Моя война

Помню, недели за две до начала Великой Отечественной воины проходил я по улице Горького в Москве. В витрине одного из газетных киосков мое внимание привлекла брошюра под названием «Разведчики». Она была выпущена издательством ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» в серии «Военная библиотечка комсомольца». И хотя возраст мой уже перешагнул комсомольский, я все-таки купил эту книжечку.

Должен сказать, что первые же строки предисловия, написанного героем гражданской войны И.В. Тюленевым, глубоко взволновали меня. Лаконично, предельно точно формулировал он задачи войсковой разведки, рассказывал, какие требования предъявляются к тому, кто хочет стать разведчиком.

«Говорить о том, как важна для армии разведка, — значило бы говорить азбучные истины, — писал генерал армии И.В. Тюленев. — Только та армия действительно боеспособна, которая хорошо и всегда знает, что делает её противник, больше того, что он собирается делать.

Видеть, знать то, что происходит в расположении противника, мы должны во что бы то ни стало. Если мы будем осведомлены о передвижениях врага, о его намерениях, наше командование получит возможность сосредоточить свои силы в нужное время и нужном месте — это в равной мере задача и всей армии, и самых маленьких её подразделений.

Разведка — важнейший и ответственнейший вид боевой деятельности войск. Она требует от бойца высшего напряжения его физических и моральных качеств. Человек, испытанный в разведке, может считаться выдержавшим высший, наиболее сложный экзамен, которому только можно подвергнуть бойца».

С большим интересом прочитал я эту брошюру. Но признаюсь честно, в те минуты мне и в голову не приходило, что в скором времени война накрепко свяжет меня с войсковыми разведчиками. Мог ли я думать, что многие из этих отважных, несгибаемых парней станут моими друзьями? Мог ли я рассчитывать, что нам будет суждено вместе шагать по трудным фронтовым дорогам? А ведь получилось именно так.

Более трех десятилетий миновало с тех пор, как отгремели последние залпы жесточайшей войны. А в памяти вновь и вновь встают картины былых сражений, мужественные лица живых и тех, кто погиб, защищая Отечество. Быть может, забылись какие-то частные события. Что поделаешь, время берет свое. Но имена и дела тех, кто всегда шел впереди, не могут, не должны быть забыты.

Именно эта мысль и заставила меня взяться за перо. Встречаясь и беседуя с товарищами военных лет, с нашей замечательной молодежью, обращаясь к архивным документам, я все чаще стал размышлять о том, что, рассказывая о прошлом, нужно смотреть в будущее. Мир должен быть сохранен и упрочен — этому учат нас уроки истории.

И мне подумалось, что, быть может, рассказ о трудных испытаниях минувшей войны поможет лучше осознать свой долг тем, кто служит сейчас в армии и на флоте и кто еще только готовится занять свое место в строю защитников Отчизны. Если читатель найдет в этой книге что-то полезное для себя, если специальность войскового разведчика покажется ему увлекательной, я с удовлетворением буду считать: задача, которую я ставил перед собой, выполнена.

Мой первый рапорт с просьбой направить на фронт был отклонен. Однако я упорно продолжал настаивать на своем. И вот наконец летом 1942 года вопрос был решен положительно. Меня назначили на должность начальника разведки 39‑й армии. Оформив соответствующие документы, получив предписание, я тут же выехал из Москвы.

Дни перед отъездом, и это вполне естественно, выдались на редкость хлопотными. Поэтому, устроившись кое-как в вагоне, я мечтал лишь об одном: поскорее заснуть. Но не тут-то было.

Меня одолевали тревожные мысли. Нет, они порождались не страхом. По долгу службы я и раньше выезжал на фронт. Приходилось бывать и под бомбежкой, и под обстрелом. И никогда не задумывался, суждено ли живым и невредимым вернуться домой. Теперь же наплывали мысли иного рода: как встретят в штабе армии? Удастся ли быстро установить контакт с людьми? Позволит ли обстановка спокойно войти в курс дела?

Под утро я все-таки задремал. Но вскоре меня разбудили отрывистые гудки паровоза. Состав то резко тормозил, то вновь набирал скорость. А слева и справа от железнодорожного полотна гремели взрывы авиационных бомб. К счастью, фашистские самолеты не причинили вреда эшелону. Видимо, машинист не первый раз попадал в подобные переделки и умел искусно маневрировать под бомбежкой.

Благополучно добрались до станции Селижарово. Впрочем, станции как таковой не было. Лишь печные трубы, сиротливо торчавшие кое-где, да груды битого, закопченного кирпича увидели мы там, где когда-то стоял вокзал, были склады, жилые дома. Неподалеку от железнодорожных путей командиров, прибывших для пополнения частей и подразделений армии, ждали грузовые автомашины.

— Быстрее грузитесь, товарищи! — поторапливали нас водители. — Не ровен час, снова прилетят…

Медленно ложились под колеса километры ухабистой лесной дороги. Казалось, никогда не будет ей конца. И еще казалось, что нет здесь никакого фронта. Тишина нарушалась только мерным гулом моторов. Но ветви деревьев, которыми были замаскированы кузова и кабины автомашин, упрямо напоминали, что война затаилась где-то совсем рядом.

В густом лесу я разыскал штаб 39‑й армии, которая в то время находилась во втором эшелоне войск Калининского фронта. Комендант штаба, тщательно проверив мои документы, указал дорогу к блиндажам, в которых располагались разведчики.

— Только подполковника Петрищева, который временно исполняет ваши обязанности, сейчас нет, — предупредил он. — Выехал в одну из дивизий.

В первый момент эта весть огорчила меня. Хотелось немедленно включиться в работу. Однако я вовремя вспомнил, что прежде всего, разумеется, нужно представиться по всей форме начальнику штаба армии.

Полковник Павел Федосеевич Ильиных сразу же принял меня. Он крепко пожал руку, усадил на стул и попросил коротко рассказать о себе. Не знаю, может, обстановка, к которой я не привык, давала о себе знать, может, что другое мешало, но, помнится, чувствовал я себя скованно. Поэтому и ответы мои звучали как-то по-анкетному: рядовой, командир отделения, помощник командира взвода, курсант военно-политической школы, политрук, командир роты… В 1940 году закончил Военную академию имени М.В. Фрунзе. Потом занимался войсковой разведкой, служил в Генеральном штабе Красной Армии.

— Вот и хорошо! Значит, некоторый опыт в этом деле уже есть. Послушайте, — полковник Ильиных пристально посмотрел на меня, — а ведь мы с вами уже где-то встречались. Не в академии ли? Да? Что же вы сразу не сказали?

— Вроде бы неловко напоминать. Вы были преподавателем, а я слушателем.

Павел Федосеевич рассмеялся. И тут же вновь стал серьезным.

— Что ж, в какой-то степени понимаю вас. Вы — учились, я — учил. А вот экзамен, самый сложный и строгий экзамен, будем, как видите, держать вместе. Поэтому уж не осудите за назойливость, расскажите и о своей жизни до начала службы в армии.

Назойливость… Какая же тут назойливость? Я прекрасно понимал стремление Павла Федосеевича узнать обо мне как можно больше. Война — это не совместная прогулка за город. О человеке, с которым пойдешь в бой, нужно знать все. Только что я мог рассказать ему?

Сказать по правде, жизнь моя была мало чем примечательна. Родился в Царской Слободе, что под самыми Черкассами. Еще в детстве узнал, что такое крестьянский труд. Бывало, с раннего утра до позднего вечера меришь шагами пашню, ведя за собой лошадей. И ноги уже словно налиты свинцом, и руки чуть ли не отнимаются. А ты все идешь и идешь, потому что нужно, потому что некому больше помочь старшему брату, который едва удерживает рукоятки тяжелого плуга.

Потом я работал на рафинадном заводе. В четырнадцать лет был коногоном на одной из шахт в Донбассе. Затем — рабочий каменного карьера. Довелось участвовать в строительстве Турксиба. Оттуда возвратился в Черкассы буквально за несколько дней до призыва в армию. Хорошей школой для меня стал комсомол. Сколачивали ячейки на селе, принимали участие в борьбе с кулаками. Уже в армии вступил в партию.

— Об остальном вроде бы я уже рассказывал, — закончил я.

— Самая что ни на есть трудовая биография, — задумчиво произнес полковник Ильиных. — Большинство из нас прошло такой путь…

Мне показалось, что в тот момент он подумал о собственном нелегком детстве. И, будто желая отвлечься от этих мыслей, полковник решительно поднялся и подвел меня к карте, испещренной разноцветными карандашными пометками.

— Ну а теперь ваша очередь слушать.

Павел Федосеевич обстоятельно рассказал об обстановке, сложившейся на участке фронта. 39‑я армия должна была сменить 22‑ю армию на рубеже, по которому проходила северная граница ржевско-вяземского выступа. Сейчас особенно активных боевых действий здесь не велось. Однако этому «аппендиксу» командование придавало большое значение. И не только потому, что отсюда лежал самый близкий путь к Москве. Тут были сосредоточены крупные силы фашистов. А это позволяло предполагать, что гитлеровское командование помышляет не только об обороне. При определенных условиях можно было ожидать нового рывка к столице.

В полосе, которую принимала теперь 39‑я армия, линия фронта проходила по рекам Волга и Молодой Туд. На северных берегах этих рек, занимаемых нашими войсками, противник сохранял небольшие плацдармы. Хоть и невелики они были по размерам, но невольно приковывали внимание. Именно с них фашисты могли начать наступление, причем начать его внезапно, без предварительного форсирования водных преград. А в том, что силы у врага для этого есть, сомневаться не приходилось ни на минуту.

Еще до моего приезда, желая несколько улучшить положение группы армий «Центр», противник развернул наступательные действия против наших войск. И нужно сказать, как раз 39‑я армия оказалась в наиболее сложной ситуации. Ее частям пришлось выходить из окружения. Благодаря мужеству бойцов и командиров, высокой организованности, достаточно четкому управлению отход удалось осуществить с минимально возможными потерями. Тем не менее части армии, несомненно, нуждались в отдыхе, пополнении людьми и вооружением. Потому-то я и нашел ее во втором эшелоне фронта.

— Как видите, — подвел итог полковник Ильиных, — обстановка довольно сложная. Более того, я бы сказал, запутанная. Замыслы противника недостаточно ясны. Вроде обороняется, но мы должны быть готовы к любым неожиданностям. — Он помолчал, пристально вглядываясь в карту, будто она могла сказать ему что-то новое. Затем вновь повернулся ко мне: — Перед нами поставлена задача: сменив 22‑ю армию, прочно удерживать занимаемые рубежи. Кроме того, частными операциями в недалеком будущем предстоит ликвидировать злополучные плацдармы. Отсюда, естественно, вытекают и задачи разведки: нужно все знать о противнике, его планах, замыслах. А вот что конкретно следует предпринять для этого — подумайте. Потом доложите свои соображения. Имейте в виду, что командование армии придает разведке первостепенное значение.

Что ж, я и сам прекрасно понимал, какую роль играет войсковая разведка. История военного искусства не раз подтверждала, что победа в сражениях может быть одержана и над превосходящими силами противника, если известны его слабые места, намерения, планы. И напротив, действовать вслепую — значит поставить свои войска под удар, обречь их на серьезные потери.

Первый год Великой Отечественной войны целиком и полностью подтвердил эти непреложные истины. Мало того, маневренный характер военных действий, насыщение войск боевой техникой, резко возросшая огневая мощь подразделений и частей требовали от командования большой осмотрительности, глубокого и всестороннего знания обстановки, максимально точной оценки сил и средств противника. Только при этих условиях можно было принять верное решение, которое позволит одержать победу в бою.

Словом, и в давние времена, и в ходе Великой Отечественной войны перед войсковой разведкой ставилась принципиально одна и та же задача — заблаговременно раскрывать планы противника. Однако по причинам, о которых упоминалось выше, решать эту задачу становилось все трудней и трудней.

Разведке не приходится рассчитывать на получение в готовом виде оперативных или тактических документов и карт противника. Если такое и случалось, то чрезвычайно редко. Как правило, необходимая информация терпеливо собиралась по крупицам. В результате кропотливой работы по обобщению, сопоставлению и многократной перепроверке данных, поступающих из разных источников, постепенно удавалось установить состав вражеской группировки, места сосредоточения резервов, расположение огневых и подвижных средств.

Иной раз мне казалось, что работа разведчиков в той ее части, которая касается анализа и обработки информации, в какой-то мере напоминает процесс разгадывания кроссворда. Поначалу перед тобой — чистые клеточки. Но вот в некоторые из них легло первое слово. Теперь с известной степенью вероятности можно догадываться о тех словах, которые перекрещиваются с первым. Каждое «по вертикали» и «по горизонтали» перепроверяется. Порой то, что казалось абсолютно бесспорным, вдруг полностью опровергается. Нужно заново думать, заново искать. И так до тех пор, пока не разгадаешь весь кроссворд.

Разумеется, говорить можно лишь о чисто условном сравнении. Хотя бы потому, что неразгаданный кроссворд откладывается в сторону и забывается. Разведчик же, как бы ему трудно ни приходилось, обязан доводить дело до конца. Мало того, в процессе его работы непрерывно появляются новые и новые чистые «клеточки», которые непременно нужно заполнить. За ними, быть может, стоят жизни сотен людей, судьба боя, а то и целого сражения.

Итак, задача, поставленная начальником штаба армии, была как будто ясна: знать о противнике все. А вот что практически предпринять для этого, еще предстояло уточнить. Конкретные планы ведения разведки должны были опираться на реальные возможности войск, учитывать характер местности и боевых действий, бесчисленное множество других разнообразных факторов. С чего же целесообразно начать работу?

Первые дни ушли на ознакомление со структурой разведотдела армии и его сотрудниками. Отдел имел в своем составе два отделения: войсковой разведки и информационное.

Отделение войсковой разведки возглавлял капитан Алексей Николаевич Антонов, опытный штабной работник. Его помощником был майор Никита Андреевич Пантелеев. На них возлагались подготовка общего плана разведки, указаний на разведку соответствующим штабам, контроль за точным выполнением отданных распоряжений, оказание помощи разведывательным подразделениям частей и соединений.

Немногочисленным было и отделение информационное. Начальник — старший лейтенант Иван Максимович Дийков, его помощник — лейтенант Михаил Денисович Кишек. Кроме них в штате отделения состояли переводчик лейтенант Николай Михайлович Юдашкин, чертежник сержант Анатолий Кузнецов. Последний, естественно, часто трудился в интересах всего отдела.

В информационное отделение стекались разведывательные данные из соединений и частей армии. Сюда же в порядке взаимного обмена поступали разведсводки от соседей, дополнительные сведения о противнике из штаба фронта, а иногда и из Главного разведывательного управления Красной Армии. Все эти документы предстояло тщательно проанализировать, сделать из них окончательные выводы, на основе которых строились планы командования.

Сотрудники разведотдела армии в большинстве своем были молодыми. Почти все они пришли в штаб армии одновременно со мной. Но, несколько забегая вперед, скажу, что в боевой обстановке у нас довольно быстро сложился дружный коллектив. В этом немалая заслуга принадлежала комиссару разведотдела Александру Степановичу Рожкову. Он исключительно тонко строил свою работу с людьми, был чутким и внимательным товарищем. Мы с первых дней научились понимать друг друга.

Весьма полезной была для меня беседа с подполковником Иваном Андреевичем Петрищевым, который до моего прибытия исполнял обязанности начальника разведки армии. Его, к сожалению, вскоре отозвали от нас в разведотдел штаба Калининского фронта.

Наши первые беседы носили несколько односторонний характер. Иван Андреевич рассказывал, а я внимательно слушал его, лишь изредка задавая уточняющие вопросы, делая пометки в тетради или на карте, лежавшей передо мной на столе. Говорил Петрищев горячо, увлеченно, то и дело откидывая со лба нависший чуб. Закурив папиросу, он через минуту забывал о ней и вынимал из пачки следующую. Если он был в чем-то твердо уверен, то голос его звучал убежденно, звонко. Если же были сомнения, сейчас же появлялись мягкие, вопросительные нотки. Продолжая рассказывать, он как бы спрашивал: «А что вы думаете по этому поводу?» Словом, из этих бесед мне стало понятно, что передо мной знающий, думающий, влюбленный в свое дело человек.

От подполковника Петрищева я узнал, что 39‑я армия, находясь во втором эшелоне фронта, получила и продолжает получать пополнение. За счет новичков проводилось доукомплектование и разведывательных подразделений, которые имелись во всех частях и соединениях. Сюда отбирались физически крепкие, морально устойчивые, наиболее развитые и подготовленные бойцы и командиры. Предпочтение отдавалось тем, кто уже имел фронтовой опыт. И такой тщательный отбор был вполне оправдан.

На войне трудно всем: и пехотинцам, и артиллеристам, и танкистам, и связистам. Но они, как правило, действуют сообща, в составе своих подразделений и частей. У разведчиков положение иное. Ответственнейшие задания они выполняют небольшими группами, а порой и в одиночку. В любую секунду может произойти встреча с врагом, которая потребует исключительной выдержки, максимального напряжения физических и моральных сил, мгновенной реакции, разумной хитрости, находчивости. И думается, неспроста слова «С ним бы я пошел в разведку» до наших дней звучат как самая высокая похвала.

Слушая подполковника Петрищева, я сразу же обратил внимание на одно обстоятельство: в разведывательных подразделениях около шестидесяти процентов новичков. Как они готовятся к предстоящим действиям?

— Как готовятся? — переспросил Иван Андреевич, машинально закуривая очередную папиросу. — С первых же дней начались занятия по боевой и политической подготовке. Особое внимание уделяется приобретению навыков ориентирования на местности, овладению различными способами разведки, стрельбе из личного оружия, приемам рукопашного боя.

— Но ведь для того, чтобы постигнуть все это, потребуется немало времени. А его у нас, насколько я понимаю, совсем мало.

— Думаю, что все будет в порядке, — успокоил меня Петрищев. — Я не совсем точно выразил свою мысль. Правильней говорить о совершенствовании выучки, чем о приобретении начальных навыков. Ведь отбирали лучших из лучших.

Обстоятельные беседы с подполковником Петрищевым помогли мне довольно быстро уяснить обстановку. Я до сих пор от души благодарен ему за это. Разговоры с ним, изучение штабных документов позволили сделать вывод, что на данном этапе первостепенное значение приобретает организация непрерывного наблюдения за противником.

В дни, когда происходила скрытная смена частей на переднем крае, я с группой офицеров побывал на наблюдательном пункте 22‑й армии. Меня интересовало, как организована связь с наблюдательными пунктами дивизий, со штабом армии. С моей точки зрения, она требовала некоторых усовершенствований. Передача данных о противнике должна производиться без промедления, иначе они в той или иной мере потеряют свою ценность.

С помощью стереотрубы и биноклей мы внимательно осмотрели раскинувшуюся перед нами местность. Леса, болота, небольшие холмы — все казалось нам пустынным, безлюдным. Но это было совсем не так.

В условиях более или менее стабильной обороны каждая из противоборствующих сторон стремится как можно лучше укрыть людей, боевую технику. Окопы, блиндажи, ходы сообщения, огневые точки, позиции артиллерии и минометов тщательно маскируются. Солдаты и офицеры в светлое время суток передвигаются только скрытно. Так что заметить какие-либо перемены в ходе одноразового, кратковременного наблюдения чрезвычайно трудно. Лишь опытный разведчик, да и то если он удачно выберет наблюдательный пункт, если будет ежедневно проводить на нем долгие часы, способен добыть необходимую информацию.

Выслушав мой доклад, командующий 39‑й армией генерал-майор А.И. Зыгин приказал командирам соединений и начальникам дивизионных разведок лично проследить за выбором и оборудованием наблюдательных пунктов, отобрать для непрерывного наблюдения разведчиков с особо острым зрением и тонким слухом. Благодаря этому уже в период смены частей сотни разведчиков в бинокли, перископы, стереотрубы следили за каждым шагом врага, выявляли его огневые средства, систему заграждений и укрытий.

Интересовало нас, в частности, и другое: замечают ли фашисты, что на данном участке фронта происходит смена армий? Эти сведения имели для нас немаловажное значение. Знать все не только о противнике, но и об информации, которой он располагает относительно наших частей, — это тоже входило в задачи войсковой разведки.

При всем желании я не имел возможности лично познакомиться со всеми разведчиками армии. Их было много, очень много. К тому же на войне состав их все время меняется. Однако с некоторыми из бойцов разведывательных подразделений мне довелось встретиться уже в первые дни. И вероятно, имеет смысл рассказать о лучших из них.

Хорошо запомнился мне разведчик 158‑й стрелковой дивизии рядовой А. Коршун, который с удивительной находчивостью выбирал наблюдательные пункты. Как правило, он стремился подобраться как можно ближе к противнику, но так, чтобы к НП всегда был обеспечен скрытный подход. Где-то поблизости от Коршуна неизменно находился связной, который мог немедленно доставить в штаб полученные сведения, если они требовали срочного доклада. Было у этого разведчика какое-то особое чутье в отношении выбора объектов для наблюдения.

От небольшой деревеньки, занятой врагом, к выступавшему вперед углом лесу тянулась глубокая траншея. Что происходило в ней, для чего она предназначалась? Установить это было трудно. Вроде бы не пользуются ею фашисты. Но вот Коршун приметил, что только в одном месте нет-нет да и промелькнет голова в каске. Разведчик тут же сообразил, что по каким-то причинам траншея здесь несколько мельче. Сосредоточив свое внимание именно на этом отрезке, он убедился, что вражеские солдаты перемещаются по траншее, которая казалась заброшенной. Мало того, он сумел подсчитать, сколько человек и когда проходят в ту и другую сторону в течение дня. Мелочь? Отнюдь! Именно эти сведения помогли обнаружить два дзота, тщательно замаскированные на опушке леса, установить численность их гарнизонов.

Коршуну не раз удавалось обнаружить наблюдательные пункты противника, его огневые точки, позиции снайперов, на которые в скором времени обрушивался сокрушительный огонь наших орудий и минометов. И зачастую успех приходил к разведчику именно потому, что он, выражаясь его же словами, находил какие-то мелкие зацепки.

Расскажу еще об одном характерном случае. В течение довольно длительного времени на участке, где вел наблюдение Коршун, никак не удавалось захватить пленных. А его доклады свидетельствовали, что подразделение противника, державшее тут оборону, не сменялось. Откуда такая уверенность? После некоторых раздумий я решил сам побывать на месте.

И вот Коршун, которого вызвали в землянку, стал обстоятельно докладывать о результатах своих наблюдений.

Высокий, поджарый, с необычным прищуром внимательных глаз, он говорил неторопливо, солидно:

— Заметил я у блиндажа долговязого гитлеровца, на котором брюки не совсем обычного цвета — желтоватые какие-то. Вот и стал караулить его ежедневно. И сменщикам своим передавал, можно сказать, с рук на руки. Ребята его за эти брюки попугаем еще прозвали. А снайперов тоже попросил, чтобы не трогали этого приметного фрица…

Что ж, дальнейшая логика рассуждений разведчика была ясна. Если «попугай» на месте, значит, подразделение еще не сменилось. Дальнейшая проверка полностью подтвердила правоту разведчика.

Гитлеровцы, разумеется, прекрасно отдавали себе отчет в том, почему, допустим, на позицию артиллерийской батареи вдруг обрушивается шквал исключительно точного, поражающего огня. Все неприятности для врага начинались с разведчиков-наблюдателей. Поэтому фашисты всеми силами стремились обнаружить и уничтожить их. И тут опять на первый план выступала смекалка, находчивость, умение перехитрить врага.

Однажды гитлеровцам удалось засечь наблюдательный пункт разведчика А. Вениамидова. И сразу же по соседству начали рваться мины. Хорошо, что наблюдатель подготовил на всякий случай глубокую щель и успел укрыться в ней. Осколки так и свистели у него над головой. Но визуальную разведку нужно было продолжать. А местность была такова, что широкий обзор открывался только с того самого дерева, которое облюбовал Вениамидов. Как тут поступить?

Разведчик нашел прекрасный выход. Он соорудил чучело и с помощью веревки поднял его на дерево. Фашисты под смех наших бойцов целый день вели огонь по чучелу, принимая его за наблюдателя. Лишь позже они убедились в своей ошибке. На другой же день на ветвях вместо чучела уже сидел сам Вениамидов, на несколько километров в глубину просматривая вражескую оборону. Гитлеровцы не беспокоили его, считая, что мы продолжаем разыгрывать вчерашнюю комедию.

Данные визуального наблюдения, какими бы краткими и незначительными ни представлялись они на первый взгляд, давали нам ценнейшую информацию. На картах появлялись все новые и новые условные знаки, обозначающие места расположения огневых точек, дзотов, блиндажей и укрытий, надписи, свидетельствующие о том, что этот участок обороны занимают такие-то части и подразделения. Однако визуальное наблюдение можно было вести только днем. Понимая это, противник многие перегруппировки совершал ночью.

В темную пору разведчики подбирались, насколько это было возможно, к окопам врага. И хотя увидеть что-либо удавалось редко, данные дневного наблюдения существенно уточнялись на слух. Что касается расположения огневых точек, то они легко обнаруживались по вспышкам выстрелов.

Много ночей провел в непосредственной близости от вражеских позиций сержант Н. Уваров. Он слышал разговор, стуки, шорохи. По ним разведчик составил приблизительное мнение о количестве солдат, находившихся перед ним в траншее. А однажды он доложил о том, что фашисты заканчивают сооружение нового дзота. В этот день я как раз находился в полку, где служил Уваров.

— Как же вы обнаружили новый дзот? — спросил я.

Сержант совсем по-мальчишески шмыгнул носом. Дескать, что за вопрос!

— Очень просто. Ночью, когда тихо, знаете как здорово слышно все! И вот где-то на порядочном расстоянии удары топора по дереву, потом визг пилы. Зачем, спрашивается, фрицам лес валить?

— Там, может, дрова для кухонь заготавливали?

— Не-ет! — с хитрецой протянул Уваров. — После того был слышен скрип повозок. Потом ругались. Должно, матерились по-своему. Потом — стук, бревна на землю скидывали у самого передка. Выходит, стройку затевают. А что тут строить? Не кинотеатр же?

— Наверное, баню затеяли строить, — с трудом сдерживая улыбку, подсказал я. — Баню, а ты говоришь — дзот.

На лице Уварова одновременно появились и огорчение, и удивление.

— Да вы что, товарищ майор? Кто же баню на передовой строит? Тут и так жару поддают. Вы бы стали строить ее у первой траншеи? Вот то-то и оно. А немец не глупее нас с вами.

Очень хотелось крепко обнять, расцеловать этого смышленого паренька, который каждую ночь подбирался почти к самым вражеским окопам, причем видел в этом обычную работу войскового разведчика.

А еще через несколько дней мы вновь получили от сержанта Уварова, пожалуй, еще более важные сведения. Он, как обычно, с наступлением темноты выдвинулся к переднему краю обороны противника. Вскоре после полуночи услышал приглушенные команды. Ему удалось различить силуэты солдат, которые выбирались из окопов, собирались группами и уходили в тыл. Почти одновременно такие же группы двигались навстречу им.

Когда донесение об этом поступило к нам в разведывательный отдел армии, мы серьезно задумались. Что происходит по ту сторону фронта? Обычная смена подразделений на переднем крае или какая-то перегруппировка войск вообще? Это имело существенное значение. В первом случае можно было предположить, что характер действий противника останется прежним. Во втором — можно было ожидать любых неприятностей. Не исключено, что фашисты создают где-то ударный кулак. Следовательно, нужно немедленно принимать контрмеры.

Мы собрались на короткое совещание в моем блиндаже.

— Нужны пленные, — высказал свое мнение старший лейтенант Дийков.

— Это самый верный путь, — поддержал его майор Пантелеев.

Да, что-либо другое было трудно придумать. И я тут же от имени начальника штаба армии приказал начальнику разведки 178‑й стрелковой дивизии майору И. 3. Кондаурову готовить поиск.

Поиск — это один из способов ведения войсковой разведки. Он предусматривает скрытный подход разведывательной группы к заранее намеченному и, чаще всего, в той или иной мере изученному объекту в расположении противника. На этот объект совершается внезапное нападение с целью захвата «языка», боевой документации.

Нужно сказать, что показания пленных служили для нас важным источником информации. Уже сам факт захвата немца с его солдатской книжкой имел большое значение. В ней записан номер воинской части, подразделения. А если пленный к тому же оказывается достаточно осведомленным и дает показания, то, как правило, удается узнать много интересного. Вот почему разведывательные органы всегда стремились к захвату «языков». И разведчиков на фронте зачастую шутливо называли языковедами.

Захват «языка», особенно в период, когда боевые действия носят позиционный характер, — весьма трудное и опасное дело. Разведчики нередко оплачивали успех своей кровью. А случалось, к сожалению, и так, что кровь, гибель наших товарищей не приносили желаемого результата. Но в сложившейся ситуации нужно было идти на риск. Мы не имели права оставаться в неведении относительно ближайших планов противника. Требовались контрольные пленные, то есть пленные, которые дадут возможность удостовериться в правильности ранее полученных данных или опровергнуть их.

Мы с нетерпением ожидали вестей от майора Кондаурова. Несколько раз мне хотелось взять телефонную трубку и спросить у него, как идет подготовка поиска. Но я не делал этого. Излишняя спешка может привести к непоправимым последствиям. Ведь звонок в дивизии могли расценить как «палочку-подгонялочку». Нет, уж лучше набраться терпения и ждать. Кондауров и сам понимает, что медлить нельзя. Дорог каждый день, каждый час.

И все же я нервничал. Пробовал перебирать донесения, поступившие из соединений армии, наносить на рабочую карту последние данные, уточняющие обстановку, но из этого ничего не получалось. Никак не удавалось сосредоточиться. Решил было отдохнуть немного на раскладушке, стоявшей тут же в блиндаже, но через пять минут уже снова был на ногах. Наконец, не выдержав, я решительно протянул руку к трубке. И тут, словно только и дожидаясь этого жеста, тонко зазуммерил телефон.

— Готовы, — коротко отрубил майор Кондауров.

— Я буду у вас.

Мое присутствие в дивизии, конечно же, было совершенно не обязательным. И решение отправиться туда, откровенно говоря, пришло внезапно. Просто я понял, что дожидаться результатов поиска здесь, в штабном блиндаже, — выше моих сил.

Не стану подробно останавливаться на том, как я добирался до передовой. Путь был вроде бы и не очень долгий, но достаточно трудный. Вел он и через лес, и по открытым участкам, которые периодически простреливались противником. Но как бы то ни было, добрался я довольно быстро и благополучно. Майор Кондауров доложил, что к поиску готовы две группы. Одну из них, сформированную из бывалых разведчиков, возглавлял старший сержант В. Елычев. Детально ознакомив меня с конкретным планом поиска, он твердо добавил:

— Сегодня «язык» будет!

Поздно вечером, когда уже совсем стемнело, группа разведчиков покинула боевое охранение и бесшумно двинулась в сторону вражеских позиций. Мы с майором Кондауровым остались в окопе. Тишину нарушали лишь редкие выстрелы да короткие пулеметные очереди. Периодически в небе вспыхивали осветительные ракеты, и тогда кусты, трава, все вокруг озарялось таинственным, призрачным светом. Затем — снова непроглядный, еще более густой мрак.

Но мне казалось, что я вижу в нем наших разведчиков. Вот они осторожно ползут вперед, всем телом прижимаясь к матушке-земле. Вот они замирают на месте, дожидаясь, когда погаснет очередная «лампа», повисшая в небе. И в любой момент они готовы вступить в ожесточенный бой. Пока противник молчит. Значит, наши ребята не обнаружены. Пока не обнаружены…

Вижу, как майор Кондауров подносит ближе к глазам часы со светящимся циферблатом. Да, сейчас, если судить по времени, разведчики должны достигнуть проволочного заграждения. Теперь саперы, которые сопровождают их, обязаны выдвинуться вперед, сделать узкий проход, обезвредить мины. И все это бесшумно, в полной темноте. Ни единого звука не доносится с той стороны. Лишь где-то слева, в стороне, опять начинает короткими очередями бить пулемет. Но это не страшно, фашисты, как водится, ведут дежурный огонь. Впрочем, и под случайную пулю можно попасть.

Кондауров, словно угадав мои мысли, тихо говорит мне в самое ухо:

— Не должно этого быть. Елычев этот участок отлично изучил. У него все бугорки и лощины на учете. Знает, где лучше укрыться.

И все-таки сердце тревожно стучит в груди. Наверное, было бы спокойней находиться там, с ними. Но в нашем положении остается одно: терпеливо ждать. Теперь уже я смотрю на часы. Такое впечатление, что они остановились. Но нет, вроде бы тикают, идут. Успокаивает лишь напряженная, тягучая тишина…

Я невольно вздрогнул, когда перед нами показались тени. Разведчики, тяжело дыша, один за другим скатывались в окоп. Бережно, точно драгоценный груз, опустили туда же пленного.

— Задание выполнено! — коротко отрапортовал Елычев.

Меня интересовали подробности. Как удалось захватить пленного? Пришлось ли менять первоначальный план или он до конца оставался в силе? Когда уже в землянке я стал расспрашивать обо всем Елычева, он растерялся. Плотный, быстроглазый, он сидел напротив меня и то и дело вытирал капельки пота, выступившие на лбу. Чувствовалось, что разговор со мной волнует его чуть ли не больше, чем сам поиск. Дескать, зачем уточнять детали да еще записывать все в толстую тетрадь?

Я поспешил успокоить старшего сержанта:

— Поймите, Елычев, что мне важно знать абсолютно все. Завтра в поиск пойдут другие разведчики, на другом участке. Судя по всему, им есть чему поучиться у вас. А если были ошибки, неувязки, то и о них говорите откровенно. Опыт на войне — великое дело.

— Ну, ежели так, товарищ майор, тогда слушайте и пишите, — оживился Елычев. — Значит, действовали мы, как и было задумано…

Наблюдая за гитлеровцами, разведчики установили, что ночью большая часть солдат уходит отдыхать в блиндажи. Лишь у пулемета остается дежурный расчет. На него-то и нацелилась группа старшего сержанта Елычева. Бесшумно преодолев проволочные заграждения, бойцы разделились. Двое остались на месте, для того чтобы в случае необходимости огнем автоматов прикрыть отход товарищей. Остальные, обтекая пулеметную точку справа и слева, двинулись ползком вперед. Практически одновременно спрыгнули в пустую траншею и осторожно, стараясь не шуметь, пошли навстречу друг другу. Одного пулеметчика оглушили прикладом, второго пришлось прикончить.

