знаешь жизни, малыш. Кто стреляет первым, тот бьет без промаха. Запомни это.

Но тут снова постучали.

Заморочит молчал и только скрипел зубами.

— Это в окно, — мяукнул Мяурицио. — По-моему, маэстро, это в окно стучат.

Он прыгнул на подоконник, приоткрыл створку окна и через щелку ставней поглядел на улицу.

— Там кто-то сидит, — прошептал он. — Вроде как птица, вроде как ворон.

Заморочит продолжал молчать, только поднял вверх руки, словно бы что-то отвергая.

— А вдруг какой-нибудь несчастный случай? — продолжал котик и, не дожидаясь приказа колдуна, толкнул ставню.

Вместе с облаком снега в лабораторию влетела птица, настолько ощипанная, что скорей напоминала не ворона, а большую бесформенную картофелину, в которую как попало воткнули несколько черных перьев. И все же это был ворон. Он приземлился, проехался на худых лапах еще немного по полу, прежде чем смог остановиться, и, взъерошив жалкие остатки перьев, открыл весьма внушительный клюв.

— Как же так! Как же! Как же! — закаркал он громогласно. — Вы, я вижу, не торопитесь открывать! Тут и помереть можно, пока дождешься. Да еще стреляете в пришедших, вот смотрите, последнее хвостовое оперение продырявили! Ну и манеры! Где мы с вами находимся?

И вдруг он заметил кота. Котик глядел на него большими горящими глазами. Ворон втянул голову в крылья, отчего стал казаться каким-то горбатым, потом растерянно прокаркал:

— Ой-ой! Пожиратель птиц! Этого еще не хватало! Ну, спасибо вам. Дело, видно, кончится катастрофой!

Мяурицио, который за всю свою недолгую жизнь еще не поймал ни одной птички, а уж тем более такой огромной и зловещей, сперва даже вообще не понял, что речь идет о нем.

— Алло! — мяукнул он с достоинством. — Привет, незнакомец!

Колдун все еще молча разглядывал странного пернатого с большим недоверием.

Ворон чувствовал себя все более неуютно. Он смотрел то на кота, то на колдуна, вертя головой из стороны в сторону, и наконец прокартавил:

— Если вы не против, господа, я попросил бы закрыть окно, потому что все равно уже больше никто не влетит, а тут такой чертовский сквозняк. Я его опасаюсь, у меня и так в левом крыле ревматизм или как это там называется?

Котик закрыл окно, спрыгнул с подоконника и начал ходить большими кругами вокруг пришельца. Он хотел всего лишь посмотреть, не случилось ли что с вороном, но тот, похоже, расценил интерес к себе Мяурицио совсем по-другому.

Заморочит тем временем вновь обрел дар речи.

— Мяурицио, — приказал он, — спроси-ка этого стервеца-стервятника, кто он такой и что он здесь позабыл.

— Мой дорогой маэстро, — сказал котик как можно более благовоспитанно, — хотел бы узнать, как тебя зовут и зачем ты пожаловал?

Круги кота становились все уже и уже.

Птица вращала головой, не спуская глаз с Мяурицио.

— Передай твоему маэстро от меня сердечный привет. — При этом он в отчаянии подмигнул коту одним глазом. — Мое достойное имя, с вашего разрешения, Яков Карк, и я являюсь, так сказать, летучим «мальчиком на побегушках» у мадам Тирании Вампирьевны, его многоуважаемой тетушки. — При этом он подмигнул другим глазом. — А кроме того, никакой я не стервятник, с вашего разрешения. Я птица совсем другой породы. Я не коршун, не ястреб, а старый, испытанный жизнью ворон, можно даже сказать, ворон-бедолага.

— Гляди-ка, ворон! — с усмешкой заметил Заморочит. — Хорошо, что ты это разъяснил, а то и не догадаешься.

— Ха-ха, страсть как остроумно, — чуть слышно прокаркал Яков Карк.

— Бедолага? — с состраданием осведомился Мяурицио. — Какая с тобой беда? Говори, не бойся. Мой добрый маэстро тебе поможет.

— Какая беда? Невезение. Вечное невезение, — мрачно заявил Яков. — Например, надо же было мне попасть сюда, чтобы встретить этого ужасного пожирателя птиц! И перья у меня все выпали после того, как я недавно попал в ядовитое облако. Такие облака за последнее время встречаешь все чаще, а почему, никто не знает. — Он снова подмигнул коту. — А твоему доброму маэстро можешь передать, что нечего так меня рассматривать, даже если ему не нравится мой потрепанный наряд. У меня теперь уже нет более приличной одежды.

Мяурицио взглянул на Заморочита.

— Вот видите, маэстро, он и в самом деле попал в беду.

— Спроси-ка этого ворона, — сказал колдун, — почему он всякий раз тебе тайно подмигивает?

Яков Карк, опередив кота, поспешно ответил:

— Слушай, господин советник колдовских наук, это ничего не означает. Просто у меня нервный тик.

— Так-так, — протянул Заморочит. — А почему мы так нервничаем?

— А потому, что я не выношу таких вот надутых типов: разговаривает важно, свысока, да еще с острыми когтями, и два прожектора на морде. Все таращится!

До Мяурицио начало доходить, что его сейчас обидели. Этого он, конечно, не мог так оставить. Он навел марафет, вылизал свою шкурку, прижал уши, распушил хвост, ощетинился, фыркнул и зашипел.

— Маэстро, разрешите мне ощипать эту бессовестную, гнусную птицу? Больно уж он клюв разевает.

Колдун посадил котика на колени и начал его тихонько поглаживать.

— Пока еще не время, мой маленький герой. Успокойся. Он ведь говорит, что прибыл от моей многоуважаемой тети. Послушаем, что ему поручено передать. Я только сомневаюсь, можно ли ему вообще хоть сколько-нибудь верить. А ты как считаешь?

— Во всяком случае, у него дурные манеры, — промурчал Мяурицио.

Ворон опустил крылья и гневно прокаркал:

— Ну давайте, клюйте меня оба — прямо в гузку!

— Можно только удивляться, — заметил Заморочит, продолжая тихонько почесывать кота, — да, можно только удивляться, каким вульгарным персоналом окружает себя с некоторых пор моя утонченная тетушка.

— Что?! — пронзительно каркнул ворон. — Нет, уж теперь мое терпение лопнуло! Кто из нас тут вульгарный? Это не шутка, когда в таком состоянии летишь в пургу ночью, чтобы оповестить о приезде моей хозяйки, и прилетаешь как раз к ужину, но нет, не только ничего не дают поклевать, а еще тебя самого ставят в меню! Так вот, повторяю мой вопрос: кто из нас тут вульгарный?

— Что ты там говоришь, ворон? — всполошился Заморочит. — Тетя Тирания готова сюда пожаловать? Когда же?

Яков Карк все еще в бешенстве скакал по полу.

— Сейчас! Сию минуту! В любой момент! Она уже почти здесь!

Заморочит снова опустился в кресло и простонал:

— Ах ты, старая карга! Этого еще не хватало!

Ворон наблюдал за ним, склонив набок голову, и прокартавил как бы самому себе:

— Ну вот, опять я вестник беды! Очень для меня типично!

— Я полстолетия не видел в лицо тетю Тиру, — причитал колдун. — Что ей вдруг тут понадобилось? Как раз сегодня она примчится. Нет, это мне совсем некстати!

Ворон помахал крыльями:

— Она сказала, что, мол, должна провести сегодняшний праздничный вечер со своим горячо любимым племянником. У него, говорит, есть какой-то особый рецепт пунша или чего-то такого, а у нее его нет, а он ей очень нужен — вот что она сказала.

Заморочит спихнул котика с колен и вскочил.

— Все-то она знает! — выкрикнул он. — Клянусь всеми опухолями на свете, просто хочет использовать мое безвыходное положение. Под маской родственных чувств впереться ко мне и попытаться втереться в доверие, чтобы совершить интеллектуальное воровство. Уж я-то ее знаю, о-о-о как знаю!

Он выкрикнул не то вавилонское, не то египетское проклятие с километр длиной, от которого стеклянные приборы в лаборатории зазвенели на все лады и тысячи шаровых молний с шипением покатились зигзагами по полу.

Мяурицио, никогда еще не видавший своего маэстро в таком испуге, вскочил огромными прыжками на голову чучела акулы, висевшего среди других препарированных трофеев на стене лаборатории. К его ужасу оказалось, что и ворон проделал то же самое, и теперь они, сами не зная, как это получилось, держались, уцепившись друг за друга. Неприятно пораженные, они тут же отпустили друг друга.

Тайный советник колдовских наук рылся дрожащими руками в огромной кипе бумаг на своем столе, перебирал их, швырял и все брюзжал:

— Клянусь сернокислым дождем, она не знает ни одной запятой из моих драгоценных расчетов! Эта коварная гиена небось думает, что теперь она получит задаром мои драгоценные выкладки и результаты исследований. Не тут-то было! Шиш она получит! Ничего не выведает, ничегошеньки! Я запру мои акты с важнейшими формулами в тайном погребе с крышкой, неподвластной колдовству. Никогда ей туда не проникнуть, ни ей, ни кому другому!

Он уже бросился было бежать, но вдруг остановился и стал шарить взглядом по всей лаборатории, дико вращая глазами.

— Мяурицио, пестицид тебя возьми, где ты там торчишь? Куда подевался?

— Я здесь, маэстро, — отозвался Мяурицио с головы акулы.

— Слушай, — крикнул колдун, глядя вверх. — Пока меня нет, ты ни на секунду не спускаешь глаз с этого вороньего подонка, понятно? Только смотри не засни! Гляди, чтобы он не совал клюв не в свои дела! А лучше отведи-ка его в свою комнату, запри и садись сторожить перед дверью. Не доверяй ему ни в коем случае, не поддавайся ни на какие разговоры и попытки втереться в доверие и навязать свою дружбу. Ты отвечаешь мне за это!

Он поспешно выбежал за дверь, а его ядовито-зеленый халат развевался как знамя следом за ним.

И вот они остались в лаборатории один на один. Друг против друга на голове чучела акулы. Ворон глядел в упор на кота, кот — на ворона.

— Ну? — немного помолчав, произнес Яков.

— Что «ну»? — фыркнул Мяурицио.

Ворон опять ему подмигнул:

— До тебя все еще не дошло, коллега?

Мяурицио растерялся, но ни за что не хотел это показать и прошипел:

— Попридержи свой огромный клюв! Не болтать! Так приказал мой маэстро.

— Но сейчас-то его нет, — прокаркал Яков. — Теперь мы можем говорить открыто, коллега.

— Не втирайся в доверие! — строго ответил Мяурицио. — Зря стараешься. Ты слишком нагл, и у тебя нет никакого ниво́. Ты мне не нравишься.

— Я вообще никому не нравлюсь и привык к этому, — ответил Яков. — Но все равно мы должны объединить наши усилия. Это нам поручено.

— Замолчи! — профыркал котик, стараясь придать себе как можно более грозный вид. — Сейчас мы пойдем в мою комнату. Прыгай вниз и не пытайся спастись бегством! Ну давай!

Яков Карк поглядел на Мяурицио и, покачав головой, спросил:

— Ты что, в самом деле такой болван или только прикидываешься?

Мяурицио не знал, как себя вести. С той минуты, как он остался наедине с вороном, тот вдруг показался ему гораздо больше, а клюв его еще острее и опаснее. Невольно он выгнул спинку и ощетинился. У бедного Якова, который принял это за нешуточную угрозу, сердце ушло в пятки. Он послушно слетел на пол с головы акулы, а котик, сам пораженный столь неожиданным эффектом, спрыгнул вниз вслед на ним.

— Ты меня не тронь, и я тебя не трону, — прокряхтел Яков и склонил голову.

Мяурицио показался сам себе просто великолепным.

— Вперед, чужак! — приказал он.

— Ну вот, поздравляю, — покорно прохрипел Яков. — Уж лучше бы я остался в гнезде с моей Кларой.

— А кто эта Клара?

— Да просто моя бедная жена.

И он быстро зашагал на своих тонких лапах, а кот поспешил за ним.

Когда они очутились в длинном темном коридоре с множеством стеклянных банок на полках, Мяурицио задал вопрос, который давно его мучил:

— А почему ты все время говоришь мне «коллега»?

— А потому, святая простота, что мы и есть коллеги или, по крайней мере, были ими.

— Кот и птица, — с гордым видом заявил Мяурицио, — никогда не могут быть коллегами. Не воображай, ворон! Кот и птица — естественные враги.

— Естественно, — подтвердил Яков. — Я хочу сказать: естественно, что они естественные враги. Но естественно только тогда, когда и положение вещей естественное. А в неестественном положении естественные враги иногда становятся коллегами.

— Стой! Не так быстро! — мяукнул Мяурицио. — Я что-то ничего не понял. Выражайся яснее!

Яков остановился и повернулся к котику:

— Ты ведь здесь тайный агент при твоем маэстро, чтобы наблюдать за ним. Или, может, нет?

— Чего? — переспросил Мяурицио, совсем сбитый с толку. — А ты, может, тоже? Так зачем же Великий Совет Зверей посылает сюда еще одного агента?

— И вовсе не сюда, — ответил Яков. — Я хотел сказать: и вовсе не меня. Ах, ты совсем сбил меня с толку своей глупостью. Так вот, я шпион при моей мадам ведьме, так же, как ты при своем месье колдуне. Ну, дошло наконец?

Мяурицио обалдел от удивления:

— Ты это честно говоришь? Все правда?

— Такая же правда, как то, что я — ворон-бедолага, — вздохнул ворон. — Ты ничего не имеешь против, если я почешусь? У меня все время зуд какой-то!

— Да, пожалуйста! — разрешил Мяурицио, сделав великодушный жест лапой. — Раз уж мы коллеги.

Он красиво обвил себя хвостом и стал смотреть, как Яков изо всех сил скребет лапой голову.

И вдруг этот старый ворон показался ему очень симпатичным.

— Почему же ты не дал мне понять это с самого начала?

— Да я давал тебе понять, — прокартавил Яков. — Я ведь все время тебе подмигивал.

— Ах, вот оно что! — воскликнул Мяурицио. — Но ты же мог это просто сказать вслух.

Теперь пришла очередь Якова открыть клюв от изумления — он ничего не понимал.

— Сказать вслух? — прокаркал он. — Чтобы твой шеф все услышал? Ну ты даешь!

— Мой маэстро и без того все знает.

— Что?! — каркнул ворон. — Он все пронюхал?

— Нет, — сказал Мяурицио. — Я сам посвятил его в это дело.

Ворон так и застыл с разинутым клювом.

— Нет, неправда, этого быть не может! Ой, сейчас грохнусь с ветки! Ну-ка, повтори еще раз!

— Я просто должен был это сделать, — пояснил Мяурицио с важным видом. — Ведь было бы не по-рыцарски злоупотреблять его доверием. Я долго за ним наблюдал, испытывал его и установил, что он — человек благородный, настоящий гений и вполне достоин нашей откровенности. Хотя сегодня он ведет себя немного странно, с этим я не могу не согласиться. Но со мной, во всяком случае, все это время он обращался как с принцем. А это говорит о том, какой он добрый человек — настоящий благодетель и друг животных.

Яков, потрясенный, глядел на Мяурицио:

— Нет, такого не бывает! Чересчур много глупости на одного кота! На двух и на трех хватило бы! Ты все завалил, мой мальчик! Пиши пропало! Весь план зверей рухнул, теперь все кончится плохо! Да что там плохо, просто ужасно. Я так и предчувствовал с самого начала! Я думал, что так и будет!

— Ты вообще не знаешь моего маэстро, — обиженно мяукнул котенок. — Он всегда совсем не такой, как сегодня.

— Может, к тебе и не такой! — каркнул Яков. — Он тебя просто опутал — жиром опутал, как нетрудно увидеть.

— Что ты воображаешь? — фыркнул Мяурицио, приходя в бешенство. — Все-то ты знаешь лучше!

— Да глаза у тебя есть? — крикнул Яков. — Тогда оглянись по сторонам! Как, по-твоему, что это все такое? — И он указал крылом на полки с бесчисленными стеклянными банками.

— Это? Это лечебный пункт. Мне это сам маэстро сказал. Он пробует вылечить бедных гномов и эльфов. Что ты об этом знаешь?

— Что я знаю? — Яков Карк все больше выходил из себя. — Сказать тебе, что это такое? Это тюрьма, вот что это! Камера пыток! Твой добрейший маэстро на самом деле один из самых худших существ, что вообще существуют на свете. Вот он кто! Так-то, простофиля! Благодетель! Ха-ха, хорош, хорош «гений»! «Он — друг животных»! Да чума он, зараза, холера! Знаешь, что он может? Воздух загрязнять, вот что он может! Воду отравлять, людей и зверей заражать болезнями! Леса и поля губить, разорять! В этом он велик, твой маэстро, больше ни в чем!

Мяурицио задыхался от возмущения:

— Это… Это… Возьми сейчас же назад… ты клеветник, очернитель, а то… а то… — Он ощетинился, шерсть встала дыбом — он казался сейчас вдвое толще. — Я не потерплю, чтобы ты обижал этого великого человека. Извинись, а не то я научу тебя его уважать, ты, стервятник-стервец!

Но Яков так разошелся, что теперь его было не затормозить:

— А ну, подойди, попробуй! — прокаркал он. — Ах ты, жирный баловень, маменькин сынок, слабак зажиточный! На что ты годен? Только за клубочком бегать да на диване валяться. Пошел вон, лизоблюд, а то сейчас устрою из тебя посылочку и отправлю к твоим кошачьим предкам, известным подлизам!

Глаза Мяурицио загорелись диким огнем.

— Я происхожу из древнего неаполитанского рыцарского рода! Мои предки восходят к Мяудериху Великому! Я не позволю оскорблять мой род! А тем более такому проходимцу и висельнику, как ты!

— Ха-ха! — прокаркал Яков. — Видно, твои предки все мозги на себя растратили, а тебе шиш оставили!

Мяурицио выпустил когти.

— Да знаешь ли ты, с кем говоришь, несчастная метелка из перьев? Перед тобой великий деятель искусства. Я — знаменитый миннезингер, мои песни, пока я не потерял голос, трогали самые благородные сердца!

Старый ворон разразился смехом:

— О, в это я поверю, в то, что ты мини-певец! Это сразу видать по твоему мини-росту и мини-уму! Ишь как пыжится! Надутый ершик для мытья бутылок.

— Необразованный невежда! — фыркнул Мяурицио с глубоким презрением. — Даже не знаешь, что такое миннезингер! И все твои выражения из уличного жаргона, бродяга несчастный!

— На это мне трижды плевать, — каркнул в ответ Яков. — Говорю, как умею. А у тебя нос не дорос меня судить, вшивый кошачий барон! Ну-ка сравни мой клюв с твоим. Да у тебя и клюва-то нет!..

И, не успев понять, как это случилось и кто первый начал, они уже катались по полу, сцепившись в клубок из меха и перьев, и так трепали друг друга, что только клочья летели. Кот кусался и царапался, а ворон клевал и щипал. Но поскольку силы их были примерно равны, ни один так и не победил. Иногда тот или этот бросался удирать, а другой его догонял. Потом все было наоборот — этот удирал, а тот догонял. И так, сами того не заметив, они снова оказались в лаборатории. Яков вцепился в хвост Мяурицио и клевался изо всех сил, а кот, чувствуя нестерпимую боль, так охватил ворона лапами, что у того дыхание сперло.

— Сдавайся, — мяукнул Мяурицио, — или прощайся с жизнью!

— Ты… ты сдавайся, — еле выдохнул Яков, — а то без хвоста останешься! Отклюю!

И тут они, не сговариваясь, одновременно отпустили друг друга и сидели теперь, еле переводя дыхание.

Маленький котик старался со слезами на глазах выпрямить свой хвост, выглядевший совсем неэлегантно, — хвост у него теперь был зигзагом. А ворон меланхолически разглядывал перья, валявшиеся вокруг него на полу, — без них он уж никак не мог обойтись.

Но как это нередко случается после таких потасовок, у обоих настроение изменилось, стало почти дружелюбным, и они готовы были помириться друг с другом.

Яков думал о том, что ему не надо было так грубо обходиться с маленьким толстым котиком, а Мяурицио размышлял о том, что был, пожалуй, несправедлив по отношению к бедному ворону.

— Прости, пожалуйста, — мяукнул он.

— А ты меня, — прокаркал Яков.

— Знаешь, — чуть-чуть помолчав, продолжал Мяурицио дрожащим голосом, — я просто не в силах поверить тому, что ты сказал. Как может тот, кто с таким добром относится к коту-музыканту, стать подлым негодяем? Ведь такого не бывает.

— К сожалению, бывает, — ответил Яков, кивнув с горечью. — Да, бывает. Он вообще-то и к тебе вовсе не с добром относился. Он просто тебя приручил, чтобы обвести вокруг пальца. Моя шефиня мадам Тирания тоже со мной такое пробовала. Но я не дал себя приручить. Я только сделал вид, что приручился. А она и не заметила. Это я ее обвел вокруг пальца. — Он хитро рассмеялся. — Во всяком случае, мне удалось таким образом много чего о ней поразведать, да и про твоего добренького маэстро тоже. Хорош гусь! А где он, к слову, так долго пропадает?

Оба прислушались, но вокруг все было тихо. Только ветер ревел и свистел за окнами.

Чтобы добраться до своего тайного погреба, абсолютно недоступного действию колдовских чар, Заморочиту пришлось пробираться по запутанному лабиринту подземных коридоров, в каждом из которых было множество магически запертых дверей, отпиравшихся только после того, как произнесешь большое число длинных заклинаний. На все это потребовалось немало времени.

Яков придвинулся поближе к Мяурицио и шепнул с видом заговорщика:

— Ну так слушай, котик! Моя мадам не только тетка твоего маэстро, она его еще и финансирует. Он поставляет ей все, что она требует, и она делает крупные дела — бизнес, как это называют, — со всеми теми зельями, ядами, которые он изготовляет. Она денежная ведьма, ясно?

— Нет, — сказал Мяурицио. — А что это такое — денежная ведьма?

— Точно и я этого не знаю, — сознался Яков. — Она может колдовать с деньгами. Делает как-то так, что деньги сами собой умножаются. Каждый из этих двоих и сам по себе здорово плох, но когда денежная ведьма стакнется с колдуном… Тут уж привет! Тут уж и в самом деле мир погружается во мрак. Спокойной вам ночи!

Мяурицио вдруг почувствовал себя смертельно усталым. Для него это было слишком. И он затосковал по своей бархатной подушке.

— Если ты все так уж точно знаешь, — мяукнул он плаксиво, — почему ты давно не сообщил об этом нашему Великому Совету?

— Я на тебя рассчитывал, — мрачно ответил Яков Карк, — до сих пор у меня не было фактических доказательств, что эти двое — одна шарашка. У людей — это я тебе точно говорю — деньги вообще самое главное. А уж особенно у таких, как твой маэстро и моя мадам. За деньги они готовы на все и с деньгами все могут. Это их самое сильное колдовское зелье. Потому-то мы, звери, до сих пор никогда и не попадали к ним в петлю, ведь у нас такого нет. Я только знал, что у Заморочита тоже сидит один из наших агентов, да вот не знал, кто именно к нему подослан. Ну, думал я, нам вместе с коллегой наконец-то удастся добыть доказательства, а уж особенно сегодня вечером.

— Почему именно сегодня вечером? — осведомился Мяурицио.

И тут ворон закаркал, да так протяжно и зловеще, что во всех комнатах и коридорах откликнулось эхо, а у котика мурашки по спине побежали.

— Извини, — снова тихо заговорил Яков. — Это у нас такой клич, когда надвигается беда. Ведь мы ее заранее чувствуем. Я еще не знаю, что они замышляют, но я спорю на мои последние перья, что это чудовищное «человечинство».

— Что? Как ты сказал?

— Ну ведь нельзя сказать «свинство», потому что они не свиньи. Свиньи-то ничего плохого не делают, зла не творят. Потому я и прилетел сюда сквозь ночь и вьюгу. Моя мадам ничего об этом не знает. Я именно на тебя рассчитывал. Но раз ты проболтался своему маэстро, значит, все равно дело — блин. Уж лучше бы я и вправду оставался в теплом гнезде у Амалии.

— А я думал, что твою жену зовут Клара.

— Это другая, — нехотя прокартавил Яков. — Да и вообще речь сейчас не о том, как зовут мою жену, а о том, что ты все запорол.

Мяурицио глядел на ворона в полной растерянности.

— По-моему, ты все видишь в черном свете, ты — пессимист.

— Да, это так! — сухо подтвердил Яков Карк. — И потому я почти всегда бываю прав. Спорим?

Маленький котик упрямо ответил:

— Спорим! А на что?

— Если ты выиграешь, я проглочу ржавый гвоздь, а если я — ты проглотишь. Согласен?

— Идет! — мяукнул Мяурицио с небрежным видом, но голос его немного дрожал. — Спорим!

Яков Карк кивнул и тут же начал бегать по лаборатории, обследуя все углы. Мяурицио поспешил за ним.

— Ты что, уже прямо сейчас ищешь этот гвоздь?

— Да нет! Ищу, куда бы нам спрятаться!

— А зачем?

— Ну раз мы хотим что-то узнать, надо этих господ тайно подслушивать.

Маленький котик остановился и возмущенно заявил:

— Нет, на это я не согласен. Это ниже моего ниво.

— Ниже чего? — переспросил Яков.

— Я хочу сказать, это просто не по-рыцарски. Так не поступают. Я ведь не подонок какой-нибудь!

— А я подонок, — заявил ворон.

— Но ведь нельзя тайно подслушивать, — объяснил Мяурицио. — Не полагается!

— А ты что предлагаешь?

— Я? — Мяурицио призадумался. — Я бы, например, в лоб спросил маэстро, глядя ему в глаза.

Ворон взглянул сбоку на котика и прокартавил:

— Браво, господин граф! Прямо в глаза! Пока тебе глаза не выколют!

Тем временем они оказались в темном углу перед большой жестяной бочкой с приоткрытой крышкой. На бочке было написано:

Оба уставились на эту надпись.

— Читать умеешь? — спросил Яков.

— А ты что, не умеешь? — ответил Мяурицио малость свысока.

— Я никогда не учился, — признался ворон. — Что там написано?

Мяурицио не смог удержаться от искушения поважничать перед вороном.

— Там написано: «КУХОННЫЕ ОТБРОСЫ», или — ах нет, там написано: «ТОПЛИВО», хотя почему-то начинается с буквы «ш»…

В это мгновение сквозь рев и свист ветра донесся какой-то звук, похожий на вой сирены. Звук приближался.

— Это моя мадам, — шепнул Яков. — Она всегда устраивает такой адский шум, потому что считает это очень престижным.

Он вспорхнул на край бочки, но котик все еще не решался за ним последовать.

И тут из камина раздался резкий голос:

Многие представляют себе ведьму сморщенной, костлявой старушенцией с большим горбом и множеством волосатых бородавок на лице, а во рту у нее торчит один-единственный зуб. Но в наши дни ведьмы, как правило, выглядят совсем по-другому. Во всяком случае, Тирания Вампирьевна была полной противоположностью столь устаревшему представлению. Правда, она была довольно маленького роста, во всяком случае по сравнению с долговязым Заморочитом, но зато поперек себя шире.

Наряд ее состоял из серно-желтого вечернего платья со множеством черных полос, так что в нем она походила на осу самых невероятных размеров. Надо сказать, что серно-желтый наряд был любимым цветом мадам Тирании.

Она была увешана всевозможными драгоценными украшениями и ювелирными изделиями, даже зубы у нее были сплошь золотые с пломбами из сверкающих бриллиантов. Каждый ее палец, похожий на сардельку, был унизан золотыми кольцами, а длинные ногти позолочены. На голове у нее красовалась шляпа величиной с автомобильную шину, а с полей этой шляпы свисали, побрякивая, сотни золотых монет.

Когда она выбралась из камина и выпрямилась во весь рост, она напоминала торшер, только очень уж дорогой.

В противоположность ведьмам прошлых лет она обладала иммунитетом против огня — огонь был ей не страшен и не мог причинить никакого вреда. Она лишь сердито прихлопывала маленькие вспышки пламени, кое-где еще плясавшие по ее вечернему платью.

Ее лицо, похожее на морду мопса, с большими мешками под глазами и обвисшими дряблыми щеками, было так сильно обработано косметикой, что представляло собой как бы витрину магазина парфюмерии. Вместо сумочки она держала под мышкой небольшой сейф с секретным кодовым замком.

— Алло-о-о! — крикнула она, стараясь придать своему резкому голосу сладкое звучание и оглядываясь по сторонам. — Тут что, никого не-е-ет? Ку-ку! Ау! Вельзевульчик! Вульчик!

Ответа не последовало. Кругом царила тишина.

А надо сказать, что Тирания Вампирьевна терпеть не могла, когда на нее не обращали внимания. И уж особенно ей было важно, чтобы зрители восхищались ее торжественным выходом на сцену. То, что Заморочит вообще не присутствовал на спектакле ее появления, привело ее в бешенство. И, почувствовав неистовую злобу к своему племяннику, она тут же начала рыться в его бумагах на столе. Но много чего разнюхать не успела, потому что услышала приближающиеся шаги. Это был Заморочит, он наконец вернулся. И, раскрыв объятия, она поспешила навстречу племяннику.

— Вельзевул, — зачирикала она. — Вельзевульчик! Дай-ка я на тебя посмотрю! Ты ли это?

— Я, тетя Тира, я самый, — ответил он и сложил губы в кисловатую улыбочку. Тирания попробовала было его обнять, но из-за полноты это удалось ей с большим трудом.

— Да, это ты, мой очень, очень дорогой племянник, — прокрякала она. — Я, по правде сказать, сразу подумала, что это ты. А кем же еще ты мог быть, как не самим собой?

И она затряслась, хихикая, а золотые монеты на ее шляпе затренькали, забренчали и зазвенели.

Заморочит попробовал было освободиться из ее объятий, крепких, как тиски, и пробормотал:

— Я тоже сразу подумал, что это ты, тетушка.

Она встала на цыпочки, чтобы ущипнуть его за щечку.

— Надеюсь, ты приятно удивлен. Или, может, ты ждал совсем другую прелестную ведьмочку?

— Да нет, тетя Тира, — отмахнулся он с хмурым видом. — Ты ведь меня знаешь. Для таких развлечений моя работа не оставляет времени.

— Да уж, конечно, я тебя знаю, Вельзевульчик! — подхватила она с хитрой ухмылкой. — И лучше, чем любая другая, не правда ли? Ведь я тебя, в конце концов, воспитала и финансировала твое образование. И, как я вижу, ты и нынче неплохо живешь — за мой счет.

Заморочит, похоже, не слишком был рад такому напоминанию. Он мрачно ответил:

— Да и ты тоже за мой не так уж плохо, как я погляжу.

Тирания отступила на шаг и с угрозой спросила:

— Что ты хочешь этим сказать?

— О, ничего! — ответил он уклончиво. — Ты вообще ничуть не изменилась за эти полстолетия — с тех пор, как мы с тобой в последний раз виделись, дражайшая тетя.

— А ты, наоборот, ужасно постарел, мой бедный мальчик.

— Ах так? Тогда должен тебе сообщить, что ты, честно говоря, чудовищно растолстела, моя старенькая девочка.

Минутку они стояли, с дикой злобой уставившись друг на друга, потом Заморочит примирительно заметил:

— Во всяком случае, прекрасно, что мы остались точь-в-точь такими, какими были всегда.

— Стопроцентно, — кивнула Тирания. — У нас согласие и единодушие во всем, как повелось испокон веку.

Котик и ворон сидели в бочке не дыша, так тесно прижавшись друг к дружке, что каждый слышал стук сердца другого.

Разговор колдуна с ведьмой продолжался еще некоторое время все в том же развязном тоне. Было совершенно очевидно, что они старались друг у друга что-то выведать, и ни один из них не доверял другому. Но наконец их запас общих фраз и пустых оборотов иссяк.

Они успели за это время сесть и теперь, прищурившись, изучали друг дружку, словно игроки в покер перед началом игры. Ледяное молчание, казалось, заполнило всю лабораторию. А там, где скрестились их взгляды, возникла в воздухе толстая ледяная сосулька и, звякнув, разбилась об пол.

— Ну, перейдем к делу, — сказала Тирания.

Лицо Заморочита стало непроницаемым.

— Я так и знал, что ты прибудешь сюда не только для того, чтобы выпить со мной какой-то там новогодний пунш.

Ведьма выпрямилась.

— Как тебе вообще могло прийти такое в голову?

— А меня навел на эту мысль твой ворон. Яков Карк или как его там.

— Он был здесь?

— Да, ты же сама его ко мне послала!

— Никого я не посылала, — со злостью сказала Тирания. — Я хотела сделать тебе приятный сюрприз моим посещением.

Заморочит невесело усмехнулся:

— Не принимай все так близко к сердцу, дорогая тетя Тира. Зато я смог хоть немного подготовиться к твоему милому визиту.

— Этот ворон, — проворчала ведьма, — слишком много на себя берет!

— С этим я вообще-то согласен, — поддержал ее Заморочит. — Его наглость бросается в глаза.

Тетушка кивнула:

— Он у меня примерно с год как живет. Но с первого дня показал свой вредный характер.

И опять колдун и ведьма молча уставились друг на друга.

— Насколько он осведомлен о твоем бизнесе и что вообще он о тебе знает? — спросил наконец колдун.

— Да ничего не знает! Самый обыкновенный пролетарий!

— Ты в этом твердо уверена?

— Стопроцентно!

Яков хихикнул про себя и шепнул на ухо котику:

— Вот как можно обмануться!

— А зачем ты, собственно говоря, держишь при себе этого наглого пернатого? — допытывался Заморочит.

— Потому, что я слишком много о нем знаю.

— И что же ты о нем знаешь?

Ведьма сверкнула своими бриллиантовыми пломбами.

— А все!

— Что «все»? Как это понять?

— На самом деле он шпион. Его подослал ко мне в дом Великий Совет Зверей, чтобы за мной следить. Этот стервец-стервятник считает себя страсть каким хитрым. Он и по сей день уверен, что я ничего не замечаю.

Яков так хлопнул своим огромным клювом, что это могли услышать. Мяурицио толкнул его в бок и шепнул:

— Вот как мы обманулись, коллега!

Колдун высоко поднял брови и в задумчивости кивнул.

— Гляди-ка, — сказал он, — ведь и у меня в доме тоже с некоторых пор завелся шпион — кот, правда круглый болван. Воображает, что он великий певец. Очень легковерен, прожорлив и тщеславен, в общем, вполне приемлемый характер — во всяком случае, для меня. Было совсем нетрудно сразу же его обезвредить. Я это сделал играючи: обкармливал его и подсыпал постоянно маленько снотворного. Он почти все время дремлет, но очень доволен и счастлив. Этот маленький идиот просто меня боготворит.

— И ни о чем не догадывается?

— Он до того доверчив! Знаешь, что он сегодня учинил? Сам во всем мне признался: и зачем он здесь, и кто его послал. Даже прощения попросил за то, что все это время водил меня за нос. Видела когда-нибудь такого балбеса?

Колдун и ведьма разразились громким хохотом, и это словно взорвало возникшую между ними напряженность. Но хотя это был смех в два голоса, он звучал вовсе не дружно.

Мяурицио в бочке не мог подавить бесшумное всхлипывание. Яков, который как раз собирался сказать что-то очень насмешливое, почувствовал это и тактично отказался от всяких комментариев.

— И все же, — сказала Тирания, которая, вдруг прекратив смеяться, снова стала очень серьезной, — необходима строжайшая осторожность, мой мальчик! То, что к нам домой подсылают шпионов, означает, что Совет Зверей относится и ко мне, и к тебе с подозрением. Я вот только все думаю, чья же это вина, мой мальчик Вельзевульчик?

Заморочит выдержал взгляд своей тетки и ответил:

— Ты меня об этом спрашиваешь? Может, ты сама была слишком легкомысленна, дорогая Тирания? Кто знает, что там у этого ворона в голове творится! Надеюсь, он не испортит моего глупого кота и не внушит ему опасные мысли.

Тирания оглянулась по сторонам:

— Нам надо учинить им допрос. А где они? Куда пропали?

— В кошачьих апартаментах, — ответил колдун, — Я поручил Мяурицио запереть там ворона и стоять на страже под дверью.

— А он выполнил твой приказ?

— Можешь не сомневаться, головой ручаюсь.

— Тогда давай пока это оставим, — решила ведьма. — Успеем еще эту парочку замести. А сейчас мне надо обсудить с тобой нечто более срочное.

Заморочит снова заподозрил неладное:

— И что ж это такое, тетушка?

— Ты еще до сих пор меня не спросил, зачем я, собственно, к тебе пожаловала.

— Ну вот, теперь спрашиваю.

Ведьма слегка отклонилась назад и смерила своего племянника строгим пристальным взглядом. Ага, предстоит семейная сцена — сейчас она устроит ему обычную головомойку. А он это ненавидел: он знал, что за этим кроется нечто совсем другое — какой-нибудь ее новый замысел. Нервно постукивая пальцами по спинке стула, он поднял глаза к потолку и принялся тихонько насвистывать.

— Так вот, выслушай-ка меня внимательно, Вельзевул Заморочит, — начала она. — В сущности, ты обязан мне всем, что сейчас собой представляешь. Это-то хоть тебе понятно? Когда твои дорогие родители — мой зять Асмадей и моя сестра красавица Лилит — трагически погибли вместе с затонувшим кораблем в великой морской катастрофе, которую они сами же и устроили, я взяла тебя к себе, вырастила и воспитала. Ты ни в чем не нуждался, ни в чем тебе не было отказа. Я собственноручно преподала тебе начала столь прибыльной методики мучений зверей, когда ты был еще в самом нежном детском возрасте. Позднее я посылала тебя учиться в различные сатанинские учебные заведения — в гимназию Содома и Гоморры, в колледж Аримана, духа тьмы и зла. Но характер у тебя был не из легких, Вульчик-Вельзевульчик. С юных лет ты всегда был трудновоспитуемым, с первых курсов Магико-Технического университета в Вонебурге ты славился сумасбродством и бездарностью, а я постоянно сглаживала все и защищала тебя, потому что ведь мы с тобой остались последними из нашей большой семьи. Все это стоило мне, как тебе известно, бешеных денег. За твои отличные отметки на экзаменах по высшей дьяволистике ты тоже должен благодарить лишь меня одну, поскольку я использовала для этого все свое влияние как президентша интернационального акционерного общества «Злопром». Я позаботилась и о том, чтобы тебя приняли в Академию черных искусств. Я же ввела тебя в Глубочайшие Круги, где ты смог познакомиться с Его Превосходительством, твоим покровителем, самолично даровавшим тебе свое имя. Короче говоря, я считаю, что ты, как мой неоплатный должник, не можешь отказать мне в маленькой просьбе, исполнить которую тебе абсолютно ничего не стоит.

Губы Заморочита сложились в язвительную улыбку. Раз она пустилась в такие разговоры, значит, собирается как-то его провести.

— А что именно мне абсолютно ничего не стоит? — спросил он, растягивая слова. — Любопытно узнать.

— Ну, это действительно пустяки, и говорить-то не о чем. Среди наследства, оставленного тебе твоим дедушкой Велиалом Заморочитом, если мне не изменяет память, имеется древний пергаментный свиток, метра два с половиной длиной.

Заморочит опасливо кивнул:

— Да, он лежит где-то у меня в чулане. Надо его сперва еще разыскать, я убрал его, потому что он был мне вообще ни к чему. Когда-то раньше он, видно, был гораздо длиннее, но мой добрый дедушка Велиал во время одного из своих прославленных приступов гнева разодрал его надвое, а мне завещал только вторую половину — злой ведь был черт! А где первая половина — никто не знает. Наверное, там речь идет о каком-то рецепте, но, к сожалению, совершенно бесполезном. И для тебя, тетушка.

— Вот-вот, — сказала Тирания и улыбнулась так сладко, словно во рту у нее были не зубы, а леденцы. — А ты, как я полагаю, ведь и в будущем дорожишь моей денежной помощью. Ну так и подарил бы мне этот кусок пергаментного свитка, не имеющий никакой ценности.

Внезапный интерес тети к этой никому не нужной вещи заставил колдуна насторожиться.

— Подарить? — Он буквально выплюнул это слово, как что-то очень невкусное. — Я ничего никому не дарю. Мне-то кто что дарит?

Тирания вздохнула:

— Ну, я так и предполагала. Погоди-ка минутку.

Она начала теребить позолоченными ногтями секретный замок своей сумочки-сейфа, бормоча с деловым видом:

О Мамона, владыка Вселенной! Над людьми и вещами даруешь ты власть, Превращаешь в монеты и пыль ты, и пену, С деньгами ведь можно и душу украсть!

И тут она одним рывком открыла замок маленького сейфа-сумочки, вытащила несколько толстых пачек купюр, пощелкала по пачке и перелистала ее, шелестя под самым носом у Заморочита.

— Вот! — сказала она. — Может, это убедит тебя в том, что я забочусь только о твоей выгоде. Тысяча… две тысячи… три тысячи… четыре… сколько ты хочешь?

Заморочит осклабился и стал похож на череп. Вот сейчас-то его старая тетушка сделала большую ошибку. Он знал, что она наделена даром производить столько денег, сколько ей захочется, — такая уж у нее специальность по линии черной магии. А вот ему это было не дано — он по другой части. Зато он хорошо знал, что тетушка его — сама скупость: никогда гроша зря не истратит. Раз она предлагает ему такую сумму, значит, эта половина пергамента зачем-то ей очень нужна.

— Дражайшая тетя Тирания, — сказал он с наиграно небрежным видом, — я не могу отделаться от впечатления, что ты от меня что-то скрываешь. Это некрасиво с твоей стороны.

— Прошу не говорить со мной в таком тоне! — строго заявила ведьма. — Так дела не делают.

Она встала, подошла к камину и стала глядеть в огонь с обиженным видом.

— Эй, котик, — шепнул Яков в самое ухо своему товарищу по несчастью, — смотри не усни! Нашел время кемарить!

Мяурицио, вздрогнув, очнулся.

— Ой, прости, — тихонько шепнул он. — Это все от снотворного… Ты не мог бы меня как следует ущипнуть?

Яков клюнул его.

— Еще сильней!

Яков ущипнул его так крепко, что маленький котик чуть было не замяукал. Но он героически овладел собой.