— Подумал, что хватит и одного, — словно оправдываясь, потупился Елычев. — Может, и неправильно мы поступили, товарищ майор, но не хотелось рисковать напрасно.

А дальше разведчики заткнули пленному рот, связали его накрепко и поволокли к проходу в проволочном заграждении, у которого их дожидались саперы.

Закончив беседу с Елычевым и тепло поблагодарив его, я поспешил в соседний блиндаж, где тем временем допрашивали захваченного пленного.

— Молчит или из говорунов? — спросил я, опускаясь на ящик, заменявший стул.

— Вначале молчал, даже хамить пробовал. А сейчас дает показания по всей форме. — Предупреждая вопрос, который был готов сорваться у меня с языка, майор Кондауров продолжил: — Нет, и пальцем его никто не тронул. Это у нас не водится. Просто предупредили обер-ефрейтора, что если будет молчать, то снова свяжем и отнесем обратно в окоп к пулемету. Тут он мигом смекнул, что лучше здесь разговаривать, чем со своими офицерами объясняться.

Из документов, изъятых у пленного, и материалов допроса следовало, что батальон, в котором он служил, входит в состав 471‑го пехотного полка. Именно эта часть сменила подразделения, находившиеся ранее на данном участке. Через переводчика я задал обер-ефрейтору еще несколько вопросов. Он, часто моргая белесыми ресницами, торопливо отвечал, бросая испуганные взгляды то на меня, то на переводчика. Время от времени он вытирал рукавом слезы, бежавшие по впалым щекам.

— Вот дурак, — не выдержал кто-то из присутствующих, — радоваться надо, что для него война кончилась, а он слезы льет.

— Вас? — встрепенулся пленный, почувствовав, что речь идет о нем.

— «Вас, вас»! А ты теперь у нас, — рассмеялся майор Кондауров. — Переведите, что его сейчас накормят, а потом отправят в тыл.

Обер-ефрейтор радостно закивал головой.

Удача разведывательной группы, которую возглавлял старший сержант Елычев, конечно же радовала нас. Однако в ту ночь не обошлось и без огорчений. Я уже упоминал, что майором Кондауровым был подготовлен поиск и на другом направлении. И вот здесь разведчиков постигла неудача. Собственно говоря, ничего катастрофического не произошло, но тем не менее поставленную задачу они выполнить не сумели.

В действиях обеих групп было много общего. Так же благополучно удалось миновать заграждения и минные поля. Так же осторожно подобрались разведчики к объекту, где предполагалось захватить пленного, — к вражескому дзоту. Как и было запланировано, один из бойцов метнул гранату в чуть приоткрытую дверь. Его товарищи, едва прогремел взрыв, ринулись в дзот. Два солдата противника из числа находившихся там были убиты, третий сдался, не оказав никакого сопротивления.

Казалось бы, успех налицо. Но дальнейшие действия были опрометчивыми. Пленного решили доставить в расположение наших войск «своим ходом», то есть заставить ползти, идти вместе с разведчиками. Что ж, в определенных ситуациях это было бы оправданно и допустимо. Однако конвоировать гитлеровца почему-то поручили молодым бойцам. Более опытные остались прикрывать отход. Между тем взрыв гранаты всполошил фашистов. Над траншеей взвилась осветительная ракета. Конвоиры, растерявшись, ринулись к кустам, пытаясь укрыться в них. Всего на мгновение они ослабили наблюдение за пленным. А он, воспользовавшись этим, бросился наутек. Правда, далеко он не ушел — его срезала автоматная очередь одного из разведчиков. Тем не менее вместо «языка» были доставлены лишь его документы.

Случай этот серьезно обеспокоил нас. Действительно, рисковать жизнью, захватить пленного и — самим же упустить его. В чем же причина? Не раз и не два возвращались мы к данному вопросу у себя в разведотделе армии. Кое-кто высказывал мнение, что это всего лишь рядовая неудача. Мол, в ходе боевых действий, а особенно в разведке, нельзя рассчитывать на стопроцентный успех. Однако большинство моих сослуживцев придерживались иной точки зрения: нужно учить разведчиков, тщательно и скрупулезно обобщать передовой опыт, детально анализировать истоки неудач, проявляя при этом объективность и самокритичность. А мы положа руку на сердце на первых порах не уделяли пропаганде боевого опыта надлежащего внимания.

Окончательно утвердиться в этой мысли нам помог член Военного совета армии бригадный комиссар Василий Романович Бойко, которого я знал уже много лет. Думаю, что это дает мне право уже сейчас, на первом этане повествования, рассказать о нем несколько подробнее.

Василий Романович — мой земляк. Отца его расстреляли деникинцы. Рано осиротев, он в детстве испытал немало лишений. Подростком вступил в комсомол. Вскоре стал секретарем сельской ячейки, активно работал по ликвидации неграмотности, был организатором пионерского отряда.

Большим уважением односельчан пользовался Василий Бойко. Всего двадцать лет исполнилось ему, когда он был избран председателем сельского совета. И люди не ошиблись. Многое сделал он для родного села. Лучше стали жить крестьяне, культурнее. Это не осталось без внимания — о селе, о молодом председателе писали газеты.

Однажды С.В. Косиор, который был тогда секретарем ЦК КП (б) Украины, объезжая Черкасскую область, заглянул и в село Водяное, где жил и работал Василий Романович. Естественно, что гость пожелал познакомиться и с председателем сельсовета, о деятельности которого был наслышан. Узнав о гибели отца Василия от рук белогвардейцев, о трудностях, которые пришлось пережить его семье, товарищ Косиор сказал:

— Дорогой ценой заплатили вы за советскую власть. Укрепляйте ее, берегите. Вы где-нибудь учились?

— Самоучка я, — смутился Бойко.

— Это не годится, — нахмурился Косиор. — Без грамотных коммунистов социализма не построишь. Мой вам совет: учитесь. При вашей энергии, да еще с наукой, горы свернуть можно. Обещаете?

— Попробую, товарищ Косиор!

И вот Василий Романович экстерном закончил среднюю школу. Затем пошел служить в Красную Армию, учился в Военно-политической академии имени В.И. Ленина. Так он стал кадровым политработником.

Боевое крещение комиссар полка Бойко получил во время финской кампании. В самом начале марта 1940 года наши бойцы штурмовали сильно укрепленные высоты на подступах к реке Вуокса. Огонь был настолько плотным, что атакующие подразделения залегли. Понимая, что промедление смерти подобно, Василий Романович поднялся в полный рост и повел за собой остальных. Высота, на которую был нацелен удар, перешла в наши руки.

А вскоре в ходе боев на острове Васика-Саари, когда противник превосходящими силами неожиданно перешел в наступление, комиссар Бойко вновь повел бойцов в контратаку. Но в этом бою Василий Романович был тяжело ранен в грудь. Позиции, занимаемые нашими войсками, удалось сохранить. Указом Президиума Верховного Совета СССР ему присвоили высокое звание Героя Советского Союза.

В начале Великой Отечественной войны В.Р. Бойко возглавлял политический отдел 181‑й стрелковой дивизии, потом его назначили комиссаром 183‑й стрелковой дивизии. В июне 1942 года он стал членом Военного совета 58‑й армии, а затем — 39‑й армии.

Наши пути сходились не раз. В тридцатых годах мы служили в одной дивизии. Несколько позже неоднократно встречались в Москве. И здесь, в 39‑й армии, Василий Романович принял меня по-дружески. Однако во всем, что касалось служебных взаимоотношений, мы держались абсолютно официально. Иначе и быть не могло.

Так вот, именно Бойко и помог нам найти основное направление в работе по подготовке разведчиков.

— Запомните, любые планы в жизнь воплощают люди. Самую идеальную разработку можно провалить, если за осуществление ее возьмутся неучи. Поэтому если разведотдел хочет иметь исчерпывающие данные о противнике, данные объективные, умные, — учите разведчиков. Учите и воспитывайте! Затраты времени и труд окупятся сторицей.

Но как учить разведчиков? Собирать на какие-то сборы, устраивать краткосрочные курсы? Обстановка не позволяла нам использовать такие формы. И все же выход удалось найти. Каждый сотрудник разведотдела армии, выезжающий в части и подразделения, получал как бы дополнительное задание: побеседовать с разведчиками, рассказать им об опыте лучших наблюдателей, бойцов, принимавших участие в поиске.

Учили мы, разумеется, не только на положительных примерах. В ходе таких бесед анализировались и причины отдельных неудач. Как правило, разговор с разведчиками проходил в неофициальной обстановке. Мы не только рассказывали, но и непременно интересовались мнением бойцов и командиров о способах ведения разведки. И часто узнавали много интересного, поучительного.

В.Р. Бойко

Василий Романович Бойко не ограничился добрым советом. Повседневно интересуясь делами разведчиков, он непреклонно требовал того же от всех политработников.

Часто бывал в разведывательных подразделениях начальник политического отдела армии полковой комиссар Сергей Михайлович Дурдиневский. Он неизменно заботился о том, чтобы в разведку подбирались люди, обладающие высокими морально-боевыми качествами, чтобы весь личный состав был охвачен политико-воспитательной работой.

Пожалуй, еще чаще встречался с разведчиками помощник начальника политотдела армии по комсомольской работе политрук Петр Данилович Минеев. Живой, общительный, он умел удивительно быстро устанавливать контакт с молодежью. И о том, и о сем поговорит, и о положении на других фронтах расскажет, и о письмах из дому расспросит. Но о чем бы ни шла речь, во всем звучала одна и та же мысль: крепче нужно бить фашистов! И так умел Петр Данилович повернуть разговор, что получалось, будто разведчики — самые важные люди во всей Красной Армии. Слова его вселяли в сердца людей гордость за свою военную профессию, заставляли воевать еще лучше, звали на подвиг.

Горячее слово политработников, коммунистов, безусловно, играло большую роль. Но еще большее влияние на бойцов оказывал личный пример. Уж такой народ фронтовики. Расскажешь — хорошо, покажешь — еще лучше. Вспоминается мне весьма характерный в этом отношении случай.

На одном из участков 178‑й стрелковой дивизии долгое время не удавалось захватить «языка». Неудача следовала за неудачей, оказывая гнетущее влияние на разведчиков. Появилась какая-то неуверенность в своих силах. А с таким настроением в разведку лучше не ходить. И тут неоценимую помощь оказал нам старший инструктор политотдела дивизии старший политрук Евмен Прокофьевич Козорез, который часто бывал у разведчиков.

Группа, которую возглавлял сержант Петр Старков, должна была приблизиться к вражеской огневой точке с целью захвата пленного. Незадолго до выхода на задание в землянке разведчиков появился Евмен Прокофьевич. Ознакомившись с планом поиска, он вдруг сказал:

— Иду с вами, товарищи. Буду комиссаром группы.

О том, как проходил поиск, мне доложил по возвращении сержант Старков.

Впереди двигались он и Козорез. Следом за ними — бойцы. Над головами проносились вражеские снаряды, мины, то и дело где-то рядом посвистывали пули. Но старший политрук не останавливался ни на минуту. Там, где возможно, он шел в полный рост. Были участки, на которых разведчики прижимались к земле. Наконец, выбрались в намеченный район. Где-то тут должны быть блиндажи и дзот.

— Знаем, что здесь, — рассказывал Старков, — но ведь ничегошеньки не видно. Неужто снова неудача? А старший политрук жестом дает понять: «Спокойно, будем ждать». Казалось, чего ждать-то? Однако он оказался прав. Вскоре послышались шаги. Вражеские солдаты прошли совсем рядом, но нас не заметили. А еще через некоторое время мелькнула узенькая полоска света из приоткрытой на мгновение двери дзота. Она-то и помогла нам окончательно сориентироваться в кромешной тьме. Выждали еще немного, а потом…

Потом Козорез шепнул сержанту: «Вперед!» — и тут же швырнул гранату. Часть разведчиков открыла огонь из автоматов, отсекая солдат, находившихся в блиндаже. А остальные во главе со старшим политруком уже бежали к дзоту. Один из гитлеровцев, находившихся в дзоте, упал, сраженный пулей. Второй в страхе прижался к стене, закрыв лицо руками. А вокруг уже кипел самый настоящий бой.

— На бруствер не вылезать! — крикнул Козорез.

Пленного вытащили через широкую амбразуру дзота, подготовленную, видимо, для пушки. Следом за ним этим же путем выбрались и разведчики. Обратная дорога была исключительно трудной, однако в самый критический момент на помощь пришла минометная батарея, открывшая отсечный огонь.

Рассказ сержанта Старкова глубоко взволновал меня. Никто не приказывал Козорезу идти с разведчиками. Но он, как коммунист, как политработник, понимал, что его присутствие ободрит их, поднимет дух, поможет выполнить сложное и ответственное задание. И он поступил так, как подсказывало сердце, как того требовал долг.

Мне, после того как я выслушал рассказ Старкова, очень захотелось лично познакомиться со старшим политруком Козорезом. И вскоре такая возможность представилась.

Внешне Евмен Прокофьевич выглядел совершенно обычно, даже, пожалуй, простовато. Но в его глазах светился незаурядный ум. Этот веселый, жизнерадостный человек, как я сразу почувствовал, умел найти подход к людям и пользовался глубоким уважением разведчиков: к нему шли за советом, с ним делились радостью и горем. А после совместной вылазки в стан врага авторитет политработника возрос еще больше.

Зная, что Козорез и впредь будет проводить политическую работу с разведчиками, я попросил его не подвергать себя опасности без крайней надобности.

— Разве определишь, когда она крайняя? — улыбнулся он.

Командиры и политработники особое внимание уделяли молодежи, которая приходила в разведывательные подразделения. Быстрее ввести новичков в строй, в минимальные сроки передать им накопленный опыт — такие задачи ставились перед нами. Правда, обстановка не всегда позволяла твердо выдерживать эту линию. Случалось, что в поисковые группы включали и совсем молодых, еще не обстрелянных бойцов. Впрочем, подавляющее большинство из них вполне оправдывало оказанное доверие.

В числе молодых разведчиков, отлично зарекомендовавших себя с первых дней, был рядовой Владимир Карпов. Боевое крещение он принял в группе, которой было приказано захватить «языка».

Лейтенант И.П. Казаков, возглавлявший группу, еще днем выдвинул ее на передний край. До наступления сумерек разведчики имели возможность еще раз уточнить основные ориентиры, понаблюдать за противником. Объектом поиска и на сей раз была пулеметная точка, выдвинутая вперед от основных позиций гитлеровцев.

Как только стемнело, прозвучала короткая команда. Первым из окопа выскочил Карпов. Но лейтенант Казаков тут же остановил его.

— Новичку не след лезть поперед батьки. Понял?

— Так точно.

— Пришел в себя? Вот и действуй без суеты…

Я расстался с разведчиками в окопе боевого охранения. Далее они продвигались ползком, замирая на месте всякий раз, когда в небо взлетала осветительная ракета. Не буду вновь останавливаться на тех тягучих минутах ожидания, которые пришлось пережить. На этот раз они были, пожалуй, еще более тревожными. Мы услышали глухие взрывы, короткую автоматную очередь. Случайность или свидетельство того, что разведчики обнаружены? Ответы на эти вопросы мы получили лишь после возвращения группы.

Взволнованные, испытавшие радость успеха, разведчики снова и снова рассказывали друг другу то, что и так было хорошо известно каждому из них. Но видимо, после нечеловеческого напряжения и близкой опасности нужна была какая-то разрядка. Больше всех, пожалуй, говорил Володя Карпов, для которого этот поиск был первым. Его смугловатое, с легким румянцем лицо светилось неуемной радостью, темные глаза лучились. Я невольно любовался им в эти минуты.

— Когда проделали проход и подошла моя очередь ползти под проволоку, — рассказывал он, — вдруг почувствовал, что нет меня. Только одно сердце осталось: бух-бух-бух…

В ход сообщения спустились вшестером, двое остались охранять и расширять проход на случай отхода.

В том изгибе, куда попали разведчики, никого не было. Справа и слева — тоже пусто. Неслышно ступая, двинулись по ходу к высотке, на которой находилась огневая точка. И тут из-за поворота вышли два вражеских солдата. Шли они спокойно, передний даже стал о чем-то спрашивать разведчиков по-немецки. Очевидно, принял за своих связистов.

— И тут, — продолжал Карпов, — над самым моим ухом — короткая очередь. Увидел, как ближний гитлеровец повалился на спину, а второй молча бросился бежать.

Стрелял, как выяснилось потом, один из молодых разведчиков: не выдержали нервы.

Карпов кинулся вслед за убегавшим, настиг его, попытался свалить. Но немец сильным ударом отбросил его и побежал дальше. Видно, только теперь поняв, что происходит, он закричал. План поиска срывался. Тогда Карпов выхватил нож и, думая лишь об одном — прекратить этот вопль, ударил фашиста. И тут же по стенке окопа застучали пули. Выглянув из-за поворота, разведчики увидели лесенку, ведущую в блиндаж. Гитлеровцы, услышав крик, стреляли из автоматов сквозь закрытую дверь.

Теперь уже нечего было думать о скрытности, о тишине. Лейтенант Казаков бросил гранату под дверь. Взрывом ее сорвало с петель. В тускло освещенный блиндаж полетела вторая граната. Снова взрыв. Свет погас, послышались стоны. Теперь в блиндаж! Но если кто-то там уцелел, автоматная очередь мгновенно прошьет разведчика. А медлить тоже нельзя. Дорога каждая секунда.

И здесь Владимир Карпов швырнул еще одну гранату, швырнул, не выдергивая предохранительного кольца.

Ошибка, порожденная неопытностью? О нет! Тонкий расчет. И заключался он в том, что если кто-то из гитлеровцев уцелел, то при падении гранаты он обязательно ляжет и инстинктивно прикроет голову.

Расчет оправдался. Кинувшись в блиндаж, Карпов среди убитых фашистов обнаружил одного живого. Мало того, совершенно невредимого. Разведчики связали его, забрали документы у мертвых и благополучно возвратились назад. Вероятно, в соседних блиндажах не обратили внимания на взрывы. Мало ли снарядов и мин залетает на передовую даже в часы затишья?

Первая удача, как правило, определяет дальнейшее поведение и судьбу разведчика. Обретя уверенность, он сохраняет ее в будущем, попадая в самые трудные ситуации. Так случилось и с Владимиром Карповым. Бой, проведенный под руководством храброго и умелого командира, многому его научил, стал фундаментом дальнейших успехов. О Владимире Карпове еще пойдет речь. Но, забегая вперед, скажу, что со временем он стал одним из лучших разведчиков 39‑й армии.

Не так часто удавалось мне бывать в разведывательных подразделениях частей и соединений. Работа в отделе, анализ поступающей информации отнимали почти все время. И тем не менее при первой же возможности я старался выехать в полки и дивизии. И побуждало меня к этому несколько причин.

Во-первых, я был глубоко убежден, что нужно детально знать свое, так сказать, «производство». Может ли, допустим, начальник цеха руководить работой, если он лишь теоретически знает, как работают станки, что происходит на сборочном конвейере? Вряд ли он сумеет дать какие-то рекомендации, советы, способствующие увеличению и повышению качества выпускаемой продукции.

Во-вторых, постоянные контакты с разведчиками, беседы с ними обогащали меня бесценным опытом, таким опытом, который никогда не приобретешь, сидя в штабном блиндаже. Слов нет, донесения, которые мы получали из частей и соединений, были подробными, тщательно продуманными. И тем не менее какие-то мелочи неминуемо ускользали. Они зачастую просто «не ложились» на бумагу. А именно эти подробности иной раз подсказывали правильный ход на будущее, позволяли по-другому взглянуть на организацию нашей работы.

И наконец, последнее. Всякий раз, возвращаясь от разведчиков, я ощущал необыкновенный прилив бодрости, энергии. Встречи с этими замечательными людьми оставляли в душе неизгладимый след. Мужество и простота, народная мудрость при решении сложнейших задач и умение беспрекословно выполнять волю старшего начальника, разумная осторожность и готовность пожертвовать собой во имя общего дела — все эти черты проявлялись у них особенно ярко. Человек, побывавший у разведчиков, становился мягче по отношению к друзьям. Он уносил в сердце жгучую ненависть к врагу. А эти чувства хорошо помогали переносить фронтовые невзгоды и лишения.

Осень постепенно вступала в свои права. Все позже занимались серые рассветы, все раньше опускалось солнце за горизонт. Листва деревьев приобретала золотистый оттенок. Частыми стали нудные, непрекращающиеся сутками дожди.

Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как я впервые переступил порог своего просторного блиндажа. На первых порах чувствовал себя здесь не очень-то уютно. А теперь привык, даже полюбил свою обитель. Широкий дощатый стол, на котором я работал с картами и документами, два телефона: один — для связи с частями и соединениями, второй — внутренний, для связи с отделами штаба армии. В противоположном углу — походная кровать, прикрытая серым солдатским одеялом. Под ней стоял небольшой чемодан, с которым я приехал из Москвы. Вот, пожалуй, и все убранство.

На одной из стен висела довольно большая карта. На нее мы наносили обстановку, складывающуюся на других фронтах. Естественно, в те осенние дни 1942 года мой взор все чаще и чаще обращался к этой карте.

Фашистам удалось занять Донбасс, выйти в большую излучину Дона, создать непосредственную угрозу Сталинграду и Северному Кавказу. За каждый метр советской земли сражались бойцы и командиры Красной Армии, и тем не менее в конце августа гитлеровцы северо-западнее Сталинграда вышли к Волге. С тех пор в самом городе не прекращались упорнейшие бои. Они шли за каждый квартал, каждую улицу, каждый дом, порой за каждый этаж здания.

Трудно приходилось защитникам Сталинграда. А мы, как казалось многим, бездействовали. В сводках Совинформбюро чаще всего о нас говорилось так: «Ничего существенного не произошло» или «Велись бои местного значения». Сердце звало к активным действиям, и мы тщательно готовились к ним, ежедневно уточняя данные о противнике.

Вражеская оборона в полосе 39‑й армии состояла в основном из отдельных опорных пунктов, расположенных в деревнях и на господствующих высотах. Эти опорные пункты имели между собой огневую связь. Подходы к переднему краю были прикрыты минными полями и проволочными заграждениями в два-три кола, спиралями Бруно.

Опорные пункты представляли собой не только систему дзотов и траншей. Кроме них, как удалось установить, фашисты подготовили специальные площадки для кочующих ручных и станковых пулеметов. Такой способ их использования затруднял разведку огневых точек. Сегодня наблюдатель засекает пулемет в одном месте, а завтра огонь ведется уже с другого. Не так-то просто в таких условиях установить, сколько у противника огневых средств и где они располагаются.

Широко использовали фашисты и стрелковые ячейки, соединенные ходами сообщения. Наличие их позволяло осуществлять маневр, в том числе и в условиях круговой обороны. Немало было построено блиндажей. Они, как правило, располагались на обратных скатах высот, у лесных опушек, в склонах оврагов. Все эти сооружения объединялись между собой ходами и подключались к общей траншее, опоясывавшей опорный пункт. Словом, приуменьшать силы врага, делать ставку на слабость его обороны было бы по меньшей мере неосмотрительно.

Так выглядел передний край обороны противника. А что таилось в глубине? Не зная этого, начинать наступление было бы безрассудно, и даже в том случае, когда речь шла о частных действиях. Мы понимали, что нужна дополнительная информация, сведения о ближайших тылах противника.

С целью получения таких данных было решено организовать глубокий поиск. И снова решение этой задачи поручили майору Кондаурову. Дело в том, что в полосе 178‑й дивизии, примерно в 4–5 километрах за линией фронта, проходила дорога. Можно было предположить, что где-то неподалеку от нее располагаются склады, штабы, возможно, резервы противника. Следовательно, там и нужно брать «языка».

Два дня разведчики группы и ее командир сержант И.И. Харсекин изучали по карте район предстоящих действий. Все это время я провел с ними. Вместе уточняли план организации засады, варианты отхода, намечали место перехода линии фронта. Было решено взять с собой, помимо автоматов и гранат, ручной пулемет и радиостанцию. Кроме того, разведчики запаслись кодированной картой, которая облегчала передачу срочных сведений по радио.

Ночью группа Харсекина благополучно пересекла линию фронта, углубилась в расположение гитлеровцев. Для засады сержант выбрал участок дороги, проходившей близ опушки леса. Командир рассредоточил людей. Две подгруппы, в каждую из которых входило по три разведчика, расположились шагах в шестидесяти друг от друга. Третья — на противоположной стороне дороги. Четвертую сержант выдвинул метров на сто в направлении, откуда ожидалось появление противника. Тщательно замаскировавшись, разведчики стали ждать.

Примерно через час на дороге показались фашисты. Их было что-то около двадцати. Шли они спокойно, беспечно, громко разговаривая. Это и понятно. Можно ли было ожидать появления здесь наших бойцов?

Харсекин не спешил подавать сигнал. Действовать нужно было наверняка. Стоило улизнуть хотя бы одному гитлеровцу, и разведчики сами оказались бы в труднейшем положении. Обнаружив группу, противник сделал бы все для того, чтобы воспрепятствовать ее возвращению. И лишь тогда, когда фигуры вражеских солдат стали видны совершенно четко, прозвучала команда. Со всех сторон ударили хлесткие очереди.

Гитлеровцы на миг оторопели. Потом бросились назад, потом в лес, но их всюду настигал меткий огонь. Восемнадцать полегли на дороге, один был захвачен в плен. Разведчики, забрав документы убитых, без потерь возвратились в расположение наших войск.

Пленный ефрейтор оказался достаточно осведомленным. На допросе он дал ценные сведения о дислокации, численности и составе резерва немецкой дивизии. Он рассказал также о слухах, которые ходят среди солдат. По ним можно было судить о характере предстоящих боевых действий.

Разумеется, показания одного пленного, даже дополненные личными наблюдениями разведчиков группы Харсекина, не могли полностью прояснить картину. Поэтому вскоре был проведен еще один глубинный поиск, на этот раз в полосе 158‑й стрелковой дивизии.

В соответствии с заранее разработанным планом разведчики, возглавляемые младшим лейтенантом П.Д. Мильто, устроили засаду на дороге, проходившей примерно в шести километрах от передовой. Ставка делалась на захват штабной машины. Поэтому группа беспрепятственно пропускала грузовики и повозки. Но как только показалась легковая машина, младший лейтенант подал сигнал «Внимание!».

Когда автомобиль поравнялся с разведчиками, в него полетела граната. Машина, резко накренившись, остановилась. Казалось бы, все в порядке. Но тут с заднего сиденья грянули выстрелы. Наши солдаты вынуждены были ответить огнем. Два офицера и шофер были убиты. Таким образом, захватить «языка» не удалось. Но в руки разведчиков попали штабные документы и карты, которые рассказали нам немало интересного и важного.

На обратном пути группа была обнаружена. Пришлось вступить в бой с превосходящими силами противника. Но младший лейтенант Мильто проявил незаурядную выдержку, хладнокровие. Он сумел так хитро сманеврировать, что гитлеровцы попали на собственное минное поле. В рядах преследователей возникло замешательство. Воспользовавшись этим, разведчики укрылись в лесу, а затем скрытно перешли линию фронта. За мужество и отвагу, проявленные при выполнении этого сложного задания, многие из них были награждены. Петр Дмитриевич Мильто первым из разведчиков дивизии получил орден Красного Знамени.

Можно было бы привести еще немало подобных примеров. То на одних участках, то на других уходили в расположение противника разведывательные группы. Через болота и топи неоднократно водил во вражеский тыл своих бойцов старший лейтенант В.В. Филимоненков. Разведчики добывали ценную информацию, захватывали пленных, а если представлялась возможность, взрывали мосты, склады.

В частях и подразделениях появились свои проводники. С одним из них я встретился у разведчиков 178‑й стрелковой дивизии. Зашел в землянку и вдруг вижу среди них вихрастого паренька лет четырнадцати-пятнадцати.

— Проводник Ведышкин, — представился он.

Как выяснилось, Миша Ведышкин был местный, из деревни Болыши. Летом 1941 года, когда война пришла в его родные места, он был далеко от своей деревни — отгонял стадо коров на восток. Но гитлеровцы уже перерезали дорогу, по которой лежал путь. Возвратиться домой мальчонка тоже не мог — в деревне уже хозяйничали фашисты. Тогда он подался в армейскую часть и попросил зачислить его добровольцем.

— По правде сказать, — признался командир разведроты старший лейтенант Н. Адонип, — и жалко его было, и брать вроде бы ни к чему. Совсем еще пацан, возись с ним. А он, хитрюга, видно, сообразил, о чем я думаю. Я, говорит, тут каждый куст знаю, каждую кочку. В общем, оставили мы его…

Так началась фронтовая жизнь Миши Ведышкина. С азартом взялся он за изучение военного дела. Освоил винтовку, пистолет, автомат, научился метать гранаты. Парнишка толково читал карту, вычерчивал кроки. Наконец, уступая его настойчивым просьбам, его включили в состав разведывательной группы, направлявшейся во вражеский тыл.

Миша уверенно провел разведчиков через, казалось бы, непроходимое болото точно в намеченный район. Бойцы незаметно подкрались к фашистскому дозору, расположившемуся на перекрестке дорог, и безо всякого шума взяли «языка». Так что боевое крещение молодого разведчика прошло как нельзя лучше.

А через несколько дней Ведышкин с таким же, как он сам, юным напарником Шурой Кузнецовым получил новое задание. На этот раз ребята, переодетые в драные брючишки и потрепанные пиджачки, с помощью разведчиков, разумеется, перешли линию фронта, для того чтобы уточнить расположение артиллерийских батарей противника. Мальчишки прекрасно справились и с этой сложной задачей.

Во многих вылазках в тыл гитлеровцев принимал участие Миша Ведышкин. Он не только отлично выполнял все поручения, но и сам нередко предлагал смелые решения. Никогда не терялся паренек, никогда не унывал. Лишь единственный раз видел я его растерянным, чуть не плачущим. Было это в тот день, когда юного разведчика вызвали для вручения ордена Отечественной войны I степени. Вначале он думал, что товарищи разыгрывают его. А потом, убедившись, что награда действительно предназначается ему, засмущался, разволновался до такой степени, что слезы выступили на глазах.

Через некоторое время Мишу Ведышкина перевели из разведки в одно из подразделений полка. И не потому, что он в чем-то провинился или не оправдал доверия. Просто не хотели подвергать его лишней опасности. Было время, когда вообще думали отправить его в тыл. Но он заявил, что так или иначе убежит по дороге и вернется обратно. Решили оставить. Уж больно полюбился этот отважный паренек всем, кто знал его. Так он и воевал в своей части до конца войны.

Засада на тыловой дороге, дерзкий поиск, материалы допроса пленных, захваченные документы, непрерывное наблюдение за передним краем противника… Словно тоненькие ручейки, стекались к нам разведывательные данные. Порой они исключительно удачно дополняли друг друга, а иногда на полях донесений и картах появлялись вопросительные знаки, говорящие о том, что в данных усматривается какое-то противоречие. Но как бы то ни было, с каждым днем мы узнавали о противостоящих вражеских дивизиях все больше и больше.

Сведения, добытые группами, уходившими во вражеский тыл, позволяли сделать вывод, что глубина обороны противника сравнительно невелика. Если передний край был насыщен огневыми средствами и хорошо оборудован в инженерном отношении, то на удалении 5–6 километров от передовой разведчики встречали лишь блиндажи. Их было много, местами они образовывали целые городки. И все же эти сооружения не могли оказать существенного влияния на продвижение наших войск в случае наступления.

Опираясь на разведывательные данные, штаб нашей армии начал разработку частной наступательной операции, целью которой были разгром 87‑й пехотной дивизии противника и ликвидация плацдарма, удерживаемого ею на северном берегу Волги. Разработка велась ограниченным кругом лиц, но те, кому довелось участвовать в этом, трудились с особым энтузиазмом. Еще бы, заканчивалось наше противостояние! И каждый в душе надеялся, что наш удар хоть в какой-то мере поможет героическим защитникам Сталинграда и Кавказа.

За несколько дней до начала нашего наступления разведчики захватили еще одного пленного. Не слишком важной персоной он оказался, но сведения мы от него получили ценные, а главное — очень своевременные. На допросе штабсфельдфебель сообщил, что немцы ожидают наступления русских на флангах плацдарма, то есть у основания выступа. Его показания подтверждали данные, полученные нами из других источников.

Итак, гитлеровцы ждут ударов с флангов и, разумеется, готовятся их отразить. Не говорит ли это о том, что, вопреки их логике, следует начать активные действия на другом участке?

Начальник штаба армии полковник П.Ф. Ильиных согласился с нашей оценкой обстановки. Командующий армией генерал-майор А.И. Зыгин, внимательно выслушав наш доклад и задав множество дополнительных вопросов, задумчиво произнес:

— Значит, самое правильное наступать с фронта…

Несколько минут он молча всматривался в карту, на которой был нанесен передний край, артиллерийские и минометные позиции противника. Карандаш, зажатый в его пальцах, непрерывно постукивал по столу. Потом командарм вскинул голову и повернулся к начальнику штаба:

— Готовьте приказ, ударим в лоб! Хитрый немец, а мы его перехитрим.

Ранним утром 26 сентября я был уже на наблюдательном пункте командующего армией. Еще раньше наши части под покровом темноты заняли исходное положение для атаки. Волновался я, как никогда. Ведь вскоре будет подведен итог нашей работе, которой мы занимались несколько недель. Смогут наши подразделения без особых потерь преодолеть оборону гитлеровцев и развить успех — честь и хвала разведчикам. Не сумели мы нащупать уязвимые места — не миновать напрасных жертв.

Мне живо представились бойцы и командиры, притаившиеся в окопах перед решительным броском. Прозвучит команда — и они, повинуясь ей, побегут навстречу пулям, разрывам снарядов и мин. Кто-то добежит, а кто-то останется лежать на мокрой траве. Останется навсегда. Таков суровый закон войны, здесь ничего не поделаешь. Но сделать так, чтобы как можно меньше неподвижных тел осталось на поле брани, — святая обязанность каждого командира. Непременно выполнить боевую задачу с минимальными потерями — в этом его первейший долг.