— Спасибо, — прошептал он со слезами на глазах, — вот теперь я проснулся.

— Знаешь, Вельзевул, — начала ведьма мечтательным голосом, — в такие вечера, как сегодня, я всегда вспоминаю старое доброе время, когда мы все еще были вместе — дядя Цербер со своей очаровательной женой Медузой, малютка Нерон и его сестрица Пустулька, потом мой кузен Вирус, который всегда за мной ухаживал, твои родители и дедушка Велиал. Ты все скакал у него на коленях — гоп-гоп! Помнишь, как мы однажды во время пикника сожгли весь лес? То-то было весело!

— К чему ты клонишь? — мрачно спросил Заморочит.

— Мне хотелось бы купить у тебя этот пергаментный свиток, Вельзевульчик, просто в память о дедушке Велиале. Продай мне его, пожалуйста, из родственных чувств!

— Ты становишься вульгарной, тетя Тира! К чему эти глупости?

— Ну ладно, — сказала она уже своим обычным голосом и снова взялась за сумочку-сейф. — Так сколько? Я прибавлю еще пять тысяч.

И, вытащив еще несколько пачек купюр, она с раздражением швырнула их колдуну. Теперь перед ним образовалась довольно внушительная куча денег, во всяком случае, их было гораздо больше, чем могло уместиться в маленькой сумочке тети.

— Ну? — спросила она с нетерпением. — Десять тысяч — мое последнее слово! Бери или покончим с этим.

Складки на лице Заморочита, казалось, стали еще глубже. Он глядел в упор через толстенные стекла очков на гору денег. Руки его, готовые схватить их, вздрагивали, но он удержался. Деньги все равно ему не помогут в его отчаянном положении. Но чем больше она ему предлагала, тем больше он убеждался, что она предлагает слишком мало. Надо обязательно разузнать, что она замышляет.

Он попробовал напасть врасплох, выстрелить, так сказать, наугад, в темноту.

— Ну-ну, подружка Тиранечка, — сказал он как можно спокойнее, — я-то ведь знаю, что у тебя есть первая часть свитка.

У тети поменялся цвет лица под толстым слоем косметики.

— Откуда?.. Я хочу сказать, каким образом?.. Нет, это просто грязная ложь. Очень похоже на тебя!

Заморочит торжествующе ухмыльнулся:

— Так ведь у каждого из нас свои личные средства информации.

Тирания сглотнула и, сильно сбавив тон, призналась:

— Ну ладно, раз уж ты все равно все знаешь… Мне было давно известно, кому досталась в наследство первая часть свитка. Так вот — твоей троюродной сестре мегере Мумие, голливудской кинозвезде. Из-за ее роскошного образа жизни ей всегда требовались огромные деньги, и поэтому мне удалось купить у нее пергамент — правда, за чудовищную сумму.

— Ну вот видишь, — сказал Заморочит, — теперь мы уже ближе к делу. Правда, боюсь, тебя здорово надули. Все, что из тех мест прибывает, редко бывает подлинным.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Почти уверен, что это не оригинал, а подделка какая-нибудь, копия среднего качества.

— Это оригинал! На сто процентов!

— Ты показала его какому-нибудь специалисту? Дай-ка мне на научную проверку!

В глазах его появилось выражение охотника, подстерегающего добычу.

— Ты покажи мне свою часть, тогда я покажу мою, — ответила тетка, сложив рот трубочкой.

— Ах, знаешь, — с равнодушным видом сказал Заморочит, — мне, собственно, все равно. Держи свою часть, а я буду держать мою.

Это сработало.

Тетя сорвала с головы свою огромную шляпу и начала вытягивать из ее загнутых полей длинный пергаментный свиток. Так вот зачем она напялила этот бутафорский головной убор! Теперь, впрочем, можно было увидеть, что волос у нее на голове не так-то уж много. Они выкрашены в ярко-красный цвет и стянуты на макушке в жалкий пучок, похожий на небольшую луковицу.

— Несомненно оригинал, а не подделка, — еще раз повторила она с мрачным видом и сунула под нос племяннику свиток с ободранным концом.

Заморочит нагнулся над пергаментом, поправил очки и тут же узнал по почерку с завитушками и по другим признакам, что тетя его в самом деле права. Он хотел было схватить свиток, но она вырвала пергамент у него из рук.

— Руки прочь, мой мальчик. Посмотрел, и ладно!

— Хм! — хмыкнул Заморочит, поглаживая подбородок. — Кажется, это и вправду первая часть рецепта. А что это за рецепт?

Тирания беспокойно заерзала на стуле.

— Я просто не понимаю тебя, Вельзевул. Почему ты задаешь так много вопросов? Десять тысяч талеров — не такие уж малые деньги. Или ты хочешь еще набить цену, разоряешь меня, старый вымогатель? Ну так сколько? Говори!

И она начала выколдовывать из своей сумочки-сейфа новые пачки купюр.

На лысине Заморочита выступил пот.

— Еще неизвестно, дражайшая тетя, — пробормотал он, — кто кого хочет одурачить. Ну давай выкладывай, что это за рецепт?

Тирания сжала толстые кулачки.

— Ах, чтоб тебя Черная Пятница забрала с твоим любопытством! Да это просто старый рецепт приготовления пунша. А мне охота выпить этот пунш сегодня вечером, потому что он исключительно тонкого и деликатного вкуса. Уж такой народ мы, гурманы, — платим любую цену за свое удовольствие. А я, как известно, большая лакомка.

— Э нет, тетенька! — возразил Заморочит, покачав головой. — Мы-то с тобой знаем, что ты уже не меньше ста лет, как вообще потеряла всякий вкус — не отличишь малинового сока от серной кислоты. Кому ты, собственно, лапшу на уши вешаешь?

Тирания вскочила, дрожа от гнева, и, переваливаясь, забегала по лаборатории. Во время этого торга она становилась все нетерпеливее, беспокойно ерзала на стуле и то и дело тайком поглядывала на часы.

— Ну хорошо, — вдруг выкрикнула она, — я скажу тебе, твердолобый упрямец! Но сперва поклянись Подземным банком Плутона, что ты продашь мне свою часть пергаментного свитка!

Колдун пробурчал что-то и сделал неопределенное движение головой, которое можно было при желании посчитать утвердительным кивком.

Ведьма придвинула свой стул вплотную к его стулу, села, пыхтя и отдуваясь, и заговорила, понизив голос:

— Так вот, слушай! Речь идет о рецепте легендарного сатананархархеоложногениальалкогольадского Загадай-Спецпунша. Это одно из древнейших и сильнейших средств злого колдовства во всем мироздании. Загадай-Спецпунш действует только в предновогоднюю ночь, пока не пробило двенадцать. Лишь в эти часы все загаданные желания дают особый результат. Сейчас ведь как раз пик тех двенадцати суток, когда, как известно, все силы тьмы выходят на волю, свободно разгуливают и орудуют. Каждый стакан этого волшебного пунша, если выпить его залпом, дает возможность загадать желание, которое исполнится со стопроцентной гарантией.

Теперь даю разъяснение значения слова «сатананархархеоложногениальалкогольадский». Это одно из трех слов, которые множество раз упоминаются в колдовских книгах. Они называются «перспективными словами», может быть, потому, что их можно вытягивать одно из другого, как вытягивали когда-то старомодные подзорные трубы, называвшиеся «Перспективой».

Есть «перспективные слова», которые растягиваются на многие строчки и даже на целые страницы, а в редких случаях даже на целые главы. Когда-то, наверно, существовала толстая книга, состоявшая из одного-единственного такого слова-чудовища.

«Перспективные слова» считаются в кругах колдунов и ведьм особенно действенными. Правила, по которым они образуются, просты, но вот составление их дело нелегкое. Вся штука в том, что начальный или конечный слог одного слова должен в прямом или в искривленном виде вдвигаться в начальный или в конечный слог другого слова. А слова в середине такого длинного «перспективного слова» должны вписываться как в предыдущее, так и в следующее.

В нашем случае речь идет о семи составных частях «перспективного слова»:

Из этого получается шесть «простейших» «перспективных слов» — только с одной спайкой:

Из этих шести слов опять же получаются пять «двойственных» «перспективных слов» — на двух спайках:

Из этого получается четыре «тройственных» «перспективных слова» на трех спайках:

Из этого получаются три «вдвойне-двойных» «перспективных слова» — на четырех спайках:

А из этого образуются два пятиспаечных «перспективных слова»:

И наконец последнее «вдвойне-тройственное» «перспективное слово» — на шести спайках:

Во время всех этих разъяснений тети Тиры Заморочит глядел на нее не отрываясь. Он лихорадочно соображал. Теперь он спросил ее голосом, хриплым от волнения:

— Откуда тебе все это известно, клянусь синильной кислотой и гаммараспадом?

— Способ употребления указан перед самим рецептом на моей части свитка. Ошибка тут невозможна.

В голове колдуна вспыхивали обрывки мыслей, словно молнии перед надвигающейся грозой. С помощью этого Загадай-Спецпунша, как стало ему вдруг ясно, он сможет разом наверстать все свои недовыполненные злодеяния. Так, значит, то, до чего рукой подать и что можно захапать прямо сейчас, — его спасение! Он, пожалуй, сумеет обставить этого адского судебного исполнителя, сыграть с ним злую шутку! Только вот как заполучить для одного себя этот роскошный напиточек? Нет, ни за что на свете он не отдаст теперь тете свою часть пергаментного свитка, что бы она ему за это ни предложила! Наоборот, он непременно должен каким-то образом заполучить ее часть, чего бы это ни стоило. Даже если придется отправить ее на тот свет или хотя бы отколдовать в другую галактику. Впрочем, это легче было задумать, чем сделать. Он слишком хорошо знал ее тайные возможности и понимал, что есть все основания ее остерегаться.

Чтобы не дать заметить, как у него дрожат пальцы, он встал и, заложив руки за спину, заходил взад-вперед по лаборатории. Перед бочкой с надписью: «СПЕЦОТХОДЫ» он остановился и, погруженный в свои мысли, забарабанил по крышке ритм новейшего адского шлягера, напевая под нос:

Заморочит резко повернулся лицом к ведьме и заявил:

— Боюсь, Тира, ничего из этого не выйдет, хоть мне тебя и очень жалко. Ты забыла одну мелочь или, точнее сказать, две мелочи. А именно кота и ворона. Они, конечно, захотят при сем присутствовать. А поскольку ты свои желания должна загадать вслух, они все узнают. Вот тут-то Великий Совет Зверей на тебя и набросится. А если мы эту парочку запрем или еще как-нибудь оставим за дверью, это все равно вызовет подозрения. Было бы безответственно с моей стороны отдать тебе мою часть рецепта. Я не могу допустить, чтобы ты подвергла себя такой опасности, дорогая тетя.

Тирания вновь блеснула золотыми зубами.

— Как мило с твоей стороны, Вульчик, что ты так заботишься обо мне, но ты говоришь ерунду. Все ведь совсем не так. Дело в том, что кот и ворон обязательно должны при сем присутствовать! Я придаю даже большое значение тому, чтобы они были моими свидетелями. В том-то и особая прелесть этой затеи.

Колдун подошел к ней ближе.

— Как так?

— Да ведь это не какой-нибудь там обычный волшебный напиток, — разъяснила ведьма. — У сатананархархеоложногениальалкогольадского Загадай-Спецпунша есть одна небывалая особенность: все, что загадаешь, он исполняет ровно наоборот. Если пожелаешь здоровья, желание сбывается как эпидемия, если просишь о всеобщем благоденствии, получается всеобщая нищета, пожелаешь мира, а в результате разразится война. Теперь понял, Вульчик-Вельзевульчик, какая тут тонкость? Мило, не правда ли? — Тирания чуть не закудахтала от удовольствия. А потом продолжала: — Ты ведь знаешь, как я люблю благотворительность. Это просто моя страсть. Особенно благотворительные праздники. Ну так вот. Сегодня мы устроим праздник, ах, да что там праздник — настоящую оргию благотворительности!

Глаза Заморочита сверкнули за толстыми стеклами очков.

— Клянусь радиацией! — крикнул он. — И шпионы станут свидетелями того, что мы сделали все возможное для блага бедного страдающего мира! Мы пожелали ему процветания и счастья! Поступили прекрасно!

— Это будет новогодний праздник, о каком я мечтала с тех пор, как выучила таблицу умножения денежных ведьм! — прокрякала Тирания.

А племянничек восторженно подхватил ликующим басом:

— Мир еще много веков спустя будет вспоминать эту ночь — ночь великой катастрофы!

— И никто не узнает, — взвизгнула Тирания, — кто сотворил это зло!

— Никто, ни один человек! — продолжал ликовать Заморочит. — Потому что мы с тобой, тетя Тира, будем чисты, как невинные ягнята!

Они бросились друг к другу в объятия и запрыгали по лаборатории. Колбы и тигли нестройно позвякивали, и звуки эти слились в фальшивую мелодию вальса — Танца Смерти. Столы и стулья затопали ножками, зеленый огонь в камине полыхал в ритм, и даже чучело акулы на стене хлопало в такт своей внушительной челюстью.

— Ой, котик, — прошептал Яков, — мне, кажется, дурно! И с головой что-то странное.

— У меня тоже, — так же тихо шепнул Мяурицио. — Это, наверно, от такой музыки. У нас, у певцов, очень уж нежные уши.

— Для кошек-то, может, и так, — возразил Яков, — а нашему брату музыка нипочем.

— А может, это от снотворного? — предположил маленький котик.

— Допустим, у тебя от снотворного, а у меня-то отчего? — прошептал ворон, — Ты уверен, что точно прочел, что на бочке написано?

— А что? — испуганно спросил Мяурицио.

— А вдруг мы сидим тут в чем-нибудь ядовитом?

— Что? Ты думаешь, мы уже отравились?

Котик хотел было в ужасе тут же выпрыгнуть из бочки, но Яков удержал его:

— Стой! Не сейчас! Надо подождать, пока они уберутся отсюда, а не то все лопнет.

— А если они вообще не уберутся?

— Тогда, — мрачно прокартавил ворон, — тогда нам конец.

— Прости меня! — еле выдохнул котик, совсем подавленный.

— За что тебя простить?

— Я ведь читать-то не умею.

Недолго была тишина, потом Яков прокартавил:

— Эх, лучше б уж я и вправду остался в гнезде у Тамары.

— Опять другая? — спросил Мяурицио.

Но Яков ничего не ответил.

Колдун и ведьма остановились, каждый опустился на стул и попробовал отдышаться. Время от времени то у него, то у нее вырывался злой смешок. Заморочит протирал рукавом своего халата затуманившиеся стекла огромных очков. Тирания осторожно прикладывала кружевной платочек к верхней губе, стараясь вытереть пот, но не стереть помаду.

— Да, кстати, Вульчик, — сказала она как бы между прочим, — ты вот много раз говорил «мы», «нам». Как бы тут не вышло недоразумения. Давай-ка уточним: мне нужна твоя часть свитка и твоя помощь как эксперта — за это ты получишь кучу денег. Но пить и желать буду, разумеется, одна я. К тебе это отношения не имеет.

— Ошибаетесь, тетушка, — заявил Заморочит, — А вдруг ты будешь под мухой от этого пунша, а может, вообще вдребадан? Тогда тебе и заболеть недолго. Не так уж ты молода. Спокойно предоставь это своему племяннику. Можешь сказать мне, что пожелать для тебя. Только при этом условии я соглашусь участвовать.

Тирания так и подскочила.

— Я не ослышалась? — закричала она. — Ты поклялся Подземным банком Плутона, что продашь мне свою часть!

Заморочит потер руки.

— Ах, вот как? Что-то я этого не припомню.

— Вульчик, ради черта, — тяжело дыша, выпалила она. — Ты ведь не нарушишь такой клятвы!

— Я вообще ничем не клялся, — ухмыльнулся он. — Ты, видно, ослышалась.

— И куда только подевались наши семейные традиции, наши родственные чувства? — Она закрыла лицо руками, прижав к щекам пальцы, унизанные перстнями. — Старая простодушная тетя уже не может доверять любимому племяннику!

— Прошу тебя, Тирания, — сказал он, — не начинай снова эту плаксивую чепуху!

Некоторое время они глядели друг на друга в упор с враждебным видом.

— Если мы будем продолжать в том же духе, — произнесла наконец ведьма, — мы и в будущем году с места не стронемся.

Тирания снова взглянула на часы. Заметно было, что ей стоит больших усилий держать себя в руках. Ее обвислые щеки дрожали, а двойной подбородок подергивался.

Заморочит втайне наслаждался этой ситуацией, хотя и ему самому приходилось сейчас не лучше. Он так много лет зависел от денежной ведьмы, и она так не стеснялась напоминать об этом, что сейчас ему доставляло огромное удовольствие наконец-то прижать ее к ногтю.

Он был бы рад без конца продолжать эту игру, но и у него самого оставалось всего несколько часов до полуночи.

— Будущий год, — пробормотал он с отсутствующим видом, — скоро уже начнется.

— Вот именно! — выпалила Тирания. — А ты знаешь, идиот, что тогда случится? Спецпунш потеряет свое обратное действие с первым ударом новогоднего колокола!

— Ты небось, как всегда, преувеличиваешь, тетя Тира, — возразил Заморочит, правда, без особой уверенности. — Я тоже не переношу звона колоколов, у меня тут же начинается изжога, но все равно ты меня не убедишь, что один-единственный удар колокола может уничтожить колдовское могущество такого всесильного напитка!

— Не колдовское могущество, — яростно фыркнула она, — а обратное действие! Тогда наши ложные пожелания обретут значение правды, понятно? Тогда все, что мы загадаем, сбудется буквально слово в слово!

— Минутку, — заволновался колдун, — Что это значит?

— А это значит, что надо обязательно приготовить пунш до полуночи, и как можно раньше. Я должна выпить его до дна и загадать все желания прежде, чем раздастся первый удар колокола. Если хотя бы капля не будет допита, все пойдет вкривь и вкось, все рухнет! Представь себе, что тогда получится: все мои такие добрые пожелания, как те, о которых я тебе уже говорила, не превратятся в свою противоположность, а исполнятся совершенно буквально.

— Чудовищно! — простонал Заморочит. — Безобразно! Отвратительно! Подумать жутко!

— Ну вот, ты и сам видишь, — подтвердила тетя. — Но если мы поспешим, все будет хорошо.

— Хорошо? — растерянно переспросил Заморочит. — А что это значит — «хорошо»?

— Ну я, конечно, имею в виду «плохо», — успокоила она его. — Хорошо для нас, но на самом деле для всего мира — плохо. Так плохо, как только мы можем пожелать.

— Великолепно! Замечательно! Чудесно! — воскликнул Заморочит. — Грандиозно! Баснословно! Превосходно! Сказочно! Упоительно!

— Вот видишь, мой мальчик, — заметила Тирания и похлопала его подбадривающе по коленке, — а потому давай-ка не тяни!

Но, видя, что племянник все еще пялится на нее в нерешительности, она снова стала вытаскивать пачку за пачкой купюры из своей сумочки-сейфа и складывать их перед ним в кучу — так она нагромоздила целую гору у него перед глазами.

— Может быть, это поможет твоему хромому разуму встать на ноги. Вот тебе двадцать тысяч, пятьдесят, восемьдесят, сто тысяч!.. Это действительно мое последнее слово. Отправляйся-ка, наконец, и тащи сюда свою часть свитка! Быстро! Бегом! А то я, пожалуй, еще передумаю.

Но Заморочит не двигался с места.

Он не был абсолютно уверен, что тетка не приведет в исполнение свою угрозу, и хотя понимал, что своим последним блефом ставит все на карту, решил, однако, рискнуть. С каменным лицом он произнес:

— Держи свои деньги при себе, Тирания, Тиранечка. Мне они ни к чему, черт с ними.

Теперь ведьму прорвало — нервы у нее сдали. Пыхтя и кряхтя, она стала швырять ему в лицо купюры, пачку за пачкой, и вне себя выкрикивала:

— Вот, и вот, и вот… Что я могу тебе еще предложить? Сколько ты требуешь, ты, гиена? Миллион? Три? Пять? Десять?

Она разворошила гору бумажных денег и как безумная бросала их вверх, раскидывала по лаборатории, бумажки падали вниз, словно снег.

Наконец она в изнеможении упала на стул и запричитала, еле переводя дыхание:

— Что только с тобой, Вельзевульчик, случилось? Раньше ты был так жаден до денег, и вообще был таким милым, послушным мальчиком. Почему ты так изменился?

— Ничего не поможет, Тира, — возразил он. — Или ты отдаешь мне свою часть пергамента, или наконец открыто признаешься, почему тебе так нужен мой кусок.

— Кому? Мне? — спросила она слабым голосом, сделав последнюю попытку представиться простушкой, — Но почему же? Что ты? Да на что он мне так уж нужен? Просто предновогодняя шутка, развлечение…

— От такой шутки вовсе и не смешно, — холодно сказал Заморочит. — У нас с тобой слишком разное чувство юмора, дражайшая тетя. Давай-ка лучше позабудем всю эту чушь, вычеркнем и забудем! Не хочешь ли чайку? Налить чашечку с ядом?

Но вместо того чтобы поблагодарить за это вежливое предложение, Тирания пришла в бешенство. Она пожелтела под поросяче-розовой косметикой и издала нечленораздельный крик, прозвучавший как сигнал буя-ревуна, а потом подпрыгнула и затопала ногами, как капризный, разбушевавшийся ребенок.

Но ведь всем известно, что такие вспышки ярости у ведьм и колдунов имеют совсем другие последствия, чем у капризных детей. Громовым треском раскололся вдруг пол, из дыры вырвались пламя и дым, и колоссальный рдеющий верблюд высунул из нее голову на длинной змеевидной шее. Он раскрыл сопливый рот на тайного советника колдовских наук.

Но на него это, казалось, не произвело ни малейшего впечатления.

— Очень прошу тебя, тетенька, — сказал он усталым голосом, — не порть мне каменный пол и барабанные перепонки.

Тирания сделала верблюду знак исчезнуть, пол сомкнулся, не осталось даже и следа, и тут ведьма ошарашила вдруг колдуна.

Она заплакала.

То есть, конечно, она просто делала вид, что плачет, потому что ведьмы, разумеется, вообще не могут проливать настоящие слезы. То и дело она морщила лицо, похожее на высохший лимон, прикладывала к глазам свой кружевной платочек и повизгивала, всхлипывала, хныкала, стонала:

— Ах, Вульчик, ты злой, злой мальчик! Почему ты меня всегда так огорчаешь? Ты ведь знаешь, какая я нервная.

Заморочит глядел на нее с отвращением.

— Огорчительно, — только и сказал он. — Право же, весьма неприятно.

Она попробовала издать еще несколько рыданий и всхлипов, но потом махнула на это рукой и заявила срывающимся голосом:

— Ну ладно, признаюсь, я всецело в твоих руках, и ты бесстыдно этим пользуешься. Но что поделаешь, я все равно пропала так или иначе. Сегодня у меня был адский чиновник, известный Проклятой Личина, по поручению моего благодетеля, адского министра финансов Мамоны. Он предупредил меня, что в последнюю ночь в конце года я персонально буду наказана. И только по твоей вине, Вельзевул Заморочит! Я села в лужу, потому что поручения, которые тебе дала, ты до сих пор не выполнил. По этой же причине я тоже все просрочила и не смогла натворить столько зла и бед, сколько должна была устроить согласно договору. Поэтому Глубочайшие Круги там, внизу, полны ко мне претензий. Они меня призывают к ответу! И случилось это оттого, что я из родственной любви финансировала моего ни на что не способного, ленивого племянника! И если у тебя есть хоть капля сознания своей вины, тогда ты сию же минуту отдашь мне свою часть рецепта, чтобы я смогла выпить Спецпунш. Это моя последняя надежда на спасение. Или же будь ты проклят самым страшным проклятием, какое только есть на свете: проклятием богатой тетки, от которой ты ждешь наследства!

Заморочит выпрямился во весь свой высоченный рост. Его костлявую фигуру не мог сейчас скрыть даже широкий ядовито-зеленый халат. Кончик его носа во время речи Тирании постепенно тоже все зеленел и зеленел.

— Погоди! Стоп! — крикнул он и поднял вверх руку, не то защищаясь, не то стараясь предотвратить проклятие. — Подожди, прежде чем сделать то, в чем глубоко раскаешься! Раз дело обстоит так, как говоришь, нам обоим ничего не остается, как действовать сообща, объединиться. Мы оба в руках друг у друга, моя дорогая тетя: ты — у меня, а я — у тебя. Мы попали друг к другу в капкан. И у меня был этот адский судебный исполнитель, и я буду в полночь персонально наказан, если не наверстаю упущенное. Мы сидим в одной лодке, моя милая, и только вдвоем можем спастись или пойти ко дну.

При этих словах Тирания тоже встала. Она поглядела в упор на племянника и простерла к нему руки.

— Вульчик! — пролепетала она. — Дай я тебя поцелую!

— Потом, потом, после, после, — ответил Заморочит, смягчившись. — Сейчас у нас есть кое-что поважнее. Мы вместе, и, не откладывая ни на минуту, должны приступить к изготовлению сатананархархеоложногениальалкогольадского Спецпунша. А затем мы вместе выпьем, сперва я стакан, потом ты стакан, и при этом мы вместе произнесем наши желания, сперва я одно, потом ты, потом снова я…

— Нет, — перебила его тетя. — Лучше сперва я, потом ты.

— Мы бросим жребий, — предложил он.

— Ну что ж, пожалуй, — согласилась она.

И каждый подумал, что потом наверняка можно будет как-нибудь провести другого, и они знали, что оба так подумали. В конце концов они ведь были родственниками, из одной и той же семьи.

— Тогда я сейчас принесу мою часть рецепта, — сказал он.

— А я тебя провожу, Вульчик, — ответила она. — Доверие — это хорошо, но контроль еще лучше, ты согласен?

Заморочит поспешил прочь, а Тирания последовала за ним с потрясающей расторопностью.

Не успели затихнуть их шаги, как котик вывалился кувырком из бочки. В глазах у него рябило. Он чувствовал себя преотвратно и был глубоко несчастен. Ворон, которому было не лучше, выпорхнул за ним.

— Ну, — прокаркал он, — все слышал?

— Да, — сказал Мяурицио.

— Все понял, все запомнил?

— Нет, — сказал Мяурицио.

— А я, — заявил ворон, — все. Ну, кто выиграл спор?

— Ты, — сказал Мяурицио.

— А как насчет ржавого гвоздя, коллега? Кто должен его сожрать?

— Я, — сказал Мяурицио и несколько высокопарно добавил: — Ну и пусть, все равно я хочу умереть.

— Чушь, — прохрипел ворон, — ер-р-рунда. Это ведь была шутка. Забудь о ней. Главное — теперь ты убедился, что я был прав.

— Потому-то я и хочу умереть, — сказал котик трагическим тоном. — Такого позора не пережить рыцарю и миннезингеру. Тебе этого не понять.

— Да не говори ты так напыщенно, — сердито сказал Яков. — Умереть ты всегда успеешь, сейчас нам предстоит кое-что поважнее.

Он зашагал на своих тонких ножках по лаборатории.

— Верно, смерть придется отложить, — согласился Мяурицио, — потому что я обязан высказать мое мнение этому бессовестному негодяю, которого я называл маэстро. Швырну ему презрение прямо в лицо. Он должен узнать, что…

— Ты этого не сделаешь, — каркнул Яков. — Или опять хочешь все провалить?

Глаза Мяурицио загорелись дикой решительностью.

— Я не боюсь. Я должен высказать свое возмущение, иначе сам себе не прощу. Он должен знать, за кого его считает Мяурицио ди Мяуро…

— Да, конечно, — сухо ответил Яков. — Это ему просто необходимо. А теперь послушай-ка, что я скажу, ты, герой-дурачина! Мы ни в коем случае не должны показать им, что знаем их намерения.

— А почему? — спросил котик.

— Потому что пока они этого не знают, мы можем всему помешать, понимаешь?

— Помешать? Как же?

— Ну, например… Да я еще сам не знаю как. Мы должны устроить так, чтобы они с этим волшебным напитком опоздали, не успели бы его вовремя приготовить. Допустим, мы будем валять дурака и при этом как бы нечаянно перевернем стакан со Спецпуншем или… ну уж что-нибудь придет нам в голову. Мы должны все время быть на проводе.

— На чем, на чем мы должны быть?

— Ах, парень, ничего ты не понимаешь. Так вот, нам нужно все время пристально наблюдать, понял? Зорко следить за всем, что они делают. И для этого нельзя ни в коем случае дать им понять, что мы подслушивали. Вот в чем теперь наше единственное преимущество, коллега. Ясно тебе, наконец, направление полета?

Он вспорхнул на стол.

— Ах вот что! — сказал Мяурицио. — Это значит, будущее мира у нас в лапах.

— Ну, примерно так, — ответил ворон, роясь клювом в ворохе бумаг на столе. — Ну, правда, я не сказал бы, что в лапах.

Мяурицио ударил себя в грудь и замурлыкал под нос:

— О, великое дело… Судьба зовет… Как благородный рыцарь, я не страшусь опасности…

Он пытался вспомнить продолжение этой знаменитой кошачьей арии, но Яков вдруг каркнул:

— Эй! Давай-ка сюда!

Он обнаружил пергаментный свиток Тирании, который остался на столе, и теперь, разглядывая его, прищуривал то один глаз, то другой.

Котик одним прыжком оказался рядом с ним.

— Гляди, гляди, — прошептал ворон. — Если мы сейчас бросим эту шутку в огонь, то враз будет покончено со всем этим волшебным пуншем. Твой маэстро ведь сам сказал, что с одной второй половиной ничего не сделаешь.

— Я так и знал! — воскликнул Мяурицио. — Я был уверен, что нам придет какая-нибудь блестящая идея. Скорей убираем его! И если эти мерзавцы начнут его искать, мы выйдем и скажем…

— Что его ветром унесло, — перебил его Яков. — Вот что мы знаем, вот что мы скажем, если уж это будет необходимо. А лучше всего мы вообще знать ничего не будем. Думаешь, мне охота, чтобы они под конец нам еще и головы свернули?

— Ты — практик, обыватель и мещанин, — разочарованно заметил Мяурицио. — У тебя нет никакого чувства величия.

— Правильно, — ответил Яков, — только поэтому я еще жив. Давай-ка хватай с другой стороны!

Но едва они успели ухватить, как пергаментная змея сама вдруг раскатилась и, подняв голову, словно кобра, встала перед заговорщиками.

У обоих героев в тот же миг душа ушла в пятки (у одного — в меховые, а у другого — в еле покрытые перьями). Они ухватились друг за дружку и глядели на конец пергамента снизу вверх, а тот угрожающе взирал на них сверху вниз.

— А оно кусается? — дрожа прошептал Мяурицио.

— Понятия не имею, — ответил Яков и тихо щелкнул клювом.

Прежде чем они успели опомниться, пергаментный свиток стал обвиваться вокруг них — до тех пор, пока не получился тщательно упакованный пакет, из которого торчали две головы — кота и ворона. Ни тот, ни другой не могли больше пошевелиться и едва дышали. Пергаментная змея стягивала их все туже и туже. Они изо всех сил старались освободиться, но тщетно — даже надорвать пергамент им не удавалось.

— Ах… уф… ох… — больше они ничего из себя выдавить не могли.

Но тут раздался жаркий бас Заморочита:

Кто завел эту заразу, Пусть хоть удирает сразу, Пусть напьется только грязью.

И в ту же секунду пергаментная змея развернулась, освободив своих пленников, вздрогнула еще разок и неподвижно расстелилась на полу. Теперь это была снова всего лишь длинная, мелко исписанная полоса пергамента.

— Премного благодарен, ваша милость, — прокаркал Яков, — тяжело было!

Мяурицио вообще не мог говорить, во-первых, потому, что у него болели все кости, а во-вторых, он потерял дар речи от досады, что жизнь им спас Заморочит, которого он собирался с глубоким презрением осадить. Ситуация была его уму не под силу.

Вслед за колдуном появилась и Тирания Вампирьевна.

— Ах, дорогая моя птичка! — воскликнула она. — Бедняги! Вам больно?

Он пощупала голову ворона.

Колдун тоже погладил Мяурицио и сказал добродушно:

— Но имейте в виду, здесь лежат не игрушки. Ты, Мяурицио ди Мяуро, должен был бы это знать. Вам нельзя ничего тут трогать без моего разрешения, это очень опасно. С вами могло случиться нечто ужасное, и это очень огорчило бы твоего доброго маэстро.

— Бла, бла, бла, бла, — чуть слышно прокаркал как бы про себя ворон.

Волшебник и ведьма быстро переглянулись, и она спросила:

— Мой милый Яков, любимый ворон, как ты здесь очутился?

— Простите, мадам, — ответил Яков с самой невинной миной, — я просто решил предупредить о вашем визите.

— Вот как? Я что-то не припомню, что я тебе велела это сделать, птичка моя дорогая.

— Я это сделал добровольно, потому что подумал, вы меня щадите из-за доброго ко мне отношения, ведь такая ужасная погода, а я страдаю ревматизмом, но мне так хотелось вам угодить.

— Вот как… что ж, очень мило с твоей стороны, Яшенька. Но на будущее ты меня все же лучше спрашивай, нужна ли мне твоя услуга.

— Я опять ошибся? — с подавленным видом спросил Яков. — Я просто невезучий ворон.

— Скажи-ка мне, — спросил Заморочит, обращаясь к котику, — где вы все это время проторчали, проказники?

Мяурицио хотел было ответить, но ворон опередил его:

— Этот отвратительный пожиратель птиц пытался было затащить меня в свою каморку, ваша милость, я все же ускользнул от него и помчался в погреб, но он все равно меня поймал и запер в вонючий ящик. Я часами выражал свой протест, потому что так себя не ведут, так нельзя обращаться с гостем, и тогда он в конце концов меня выпустил и велел не разевать клюва, а не то он превратит меня в жареного цыпленка, и тогда я его клюнул, и между нами завязалась перебранка, а потом, сам не знаю как, мы снова здесь очутились, и во время нашей возни эта идиотская бумажная змея вдруг обвилась вокруг нас, но, к счастью, тут вы подоспели. А что до этого кота, то я должен вам честно сказать, его необходимо посадить в клетку, потому что он просто опасен и жаждет крови, этакая бестия!

У Мяурицио от рассказа ворона глаза на лоб полезли. Несколько раз он хотел было его прервать, но, к счастью, ему это так и не удалось. Заморочит сказал со смехом:

— Браво, браво, мой смелый маленький рыцарь! Но с этой минуты вы должны поладить друг с другом. Обещаете?

— Этого еще не хватало! — прокаркал Яков и повернулся к Мяурицио спиной. — Я не могу поладить с тем, кто меня называет жареным цыпленком. Пусть он откажется от своих слов.

— Но… — начал было Мяурицио, однако его перебила ведьма.

— Никаких «но», — проговорила она сладким голосом, — будьте ласковы друг с другом, плутишки! Мы, мой замечательный племянник и я, готовим вам сюрприз, он вам очень понравится, я знаю. И если вы проведете время мирно и не будете ссориться, то мы вам разрешим участвовать в нашем новогоднем празднике. Будет очень весело, Вельзевульчик, не правда ли?

— Во всяком случае, — ответил Заморочит с кривой усмешкой, — питье будет отличное. Если, конечно, вы будете себя хорошо вести.

— Не хочется, по правде говоря, — прокаркал Яков. — Но если это непременное условие, мы на время заключим мир, так, господин барон?

Он толкнул Мяурицио крылом, и тот с упрямым видом все же кивнул в знак согласия.

Тем временем ведьма свернула пергаментную змею в рулон. А колдун вынул из большого кармана своего халата другой рулон, по виду ничем не отличавшийся от того, что свернула ведьма.

— Прежде всего, Тира, — объяснил он, — мы должны проверить, действительно ли оба эти куска составляют одно целое. Ты ведь знаешь формулу и все последующие действия.

— Все ясно, — сказала она в ответ.

И они продекламировали хором:

Яков Карк вспорхнул на спинку старого диванчика, обтянутого плюшем. Несколько пружин из него торчало, потому что котик часто точил здесь свои когти.

— Вот, дождались, — с горечью прокаркал он. — Мы, шпионы с особо важным заданием, оказались запертыми. Сидим тихо, не в состоянии даже с места сдвинуться.

Мяурицио сперва было кинулся к своей роскошной кроватке, но, хотя он и чувствовал себя, как никогда, усталым и больным, принял героическое решение не ложиться. Ситуация у них сложилась такая тяжелая, что тут было не до сна.

— Что теперь делать? — спросил он в полной растерянности.

— Что делать? — прокаркал Яков. — Весьма трогательная сцена! Все кончено, мы не сможем помешать их затее, это я тебе говорю!

Каким бы ни было колдовство, добрым или злым, самое важное при этом не только произнести правильно и полностью заговоры, держать под рукой необходимые приборы, действовать точно и в нужный момент, но еще надо быть в соответствующем расположении духа. Это относится не только к злому колдовству, но и к доброму, которое, конечно, тоже существует, хотя нынче, пожалуй, пореже. Для доброго колдовства надо прийти в гармоничное, полное любви настроение, а чтобы наколдовать зло, нужно быть раздираемым яростью. Поэтому в каждом случае требуется определенная подготовка.

И как раз этим-то колдун и ведьма были пока заняты.

В лаборатории светились холодным блеском бесчисленные электропрожектора, лампочки и люстры. Они сверкали, мерцали, поблескивали во всех углах. Комната была полна туману, потому что из курильницы поднимались густые разноцветные облака, они ползли по полу и струились по стенам, образуя разные рожи и лица, большие и маленькие, которые тут же снова растекались, чтобы возникнуть опять.

Заморочит сидел за своим домашним органом и размашисто ударял по клавишам. Трубы этого инструмента были из костей замученных до смерти животных. Самые маленькие — куриные ножки, трубы побольше — кости собак, обезьян, тюленей, а самые большие — от слонов и китов.

Тетя Тирания стояла рядом с ним и листала ноты. Они пели вместе хорал №СО-2 из сборника псалмов сатаны так зловеще, что можно было содрогнуться от ужаса.

Восемь бьет. Вскипела злоба Из трясины черных дум, Проклинаем дружно оба Честь и правду, чувства, ум! Ложь поддержит наше слово. Пусть в реторте закипит. Все в обмане, как в тумане, Рухнул истины гранит! Вельзевул и тетя Тира Под личиною свободы Рушат все законы мира: Лад души и строй природы! Раз нам совесть не помеха В жажде власти и успеха, Можем делать, что хотим, Что хотим, то воротим! Отодвинем все заслоны, Опрокинем все препоны. А пароль наш с давних пор: Бред, бессмыслица и вздор!

После каждой строфы звучал припев:

Чары черные твори: Злобный пунш вари, вари!

Это и была так называемая настройка. Неудивительно, что они не хотели, чтобы котик и ворон стали свидетелями этой сцены. Во всяком случае, колдун и ведьма пришли в нужное настроение и могли приступить к делу.

— Во-первых, — заявил Заморочит, — мы должны теперь добыть подходящий сосуд для сатананархархеоложногениальалкогольадского Спецпунша.

— Добыть? — спросила Тирания. — У тебя что, нет даже чаши для пунша в твоем холостяцком хозяйстве?

— Добрая тетенька, — сказал Заморочит, глядя на нее свысока, — ты, видно, ничего не понимаешь в алкогольных напитках. Ни одна чаша для пунша во всем мире — даже если она выточена из цельного бриллианта — не выдержит той процедуры, которая требуется для варки этого пунша. Она просто лопнет, или расплавится, или вообще испарится.

— Что же нам теперь делать?

Колдун покровительственно улыбнулся:

— Слыхала когда-нибудь про холодный огонь?

Тирания отрицательно покачала головой.

— Ну вот тогда слушай, — сказал Заморочит. — Тут есть чему поучиться, Тираня, Тиранечка!

Он снял с полки громадную жестяную банку, подошел к камину, и огонь в этот миг вспыхнул ярче.

Плеснув нечто невидимое в пламя так, что оно зашипело, колдун произнес:

Жаркого огня творенья! Ваши танцы и движения — Просто жара порожденье, Просто пламени игра, Вы — лишь быстрые виденья, Вам застыть придет пора. И одежды саламандры, Эти светлые скафандры, Затвердеют, охладеют и замрут — Вас навек запрут.

В то же мгновение огонь перестал трепетать, застыл и теперь казался каким-то необычным большим растением с множеством светящихся зеленых зубчатых листьев. Заморочит залез в камин и стал срывать один за другим листья, пока не набрал целый букет. Едва он вылез, как вспыхнул новый огонь в камине и стал танцевать, как прежний.

Колдун подошел к столу посреди лаборатории и стал складывать застывшие стеклянно-зеленые листья, как отдельные части игры-головоломки. Там, где зубчатые концы подходили один к другому, они тут же сливались, образуя цельный кусок. В каждом огне возникают самые разнообразные формы пламени — если их сложить вместе, всегда получится нечто целое, только формы эти постоянно меняются, и так молниеносно, что взгляд не может за этим уследить.

Очень быстро под умелыми руками Заморочита возникло плоское овальное дно. Потом он приставил к нему стенки, пока наконец не получился круглый большой аквариум для золотых рыбок примерно в метр высотой и такого же диаметра. Он переливал зеленоватым светом и выглядел как-то нереально.

— Так, — сказал колдун и вытер пальцы о свой халат, — это мы сделали. Красиво выглядит, не правда ли?

— И ты думаешь, что это будет держаться? — спросила ведьма. — Ты уверен?

— Уж можешь на меня положиться, — ответил он.

— Вельзевул Заморочит, — сказала Тирания со смешанным чувством зависти и уважения, — как ты это сделал?

— Научные процессы ты вряд ли сумеешь понять, тетушка, — отвечал он. — Тепло и движение сохраняются только в позитивно текущем времени. Если же над ними распылять негативные мгновения, так называемые частицы антивремени, тогда те и другие поднимаются друг против друга и огонь становится твердым и холодным, как ты сама сейчас видела.

— А можно до него дотронуться?

— Само собой.

Ведьма осторожно провела рукой по поверхности огромного стеклянного сосуда. А потом спросила:

— Ты не мог бы меня этому научить, Вульчик?

Заморочит отрицательно покачал головой:

— Это секрет фирмы.