Я знал, что точно так же напряжены сейчас нервы у всех, кто находится рядом. Знал, что любой из нас готов занять место в атакующих цепях. Наверное, было бы легче идти рядом со всеми, рисковать своей, но не чужими жизнями, которые доверены тебе. Но таков удел командиров, поднявшихся на определенную ступень служебной лестницы.

Ровно в десять часов началась артиллерийская подготовка. Загудела, застонала земля. Огненными стрелами пронзили небо реактивные снаряды «катюш». В бинокль было хорошо видно, что разрывы ложатся точно по переднему краю. В воздух взлетали обломки бревен, какие-то бесформенные предметы. Рыжее пламя взметнулось там, где рвались «гостинцы» гвардейских минометов. Судя по всему, такая же буря бушевала на артиллерийских позициях гитлеровцев. Все впереди окуталось дымом. А снаряды летели и летели в стан врага.

Захваченный этим зрелищем, я даже не заметил, когда двинулась вперед пехота. Фигурки красноармейцев вдруг оказались у самых вражеских окопов. И вот уже они перевалили через первую траншею, движутся дальше. А сердце все сильнее стучит в груди. Смогут ли наши подразделения развить успех? Сейчас это имеет первостепенное значение.

Доклады, поступающие к нам, говорят о том, что наступление развивается успешно. Фашисты, ожидавшие нашего удара на флангах, сбиты с занимаемых позиций, начинают отходить. И я вижу, что на лицах тех, кто находится на наблюдательном пункте, появляются улыбки.

Но радоваться, судя по всему, еще рано. В воздухе появляются «юнкерсы». Сейчас они выстроятся в круг — и начнется обычная карусель. Один за другим станут они пикировать на цель и, освободившись от смертоносного груза, взмывать вверх. Однако и такой вариант был предусмотрен. В грохот боя вплетаются сухие короткие очереди малокалиберных зенитных пушек. Огонь не слишком плотный, тем не менее строй бомбардировщиков ломается.

Одна из машин, оставляя за собой шлейф темного дыма, скрывается где-то за лесом.

Наступательный порыв все возрастал. На отдельных участках отход фашистов превратился в бегство. Нашим артиллеристам удалось разрушить переправы через Волгу. Это поставило гитлеровцев в особенно тяжелое положение. Целые подразделения вынуждены были переправляться через реку на подручных средствах, а то и просто вплавь. И все это — под метким огнем наших бойцов. Потери врага возрастали с каждым часом.

27 сентября соединения и части 39‑й армии полностью очистили от гитлеровцев северный берег Волги и, таким образом, ликвидировали один из опасных плацдармов. В ходе боев было освобождено 25 населенных пунктов. Хоть и не велика была эта цифра, но факт оставался фактом — мы наступали, освобождали родную землю. И это поднимало настроение, боевой дух бойцов и командиров.

Помню, во второй день боев встретился я с ранеными красноармейцами. У одного рука перевязана, у другого на голове бинты. И оба улыбаются. Казалось бы, до улыбок ли здесь?

— Обидно, товарищ майор, что зацепило, — пожаловался тот, что постарше. — Только ведь пуля, которую в наступлении подцепил, не так больно жалит.

— Точно! — подхватил другой. — Вот когда в августе сорок первого я осколок принял, слезы сами из глаз потекли. Не от боли, от обиды: по своей же землице отступаем, да еще нас же ранят и убивают. А теперь ништо, враз заживет.

Сразу же после выхода к Волге наши части начали закрепляться на занятых рубежах. Враг мог предпринять попытки восстановить положение. Поэтому разведчики вели за ним непрерывное наблюдение, захватывали «языков». Но основная нагрузка в эти дни легла на наше отделение информации. Предстояло в кратчайший срок разобрать и «переварить» документы, захваченные у противника в ходе наступления. А их было немало. Я не говорю о солдатских книжках, письмах, которые были изъяты у убитых гитлеровцев. В наши руки попали интересные документы штабов, оперативные карты.

Так, например, танкисты в ходе наступления в одной из деревень разгромили штаб немецкого пехотного полка.

Все документы, которые удалось захватить, были немедленно доставлены в разведотдел армии. Среди них, помнится, был довольно любопытный приказ командира 87‑й пехотной дивизии. Генерал-лейтенант Штутниц писал: «Наша дивизия побывала в Париже и промаршировала до Ржева. Я уверен, что она будет и впредь жить и побеждать». Что ж, одно можно сказать: плохим пророком оказался фашистский генерал!

Положение нашей армии на левом крыле значительно упрочилось. На очереди стояла новая задача: нанести удар по 206‑й немецкой пехотной дивизии и овладеть шоссейной дорогой, соединявшей деревню Молодой Туд с населенными пунктами Урдом и Зайцево. Успешное осуществление этой частной наступательной операции окончательно ликвидировало бы выступ, направленный своим острием в глубину нашей обороны.

Мы усилили визуальную разведку на предполагаемом участке прорыва, установили круглосуточное наблюдение силами командиров. Дело было вовсе не в том, что мы не доверяли информации, которую собирали красноармейцы-наблюдатели. Они по-прежнему несли свою службу. Но участие в этом командиров обогащало разведывательные данные. А кроме того, они, лично изучая передний край противника, получали возможность использовать результаты наблюдения при руководстве подчиненными в ходе наступления.

Разведчики частей и соединений армии умело сопоставляли данные дневного и ночного наблюдений. Благодаря этому удалось точно установить местонахождение многих, если не сказать большинства, вражеских огневых точек. Почему я веду речь о сопоставлении данных? Да потому, что обнаружить огневую точку днем не так-то просто, даже в том случае, когда она ведет огонь. Совсем иное дело ночью: вспышки выстрелов, следы трассирующих пуль. Направление засечь уже легче. Увидев вспышки, разведчики вбивали в землю небольшие колышки, которыми фиксировалась линия, ведущая к огневой точке. А с рассветом, используя бинокль, стереотрубу, перископ, они исследовали каждый бугорок, каждый кустик, ориентируясь на эти самые колышки. И как правило, от внимательных глаз не укрывались даже тщательно замаскированные объекты.

Чтобы дополнить данные визуальной разведки, как и прежде, организовывались поиски. Хочу заметить, что допросы захваченных пленных существенно обогащали наши сведения о противнике. Причем происходило это не только за счет того, что мы получали в свое распоряжение солдатские книжки, в которых имелись номера частей, что пленные рассказывали кое-что о своей дивизии. Мы научились делать важные выводы по косвенным деталям.

Большое значение, скажем, придавалось тому, кто был пленный, из каких мест он родом. Немцы с территории самой Германии, или, как их называли, «имперские немцы», пользовались полным доверим фашистского командования. Ими укомплектовывались части, которым поручались наиболее ответственные задания. Австрийцы же, например, использовались на второстепенных участках. Их, насколько нам было известно, реже брали в танковые, авиационные подразделения. Словом, гитлеровцы всех фольксдойче считали людьми второго сорта.

Отсюда и тянулась ниточка. Если выяснялось, что пленный взят из подразделения, где служат «имперские немцы», то можно было сделать вывод: это направление фашистское командование считает основным или, во всяком случае, важным. Когда же в наши руки попадал австриец или немец из Судетской области Чехословакии, мы могли предположить, что данный участок считается второстепенным.

В период подготовки наступательных операций по приказу командующего армией мы организовали разведку боем. Для разработки плана действий я выехал в 279‑й стрелковый полк, которым командовал майор К.А. Томин. Ему и было поручено руководить подготовкой и проведением разведки боем.

Я позволю себе кратко остановиться на сущности этого способа ведения разведки.

Разведка боем, как правило, предусматривает активные действия, имеющие своей целью полное раскрытие системы огня противника, уточнение особенностей оборонительных сооружений на данном участке. Можно ли эти данные получить в ходе повседневного наблюдения? Можно, однако они чаще всего носят неполный характер. Дело в том, что обороняющаяся сторона стремится до поры до времени не раскрывать своих секретов. Поэтому часть огневых средств в условиях стабильной обороны «замораживается». Этим средствам запрещается вести огонь по мелким группам, по одиночным бойцам. Они вводятся в действие лишь с началом наступления противоборствующей стороны. И тогда внезапно оживают тщательно замаскированные пулеметы, пушки, минометы. Именно они, как правило, и наносят максимальный урон атакующим.

Что же можно противопоставить такой хитрости? Свою хитрость: имитацию наступления. Задача заключается в том, чтобы заставить противника поверить в реальность наступательной операции, ввести в действие все огневые средства, а может быть, и подтянуть резервы. Добившись этого, подразделение, ведущее разведку боем, отходит на ранее занимаемые позиции.

Исходя из этих принципов, мы с майором Томиным и начали разработку плана. Было решено, имитируя общее наступление, тремя группами бойцов блокировать один из дзотов фашистов, расположенный на высотке. При этом две группы должны были двигаться в обход с флангов, а третья, самая многочисленная, атаковать фашистов с фронта. Задача — уничтожить гарнизон дзота, захватить, если представится такая возможность, пленных, документы.

Прикидывая все возможные варианты, майор Томин решил поступить так: в состав третьей группы включались наиболее опытные, закаленные бойцы. Первые же две в основном должны были выполнять отвлекающие функции. Для усиления всех трех групп в состав каждой включалось по два расчета с ручными пулеметами. Мы заранее договорились с артиллеристами и минометчиками об огневой поддержке разведчиков.

Накануне разведки боем было решено провести тренировку. Кое-кто в полку недоуменно пожимал плечами. Дескать, о каких тренировках может идти разговор? Война есть война, и тут никаких репетиций не требуется. Ведь все равно заранее не предугадаешь, что может произойти в реальном бою. И тем не менее командир полка настоял на своем. И как выяснилось, поступил совершенно правильно.

На некотором удалении от передовой, в тылах полка, мы выбрали местность, которая в значительной мере напоминала ту, на которой предстояло действовать. Обозначили исходный рубеж, расположили людей. По сигналу группы двинулись вперед. Вроде бы все развертывалось по плану, но ни я, ни майор Томин не были довольны действиями бойцов и командиров. Как-то вяло, неуверенно продвигались они. Мало того, первая и вторая группы, не сумев прикрыть фланги, слились с наступающими с фронта и, вопреки замыслу, атаковали дзот.

После короткого разбора действий группы вновь заняли исходное положение. Потом еще и еще раз. Тренировка продолжалась до тех пор, пока не удалось добиться стремительного броска, четкого взаимодействия всех групп отряда. Лишь после этого майор Томин сказал:

— Вот так и воевать! А теперь — на отдых.

На другой день точно в назначенный час полковая пушка прямой наводкой дала первый выстрел по дзоту. Это был сигнал к началу. Заговорили артиллерия, минометы, весь участок обороны фашистов покрылся разрывами. Часть снарядов, ложившихся по окопам, как мы и договаривались с артиллеристами, были дымовыми. Создавалось впечатление, что мы наносим сильный удар всеми имеющимися в нашем распоряжении средствами. Гитлеровцы пришли к выводу, что полк наступает на всем участке.

Через одну-две минуты фланговые группы ворвались в траншею. Завязалась рукопашная схватка. Младший сержант Федосов и замполитрука Филипчепко первыми подбежали к дзоту. Они заметили двух вражеских солдат, удиравших по траншее. Один из бегущих упал, сраженный автоматной очередью, другой поднял руки. Бойцы захватили пулемет, патроны, документы убитых, а все остальные боеприпасы, имущество и снаряжение подожгли бутылками с горючей жидкостью.

Так развивались события в траншеях противника. На нашей же стороне десятки наблюдателей фиксировали огневые точки, районы, откуда ведет огонь артиллерия гитлеровцев. На картах появлялись все новые и новые пометки. Помню, что всего 17 минут продолжалась разведка боем. Но нам удалось полностью раскрыть систему огня, в значительной мере уточнить очертания переднего края фашистов. Все это имело исключительно важное значение, так как, позволю себе напомнить, речь шла о подготовке нового наступления.

Оно должно было начаться через несколько дней после того, как мы провели разведку боем. Активные действия одного из подразделений 279‑го стрелкового полка были, в сущности, заключительным этапом подготовки, если рассматривать ее с точки зрения накопления, уточнения и перепроверки данных о противнике. Почему нецелесообразно проводить разведку боем заранее? Да потому, что враг, разобравшись, что к чему, поняв действительные цели боя, сразу же начнет принимать меры к изменению системы огня, производить некоторую перестановку сил и средств. Естественно, что в этом случае полученные сведения потеряют свою ценность. Мало того, они могут сыграть дезинформирующую роль.

Итак, подготовка к новому наступлению частей нашей армии завершалась. Артиллеристы запасались боеприпасами, танкисты, помимо этого, беспокоились о горючем. На штабных картах уточнялись задачи. Мы, разведчики, разумеется, продолжали пополнять и уточнять данные о противнике. Словно метеор, носился из одной дивизии в другую капитан Антонов. Где-то нужно было добыть контрольных пленных, где-то не ладилось с организацией наблюдения. Старший лейтенант Дийков вновь и вновь перечитывал документы, стараясь «выудить» из них какие-то новые, оставшиеся ранее незамеченными подробности. Словом, день и ночь все трудились не смыкая глаз.

И вот в тот момент, когда, казалось, все силы исчерпаны, штаб армии облетела радостная весть: фашисты окружены под Сталинградом! Многое еще было не ясно, подробностей, конечно же, мы никаких не знали. Но сам факт окружения мощной вражеской группировки вызвал всеобщее ликование.

— Эх, нам бы еще здесь один такой котел устроить! — мечтательно произнес Анатолий Кузнецов, наш чертежник, выпрямляя затекшую спину и делая несколько взмахов руками. — А что? Мы ведь тоже на Волге стоим…

Разумеется, все мы были бы рады такому повороту событий, но разум подсказывал, что на вещи нужно смотреть трезво. В районе Верхней Волги сейчас нельзя рассчитывать на крупное наступление наших войск. Не было у нас еще сил для того, чтобы громить врага на всех направлениях. Но успех, достигнутый под Сталинградом, окрылял, заставлял трудиться с удвоенной энергией.

25 ноября 1942 года на рассвете загремели залпы орудий. После короткой, но достаточно мощной артиллерийской подготовки наши пехота и танки устремились вперед. Но враг оказывал исключительно упорное сопротивление. Лишь к исходу дня удалось полностью захватить позиции 206‑й немецкой пехотной дивизии. Почему же так медленно развивалось наступление? Ответа на этот вопрос мы пока не находили.

А ночь на 26 ноября принесла новые неожиданности. Разведывательная группа, действовавшая во вражеском тылу, доложила, что гитлеровцы спешно перебрасывают к фронту резервы. Чуть позже поступило дополнительное донесение, из которого следовало, что речь идет не о мелких подразделениях, а о 14‑й механизированной дивизии и части сил 5‑й танковой дивизии.

Когда я доложил о полученных сведениях командующему армией, он смерил меня таким взглядом, что мне стало не по себе.

— Откуда взялись эти соединения? Почему их нет на моей карте?

Чем можно было оправдаться? Тем, что эти дивизии оказались на сравнительно большом удалении от линии фронта, что они были в тех районах, куда наши войсковые разведчики не добрались? Эти объяснения не могли никого удовлетворить. Ведь именно я, как начальник разведки армии, был обязан предвидеть такой вариант. И не только предвидеть чисто теоретически, но и практически принять какие-то действенные меры для получения исчерпывающей информации из этих глубинных районов. Мне оставалось одно: молчать.

А командарм, нахмурившись, то вновь склонялся над картой, то опять начинал ходить взад и вперед, заложив руки за спину. Наконец, он резко повернулся к начальнику штаба и распорядился:

— Свяжитесь с командирами дивизий, предупредите о возможных, — он на мгновение умолк, — нет, о неминуемых контратаках противника. Пусть готовятся к их отражению. И чтобы ни шагу назад! Утром, а быть может и ночью, фашисты попытаются восстановить положение на нашем участке.

Прогнозы генерала А.И. Зыгина полностью подтвердились. На рассвете фашисты нанесли сильный контрудар. Однако, к счастью, он не явился для наших частей неожиданностью. За ночь они успели окопаться, подтянуть артиллерию, в том числе и противотанковую, пополнить запасы патронов, снарядов и мин. Словом, танки и пехота противника повсюду были встречены губительным огнем. Весь следующий день шли ожесточенные бои, но наши части не только отбили контратаки, но кое-где сумели продвинуться вперед. Ближайшую задачу армия выполнила — населенный пункт Урдом был освобожден. Таким образом, перестал существовать и этот плацдарм. Северный берег реки Молодой Туд стал безраздельно нашим.

После завершения операции командарм собрал руководящий состав штаба армии, для того чтобы подвести итоги. Выслушав начальника штаба, генерал А.И. Зыгин дал слово мне.

— Доложите о действиях разведчиков в ходе наступления. Чем занимались они?

Стараясь унять волнение, я начал говорить:

— Продвигаясь впереди и на флангах своих частей, разведчики определяли местонахождение огневых точек, мешающих пехоте и танкам, вели наблюдение за врагом, захватывали пленных и документы, стремились установить подход к полю боя резервов.

— Что касается резервов, — перебил меня командующий, — то главные из них вы проморгали. Продолжайте…

Я предчувствовал, что мне будет брошен такой упрек. И снова мне нечего было ответить. Да, проморгали. И мысль об этом не давала покоя.

Однако вопреки ожиданиям разноса не последовало. Тем не менее когда совещание закончилось, командарм попросил меня и начальника штаба задержаться.

— То, что четырнадцатая механизированная дивизия не была учтена при планировании операции, — серьезная ошибка. Но на ошибках, как говорится, учатся. Пусть и для вас, Волошин, это будет серьезным уроком. И еще сдается мне, что противник знал о сроках нашего наступления. Нужно разобраться, откуда у него была такая информация. А впредь к разработке планов нужно будет привлекать минимальное число лиц.

Откровенно говоря, и у меня было впечатление, что гитлеровцы знали о готовящемся наступлении. Поэтому, возвратившись в отдел, я приказал тщательно проанализировать все, что могло иметь отношение к обеспечению скрытности операций.

Спустя некоторое время ко мне пришел старший лейтенант Дийков.

— Что нового, Иван Максимович? — поинтересовался я.

— А вот что, — хмуро ответил он, протягивая мне листок бумаги.

Это было письмо, изъятое у немецкого солдата, убитого в ходе нашего наступления. По всему чувствовалось, что оно было написано накануне начала операции. По каким-то причинам автор не успел отправить его. И в этом письме, в частности, говорилось совершенно однозначно: 25 ноября русские начнут наступление.

Каким образом противник мог знать о намерениях нашего командования? Долго обсуждали мы этот вопрос. А из него, как следствие, возникла еще одна проблема: что известно нам о методах, способах действия гитлеровских разведчиков?

Оказалось, что кое-какими сведениями мы располагаем. Было установлено, например, что противник использует такой способ ведения разведки, как поиск. В отличие от нас, поисковые группы фашистов были, как правило, весьма многочисленными. Иногда в их состав включалось до 100 человек. Они действовали при поддержке артиллерии, минометов. С мелкими группами мы встречались реже. Они стремились скрытно проникнуть в расположение наших войск. Характерно, что, будучи обнаруженными, фашисты немедленно отходили на исходные позиции, даже не пытаясь выполнить свою задачу.

Прибегал враг и к засадам. Они устраивались обычно в нейтральной полосе и имели численность 7–8 человек. Место для засады выбиралось так, чтобы она преграждала путь нашим разведчикам (поэтому-то мы и старались не повторять маршруты). И снова особенность в тактике действий: если наша разведывательная группа оказывалась крупнее, засада противника немедленно отходила.

Разведка боем, которую фашисты именовали ударным поиском, проводилась силами роты, а порой и батальона. Нередко ложную атаку поддерживали танки или самоходные орудия. Она обеспечивалась артиллерийской и даже авиационной подготовкой. Однако, скажу не хвастаясь, и засада, и поиск редко приносили гитлеровцам успех.

Помнится, в декабре 1942 года враг предпринял разведку боем силами подразделения, насчитывающего до 200 человек. Группа была поддержана сильным артиллерийско-минометным огнем. Фашистам удалось достигнуть наших окопов, в которых завязалась рукопашная схватка. И вот тут-то наши бойцы продемонстрировали свою стойкость и мужество. Более 50 гитлеровцев было уничтожено, остальные откатились назад, не выполнив поставленной задачи.

Было бы неправильным полагать, что вражеская войсковая разведка никуда не годилась. Мы имели дело с опытным, хитрым и сильным врагом. Об этом свидетельствовал хотя бы тот факт, что, как я уже упоминал, фашистам стало откуда-то известно о нашем наступлении. Детально анализируя события предыдущих дней и недель, мы в конечном итоге пришли к общему мнению, что первостепенную роль здесь сыграла воздушная разведка.

Дело в том, что подготовка к наступлению велась сравнительно длительное время. Сказывались нехватка транспортных средств, плохое состояние дорог. Положа руку на сердце нужно признать, что не все командиры и начальники придавали должное значение скрытности перевозок. В ряде случаев люди попросту пренебрегали маскировкой уже подготовленных к наступлению сил, военного имущества, боеприпасов. А немецкие самолеты-разведчики практически ежедневно совершали длительные полеты над расположением наших войск. Отогнать их, уничтожить было нечем. В то время части и соединения еще не имели достаточных средств противовоздушной обороны. Логика подсказывала, что воздушная разведка давала фашистам обширную информацию.

Что касается конкретных сроков готовящегося наступления, то здесь, по всей вероятности, сыграли свою роль другие источники. Случалось, что наши связисты обнаруживали отводы от телефонных линий, которые использовались противником для подслушивания разговоров. Нельзя было исключить и радиоперехват. Тем более что некоторые командиры пользовались при переговорах чуть ли не открытым текстом: снаряды именовались огурчиками, танки — коробочками и так далее. Вполне понятно, что фашисты без труда разгадывали такой «шифр».

И наконец, последнее. Время от времени в расположении частей и подразделений появлялись люди, одетые в красноармейскую форму, которые якобы возвращались из госпиталя, разыскивали кого-то. Они находили словоохотливых бойцов, которые были рады не только угостить махоркой, но и между двумя затяжками выложить все новости. Знали фашисты о нашей доброте и отзывчивости, на это и делали ставку. Лишь своевременное вмешательство сотрудников особого отдела, которым становились известны такие случаи, помогало выявлять вражеских агентов.

Сделав определенные выводы, подобрав соответствующие материалы, мы обратились к командованию армии с предложением провести в частях и соединениях работу, направленную на повышение бдительности, ответственности каждого военнослужащего за сохранение военной тайны. Командующий армией А.И. Зыгин и член Военного совета В.Р. Бойко целиком и полностью одобрили нашу идею. Теперь, выезжая в разведывательные подразделения, мы беседовали с людьми и на эту тему. Такие же беседы командиры, политработники, сотрудники особого отдела проводили с пехотинцами, артиллеристами, связистами и другими бойцами. Как показало будущее, эта работа оказалась действенной.

Зима полностью вступила в свои права. Части нашей армии, завершив ликвидацию вражеских плацдармов, по-прежнему держали оборону. По-прежнему велось непрерывное наблюдение за передним краем противника. Как и раньше, уходили на задание поисковые группы. Действовать разведчикам стало намного труднее. Ведь не так-то просто даже в летнюю пору, затаившись где-нибудь на нейтральной полосе, часами оставаться неподвижным. В лютую стужу выполнить эту задачу способны лишь люди, обладающие железной выдержкой.

Но как ни странно, разведчики предпочитали действовать именно зимой.

— Сейчас куда сподручней, — доказывал мне как-то один из разведчиков. — Ползешь, а ветерок твои следы так и заметает, так и заметает…

— Так не всегда же ветер.

— Оно конечно! Только в такую погоду мы дома сидим. А когда задует-загуляет, фрицы враз по блиндажам. Тут самое время к ним в гости наведаться.

Да, не о себе думали наши разведчики. Пусть ветер обжигает лицо, пусть коченеют руки и ноги. Только бы как можно лучше выполнить задание, добыть необходимые сведения о противнике.

Во второй половине февраля 1943 года мы, анализируя поступающую в разведотдел информацию, сделали вывод, что гитлеровцы активизировали деятельность своей войсковой разведки. Наряду с этим начали поступать сигналы о том, что фашисты усилили охрану своего переднего края. Все труднее становилось нашим поисковым группам преодолевать его.

Несомненно, что на ржевско-вяземском выступе назревали какие-то события. Но какие? Быть может, желая взять реванш за армию Паулюса, разгромленную под Сталинградом, фашисты решатся на безумную авантюру — отчаянный рывок в сторону Москвы? Или они хотят видимостью подготовки к наступлению скрыть готовящийся отход войск? Такой вариант тоже не исключался. Пролить свет на истинные намерения гитлеровского командования можно было только путем разведки всей глубины обороны противника и его фронтовых тылов.

Для выполнения этой задачи командующий армией разрешил сформировать специальный отряд из самых опытных разведчиков. Он состоял из небольших групп, возглавляемых смелыми и инициативными сержантами. Командовать отрядом поручили лейтенанту Н.В. Корогодову. Он зарекомендовал себя хорошим организатором, умным, прозорливым разведчиком. Таким образом, мы получили возможность действовать в оперативной глубине противника.

Случилось так, что первый рейд группы во вражеский тыл начался в День Красной Армии — 23 февраля. Разведчикам предстояло углубиться на 30–40 километров. У Корогодова была радиостанция, кодированная карта. Ориентировочный срок пребывания на территории, оккупированной противником, — около четырех суток.

Переход линии фронта осуществлялся в трудных условиях. Я уже упоминал, что фашисты особо бдительно охраняли свой передний край. Чтобы отвлечь внимание гитлеровцев, мы решили на соседнем участке имитировать неудавшуюся попытку нападения на боевое охранение. И наш замысел увенчался успехом. Поднялась беспорядочная стрельба. «Под шумок» группа Корогодова, так и не обнаружив себя, миновала первую траншею. Успокоились мы, однако, лишь часов через восемь, когда была принята первая радиограмма. В ней сообщалось, что по дороге Оленино — Гусево в южном направлении движется колонна автомашин.

Разумеется, спокойствие наше было весьма относительным. Ведь люди находятся в непосредственной близости от врага. Сейчас все благополучно, а буквально через минуту картина может измениться. На каждом шагу подстерегают разведчиков опасности. И помочь им в трудную минуту практически ничем нельзя. А когда радиостанция разведчиков в назначенный час не вышла на контрольную связь, наше волнение стало перерастать в тревогу.

Две радиостанции, настроенные на заданную волну, дежурили на узле связи непрерывно. Рядом с сержантами-радистами сидели офицеры разведки и техники. Но эфир молчал. Только сухой треск атмосферных помех врывался в наушники. Почему же молчит Корогодов? Неужели разведчики обнаружены? Правда, группа достаточно сильна, состоит из лучших бойцов. И командует ею отличный командир. Но ведь и противник может стянуть немалые силы.

Так прошло трое суток. Их я провел почти без сна. Несколько раз пытался прилечь в блиндаже, но тяжелые, какие-то тягучие мысли не давали покоя. Точно так же чувствовали себя и другие. Чуть ли не каждый час кто-то из сотрудников разведотдела подходил к радистам. Вопросов никто не задавал. Достаточно было взглянуть на лица тех, кто дежурил у радиостанций, чтобы понять: никаких изменений нет, разведчики по-прежнему молчат.

— Что будем делать? — уже в который раз спрашивал меня капитан Антонов.

Что делать? Логика подсказывала, что шансов на возвращение группы мало. Видимо, нужно готовить новый рейд в тыл противника. Но верить в гибель этих замечательных людей просто не хотелось. Где-то в глубине души теплилась надежда: придут ребята обратно…

Разведчики, возглавляемые Корогодовым, вышли в расположение наших войск лишь на шестые сутки. Весть об этом принес телефонный звонок. Командир одной из частей, причем той, где появления разведчиков и не ожидали, сообщил о переходе группой линии фронта.

Едва сдерживая бьющую через край радость, я засыпал его вопросами:

— Сколько пришло? Раненых много? Где они сейчас?

— Все живы и здоровы. Еще и фрица пленного привели.

Через некоторое время лейтенант Корогодов, неимоверно усталый, опустился передо мной на табурет. Чувствовалось, что еще немного — и он заснет. Тогда уже никакие силы не поднимут его.

— Хотя бы кратко, — попросил я. — Детали уточним потом.

Корогодов встряхнул головой, отгоняя усталость, и начал рассказывать.

Когда группа достигла намеченного района, лейтенант убедился, что здесь взять пленного не удастся. Встречались автоколонны, подразделения фашистов. Тогда он решил запросить по радио разрешение на дальнейшее продвижение. Но, как назло, сели аккумуляторы. Корогодов принял решение самостоятельно. Разведчики прошли еще километров десять. Затем — короткая схватка с вражеским патрулем, из состава которого и был захвачен пленный. Но, как докладывал Корогодов, «получился маленький шум», после чего пришлось уходить, причем уходить другим путем.

— Что видели во время рейда? — задал я последний вопрос, понимая, что разведчику все труднее и труднее бороться с усталостью.

— Многое. Главное — фрицы вроде бы отходят. В тыл груженые машины идут, а к передовой больше порожних. Только, товарищ майор, все это перепроверить надо.

Двое суток отдыхала группа лейтенанта Корогодова. Впрочем, это был относительный отдых. В землянку один за другим тянулись гости. Заходили командиры, бойцы. Каждому хотелось своими глазами увидеть смельчаков, которые шесть дней провели во вражеском тылу.

А мы допрашивали пленного, анализировали поступившие разведывательные данные. И чем дольше мы занимались этой работой, тем больше склонялись к выводу: фашисты готовятся к отходу. Так я и доложил Военному совету армии.

— Факты? Какие факты подтверждают ваши предположения? — прервал мой доклад командующий.

— Ночью разведчики видели крупные пожары. Местные жители рассказывают, что гитлеровцы в прифронтовой полосе жгут деревни, угоняют жителей, реквизируют скот.

— Этого недостаточно для окончательных заключений.

— Кроме того, — продолжал я, — разведчики наблюдали усиленное движение транспорта в южном направлении. Участились случаи ведения артиллерийского и минометного огня по площади. Видимо, противник намерен значительную часть боеприпасов израсходовать до отхода.

— Куда будут отходить немцы? — последовал очередной вопрос.

— Судя по всему, попытаются закрепиться на оборонительном рубеже, который проходит севернее и восточнее линии Духовщина, Ярцево. Там готовятся новые позиции.

— Откуда такие сведения?

— Информация поступила от партизан.

Мое мнение полностью совпадало с мнением начальника оперативного отдела штаба армии полковника М.И. Симиновского. Выслушав его доклад, командующий приказал приступить к формированию отрядов преследования.

Непосвященному человеку может показаться, что в сложившейся обстановке остается одно: радоваться. Ведь враг отходит. Дескать, какие еще нужны меры? Ошибочное это мнение. Дело в том, что хотя отход противника — явление само по себе, безусловно, позитивное, противоборствующая сторона не должна, не имеет права оставаться пассивной. Даже в такой ситуации следует сделать все возможное, для того чтобы нарушить планы врага, нанести ему максимальные потери. Очень плохо, если противник сумеет организованно отойти к новым оборонительным рубежам и закрепиться на них. Какую-то территорию он потеряет, но в военном отношении может выиграть.

А для того чтобы иметь возможность активно вмешаться, превратить отход в отступление, надо было абсолютно точно установить, когда именно фашисты начнут отводить свои войска. Естественно, что эта задача ставилась перед нами, войсковыми разведчиками.

И тогда группа, возглавляемая сержантом А.В. Хорошиловым, врывается в окопы противника и приводит трех пленных. Солдаты 459‑го пехотного полка 251‑й пехотной дивизии на допросе показывают, что их часть в скором времени должна начать отход на юг. Уже сданы в обоз все лишние вещи. Тяжелые огневые средства установлены на сани и волокуши.

Днем позже было замечено, что вражеские связисты кое-где снимают линии связи. Это уже говорило о многом. Ни одно подразделение в условиях войны не может существовать без постоянной связи. Следовательно…

В ночь на 2 марта мы обнаружили, что противник начал отход. Правда, не всюду. Южнее города Белого, где действовала наша 134‑я стрелковая дивизия, гитлеровцы продолжали обороняться на прежних позициях. Я предупредил начальника разведки этого соединения, что нужно быть предельно внимательным. Он ответил, что будут приняты все меры. В частности, начальник разведки дивизии доложил, что командир 738‑го стрелкового полка готовит разведку боем.

Как я потом узнал, объектом для действий разведчиков была выбрана высота, господствующая над участком дороги Белый — Асташутино. Данные наблюдения говорили о том, что в траншеях и блиндажах находилось до роты гитлеровцев. Подступы к высоте были заминированы и прикрыты колючей проволокой. Расстояние до нее от наших окопов — порядка трехсот метров.

Командир полка подполковник Е.Я. Бирстейн, желая использовать фактор внезапности, решил провести разведку боем без артиллерийской подготовки и начать действия во второй половине дня, когда вражеские солдаты (это тоже подсказало наблюдение) отдыхают в блиндажах. Даже заметив атакующих, наблюдатели не успеют поднять остальных. Для обеспечения действий разведгруппы и закрепления успеха была выделена рота.

В четыре часа дня разведчики, число которых достигало тридцати, выскочили из окопа и без единого выстрела устремились к высоте. Быстро преодолев «нейтралку», они скрылись во вражеских траншеях. Схватка длилась недолго. Гитлеровцы были настолько ошеломлены, что не сумели оказать серьезного сопротивления. Но как только начала выдвигаться вперед поддерживающая рота, пулеметный огонь врага с соседних участков прижал ее к земле. А еще через минуту подходы к высоте накрыли разрывы мин.

Тем временем, преодолев первоначальное замешательство, противник начал контратаки. Разведчикам, как видно, приходилось туго. Красными сигнальными ракетами они просили огня. Наши артиллеристы вступили в бой. Однако гитлеровцам все же удалось прорваться на высоту. Они пробрались туда по траншеям, которые вели в тыл. К вечеру выстрелы там, где сражались наши разведчики, умолкли. Теперь вражеские минометы обрушились на наш передний край.

Всю ночь продолжалась огневая дуэль. С рассветом она прекратилась. Вскоре из дивизии доложили, что противник оставил занимаемые им оборонительные позиции.