Мертвый парк, окружающий виллу «Кошмар», был не очень велик. Хотя он и был расположен в центре города, вряд ли кто-нибудь из жителей даже из ближайших районов когда-либо его видел, потому что он был окружен каменной стеной высотой три метра.

Но колдуны могут создавать и невидимые препятствия, ну, например, такие, как забвение, печаль, замешательство. Вот и Заморочит окружил свою каменную стену невидимым барьером из страха и ужаса, так что каждому любопытному хотелось скорее пройти мимо этой высокой стены и не думать о том, что за ней.

В стене были, правда, высокие ворота из железной решетки, сильно поржавевшей, но и сквозь них нельзя было заглянуть в парк, потому что все закрывала густая живая изгородь черного гигантского чертополоха.

Через эти ворота Заморочит обычно выезжал на своем многомобиле — что, впрочем, случалось довольно редко.

В Мертвом парке когда-то давно, когда он еще назывался совсем по-другому, было много удивительно красивых деревьев и живописных кустарников, куртин, но теперь все они были оголены — и не только из-за того, что стояла зима. Колдун десятилетиями ставил на них научные опыты, манипулировал их развитием и ростом, калечил их силы плодородия. Они с годами хирели и болели, а он оценивал их жизненные сроки, пока постепенно одно за другим не замучил до смерти. Теперь здесь торчали только сухие скрюченные сучья, они простирались к небу, словно этими скорбными жестами умоляли о помощи перед концом, но никто не слышал их немого крика. Птиц давно уже не было в этом парке даже летом.

Толстый котик брел, тяжело ступая по глубокому снегу, с трудом вытаскивая лапы, а ворон скакал и порхал рядом с ним, и иногда его сносило ветром в сторону. Они шли молча, потому что пробирались с трудом.

Высокая каменная стена была Якову нипочем, но для Мяурицио она явилась настоящей, непреодолимой преградой, но тут он вспомнил про ворота с железной решеткой, через которые когда-то сюда пролез. Они пробрались между вычурными железными прутьями.

И невидимый барьер страха не стал для них препятствием, потому что был создан специально против людей, боящихся привидений. Надо сказать, что даже те, кто смеялся над верой в привидения, попав в эту зону страха, вдруг начинали верить в духов и удирали со всех ног. Да и большинство зверей боялись привидений, но меньше всех кот и ворон.

— Скажи-ка, Яков, — тихо спросил Мяурицио, — а ты веришь в привидения?

— Конечно, — ответил Яков.

— А ты хоть разок видал их?

— Нет, лично я нет, — сказал Яков, — но все мои родственники в прошлые времена крутились вокруг виселиц, где болтались повешенные. А то и на крышах замков с привидениями сидели. Там этих духов да привидений было навалом. Но у нашего брата хлопот с ними не было. Про такое я не слыхивал. Наоборот, наши с ними даже дружили.

— Да, — храбро сказал Мяурицио, — с моими предками было точно так же.

И невидимый барьер был уже позади. Теперь они оказались на улице.

Окна высоких домов были празднично освещены, потому что повсюду прощались со старым годом или готовились к встрече нового. Только немного машин были еще в пути, да изредка попадались прохожие, которые, нахлобучив шапки на глаза, куда-то спешили.

Никто во всем городе и не подозревал о том грандиозном бедствии, которое готовилось на вилле «Кошмар». И никто не заметил толстого котика и обшарпанного ворона, пустившихся в неизвестном направлении, чтобы спасти мир.

Поначалу они думали, не обратиться ли им просто к первому встречному, но быстро отказались от этой затеи, потому что, во-первых, очень маловероятно, что кто-то вообще поймет их мяуканье и карканье, разве что возьмет их с собой и посадит в клетку, а во-вторых, они знали, что очень мало надежды на успех, когда животные просят человека о помощи. Это уже подтверждалось много раз, даже когда было в интересах людей, они обычно оставались глухи к зову о помощи природы. Они видели кровавые слезы многих животных и все равно продолжали действовать так же, как всегда. Нет, от людей нечего было ждать горячего сочувствия, быстрой и решительной помощи. Но тогда от кого ее ждать? Яков и Мяурицио не знали. Они просто шли все дальше и дальше. По гладкому асфальту идти было легче, и все-таки они едва пробивались сквозь слепящую снежную бурю. Но когда не знаешь, куда идешь, то можно, по крайней мере, не очень торопиться.

Так шли они молча рядом, и вдруг Мяурицио тихонько сказал:

— Яков, может быть, это последние минуты нашей жизни, и потому я должен тебе непременно что-то сказать. Я никогда не думал, что подружусь когда-нибудь с птицей, а тем более с вороном. Но теперь я горд, что у меня такой мудрый и опытный в жизни друг, что я нашел такого друга, как ты. Честно говоря, я тобой восхищаюсь.

Ворон откашлялся немного смущенно, а потом отвечал хрипло:

— Я тоже никогда не думал, что моим закадычным другом-товарищем станет знаменитый деятель искусства, да еще к тому же такой стиляга. Я не знаю, как бы это поточнее выразиться. Хорошим манерам и приличным выражениям меня никто не учил, дружище. Знаешь, я ведь, считай, просто самый обыкновенный бродяга, то здесь я, то там, кое-как перебиваюсь в жизни. Я не так образован, как ты. Косматое кривое гнездо на шаткой ветке, в котором я вылупился из яйца, было просто вороньим гнездом, а родители мои были самые обыкновенные вороны. Даже очень, очень обыкновенные. Меня никто особенно не любил, да и я сам тоже. И музыкального слуха у меня нет. Я никогда не знал красивых песен. Но я представляю, как это здорово, когда такое умеешь.

— Ах, Яков, Яков! — воскликнул котик, очень стараясь не показать, что он вот-вот расплачется. — Я вообще происхожу вовсе не из старинного рыцарского рода, и мои предки вовсе не были из Неаполя. Честно говоря, я сам не знаю, где этот Неаполь находится. И зовут-то меня не Мяурицио ди Мяуро, это я выдумал. На самом деле меня зовут Мориц, просто Мориц, и все. Ты хоть знаешь, по крайней мере, кто были твои родители, а я и этого не знаю, потому что я вырос в сырой дыре подвала среди бродячих кошек. Там то одна, то другая кошка со мной играла и говорила, что она моя мама, когда ей было охота. Все другие котята были сильней меня, если какой корм перепадал, то мне он не доставался. Поэтому я и остался таким маленьким, а аппетит у меня такой большой. И вовсе я никогда не был знаменитым миннезингером. У меня и голоса-то красивого никогда не было.

Они долго молчали.

— А зачем ты все это выдумал? — спросил наконец Яков задумчиво.

Котенок ответил не сразу.

— Сам толком не знаю, — признался он. — Это было мечтой моей жизни, понимаешь? Мне так хотелось быть знаменитым артистом — большим, красивым, элегантным, с шелковым белым мехом и красивым голосом. Чтобы все меня любили и мною восхищались.

— Гм, — произнес Яков.

— Это была только мечта, — продолжал котенок, — по правде говоря, я всегда знал, что она никогда не сбудется. Вот я и делал вид, что все это правда. Как ты считаешь, это большой грех?

— Понятия не имею, — проворчал Яков, — в грехах и подобной набожной чепухе я не разбираюсь.

— Но вот лично ты — ты теперь на меня из-за этого сердишься?

— Сержусь? Что за глупости! Конечно, ты слегка того… Но это не важно. Все равно ты парень что надо.

И ворон на миг обнял друга своим разлохмаченным крылом.

— И если честно, — продолжил он, — то имя Мориц мне вовсе не кажется плохим, напротив…

— Но дело в том, что я вовсе не знаменитый певец.

— Кто знает, — многозначительно произнес ворон, — мне уже случалось быть свидетелем того, как вранье потом оборачивалось правдой, и выходило, что вранья-то и не было.

Мориц как-то неуверенно покосился на своего спутника — он не совсем понял, что тот имел в виду.

— Ты думаешь, я могу еще стать знаменитым певцом? — спросил он, и от удивления у него глаза на лоб полезли.

— Если проживем достаточно долго… — ответил Яков скорее самому себе, чем Морицу.

Котенок продолжал взволнованно говорить:

— Я тебе уже рассказывал о бабушке Миа, старой, мудрой кошке, которая знала так много тайн. Она тоже жила в нашем дворе в подвале. Теперь она уже давно у Большого Кота на небе, как и все, кроме меня, кто там жил. Перед самой смертью она мне сказала: «Мориц, если ты в самом деле хочешь быть большим артистом, ты должен познать жизнь во всех ее проявлениях, побывать на ее дне и на ее вершине, потому что только тот, кто все это постиг, может тронуть все сердца». Да, вот так она сказала. А ты понимаешь, что она имела в виду?

— Ну знаешь, — сухо ответил ворон, — что касается дна жизни, то этот опыт ты, пожалуй, уже приобрел.

— Ты так думаешь? — радостно переспросил Мориц.

— Ясное дело, — прокаркал ворон. — Ты побывал на самом дне, вряд ли бывает хуже. Тебе остается только еще попасть на вершину жизни.

Они молча шли вперед сквозь снежную вьюгу.

Вдалеке, в самом конце дороги, на фоне ночного неба возвышалась башня большого кафедрального собора.

Тем временем в лаборатории работа уже кипела.

Прежде всего надо было собрать все ингредиенты, необходимые для приготовления сатанинского анархархеоложногениальалкогольадского Спецпунша. Длинный свиток пергамента был разложен на полу, и, чтобы он снова не смотался, его придерживали по бокам стопки книг. Заморочит и Тирания Вампирьевна, еще раз основательно изучив указания по применению пунша, приступили наконец к его изготовлению. Оба склонились над свитком и не без труда разбирали то, что там написано. Не будь они колдунами, они никогда бы не смогли этого прочесть, потому что рецепт был написан очень сложной тайнописью, так называемым инфернальным кодом. Но оба они владели ключом к его расшифровке. К тому же данные, которые приводились в начале текста относительно главных составных элементов напитка, понять было не так уж трудно.

Если перевести эти первые строки рецепта на наш язык, то они звучат вот так:

Яков Карк и Мориц сидели у подножия колокольни кафедрального собора, которая возвышалась на фоне ночного неба как огромная зубчатая горная скала. Оба откинув голову молча глядели ввысь.

Спустя некоторое время ворон откашлялся и первым заговорил:

— Вон там, наверху, когда-то жила сипуха, я был с ней знаком. Звали ее Нонне Бубу, милая старая дама. Правда, у нее было несколько странноватые взгляды на Бога и Вселенную, и поэтому охотнее всего она проводила время одна у себя в доме и выходила только ночью. Но она много чего знала. Была бы она еще здесь, с ней стоило бы посоветоваться.

— А где же она теперь? — спросил котик.

— Понятия не имею. Она не могла здесь больше жить, потому что не переносила смога. Она всегда была несколько капризной. А быть может, она уже давно умерла.

— Жаль, — сказал котик. И, помолчав, добавил: — Может, она тоже слышала колокольный звон. Там, наверху, совсем вблизи, звон колоколов должен быть невероятно громким.

— Не думаю, — возразил Яков. — Никогда еще колокольный звон не мешал ни одной сипухе. И он повторил задумчиво: — Колокольный звон… постой… Колокольный звон…

Вдруг он подпрыгнул на месте и закричал во все горло:

— Вот что! Я знаю!

— Что ты знаешь? — испуганно спросил Мориц.

— Ничего, — уже тихо проговорил Яков и втянул голову в крылья. — Ничего не получается. Не имеет смысла. Глупости. Забудь!

— А все-таки что пришло тебе в голову? Скажи!

— Да вот промелькнула одна мыслишка, но…

— Что за мыслишка?

— Я подумал, что если бы новогодний колокольный звон прозвучал раньше, чем положено, ну прямо сейчас, то обратного действия волшебного напитка не произошло бы. Они ведь сами сказали, что для этого достаточно, чтобы прозвучали первые колокольные удары наступления Нового года. Ты разве не помнишь? И вот я подумал, что тогда из всех их лживых пожеланий получилось бы только одно хорошее — все исполнилось бы буквально.

Котик долго глядел на ворона, пытаясь осмыслить его слова, а потом его глаза загорелись.

— Яков, — произнес он торжественно. — Яков Карк, старый друг, я думаю, ты и в самом деле гений. Это спасение! Не могу не восторгаться тобой!

— Да, это было бы хорошо, — угрюмо прокаркал Яков. — Но из этого ничего не выйдет.

— Почему?

— А кто, по-твоему, забьет в колокола?

— Как кто? Ты, конечно! Ты сейчас полетишь на самый верх колокольни и начнешь звонить в колокола. Проще простого!

— Да как бы не так! — прокаркал ворон. — Ты говоришь «проще простого»! Для великанов — возможно. Ты когда-нибудь видел церковные колокола, мой дорогой шутник?

— Нет.

— Вот именно! По величине и тяжести они как грузовики. Ты думаешь, что ворон в силах сдвинуть с места грузовик?

— А разве нет маленьких колоколов? Ведь не важно, какой забьет.

— Послушай, Мориц, самый маленький не легче винной бочки.

— Значит, мы должны это сделать вдвоем, Яков. Вдвоем мы наверняка справимся. Пошли! Чего ты ждешь?

— Куда ты хочешь идти, безумный кот?

— Мы должны забраться внутрь колокольни и выйти к звоннице, где висят канаты. Если мы оба потянем изо всех сил, у нас наверняка получится.

Мориц, весь трепеща от воодушевления, которое он всегда испытывал по поводу великих свершений, вскочил и стал искать входную дверь на колокольню. Яков, проклиная все на свете и ругаясь, летел вслед за ним, пытаясь втолковать ему, что теперь уже нигде не приводят в действие колокола с помощью канатов и рук, а только электромотором, путем нажатия кнопки.

— Тем лучше, — ответил Мориц, — значит, нам надо только найти эту кнопку.

Но и эта надежда оказалась напрасной — единственная дверь на колокольню была заперта. Котик повис на железной ручке, но зря!

— Ну вот видишь, я же тебе говорил, — успокаивал его ворон. — Прекрати свои попытки, котик! Не получается, и все тут!

— Нет, не все! — решительно возразил Мориц. Он смерил взглядом колокольню. — Раз нельзя изнутри подняться, то придется попробовать снаружи.

— Что ты придумал! — в ужасе прокаркал Яков. — Ты собираешься карабкаться наверх по наружной стене? Это при таком-то ветре? У тебя не все дома!

— А у тебя есть лучшее предложение? — спросил Мориц.

— Я знаю, во всяком случае, что твоя затея просто безумна, — ответил ворон. — И не думай, что я в этом собираюсь участвовать.

— Что ж, тогда я должен справиться один, — сказал Мориц.

Огромный сосуд из холодного огня оказался тем временем наполнен до краев. Жидкость в глубине отдавала теперь лиловым цветом. Хотя в ее состав уже входили все перечисленные в рецепте составные части, она еще отнюдь не была пуншем желаний. Для этого ее надо было заколдовать, а это значит, ее надо было подвергнуть целой серии процессов, благодаря которым она обретет свою темную волшебную силу.

Иными словами, наступил черед научной разработки поставленной задачи, а вся эта область была полностью в ведении Заморочита, а его золотая тетка-ведьма могла ему служить лишь помощницей.

Текст, поясняющий этот раздел рецепта, был составлен на лабораторно-волшебном языке и был малопонятен для Тирании.

А Заморочит тем временем запустил все свои магические компьютеры, подключенные к Главной адской счетной машине, и насыщал их нужной ему информацией. Компьютеры работали — если так можно сказать про электронную аппаратуру — полным ходом, они дрожали, бряцали, пищали, сверкали и выплевывали формулы и диаграммы, по которым колдун понимал, что он должен дальше делать с жидкостью в сосуде.

Например, ему предписывалось выстроить антигравитационное поле, чтобы достичь полной невесомости. Таким путем он мог вытащить полученную смесь из сосуда. Жидкость парила в воздухе, как легчайший мяч, и Заморочит мог ее расстрелять маленькими прочными пульками, которые не пробили бы сосуд из остывшего огня. Но дело затруднялось тем, что и сам Заморочит, и его тетушка на этой фазе обрели невесомость, что им сильно мешало выполнить полученное задание. Заморочит парил в воздухе головой вниз вдоль потолка лаборатории, а Тирания все вертелась над столом вокруг своей оси. Но в конце концов волевым усилием колдуну все же удалось снова отключить антигравитационный генератор, и тогда жидкость вернулась в сосуд, а тетя Тира и он сам с шумом упали на пол и больно стукнулись.

Но такие происшествия почти неизбежны, когда ставятся столь рискованные опыты, как создание пунша желаний, и ничуть не охладили пыл наших героев.

Однако некоторое время спустя произошло нечто непредвиденное и испугавшее даже злого волшебника и ведьму, а именно: жидкость в сосуде вдруг стала живой.

Существуют одноклеточные существа, их называют амебами — обычно они такие крохотные, что их можно увидеть только с помощью микроскопа. Однако в данном случае все содержимое стеклянного сосуда вдруг превратилось в одну огромную амебу, которая вылезла из сосуда и поползла по полу лаборатории, похожая на студнеобразную лужу. Тетка и племянник отпрыгнули от нее и разбежались в разные стороны. В ответ на это гигантская амеба разделилась на две половины, и каждая половина устремилась за одним из своих творцов с явным намерением к нему присосаться. Колдуну и ведьме пришлось проявить большую хитрость и немало труда, чтобы заманить обе эти половины назад в сосуд, где они тут же превратились в жидкость, а значит, не представляли больше опасности. Наконец процесс околдовывания содержимого сосуда был завершен — жидкость утратила прозрачность и приобрела зеркальный блеск, по виду напоминая ртуть. Смесь эта обладала безмерной колдовской силой, а в данном случае — таинственной властью исполнять все пожелания.

Мориц прыгнул на низенькую крышу над боковым входом, а оттуда — на более высокую над главным входом, а затем перелез на остроконечную башенку и снова совершил смелый прыжок на карниз портала. При этом он едва не сорвался, потому что портал был обледенелый и засыпан снегом, но коту все же удалось удержать равновесие.

Ворон прилетел к нему.

— Хватит! — проговорил он хрипло. — Немедленно спускайся вниз, слышишь! Все кости переломаешь! Ты слишком жирный для таких упражнений, ты для этого не годишься.

Но котик карабкался все дальше.

— Ах, я готов вырвать свои последние перья, — в бешенстве кричал ворон, — что не сдержал свой клюв! Неужели в твоей дурацкой кошачьей башке совсем нет мозгов? Я тебе объясняю, что это бессмысленно. Даже для нас двоих колокола чересчур тяжелы.

— Это мы еще посмотрим, — упорно отвечал котик.

Он лез все выше и выше. И чем выше он забирался, тем беспощаднее дул ему ветер в уши.

Он уже добрался до резьбы над главным порталом, когда почувствовал, что силы его вдруг иссякли. Голова кружилась. Он и вообще-то не отличался спортивностью, а тут еще прибавилось отравление ядом.

Когда он перепрыгнул за водосток, сделанный в виде ухмыляющегося, остроухого черта, он начал медленно, но неумолимо соскальзывать. И он неизбежно рухнул бы вниз — а высота была такая, что даже опытная кошка наверняка погибла бы, — если бы в последнюю секунду к нему не подлетел Яков и не удержал за хвост.

Дрожа и задыхаясь, прижимался маленький котик к стене, надеясь хоть как-то укрыться от ледяного ветра и пытаясь немного отогреть одеревеневшие от холода лапы.

Ворон уселся рядом с ним.

— А теперь поговорим серьезно, — сказал он. — Даже если тебе удастся забраться на самый верх, к колоколам, — а это просто невозможно, — то все равно это будет зря. Хоть раз в жизни пошевели мозгами, дружок! Предположим, что каким-то чудом мы с тобой сумеем забить в колокола — хотя на самом деле это исключено, — но ведь в этом случае звон услышат и твой маэстро, и его дама. А раз они услышат, то тут же смекнут, что желания больше не будут выполняться наоборот, а только буквально. И что же? А то, что им это уже не будет нужно. Ведь они все это затеяли, чтобы нас обмануть. А если нас при них не будет, то им решительно ни к чему обратное действие пунша желаний. Они с великой радостью, от всего сердца пожелают миру самое злое, и это тут же осуществится, точь-в-точь так, как им хочется. Раз мы не будем в состоянии им помешать, они дадут себе полную волю. Уж не думаешь ли ты, что успеешь спуститься с колокольни, пробежать весь долгий обратный путь до дома и при этом оказаться там вовремя? Как ты себе это представляешь? Знаешь, что с тобой будет? Да ты просто сдохнешь от перенапряжения. Погибнешь, и притом зря. Все кончится тем, что ты просто погибнешь.

Но Мориц его не слушал. Голос ворона долетал до его ушей откуда-то издалека, а он был слишком усталым и слабым, чтобы следить за таким сложным рассуждением. И знал только одно: наверх и вниз одинаково далеко, и он полез наверх, потому что еще раньше так решил, вне зависимости от того, имеет ли это смысл или нет. Усы его обледенели, от резкого ветра из глаз лились слезы, но он все полз и полз.

— Эй, послушай! — кричал ему с горечью ворон. — Скажу тебе только одно: больше я тебе помогать не буду. Если хочешь себя погубить, то делай это сам. В герои я не гожусь, у меня ревматизм, а твоим тупоголовым упрямством я сыт по горло, так и знай. Я сматываюсь, слышишь, исчезаю, меня здесь уже нет! Привет! Чао! Будь здоров! Прощай, дорогой коллега!