Что же стало с разведчиками, ворвавшимися накануне на высоту? Все до одного выполнили они солдатский долг. Бились до последнего дыхания. В моих записях сохранились фамилии лишь трех из них: Плющенко, Голота, Жанов. Горько было сознавать, каких прекрасных людей мы потеряли.

Случай этот заставил нас серьезно задуматься: целесообразно ли использовать разведчиков для выполнения подобных задач? Одно дело, когда они внезапно нападают на врага с целью захвата пленных и документов. И совсем другое, если командиры частей и подразделений видят в них основную ударную силу атаки. А именно так и получилось в 738‑м стрелковом полку. Да и вообще, как показал анализ, разведка боем была подготовлена там из рук вон плохо. Лишь первый этап ее продумали более или менее глубоко.

Была здесь, несомненно, вина командира полка, начальника разведки дивизии. Но и мы, сотрудники армейского звена, не проявили должной дальновидности. Следовало провести соответствующую работу с командирами частей и соединений, предостеречь их от подобных ошибок. Ведь так трудно подготовить хорошего разведчика, а потерять его легко. Это не означало, однако, что мы намеревались бороться за создание каких-то особых, тепличных условий для наших подопечных. В критических ситуациях разведчики выполняли любые задания. Но именно в критических.

Командование армии, прислушавшись к нашим предложениям, дало командирам соединений и частей соответствующие указания. Им предписывалось беречь разведчиков.

Беречь разведчиков… Трудно было сберечь их, особенно в той обстановке, которая сложилась в марте 1943 года на нашем участке. Части с непрерывными боями продвигались вперед, преследуя отходящие фашистские войска, освобождая от них село за селом.

В этот период нужно было соблюдать особую осторожность. Откатываясь на юг, гитлеровцы минировали мосты и дороги, дома и сараи, даже тела замученных ими мирных жителей. Причем минирование производилось хитро, со всевозможными каверзами. Открыл дверь пустующего дома — взрыв. Потянул на себя заслонку печи — взрыв.

В деревне Большие Верешковичи, например, фашисты сожгли все дома, кроме одного. Естественно, что женщины и ребятишки, оставшиеся в живых, собрались именно в нем. Наши войска, преследовавшие противника, ушли далеко вперед. А недели две спустя, около 11 часов утра, грянул оглушительный взрыв. Стокилограммовая мина замедленного действия сделала свое дело. На месте избы осталась глубокая воронка.

Подобных случаев было немало. И обо всем, что становилось нам известно, мы обязательно рассказывали бойцам разведывательных подразделений. Гневом и ненавистью закипали их сердца. Действия разведчиков становились еще более активными и дерзкими. Они, проникая в тыл противника, устанавливали пути отхода главных сил, выявляли промежуточные оборонительные рубежи, громили вражеские штабы и, если представлялась возможность, целые колонны.

В эти мартовские дни 1943 года я особенно часто бывал в 17‑й гвардейской стрелковой дивизии. Начальник штаба гвардии полковник А.Е. Афанасьев был умным и храбрым человеком. Эти качества органически сочетались с душевной добротой. Александр Егорович запросто захаживал в землянки и блиндажи разведчиков — порой для того только, чтобы поговорить с ними, выпить кружку крепкого обжигающего чая. Разведчики самозабвенно любили гвардии полковника и за глаза называли его «наш де Тревиль». Он тоже был исключительно внимателен, хотя и строг, по отношению к своим «мушкетерам». Это взаимное уважение помогало решать самые сложные задачи.

Помнится, где-то в середине марта нам стало известно, что по одной из дорог будет эвакуироваться штаб фашистской части. Разведчики 45‑го стрелкового полка этой дивизии во главе с гвардии капитаном И.М. Гришаном устроили засаду и захватили два вещевых мешка с важными штабными документами. Не стану вдаваться в подробности, но скажу: сотрудники разведотдела армии провели несколько суток без сна, разбирая бумаги. Многие из документов были тут же отправлены в штаб фронта.

Порой разведчикам приходилось выполнять не свойственные им функции. Так, 13 марта группа, которой командовал лейтенант И.А. Стрежнев, действуя на путях отхода противника, обнаружила колонну гражданского населения, угоняемого гитлеровцами. Можно ли было остаться равнодушными к этому? Разведчики в коротком бою перебили конвоиров и освободили четыреста советских граждан. Надо было видеть, как радовались и плакали старики и женщины, как обнимали они своих освободителей!

Продолжались рейды и в глубокий тыл противника. Расскажу о действиях всего лишь одной такой группы, которой командовал лейтенант И.И. Горобец. Но прежде несколько слов о нем самом.

Иван Иванович Горобец не был новичком в разведке. Боевое крещение он получил в боях у Ладожского озера еще в марте 1940 года. Затем в сражении под Москвой он командовал стрелковым отделением. Именно тут наиболее ярко проявились его командирские качества. Когда в дивизии стали формировать лыжный отряд для действий в тылу врага, Иван Горобец попросил взять и его.

Как только началось контрнаступление под Москвой, группа Горобца ушла в тыл врага. Преодолевая снежные заносы, сугробы, лыжники быстро продвигались к городу Белый. По пути встретился вражеский обоз. Разведчики с ходу атаковали и уничтожили его. В одном из сел удалось захватить «языка». Обер-лейтенант дал важные показания.

Затем разведчики, воспользовавшись разгулявшейся метелью, незаметно подошли к вражескому аэродрому, располагавшемуся близ города Белый, сняли охрану. И вот к темному небу взметнулся огненный столб. Оглушающие взрывы потрясли весь город.

А ранним утром уже в самом городе, на Красноармейской улице, разведчики неожиданно столкнулись с колонной немцев, которая насчитывала 300–400 человек. Уклониться от боя не было никакой возможности. Грянули автоматные очереди. Более ста фашистов осталось лежать на снегу. Но и разведчики понесли ощутимые потери. Из шестидесяти бойцов в дивизию возвратились только шестеро, в их числе был Иван Горобец. Вскоре ему было присвоено командирское звание. Еще через некоторое время Иван Иванович Горобец стал командиром отдельной разведывательной роты.

Так же дерзко и отважно действовал он и в период мартовских событий 1943 года. Выполняя очередное задание командования, разведчики, возглавляемые Горобцом, вышли к реке Вопря. Ведя скрытное наблюдение, они убедились, что гитлеровцев здесь еще нет. По-видимому, арьергарды противника еще не подошли. Лейтенант Горобец тут же оценил обстановку. Он организовал у переправы засаду.

На рассвете разведчики обнаружили вражескую колонну, которая форсированным маршем двигалась с севера на юг. Пропустить ее? Однако гитлеровцы, уйдя за реку, могут разрушить переправу. А она пригодится нашим войскам, которые вот-вот появятся здесь.

Как только колонна подошла к переправе, разведчики атаковали ее. Огонь вели с разных направлений. Фашисты, приняв нашу разведывательную группу за подразделение, бог весть каким образом оказавшееся в тылу, стали в панике разбегаться. На месте боя остался обоз и два орудия. Разведчики уничтожили 25 вражеских солдат и захватили пленных. Мало того, они, заняв оборону, сумели удержать переправу до подхода передового отряда 17‑й гвардейской стрелковой дивизии.

Благодаря умелым действиям разведчиков, большой работе, проделанной информационным отделением, нам стал известен рубеж, на котором враг рассчитывал закрепиться. Однако сведения эти пока носили ориентировочный характер. Их нужно было проверить, уточнить.

Я вызвал командира армейского разведотряда лейтенанта Корогодова и поставил ему такую задачу: с группой разведчиков проникнуть в тыл врага и установить степень подготовленности духовщинского рубежа в инженерном отношении. Параллельно следовало установить наличие войск на участке Ломоносово, Афанасово.

17 марта группа проникла через боевые порядки противника и без особых приключений достигла деревни Ломоносово. К концу дня разведчики установили, что оборона в этом районе состоит из окопов полного профиля, открытых площадок, предназначенных для пулеметов, ходов сообщения, ведущих к деревне, которая была превращена гитлеровцами в опорный пункт. Наши бойцы видели, как подразделения, подходящие с севера, занимают оборону, причем занимают основательно, судя по всему, надолго. Данные наблюдения Корогодов тут же передал по радио в штаб армии. Одновременно он просил разрешения на ночной переход в район Афанасово. Я, разумеется, дал «добро».

Спустя некоторое время поступила очередная радиограмма. В ней сообщалось, что и в районе Афанасово подготовлены аналогичные оборонительные рубежи, которые спешно занимаются вражескими войсками. Таким образом, наши предположения полностью подтвердились. Я доложил командованию армии о том, каких действий противника можно ожидать в ближайшем будущем.

И точно, уже 20 марта, когда войска Западного и Калининского фронтов подошли к этому рубежу, они встретили упорное сопротивление основных сил вражеской группировки на духовщинском направлении.

За время преследования части и соединения только нашей армии освободили около 1500 населенных пунктов и продвинулись до 130 километров. Приятно было сознавать, что и разведчики внесли свой вклад в общее дело. Около 160 из них были награждены орденами и медалями, в том числе много молодых разведчиков. А самое главное заключалось в том, что кончилось противостояние. Всем сердцем чувствовали мы, что теперь наш путь будет лежать на запад. Только на запад!

Весна 1943 года запомнилась мне особенно хорошо. И думаю, потому, что это была первая для меня по-настоящему фронтовая весна. Появились ручейки, и сразу стало казаться, что поют они удивительно радостно и бойко. Выглянет, бывало, из-за облаков солнце, и чудится, что как-то по-особенному ласково греют его лучи. И травинки, зазеленевшие на освобожденной земле, совершенно необычно тянутся к свету, к теплу.

Когда находишься рядом со смертью, сильнее любишь и ценишь жизнь во всех ее проявлениях. Но у нас времени для лирических раздумий не оставалось. Выезды в части и соединения, подготовка и проведение новых рейдов во вражеский тыл, непрерывное наблюдение за передним краем, захват «языков», обработка поступающей информации, ее анализ — все это оставалось с нами. Словом, весна весной, а война войной.

В эти дни мне, как и другим сотрудникам разведотдела штаба армии, часто приходилось выезжать в подразделения. Поездки эти вызывались не только текущей работой. Нам хотелось как можно глубже изучить людей, почувствовать сердцем их настроения. И всякий раз мы убеждались: разведчики полны отваги, готовы к выполнению любых, самых сложных заданий. Касалось это, кстати, и тех, у кого не было, на первый взгляд, каких-либо оснований для радости, душевного покоя.

В одной из наших рот разговорился я как-то с немолодым уже разведчиком. И подсел я к нему не случайно: уж больно сумрачным, хмурым показался мне этот боец. Выяснилось, что вся семья у него осталась на оккупированной территории.

— Скоро два года, как ни слуху, ни духу, — глядя прямо перед собой, с трудом выдавливая из себя слова, произнес он. — Живы ли? Ведь фашисты такое творят…

Горе его было мне вполне понятно. Конечно, сравнивать тут нельзя, но в первые месяцы войны я сам немало переволновался. Во время одной из первых командировок на фронт из Москвы была эвакуирована моя семья. И получилось так, что никто толком не мог сказать, с какой именно группой уехала жена и ребятишки. Почти полгода ушло на то, чтобы разыскать их, наладить переписку. Я, разумеется, знал, что они находятся среди своих, верил, что помогут им люди. И тем не менее чувство тревоги не покидало меня. А тут заведомо знать, что близкие находятся там, по ту сторону фронта…

Положив руку на колено солдата, я мучительно подыскивал слова, которые могли бы хоть немного ободрить, успокоить его. Но они никак не находились. А он, словно поняв, о чем я думаю, повернулся ко мне:

— Не надо утешать меня. Ладно? Вы лучше прикажите командиру, чтобы чаще на задание посылал. Ух, какой я злой на фрицев!

И я невольно посмотрел на его сжатые кулаки. Да, тому, кто попадет в эти руки, не поздоровится.

Приходилось вести разговоры и другого рода. В частности, немало вопросов задавалось нам по поводу введения в Красной Армии офицерских званий и новых знаков различия — погон.

— Какой в том резон? — спрашивали некоторые разведчики.

Живы были в их памяти рассказы старших о гражданской войне. Тогда человек с погонами воспринимался как враг советской власти. Мы терпеливо разъясняли классовую природу наших Вооруженных Сил, подчеркивали, что советские воины, надевая погоны, поддерживают славные традиции русской армии.

— Наш офицер — это советский офицер!

— Вроде бы и так, а все равно как-то непривычно…

Разговоры разговорами, а разведчики одними из первых получили новые знаки различия. На фронте так уж повелось: храбрым воинам — почет и уважение. Для них не жалели ничего. Вернутся люди с боевого задания, а их уже ждут подарки, поступившие от шефов — тружеников тыла. А разве не приятно получить письмо, на конверте которого начертано: «Самому храброму воину»? Случалось, что взамен махорки разведчикам давали папиросы. Другим же кладовщик отвечал: «Сначала послужи в разведке, а потом разевай варежку!»

Заслуги разведчиков признавались не только в солдатском кругу. Еще в период ликвидации ржевско-вяземского выступа мы узнали, что 10 марта 1943 года Указом Президиума Верховного Совета СССР учрежден нагрудный знак «Отличный разведчик». Этим знаком награждались лица рядового и сержантского состава, систематически показывающие высокие образцы воинского долга при выполнении заданий командования, а также те, кто ранее был удостоен правительственных наград за мужество и храбрость, проявленные в разведке.

Весть о введении нагрудного знака мигом облетела все разведывательные подразделения. И воспринята была она с большой радостью. Долгое время разговоры об этой новости не прекращались в землянках и блиндажах.

— Гляди, братцы, о нас в Москве не забывают!

— Сам Михаил Иванович Калинин подписал! Знай наших!

Мы, офицеры, конечно же, тоже были глубоко взволнованы вниманием правительства к войсковым разведчикам. Однако такое внимание не только радовало, но и ко многому обязывало. О возросшей роли войсковой разведки теперь все чаще говорили на служебных совещаниях. Газета «Красная звезда» выступила с передовой статьей «Настойчиво повышать разведывательную грамотность!», в которой с исключительной силой подчеркивалось значение разведки. «Пренебрегать изучением противника, пренебрегать работой войсковой разведки, — писала газета, — означает… обречь себя на глухоту и слепоту. Пренебрегать изучением противника, пренебрегать разведкой означает действовать наобум, упуская возможности для победы, рискуя поставить свои войска под удар. В то же время чем лучше командир знает, с кем именно он дерется, — тем вернее он действует, тем больше его успех».

А дней через десять мы читали в «Красной звезде» еще одну передовую — о боевой выучке разведчика. И опять с какой-то проникновенностью говорилось о предназначении войсковой разведки, об умении бойцов и командиров владеть разнообразным оружием, в том числе трофейным, о совершенствовании навыков и приемов разведывательной работы. «Мало сказать, что разведчик должен быть хорошим солдатом, — он должен быть первоклассным солдатом!» — заключала газета.

Нужно было улучшить повседневное руководство работой разведывательных органов и подразделений, всесторонне контролировать их деятельность, добиться, чтобы командиры частей и соединений использовали разведчиков только по прямому назначению. А у нас, к сожалению, были еще случаи, когда разведчикам поручали выполнение задач, которые могут быть решены рядовыми стрелками.

Предстояло совершенствовать методы войсковой разведки, развивать инициативу, боевую хитрость. Опыт подсказывал, что нужно смелее и активнее использовать разведчиков для организации засад, внезапных и дерзких налетов на узлы связи, штабы противника с целью их разгрома, захвата пленных и оперативных документов.

Для лучшей подготовки кадров разведчиков намечалось создать учебные подразделения, в которых будущие командиры разведывательных рот и взводов могли бы получить соответствующие знания и навыки.

Вскоре мы приступили к разборке единого документа, который должен был отразить все эти положения. Командующий армией А.И. Зыгин, теперь уже генерал-лейтенант, немедленно утвердил этот документ.

Офицеры разведотдела штаба армии разъехались по соединениям. Нужно было проверить, как выполняются требования командования, оказать помощь в подготовке очередных рейдов в расположение вражеских войск. Ведь сведения о противнике требовали постоянного уточнения. Я решил побывать в разведывательной роте 19‑й гвардейской стрелковой дивизии.

Такой выбор был сделан мной не случайно. Я знал, что командир этой роты гвардии лейтенант В. Бокучава готовит очередной поиск с целью захвата «языка».

Застаю разведчиков в одной из траншей переднего края. Они визуально изучают местность перед поиском. В косых лучах заходящего солнца были отчетливо видны высотки, бугорки, склоны покатых холмов, по которым неровной линией тянулись вражеские позиции. Варлаам Бокучава еще раз показывал бойцам окопы и огневые точки в районе поиска, удобные пути подхода к ним, основные и запасные маршруты для возвращения обратно.

— Все ясно? — то и дело переспрашивал он, стараясь как можно чище выговаривать русские слова. Но все равно в каждой фразе звучал неповторимый грузинский акцент. Мне были хорошо видны темные брови офицера, его орлиный профиль.

— Ясно! — отвечали бойцы.

— Действовать надо будет быстро, но без суеты, — добавил лейтенант.

Бокучава любил употреблять эту фразу. Но в данном случае она приобретала особый смысл. Дело в том, что за последнюю неделю офицер уже дважды водил своих разведчиков в тыл врага. И хотя оба поиска можно было назвать смелыми, выполнить задачу полностью не удавалось.

В первый раз разведчикам предстояло уточнить характер инженерных сооружений противника и, если представится возможность, захватить «языка». Первая часть задания была выполнена, а вторая нет. Обнаружив себя, разведчики были вынуждены вступить в перестрелку и отойти с боем. При повторном поиске они действовали более расчетливо, но в кромешной тьме потеряли ориентировку. В короткой схватке разведчики уничтожили пять гитлеровцев, однако вместо пленного в расположение дивизии притащили трофейный пулемет.

Теперь, учитывая все, с чем пришлось столкнуться накануне, Бокучава особенно тщательно инструктировал разведчиков. Чувствовалось, что им продуманы мельчайшие детали. Поэтому я не считал нужным вмешиваться в его разговор с бойцами.

— Все ясно? — уже в который раз спросил Бокучава. — Действовать быстро, без суеты. А теперь — отдыхать.

Отдыхать… «Ну какой отдых может быть, когда знаешь, что вот-вот придется схватиться с врагом не на жизнь, а на смерть?» — может подумать кто-то. Что ж, вполне разделяю подобные сомнения. Мало того, признаюсь, что лично мне в ожидании очередного поиска чаще всего не удавалось сомкнуть глаз, если я находился непосредственно в подразделении. А разведчики спали! Спали потому, что видели в своих действиях обычную фронтовую работу. Перед работой же, как водится, следует хорошенько отдохнуть, что они и делали.

С рассветом, еще в полутьме, группа двинулась в сторону вражеских позиций. Путь ее лежал по неглубокой ложбине, пересекавшей передний край. Замысел был прост: скрытно проникнуть во вражеский тыл и уже оттуда нанести внезапный удар по гитлеровцам.

Так все и получилось. Появление наших разведчиков было полной неожиданностью для врага. В одном из блиндажей, который был выбран объектом для нападения, играл патефон, звучали смех, песни. Однако гранаты, полетевшие в приоткрытую дверь, положили конец веселью. Почти все, кто находился в блиндаже, были убиты. Лишь трое уцелевших кинулись наутек. Но двоих настигли автоматные очереди, а третьего «оседлал» гвардии сержант Ф. Шарыпкин. С помощью подоспевших товарищей он связал немца.

Солнце еще только поднималось над лесом, а гвардии лейтенант Варлаам Бокучава уже докладывал командиру дивизии о выполнении задания. Гвардии генерал-майор Б.С. Маслов тепло поздравил офицера с успехом.

— Всех участников поиска представить к награде! — распорядился он.

Я бегло ознакомился с материалами допроса пленного. Затем обстоятельно поговорил с офицерами штаба дивизии. Все свидетельствовало о том, что работа по выполнению требований приказа командующего армией организована правильно. Задерживаться здесь далее не имело смысла. Поэтому я тут же уехал в 178‑ю стрелковую дивизию, которой командовал генерал-майор А.Г. Кудрявцев. Беседа с ним и начальником разведки майором Кондауровым показала, что и тут требования приказа восприняты правильно.

Собрался было двигаться дальше, но тут майор Кондауров доложил мне, что сегодня ночью группа, возглавляемая сержантом А. Сусловым, уходит в очередной поиск. Сказал и хитро улыбнулся. Что ж, мы с ним достаточно изучили друг друга за минувшее время. И Кондауров был совершенно уверен, что, узнав о предстоящем поиске, я непременно останусь в дивизии. Он не ошибся.

Вместе с майором Кондауровым мы пошли в разведроту, которой командовал капитан Н. Адонин. Офицер, встретив нас у землянки, подробно доложил о плане поиска.

— Кто возглавит группу?

— Сержант Суслов.

— Люди об Указе Президиума Верховного Совета знают?

— Знают. И очень гордятся тем, что им, разведчикам, уделяется такое внимание.

Дождались ночи. Она выдалась темная, беззвездная. В кромешной тьме временами появлялись вспышки, потом доносился звук выстрела. Мне и начальнику разведки дивизии, оставшимся на исходной позиции, конечно же, ничего не было видно. Но мы знали, что где-то впереди, плотно прижимаясь к земле, ползут люди. Те самые, с которыми мы совсем недавно разговаривали: в землянке. Наверное, одежда их промокла, отяжелела. Двигаться становится все трудней. Однако они ползут, ползут…

Захват «языка» планировался в районе рощи. Почему именно тут? Да потому, что мы пока не знали, какая часть и какое подразделение обороняется на этом рубеже. Следовательно, нужно было ликвидировать это белое пятно.

Спустя час, быть может, немного больше, сержант А. Суслов докладывал о результатах поиска генералу Кудрявцеву.

— Пленный доставлен. И еще пулемет прихватили.

— Молодцы! Ну-ка, рассказывайте подробнее, как все было.

И уже в который раз я получил возможность убедиться, что разведчики воюют куда лучше, чем рассказывают. Суслов переминался с ноги на ногу и молчал. Потом, видно собравшись с духом, начал:

— Ну, значит, пошли… Ну, значит, — он останавливался буквально после каждого слова, — достигли…

С большим трудом удалось нам уточнить детали поиска, узнать, как все происходило.

Когда группа приблизилась к вражеским окопам, четыре разведчика стремительно бросились вперед. Первым спрыгнул в траншею рядовой М. Герасимов. Одного пулеметчика он сразу же подмял под себя и схватил за горло. А вот второго не заметил. И тот успел выстрелить. Пуля зацепила Герасимова, но он, превозмогая боль, ударил стрелявшего прикладом по голове. Первый же гитлеровец, поняв, что надеяться больше не на что, поднял руки. Все это произошло в считанные секунды.

К месту схватки подоспели товарищи Герасимова. Они связали пленного, помогли раненому выбраться из окопа. Вся группа благополучно возвратилась обратно.

— Как Герасимов? — забеспокоился командир дивизии.

— Перевязали, отправили в медсанбат… Вы уж не серчайте, товарищ генерал, что так получилось…

Да, можете себе представить, что сержант Суслов, прекрасно выполнивший задание, считал еще себя виноватым! Как же, не уберегли товарища!

Вскоре меня вызвали в штаб армии. А спустя несколько дней возвратились и другие офицеры, которым было поручено проверить, как на местах выполняются указания командования по организации разведки. Мы собрались в одной из землянок, для того чтобы обменяться мнениями.

Мерно постукивал где-то неподалеку движок, питавший электроэнергией наши штабные землянки и блиндажи. Временами ритм его сбивался, и тогда единственная лампочка, висевшая под потолком, начинала постепенно меркнуть. Потом, словно спохватившись, двигатель вновь набирал обороты, и чуть светящийся волосок опять накалялся. Бывало, что свет гас надолго, и тогда нас выручала коптилка. Это — простейшее приспособление: гильза, конец которой сплющен, и фитиль, изготовленный из теплой портянки или куска шинельного сукна. Горючее — керосин или даже бензин. Последний, правда, иногда взрывался. Но и тут выручала солдатская находчивость. Несколько щепоток обыкновенной соли делали его практически безопасным.

В тот вечер обошлось без коптилок. Движок тарахтел без перебоев. Мы, расположившись кто где сумел, докладывали о результатах проверки. Доклады были предельно короткими, но содержательными. И после каждого выступления становилось все яснее, что в частях и соединениях правильно поняли смысл приказа, ведут конкретную работу по воплощению его в жизнь.

А день спустя, утром 1 мая, в землянках и блиндажах появилась армейская газета с праздничным приказом Верховного Главнокомандующего. В этом приказе подводились итоги зимней кампании 1942/43 года, указывалось, что всем бойцам необходимо продолжать без устали совершенствовать свое боевое мастерство, точно выполнять приказы командиров, требования уставов и наставлений, свято блюсти дисциплину, соблюдать организованность и порядок.

Особенно волновали слова приказа, обращенные к нам, войсковым разведчикам: «Изучать противника, улучшать разведку — глаза и уши армии, помнить, что без этого нельзя бить врага наверняка»[1].

Мы внимательно читали приказ Верховного Главнокомандующего. Номер газеты переходил из рук в руки. И каждый из нас вновь и вновь мысленно прикидывал, что сделано и что еще предстоит сделать.

Оперативное значение Духовщины, которая лежала перед нашей армией, не вызывало сомнений. Здесь сходилось шесть важных дорог, по которым осуществлялось снабжение крупной группировки противника. Не случайно гитлеровское командование называло духовщинское направление воротами к Смоленску, а сам город Духовщина — ключом к ним.

И это действительно так. Полукольцом охватывает подступы к Смоленску с востока и юга Днепр. По обе стороны от него дремучие леса, болота. А севернее Смоленска — Духовщина, где местность изобилует не очень высокими, но очень удобными для сооружения оборонительных рубежей холмами. Гитлеровцы, насколько мы понимали, не замедлят воспользоваться этим.

По данным, полученным нами от партизан, фашисты начали подготовку духовщинского оборонительного рубежа еще осенью 1942 года. Для постройки инженерных сооружений были использованы армейские и фронтовые строительные батальоны. Но они выполняли, так сказать, квалифицированную работу. Для рытья окопов, траншей, землянок фашисты использовали местное население и военнопленных.

Ко времени подхода нашей армии противник успел создать достаточно мощные оборонительные рубежи, включающие опорные пункты. Правда, не все они были связаны между собой траншеями, но, как удалось установить, враг поспешно совершенствовал и улучшал свою оборону.

Из показаний пленных, по захваченным документам нам удалось сравнительно быстро выяснить, что на духовщинском рубеже закрепились части 52, 197, 246 и 256‑й немецких пехотных дивизий. Но полный ли это перечень обороняющихся соединений противника? Это был первый вопрос, на который нам предстояло ответить. Какими средствами усиления располагает враг? Это была проблема номер два. Велики ли резервы, где они располагаются? Какова глубина вражеской обороны? Словом, я мог бы привести целый перечень вопросов, на которые надлежало найти ответ. Потому-то при относительном затишье на участке фронта разведчики вынуждены были трудиться с полной нагрузкой.

Я уже упоминал, что на ряде участков были проведены успешные поиски. Повсюду непрерывно велось наблюдение за передним краем противника. Однако тех данных, которые нам удавалось получить, явно было мало. Гитлеровцы, учитывая опыт прошлого, тщательно маскировали свои позиции, огневые точки, места расположения артиллерии и минометов.

Лучшим способом вынудить противника раскрыть систему огня, особенности своей обороны была, разумеется, разведка боем. И мы, тщательно взвесив все «за» и «против», внесли соответствующее предложение командующему армией. Он утвердил наш план и приказал командиру 134‑й стрелковой дивизии генерал-майору Е.В. Добровольскому сформировать специальный разведотряд и провести разведку боем в районе высоты 260,1. Такой выбор был не случаен. Позиции, расположенные на высоте, являлись ключевыми для данного участка. Разведав их, мы получали крупный козырь.

Командир дивизии установил круглосуточное наблюдение за передним краем противника силами офицеров стрелкового полка. А сам вместе с сотрудниками штаба и командиром разведотряда старшим лейтенантом Г.В. Сергеевым провел тщательную рекогносцировку района предстоящих действий. В подготовке разведки боем участвовал и я.

Что из себя представлял разведотряд, сформированный по приказанию командующего армией? В его состав была выделена усиленная стрелковая рота и группа разведчиков. Последняя предназначалась исключительно для захвата пленных и документов.

Не буду останавливаться на частностях. Могу лишь заверить, что подготовка к разведке боем велась весьма тщательно. Несколько раз мы собирались у командира дивизии, для того чтобы обсудить детали, наметить такой вариант действий, который позволил бы выполнить поставленную задачу с минимальными потерями.

Ночью отряд скрытно разместили в окопах боевого охранения. Мы с командиром дивизии находились на выдвинутом вперед наблюдательном пункте — прекрасно оборудованном блиндаже. Над нами был надежный накат в пять бревен, так что только прямое попадание тяжелого снаряда могло угрожать нам. Сквозь узкую щель в сторону врага смотрела стереотруба. Конечно, хотелось бы расположиться где-то ближе к разведчикам, но у меня по этому поводу уже были неприятности.

…В августе 1942 года шла подготовка к поиску. По каким-то едва уловимым признакам я понял, что молодые разведчики, включенные в группу, чувствуют себя не очень уверенно. Желая ободрить их, я отправился вместе с группой к расположению противника. Расстались мы лишь у проволочных заграждений врага. Там я и дожидался возвращения разведчиков. Поиск завершился успешно.

О захвате пленных командир дивизии генерал-майор А.С. Люхтиков доложил утром по телефону командующему армией. При этом он упомянул, что в поиске принимал участие и майор Волошин.

— Разведчиков, добывших пленных, представить к награде, а Волошину передайте, что я объявляю ему выговор.

Мне было понятно, почему рассержен командарм. Существовал приказ, который запрещал офицерам нашего штаба выходить за линию боевого охранения. Я же в тот раз нарушил его. Слов нет, мной руководили интересы дела. И тем не менее факт оставался фактом. Так что обижаться можно было только на самого себя.

Возвратившись в штаб, я доложил генералу А.И. Зыгину о показаниях пленных. Упомянул о том, что у молодых разведчиков окрепла вера в свои силы.

— А в поиске я не был, товарищ командующий, — добавил в заключение я, пытаясь хоть как-то оправдаться. — Лишь проводил разведчиков до немецкой проволоки.

— Знали, что этого делать нельзя? — вскинул на меня взгляд генерал.

— Знал!

Командарм покачал головой, твердо очерченный рот его тронула чуть заметная улыбка.

— Ладно, выговор я с вас снимаю. Но больше за передний край — ни ногой. Сами понимаете почему, не мальчик…

Однако вернусь к разведке боем, которую проводил отряд 134‑й стрелковой дивизии.

Ровно в четыре часа утра артиллерия и минометы открыли огонь по высоте. Используя кратковременное замешательство в стане врага, отряд тремя группами — одной с фронта, двумя с флангов — почти вплотную приблизился к траншеям противника. А когда огонь был перенесен в глубину вражеской обороны и на соседние участки, наши бойцы, забросав гранатами траншеи и блиндажи, стремительным броском ворвались в них. Закипел рукопашный бой.

Удар был настолько внезапным и стремительным, что фашисты, не оказав упорного сопротивления, стали разбегаться. Гитлеровские офицеры пытались остановить солдат, но из этого ничего не получилось. Выбив врага из опорного пункта, захватив пленных, отряд почти без потерь закрепился на высоте.

Казалось бы, можно радоваться успеху. Но ведь задача-то перед нами стояла иная. Главная цель заключалась в том, чтобы заставить заговорить огневые точки противника. А они, как назло, молчали. Лишь несколько пулеметов, о которых мы знали и раньше, остервенело строчили по высоте 260,1. Неужели наш план потерпит фиаско?

И командир дивизии, и я то и дело подходили к стереотрубе. И что парадоксально, оба мы мечтали только об одном: пусть враг откроет огонь по высоте, занятой нашими бойцами. Жестокое желание? И да, и нет. Ведь раскрытие системы огня сохранит жизнь десяткам, сотням солдат, сержантов и офицеров, которые, когда придет срок, пойдут в наступление. Таким образом, малые жертвы предотвратят большие. Можно ли тут раздумывать, сомневаться?

— Идут! — не отрываясь от окуляров, произнес генерал Добровольский.

— Сейчас начнется! — В бинокль мне тоже было видно, что фашисты изготовились к контратаке. И хотя каждому было понятно, что никто из закрепившихся на высоте не услышит меня, я крикнул: — Держитесь, ребята!

Первую контратаку наши бойцы отбили огнем пулеметов и автоматов. Но вслед за этим фашисты предприняли вторую, третью…

Старший лейтенант Сергеев, сохраняя полное хладнокровие, умело руководил боем. Да и остальные дрались мужественно, самоотверженно. Как выяснилось потом, раненые не выпускали из рук оружия.

— Так, смотришь, вообще удержим высоту, — задумчиво сказал Добровольский. — Хорошо бы, большие выгоды дает она. Нужно будет подкрепление туда направить.

И это решение командира дивизии сыграло важную роль. Как только по направлению к высоте двинулись наши бойцы, нервы у фашистов не выдержали. Вражеская артиллерия и минометы открыли отсечный огонь, окаймивший высоту. А нам только этого и надо было. Десятки наблюдателей захлопотали над картами, поспешно нанося на них позиции гитлеровских батарей, места расположения молчавших до той поры пулеметных точек и дзотов.

Генерал Добровольский, радостно улыбаясь, крепко хлопнул меня по плечу:

— Ну, разведчик, наша взяла! А высоту мы им все-таки постараемся не отдать. Она и нам еще пригодится.

В тот же день разведку боем провели и на других участках. И всюду наши действия имели успех. Отряду, сформированному в 178‑й стрелковой дивизии, например, удалось овладеть высотой 216,1, захватить 13 пленных и много документов, которые мы смогли использовать при составлении разведывательных сводок и донесений.

Спустя некоторое время штаб армии получил приказ командующего Калининским фронтом, в котором отмечались успешные действия войсковой разведки. В нем перечислялись населенные пункты, освобожденные в результате местных боев, подчеркивалось, что захвачено большое число пленных, трофеи, уничтожено до 500 гитлеровцев.

За отличные действия войсковой разведки и стрелковых подразделений в приказе объявлялась благодарность командующему 39‑й армией генерал-лейтенанту А.И. Зыгину, начальнику штаба генерал-майору П.Ф. Ильиных, командирам и начальникам разведок дивизий, командирам разведывательных подразделений. Сорок шесть участников разведывательных рейдов были награждены орденами и медалями. Не скрою, приятно было увидеть среди награжденных и свою фамилию, тем более что перед ней стояло недавно присвоенное мне очередное воинское звание «подполковник». Как говорится, плох тот солдат, который не мечтает быть генералом!

Оценка, которую получил наш труд, радовала и вдохновляла. И тем не менее мы отлично понимали, что многое еще предстоит сделать, особенно для повышения эффективности войсковой разведки. Поэтому мы нередко собирались, чтобы сообща обсудить, что можно еще предпринять для этого. Именно в ходе одного из таких неофициальных совещаний возникла идея организовать разведку техническими средствами.

С помощью начальника связи армии генерал-майора А.П. Сорокина мы установили несколько радиоприемников, работавших в различных диапазонах волн. Используя их, мы стали контролировать радиопереговоры, ведущиеся открытым текстом. Разумеется, рядом с радистами у приемников дежурили и наши переводчики. Их к тому времени в разведотделе стало вдвое больше: вместо одного — два. Не пренебрегали мы и подслушиванием телефонных разговоров противника. Не вдаваясь в технические подробности, скажу, что это было нелегким и весьма опасным делом.

Старший лейтенант И.А. Сац, возглавлявший группу подслушивания, был уже далеко не молод. Еще в гражданскую войну ему довелось воевать в составе прославленного 1‑го Богунского полка. После ранения он был уволен из Красной Армии и вообще снят с военного учета. Но как только началась Великая Отечественная война, он тут же явился в военкомат и потребовал, чтобы его направили на фронт. Так и воевал офицер рядом с теми, кто зачастую годился ему в сыновья. Сац добывал нам весьма интересные сведения. Так, однажды он установил номера частей и соединений противника. В другой раз он сообщил, что в батальоне фашистов, занимавшем оборону на одном из участков, насчитывается 270 человек.

— Откуда такие данные? — поинтересовался я.

— Это ж ясно как божий день! — воскликнул Сац. — Командир батальона докладывал наверх, что 90 бутылок вина им получено. А у них норма: бутылка на три человека.

Казалось бы, мелочь, а вывод важный. Еще большее значение имели сведения о фамилиях командиров рот, взводов. Иной раз два-три разговора, подслушанных разведчиками, позволяли судить о смене подразделений на переднем крае. Был случай, когда летчики наблюдали движение танков, которые, казалось, сосредоточивались для нанесения удара, а подслушанный телефонный разговор раскрыл истинную причину маневра: гитлеровцы решили дезинформировать нас, готовясь в действительности не к наступлению, а к отходу. Потому они и подсовывали танковые подразделения нашим воздушным наблюдателям.

Старший лейтенант Сац действовал умно, инициативно. Успеху содействовало еще и то, что он довольно свободно владел немецким разговорным языком, понимал различные диалекты, хорошо разбирался в тактике и оружии. Я говорю об этом для того, чтобы еще раз подчеркнуть, какими разносторонними знаниями должен обладать разведчик.

За успешное выполнение боевых заданий офицер был награжден орденами Отечественной войны II степени и Красной Звезды. В нашей армии он воевал до мая 1944 года, а затем получил новое назначение.

Части и соединения нашей армии накапливали силы для перехода в наступление. А что такое разведка при ведении наступательных операций, мы уже знали. Поэтому меня волновал такой вопрос: что можно практически предпринять для увеличения мобильности разведывательных групп?

В начале войны в стрелковых полках существовали взводы конной разведки. Потом их ликвидировали. Я, тщательно продумав все доводы, обратился к командующему армией с предложением восстановить такие подразделения. Он дал свое согласие.

Активное участие в формировании взводов конной разведки приняли и офицеры нашего отдела. Первое слово принадлежало здесь майору Антонову. Он, бывший кавалерист-разведчик, многое мог подсказать и деятельно помогал командирам частей в отборе и подготовке личного состава для действий в период наступления. Речь, разумеется, идет о разведчиках.

Формирование взводов конной разведки не обошлось и без курьезов. В одном из полков я случайно оказался свидетелем такого разговора двух солдат:

— Говорят, офицер в разведчики записывает. Будем как боги в седле ездить! Ни грязи тебе, ни сугробов.

— Седло-то при чем?

— Так ведь разведка конная!

— Ну да? А я конюх, всю жизнь при лошадях. Айда! Разумеется, таких мы в подразделения конной разведки не брали. Навыки в уходе за лошадьми — это хорошо. Но главное, чтобы человек правильно понимал задачи войсковой разведки, был готов к трудностям, которые ждут впереди.

Формирование взводов конной разведки вскоре было закончено. Личный состав этих подразделений каждый час использовал для овладения искусством ведения разведки в наступлении. Но прежде чем наступать, надо было как можно полнее вскрыть оборону противника. А эту задачу решала пешая разведка.

Каждый день уходили во вражеский тыл новые и новые разведывательные группы. Они выявляли резервы противника, дополнительные и вновь создаваемые оборонительные рубежи. Должен сказать, что именно глубинные рейды приобретали все больший удельный вес в нашей работе. Это и понятно. В 1943 году разговор шел уже не о частных наступательных операциях, а об общем наступлении, о полном изгнании захватчиков с нашей земли. Следовательно, мы обязаны были знать, что делается не только непосредственно на переднем крае и за ним, но на удалении 20–30 и более километров.

В июле 1943 года немецко-фашистским войскам было нанесено сокрушительное поражение на Курской дуге. Красная Армия продолжала наступление. А наша 39‑я армия, находившаяся на левом крыле Калининского фронта, во взаимодействии с 43‑й и 31‑й армиями, готовилась к разгрому духовщинской группировки гитлеровцев и удару на Смоленск.

К этому времени мы уже имели достаточно полные данные о противнике. Нам было известно, что на духовщинском направлении гитлеровцы создали мощную, глубоко эшелонированную оборону.

Первая полоса представляла собой опорные пункты и узлы сопротивления, соединенные сплошной траншеей. Глубина первой полосы достигала 5–6, а на главном направлении 7–8 километров. Во многих местах разведчики обнаружили вкопанные в землю бронеколпаки с амбразурами для стрельбы. На десятки километров по фронту протянулись противотанковые рвы и эскарпы. Подходы к переднему краю прикрывались проволочными заграждениями, малозаметными препятствиями, спиралями Бруно, а также противопехотными и противотанковыми минными полями большой плотности.

За первой оборонительной полосой протекала извилистая река Царевич с заболоченной с нашей стороны поймой. Высокий и крутой противоположный берег противник также оборудовал тремя ярусами траншей и броневыми колпаками. Многочисленные селения, находившиеся за рекой, не говоря уже о самом городе Духовщина, были превращены в сильные опорные пункты. Таким образом, общая глубина обороны достигала 20 километров.

Накануне наступления мы провели разведку боем. А 13 августа на вражеские позиции обрушился шквал артиллерийского огня. За огневым валом в атаку пошли танки и пехота. Но гитлеровцы сопротивлялись отчаянно. Фашистское командование спешно перебрасывало на этот участок фронта подкрепления. Из показаний пленных удалось установить, что в полосе нашей армии появились 18‑я танковая и 25‑я механизированная дивизии, 1‑я моторизованная бригада СС.

За несколько дней ожесточенных боев наши войска вклинились в оборону противника всего лишь на 6–7 километров. Командующий фронтом ввел в бой свой резерв — 5‑й гвардейский стрелковый корпус. Но решающего перелома достигнуть так и не удалось. Было решено прекратить наступление, произвести перегруппировку сил, пополнить боеприпасы.

Войсковые разведчики продолжали свою активную деятельность. Менее чем за две недели нам удалось захватить до 40 пленных. Они подтвердили, что против 39‑й армии находятся части 197, 52 и 246‑й пехотных дивизий, 25‑я механизированная дивизия и 1‑я моторизованная бригада СС. Все эти соединения были в первом эшелоне. 18‑ю танковую дивизию, как свидетельствовали данные аэрофотосъемки и донесения армейской разведывательной группы, действовавшей в тылу, гитлеровцы вывели в резерв и сосредоточили в лесах южнее местечка Берестово. По предварительным сведениям, враг произвел перегруппировку артиллерии.

Где разместились новые позиции? Что сделано для совершенствования инженерных сооружений? Несколько разведывательных групп получили задание выяснить это. Мне довелось принимать непосредственное участие в подготовке рейда разведчиков 19‑й гвардейской стрелковой дивизии.

Гвардии старший сержант Ф.А. Болдырев, которому предстояло вести группу во вражеский тыл, сразу же понравился мне. Узколицый, жилистый, с открытым взглядом черных глаз, он производил впечатление волевого умного человека. Здороваясь, я подал ему руку и сразу же ощутил на его ладони жесткие мозоли.

— Автоматом натерли? — спросил я.

— Это еще довоенные, — улыбнулся он. — Я ведь механиком в МТС был.

— В рейд хорошо подготовились?

— Солидно, товарищ подполковник. Местность изучили. На стыке подразделений наметили скрытный подход. Установили, что лучше всего начинать действия, когда фрицы ужинают. В этот час их меньше всего в окопах остается.

6 сентября, когда землю окутали сумерки, группа гвардии старшего сержанта Болдырева благополучно миновала передний край противника. Через несколько часов, передвигаясь в основном ползком, разведчики достигли района, где размещалась полковая артиллерия. На одном из холмов нашли заброшенную землянку, укрылись в ней. Затем Болдырев разделил всех на четыре подгруппы и организовал наблюдение, которое велось в течение всего дня. С наступлением темноты двинулись обратно, без каких-либо особых приключений возвратились в расположение наших войск.

Группе Болдырева удалось с исключительной точностью установить позиции, занятые артиллерией врага. Вскоре весь состав группы наградили орденами. И было за что! Попробуйте более суток оставаться незамеченным в непосредственной близости от врага, когда любое неосторожное движение может привести к катастрофе. Какая выдержка, какое мастерство нужны, для того чтобы выполнить поставленную задачу!

Возвращаясь в штаб армии, я заглянул в 373‑ю стрелковую дивизию. Начальник разведки капитан А.Н. Герасимов доложил мне, что в ночь на 7 сентября младший сержант А. Добрыднев и рядовой Г. Рассадин вплавь переправились через реку Царевич, разведали огневые точки на ее правом берегу и захватили пленного.

Меня заинтересовало, каким же образом удалось доставить пленного. Вызвали Добрыднева. В землянку вошел русоволосый крепыш с наивным, по-детски простодушным взглядом. Окая по-волжски, он начал рассказывать:

— Поплыли мы через реку обратно. Пленного на себе везу. Да, видать, силенок не рассчитал. Чувствую, устал. На секунду выпустил фашиста, а он под воду. Едва ухватил за волосы, а он уже нахлебался, глаза выпучил, помирает. Пришлось возвращаться, откачивать. Потом к бревну привязали и как на поплавке доставили. Откуда же я знал, что он плавает как топор?

И ни на мгновение не появилась у разведчика мысль попросту бросить пленного. Одна дума была у него: во что бы то ни стало доставить «языка»!

8 сентября меня вызвал новый командующий армией генерал-лейтенант Н.Э. Берзарин. У него в блиндаже находились член Военного совета генерал-майор В.Р. Бойко, начальник штаба генерал-майор П.Ф. Ильиных, начальник политотдела полковник Н.П. Петров, сменивший на этом посту полковника Дурдиневского, начальник оперативного отдела полковник М.И. Симиновский.

Я доложил командарму о группировке противника, его силах и возможностях. Отметил, что, по данным разведки, наиболее слабым звеном является 163‑й полк 52‑й пехотной дивизии гитлеровцев.

— На чем основываются такие выводы? — перебил меня командующий армией.

— Полк укомплектован молодыми солдатами, которые, по показаниям пленных, разбегаются при первом же артналете. Эти данные подтверждаются визуальным наблюдением.

— Хорошо. А что скажет начальник штаба?

— С выводами разведчиков согласен, — поднялся Павел Федосеевич Ильиных. — Считаю целесообразным главный удар нанести силами 84‑го стрелкового корпуса. А чтобы дезинформировать противника, начнем на этом участке ложные инженерные работы оборонительного характера. А на левом крыле армии будем имитировать сосредоточение войск для наступления.

Смысл решения, которое было принято командармом, сводился к следующему: главный удар нанести на бересневско-духовщинском направлении в обход города Духовщина справа силами 84‑го стрелкового корпуса.

Утро 14 сентября выдалось пасмурным, моросил мелкий дождик. И вдруг на 22 километрах фронта разом ударили орудия и минометы. В клубах черного дыма исчезли инженерные сооружения, дзоты, проволочные заграждения, минные поля. Прямо скажу, до той поры мне никогда не приходилось наблюдать такой мощной артиллерийской подготовки.

Через час-полтора на командные пункты частей и соединений, а также в штаб армии начали поступать пленные. Запомнился мне гитлеровец в одном нижнем белье. Он сказал, что, проснувшись, не мог понять, где небо, а где земля. Толстый, перепачканный, он беспрестанно повторял:

— Рус зольдат карош, храбры! Я живой! Данке!

О внезапности нашего наступления говорил и такой факт. Бойцы одного из подразделений захватили батарею 75‑миллиметровых орудий и уже готовились открыть огонь из трофейных пушек, когда к позиции подкатил на мотоцикле гитлеровский офицер. Он ошалело посмотрел на наших бойцов и растерянно проговорил: «Унмеглих!» («Это невозможно!») — и тут же поднял руки.

Однако внезапность внезапностью, но и трудностей было немало. Части 2‑го гвардейского стрелкового корпуса, прорывавшие духовщинскую оборону, с выходом к реке Царевич встретили упорное сопротивление. На западном берегу одного из притоков реки гитлеровцы, заняв отсечные позиции, вели сильный фланговый огонь по нашим частям. Нужно было в кратчайший срок выявить все огневые точки. Лишь в этом случае наши артиллеристы могли подавить их и обеспечить продвижение стрелковых подразделений.

На наблюдательный пункт разведчиков-артиллеристов направился начальник разведки корпуса гвардии подполковник А.Н. Сафронов. Мне и сейчас представляется его невысокая коренастая фигура, слышится протяжный, певучий говорок. Не скрою, в первые дни нашего знакомства Андрей Николаевич показался мне слишком замкнутым, нелюдимым. Но вскоре я убедился, что это впечатление было обманчивым. Просто не любил он длинных и витиеватых речей, скуп был на слова. Зато, как я узнал, каждое из них звучало весомо, неопровержимо. Уж если сказал, то слово не разойдется с делом.

Вот и тут, прибыв на наблюдательный пункт, Андрей Николаевич взял руководство разведчиками-артиллеристами непосредственно на себя. Вокруг рвались снаряды, мины. Но наблюдатели не отходили от стереотруб, не опускали биноклей. Трудно было преодолеть искушение хотя бы на время уйти в укрытие, но об этом не могло быть и речи. Тем более что сам начальник разведки корпуса находился рядом. И не просто находился, а участвовал в работе, подавая дельные советы, на месте анализируя полученную информацию. Ведь он-то не прятался от осколков!

Гвардии подполковник Сафронов оставался на НП до тех пор, пока не были выявлены все огневые точки, пока артиллерия не перешла к их поражению точными, всесокрушающими залпами.

А несколькими днями позже Андрей Николаевич отличился еще раз, теперь несколько в ином плане. Он так сумел организовать разведку, что противнику никак не удавалось оторваться от наших частей. Трижды гитлеровцы пытались незаметно отойти, для того чтобы организованно занять оборонительные рубежи и изготовиться к отражению наших атак. И всякий раз разведчики, выполняя умный, продуманный в деталях план, составленный Сафроновым, своевременно обнаруживали эти попытки и докладывали о них нашему командованию. После завершения Духовщинской операции я от души поздравил Андрея Николаевича с орденом Красного Знамени, которым он был награжден за личную храбрость и умелую организацию разведки.

После освобождения Смоленска управление 2‑го гвардейского корпуса было выведено из состава нашей армии. Вместе с ним, естественно, убыл и гвардии подполковник Сафронов. Расставаться с Андреем Николаевичем мне было особенно грустно. Успели мы с ним накрепко подружиться, до конца понять друг друга. В последующие годы войны лишь редкие письма связывали нас.

Однако вернемся к событиям, которые развивались осенью 1943 года на духовщинском направлении. Три дня наши части с ожесточенными боями продвигались вперед. И все это время в разведотделе штаба кипела напряженная работа. Изучались захваченные документы и карты, допрашивались особо важные пленные, обрабатывалась информация, поступавшая из частей и соединений. Я с сочувствием посматривал на офицеров отдела: усталые лица, темные круги под запавшими глазами. Но мы не могли позволить себе отдыха. Разведчики, как никто другой, обязаны чувствовать пульс боя.

Н.Э. Берзарин

Да, перед нашей армией был Витебск.

Данные воздушной разведки, донесения партизанских отрядов и армейских групп, действовавших во вражеском тылу, позволяли сделать вывод, что фашисты намерены прочно удерживать этот район. Город и его предместья, окрестные села были превращены в мощные оборонительные рубежи. Уже давно здесь сооружались противотанковые препятствия и долговременные огневые точки. А с началом нашего наступления на Духовщину и Смоленск, а также на Велиж и Невель гитлеровцы форсировали строительство пяти рубежей на подступах к Витебску.

Каждый из этих рубежей представлял собой систему опорных пунктов, связанных между собой траншеями полного профиля и развитой сетью ходов сообщения. Траншеи прикрывались проволочными заграждениями в два-три кола, спиралями Бруно, рогатками. На вероятных направлениях наступления стрелковых частей ставились минные поля. Между рубежами, в глубине обороны спешно оборудовались огневые позиции для артиллерии и минометов. Параллельно шло оборудование позиций для ведения отсечного огня. Словом, прорыв такой глубоко эшелонированной, прекрасно оборудованной в инженерном отношении обороны требовал тщательной подготовки.

К этому времени 39‑я армия была передана в состав Западного фронта. Слева от нас действовала 31‑я армия, а справа — 43‑я, которая оставалась в составе Калининского фронта. Таким образом, мы оказались на стыке двух фронтов, что в определенной мере усложняло наши задачи и налагало особую ответственность.

В один из пасмурных осенних дней я выехал в 158‑ю стрелковую дивизию, которой командовал генерал-майор И.С. Безуглый. Когда я вошел в блиндаж, генерал заканчивал разговор с офицером разведки 875‑го стрелкового полка капитаном П.П. Рассохиным.

— Нужен «язык». Понятно? Вот, стало быть, и действуйте, капитан. Не позже чем послезавтра доложите о выполнении.

— Понятно, товарищ генерал. Добудем!

Павел Петрович Рассохин, который уверенно произнес эти слова, выглядел очень молодо. На вид ему можно было дать лет двадцать, не больше. Но я-то знал, что за плечами у него два трудных фронтовых года. Знал, что человек этот слов на ветер не бросает. Сказал: «Добудем», — значит, уверен в своих возможностях.

Вскоре я убедился в правильности своих предположений. О том, как осуществить захват пленного, капитан Рассохин думал раньше. У него уже был конкретный план. Разрабатывая его, офицер советовался с командиром взвода, опытными разведчиками полка.

Велик был соблазн избрать объектом для нападения участок, где слабее оборонительные сооружения и даже не заминированы подходы. Но Рассохин учитывал и другое. На том участке наверняка фашисты проявляют особую бдительность. А что, если выбрать для поиска такой объект, который фашисты считают недосягаемым, который лежит за минными полями и другими противопехотными препятствиями? Риск? Безусловно! Но риск оправданный, ведущий к успеху.

Ход поиска был продуман до мелочей. Командирам поддерживающих подразделений заранее указали цели. Эти цели удалось заблаговременно пристрелять, не раскрывая своих замыслов. На соседних участках были предприняты ложные действия, которые наводили противника на мысль, что именно тут возможно появление разведывательных групп. И расчет Рассохина полностью оправдался. Разведчики взяли двух «языков», не понеся никаких потерь.

Я рассказываю обо всем этом не для того, чтобы привести еще один эпизод, подчеркивающий отвагу разведчиков. В данном случае речь идет о другом. С каждым месяцем пополнялся арсенал тактических средств, используемых разведчиками для выполнения боевых заданий.

Если год назад мы зачастую действовали слишком прямолинейно, однообразно, то теперь один поиск редко был похож на другой. И такой творческий подход к делу неизменно приносил успех. Подчиненные капитана Рассохина, например, в течение месяца трижды выполняли сложнейшие задания. Все они были осуществлены без жертв с нашей стороны. И думается, не случайно грудь Рассохина уже к тому времени, о котором я пишу, украшали ордена Отечественной войны I и II степени, Красной Звезды и медаль «За отвагу».

Боевой опыт приобретали не только офицеры-разведчики. Немало мастеров появилось среди сержантов, солдат. И это было очень важно. Ведь далеко не всегда группы, уходившие на задание, возглавляли люди с офицерскими звездочками на погонах. Зачастую во главе групп стояли младшие командиры. И от их инициативы, умелого руководства подчиненными зависело многое.

Однажды группа, возглавляемая гвардии старшим сержантом Ф.А. Болдыревым, попала в сложную обстановку. Разведчики почти вплотную подобрались к вражеской обороне. И в этот момент они были обнаружены. Что оставалось делать? Отходить? Болдырев принял иное решение: немедленно атаковать. Он первым ворвался в траншею. В коротком бою девять гитлеровцев были уничтожены, десятый — пленен. Среди разведчиков не оказалось даже раненых.

Что обеспечило успех? Отвага, помноженная на опыт. Болдырев понимал, что обнаруженная противником группа вряд ли сумеет отойти благополучно, не потеряв людей. Ведь гитлеровцы, находившиеся в траншее, были укрыты от нашего огня. Разведчики же — как на ладони. В стремительном рывке вперед видел выход гвардии старший сержант. Фашисты не ожидали этого. Следовательно, именно в боевой дерзости был ключ к победе. И разведчики одержали ее.

Хорошо помнится и гвардии сержант П.М. Винниченко. У него со временем выработался свой стиль. Он стал известен в армии как мастер бесшумных вылазок. И что интересно, разведчик предпочитал действовать один, в крайнем случае — с кем-то вдвоем. Сам научился разряжать мины, резать колючую проволоку. Что же касается ловкости и умения наблюдать, то тут у него был какой-то врожденный, что ли, талант.

В конце октября 1943 года, когда части и соединения армии готовились к новым наступательным боям, потребовался контрольный пленный. Захват его поручили гвардии сержанту Винниченко. Две ночи ползал он у вражеских траншей, изучая обстановку, намечая план действий. Наконец, он доложил о своей готовности к выполнению задания.

— Кого возьмете с собой? — спросили Винниченко.

— Дозвольте одному, — ответил он. — Управлюсь…

В полной темноте перебрался разведчик за проволочные заграждения и подполз к самому брустверу вражеского окопа. Вскоре оттуда донеслись звуки губной гармошки. Гвардии сержант уже знал, что это музицирует дежурный пулеметчик. И в предыдущие ночи он вел себя точно так же: выпустит очередь и развлекается.

Тоскливые звуки плыли в ночи. И вдруг на гармониста словно скала обрушилась. Одна рука мертвой хваткой сдавила горло. Другая так тряхнула гитлеровца, что в голове его все помутилось. После такой встряски пленный будто одеревенел. А Винниченко, сняв со станка тело пулемета, повесил его на шею вражеского солдата. Затем, поднеся к самому носу немца огромный кулак, дал понять, что поднимать шум бесполезно, и легко подтолкнул пулеметчика по направлению к нашим окопам. Тот послушно, словно загипнотизированный, тронулся в путь. Через час пленного допрашивали в штабе.

Что можно сказать о такой вылазке? Чистая, умелая работа!

Так по крупицам накапливался опыт, мужали в боях разведчики. Но и враг не дремал. Все более мощными становились его оборонительные полосы. Все бдительней несли службу на переднем крае и в тылу гитлеровцы. Вот почему нам приходилось непрерывно совершенствовать и обновлять способы ведения разведки.

Столкнулись мы и еще с одним обстоятельством, которое нужно было учитывать при работе с личным составом. Дело в том, что советские воины все чаще и чаще сталкивались с фактами зверского истребления гитлеровцами мирного населения и военнопленных, разрушения наших городов и сел. Вполне понятно, что разведчики, всегда идущие впереди, многое видели собственными глазами. Разумеется, и до этого они хорошо знали из газет о звериной сущности фашизма. Но одно дело — прочитать, услышать, а другое — увидеть такое, от чего кровь стынет в жилах.

Среди немецких частей, действовавших против нашей армии, оказался 332‑й полк 197‑й пехотной дивизии. Мы знали, что солдаты и офицеры именно этого полка были в деревне Петрищево осенью 1941 года в момент казни московской комсомолки Зои Космодемьянской. И должен сказать, что как только заходила речь о разведывательных действиях на участке, который занимал упомянутый полк, от желающих принять участие в очередном поиске не было отбоя. Горячее желание отомстить фашистским извергам руководило нашими людьми.

Что ж, ненависть к врагу — большая сила на войне. Она поднимает человека на подвиг, заставляет драться не на жизнь, а на смерть. Но разведчики действуют в особых условиях. И в целом ряде случаев им приходится сдерживать чувства, кипящие в душе. Разведчик ни на секунду не имеет права забывать, например, что его задача — пленить гитлеровского солдата, а не просто уничтожить его в бою. Иными словами, чувство ненависти не должно ослеплять, толкать на необдуманные поступки, ставящие под угрозу срыва выполнение основного задания. В этом направлении и велась воспитательная работа с личным составом.

И вдруг мы почувствовали, что наши слова не всегда достигают цели. В чем причина? За ответом на этот вопрос не нужно было ходить далеко. Каждый день приносил новые вести о зверствах гитлеровцев.

Никогда не забуду, какое глубокое впечатление произвело на разведчиков сообщение Чрезвычайной Государственной Комиссии «О разрушении гор. Смоленска и злодеяниях, совершенных немецко-фашистскими захватчиками над советскими гражданами». Этот потрясающий документ был опубликован в смоленской газете «Рабочий путь»[2], которая начала выходить почти сразу же после освобождения города. Несколько номеров этой газеты попало и к нам, так как до Смоленска было рукой подать. Их передавали из землянки в землянку. И каждый, прочитав это сообщение, загорался лютой ненавистью к фашистам. Впрочем, в этом не было ничего удивительного.

Из 8 тысяч домов было разрушено и сожжено более 7 тысяч. Гитлеровцы вывели из строя городской водопровод, мосты, электростанцию, трамвайное хозяйство. До начала Великой Отечественной войны в Смоленске насчитывалось 96 заводов и фабрик. Все они превратились в руины. Значительная часть промышленного оборудования была вывезена в Германию. Полностью был разрушен смоленский железнодорожный узел. Такая же участь постигла большинство больниц и лечебных учреждений, институтов, техникумов, школ. Фашисты разграбили ценнейшие коллекции музеев, осквернили и сожгли памятники старины.

Типичный образец «Нового порядка». Витебск

Прежде чем продолжить свой рассказ, я постараюсь разъяснить, откуда взялось такое название. Действительно, что за «Медвежий вал»? Я пытаюсь вспомнить, где и когда появились эти слова. Пытаюсь и не могу. В официальных документах разведотдела 39‑й армии я так и не нашел этого названия. Часто в них, да и в книгах, встречается другое: Восточный вал. О строительстве этого вала фашисты объявили еще в августе 1943 года.

И все же я позволю употребить название «Медвежий вал», подразумевая под ним часть Восточного вала, примыкавшую к Витебску. В дни боев это название было в обиходе. И не только в нашей армии.

Итак, в первые месяцы 1944 года наши войска продолжали вести бои с противником на подступах к «Медвежьему валу». Их, как правило, называли боями местного значения. Вероятно, с точки зрения стратегической так оно и было. Но нас радовала каждая отбитая у противника высота, каждая освобожденная деревня. Мы понимали, что идет подготовка к большому, быть может, решающему наступлению.

В один из февральских дней мы с офицером разведки пробирались на НП дивизии. Вокруг нас был лес. Время от времени мы пересекали поляны. И вот на одной из них я неожиданно споткнулся. Так, во всяком случае, мне показалось. Попытался подняться и только тут понял, что причина в другом. Снег, примятый при падении, быстро окрашивался кровью. Да и нога показалась вдруг какой-то чужой. С помощью товарища быстро отполз в сторону. Ведь если пуля выпущена снайпером, то вслед за ней может последовать и вторая. Наскоро наложили повязку. Хотя рана была и не тяжелой, но на несколько дней я все же выбыл из строя.

В госпиталь ложиться не хотелось. Лечился в своем же блиндаже. Правда, товарищи по разведотделу всячески стремились уберечь меня от излишних волнений и хлопот. У меня появилась возможность не только перечитать все газеты, но и проанализировать события, происходящие на фронтах. Словом, можно было просто лежать и размышлять. А материала для таких размышлений было более чем достаточно.

Военно-политическое положение нашей страны к этому моменту значительно упрочилось. На фронтах инициатива сохранялась за Красной Армией. К концу 1943 года было освобождено около половины всей территории, захваченной врагом. Мощь наших Вооруженных Сил непрерывно возрастала[3].

И эта мощь, эта несокрушимая сила, как я имел возможность убедиться, умело направлялась на разгром немецко-фашистских оккупантов. Да, именно на разгром, а не просто на изгнание с нашей земли.

Уже в январе 1944 года началось наступление Красной Армии под Ленинградом. Оно имело перед собой такую цель: полностью освободить город на Неве от блокады, выйти в Прибалтику. Эта операция проводилась силами трех фронтов: Ленинградского, Волховского, 2‑го Прибалтийского. Сухопутные силы Красной Армии поддерживались Балтийским флотом и партизанами.

За сравнительно небольшой срок наши войска продвинулись вперед на 220–280 километров, освободили многие сотни населенных пунктов, города Гатчину, Пушкин, Павловск, Петродворец, Красное Село, Новгород, Кингисепп, Лугу и многие другие. Так завершилась девятисотдневная героическая оборона Ленинграда.

Успешно наступала Красная Армия и на Правобережной Украине. Особого внимания, с моей точки зрения, заслуживала Корсунь-Шевченковская операция. Советские войска нанесли мощный удар с двух сторон и 28 января соединились в районе Звенигородки, замкнув кольцо вокруг десяти вражеских дивизий. Гитлеровское командование предприняло отчаянные попытки прорваться из окружения. Но в упорных боях наши войска отразили все атаки врага и к середине февраля завершили разгром окруженной группировки. На поле боя осталось свыше 55 тысяч трупов гитлеровцев, 18 тысяч солдат и офицеров противника сдались в плен.

Удар у берегов Финского залива, удар на Украине… Когда же наступит наш черед? Лежа в блиндаже, я не раз возвращался к этой мысли. Могли ли мы наступать в первые месяцы 1944 года? Если подходить со старыми мерками, то, безусловно, могли. Нами достаточно хорошо была изучена система обороны противника. Мы детально изучили силы, противостоящие нам. Получив приказ о наступлении, части и соединения армии наверняка смогли бы продвинуться вперед, освободить определенное количество населенных пунктов. Но такого приказа не поступало. Вполне естественно, что может возникнуть вопрос: почему?

Чем дальше я размышлял над всем этим, тем яснее мне становилось, что теперь более сложные задачи стоят перед войсками фронта. Не мучительно медленное продвижение вперед, не постепенное оттеснение противника от одного рубежа к другому, как это было в период боев на ржевско-вяземском выступе, под Духовщиной, а мощные удары, имеющие своей целью полный разгром вражеских группировок, — вот что ожидало нас, судя по всему, в будущем. А крупные наступательные операции требовали, естественно, серьезной и всесторонней подготовки.

И мы готовились.

Едва затянулась рана, я снова стал регулярно выезжать в части и соединения. Как и прежде, долгие часы мы просиживали над картами, над разведывательными донесениями, поступающими в отдел. Условные знаки все гуще покрывали зеленые квадраты топографических карт, а мы продолжали уточнять, перепроверять имеющиеся у нас данные, по мере возможности дополняли их.

В апреле 1944 года 39‑я армия по приказу командующего 3‑м Белорусским фронтом генерал-полковника И.Д. Черняховского (нас передали в состав этого фронта несколько раньше) перешла к жесткой обороне. Какой-то год назад такой приказ мог бы вызвать уныние. Дескать, плохо наше дело, если вынуждены обороняться. Но теперь все обстояло иначе. Мы понимали, что переход к обороне — это один из признаков подготовки к серьезному наступлению. Именно в таких условиях проще всего произвести необходимые перегруппировки, подтянуть резервы, пополнить запасы горючего, снарядов, патронов и всего остального, что требуется для нанесения сокрушительного удара по врагу.

По данным авиаразведки, из показаний пленных, из немецко-фашистских штабных документов, которые сумели скопировать и переслать в штаб фронта витебские подпольщики, мы знали, что в районе Витебска создана мощная, хорошо оборудованная в инженерном отношении оборонительная полоса. Она включала в себя две позиции с двумя-тремя линиями траншей, опорными пунктами, узлами сопротивления. Траншеи переднего края, проходившие в 8—12 километрах восточнее города, далее поворачивали на юго-запад, тянулись по западному берегу реки Лучесы. Подступы к переднему краю прикрывались проволочными заграждениями и минными полями. Второй оборонительный рубеж проходил на расстоянии 1–3 километров от города и состоял из сплошных траншей, опорных пунктов, дзотов, бронеколпаков.

Этим дело не ограничивалось. Сам Витебск был подготовлен к круговой обороне, превращен в настоящую крепость. Кирпичные дома и хозяйственные постройки связывали ходы сообщения. Подвалы были дооборудованы и стали надежными укрытиями. Окна, дверные проемы зданий, особенно на окраинах города, на перекрестках улиц и площадях, фашисты заложили камнем, оставив лишь узкие щели для ведения огня. Можно было предположить, что гитлеровцы намерены драться за каждый дом, за каждый квартал.

Боевая работа разведчиков стала значительно сложней. Но и мастерство их неизмеримо возросло. Не буду вдаваться в подробности, но скажу только, что им стали под силу не только рейды в глубокий вражеский тыл, но и действия непосредственно в Витебске, оккупированном врагом. Там, в частности, побывал Владимир Карпов, о котором я уже неоднократно упоминал ранее. Переодевшись в немецкую форму, он пробрался в город, связался с подпольщиками, получил у них копии важных документов и возвратился назад.