В это мгновение он увидел, что маленький котик висит в воздухе, зацепившись лишь передними лапками за водосточную трубу. Он полетел к нему, с трудом преодолевая сопротивление штормового ветра, клювом схватил его за загривок и, собрав последние силы, приподнял и запихнул в трубу.

— Чучело я набитое, а не живая птица! — кричал ворон. — Видать, еще птенцом выпал из гнезда и повредил себе мозги, это ясно.

Он чувствовал, что теряет последние силы. Сидение в бочке и на него подействовало. Ему стало совсем плохо.

— С места больше не сдвинусь, — пролепетал он. — Буду здесь сидеть, и все. Пусть мир погибнет, мне наплевать. Не могу больше. Даже если попытаюсь улететь, то все равно тут же камнем упаду на землю.

Он поглядел через край водосточной трубы. Где-то далеко-далеко внизу посверкивали огни города.

На следующем этапе колдовства бразды правления снова перешли к Тирании. Указания, как именно передать полученной жидкости силу осуществления желаний, были записаны на ведьмячьем жаргоне. Собственно говоря, это был какой-то бредовый язык, потому что по словарному запасу он ничем не отличался от нашего, но все наши слова обретали в нем совсем другой смысл. Ни одно слово не обозначало то, что оно обычно значит. Так, например, мальчик называется глобусом, девочка — бочонком, вместо «гулять» говорят «лопаться», вместо «сад» — «чемодан», вместо «видеть» — «дрожать», «глоток» означает «собака», «прыткий» значит «пестрый», а «тупой» значит «вдруг». Таким образом, фраза: «Мальчик и девочка гуляли в саду и вдруг увидели собаку» на ведьмячьем языке звучит следующим образом: «Глобус и бочонок лопались в чемодане, тупой дрожали прыткий глоток».

Тирания свободно владела этим языком. Если его не знать, то рецепт теряет всякий смысл и кажется сплошной галиматьей.

Мяч узнает всех вокруг,

Если будет петь наш друг.

Пакость к делу приложи,

Крокодилов ублажи.

На самом деле текста здесь было в пять раз больше, эти строчки приводятся лишь в виде примера.

После того как Тирания перевела весь этот пассаж, свет в лаборатории потушили, а тетя и племянник в кромешной тьме принялись колдовать наперегонки. Как в лихорадочном сне, из этой тьмы возникали какие-то видения, которые стремительно вытесняли друг друга.

В воздухе появились огневые вихри, они со свистом вертелись, все сближаясь и образуя своего рода огненный смерч, который все больше уплотнялся и превратился в конце концов в большого червя, и его проглотил клюв, который повис над сосудом сам по себе, без птицы. Затем проплыло серое облако, из которого торчал скелет собаки, его кости тут же на глазах превратились в пылающих змей и, свернувшись клубком, упали на пол; в тот же миг появилась лошадиная голова с пустыми глазницами, она скрипела зубами, а ржанье ее звучало как страшный хохот; вокруг сосуда с пуншем желаний крысы с крошечными человеческими личиками водили хороводы, а огромный синий клоп, на спину которого забралась ведьма, бежал наперегонки с таким же большим желтым скорпионом, на котором восседал колдун. Розово-красные пиявки, словно тяжелые капли, падали с потолка; яйцо величиной с человеческий рост разбилось, и из него выскочила куча маленьких черных рук, и они, как пауки, расползлись во все стороны; вдруг появились песочные часы, в которых песчинки сыпались снизу вверх; в темноте плавала охваченная пламенем рыба; крошечный робот на трехколесном велосипеде проткнул копьем каменного голубя, который тут же стал пеплом, а по пояс оголенный великан с совершенно лысой головой непрерывно стягивался и растягивался, как мехи гармошки…

Одни видения все быстрее и быстрее сменялись другими, и все они исчезали в конце концов в сосуде с пуншем, который при этом всякий раз вскипал и шипел, словно в жидкость окунали раскаленную железку.

Видения сменяли друг друга с такой быстротой, что их уже нельзя было разглядеть, и все это завершилось чем-то вроде взрыва, во время которого пунш желаний в сосуде из холодного огня окрасился в красно-оранжевый цвет. И тогда Заморочит зажег свет.

Он сам и его тетя чувствовали себя после этого совместного напряжения совершенно разбитыми. Им пришлось подбодрить себя волшебными пилюлями, придающими силы, чтобы быть в состоянии выполнить последнее, и самое трудное, условие рецепта. А позволить себе даже краткий отдых уже было нельзя — время неумолимо убегало.

Это четвертое и последнее условие изготовления пунша вообще было невыполнимо в нашем мире, где господствуют такие понятия, как время и пространство. Для этого необходимо было перенестись в четвертое измерение, где все происходит вне времени и пространства. Все объяснения к этой части были написаны на внеорбитальном языке, перевести с которого невозможно, потому что там речь идет только о вещах и обстоятельствах четвертого измерения, а в нашем мире всего этого просто не существует.

Это четвертое условие, последнее, но так трудно выполнимое, и придавало пуншу желаний способность выполнять все загаданное как раз наоборот.

Вот как звучит введение в эту большую часть:

«Я гений? — прогоготал ворон про себя. — Вне всякого сомнения, настоящий гений! Я готов порубить себя самого на куски в наказание за гениальную мысль, которую подал коту. Клянусь, никогда больше не буду думать, а если нарушу клятву, то до конца дней своих не буду летать, а только ходить по земле, словно курица. Когда думаешь — получаются одни неприятности, ничего, кроме неприятностей».

Но котик его не слышал, он забрался еще выше, до того места, где начиналась покатая крыша колокольни.

— Он и в самом деле с этим справится! — воскликнул Яков, обращаясь к самому себе. — Будь я неладен, он справится!

Ворон собрался с духом и полетел вслед за котиком, но в темноте потерял его из виду. Он присел на голову каменного херувима, который трубил о Страшном Суде, и стал глядеть по сторонам.

— Мориц, где же ты? — кричал он.

Но ответа не было.

И тогда он в отчаянии прокаркал в темноту:

— Даже если ты и в самом деле доберешься до колоколов, ты, мини-рыцарь… И даже если нам вдвоем удастся их привести в движение, что совершенно невозможно… то все равно это лишено всякого смысла… потому что если они сейчас начнут бить, то это ведь все равно будет не новогодний звон, а самый обычный, а для колдовства дело не просто в звоне, а в том, что он звучит ровно в полночь.

Не было слышно ни звука, кроме свиста ветра, обвивающего углы колокольни и каменных херувимов. Яков зацепился за голову трубящего херувима и крикнул что было сил:

— Эй, котик, ты еще живой или уже грохнулся вниз?

На краткий миг ему послышалось, что сверху до него доносится слабое, жалкое мяуканье. Он полетел в темноту, навстречу этому звуку, от порывов ветра то и дело кувыркаясь в воздухе.

И в самом деле, Морицу в конце концов все же удалось кое-как докарабкаться до остроконечного окна на звоннице и зацепиться за него. Когда ворон долетел до этого окна, силы окончательно покинули Морица, и он свалился внутрь колокольни, но, к счастью, до пола там было близко. Крошечным меховым комочком лежал котик на деревянном подиуме колоколов. Яков сел рядом и клюнул его. Но котик не шелохнулся.

— Мориц! — прокаркал ворон. — Ты умер?

Не получив ответа, он медленно склонил голову, и дрожь сотрясла его тело.

— Даже если тебе не хватало разума, котик, — проговорил он тихо и торжественно, — нельзя отрицать, что ты настоящий герой. Твои благородные предки, если бы они существовали, могли бы с полным правом тобой гордиться.

Тут и у него потемнело в глазах, и он потерял сознание. А ветер все свистел вокруг острия колокольни и заносил в нее снег, все больше и больше покрывая им друзей. Средь почерневших от времени балок, совсем близко над ними, висели огромные колокола и тихо ждали наступления полуночи, чтобы своим могучим звоном приветствовать приход Нового года.

В бешеном темпе, как в центрифуге, бурлил пунш в сосуде из холодного огня, потому что в нем, поблескивая чешуей и искрясь, кружилась огромная золотая рыбка, похожая на хвост кометы.

Тем временем Заморочит и Тирания вернулись из четвертого измерения и в полном изнеможении плюхнулись на стулья. Больше всего им хотелось хоть на несколько минут дать себе полную волю, чтобы расслабиться, но именно этого было никак нельзя, это могло стоить им жизни.

Стеклянными глазами уставились они на сосуд.

Хотя пунш был в общем-то готов и делать им уже ничего не надо было, им все же в эти последние минуты перед завершением своего сатанинского замысла оставалась еще одна трудность, причем едва ли не самая большая, которую надо было преодолеть. Она заключалась в том, что им что-то запрещалось.

Если судить по указаниям, изложенным в бесконечно длинном стихотворном рецепте, им теперь надо было просто ждать, пока жидкость полностью не успокоится и не станет совершенно прозрачной, и до этой самой минуты им ни в коем случае нельзя было задавать никаких вопросов, более того, строжайше запрещалось о чем-либо спрашивать себя даже мысленно.

Любой вопрос (например: «Получится ли то, что хочется?», или: «Зачем я это делаю?», или: «Имеет ли это смысл?», или: «Удастся ли наша затея?») содержит некое сомнение. А сомневаться в чем бы то ни было не разрешалось. Даже про себя недопустимо было задумываться над тем, почему нельзя задавать никаких вопросов.

Пока пунш полностью не успокоился, не стал светлым и прозрачным, он находился еще в высшей степени зыбком, неустойчивом состоянии и реагировал даже на чувства и мысли. Малейшее сомнение в его силе могло вызвать взрыв этой жидкости наподобие атомного, и тогда в воздух взлетели бы не только колдун и ведьма, но и вилла «Кошмар», а с ней и весь квартал этого города.

Известно, что нет ничего труднее, чем не думать о том, о чем запретили думать. Например, о кенгуру редко кто думает, но если скажут, что во время ближайших пяти минут думать о кенгуру нельзя, тут же оторваться от мысли о кенгуру становится невозможным. В этих условиях есть только один способ избежать раздумий о кенгуру: очень сильно сконцентрироваться на чем-то другом, совершенно не важно, на чем именно.

И вот Заморочит и Тирания сидели рядышком, и от напряжения и страха не задать себе никакого вопроса у них буквально глаза на лоб лезли.

Заморочит вспомнил про себя все стишки, которые знал со времен детской пустыни (детской пустыней у злых колдунов называется то, что у нормальных людей зовется детским садом).

Монотонно и не переводя дыхания бормотал он про себя:

Когда к ворону и котику вернулось сознание, им сперва показалось, что они видят сон. Ледяной ветер утих, над ними простиралась тихая звездная ночь, они больше не мерзли, а звонница была озарена каким-то удивительным золотым светом. Одна из больших каменных статуй, которые обрамляли стрельчатые окна колокольни и уже много веков взирали с верхотуры на город, обернулась и вошла в звонницу. Но теперь статуя эта казалась не каменной, а живой.

Перед изумленными вороном и котиком стоял изысканный пожилой господин в длинной, до пят, мантии с золотым шитьем, а на его плечах лежали снежные подушки. Голова его была прикрыта епископской шапочкой, а в левой руке он держал посох. Его водянисто-голубые глаза под мохнатыми белыми бровями были устремлены на ворона и котика, но во взгляде не было вражды, а скорее растерянность.

В первый миг его можно было принять за святого Николая, но это явно был не он, потому что не имел бороды. А где это видано, чтобы святой Николай был бритым?

Пожилой господин поднял правую руку, и тогда Яков и Мориц тут же почувствовали, что не могут ни пошевелиться, ни произнести ни звука. Обоим стало страшно, но вместе с тем они каким-то образом ощущали, что находятся в безопасности.

— Эй вы, козявки, что вы, собственно говоря, здесь, наверху, делаете? — спросил пожилой господин.

Он подошел ближе и наклонился над ними, чтобы их лучше разглядеть. При этом прищурил глаза — он явно был близорук.

Ворон и кот сидели неподвижно и смотрели на него снизу вверх.

— Я знаю, что вы собираетесь сделать, — продолжал пожилой господин, — вы так громко об этом кричали, пока карабкались сюда. Вы хотите помешать моему красивому новогоднему звону. Честно говоря, это, по-моему, не очень-то хорошо с вашей стороны. У меня, правда, есть в запасе другие возможности устроить веселье, я ведь святой Сильвестр, как вам, должно быть, известно. Но то, что вы собираетесь сделать, это дурная выходка, разве вы так не считаете? Но, к счастью, я пришел вовремя.

Ворон и котик хотели было запротестовать, но по-прежнему не могли вымолвить ни слова.

— Вы небось и не знали, — продолжал святой Сильвестр, — что раз в году, в день своих именин, я прихожу сюда на несколько минут, чтобы последить за порядком. Может, мне следует превратить вас в каменные фигуры за ту глупую шутку, которую вы хотели со мной сыграть, ну хотя бы на некоторое время, и посадить вас здесь между колоннами. Да, пожалуй, я так и сделаю. Хотя бы до завтрашнего утра, чтобы вы успели подумать. Но прежде я хочу вас выслушать.

Но ворон и котик молчали.

— Вы что, онемели? — с изумлением спросил святой Сильвестр, а потом вспомнил: — Ах да, ах да, простите, я совсем забыл…

Он снова махнул правой рукой.

— Теперь вы сможете говорить, но прошу, по порядку и без всяких глупых отговорок, с вашего разрешения.

И тут наши неверно понятые герои смогли, наконец, каркая и мяукая, объяснить, почему они оказались здесь и кто они и в чем заключались злые замыслы колдуна и ведьмы. Волнуясь, они часто говорили одновременно, перебивая друг друга, и святому Сильвестру было нелегко все понять. Но чем дольше он их слушал, тем дружелюбней сверкали его глаза.

А тем временем Вельзевул Заморочит и Тирания Вампирьевна сами себя загнали в тупик.

Когда колдун предложил дать себе хоть на десять минут волю, чтобы немного расслабиться, у него, конечно, была при этом задняя мысль. Он хотел перехитрить ничего не подозревавшую тетушку. Поскольку пунш был готов и ее помощь была ему больше не нужна, он решил исключить ее из игры и всю неимоверную власть, которую давал этот пунш, использовать только для себя. Но само собой разумеется, что Тирания так охотно согласилась на передышку только потому, что и у нее были те же намерения. И она была рада этой маленькой паузе, чтобы успеть отделаться от своего племянника.

И они оба тут же собрали все свои волшебные силы и попытались друг друга парализовать магическим взглядом. Они сидели друг против друга и не сводили друг с друга глаз. Между ними разгорелась молчаливая, но неистовая борьба. Но очень скоро выяснилось, что волшебные силы у них одинаковые. И вот они сидели, ни словом не обменявшись, даже пальцем не пошевелив, и обливались потом от напряжения. Они не спускали друг с друга глаз и изо всех сил старались загипнотизировать друг друга.

Толстая муха, решившая перезимовать на одной из запыленных полок, вдруг проснулась и с жужжанием заметалась по лаборатории. Что-то ее притягивало, будто яркий луч света. Но это был не свет, а гипнотические лучи из глаз ведьмы и колдуна, которыми они обменивались, их можно было принять за мощные электрические разряды. Жужжащая муха попала в их поле и тут же с тихим стуком упала на пол, не в силах пошевелить лапкой. Так и кончилась ее короткая жизнь.

А тетя и племянник тем временем тоже были уже не в силах шевельнуться. Они оказались загипнотизированными, и, естественно, прервать этот взаимный гипноз они тоже были уже не в состоянии.

Время от времени у каждого из них мелькала мысль, что они совершают роковую ошибку, но изменить что-либо было уже поздно. Они оба не могли даже пальцем пошевельнуть, а уж тем более повернуть голову или закрыть глаза, чтобы прервать гипнотический взгляд. Да и ни один не посмел бы этого сделать, потому что это значило бы всецело отдаться во власть другого. Ведьма не могла прекратить свой гипноз, пока колдун этого не сделает, а колдун не мог этого проделать раньше ведьмы. Они по своей собственной вине попали в положение, которое в кругу волшебников называется Circulus vitiosus, что значит «порочный круг».

— Всему научиться невозможно, — сказал святой Сильвестр. — Вот и еще раз видно, что даже наши могут сильно ошибаться. Я был несправедлив к вам, мои маленькие друзья, и прошу вас меня простить.

— Тут не о чем говорить, монсеньор, — ответил Мориц и изящно расшаркался лапкой, — такое может случиться и в самом изысканном обществе.

А Яков добавил:

— Забыто, ваше высокоблагородие, и не думайте об этом. Я привык, что ко мне плохо относятся.

Святой Сильвестр усмехнулся, но тут же снова стал серьезным.

— Что же мы будем делать? — спросил он с некоторой беспомощностью. — То, что вы рассказали, звучит просто ужасно.

Мориц, у которого неожиданная поддержка такого высокопоставленного лица вызвала новый порыв героического восторга, предложил:

— Не будет ли монсеньор столь великодушен и собственнолично забьет в колокола?..

Но святой Сильвестр покачал головой:

— Нет, нет, дорогие, это невозможно! Все в этом мире должно идти по заведенному порядку, в свое время и там, где положено, в том числе и конец старого года и начало нового. Нельзя своевольно что-либо менять, иначе воцарится полный хаос.

— Ну разве я этого не говорил? — печально прокаркал ворон. — Ничего не получится. Мы зря так старались. Пусть весь мир катится к черту, но порядок нельзя нарушить.

Святой Сильвестр, казалось, и не слышал язвительного замечания ворона, он был всецело погружен в свои мысли.

— Ах да, да, я припоминаю, зло… — вздохнул он. — Что есть, собственно говоря, зло и почему оно должно быть на свете? Мы там, наверху, иногда это обсуждаем, но даже для нас это неразрешимая загадка.

Глаза его приняли отсутствующее выражение.

— Поверьте, друзья, если смотреть на мир из вечности, то он выглядит иначе, чем в царстве времени. От нас видно, что в конечном счете всегда побеждает ДОБРО. Это, можно сказать, внутреннее противоречие. Стремление к власти берет верх над добром, но без добра вообще ничего быть не может, и даже если бы высшая власть когда-либо этого захотела, то разрушилось бы как раз то, над чем она и стремилась властвовать. Поэтому, мои дорогие, все может длиться лишь до тех пор, пока высшая власть не всесильна. Была бы она всесильной, она сама себя упразднила бы. Поэтому в вечности всему этому нет места. Вечно лишь добро, потому что в нем нет никакого противоречия…

— Эй! — каркнул Яков и клювом сильно дернул расшитую золотом мантию. — Не сочтите за дерзость, ваше благородие, — извините, я хотел сказать ваше высокоблагородие, но в данный момент ведь дело-то дрянь, если, с вашего разрешения, осмелюсь так выразиться, пока вы будете философствовать, мы все прозеваем.

Святой Сильвестр явно с трудом возвращался к действительности.

— Что вы хотите сказать? — спросил он и блаженно улыбнулся. — О чем у нас шла речь?

— О том, монсеньор, что нам необходимо немедленно что-то предпринять, чтобы помешать великой беде.

— Ах да, — вспомнил святой Сильвестр, — но чему именно?

— Видимо, сейчас нас уже может спасти только своего рода чудо. Вы ведь святой. Неужели вы не можете свершить чудо, пусть даже самое маленькое?

— Свершить чудо! — повторил святой Сильвестр, явно несколько смущенный. — Мой дорогой маленький друг, с чудесами дело обстоит не так просто, как ты себе представляешь. Никто из нас не может творить чудеса, не имея на то указания свыше. Мне для этого надо направить наверх прошение, и пройдет немало времени, пока я получу разрешение, если вообще его получу.

— Сколько времени? — спросил Мориц.

— Несколько месяцев, а то и лет. А может быть, и десятилетий, — ответил святой Сильвестр.

— Слишком долго, — прокаркал с досадой ворон. — Это нам ни к чему. Нам нужно что-то придумать, не сходя с места, просто немедленно.

Взгляд святого Сильвестра снова стал не от мира сего.

— Чудеса, — произнес он благоговейным голосом, — не нарушают порядок в мире, они не колдовство, они исходят из высшей сферы, которая недоступна ограниченному земному пониманию.

— Понятно, — прокаркал Яков, — но мы, к сожалению, имеем дело с колдовством, которое должно свершиться этой ночью.

— Да, да, — согласился святой Сильвестр, снова не без труда вырвавшись из своей возвышенной сферы высоких мыслей и снизойдя до повседневности, — но, честно говоря, боюсь, что я мало что могу для вас сделать. К тому же я не уверен, что мне позволено действовать столь самостоятельно. Но поскольку я, в виде исключения, как раз здесь оказался, то, может, нашлась бы некоторая возможность…

Мориц толкнул ворона и прошептал:

— Видишь, он готов нам помочь.

Но Яков, исполненный сомнений, прокаркал:

— Не спеши радоваться!

— Если я вас правильно понял, — продолжал святой Сильвестр, — то одного-единственного удара колокола из новогоднего боя было бы достаточно, чтобы обратное действие археложно… — он запнулся.

— Сатананархархеоложногениальалкогольадский пунш желаний, — подсказал ему Мориц, всегда готовый помочь.

— Верно, — подхватил святой Сильвестр, — таким образом, обратное исполнение желаний прекращается. Я не ошибаюсь?

— Именно это мы слышали, — подтвердил котик, и ворон тоже кивнул.

— И вы полагаете, что этого будет достаточно, чтобы помешать осуществиться ужасному замыслу?

— Наверняка, — заверил Яков, — но при условии, что те чертовы дети ничего об этом не узнают. Они будут желать самое доброе, чтобы получилось самое злое, а получится только доброе.

— Ну да, да, — проговорил святой Сильвестр задумчиво, — один удар колокола из моего новогоднего концерта я мог бы, пожалуй, вам подарить. Надеюсь, никто этого не заметит.

— Конечно, никто, — восторженно воскликнул Мориц, — в концерте один звук ничего не значит, это знает каждый певец.

— А нельзя ли подарить хотя бы два? — предложил Яков. — На всякий случай, чтобы быть уверенным.

— Ни в коем случае, — строго сказал святой Сильвестр. — Собственно говоря, и один звук — слишком много, он нарушает установленный в мире порядок.

— Все ясно, — поспешно перебил его ворон. — Я просто так спросил. Но как это можно осуществить? Если вы сейчас произведете этот удар, то те два злодея его услышат и тем самым будут предупреждены…

— Сейчас ударить? — переспросил святой Сильвестр, и лицо его снова приняло отсутствующее выражение. — Сейчас ударить? — еще раз переспросил он. — Но это было бы совершенно бессмысленно, потому что это не был бы звук из новогоднего звона. Он ведь бывает только в полночь, и так оно и должно быть, ибо начало и конец…

— Вот именно! — яростно прокаркал ворон. — Все ради порядка в мире. Но тогда уже будет поздно, понимаете, поздно.

Мориц кивнул ему, стараясь его успокоить.

А святой Сильвестр был в мыслях явно где-то далеко от них. И он вдруг стал им казаться куда больше ростом и куда внушительней.

— В вечности, — сказал он, — мы живем вне времени и пространства. Там нет понятий «прежде» и «потом», нет связи между причиной и следствием, все составляет постоянное целое. Поэтому я этот звук могу подарить уже сейчас, хотя и прозвучать он должен лишь в полночь. Его следствие произойдет раньше причины, как это часто бывает с дарами, приходящими из вечности.

Котик и ворон посмотрели друг на друга. Ни тот, ни другой не поняли ничего из сказанного Сильвестром. А он осторожно провел пальцами по изгибу большого колокола, и в руке у него оказался прозрачный кусочек льда. Зажав эту льдинку между большим пальцем и указательным, он протянул ее ворону и котику, которые разглядывали ее со всех сторон. В центре этого ледяного кристалла поблескивал и сверкал неземной красоты огонек, который соответствовал звуку одной ноты.

— Вот, возьмите, — сказал он, дружески глядя на своих новых знакомых, — переправьте его поскорей туда, вниз, и незаметно спрячьте в сатанинский… ну и так далее пунш. Но глядите в оба, чтобы не бросить где-то рядом, и не потеряйте его, потому что он у вас один и второго я вам дать не смогу.

Яков осторожно взял этот кусочек льда в клюв, и так как он уже ничего не мог сказать, то лишь сделал несколько раз «гм», «гм», низко при этом кланяясь.

Мориц тоже элегантно шаркнул лапой и промяукал:

— Безмерно благодарен, монсеньор. Мы оправдаем ваше доверие. Но не можете ли вы дать нам еще один, последний совет? Как нам вовремя туда добраться?

Святой Сильвестр посмотрел на них и снова с великим трудом оторвал свои мысли от вечности.

— Что ты сказал, мой маленький друг? — переспросил он и улыбнулся, как улыбаются святые.

— Извините меня, — пробормотал маленький котик. — Я осмелился просить у вас совета только потому, что боюсь, у меня уже не хватит сил слезть вниз с этой высокой колокольни. И бедняжка Яков тоже совсем обессилел.

— Ах, вот оно что, — ответил святой Сильвестр, — думаю, здесь трудностей не будет. Вы ведь полетите с колокольным звуком, а значит, не пройдет и нескольких секунд, как вы окажетесь на месте. Только крепко держитесь друг за дружку. А теперь я должен с вами попрощаться, мне нельзя больше здесь задерживаться. Познакомиться с двумя храбрыми и честными божьими созданиями, как вы, было для меня большой радостью. Там, наверху, я расскажу о вас.

И он поднял руку, чтобы их благословить.

Котик и ворон вцепились друг в друга и со скоростью звука полетели сквозь ночь. К их великому удивлению, и правда, не прошло и нескольких секунд, как они вновь очутились в кошачьей каморке. Окно было распахнуто, и создавалось впечатление, что они ее и не покидали.

Но что все это не было сном, подтверждал кусочек светящегося льда, который ворон держал в своем клюве.

Жизнь черных магов всегда напряженная и неспокойная из-за того, что они должны все время держать под своим контролем все создания и даже предметы, расположенные в поле их власти. А это значит, что они не могут себе позволить ни на минуту отключить внимание или расслабиться, потому что вся их власть держится исключительно на принуждении. Ни одно живое создание и даже ни один предмет не стали бы им служить по доброй воле. Поэтому им приходится все и всех вокруг держать в рабстве с помощью своих колдовских излучений. Отключись они хоть на пять минут, сразу начался бы бунт. Нормальному человеку, должно быть, даже трудно поверить, что есть люди, которым охота оказывать такого рода насилие над другими. И тем не менее такие, кто готов пойти на все, чтобы обрести и сохранить такую власть, были всегда, и сегодня их тоже немало, и не думайте, что все они колдуны и ведьмы.

Чем больше воли Заморочит тратил на то, чтобы противопоставить гипнотическому взгляду Тирании свой собственный, тем меньше у него оставалось энергии на то, чтобы держать в подчинении тех бесчисленных тварей, которые он хранил в своем так называемом «Музее природоведения».

Все началось с того, что одно мелкое и весьма мерзкое создание, а именно Буквоед, стал вдруг двигаться, он растягивался и изгибался словно со сна, а потом начал оглядываться по сторонам и, когда сообразил, где находится, забуйствовал в своей пробирке так, что вместе с ней упал с полки. Высота ее была не очень большой, и он не поранил себя, но его стеклянная тюрьма разбилась вдребезги.

Как только остальные твари, которые тем временем тоже пришли в движение, это увидели, они стали ему подражать. Одна банка за другой падали с полки и разбивались, освобождавшиеся пленники помогали тем, кто еще был взаперти, вырваться на волю, и с каждой минутой тех, кто познал свободу, становилось все больше. Вскоре в длинном темном коридоре уже кишмя кишело много сотен пакостных мелких созданий — гномов и домовых, водяных и эльфов, саламандр и прочей нечисти всех видов и обликов. Все метались взад-вперед, бессмысленно расталкивая друг друга, и в мрачной вилле «Кошмар» воцарился подлинный кошмар.

Буквоед нисколько не заботился об остальных, потому что был слишком начитан, чтобы верить в существование всех этих тварей. Раздувая ноздри, он тщательно принюхивался к запахам. Он уже очень давно не видел ни одной книги и ужасно изголодался. Чутье подсказывало ему, где он сможет найти чем поживиться, и он направился в лабораторию. За ним неуверенно двинулось несколько гномов в надежде, что он выведет их на волю, с каждой минутой все большее число освободившихся пленников присоединялось к этой процессии, и постепенно образовалось тысячеголовое войско во главе с Буквоедом, который, вовсе не желая этого, оказался вождем бунта.

Все эти твари — невелички, но силой они обладают, как известно, значительной. Весь дом, до подвала, сотрясался как при землетрясении, когда эта армия штурмом взяла лабораторию и стала бить все подряд. Вылетали все стекла из окон, двери рассыпались в щепки, в стенах возникали глубокие трещины, словно после бомбежки.

Дело кончилось тем, что даже те предметы, которые еще находились во власти магической силы Заморочита, обрели вдруг самостоятельную жизнь и начали воевать с восставшими. Бутылки, стеклянные цилиндры, колбы и тигели не просто ожили, а стали свистеть, пыхтеть, плясать и струями направляли свою эссенцию на бунтовщиков. Во время этих боев многие разбивались вдребезги, но немало было и тех, кто извлек урок из происходящего и предпочел, хромая, со стонами удирать в Мертвый парк, надеясь оказаться там в безопасности.

Буквоед выбрался из этой шумной свалки в тихую библиотеку, чтобы там в полном покое удовлетворить свой голод. Он вытащил с полки первый попавшийся фолиант и принялся было его глодать, но волшебная книга не пожелала дать себя сожрать и захлопнулась на нем, чтобы его прикончить. Пока между ними шла борьба, все остальные книги также ожили. Они сошли с полок, выстроились в ряды по сто и по тысяче штук и стали друг с другом сражаться.

Все знают, что книги часто бывают лютыми врагами. Каждый, кто обладает хоть некоторой тонкостью чувств, понимает это и никогда не поставит «Алису в Стране чудес» рядом с «Войной и миром» или справочник по налогам — возле «Истории, конца которой нет», хотя обычные книги противиться этому были бы, конечно, не в состоянии. Но с книгами колдунов дело обстоит иначе, особенно когда они освобождаются от рабских пут. Очень быстро среди этих бесчисленных книг, в зависимости от их содержания, образовались враждебные друг другу боевые группки, и они, выставив вперед свои обложки, тут же вступили в бой, стараясь друг друга уничтожить. При этом зрелище даже Буквоеда охватил страх, и он пустился в бегство.

Дело кончилось тем, что и мебель стала участвовать во всеобщем разгуле. Тяжелые шкафы со скрипом сдвинулись с места. Сундуки с разной домашней утварью и посудой торжественно скакали по комнатам, стулья и кресла скользили, как конькобежцы, на одной ноге. Столы неслись галопом и били передними и задними ногами, как лошади на родео, — короче, это был настоящий шабаш ведьм.

Стенные часы не били больше гирями самих себя по больному пальцу, а дико размахивали ими во все стороны, готовые пристукнуть кого ни попадя, а их стрелки завертелись, как пропеллеры, и потом, отделившись от циферблата, стали кружить, будто вертолеты над полем боя. И всякий раз, когда пролетали над головой колдуна и ведьмы, которые по-прежнему были не в силах пошевелиться, они с размаху огревали их своими лопастями.

Тем временем все существа, даже самые вялые, хранившиеся в лаборатории колдуна, освободились, вырвались на волю и рассеялись в расположенной вокруг местности. Книги, мебель и другие предметы домашнего обихода, которые сперва сражались главным образом друг с другом, тоже постепенно обратили накипевший гнев против своих угнетателей.

Заморочит и Тирания непрерывно получали болезненные шлепки от летающих книг, голова акулы их кусала, а стеклянные колбы обливали какой-то гнусной жидкостью, комоды их толкали, а ножки столов, вырвавшись из своих гнезд в столешницах, парили вокруг своих бывших хозяев и лупили их что было сил, пока оба одновременно не упали на пол и не покатились кубарем. Но таким путем взаимный гипноз прервался, и каждый из них снова обрел дееспособность.

Заморочит крикнул громовым голосом:

— Стоп!

Он поднял руки, и тут же из его десяти пальцев посыпались зеленые искры, которые разлетелись во все уголки лаборатории, а также во все остальные помещения виллы «Кошмар», по косым коридорам, вверх по лестницам до самого чердака и вниз — до погреба, и при этом колдун орал во всю глотку:

Котик и ворон прилетели с колокольни в кошачью каморку в тот момент, когда в коридоре раздался треск и звон бьющихся колб. Так как они и представить не могли, что является причиной этого адского шума, они от страха тут же выскочили в темный сад и притаились на ветке сухого дерева. Тесно прижавшись друг к другу, сидели они на этой ветке и со страхом прислушивались к предполагаемому землетрясению, сотрясающему всю виллу, и наблюдали, как одно за другим вылетали и разбивались вдребезги оконные стекла.

— Как ты думаешь, это они ссорятся? — прошептал Мориц.

Яков, который все еще держал в клюве кусочек льда со светящимся огоньком внутри, смог лишь выдавить из себя «гм, гм» и пожал плечами.

Тем временем ветер совсем улегся. Темные тучи рассеялись, и звездное небо сверкало миллионами бриллиантов. Но стало еще холодней.

У котика и ворона зуб на зуб не попадал, и они еще теснее прижались друг к другу.

Заморочит и Тирания стояли друг против друга. Их разделял огромный сосуд с пуншем желаний. Они глядели друг на друга с нескрываемой ненавистью.

— Проклятая старая ведьма, — проскрипел Заморочит, — ты одна виновата во всем этом!

— Нет, это твоя вина, коварный обманщик! — прошипела ведьма. — Я этого не потерплю.

— Ты начала!

— Нет, ты!

— Врешь!

— Ты хотел меня одурачить, чтобы самому выпить весь пунш!

— Ты этого хотела, а не я!

Оба озлобленно замолчали. Время шло.

— Малыш, — сказала в конце концов ведьма, — нам лучше вести себя разумно. Мы и так потеряли бездну времени. И если мы хотим, чтобы пунш был не зря состряпан, действовать надо немедленно.

— Ты права, тетушка Тира, — согласился колдун, криво усмехнувшись. — Поэтому мы должны срочно позвать сюда присланных нам шпионов, чтобы начать колдовство.

— Лучше будет, если я пойду с тобой, мой мальчик, — сказала Тирания. — А не то тебе еще придет в голову какая-нибудь глупая мысль.

И они торопливо перелезли через кучу заваливших пол сломанных предметов и выбрались в коридор.

— Они ушли, — промурлыкал Мориц, который, как и все коты, хорошо видел в темноте и лучше ворона мог наблюдать за всем происходящим внутри дома. — Побыстрей, Яков! Лети, я побегу за тобой.

Яков, неуверенно взмахнув крыльями, слетел с ветки и направился к одному из окон с разбитым стеклом. А Морицу пришлось, несмотря на онемевшие от холода лапы, слезть с дерева, пробить себе путь к дому по глубокому снегу и осторожно забраться в дом через разбитое окно. Он увидел на раме несколько окровавленных перьев и испугался.

— Яков, — произнес он шепотом, — что с тобой? Ты ранен?

А потом он несколько раз так сильно чихнул, что чуть было не свалился. Сомнений не было, ко всем своим несчастьям он еще сильно простудился. Он стал оглядываться по сторонам и увидел весь разгром.

— О небо! Как это выглядит! — хотел было он всхлипнуть, но его голос прозвучал как шипение.

Яков тем временем уже сидел на краю сосуда с пуншем и все пытался кинуть туда свой волшебный кусочек льда, но ему это никак не удавалось: его клюв замерз, он не мог его раскрыть.

Он кидал Морицу красноречивые взгляды с мольбой помочь и непрестанно повторял «гм! гм! гм!».

— Да ты только послушай, — совсем тихо прохрипел маленький котик с трагическим выражением на своей мордочке. — Слышишь, какой у меня голос? Это все, что от него осталось. Я потерял его навсегда!

Ворон гневно прыгал по краю сосуда с пуншем.

— Чего ты ждешь? — прошептал Мориц. — Кидай же звон!

— Гм! Гм! — повторял ворон в отчаянии от того, что не в силах разжать свой клюв.

— Кидай, я тебе помогу, — прошептал Мориц, поняв наконец, в чем дело. Он тоже прыгнул на край сосуда, но при этом так дрожал, что едва не свалился внутрь. Он удержался в самый последний миг, схватившись за Якова, который тоже не без труда сохранял равновесие.

И тут они услышали голос ведьмы, который доносился из коридора.

— Их нет? Что это значит — их нет? Хелло, мой милый Яков, где вы?

А потом раздался хрипловатый бас Заморочита:

— Мяурицио ди Мяуро, мой любимый котик, скорее беги к своему доброму маэстро.

Голос приближался.

— Большой Кот наш на небе, помоги нам! — взмолился Мориц, стараясь передними лапами разомкнуть клюв Якова.

И вдруг раздалось «плюм!», и огромный сосуд с волшебной жидкостью стал дрожать, но все это происходило бесшумно, только поверхность жидкости в нем чуть заметно пузырилась, словно вдруг покрылась гусиной кожей. Но потом жидкость успокоилась, а кусочек льда с огоньком внутри бесследно растворился.

Котик и ворон на радостях спрыгнули на пол и спрятались за поваленным комодом. В эту же самую минуту в лабораторию вошел Заморочит в сопровождении Тирании.

— Что это? — злобно спросила она. — Здесь кто-то был. Я чую.

— Да кто мог здесь быть? — усомнился колдун. — Вот только хотелось бы знать, где наши соглядатаи. Если они удрали, то мы совершенно зря приложили эти тяжелейшие усилия, чтобы приготовить волшебный пунш желаний.

— Ну, послушай, — возразила ведьма, — почему ты говоришь «зря»? Так или иначе, теперь мы до полуночи успеем выполнить взятые на себя обязательства на все сто процентов. Это дорого стоит, а ты говоришь «зря».

Заморочит положил ведьме руку на рот.

— Тс-с, — прошипел он. — Ты что, с ума сошла, Тира? Ведь вполне возможно, что они где-то здесь и нас слышат.

Оба прислушались — и как всегда бывает в таких случаях, именно в этот момент Мориц громко чихнул.

— А! — воскликнул Заморочит. — Будьте здоровы, господин камерный певец!

Ворон и котик нерешительно вылезли из-за комода. У Якова на грудных перьях было кровавое пятно, и крылья его волоклись по полу, а Мориц едва передвигал лапки, покачиваясь из стороны в сторону.

— Ах, вот и вы, — сказала Тирания, растягивая слова. — Давно ли вы здесь, мои дорогие?

— Минуту назад мы влезли в окно, — прокаркал ворон, — и как видите, мадам, я порезался.

— А почему вы не остались в кошачьей каморке, как вам было велено?

— Да мы там и были, — стал врать ворон, — и все время спали, но вдруг поднялся такой страшный шум, все затрещало, и мы так испугались, что удрали в сад. Что здесь происходило? Это было в самом деле ужасно. И как вы выглядите! Что с вами случилось?

Он незаметно пихнул котика, и тот повторил слабым голосом:

— Что с вами случилось?

И у него начался страшный приступ кашля.

Тот, кто когда-либо видел, как надрывно кашляет маленький котенок, знает, какое это душераздирающее зрелище. Колдун и ведьма сделали вид, что они очень встревожены.

— Плохо кашляешь, малыш, — сказал Заморочит.

— По-моему, вы оба выглядите очень усталыми, — добавила Тирания. — С вами правда ничего не случилось?

— Ничего не случилось? — возмутился Яков. — Вы так считаете? Спасибо! Полчаса мы сидели на дереве, боясь сюда вернуться, и это в такой собачий холод! Вам легко говорить: «Ничего не случилось!» Я ворон, мадам, я не пингвин. Все суставы у меня болят, у меня обострился ревматизм, крыльями взмахнуть не в силах. Ничего не случилось! Мы за смертью бежали в сад. Ничего не случилось! Я сразу сказал, что это плохо кончится.

— А здесь, в лаборатории? — спросила Тирания, прищурившись. — Вы здесь ничего не трогали?

— Ничего, — прокаркал Яков. — С нас хватит страха, который мы пережили, когда увидели бумажную змею.

— Оставь, Тира, — сказал колдун. — Мы зря теряем время.

Но она в ответ покачала головой:

— Я что-то слышала. Я в этом уверена.

Она пристально смотрела на ворона и котика.

Яков открыл было клюв, чтобы возразить ей, но тут же снова его закрыл, потому что не нашелся, что сказать.

— Это был я, — объяснил Мориц еле слышно. — Простите, но мой хвост так замерз, что стал подобен трости и ничего уже не чувствовал, и я им от невнимательности стукнул о сосуд, но удар был легкий, ничего не разбилось, маэстро.

Ворон с благодарностью посмотрел на котика.

Колдун и ведьма как будто успокоились.

— Вас удивляет, почему лаборатория выглядит, как поле битвы, мои маленькие друзья? — вопросил Заморочит. — Вы хотели бы знать, кто так обошелся со мной и с моей бедной старой тетушкой?

— Да, конечно. Так кто же? — прокаркал Яков.

— Хорошо, я вам скажу, — продолжал колдун елейным голосом. — Пока вы мирно дремали в своей уютной комнатке, нам двоим пришлось вести страшный бой — бой с враждебными силами, которые хотели нас уничтожить. А знаете почему?

— Нет. А почему? — спросил Яков.

— Мы ведь вам обещали большой, чудесный сюрприз, не правда ли? А мы всегда держим свои обещания. Вы догадываетесь, о чем идет речь?

— Нет. О чем? — спросил Яков, и Мориц тоже мяукнул что-то в этом роде.

— Так слушайте, дорогие маленькие друзья, и радуйтесь, — торжественно произнес Заморочит. — Моя добрая тетя и я, мы неутомимо, ценой огромных личных жертв, — при этом он многозначительно поглядел на Тиранию, — повторяю, ценой огромных личных жертв трудились на благо всего мира. Власть денег, — и он указал на ведьму, — и власть знания, — и он положил руку себе на грудь и скромно потупил глаза, — теперь объединяются, чтобы принести счастье и благословение всем страждущим существам и вообще всем живущим на нашей земле.