Я не рассказываю об этом подробно потому, что к этому времени Карпов действовал уже по заданиям начальника разведотдела фронта. Это он позвонил мне однажды и попросил подобрать опытного офицера-разведчика для выполнения ответственной задачи. Я, не задумываясь, назвал Карпова.

Кстати, не только Карпов постиг трудное искусство разведки. В апреле 1944 года я не раз встречался с Михаилом Яглинским. Впервые он пошел в разведку осенью 1942 года. Вместе с товарищами Михаил привел в расположение наших войск перепуганного, изрядно помятого гитлеровца. Яглинский радовался этому, словно мальчишка. Впрочем, ему в ту пору было всего двадцать лет.

За минувшее время Яглинский многому научился: решительности, выдержке, умению ориентироваться на местности, все видеть и слышать. Не случайно ему поручали самые ответственные задания. Наша очередная встреча была связана с подготовкой к одному из них. Я выехал в разведывательную роту 158‑й стрелковой дивизии, для того чтобы помочь в подготовке очередного поиска. И очень обрадовался, узнав, что возглавит группу старший сержант Яглинский.

Встретились мы с ним в землянке. Деревянные нары, покрытые плащ-палатками, под которыми угадывается душистый ельник, автоматы, развешанные на гвоздях и крючьях, вбитых в бревна, небольшая, но, чувствуется, жаркая печка с весело потрескивающими сухими дровами. Как-то по-особому уютно было у разведчиков.

Яглинский коротко, но предельно ясно доложил план поиска, пока еще предварительный.

— С какими трудностями вы сталкиваетесь при ведении разведки в условиях сильно укрепленных позиций противника? — спросил я, когда мы отложили карту.

Яглинский пожал плечами.

— Какие же трудности? Обычное дело…

— Не нужно скромничать, я ведь не ради любопытства спрашиваю. Что вам легко, другому, быть может, трудно.

На обветренных щеках Михаила проступил румянец.

— Вообще-то меньше лазеек стало во фрицевской обороне. Но и мы не лыком шиты.

И Яглинский рассказал, как они с сержантом Константином Шевченко, готовя поиск, каждую ночь по нескольку часов ползали за нашим передним краем, тщательно изучая возможные пути преодоления препятствий и траншей. Каждый бугорок, каждый куст был на учете у разведчиков. «Языка» решили брать у землянки, располагавшейся на опушке леса.

Ночь на 6 апреля выдалась на редкость темной и сырой. Неторопливо, словно нехотя, падал мокрый снег. Группа Яглинского, преодолев болото, вышла в ближайший тыл врага.

— Вижу землянку, — доложил Шевченко, двигавшийся в передовом дозоре.

Подобравшись ближе, разведчики внимательно присматривались, пытаясь оценить обстановку. Потом, разбившись попарно, поползли дальше. Вот уже землянка совсем близко. Слышны приглушенные голоса, кашель. Судя по всему, здесь была не одна землянка, а несколько. Однако менять планы теперь уже было поздно. Тем более что перед Яглинским в темноте неожиданно выросла фигура гитлеровского солдата.

Короткая автоматная очередь разорвала ночную тишину. И тут же раздались взрывы гранат, которые полетели в окна и двери землянок. Сам Яглинский швырнул противотанковую гранату в самую большую землянку и сразу же бросился туда. Разыскав в дыму оглушенного, но живого фашиста, Михаил передал его подоспевшим товарищам.

Нападение было настолько внезапным и дерзким, что враг не смог помешать организованному отходу разведчиков. Они, таща за собой пленного, благополучно миновали болото и добрались до наших окопов, где их поджидали бойцы, готовые в любой момент прийти на помощь.

Около трех десятков «языков» добыл за два года разведчик Михаил Яглинский со своими товарищами. Пять раз он был ранен и после выздоровления непременно возвращался в свою разведывательную роту, в которой получил боевое крещение. Не знаю, каким образом Михаилу удавалось уговорить госпитальное и медсанбатовское начальство, но факт оставался фактом. «У меня в роте прописка постоянная! — шутил Яглинский. — Другого пути нет». К первой награде разведчика прибавились орден Отечественной войны II степени, два ордена Красной Звезды, орден Славы III степени.

В тот раз я задержался в 158‑й стрелковой дивизии. И все потому, что вслед за группой Яглинского в поиск должна была отправиться еще одна. Старший сержант А. Иванов, которому поручили возглавить ее, закончил всю подготовительную работу. Можно ли было вернуться в штаб армии, не дождавшись результатов?

В полночь 8 апреля, тщательно проверив оружие и снаряжение, разведчики покинули окопы нашего переднего края. Я, оставаясь там, еще раз мысленно прикидывал: все ли сделано для обеспечения успешной вылазки? Ведь каждая мелочь может сыграть решающее значение. Но вроде бы поводов для волнений не было. Саперы сделали проходы в минных полях, артиллеристы и минометчики заблаговременно произвели пристрелку рубежей и были готовы в случае необходимости прикрыть отход разведывательной группы…

Размышления мои были прерваны автоматными очередями. Что произошло? По моим подсчетам, разведчики еще не могли приблизиться к вражеским траншеям. Неужели нарвались на засаду? Сразу же тоскливо стало на душе. Однако стрельба вскоре прекратилась. А еще через несколько минут ординарец Роман Музыка, который не отходил от меня ни на шаг, разглядел в темноте силуэты людей. Потом и я увидел условный сигнал, поданный карманным фонариком. Что же произошло?

Выяснилось, что когда группа была на полпути к объекту поиска, один из разведчиков услышал подозрительный шорох. «Может, показалось?» — подумал он. Но уже и старший сержант Иванов почувствовал, что неподалеку кто-то есть. «Быть начеку, приготовиться. Без команды огня не открывать!» — приказал он. Через минуту показались гитлеровцы. Они пересекали лощину, двигаясь как раз в ту сторону, где затаились разведчики.

— Я сразу смекнул — наши «коллеги», — рассказывал мне потом Иванов. — Ну, ребята, шепчу, фрицы нам задачу облегчают. Теперь главное — не теряться. — Иванов немного помолчал, облизывая сухие, запекшиеся на ветру губы. Потом продолжил: — Конечно, там все это было короче. И говорить было нельзя — услышат. Но только поняли меня товарищи. А когда подошли фрицы почти вплотную, мы и ударили. Лишь трое сумели убежать. Вот документы остальных. А пленный сейчас в себя придет, можно будет допрашивать…

Часто бывая в подразделениях, я интересовался не только боевыми делами разведчиков. Как организован их быт, что делают они в свободное время? Эти вопросы имели немаловажное значение. И что скрывать, порой приходилось вести резкие разговоры с иными должностными лицами, которые не понимали или не хотели понимать, насколько сложна и ответственна служба разведчиков. Но подобные столкновения были чрезвычайно редки.

Разведчики пользовались всеобщим уважением. Газеты, журналы, новые книги доставлялись им в первую очередь. Часто у нас, в штабе армии, их еще не было, а в землянке разведчиков, смотришь, уже читают. Кстати, замечу, что и художественной самодеятельностью увлекались разведчики. В каждом подразделении находились певцы, танцоры, чтецы.

Как-то мне пришлось присутствовать на концерте в разведроте 17‑й гвардейской стрелковой дивизии. Зрители тепло встречали каждого исполнителя. Особенной популярностью пользовался у них радист К. Лисогоренко. Голос у него действительно был прекрасный. Мало того, певец умел очень тонко передать настроение песни, ее внутренний смысл. Честно говоря, я нисколько не удивился, когда после войны узнал, что Лисогоренко стал артистом, выступал в ансамбле песни и пляски одного из военных округов.

Немало было талантов в разведроте этой дивизии. Но, пожалуй, заводилой среди участников самодеятельности был гвардии рядовой Геннадий Ивачев. Он и гармонист, и танцор, и мастер на шутку. Такое, бывало, расскажет, что все окружающие за животы хватаются. Иной раз прямо в землянке пустится в пляс, да так, что, кажется, вот-вот искры из-под каблуков посыплются.

Разведчики любили людей неунывающих, затейников. И это закономерно. Ведь нервное перенапряжение во время поиска, рейда во вражеский тыл должно было чем-то компенсироваться, где-то находить разрядку.

Кстати, Геннадий Ивачев не унывал и в ситуациях, в которых, казалось бы, совсем не до смеха. Командир роты рассказал мне любопытный случай.

Однажды, когда разведчики, в числе которых был и Ивачев, находились уже на исходной позиции, готовые двинуться к вражеским траншеям, неподалеку разорвалась мина. Небольшой осколок попал Геннадию в голову и засел под кожей. Солдат, не потеряв и здесь чувства юмора, попросил командира группы вытащить «что-то твердое». Тот не решился. Тогда Ивачев запустил пятерню в слипшиеся от крови волосы, вытащил осколок сам, попробовал его на зуб и, притворно вытаращив глаза, прошептал: «Братцы, кажись, кость!»

Но командир группы не был склонен шутить. Он приказал гвардии рядовому Ивачеву отправляться в медпункт стрелкового батальона. Как ни умолял Геннадий, в поиск его на этот раз не взяли. А когда разведчики возвратились обратно (произошло это только через два дня), они узнали, что в медпункте, где остался их друг, один за другим следуют сольные концерты Ивачева: он плясал, пел, играл, рассказывал забавные истории. Все медики, а особенно девушки, упрашивали командира разведгруппы оставить Геннадия у них еще на пару деньков. «И сам подлечится, и других поможет быстрее поставить на ноги, — говорили о нем. — Смех, он сильнее всякого лекарства».

В середине апреля мы провели двухдневный армейский слет отличников-разведчиков. Не потому, что для нас наступила какая-то передышка в работе. Увы, напряжение не спадало. Но мы почувствовали, что настала пора обобщить опыт лучших бойцов и командиров. Сотрудники разведывательного отдела штаба армии часто бывали в подразделениях. И разумеется, обо всем интересном, поучительном рассказывали. Но сами разведчики друг с другом встречались редко. Я имею в виду, разумеется, людей из разных подразделений. Потому-то и решили мы собрать хотя бы их представителей. Пускай поговорят, посмотрят на тех, о ком идет добрая слава.

Когда я пришел с этим предложением к члену Военного совета армии генерал-майору В.Р. Бойко, он одобрил нашу идею.

Только, знаете, не нужно каких-то всеобъемлющих докладов, лекций, — предупредил он. — Пусть люди сами расскажут о своих делах, о тонкостях разведывательной работы. Постарайтесь создать простую, непринужденную обстановку.

Так мы и поступили. Даже свои записи офицеры нашего отдела старались делать так, чтобы это не бросалось в глаза выступающим и не смущало их.

Помню, одним из самых первых подошел к столу заместитель командира взвода разведывательной роты 19‑й гвардейской стрелковой дивизии гвардии старший сержант Михаил Диденко. Небрежно поправив ладонью черные вьющиеся волосы, он озорно сверкнул карими глазами.

— Спрашиваете, как мне лично удалось двенадцать «языков» захватить? Сейчас расскажу.

И замолк, словно голос потерял. Потом, собравшись с мыслями, постепенно разговорился. Он рассказал о том, что каждому поиску предшествовали напряженные тренировки на местности, которая похожа на ту, где предстоит действовать. Самое серьезное внимание уделялось анализу действий разведчиков. Почувствовав, что слушают его с большим вниманием и интересом, Диденко разошелся. Об одном из последних поисков он рассказал не просто живо, а с большим подъемом, душевным вдохновением.

— Участок, на котором предстояло действовать, был для нас новым. Так что начали мы с детального изучения местности. Где какой кустик, примечали, где какой бугорок. Не знаю, может, кто по-другому думает, а я считаю, что когда даже в темноте хорошо представляешь, сколько ползти до укрытия, до фрицевского окопа, считай, половина успеха в кармане.

По рядам разведчиков пронесся одобрительный гул. Значит, они полностью разделяли такую точку зрения.

— А потом мы разбились на три подгруппы, — продолжал Диденко. — Подгруппу захвата возглавил я. Двумя другими тоже старшие сержанты командовали. А общее руководство — за мной, — добавил он не без гордости.

Я едва успевал делать записи в своей рабочей тетради. На первый взгляд может показаться, что гвардии старший сержант Диденко не рассказывал ничего интересного. Поиск как поиск. Вроде бы о будничных мелочах идет речь. Но мы по опыту знали, что в нашей работе нельзя пренебрегать никакими деталями. Ведь и разведывательная информация, которая поступала к нам в отдел, несведущему человеку могла показаться пустяковой. Велика ли важность, допустим, если кто-то обнаружил еще пару дзотов? В сочетании с десятками уже существовавших они практически ничего не меняют. Но если такие же сведения поступили с соседнего участка, если они подкрепляются данными другого характера, уже можно предположить, что противник думает скорее об обороне, а не о наступлении. Так и здесь, рассказ одного Диденко, быть может, и не содержал чего-то принципиально нового, поучительного. Однако впоследствии, сопоставив его опыт с опытом других разведчиков, наверняка можно было сделать какие-то выводы о наиболее рациональных методах захвата «языков», устройства засад и так далее.

Но возвратимся к поиску, о котором рассказывал Диденко. Обстановка была такова, что рассчитывать на бесшумные действия разведчиков не приходилось. Поэтому подгруппы прикрытия сразу же получили задачу: подавить огнем фланговые пулеметы, отрезать путь для подхода вражеских подкреплений. Замечу, что двухсуточное наблюдение за передним краем позволяло довольно точно представить себе, как будут разворачиваться события после атаки объекта поиска.

В условленное время двинулись вперед. Сапер проделал проход в минном поле. И вот уже пулеметный расчет, который был целью вылазки разведчиков, в нескольких десятках метров. Подгруппы прикрытия бесшумно уходят вправо и влево. Никаких дополнительных команд для этого не требуется. Все обусловлено заранее. Теперь — стремительный бросок. Взрыв гранаты раскалывает ночную тишину. И сразу же в нее вплетаются хлесткие, короткие автоматные очереди.

Один из пулеметчиков был убит. Второй кинулся по траншее в ту сторону, где находилась правая подгруппа прикрытия. Заметив ее, гитлеровец повернул обратно. Тут-то он и попал в крепкие руки Диденко. Можно отходить. Ракета, взвившаяся в небо, сигнализировала о том, что первая часть поиска успешно завершена. Она предназначалась не только для подгрупп прикрытия, но и для подразделений, обеспечивавших действия разведчиков. Как и было условлено, через определенное время после ракеты, исчисляемое одной-двумя минутами, необходимыми для того, чтобы оторваться от противника, ударили наши пулеметы и минометы. Это позволило группе без потерь вернуться в расположение наших войск.

Таким образом, ни местность, на которой разведчикам не приходилось действовать прежде, ни сильная оборона противника не помешали выполнению задания. Не помешали потому, что поиску предшествовала тщательная подготовка. Заранее был рассчитан каждый шаг, учтены наиболее вероятные варианты действия врага.

Интересным и поучительным было выступление командира разведывательной роты 97‑й стрелковой дивизии лейтенанта Маскаева, уже известного читателю. Михаил Филиппович поделился опытом организации налета. Что это такое? В отличие от поиска, налет предусматривает сочетание точного огня и стремительного удара. Причем огонь ведут артиллерийские, минометные и стрелковые подразделения, атакуют же разведчики, перед которыми стоит задача захватить пленных. Тут уже о бесшумности, скрытном подходе и помышлять нечего.

Значит, обыкновенный бой? Отнюдь нет. Здесь не преследуется цель захвата вражеских позиций, каких-либо тактически важных рубежей. Туда и обратно — вот упрощенная схема налета. Не сопряжено ли это с большими потерями, неоправданным риском? Все зависит от организации, предельно четкого взаимодействия. Но как же оно осуществляется на практике? Тут кое-что было еще не ясно. И поэтому все мы, я имею в виду участников слета и нас, офицеров разведотдела, с величайшим вниманием слушали лейтенанта Маскаева.

— Разведывательная группа была немногочисленной. Возглавлял ее старший сержант Нечаев, — рассказывал офицер. — Подготовку налета начали с тренировок на сходной местности, которую отыскали в тылу. Цель этих тренировок была такая: добиться стремительности броска, четких действий в рукопашной схватке на завершающем этапе.

Опять предварительные тренировки. Видимо, не случайно упоминает о них Маскаев. Быть может, их нужно ввести в систему при подготовке поисков и налетов? Перехватываю взгляд майора Антонова, который, подобно мне, безостановочно строчит что-то в тетради. Чувствую, что и у него в голове сейчас та же мысль. После окончания слета мы непременно обсудим этот вопрос в разведотделе. А пока надо предельно внимательно слушать выступающих, ловить каждое их слово.

— Продумали взаимодействие, установили систему общих сигналов, артиллерийские и минометные батареи связали прямой телефонной связью с наблюдательным пунктом, с которого осуществлялось управление налетом…

Маскаев продолжает говорить, а в тетради, которая лежит у меня на коленях, появляется еще одна строка: «Прямая телефонная связь!» Раньше вроде бы это не применялось. А ведь бывают ситуации, когда успех поиска или налета зависит от своевременности открытия огня поддерживающими средствами. Минутой позже — и обстановка может стать критической. Прямая связь — это, пожалуй, находка!

На рассвете 12 апреля группа, о которой рассказывал Маскаев, заняла исходное положение в нейтральной полосе. Сделано это было, разумеется, скрытно. Точно в назначенное время артиллерия и минометы открыли ураганный огонь по намеченному объекту и прилегающим огневым точкам. Огонь был настолько мощным, что первая траншея скрылась в пламени и дыму. В этот момент саперы специальными удлиненными зарядами подорвали проволочные заграждения, проделав в них таким образом проход.

По сигналу огонь был перенесен в глубину обороны. Это преследовало определенную цель: объект нападения разведчиков отсекался от основных сил противника. Считанные секунды потребовались ребятам, для того чтобы ворваться в траншею. Двое из них сразу же заметили гитлеровского солдата, укрывшегося от артогня в глубокой нише. Тот даже не пытался оказать сопротивления. Оглушенный, ошеломленный, он покорно выбрался из траншеи и, подгоняемый разведчиками, побежал к нашим окопам.

Бойцы прикрывающей группы, в составе которой находился и сам Нечаев, тоже не остались без «трофеев». Им удалось перехватить гитлеровцев, убегающих по траншее. Двое из них были скошены автоматным огнем, третий захвачен в плен. Все разведчики благополучно возвратились назад.

Казалось бы, действовали, можно сказать, в открытую, в светлое время суток. Но задача выполнена, и потерь в личном составе нет. В чем же причина успеха? Во внезапности, в точном учете психологии противника. Мы знали, что в период огневого налета вражеские солдаты укрываются в нишах, в блиндажах, если таковые имеются на данном участке. Как только разрывы снарядов и мин перемещаются в глубину, гитлеровцы вновь занимают свои места непосредственно в траншеях, изготавливаются к отражению атаки. Однако на это требуется хоть и небольшое, но вполне определенное время. Следовательно, задача заключается в том, чтобы опередить противника, оказаться в его траншее раньше, чем он сумеет прийти в себя. И тут, прямо скажем, приходится считать уже секунды. Успеешь упредить противника — хорошо, чуть-чуть запоздаешь — нарвешься на свинцовую завесу.

Можно было бы очень много рассказать о том, что услышали мы на слете отличных разведчиков. Но ведь суть заключается не в перечислении боевых эпизодов и имен тех, кто отличился. Главное заключалось в другом: те крупицы опыта, которые скапливались в разведывательных подразделениях, теперь как бы спрессовывались воедино, превращались в нечто монолитное, неделимое.

Подводя итоги слета, я так и сказал. Кроме того, я поделился соображениями, которые имелись в разведывательном отделе штаба армии. Они сводились к следующему. В условиях сильно укрепленных позиций противника нужно стремиться максимально разнообразить способы разведки. Сегодня — ночной поиск, завтра — налет, послезавтра — дневной поиск.

Разумеется, все эти «сегодня», «завтра», «послезавтра» следовало понимать условно. Не могло быть и речи о ежедневных действиях каждого разведчика, о регулярном повторении вылазок на одних и тех же участках. Такая тактика наверняка не принесла бы успеха. Таково было первое обобщение, сделанное мною.

Второе сводилось к тому, что действия разведчиков нужно тщательно и всесторонне готовить. В частности, речь шла о предварительной тренировке на сходной местности. Если требуется, нужно повторить урок дважды, трижды, десять раз, до тех пор, пока не будет достигнуто полное взаимопонимание, четкое взаимодействие. Кто-кто, а разведчики должны знать, что чем больше пота в учении, тем меньше крови в бою.

Перед собравшимися выступил член Военного совета армии генерал-майор В.Р. Бойко. Он рассказал о победах Красной Армии на других фронтах. Пожалуй, наиболее подробно Василий Романович остановился на событиях, которые произошли на Правобережной Украине. И думается, не случайно. Весна 1944 года здесь ознаменовалась особыми успехами.

Еще в январе-феврале алый стяг Родины поднялся над Луцком, Ровно, Кировоградом, Шепетовкой, Никополем, Кривым Рогом. В марте-апреле советские войска форсировали Южный Буг, Днестр, Прут, Серет. Эти реки не сумели приостановить продвижение наших полков и дивизий. В конце марта был освобожден Николаев, в начале апреля — Одесса. Черноморский флот получил возможность наносить удары по коммуникациям и объектам противника на побережье Румынии и Болгарии.

В результате весеннего наступления Красной Армии на Правобережной Украине фашистам были нанесены огромные потери. Наши войска продвинулись вперед на 250–450 километров. Имелась и еще одна очень важная сторона этого наступления. Именно здесь, на юге, впервые на протяжении около 400 километров была восстановлена Государственная граница СССР. Об этом разведчики знали и раньше, но слова Василия Романовича были встречены дружными аплодисментами.

— Близок день окончательного разгрома фашизма, — сказал он. — Но путь к победе будет нелегким. Врага нужно еще крепко бить, и бить наверняка, насмерть. Раненый зверь вдвое опасней.

— А мы-то когда вперед двинемся? — спросил кто-то.

— А это, товарищи, от вас, разведчиков, зависит, — улыбнулся Василий Романович. — Как все разведаете, все узнаете, так и зашагаем на запад. — И тут же лицо его вновь стало серьезным. Он обвел глазами аудиторию, дожидаясь, когда стихнет одобрительный говорок, вызванный его похвалой в адрес разведчиков. — А пока я полностью присоединяюсь к тому, что было сказано выступавшими. Совершенствуйте свое мастерство, воспитывайте в себе политическую сознательность, смелость, находчивость, большевистскую честность, правдивость. Эти качества — залог победы над врагом.

Я было собрался уже закрывать слет, как вдруг в блиндаже появился генерал-лейтенант Н.Э. Берзарин. Он не мог прийти раньше — был очень занят. И тем не менее Николай Эрастович выбрал время для того, чтобы поговорить с разведчиками.

До чего же он доступный, душевный человек! Сколько раз я видел, как командарм запросто беседовал с солдатами, сержантами, офицерами. Если нужно, потребует по всей строгости. А когда почувствует, что теплое слово окажется сильнее приказа, найдет и его. Да такое, что человек не задумываясь готов пойти на самопожертвование. И все это потому, что командарм хорошо понимал каждого и мы понимали его с полуслова.

Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Вся жизнь Николая Эрастовича связывала его с народом, Красной Армией. Родился он в семье питерского рабочего. Чуть ли не мальчишкой пошел добровольцем на фронт, участвовал в гражданской войне. В 1923 году окончил Ленинградские командные курсы. Служба, учеба, снова служба. К 1938 году он уже командовал дивизией, дрался с японскими самураями на озере Хасан. Великую Отечественную войну Николай Эрастович встретил на посту командующего армией. Не стану перечислять всех фронтов, на которых довелось ему сражаться с гитлеровцами. Скажу лишь, что трудными дорогами шел он все эти военные годы. И пожалуй, не было в нашей армии человека, который не относился бы к нему с глубочайшим уважением.

Вот и теперь, на слете, его тепло встретили разведчики.

— Вы уж не сетуйте, что так получилось, — начал он. — Но о разведчиках всегда помню. Они у меня на особом счету… — Он говорил негромко, но в мертвой тишине отчетливо звучало каждое его слово. — А как же иначе? — продолжал Николай Эрастович. — Кто добудет данные о противнике? Разведчики! Кто предупредит о подходе резервов, перегруппировке огневых средств? Опять разведчики! А ведь этим, товарищи, обеспечивается наш успех при минимальных потерях. Я доволен вашей работой. Но не успокаивайтесь на достигнутом. Больше инициативы, настойчивости!

Армейский слет разведчиков, несомненно, способствовал улучшению и активизации их работы. Тщательно проанализировав все высказывания и предложения, мы перешли к внедрению их в жизнь.

Прежде всего надо было улучшить разведку огневых средств противника. Дело в том, что враг непрерывно совершенствовал систему огня. А мы, откровенно говоря, мало что делали для улучшения методов разведки пулеметных точек, позиций артиллерийских и минометных батарей. Конечно, мы не топтались на месте. И тем не менее основное внимание уделялось захвату «языков», разведке в глубоком тылу гитлеровцев. Эти направления нашей деятельности ни в коем случае нельзя было назвать второстепенными. Но и разведкой огневых средств, как показывала практика, пренебрегать было опасно.

В чем же заключалась эта опасность? Я уже не говорю о том, что каждая огневая точка противника, внезапно ожившая в ходе атаки, наступления, — это дополнительные, совершенно неоправданные потери, ответственность за которые в определенной мере ложится на нас, разведчиков. Отсутствие точных данных о целях ставит в трудное положение и артиллеристов. Они, как это было на ряде участков минувшей зимой, вынуждены вести огонь по площадям. А это намного снижает его эффективность и значительно повышает расход боеприпасов. При подготовке сильных, масштабных ударов по врагу с таким положением мириться нельзя.

Было решено существенно расширить сеть наблюдательных пунктов и по возможности приблизить их к противнику. Основу всей системы наблюдения теперь составляли семь армейских наблюдательных пунктов, расположенных так, чтобы с них просматривался не только передний край, но и тактическая глубина обороны противника. Кроме того, каждый корпус имел два-три своих наблюдательных пункта, дивизия и полк — по два, каждый стрелковый батальон — по одному.

При совершенствовании системы наблюдения учли мы опыт лейтенанта Маскаева. Правда, он использовал прямую телефонную связь для немедленной передачи команд артиллеристам и минометчикам, взаимодействовавшим с разведывательной группой. Мы же решили пойти дальше.

Телефонные аппараты, установленные на всех наблюдательных пунктах, мы параллельно подключили к общей линии. Это давало возможность в течение двух-трех минут, минуя коммутатор, связаться с любой точкой, запросить интересующие нас данные у любого наблюдателя. Что видят они именно сейчас? Какова обстановка на соседнем участке? Такая система связи позволяла значительно быстрее собирать и уточнять нужную информацию. А это зачастую имело первостепенное значение для правильной оценки обстановки, сложившейся на том или ином участке, и для принятия каких-то контрмер по отношению к противнику.

В общевойсковую сеть наблюдательных пунктов включались и наблюдательные пункты артиллеристов, инженерной и химической служб, бронетанковых войск. Наблюдение здесь вели специально выделенные и хорошо подготовленные разведчики.

Должен отметить, что особенно удачно и эффективно действовали с точки зрения разведки огневых средств противника артиллеристы. И это понятно. Они имели в своем распоряжении наиболее совершенные для того времени акустические и оптические приборы, выпускавшиеся нашей промышленностью. Эти приборы позволяли достаточно точно определять координаты вражеских батарей, а также осуществлять корректировку собственного огня.

Разумеется, было бы неправильным все сводить к наличию приборов. Успех артиллеристов в значительной мере объяснялся и тем, что разведчиками у них руководил прекрасный специалист, вечно ищущий и находящий что-то новое, майор С.А. Жуктов. Его энергия, неутомимость, умение глубоко и всесторонне анализировать полученные данные давали замечательные результаты. Несколько забегая вперед, скажу, что в первый же день нашего наступления все батареи противника на участке прорыва были начисто подавлены. Все!

Для строгого учета выявленных огневых точек, позиций артиллерийских и минометных батарей в разведывательном отделе штаба армии, в штабах родов войск, соединений и частей были заведены крупномасштабные карты. На этих картах наносились знаки — огневые средства противника. Рядом проставлялись цифры: дата обнаружения, даты проявления в последующем. Такой метод позволял довольно точно определять назначение, характер той или иной точки. Взглянув на карту, можно было сказать — во всяком случае, достаточно обоснованно предположить, — будет ли эта точка действовать постоянно или же гитлеровцы временно развернули здесь батарею, пулеметный расчет.

Активизировалась деятельность войсковых разведчиков и в другом отношении. Я уже упоминал, что на слете шел разговор об использовании максимально возможного числа разнообразных способов разведки. В частности, высказывалось мнение о том, что нужно организовывать поиск не только в темное время суток, но и днем. Некоторые офицеры разведывательных подразделений относились к этой идее скептически. Дескать, ничего путного из дневного поиска не получится. Но были и такие, кто мигом подхватил эту мысль и доказал на практике, что такие действия вполне возможны.

Как-то в разговоре с начальником разведки 262‑й стрелковой дивизии майором Г.И. Фролкиным, молодым, но весьма инициативным офицером, я исподволь затронул эту тему.

— А мы уже думали о дневном поиске, — ответил он. — И не только думали, но уже и подготовились. Так что пожелайте удачи!

Вот как проходил этот поиск.

Наблюдатели установили, что каждую ночь противник выставляет боевое охранение в 150 метрах восточнее деревни Осиновка. Утром гитлеровцы уходят отдыхать в блиндажи, оставляя на прежнем месте только парный пост с ручным пулеметом. Заметили наблюдатели и другое. Метрах в шестидесяти от окопа вражеского боевого охранения есть небольшой ров. С учетом всего этого и был разработан план дневного поиска.

Ночью 13 мая разведывательная группа неслышно подползла ко рву и затаилась в нем. Уже давно рассвело, а они по-прежнему, оставаясь незамеченными, внимательно наблюдали за противником. Точно в восемь, хоть часы проверяй, гитлеровцы, оставив дежурных пулеметчиков, ушли к основным траншеям. Прошел еще час. Лишь тогда разведчики стремительно атаковали дозорных. Те даже не попытались оказать сопротивления. Захватив пленных и ручной пулемет в придачу, наши бойцы быстро отошли. Они были уже в своих окопах, когда гитлеровцы почувствовали что-то неладное и открыли беспорядочный огонь.

Кстати, захваченные в этом поиске пленные дали ценные показания о группировке и составе 206‑й пехотной дивизии. Выяснилась еще одна немаловажная деталь. По словам пленных, фашисты никак не предполагали, что русские отважатся на подобные действия. Тех, кто уходил в боевое охранение, ориентировали на повышенную бдительность ночью, но никак не днем. Следовательно, наш замысел с самого начала был правильным.

Боевая дерзость, неожиданная для противника, противоречащая, казалось бы, логике действий, почти всегда приносила успех. Запутать врага, сбить его с толку — к этому стремились разведчики. И в те минуты, когда майор Фролкин докладывал об успешном завершении дневного поиска и захвате пленных, мне вспомнился другой случай из практики теперь уже погибшего, к сожалению, гвардии младшего лейтенанта Болдырева, о котором я рассказывал в предыдущей главе.

На одном из участков обороны нас отделял от противника глубокий овраг. Проникнуть в стан врага здесь никак не удавалось. Чтобы сделать это, нужно было суметь каким-то образом выбраться на высокий и крутой склон оврага, который гитлеровцы простреливали косоприцельным огнем. А «язык» был так нужен!

— Понаблюдаем, подумаем, — заверил Болдырев.

И разведчики увидели кое-что интересное. Прежде всего они узнали, что по оврагу протекает ручей. Питьевой воды поблизости больше нигде не было. Возникла мысль: а не тут ли гитлеровцы берут воду? Очень может быть, что именно тогда они и открывают сильный пулеметный огонь, прикрывая своих водоносов. Продолжая наблюдение, разведчики убедились, что их догадка верна.

Теперь нужно было решить другой вопрос: как лучше осуществить захват пленного? Гвардии младший лейтенант решил использовать в своих интересах характер местности, точнее, исключительное сходство склонов оврага. Они были настолько похожи друг на друга, что, повернувшись несколько раз, можно было вполне перепутать, куда следует идти. Гитлеровцы, видимо, тоже обратили внимание на эту особенность. Поэтому у начала тропинки, которая вела в их расположение, стояла рогатка с обрывками колючей проволоки. Она служила ориентиром для водоносов.

На другой день, когда стемнело, разведчики устроили засаду. Миновала полночь, и у ручья появился вражеский солдат. Наполнив водой несколько котелков, он двинулся в обратный путь. Но что такое? Рогатка, мимо которой он только что проходил, исчезла. Естественно, что гитлеровцу и в голову не могло прийти, что один из разведчиков успел убрать ее. Солдат решил, что заплутался.

Он возвратился обратно к ручью, ткнулся туда, сюда и вновь отправился разыскивать рогатку. На сей раз он увидел ее и уверенно зашагал по тропе, ведущей… на нашу сторону. Чуть дальше, там, где пленного можно было взять, не поднимая шума, его поджидали разведчики. Спустя несколько минут он был в их руках.

Все эти примеры говорят о том, что разведчику, помимо физической силы, ловкости, без которых не обойтись в рукопашной схватке, в момент захвата «языка» нужны еще смекалка, находчивость, самообладание. Этими качествами нередко обладали женщины. И хотя это может показаться на первый взгляд странным, они служили и в наших разведывательных подразделениях.

Десятки девушек-военнослужащих приходили ко мне с просьбой, а порой с требованием зачислить их в разведку. Среди них были медицинские сестры, связистки, зенитчицы. И отбиться от них было куда труднее, чем от мужчин. Ни опасности, ни своеобразие быта не пугали их.

Как сейчас, вижу Марию Бойко. Невысокая, стройная, с голубыми глазами, она выглядела совсем девчонкой. И тем не менее разведчики относились к ней как к полноправному бойцу. Дружба эта началась давно и закалилась в огне. Когда Мария была контужена, перевязывая раненого разведчика, и попала в госпиталь, не было дня, чтобы кто-то не наводил о ней справок.

После выписки она сразу же явилась ко мне:

— Прошу перевести в разведчики.

— Так вы и так фельдшер разведывательного подразделения, — удивился я.

— Это меня не устраивает. Хочу быть разведчицей.

Касалось бы это кого-то другого, разговор был бы коротким. Но передо мной, крепко сжав упрямые губы, опустив глаза — вот-вот расплачется, — стояла наша же девушка, наш фельдшер. И честное слово, не хватило духу резко оборвать ее, приказать выйти.

— И тем не менее придется остаться фельдшером. Куда же сейчас в разведчики после контузии?! — пробую я сделать маневр.

— Нет!

— Вот подлечитесь, окончательно окрепнете, тогда и поговорим…

— Нет!

Честное слово, в душе я невольно восторгался таким упорством. Прикинув те и другие варианты, я наконец согласился.

— Только нужно будет еще подучиться на армейских курсах…

— Спасибо, — просияла она. — А без курсов никак нельзя?

Теперь пришла моя очередь бросить отрывистое и непреклонное «нет».

Успешно пройдя курс обучения, Мария Бойко без сожаления сменила звание старшего лейтенанта медицинской службы на общевойсковое звание — лейтенант. Ее направили в 5‑й гвардейский стрелковый корпус и назначили командиром разведывательного взвода.

Я было совершенно забыл об этой упрямой девушке. Но вот, оказавшись как-то в гвардейском корпусе в связи с подготовкой дневного поиска, вновь встретился с ней. А было так.

Начальник разведки корпуса гвардии подполковник Г.А. Газарян сообщил мне:

— В поиск пойдёт гвардии лейтенант Бойко со своими разведчиками.

— Откуда он? Что-то не припомню такого офицера. Новенький, наверное?

— Так это, Максим Афанасьевич, не он, а она, Мария Бойко. Говорила, что вы сами ее на курсы направили, — рассмеялся Григорий Аракелович.

Мы отправились в разведывательное подразделение. Там я и увидел Марию. Те же упрямые губы, сосредоточенный взгляд. Но появилось в ее облике что-то новое. Что именно — не берусь точно сказать. Пожалуй, повзрослела, возмужала, хотя прекрасно понимаю, что последнее слово вроде бы неприменимо по отношению к женщине. Но что делать, если во время войны они взваливали на свои хрупкие плечи ношу, которая не всякому мужчине под силу.

Когда Мария Бойко докладывала о плане поиска и готовности разведчиков к выполнению задачи, я понял, что не зря она училась на краткосрочных курсах. В этом же убедило меня и ее поведение в поиске, который проходил в трудных условиях.

Объектом поиска и на этот раз было избрано боевое охранение. Наблюдением было установлено: в окопе находится пять человек. Засекли разведчики время завтрака и обеда гитлеровцев: в 6 утра и в час дня. Захват пленных решили приурочить к обеду. Для обеспечения действий разведчиков была выделена артиллерия и пулеметы, которые должны были прикрыть огнем отход группы.

В день поиска моросил дождь. Используя складки местности и плохую видимость, разведчики мелкими группами пробрались в тыл фашистскому боевому охранению и молниеносным броском достигли окопа. Но как ни стремительно было нападение, один из немецких солдат успел дать очередь из автомата. Два наших бойца получили ранения. Тогда в ход пошли гранаты. Четыре гитлеровца замертво свалились на землю, пятый был ранен в плечо.

Взрывы гранат всполошили вражеских солдат, находившихся в траншеях переднего края. Они тут же вызвали артиллерийский и минометный огонь. Гвардии лейтенант Мария Бойко выхватила ракетницу. Красная точка повисла на небосводе. Не успела она погаснуть, как заговорили и наши батареи. С двух сторон неслись снаряды. Вокруг окопа, в котором укрылись разведчики, поднимались черные столбы разрывов. Отходить к своим с ранеными бойцами и пленным было попросту невозможно. Кто-то из разведчиков вымолвил:

— Ну, братцы, хана… Кто доберется живой — привет родителям.

— Без паники! — оборвала его Мария Бойко. — Всем оставаться в укрытии.

Разведчики притихли. Все понимали, что это рискованное, но единственно верное в данной обстановке решение. Была и другая причина: никто не хотел показать себя слабее этой отважной девушки.

Небольшая группа немецких солдат стала приближаться к разведчикам по узкому ходу сообщения, который тянулся от основной траншеи к окопу, где ранее располагалось боевое охранение. Однако гитлеровцы были вынуждены двигаться гуськом, и наши бойцы без особого труда отбили эту попытку. Так продолжалось до позднего вечера. А когда стемнело, группа вернулась в расположение своих войск. Раненые разведчики были доставлены к медикам, пленный — в штаб. За отвагу, проявленную при выполнении этого боевого задания, и умелое руководство взводом в бою Мария Бойко была награждена орденом Отечественной войны I степени.

В разведывательной роте 19‑й гвардейской стрелковой дивизии так же отважно сражалась с врагом Шура Петрова. Она не раз принимала участие в дерзких вылазках в стан врага, умело вела наблюдение. После одного из удачных поисков она была удостоена правительственной награды.

Мария Бойко и Александра Петрова воевали в разведывательных подразделениях до самой победы. Сейчас Мария Иосифовна (по мужу Клипель) живет и работает в Хабаровске, а Александра Федоровна (по мужу Ребрина) — в Гродно.

Однако многие девушки-разведчицы не дожили до светлого праздника. Они погибли смертью храбрых. Среди них была и славная разведчица из 158‑й стрелковой дивизии Лена Лукашева.

В начале Великой Отечественной войны Лена закончила курсы санинструкторов. Летом 1942 года она уже была на фронте. Из санитарной роты попросилась в разведывательную. Много раз со своими боевыми товарищами она ходила в поиск. За храбрость ее наградили орденами Красной Звезды и Славы III степени.

В январе 1944 года Лена была зачем-то вызвана в штаб армии. Здесь она случайно встретилась с генералом Н.Э. Берзариным. Тот, хорошо зная лучших разведчиков, тепло поздравил девушку с наградами и предложил поехать на учебу.

— Разрешите последний раз сходить в поиск, — попросила Лена.

— Это вам обязательно нужно? — удивился Николай Эрастович. — Что за причина?

— Товарищ командующий, позвольте на этот вопрос не отвечать, — густо покраснела Лукашева. — Личные мотивы…

— Что ж, хорошо. Но, прошу вас, будьте осторожны.

В поиске, в котором приняла участие Лена, был ранен командир разведывательной группы. Она подбежала к нему, для того чтобы перевязать. Услышав вой приближающейся мины, девушка прикрыла собой командира. Взрыв раздался совсем рядом. Осколками Лукашева была смертельно ранена. Она погибла вместе с человеком, которого горячо любила.

В двадцатых числах мая 1944 года меня вызвали в штаб 3‑го Белорусского фронта. Начальники разведок других армий были уже тут. Начальник разведки фронта предупредил, что каждого из нас будет заслушивать командующий фронтом, которого интересует обстановка, сложившаяся перед боевыми порядками войск. Мы подошли к небольшому домику, который занимал командующий. Нас тут же провели в просторную комнату, которая, судя по всему, служила кабинетом. Из-за стола навстречу нам поднялся совсем молодой генерал со Звездой Героя Советского Союза на груди. Немало я был наслышан об Иване Даниловиче Черняховском, но что он выглядит так молодо, никак не предполагал. Впрочем, ведь тогда ему не было и сорока.

И.Д. Черняховский

Пока я представлялся, командующий фронтом пристально рассматривал меня. Затем крепко пожал руку и, пригладив темные вьющиеся волосы, сказал:

— Приступим к делу. Докладывайте, товарищ Волошин.

Я начал говорить. Прежде всего затронул вопрос о группировке противника, которая противостоит 39‑й армии. После этого перешел к характеристике оборонительных сооружений и системы огня. При этом я развернул крупномасштабную карту, на которую были нанесены огневые позиции артиллерийских и минометных батарей, огневые точки, выявленные разведчиками.

— А что это за цифры? — перебил меня генерал Черняховский.

— Отмечаем, когда обнаружен объект и как он проявлял себя в последующие дни.

— Неплохо придумано! А ведь порой бывает так: раз засекли пулемет, а потом месяц считают, что он на прежнем месте. Нужно будет и в других армиях распространить этот опыт.

И.И. Людников

После окончания моего доклада командующий поинтересовался, как выполняются в войсках 39‑й армии требования приказа № 195 Верховного Главнокомандующего в той части, которая обращена к разведчикам.

— Выполняется, товарищ командующий. Но еще случается, что разведчики, в нарушение приказа, используются не по прямому назначению. Генерал-лейтенант Берзарин строго взыскивает за это.

— Правильно делает, что взыскивает, — сказал генерал-полковник Черняховский. — Людей надо учить и учить, иначе уроки, даже горькие, порой забываются. Постарайтесь добиться, чтобы и новый командующий армией поступал так же. Настаивайте, напоминайте, а я полностью поддержу вас.

— Новый командующий?! — невольно вырвалось у меня.

— Да, а вам разве еще не сказали? Николай Эрастович переводится на Третий Украинский фронт, где возглавит пятую ударную армию. На его место приходит Герой Советского Союза генерал-лейтенант Людников. Слышали о таком?

Еще бы не слышать! Имя Ивана Ильича Людникова все мы хорошо знали. Дивизия, которой он командовал, вступила в бой с фашистами буквально в первые же дни Великой Отечественной войны. Был ранен, полтора месяца вынужден был провести в госпитале. Затем снова жестокие схватки с врагом на Дону. 138‑я стрелковая дивизия, которой в ту пору командовал Людников, стояла насмерть. А потом был Сталинград, завод «Баррикады». С этого рубежа так и не ушли защитники города.

Вверенные генералу Людникову войска били фашистов на Курской дуге, форсировали Днепр, освобождали Правобережную Украину. Соединения, возглавляемые Иваном Ильичом, не раз упоминались в приказах Верховного Главнокомандующего. Могли ли мы не знать о нем?! Заслуженный, прославленный командир!

И тем не менее было очень жаль расставаться с Николаем Эрастовичем Берзариным. Все мы к нему привыкли, прикипели душой. Я имею в виду не только ближайших его помощников, офицеров штаба армии, командиров соединений. Командующего прекрасно знали в войсках. На марше, на привалах, в окопах переднего края он часто подходил к солдатам, беседовал с ними о фронтовом житье-бытье. Его всегда ровное и вежливое обращение порождало стремление не подвести своего командующего.

Спустя несколько дней после моего возвращения из штаба фронта Николай Эрастович прощался с нами. Не было шумного застолья, не было громких речей. Чувствовалось, что он тоже глубоко переживает свой отъезд из 39‑й армии.

Звучали добрые пожелания, теплые, душевные слова. Помнится, Николай Эрастович пошутил:

— Мы еще непременно встретимся. Помните древнее изречение, которое гласит, что все дороги ведут в Рим? Так вот в наше время все дороги ведут в Берлин.

Кто мог тогда предполагать, что слова Николая Эрастовича сбудутся лишь наполовину. Да, войска 5‑й ударной армии, возглавляемые им, участвовали в штурме Берлина. Да, генерал Берзарин стал первым комендантом поверженной вражеской столицы. А вот увидеться нам после Победы так и не удалось. Нелепая случайность оборвала жизнь Николая Эрастовича вскоре после окончания войны.

Начиная рассказ о разгроме вражеской группировки в районе Витебска (в котором наша 39‑я армия принимала самое активное участие, я считаю своим долгом напомнить, что эта операция была всего лишь частью блестяще задуманного и мастерски выполненного стратегического плана, предусматривающего освобождение Белоруссии, нанесение сокрушительного удара по фашистским армиям на центральном участке всего советско-германского фронта.

О масштабности этого плана, грандиозности замыслов можно судить по некоторым цифрам. В освобождении Белоруссии должны были принять участие четыре фронта, а именно: 1, 2 и 3‑й Белорусские и 1‑й Прибалтийский. Перед наступлением войска этих фронтов были дополнительно усилены за счет резерва Ставки Верховного Главнокомандования четырьмя общевойсковыми и двумя танковыми армиями, танковыми и механизированными корпусами, стрелковыми, кавалерийскими и авиационными дивизиями. Много это или не очень? Для того чтобы внести ясность, позволю себе привести несколько сравнений.

Если при проведении контрнаступления под Москвой и Сталинградом в среднем на один километр фронта приходилось 1200–1300 бойцов, 1–1,5 танка, 15–18 орудий и минометов, то в Белорусской операции картина была совершенно иная. 2500–4200 бойцов, 5–8 танков и самоходных орудий, 40–60 артиллерийских орудий и минометов на каждый километр фронта — вот чем располагала Красная Армия к началу наступления. Всего на четырех фронтах насчитывалось свыше двух миллионов человек, около 32 тысяч орудий и минометов, свыше 5 тысяч танков и самоходных орудий, около 5 тысяч самолетов.

Для того чтобы обеспечить боеспособность этой массы войск, требовалась предельно напряженная работа всех органов тыла. Достаточно сказать, что для проведения операции было сосредоточено 400 тысяч тонн боеприпасов, 300 тысяч тонн горючего и свыше 500 тысяч тонн продовольствия и фуража. Ежедневно фронтам, готовящимся к броску, подавалось 90—100 эшелонов с боевой техникой и имуществом. А подготовка эта продолжалась около двух месяцев.

Но вернемся к нашей 39‑й армии.

Готовясь к наступлению, мы, разумеется, не знали грандиозности предстоящих событий. Разработка Витебско-Оршанской операции, как и Белорусской, велась скрытно. Но вот начальник штаба предупредил — подготовить данные о противнике.

Данные у меня были наготове, и тем не менее пришлось всем отделом просидеть целую ночь, чтобы еще раз проанализировать имеющуюся информацию, уточнить некоторые положения и выводы. С этой сложной задачей мы справились в рекордно короткий срок. И способствовало этому изменение штатной структуры отдела, пополнение его опытными офицерами-разведчиками. Все это произошло незадолго до описываемых событий.

Кто же теперь входил в состав отдела войсковой разведки штаба армии? Моим заместителем по политической части был майор Н.В. Поздняков, заместителем по войсковой разведке — А.Н. Антонов, ставший к этому времени уже подполковником. В таком же звании был и Н.А. Пантелеев — заместитель по вспомогательному пункту управления. Влились в наш коллектив офицеры войсковой разведки майор Я.А. Зафт, капитаны Н.В. Корогодов и Н.М. Горовой. В отделении информации по-прежнему были теперь уже майоры И.М. Дийков и М.Д. Кишек. Начальником следственной части стал майор С.П. Рыбаков.

Однако и в новом составе нам приходилось трудиться с полной отдачей сил. Офицеры отдела координировали разведку штабов соединений и родов войск. Причем у нас существовал такой закон: координировать, подсказывать, но ни в коем случае не стеснять инициативы. Наладили мы четкое взаимодействие с воздушной разведкой фронта. Правда, данные, которыми снабжали нас авиаторы, иногда требовали уточнения. Однако именно благодаря им мы могли наметить районы действия наземных групп, направляемых в тыл противника, концентрировать внимание разведчиков на наиболее важных объектах.

Н.А. Пантелеев

Не ослабляли мы работу и непосредственно в разведывательных подразделениях частей и соединений. Как и прежде, каждый офицер, выезжающий в войска, обязан был побывать в блиндажах и землянках разведчиков, рассказать им об опыте соседей, проинформировать о важнейших событиях, поинтересоваться настроениями людей, их бытом.

Трудились мы дружно. Порой возникали споры, но они носили деловой, так сказать, производственный характер. Все вместе радовались удачам, сообща переживали горькие минуты, которые, увы, приходили к нам куда чаще, чем хотелось бы. И чаще всего их приход был связан с потерей кого-либо из боевых товарищей.

До сих пор памятен мне случай, который произошел именно в эти первые июньские дни 1944 года. Наблюдатели 97‑й стрелковой дивизии сообщили нам, что противник начал покидать позиции, проходившие по восточной кромке Богушевского леса. Командир дивизии генерал-майор П.М. Давыдов тут же вызвал лейтенанта Маскаева, о котором я уже упоминал раньше, и приказал ему с группой разведчиков проверить, действительно ли имеет место отход или гитлеровцы пытаются ввести нас в заблуждение. Если же фашисты отошли, то куда, где они закрепились вновь.

Задача была ясна. Проверив запас патронов и гранат, разведчики тронулись в путь. В траншеях вражеских солдат действительно не оказалось. Решили прочесать лес. Но и там пусто. Лишь к рассвету удалось установить, что фашисты отошли на вторую позицию, расположенную на высотках за лесом, и закрепились там.

Разведчики уже возвращались обратно, когда кто-то из них уловил какой-то шум. Прислушались. В лесу раздавались голоса.

— Бузин, — приказал Маскаев сержанту, — быстро вперед! Узнай, что там творится. Только осторожно, ничего не предпринимать.

Сержант Г. Бузин с парным дозором отделился от общей группы и исчез в зарослях. А вскоре он возвратился и доложил, что обнаружен большой лагерь, обнесенный колючей проволокой. Подступы к лагерю густо заминированы. А за проволокой — наши, советские люди. Они успели сообщить разведчикам, что до вчерашнего дня их охраняли солдаты с собаками, а потом все куда-то ушли.

Подозревая подвох, лейтенант Маскаев приказал саперам немедленно проделать проходы в заграждении и на минном поле. Как только они были готовы, офицер вошел на территорию лагеря. Седой, изможденный старик рассказал ему, что сюда было согнано около 8 тысяч местных жителей. Их заставили рыть траншеи, противотанковые рвы. Теперь здесь остались лишь старики и дети. Тех, кто был поздоровее, фашисты увели неизвестно куда. Несколько дней узники совершенно не получали пищи и воды. Есть умершие.

— Ступайте за нами, — распорядился Маскаев. — Только осторожно, след в след. Никому не отставать и не сворачивать в сторону. Кругом — мины.

Лейтенант, придерживаясь узкой тропинки, с которой были удалены фашистские «гостинцы», двинулся вон из лагеря. За ним молча шагали остальные. И вдруг из-за кустов прямо на Маскаева выскочил фашистский автоматчик. Как он оказался тут, неизвестно. Офицер не растерялся. Ударом приклада он сбил гитлеровца с ног. Однако и сам потерял равновесие и сделал шаг в сторону. Всего один шаг. Лесную тишину разорвал гулкий взрыв. Михаил как подкошенный свалился на траву.

Волнению разведчиков и тех, кого они вызволили из лагеря, не было предела. Но лейтенант оказался жив. Чуть ли не бегом несли его друзья к своим траншеям. Следом спешили люди, выведенные из-за проволоки. Маскаева сразу же передали врачам. И битва за его жизнь была выиграна. Однако Михаил Филиппович лишился ноги. В боевой строй он больше не вернулся. Но и так, пройдя от Подмосковья до Витебска, он столько сделал для победы, что вскоре ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

Что же стало с лесным лагерем? Примерно через час после того, как из него были выведены люди, он перестал существовать. Гитлеровцы, очевидно заранее спланировав время, обрушили на лагерь шквал артиллерийского огня. Расчет их был прост: тот, кто попытается бежать, найдет смерть от мин, остальных добьют снаряды.

Глубоко переживали мы тяжелое ранение одного из лучших наших разведчиков, тем более что некоторое время даже врачи сомневались, останется ли он жив. Но что делать: война есть война. И мы знали, что от всех нас зависит, когда на смену дням, наполненным горечью утрат, придут дни радости и ликования.

Спустя несколько дней после того, как начальник штаба армии поставил меня в известность относительно предстоящего наступления, нас обоих вызвал командующий. Захватив карты, необходимые документы, я подошел к блиндажу.

— Волнуетесь? — спросил меня начальник штаба.

— Есть маленько, — признался я. — Все же первый доклад новому командарму.

— Ничего, главное, не растягивайте.

К моему удивлению, у генерала Людникова оказались многие офицеры штаба.

— Сейчас мы заслушаем доклад товарища Волошина, — объявил Людников. — Но перед этим мне хотелось бы сделать одно сообщение. Думаю, радостное для всех.

Командующий шагнул к М.И. Симиновскому и протянул ему… генеральские погоны.

— От души поздравляю с присвоением генеральского звания. И остальным желаю того же!

Когда замолкли приветственные возгласы, генерал Людников повернулся ко мне.

— А теперь ваше слово, товарищ Волошин!

Не буду останавливаться подробно на деталях моего доклада. Были перечислены части и соединения, противостоящие нам, охарактеризованы оборонительные сооружения противника. Иван Ильич Людников слушал меня исключительно внимательно, время от времени задавая дополнительные вопросы.

— Где, по вашему мнению, у гитлеровцев наиболее уязвимый участок?

— Здесь, — дотронулся я до карты указкой.

— Какие основания для таких выводов?

Я пояснил, что анализ разведывательных данных, полученных нами за последнее время, позволил установить, что правый фланг фашистского 53‑го армейского корпуса обеспечивается сравнительно слабыми частями многократно битой, но пока еще окончательно не добитой 197‑й пехотной дивизии.

— Почему же гитлеровское командование не заменит ее или не примет мер к усилению?

И на этот вопрос у меня был подготовлен обоснованный ответ. Дело в том, что именно тут местность давала обороняющимся важные преимущества. Серьезной преградой являлась глубокая речка Лучеса, обширные торфяные болота затрудняли действия танков, переброску артиллерии. Видимо, фашисты ожидали активных действий с нашей стороны где угодно, только не здесь.

— Значит, говорите, не ждут? А мы возьмем да и ударим!

Я чувствовал, что командующий удовлетворен моим докладом и предварительными выводами. Не скрою, спустя много лет я с удовлетворением прочитал в его воспоминаниях, относящихся к этому периоду, такие строки:

«Очень помогли мне на первых порах данные армейской разведки. Все ее звенья действовали непрерывно, и подполковник Волошин располагал всеми необходимыми сведениями о противнике, группировке его сил и средств, системе обороны и характере инженерных сооружений»[4].

Могу сказать лишь одно: похвалу эту следует отнести, разумеется, не ко мне лично, а ко всем офицерам, сержантам и солдатам, которые самоотверженно, не считаясь с усталостью и опасностями, выполняли возложенные на них задачи, берегли и приумножали славу доброго имени разведчика.

В дни подготовки наступления на командный пункт армии прибыли представитель Ставки Верховного Главнокомандования Маршал Советского Союза А.М. Василевский и командующий фронтом И.Д. Черняховский. Небольшой группой мы выехали на участок предстоящего прорыва. Там, на хорошо замаскированном наблюдательном пункте, я стал свидетелем и чуть позже участником весьма серьезного разговора.

— Нужно прорвать оборону и ударом в направлении Шарки, Замосточье, Песочна, Малое Островино быстро развивать наступление, — спокойно, будто речь шла о самых обыденных вещах, говорил маршал Василевский. — Во взаимодействии с войсками сорок третьей армии справа и пятой армии слева предстоит окружить и уничтожить витебскую группировку противника. Окружить и уничтожить! — повторил он. — Гитлеровцы должны оказаться в котле. — Осмотрев местность, маршал Василевский покачал головой: — Трудно будет здесь танкам поддержать наступление, если пехота не обеспечит их переправу на правый берег. А без них высокого темпа продвижения не выдержать.

Командующий фронтом подозвал меня.

— Мосты через Лучесу есть?

— В полосе прорыва их три.

— Товарищ Людников, — генерал Черняховский пристально посмотрел на командующего армией, — постарайтесь сделать так, чтобы мосты остались целы до подхода наших войск.

Постараюсь, но уверен, что враг будет стремиться к диаметрально противоположному. Сделаем все, что будет возможно.

Пожелав нам успеха, маршал Василевский и генерал Черняховский уехали. Командующий армией отозвал меня в сторону:

— Вы, надеюсь, понимаете, насколько серьезно стоит вопрос. Соберите начальников разведок, обсудите с ними план предстоящих действий. Подробнейшим образом проинструктируйте их. Да и сами послушайте, что они скажут. Впереди события огромной важности.

* * *

Чуть ли не на следующий день в разведотделе штаба армии собрались начальники разведок корпусов и дивизий. Открывая совещание, я коротко проинформировал их о том, как может сложиться обстановка в ходе предстоящих боев. В частности, речь зашла о той разведывательной информации, которой мы располагали на данный момент. Какими бы подробными ни были сведения о противнике, они позволяют командирам правильно ориентироваться в обстановке лишь на первом этапе сражения — при прорыве вражеской оборонительной полосы. При ведении боя в глубине могут возникнуть самые неожиданные ситуации. Даже зная, где располагаются резервы противника, их состав, нельзя заранее сказать, когда, в какой последовательности они будут вводиться в бой.

Кроме того, наступление, как правило, развивается неравномерно. Одним частям и подразделениям удается продвинуться несколько дальше. Другие, встретив упорнейшее сопротивление, вынуждены несколько снизить темп. По этой причине открываются фланги, образуются даже значительные разрывы между соединениями. Противник, и это естественно, настойчиво ищет слабые места в наших боевых порядках, чтобы именно туда нацелить свои контратаки. Что следует предпринять, для того чтобы избежать неожиданностей? С этим вопросом я и обратился к начальникам разведок. Хотелось выслушать их мнение, какие-то конкретные предложения. И мы услышали немало интересных мыслей.

Начальник разведки 91‑й гвардейской дивизии гвардии подполковник В.Е. Бруй, например, предложил заранее сформировать и подготовить разведывательные группы, которые будут действовать во вражеском тылу на флангах наступающих частей. По его мнению, это позволило бы избежать внезапных контрударов на самых уязвимых направлениях. Предложение, несомненно, заслуживало самого серьезного внимания.

Следом за ним выступил начальник разведки 5‑го гвардейского корпуса гвардии подполковник Г.А. Газарян. Он, опираясь на опыт минувших наступательных боев, подчеркнул, что зачастую приходится организовывать дополнительную разведку. Поэтому нужно подумать о создании сильного резерва разведчиков.

— Откуда же мы возьмем его? — усомнился кто-то. — Боюсь, что Григорий Аракелович вносит нереальное предложение.

— Почему нереальное? — мгновенно вскипел Газарян. Как всегда в минуты волнения, он стал говорить с особо заметным кавказским акцентом: — Я повторяю: реальное! — И он тут же достаточно убедительно обосновал свою точку зрения: — Скажи, дорогой, почему некоторые командиры батальонов ожидают разведданных из штаба полка? Что, в батальоне своих наблюдателей нет? Что, они сами не могут огневые точки обнаружить? Нужно активнее участвовать в разведке на своем участке, добывать информацию, по возможности, своими силами.

Что ж, гвардии подполковник Газарян был, безусловно, прав. Собственно, нештатные разведчики стрелковых подразделений и прежде вскрывали систему огня противника, обнаруживали препятствия, задерживающие продвижение пехоты и танков. В ходе боя они захватывали пленных и через них устанавливали численность противостоящего врага. Следовало лишь нацелить командиров батальонов и рот на резкую активизацию подобной деятельности, на проявление инициативы. Тогда из штатных разведчиков соединений и частей действительно можно будет создать столь необходимые резервные группы. Разве не так?

Любопытные мысли высказал начальник следственной части разведотдела майор Рыбаков:

— Я думаю, что можно принять предложение антифашистов из числа перебежчиков. Они просятся в разведку. Мы же видим, как изменилось поведение немцев за последнее время.

И действительно, теперь вражеские солдаты, да и офицеры тоже, вели себя иначе. Конечно, попадали к нам и убежденные гитлеровцы, фанатики. Но даже они на допросах держались не так, как в прежние годы. Раньше, бывало, пленный нагло смотрит в глаза, хамит. Словом, всеми силами дает понять, что ему и плен не плен, и смерть не смерть. Я, дескать, был и остаюсь хозяином положения.

Теперь картина была совершенно иная. Даже отъявленные фашисты не стремились выставлять напоказ свои убеждения и верность фюреру. Многие заискивали перед переводчиком, офицерами, проводящими допрос. Все большее число солдат убеждалось в том, что поражение гитлеровской Германии неизбежно, что теперь дело только во времени.

Однако гитлеровская армия к лету 1944 года по-прежнему представляла собой хорошо отлаженную, четко действующую военную машину. И тем не менее мы все ощутимее чувствовали, что «коленкор» уже не тот. Взять хотя бы такой показатель. Каждому известно, что добровольная сдача в плен — вообще рискованная затея. В условиях стабильной обороны — тем более. А немецкие солдаты все чаще прибегали к такому способу завершения войны. Они приходили с нашими листовками, за хранение которых в гитлеровской армии карали исключительно жестоко.

Должен сказать, что изменению настроений в немецкой армии способствовала и активная деятельность антифашистского Комитета «Свободная Германия». Эта организация вела пропагандистскую работу как среди пленных, так и среди тех, кто еще оставался по ту сторону фронта. И на нашем участке, например, активно работал представитель Комитета. С помощью мощной радиоустановки он регулярно обращался к землякам, призывая их к сдаче в плен. Короче говоря, перебежчиков стало больше. Многие из них просились в разведку.

Видимо, не имеет особого смысла останавливаться на всех вопросах, которые обсуждались на этом совещании. Скажу только, что пользу оно принесло немалую. Ведь в сутолоке повседневных дел порой перестаешь замечать мелочи, уделять внимание каким-то, казалось бы, второстепенным факторам. А тут стало как-то особенно контрастно видно, что сделано и что еще предстоит сделать для успешного решения поставленных перед нами задач.

А предстояло, откровенно говоря, сделать еще очень многое. Поэтому сразу же после совещания офицеры разведотдела выехали в части и соединения для проверки исполнения ранее отданных распоряжений, корректировки планов разведки и оказания необходимой помощи на местах.

Может показаться несколько странным, что я уже не в первый раз упоминаю о контроле за выполнением отданных распоряжений. Мол, о каком контроле идет речь, кого нужно контролировать? В разведку-то отбираются лучшие люди. Да, безусловно, отбирались не просто лучшие, а лучшие из лучших. Тем не менее проверкой исполнения приказов и распоряжений нельзя было пренебрегать. Она гарантировала четкость и согласованность в работе всех звеньев разведывательного аппарата.

В эти дни мы побывали во всех дивизиях армии. Там шла напряженная работа по доукомплектованию разведывательных подразделений. Теперь подбирать разведчиков было несколько легче. Существовали армейские курсы младших лейтенантов и учебная рота армейского запасного полка, которая готовила сержантов. Тридцать офицеров и более ста сержантов были направлены в наши подразделения в период подготовки к наступлению. Со многими выпускниками я беседовал лично, и, прямо скажу, впечатление о людях осталось самое благоприятное.

К предстоящим боям шла подготовка и по другой линии. В соответствии с нашими предложениями, которые утвердил командарм, в стрелковых ротах из лучших бойцов формировались специальные разведывательные отделения. Во главе их стояли наиболее опытные сержанты.

В стрелковых батальонах создавались разведывательные взводы.

Наряду с этим шла упорная учеба офицерского, сержантского и рядового состава. Основное внимание уделялось подготовке к самостоятельным действиям в любой обстановке, развитию инициативы, хитрости, находчивости. Личный состав нештатных разведотделений и взводов был собран на специальные сборы. Люди под руководством опытных офицеров учились вести разведку в интересах своих рот и батальонов.

Должен заметить, что не только у разведчиков шла напряженная учеба. И стрелковые подразделения настойчиво готовились к предстоящим боям. Повсеместно отрабатывалась одна и та же тема: «Наступление с прорывом сильно укрепленных позиций противника и форсированием водных преград». В тылу наших войск были оборудованы специальные учебные поля, которые с максимальной точностью воспроизводили вражескую оборону.

Мне довелось присутствовать на учении в 17‑й гвардейской дивизии, где разведчиками руководил гвардии подполковник Василий Фомич Таран. Это был знающий, исключительно требовательный офицер. В соответствии с составленным им планом разведчики преодолевали преграды и препятствия, учились быстро реагировать на малейшее изменение обстановки. Действовали они умело, дерзко. Были, разумеется, отдельные недостатки. Но для того и существует учеба, чтобы выявлять и устранять их.

В разведывательных подразделениях было немало молодых солдат, которые, конечно, кое в чем еще уступали «старичкам». Но что особенно радовало: нигде, ни единого раза не слышал я упреков в адрес новичков, каких-то насмешек, высокомерных слов. Напротив, разведчики-ветераны делали все для того, чтобы помочь младшим братьям своим освоить трудную науку побеждать. В подразделениях прочно утвердилась атмосфера доброжелательности, взаимной помощи, наставничества, если так можно сказать.

Своими наблюдениями я поделился с заместителем по политчасти майором Н.В. Поздняковым, который по заданию начальника политотдела армии часто выезжал в подразделения. И он полностью согласился со мной. Да, политико-моральное состояние разведчиков на должном уровне. Больше он ничего не сказал, но я-то знал, что в значительной мере это его заслуга.

Работал Николай Васильевич исключительно много. А в эти июньские дни 1944 года — особенно. Вот и сейчас, когда мы встретились с ним в разведроте дивизии, я сразу обратил внимание на то, что его лицо слегка осунулось. Чувствовалось, что недосыпает он. Но глаза офицера светились радостью. И так было всегда, если Позднякова удовлетворяли плоды своего труда.

По моей просьбе Николай Васильевич рассказал о том, как активно, по-деловому проходили в дивизии партийные собрания, индивидуальные и групповые беседы. В разведывательных подразделениях регулярно выпускались боевые листки, в которых описывались подвиги лучших разведчиков, раскрывался их боевой опыт. Словом, все формы политической работы использовались активно и целенаправленно.

— Есть и кое-что новое, — продолжал майор Поздняков. — Думаю, что эту форму работы с личным составом можно будет рекомендовать и другим.

Оказалось, что начальник разведки 91‑й гвардейской дивизии и командир разведроты гвардии капитан Н.М. Солодовников стали практиковать посылку писем на родину разведчиков, проявивших мужество, отличившихся в боях.

Меня заинтересовали эти письма. Я попросил Солодовникова показать их. Спустя несколько минут на стол легли копии писем, которые хранили в роте. Вот одно из них, направленное отцу отважного разведчика Федора Половенко:

«Дорогой Савелий Потапович! Ваш сын Федор — воин, не знающий страха. Несколько дней назад он оказался в населенном пункте, занятом врагом. Федор не растерялся. Он швырнул в окна гранаты, а потом в упор расстреливал гитлеровцев из автомата. Он уничтожил много врагов, а одного взял в плен.