Он сделал небольшую паузу и театральным жестом провел рукой по глазам, прежде чем продолжить:

— Но добрые начинания сразу же встречают отпор сил зла. Они-то и напали на нас, стараясь помешать осуществлению наших добрых намерений. Что из этого получилось, вы сами видите. Но так как у нас двоих было одно сердце и одна душа, они не смогли нас одолеть. Им пришлось спастись бегством. И вот перед вами наше общее творение: тот изумительный напиток, который обладает божественной волшебной силой исполнять все желания. Само собой разумеется, что такая большая власть может быть дана лишь тем, кто никогда не употребит ее для осуществления своих эгоистических интересов, короче, лишь таким, как тетя Тира и я…

Тут даже он почувствовал, что хватил через край, и ему пришлось прикрыть рот рукой, чтобы скрыть злую усмешку, скривившую его губы.

Тирания одобрительно кивала и тут же его поддержала:

— Ты это очень красиво выразил, мой дорогой мальчик. Я тронута до глубины души.

Настал великий момент.

Она наклонилась к котику и ворону, погладила их ласково и произнесла с многозначительным выражением:

— А вы, мои дорогие маленькие друзья, выбраны, чтобы стать свидетелями этого невероятного события. Для вас это большая честь. Вы, наверно, счастливы?

— Еще бы! — яростно прокаркал Яков. — Премного благодарен.

Мориц тоже хотел что-нибудь сказать, но ему помешал новый приступ кашля.

Колдун и ведьма нашли среди разбросанной по полу посуды два целых стакана и половник, придвинули стулья и сели по обе стороны сосуда с пуншем желаний.

Они наполнили стаканы сверкающей жидкостью и выпили ее залпом. Опорожнив их, они жадно глотнули воздуха, потому что в пунше было много алкоголя. У Заморочита из ушей поднялись к потолку колечки дыма, а редкие волосы Тирании тут же завились штопором.

— Ах! — воскликнул он и вытер губы, — Отлично!

— Да, — подтвердила она, — какой прилив сил!

И они принялись высказывать свои желания. Чтобы они осуществились, их надо было изложить стишком.

Заморочит первый кое-как зарифмовал свое желание:

Чем больше они предавались бахвальству, тем напыщенней и высокопарней становились высказываемые ими желания.

И снова настал черед Тирании:

Яков сунул свою голову под крыло, а Мориц закрывал передними лапками то уши, то глаза.

Тем временем ведьма и колдун тоже заметно выдохлись, отчасти оттого, что им все труднее становилось рифмовать желания, а свою норму злых дел, обозначенную в подписанном ими договоре, они уже давно перевыполнили, а отчасти и оттого, что перестали получать удовольствие от своего колдовства. Они ведь тоже не могли воочию видеть последствия высказанных ими пожеланий, а люди их сорта получают настоящее наслаждение от тех бед, которые они накликали, лишь тогда, когда видят их своими глазами. Поэтому они решили, что оставшийся пунш они употребят себе в удовольствие, будут колдовать не для всего мира, а для своего ближайшего окружения.

У Якова и Морица чуть сердца не остановились, когда они это услышали. Оставалось теперь всего две возможности. Либо выяснится, что тот звон, один-единственный, который им дал святой Сильвестр, не подействовал — тогда все пропало, все обречено на неминуемую гибель, — либо звон этот и в самом деле уничтожил обратное действие пунша, но тогда Заморочит и Тирания это неминуемо сейчас обнаружат. Что в этом случае предстоит котику и ворону, догадаться нетрудно. Они с тревогой обменялись взглядами.

А Заморочит и Тирания выпили к тому времени каждый уже не меньше тридцати стаканов пунша и были пьяны настолько, что едва не падали со стульев.

— А теперь, моя любимая тетушка, — и колдун икнул, — теперь, моя дорогая Тира-Тати, — и он снова икнул, — теперь, если ты не против, мы займемся, наконец, нашими дорогими зверюшками… Ну, как ты считаешь?..

— Замечательная мысль, мой миленький Вульчик, — ответила ведьма. — Иди поскорее ко мне, Яков, мой нахальный мальчик… — и она заикала.

— Нет, нет! — в ужасе прокаркал Яков. — Я хорош, как есть, не трогайте меня, мадам! На помощь!

Он попытался было удрать и кружил по лаборатории, чтобы найти место, где можно спрятаться, но Тирания проглотила еще один полный стакан пунша и не без труда, путаясь в словах, произнесла:

Пунш из пуншей, я прошу Исполни все, как я хочу. Яшу Карка полюби, Его перья обнови, Пусть летает, пусть гнездится, Ведь отличная он птица, Его мучить не годится!

Колдун и ведьма — и даже, пожалуй, сам ворон, настроенный пессимистически, — ожидали, что бедняга мигом окажется без единого перышка, словно общипанный петух, и от нестерпимой боли тут же повалится полумертвым на пол.

Но вместо этого Яков почувствовал, что его вдруг украсило греющее черное с отливом в синее блестящее оперение, куда более красивое, чем у него было даже в юные годы. Он взъерошил перья, выпрямился, выпятил грудь, расправил сперва левое, потом правое крыло и, крутя головой, пытался их разглядеть.

Оба были безупречно хороши.

— Вот это да! — прокаркал Яков. — Мориц, ты тоже видишь то, что вижу я, или я совсем уже спятил?

— Я тоже вижу, — прошептал маленький котик, — и поздравляю тебя от всего сердца. Для старого ворона ты выглядишь очень элегантно.

Яков сильно взмахнул своими новыми крыльями и закаркал в восторге:

— Ур-р-р-а-а! У меня ничего больше не болит! Я чувствую себя вылупившимся из яйца!

А Заморочит и Тирания застывшим взглядом уперлись в ворона. Их головы были чересчур затуманены, чтобы понять, что случилось.

— К-как эт-то возможно? Про-мах? Ошиб-ка? Ошибка… Странная птица… все глупости? Значит… все неверно!

— Тетушка-решетушка, — прохихикал колдун. — Все в твоей голове просеялось, а царит там трам-тара-рам. — Он икнул. — Никуда ты не годишься, бедная старушенция! Сейчас я тебе покажу, — он снова икнул, — как это делает профессионал, гляди, учись!

Он налил себе еще полный стакан пунша, разом опрокинул его себе в глотку и протараторил:

Пунш из пуншей, милый мой, Ты котенка успокой! Пусть здоровеет, пусть хорошеет! Пусть мурлычет и поет! Пусть им любуется народ!

Мориц, который до этой минуты чувствовал, что умирает, так ему было плохо, и был не в силах произнести ни звука, вдруг ощутил, что его убогое толстое тельце подтянулось, выросло, и он превратился в мускулистого кота-красавца. Шкурка его перестала быть нелепо пятнистой, а стала белоснежной и шелковистой, а усы его оказали бы честь даже тигру.

Он откашлялся и произнес голосом таким глубоким и чистым, что сам пришел в неописуемый восторг:

— Яков, дорогой друг, как ты меня находишь?

Ворон подмигнул ему одним глазом и прокаркал:

— Высший класс, Мориц, ты просто пугаешь своим великолепием. Ты выглядишь точь-в-точь, как всегда мечтал.

— Знаешь что, Яков, — задумчиво сказал кот и погладил лапой усы, — пожалуй, тебе теперь снова следует называть меня Мяурицио ди Мяуро. Это имя мне больше подходит, верно? Послушай! — Он набрал воздух в легкие и сладко запел: — О sole mio…

— Тс-с, — одернул его Яков. — Осторожно!

Но колдун и ведьма, к счастью, ничего не слышали, потому что между ними разгорелся страшный скандал. Крича как бешеные и ругаясь на чем свет стоит, каждый из них обвинял другого в том, что тот допустил ошибку.

— Ты считаешь себя профессионалом, — не своим голосом орала Тирания, — ну и смех! Ха-ха-ха! Да ты ничтожный, — она икнула, — просто комичный неумеха!

— Да что ты себе позволяешь! — взревел Заморочит. — Ты, старая дилетантка, ставишь под сомнение мою фес… мою проф… мою профессиональную честь!

— Пошли, котик, — прошептал Яков. — Я думаю, нам лучше исчезнуть. Они в конце концов сообразят, что случилось, и это может для нас плохо кончиться.

— А мне так хотелось бы посмотреть, каков будет конец, — промяукал кот.

— К сожалению, красота тебе не прибавила ума, — ответил ворон. — Впрочем, певцу он и не нужен. Пошли, да побыстрее, слышишь!

И пока колдун и ведьма продолжали еще ссориться, котик и ворон незаметно выбрались через разбитое окно из лаборатории.

От пунша желаний осталась капелька на дне сосуда. Тетя и племянник были уже мертвецки пьяные, и, как это бывает в таких случаях у людей со злым характером, они все с большей ненавистью ругали друг друга.

О котике и вороне они забыли и, к счастью, не заметили их исчезновения. Мысль о том, что что-то могло уничтожить обратное действие заклинания, им по-прежнему в голову еще не приходила. Вместо этого каждый из них решил отомстить другому, используя жалкий остаток пунша. Оба хотели пожелать друг другу худшее, что только возможно, — старость, уродство и смертельные болезни хотели они друг другу наколдовать. Поэтому они нацедили себе еще в стаканы пунша и чуть ли не хором прокричали один и тот же стишок:

Тирания, лишившись дара речи, ощупывала свою стройную фигурку (ее желтое, цвета серы, вечернее платье висело теперь на ней, как на вешалке), а Заморочит погладил себя по голове и воскликнул:

— Черт возьми, что это покрыло мою голову? — Он икнул. — Оля-ля-ля! Что за чудесные ку… куку… кудри! Подайте мне скорее зерка… гребе… Я хотел сказать… зеркало и гребешок… Чтобы я мог…

И в самом деле, его гладкая, как коленка, голова оказалась покрыта буйной черной шевелюрой. А у тети золотистые волосы ниспадали на плечи, как у Лорелеи, а когда она коснулась рукой своего морщинистого лица, то завопила:

— Моя кожа, — она икнула, — гладкая, как задница младенца!

Тут они оба умолкли и с любовью улыбнулись друг другу, словно видятся впервые (в этом образе так дело и обстояло).

Хотя пунш желаний их обоих полностью изменил, — конечно, совсем не так, как они хотели, — но в одном отношении ничего не изменилось и даже только усилилось — в опьянении. Нет такого колдовства, которое могло бы снять свое собственное действие, — этого не бывает.

— Красавчик, — пролепетала тетя, — ты прекрасен, как невинное дитя. Но мне кажется, — она снова икнула, — ты почему-то двоишься у меня в глазах.

— Ничего не говори, блаженное создание, — лепетал племянник, — ты для меня фата-моргана, от тебя исходит нимб, а может, даже два. Во всяком случае, я преклоняюсь перед тобой, любимейшая тетусенька. Я потрясен до глубины души. — Он икнул. — Знаешь, у меня так легко на сердце. Сверх всякой меры радостно и любовно…

— Со мной творится то же самое, — отвечала она. — Я готова обнять весь мир, так прекрасно я чувствую себя до самой глубины души.

— Тираночка моя, — с трудом произнес Заморочит, — ты такая прекрасная тетя, что я хочу навечно заключить с тобой дружбу. Давай перейдем на «ты», согласна?

— Дорогой мой малыш, — ответила она, — да мы всегда были с тобой на «ты».

Заморочит кивнул отяжелевшей головой:

— Верно, верно. Ты опять, как всегда, права. Тогда давай с этой минуты называть друг друга по имени. Как же меня, — он икнул, — так как же меня, собственно говоря, зовут?

— Зо… Зу… Да это не имеет значения, — сказала Тирания.

— Давай забудем все, что было прежде, мы начнем новую жизнь, согласна? Ведь мы оба были, — он снова икнул, — такими злыми и плохими! — Колдун зарыдал. — Да, мы были плохими. Отвратительными, мерзкими чудовищами, вот кем мы были! Ужас! Мне стыдно, так страшно стыдно, тетушка!

Тетя тоже ревела как белуга:

— Дай я прижму тебя к своей девичьей груди, дворяной молодин… — она икнула, — то есть молодой дворянин! Теперь все пойдет по-другому. Мы оба будем добры и хороши, я — к тебе, ты — ко мне, и мы оба ко всем вокруг.

Заморочит плакал все безутешней.

— Да, да, именно так все и будет. Я тронут до глубины души.

Тирания вытирала ему щеки и уговаривала его:

— Прошу тебя, перестань так ужасно плакать, сердце мое, ты разрываешь мне душу. Да и нет причин плакать, мы уже успели сделать так много хорошего.

— Когда? — спросил Заморочит и утер себе глаза.

— Как когда? Сегодня вечером, — объяснила ведьма. — Ведь пунш выполнил все наши добрые пожелания буквально, как мы говорили. Смысл их не переворачивался, понятно?

— Откуда ты это знаешь?

Только в эту минуту она сама осознала то, что только что сказала. Ведьма и колдун уставились друг на друга. Его лицо позеленело, а ее пожелтело.

— Но… тог… тогда это зна-ачит, — стал заикаться Заморочит, — что мы вообще не выполнили взятых на себя обязательств.

— Еще хуже, — застонала Тирания, — то, что мы до этого успели сделать и записали в свой отчет, мы теперь проиграли. На все сто процентов!

— Тогда мы погибли, и ничто нас не спасет! — завопил Заморочит.

— На помощь! — закричала ведьма. — Я не хочу, не хочу погибнуть! Гляди… оста… оста-ток пунша еще есть, мы сможем выпить понемногу. Если его употребим, чтобы пожелать чего-нибудь оч-чень зло-зло-вредного… ну самого ужас-ужасного… тогда, может, мы еще спасем себя.

Оба, безумно торопясь, налили последние остатки пунша себе в стаканы. Заморочит даже опрокинул сосуд, чтобы выцедить в свой стакан последние капельки, и потом вмиг выпил все до дна.

Они старались изо всех сил, но ни один из них не мог сочинить злого пожелания.

— Не получается, — захныкал в конце концов Заморочит, — даже тебя проклясть не могу, Тира.

— И у меня не выходит, мой мальчик, — заливаясь слезами, проговорила тетя. — И знаешь почему? Да мы просто стали слишком хорошими.

— Ужасно, ужасно, — сетовал он сквозь слезы, — я желаю, я желаю быть таким, каким был прежде… Тогда никаких проблем не было бы.

— И я тоже, я тоже! — рыдала она.

И хотя это не было зарифмованным желанием, волшебный напиток выполнил и его. Разом оба стали точно такими, какими были прежде: ужасные характеры и такие уроды, что и смотреть страшно.

Но и это их не спасло, потому что колдовской пунш был выпит до последней капли. И последняя порция завершила дело — они оказались мертвецки пьяными, упали со стульев, на которых сидели, вытянулись во весь рост на полу, и уснули.

В ту же минуту из пустого сосуда вылетел могучий бронзовый звук и разнес его на тысячу осколков.

На колокольне забили колокола — наступил Новый год.

— Господа, — сказал господин Личина, почему-то вдруг оказавшийся в старом кресле Заморочита. — Полночь наступила. Ваше время истекло. Я доложу начальству. У вас есть какие-либо возражения?

В ответ он услышал храп в два голоса.

Посетитель встал и окинул своими лишенными век глазами разгромленную лабораторию.

— Н-да… Похоже, что господа здесь изрядно повеселились. Когда они проснутся, у них, надо думать, резвости поубавится.

Он поднял с полу стакан, с интересом понюхал его и в испуге подскочил.

— Фу, какая пакость! — воскликнул он и отшвырнул стакан. — До чего же тошнотворный запах! Этот напиток так и отдает гнилью.

Он покачал головой и вздохнул.

— И люди пьют такую дрянь! Да, теперь ведь уже нет настоящих знатоков. Давно пора освободиться от такого сброда.

Он порылся в своем черном портфеле и достал оттуда несколько судебных марок, на которых были изображены летучие мыши. Он провел по изнанке языком и старательно наклеил по марке на лоб Заморочиту и Тирании. Каждый из них при этом слегка вздрогнул.

После этого Проклятой Личина снова сел в кресло, закинул ногу на ногу и стал ждать прихода адских собирателей душ, которые не замедлят явиться, чтобы отправить этих двоих куда следует. При этом он что-то насвистывал про себя, потому что с удовольствием думал о предстоящем повышении по службе.

В это время Яков Карк и Мяурицио ди Мяуро сидели рядом на большой крыше кафедрального собора.

Они снова забрались туда, что теперь, когда они были полны сил, оказалось совсем не трудным. Они были счастливы, потому что видели сквозь освещенные окна, как люди радостно обнимались, слушали новогодний перезвон колоколов, а над домами взвивались бесчисленные ракеты и рассыпались пестрыми искрами.

Святой Сильвестр, который теперь был снова лишь каменной статуей, с застывшей улыбкой глядел с высоты собора на город, где шумел и сверкал праздник.

— Счастливого Нового года, — сказал Мяурицио дрожащим от волнения голосом, он был до глубины души тронут происходящим.

— И тебе также, — отозвался ворон. — Желаю тебе большого успеха. Пусть тебе во всем сопутствует удача, Мяурицио ди Мяуро.

— Это звучит как слова прощания, — заметил кот.

— Да, — сурово прокаркал Яков, — так оно будет лучше, поверь. Когда все идет нормально, то кошки и птицы — враги.

— А собственно говоря, жаль… — промяукал Мяурицио.

— Брось, — оборвал его Яков, — таков порядок вещей.

Они немного помолчали, слушая звон колоколов.

— Хотелось бы мне знать, — сказал наконец кот, — что сталось с колдуном и ведьмой. Мы этого так никогда и не узнаем.

— Не важно, — сказал Яков. — Главное, что все хорошо кончилось.

— А ты в этом уверен? — спросил Мяурицио.

— Ясное дело! — прокаркал Яков. — Опасность прошла. Мы, вороны, это всегда чуем. Ошибок у нас не бывает.

Кот на некоторое время погрузился в задумчивость.

— Странно, — проговорил он тихо, — мне их, пожалуй, даже жалко.

Ворон неодобрительно поглядел на него.

— Не болтай глупостей!

Они снова помолчали, вслушиваясь в колокольный звон. Расставаться им все же не хотелось.

— Во всяком случае, — снова первым заговорил Мяурицио, — это наверняка будет очень хороший год для всех. Я хочу сказать, если везде случится то, что произошло с нами.

— Пожалуй! — глубокомысленно кивнул Яков. — Но люди так и не узнают никогда, кому они этим обязаны.

— Да, люди никогда не узнают, — согласился кот, — и даже если бы им это кто-то рассказал, они сочли бы такую историю сказкой.

Последовала еще более длинная пауза, и снова ни один из них не сдвинулся с места, чтобы начать прощаться. Они глядели на сверкающее звездами небо, и им казалось, что никогда еще оно не было таким высоким и широким.

— Ты только погляди, — проговорил Яков, — вот он, высший момент жизни, которого тебе до сих пор так не хватало в твоем опыте.

— Да, — взволнованно подхватил кот, — это именно он. Значит, теперь я смогу тронуть все сердца, верно?

Яков бросил на белоснежного импозантного кота быстрый взгляд и ответил:

— Кошачьи наверняка. А мне ничего не надо, только бы вернуться в уютное гнездышко Эльвиры. У нее глаза на лоб полезут, когда она меня теперь увидит, — снова стал молодым и в таком шикарном фраке!

Он клювом поправил несколько торчащих перьев.

— Эльвира? — переспросил Мяурицио. — Скажи мне честно, сколько же у тебя, собственно говоря, жен?

Ворон смущенно кашлянул.

— Ах, знаешь, на жен плохой расчет. Надо иметь их много про запас, а не то окажешься с носом. А такой тип, как я, который нигде не чувствует себя дома, нуждается, чтобы его ждало не одно теплое гнездышко. Впрочем, этого ты еще не в силах понять.

Кот был возмущен:

— Этого я никогда не пойму!

— Будущее покажет, господин миннезингер, — сухо ответил Яков.

А колокольный звон все не умолкал. Они молча сидели рядом. Наконец Яков предложил:

— Нам надо было бы сейчас отчитаться перед Великим Советом Зверей. А потом каждый вернется к своей частной жизни, и наши пути разойдутся.

— Погоди! — сказал Мяурицио. — В Великий Совет Зверей мы еще успеем пойти. А сейчас мне хотелось бы спеть мою первую песню.

Яков с испугом поглядел на него.

— Так я и знал, — прокаркал он. — Для кого ты хочешь петь? Публики здесь нет, а я совершенно лишен слуха, поверь.

— Я буду петь для святого Сильвестра и в честь Большого Кота на небе, — ответил Мяурицио.

— Ладно, — ворон повел крыльями, — если тебе уж так приспичило. Но ты уверен, что там, наверху, тебя кто-то услышит?

— Тебе этого не понять, друг мой, — с важным видом сказал кот, — это вопрос ниво́, то есть уровня.

Он еще раз торопливо провел лапой по своему шелковистому белоснежному меху, потом пригладил внушительные усы, занял соответствующую позу, и пока ворон терпеливо, но безо всякого понимания его слушал, он, глядя на звездное небо, мяукал свою первую и самую прекрасную из арий.

И так как он чудесным образом вдруг свободно овладел итальянским, то запел своим несравненным тающим неаполитанским кошачьим тенором: «Tutto е ben’quelle che finire bene…»

А это значит по-русски: «Все хорошо, что хорошо кончается».