Ваш сын — сержант. Он награжден орденом Красного Знамени и медалью “За отвагуˮ. Благодарим Вас, Савелий Потапович, за то, что Вы вырастили и воспитали такого сына, отважного воина».

Как оказалось, на это письмо гвардии капитан Солодовников вскоре получил ответ. Отец гвардии сержанта Половенко писал:

«Очень рад читать такие теплые слова о Федоре. Благодарю вас за хорошее воспитание моего сына, который так храбро сражается с врагами и удостоен двух правительственных наград. Лет мне уже немало, но славные боевые дела Красной Армии и моего сына Федора воодушевляют меня на самоотверженный труд в колхозе. Мы здесь тоже отдаем все силы делу скорейшей победы над коварным врагом».

— Ну и как реагировал на это письмо гвардии сержант Половенко? — спросил я у Солодовникова.

— Рад был бесконечно. Смутился, правда… Благодарил меня и всех товарищей по роте. Мы ведь ответ вслух перед всеми зачитали.

Партийные и комсомольские собрания, боевые листки, письма родным — все это, конечно, были эффективные методы политико-воспитательной работы. И все же наиболее сильное воздействие оказывал личный пример коммунистов.

Обстоятельства складывались так, что разведчиков 158‑й стрелковой дивизии некоторое время преследовали неудачи. Нужно было захватить «языка», а он, как на грех, никак не шел в руки. Командир роты и парторг Григорий Малыгин обстоятельно побеседовали с бойцами. Вместе выяснили основную причину неудач: недостаточное наблюдение за обороной противника и слабое знакомство с намеченным объектом. И еще — неверие в свои силы. Последнее, пожалуй, было самым главным.

Накануне выхода в новый поиск распределили членов партии по действующим подгруппам. Разведчикам пришлось около суток вести наблюдение за передним краем, находясь в исключительно сложных условиях. Все это время они находились в воде, притом без сна, без отдыха. Но коммунисты подавали пример выносливости, бодрости, поднимали моральный дух товарищей.

А когда была подана команда, разведчики, находившиеся всего в 120 метрах от врага, ринулись вперед. Коммунисты Денисенко, Оболдин, Лесников (имена их, к сожалению, не сохранились в памяти) первыми вступили в бой. Равняясь на них, уверенно действовали и остальные разведчики. Результат был таков: 20 гитлеровцев истреблено, «язык» захвачен. Все участники поиска благополучно возвратились в расположение своих войск.

И так было всюду. Коммунисты в разведке неизменно играли роль авангарда. Личным примером, бесстрашием увлекали они за собой товарищей на подвиг.

К 20 июня разведывательные органы и разведподразделения соединений и частей завершали подготовку к наступлению. Дело, разумеется, не ограничивалось боевой учебой, тренировками на местности. Ни на один день не прерывалась обычная деятельность. Достаточно сказать, что только за 20 дней было проведено около 40 поисков, в ходе которых было захвачено 16 пленных, множество важных документов. Все это помогло проверить и уточнить ранее имевшиеся данные.

Исключительно большая работа была проделана в эти дни инженерной разведкой, которую возглавлял инженер-майор Б.А. Бутинов. В процессе подготовки к наступлению разведчики выявили систему проволочных заграждений общей протяженностью около 70 километров, точно определили местоположение минных полей. А число заминированных участков достигало семидесяти двух. Легко представить себе, насколько выше были бы потери в личном составе и технике, если бы перед самым началом наступления саперы, делавшие проходы, не располагали бы такими данными.

За несколько дней до начала Витебско-Оршанской операции по приказу командарма командиры дивизий на ряде участков провели разведку боем с целью уточнения системы огня противника и частичного улучшения своего тактического положения. В результате активных действий были взяты и удержаны господствующие высоты 222,9 и 227,5, важный опорный пункт гитлеровцев деревня Шарки, находившаяся на направлении предстоящего прорыва. В ходе этих боев разведчики захватили пленных.

Да, в процессе подготовки к разгрому витебской группировки разведчики 39‑й армии проделали огромную работу. И это очень радовало. Но не случайно говорится, что чем больше радости вокруг, тем острее переживает человек неудачи, горе. И такие переживания, к сожалению, не миновали и нас.

Незадолго до наступления был тяжело ранен начальник разведки 5‑го гвардейского корпуса гвардии подполковник Газарян. Причем произошло это на моих глазах. Мы направились с ним на передовой НП корпуса, для того чтобы проверить работу разведчиков и самим взглянуть на противника. Шли по лесной тропинке, разговаривая о делах разведчиков корпуса. И вдруг оглушительный взрыв где-то совсем рядом. Большой осколок мины глубоко врезался в ногу Григория Аракеловича. Я увидел, как он, схватившись рукой за бедро, медленно оседает на землю.

— Что с тобой?! — я бросился к нему.

Но Газарян ничего не ответил. Он был уже без сознания. Смуглое лицо его стало белым как полотно. Подбежали солдаты, оказавшиеся неподалеку. Вместе сделали перевязку. Потом подполковника на руках доставили в медсанбат дивизии. Он оставался в шоковом состоянии.

— Придется ампутировать ногу, — сделал заключение хирург.

— Нельзя ли обойтись без ампутации? — вмешался я.

Не в моих привычках было вмешиваться в чужие дела, но тут я не мог оставаться в стороне. Григорий был для меня не только боевым соратником, но и другом, однокашником по военной академии. И я повторил вновь:

— Пожалуйста, доктор, если есть хоть малейшая надежда.

— Попробуем, но надежды мало.

Вскоре врачам удалось вывести Газаряна из шокового состояния. Была сделана операция. Затем его эвакуировали в полевой госпиталь, а оттуда — самолетом в Москву. Сердце сжималось от боли, когда мы прощались с Газаряном, этим талантливым, всеми уважаемым человеком.

— Ничего, Максим, я еще вернусь к тебе, — чуть слышно проговорил он в последнюю минуту.

Но возвратиться на фронт Григорию Аракеловичу больше не довелось. Полтора года провел он в госпитале. Ногу ему спасли. Но к моменту выписки война уже закончилась. После завершения лечения он был назначен на преподавательскую работу в Военную академию имени М.В. Фрунзе.

Так перед самым началом наступления мы лишились начальника разведки корпуса. Нужно было срочно что-то предпринимать. Посоветовавшись с генералом М.И. Симиновским, я предложил назначить начальником разведки 5‑го гвардейского корпуса моего заместителя по вспомогательному пункту управления подполковника Н.А. Пантелеева. Это предложение было принято.

В ночь на 23 июня шел мелкий, противный дождь. Казалось, весь мир затянут какой-то мокрой серой сеткой. И так кругом болота, а тут еще с неба сыплет и сыплет. Однако к рассвету дождь прекратился.

Ровно в 6 часов утра, как и намечалось по плану, началась артиллерийская подготовка. Многое мне пришлось повидать на фронте, но такого шквала огня я еще никогда не видел. Сотни орудий и минометов одновременно вели стрельбу, причем не по площади, а главным образом по заранее намеченным целям. Противник пытался отвечать, но вскоре мы заметили, что интенсивность контрогня резко снижается. Это говорило о том, что вражеские батареи находятся в трудном положении.

До конца артподготовки оставалось еще около часа, когда к нам начали поступать донесения наблюдателей, из которых следовало, что на ряде участков гитлеровские солдаты, не выдержав обстрела, начинают перебегать из первой траншеи во вторую. Увидев это, гвардейцы 61‑го полка 19‑й гвардейской стрелковой дивизии, а затем и 17‑й гвардейской дивизии сами начали подниматься в атаку, не ожидая конца артподготовки.

Генерал И.И. Людников тут же приказал перенести огонь артиллерии в глубину обороны противника и начинать общую атаку. Батальоны первого эшелона броском преодолели расстояние, отделявшее их от вражеских окопов, и, захватив не только первую, но и вторую траншеи, в быстром темпе продолжали безостановочное движение по направлению к реке Лучеса.

Разведывательные группы стрелковых батальонов захватили первых пленных. Ими оказались солдаты 347‑го полка 197‑й пехотной дивизии. Результаты допросов целиком и полностью подтвердили данные, которые имелись в нашем распоряжении. Но удалось выяснить одну любопытную деталь. Показания пленных свидетельствовали о том, что их полк начал отход, не дожидаясь приказа. Они сообщили также, что фузилерный батальон (так назывались, по старой традиции, пехотные части и подразделения, укомплектованные пруссаками), который находился в резерве, в ночь перед атакой был введен на передний край для уплотнения боевых порядков. Это значило, что сейчас командир гитлеровской дивизии находится в затруднительном положении. Резервов, судя по всему, у него больше нет.

Невольно вспомнилось, что несколько раньше фашистский генерал Гельмут Гольвитцер, назначенный Гитлером военным комендантом Витебска, получил приказ удерживать этот плацдарм во что бы то ни стало. И Гольвитцер, возглавлявший 53‑й армейский корпус, заверил фюрера, что его приказ будет выполнен. А вот теперь наша артиллерия, наши устремленные вперед батальоны вносили существенные поправки в планы немецко-фашистского командования, в обещания генерала.

Как я уже упоминал, еще на рекогносцировке, проводившейся под руководством маршала Советского Союза А.М. Василевского, командующий фронтом поставил перед нашей армией задачу сохранить в целости и исправности мосты через реку Лучеса. Мы тщательно и всесторонне готовились к этому. И как водится, выполнение столь ответственного задания было поручено разведчикам.

Группа гвардии лейтенанта Алексея Щербакова, в состав которой входило всего десять человек, первой подошла к реке. На плечах отходящих гитлеровцев гвардейцы ворвались на мост.

— Дело сделано! — радостно воскликнул командир группы.

Но торжествовать еще было рано. Выяснилось, что за мостом слева расположена огневая точка, а справа на прямой наводке стоит артиллерийская батарея. А при таком условии и мост уже не мост. Попробуй переправить по нему стрелковые подразделения и танки.

Быстро оценив сложившуюся обстановку, гвардии лейтенант решил не дожидаться подхода наших батальонов. Три разведчика во главе с сержантом бросились к пулеметной точке и ликвидировали ее. После этого офицер повел всю группу к батарее. Но повел не прямо, а в обход. Атака на батарею оказалась такой неожиданной, что в коротком бою вся прислуга была уничтожена, а разведчики захватили шесть исправных орудий, две автомашины с боеприпасами, два пулемета.

Вскоре по мосту через Лучесу, охраняемому нашими автоматчиками, началась переброска на противоположный берег пехоты, танков, артиллерии. Гвардии лейтенант Щербаков за этот бой, за образцовое выполнение сложного и ответственного задания был награжден орденом Красного Знамени. Высоких наград были удостоены и другие разведчики его группы.

Второй мост через Лучесу удалось захватить разведгруппе 296‑го инженерно-саперного батальона. Сначала разведчики шли в боевых порядках пехоты. У них была задача найти место для наведения переправы на тот случай, если мост окажется взорванным. Откровенно говоря, никто не надеялся, что гитлеровцы подарят нам мост. Однако, подойдя к реке, разведчики обнаружили, что он еще цел. У свай что-то делали вражеские саперы.

— Отрезать саперов! — прозвучала команда.

Расчет был верный: не захотят гитлеровцы взорваться вместе с мостом. Так оно и получилось. Видя, что их окружают, вражеские солдаты и думать забыли о взрыве. Через некоторое время заряды взрывчатки были обезврежены. И мост радостно загудел под гусеницами наших танков.

Я тотчас доложил командарму о захвате мостов. В сущности, о первом он уже знал. Что же касается второго, то генерал И.И. Людников тут же спросил:

— Кто возглавлял группу?

Старшина Юдаков.

Докладывал я, как положено: по-деловому, коротко. Но, помимо моего желания, в голосе звучала такая радость, что командующий улыбнулся:

— Да, вот они каковы, наши разведчики!

Захват мостов через Лучесу обеспечил быстрое форсирование реки. Соединения 39‑й армии развивали наступление во все нарастающем темпе. Разведывательные группы, используя пробоины, образовавшиеся в боевых порядках противника, устремились в глубину его обороны. Разведчики вели наблюдение, захватывали «языков», совершали дерзкие налеты на штабы, нарушали связь.

Разведгруппа 45‑го стрелкового полка, которой командовал младший лейтенант И.Е. Новиков, действуя на фланге своей части, овладела пешеходным мостиком через реку. Затем напала на узел связи и разгромила его, захватив пленных и документы. Продвигаясь дальше, разведчики обнаружили телефонный провод.

— Не иначе где-то неподалеку штаб. Давай-ка дозор вперед, — распорядился младший лейтенант. — Только осторожнее, чтоб комар носу не подточил!

Вскоре дозорные заметили землянку, к которой шел провод. Осмотрелись. Вроде бы вокруг тихо. Решили атаковать. Налет был настолько внезапным, что гитлеровцы и опомниться не успели. Часть из них была убита, часть захвачена в плен. Разведчики не ошиблись. В землянке действительно располагался штаб вражеской части. Многие важные документы попали в наши руки.

Наступление развивалось успешно. Достаточно сказать, что уже к 13 часам на разных участках только разведчиками было захвачено свыше ста пленных. Некоторых из них доставили на наблюдательный пункт командующего армией. Прямо тут с помощью переводчика я допрашивал их. Для такой спешки имелись немалые основания. Мы были обязаны точно знать, что делает и что замышляет противник.

Меня, в частности, очень интересовал корпусной резерв гитлеровцев — 280‑й пехотный полк. Мы знали, что он располагался в районе деревни Мокшаны. Но где он сейчас? Будет ли полк брошен в контратаку или займет оборону на каком-то заранее подготовленном рубеже? Было известно, что один из таких рубежей подготовлен на западном берегу реки Череничанка.

Для уточнения обстановки начальник разведки 17‑й гвардейской дивизии гвардии капитан X. А. Джанбаев выслал разведгруппу в район севернее деревни Леденки. Она должна была, наблюдая за дорогой, засечь момент начала движения 280‑го пехотного полка противника и определить, куда он выдвигается. Группу возглавил гвардии младший лейтенант Б. Громыхин.

Достигнув намеченного района, группа приступила к наблюдению. Вскоре было установлено, что в деревне Ледепки, располагавшейся на западном берегу Череничанки, находится всего лишь около взвода пехоты. Никакого движения по дороге, ведущей к Мокшанам, не отмечалось. Передав по радио результаты наблюдения в штаб дивизии, Громыхин попросил разрешения атаковать вражеский взвод. Пленные могли бы дать важные сведения. Такое разрешение было дано.

Через некоторое время мы получили еще одну радиограмму, из которой следовало, что разведчики добились успеха. Захваченные пленные сообщили, что 280‑й пехотный полк, располагавшийся в Мокшанах, был по тревоге переброшен в район леса северо-восточнее Леденки с задачей занять оборону и остановить наступление русских.

По сообщениям тех же пленных нам стало известно, что остальные части 95‑й пехотной дивизии, в состав которой входил их полк, брошены в район Бешенковичей для борьбы с партизанами, значительно активизировавшими свою боевую деятельность.

Все эти сведения имели для нас исключительно большое значение. Сопоставив их с информацией, которая была получена из других источников, мы пришли к выводу, что резервы противника уже использованы и в ближайшие сутки трудно ожидать каких-либо существенных изменений в группировке вражеских сил. Правда, гитлеровцы могли попытаться перебросить на участок прорыва какие-то части из состава 6‑й авиаполевой и 206‑й пехотной дивизий, оборонявшихся на второстепенном направлении северо-восточнее Витебска. И для того чтобы такая переброска не стала для нас неожиданностью, я поставил перед начальником разведки 84‑го стрелкового корпуса подполковником И.Н. Марьиным задачу: принять меры к своевременному обнаружению начала перегруппировки.

Вскоре Марьин доложил, что захваченные пленные дают показания: 6‑я и 206‑я дивизии находятся в первой линии. Им приказано удерживать занимаемые позиции во что бы то ни стало. Следовательно, о переброске этих соединений на другой участок не могло быть и речи.

Почти в то же самое время было получено донесение от армейской разведгруппы, действовавшей примерно в четырех километрах юго-западнее Витебска. Из сообщения следовало, что движения пехоты и артиллерии здесь также не отмечается. Таким образом, все говорило о том, что сегодня противник не сумеет предпринять никаких эффективных мер, для того чтобы попытаться остановить наши части.

Уже в 15 часов я доложил свои выводы генералу Людникову. Он внимательно посмотрел на меня:

— Значит, говорите, не ожидается ввода в бой резервов? Это очень хорошо!

Он еще раз пристально взглянул на меня, как бы давая понять, что я беру на себя большую ответственность. И тут же дал приказ всем частям и соединениям увеличить темп наступления.

Приказ командующего армией был выполнен. На участке прорыва наши войска углубились в оборону противника до 15 километров и вышли на рубеж Песочно, Чековище, Березуха, овладели большаком Витебск — Мокшаны. В результате первого дня боев 197‑я пехотная дивизия противника фактически перестала существовать. Крепко били мы ее и раньше, в частности под Духовщиной, но теперь, кажется, это был полный и окончательный разгром. Основная масса личного состава полегла в бою или была захвачена в плен. Оставшиеся солдаты разбежались по лесам.

Захваченный позднее в плен командир крупного пехотного формирования, которого допрашивали в моем присутствии, рассказал, что подчиненные ему силы не выдержали сокрушительного удара и стали отступать без приказа. Полки таяли буквально на глазах. Солдаты, бросая оружие, боеприпасы, транспортные средства, думали лишь о своем спасении.

К исходу дня в штабе армии подводились предварительные итоги боев. Они радовали. Разгромив 197‑ю пехотную дивизию и выйдя во фланг и тыл витебской группировке противника, наши войска создали реальные предпосылки для полного ее окружения. Но пока еще только предпосылки. У гитлеровского командования оставалась возможность отвести соединения 53‑го армейского корпуса на запад. Будет ли сделана такая попытка? А если будет, то когда?

На эти вопросы должны были дать ответ разведчики. Значит, им снова предстояло действовать. Не скрою, сотрудники разведотдела чувствовали себя, как говорится, на пределе. А что говорить об офицерах, сержантах, солдатах, которые уже почти сутки принимают непосредственное участие в боях?!

Как только стемнело, во всей полосе армии были организованы многочисленные поиски. Группы, находившиеся во вражеском тылу, получили по радио приказ: усилить наблюдение за дорогой Витебск — Бешенковичи, следить за выдвижением пехоты, танков и артиллерии в западном и юго-западном направлениях. Офицеры разведотдела не отходили от радистов, которые поддерживали связь с этими группами.

Начиная с двух часов ночи стали поступать донесения от разведчиков. Радировали различные группы, но суть докладов сводилась к следующему: по дороге от Витебска на Бешенковичи сплошным потоком движутся автомобили и повозки. Одна из групп, действуя из засады, разгромила обоз противника, уничтожила около 30 гитлеровцев и захватила в плен офицера интендантской службы 206‑й пехотной дивизии, который показал, что в ночь на 24 июня он получил приказ сопровождать дивизионные тылы. Весь боевой состав, техника и штаб фашистского соединения еще оставались в Витебске.

Чуть позже к нам поступили данные о том, что на переднем крае, западнее Бабиничей, захвачены пленные из 52‑го егерского полка 6‑й авиаполевой дивизии, а в районе деревни Пушкарцево — пленные из 413‑го пехотного полка 206‑й пехотной дивизии. Показания пленных свидетельствовали о том, что их части получили приказ к утру отойти на последний Витебский оборонительный обвод. Приказ этот касался и остальных частей упомянутых дивизий.

Картина начала проясняться. Теперь у меня не было сомнений: гитлеровцы отводят тылы в направлении Бешенковичей, а 6‑ю авиаполевую и 206‑ю пехотную дивизии — в район Витебска. Это позволяло усилить правый фланг 53‑го армейского корпуса. Видимо, таким образом немецко-фашистское командование надеялось воспрепятствовать полному окружению.

Ранним утром 24 июня войска 3‑го Белорусского и 1‑го Прибалтийского фронтов снова двинулись вперед, стремясь завершить маневр, имеющий целью рассечение боевых порядков противника и окружение его группировки.

17‑я гвардейская дивизия получила задачу наступать в направлении Вороны, Каныши, с тем чтобы отрезать пути отхода войск противника. И сразу же на флангах дивизии начали действовать ее полковые и дивизионные разведчики. Словно невидимые щупальца, выдвинулись в стороны и вперед. Они первыми обнаруживали препятствия и предупреждали о них.

Так группа гвардии младшего лейтенанта В. Комарцева быстро достигла деревни Заозерье. Здесь бойцы обнаружили до полка вражеской пехоты и десять самоходных орудий. Офицер немедленно сообщил об этом в штаб дивизии и организовал засаду. С какой целью? Нужно было выяснить, что намерены гитлеровцы предпринять дальше.

На дороге появились три фашистских солдата. В короткой схватке один из них был убит, а двое пленены. Выяснилось, что пленные взяты из 2‑й роты 50‑го егерского полка 4‑й пехотной дивизии, часть подразделений которой в ночь на 24 июня была переброшена сюда с рубежа севернее Витебска, где действовал наш сосед справа — 43‑я армия. Перед этими подразделениями ставилась задача задержать продвижение наших войск путем нанесения контрударов.

Получив от разведчиков эти сведения, командир 17‑й гвардейской дивизии гвардии генерал-майор А.П. Квашнин немедленно отдал распоряжение подготовиться к отражению контратак. Одновременно он доложил обо всем в штаб армии. Мы в свою очередь немедленно поставили в известность своих соседей. Дескать, имейте в виду, что на вашем участке оборона противника ослаблена. 43‑я армия не замедлила воспользоваться этой информацией. Ее соединения увеличили темп наступления, продвигаясь навстречу нам с северо-востока.

В ночь на 25 июня части 17, 19 и 91‑й гвардейских стрелковых дивизий вышли к реке Западная Двина. Здесь два упомянутых соединения встретились с войсками 43‑й армии. Вражеская группировка оказалась в кольце. Мало того, общими усилиями ее удалось рассечь на две части. Первая, в которую входили 208‑я и 246‑я пехотные дивизии и два полка 6‑й авиаполевой дивизии, была зажата юго-западней Витебска. Вторая, состоявшая из частей 4‑й пехотной дивизии, одного полка 6‑й авиаполевой дивизии и остатков 197‑й пехотной дивизии, была окружена севернее Островно. Таким образом, войска фашистского 53‑го армейского корпуса, включая командование, штабы, всю боевую технику, оказались в котле.

Как только все это стало окончательно ясно, генерал И.И. Людников доложил в штаб фронта. Через некоторое время оттуда раздался телефонный звонок. По характеру разговора я понял, что на другом конце провода — генерал И.Д. Черняховский. Он поздравлял нас с крупным успехом. «Теперь не выпускать!» — сказал он.

Какое-то совершенно незнакомое чувство поднялось в душе. Нечто подобное испытывал я в те дни, когда осенью 1942 года мы впервые двинулись вперед на нашем участке фронта. Тогда мы радовались окончанию противостояния. Каждая деревня, освобожденная нашими подразделениями, приносила радость. Каждый метр родной земли, отбитый у оккупантов, мы готовы были целовать. Но теперь все смотрелось через иную призму. Другими были масштабы, другой была и радость.

Много раз за минувшие месяцы мы, собравшись в какой-нибудь землянке или блиндаже, говорили о блестящих победах, одержанных Красной Армией под Сталинградом и на Курской дуге. Потом наш разговор неоднократно возвращался к окружению немецко-фашистской группировки на юге, к корсунь-шевченковскому котлу. Вновь и вновь взгляды обращались к картам, и каждый из нас мысленно рисовал мощные, сходящиеся в какой-то точке стрелы и на нашем участке фронта. Увы, тогда те стрелы были лишь в мечтах. А теперь эта мечта стала явью. Пришел и на нашу улицу праздник.

Впрочем, праздновать было еще рано. Обстановка оставалась еще очень серьезной. Может показаться парадоксальным, но факт оставался фактом: окруженная группировка по численности почти не уступала нам. И ни у кого не было сомнений в том, что гитлеровцы постараются разорвать кольцо, соединиться со своими главными силами. Оставалось выяснить, где и когда они попытаются сделать это. Разгадку, разумеется, должны были найти разведчики. А для этого требовались «языки» из окруженных частей противника.

В ночь на 26 июня соединения армии выслали свои разведывательные группы в те районы, где попытка вырваться из окружения представлялась наиболее вероятной.

В районе Островно группа разведроты 91‑й гвардейской дивизии, возглавляемая гвардии сержантом Г.К. Лояль, захватила обер-лейтенанта из инженерного батальона 4‑й пехотной дивизии. Выяснилось, что он по заданию своего командования изучал местность с точки зрения возможности выхода здесь из окружения. Сообщил он, что численность личного состава дивизии достигает 10 тысяч человек.

Другая группа, в которую входили бойцы разведроты 17‑й гвардейской дивизии, захватила пленных западнее деревни Башки. Гвардии младший лейтенант Ф.В. Горшков начал было допрашивать пленных, но в этот момент поступил сигнал, что группу окружают фашисты.

Гвардейцы приняли неравный бой. Часть из них отбивалась огнем автоматов, гранатами. А несколько человек во главе с гвардии сержантом В. Архиповым скрытно подобрались к позиции одиночного орудия, неизвестно каким образом оказавшегося здесь, и захватили его. Вот тут-то и пригодилось знание трофейной боевой техники.

Не зря разведчики изучали ее. Через какую-то минуту в самой гуще атакующих фашистов стали рваться снаряды. Более 50 гитлеровцев осталось лежать на земле. Воспользовавшись замешательством в стане врага, разведчики не только сами вышли из окружения, но и сумели вывести пленных.

На допросе те показали, что в районе деревень Павловичи, Рути, Башки сосредоточиваются части в — й авиаполевой, 206‑й пехотной и один полк 246‑й пехотной дивизий. Всей этой группировкой командует генерал-лейтенант Хиттер. Он намерен нанести удар в направлении Островно, прорвать кольцо окружения и соединиться с войсками, находящимися севернее этого населенного пункта.

Естественно, что планы фашистского генерала не совпадали с нашими. По замыслу командующего 39‑й армией предстояло дробить окруженную группировку и уничтожать ее по частям. Поэтому тут же были отданы приказания о частичной перегруппировке наших сил и средств. Но этого, как мы понимали, будет недостаточно. Иван Ильич Людников обратился за помощью к командующему фронтом.

— Вам поможет авиация, — ответил Черняховский. — Кроме того, посылаю гвардейский мотоциклетный полк.

Вскоре над полем боя появились бомбардировщики и штурмовики. Авиаторы действовали точно, расчетливо. Из дивизий докладывали, что каждая бомба ложится в цель, и просили поблагодарить летчиков. Все попытки противника вырваться из окружения терпели провал. Судьба окруженных частей ни у кого из нас не вызывала сомнений: уничтожение или плен. Иного выхода не оставалось.

Было бы неправильным полагать, что задачи разведчиков ограничивались сбором сведений об окруженных подразделениях и частях противника. Выполняли они задания и другого характера. Особенно касалось это разведчиков-артиллеристов. Среди них особенно отличился гвардии сержант Никифор Михайлович Пархоменко.

Еще при прорыве обороны противника он, захватив с собой радиостанцию и карту с заранее занумерованными ориентирами, выдвинулся вперед и замаскировался на ничейной полосе. Отсюда ему предстояло корректировать огонь наших батарей.

Солнце стояло еще высоко, когда Пархоменко начал изучать вражеские позиции. Заметив на опушке леса вспышку, он бросил короткий взгляд на карту и тут же поднес к губам микрофон:

— Внимание, я — «Волна», я — «Волна»! Правее ноль третьего, у самого леса, минометная батарея. Рядом — дзот…

Через несколько минут над разведчиком с мягким шелестом пронеслись снаряды. Там, где были вражеские огневые позиции, поднялись клубы дыма и пламени.

В это время, отвечая нашим, заработали два фашистских орудия. И тут же в эфир полетело сообщение:

— Ориентир ноль пятый. Пятьдесят метров левее — артиллерийская батарея…

И снова точный, поражающий огонь, от которого нет спасения.

Пархоменко работал на передачу считанные секунды и, как было условлено, чередовал три различные волны. Предосторожность была не лишней. Вражеская радиоразведка стремилась сделать все возможное, для того чтобы засечь наших корректировщиков.

Начало темнеть. Пархоменко осторожно пополз вперед. Когда удалось отыскать на болоте маленький бугорок, разведчик остановился на нем. Отсюда хорошо просматривалась местность.

Вскоре метрах в 150 от болота появились вражеские тягачи с тремя орудиями. Они остановились. Возле орудий засуетились расчеты.

— Я — «Волна», я — «Волна»! — сразу же понеслось в эфир. — Внимание! В квадрате…

На том месте, где развертывалась гитлеровская батарея, дыбом встала земля, все окуталось едким дымом.

Вскоре полк вышел к Западной Двине. Чтобы форсировать реку, нужно было уничтожить или, во всяком случае, подавить огневые точки противника, расположенные на противоположном берегу. Тут без точной корректировки не обойтись. И эту задачу вновь поручили Пархоменко. Только на этот раз ему дали новый позывной — «Кукушка».

Километрах в четырех от огневых позиций разведчики, дождавшись наступления темноты, связали небольшой плот, погрузили на него автоматы, гранаты, радиостанцию. Неслышно оттолкнулись от берега и растворились во мраке. А уже через два часа радисты приняли первый сигнал от «Кукушки». Голос Пархоменко звучал спокойно и уверенно.

Всю ночь корректировал отважный разведчик огонь 122‑го гвардейского артиллерийского полка. Чтобы не быть обнаруженным, он как можно чаще переходил с места на место. И все это на территории, занятой фашистами. Благодаря его точным действиям батареи нанесли противнику столь чувствительные удары, что при форсировании Западной Двины пехота понесла минимальные потери.

За выполнение этих заданий, исключительное мужество и отвагу гвардии сержанту Н.М. Пархоменко было присвоено звание Героя Советского Союза. Но, к сожалению, Никифору Михайловичу не довелось дожить до победы. Последний раз он вышел на корректировку огня в конце 1944 года.

— Ориентир ноль седьмой, скопление пехоты. Левее на дороге танки на марше, направляются на восток…

Это было последнее донесение разведчика. Его нашли под утро истекающим кровью. В руке была стиснута микрофонная трубка. Он еще дышал, когда его подобрали товарищи.

— Не заметил фрицев, которые подкрались ко мне, — собрав последние силы, рассказывал он. — В последний момент гранатой их… Но и они меня… Потом полз…

Спасти Пархоменко не удалось. Медицина, как говорится, в таких случаях бессильна. Боевые друзья похоронили его с воинскими почестями. А салютом ему был залп по фашистам из всех орудий полка.

Напряженные бои за овладение Витебском продолжались. Нашим разведчикам никак не удавалось проникнуть в город. Слишком плотными были боевые порядки противника. Тогда начальник разведки 158‑й стрелковой дивизии майор Д.С. Кравчук удовлетворил просьбу немцев-антифашистов — послал их в разведку. Перед ними стояла задача: проникнуть в город, выйти к Западной Двине, выяснить, какие оборонительные сооружения имеются на ее берегах, какими подразделениями они заняты.

Перед выходом на задание один из немцев подошел к майору Кравчуку:

— Спасибо, что верите нам!

Через несколько часов антифашисты возвратились.

Они сообщили, что подразделения 206‑й пехотной дивизии, которые обороняют восточную часть города, на рассвете должны отойти в траншеи на западном берегу реки. Отход предполагалось совершить скрытно.

Командир 158‑й дивизии полковник И.Д. Гончаров, получив эти сведения, правильно оценил обстановку. Он решил стремительно атаковать врага именно в момент отхода. Так и было сделано. Части ворвались на восточную окраину, смяли отходящие фашистские подразделения и устремились в глубь городских кварталов. Это произошло ранним утром 26 июня.

Но командир дивизии не обольщался успехами. Впереди лежал мост через Западную Двину. Успеют фашисты взорвать его — дальнейшее продвижение сразу же приостановится. Нужно попытаться предотвратить взрыв. Эту задачу получила группа саперов-разведчиков во главе со старшим сержантом Ф.Т. Блохиным.

Пробираясь к мосту, группа несколько раз сталкивалась с фашистскими автоматчиками. Но, обходя их или уничтожая, если обход был невозможен, разведчики упорно шли к своей цели. Вот наконец и мост. А вот и провод, ведущий к зарядам огромной разрушительной силы. Его режут бойцы. Но быть может, он не единственный? Стремительный бросок — и разведчики уже на мосту. Где-то далеко внизу катит свои волны река. У противоположного берега поднялось пламя. Очевидно, фашисты, не полагаясь полностью на подрывников, решили продублировать их действия пожаром.

— Вперед, товарищи, вперед! — кричит Блохин. А сам ни на мгновение не упускает из виду тот провод, который, вероятно, ведет к детонатору, установленному у заряда взрывчатки. Ни минуты не раздумывая, Федор Блохин перемахивает перила и бросается в воду. Мигом промокшее обмундирование, автомат, оставшиеся гранаты тянут его на дно, но он, прилагая неимоверные усилия, подплывает к одной из опор моста. Сюда уходит провод, значит, тут и нужно искать взрывчатку. Да, она здесь. Дублирующей проводки не видно. Сильный удар ножа перерубает смертоносную нитку. Теперь занять оборону на западном берегу, удержаться до подхода наших подразделений…

Так был предотвращен взрыв моста. Наша пехота, воспользовавшись им, быстро преодолела реку и овладела западной половиной Витебска. А разведчики, выполнив поставленную перед ними задачу, с интересом наблюдали за саперами, извлекавшими взрывчатку.

— Ну, братцы, считайте, что нам повезло! Тут тонны две наверняка будет. Если бы фрицы успели взорвать, ничего бы от моста не осталось.

— Да и от тебя тоже. Небось, когда пробегал тут, поджилки тряслись? Две тонны!

— Нам с тобой и двух килограммов хватило бы. Не о нас разговор…

Да, не о себе думали они в час смертельной опасности. Выполнить задание, обеспечить быструю переправу наступающих частей — вот что было в мыслях у каждого. И подвиг их был оценен по достоинству. Все, кто входил в состав группы, были награждены орденами. А старший сержант Федор Тимофеевич Блохин стал Героем Советского Союза.

К утру 26 июня войска 1‑го Прибалтийского и 3‑го Белорусского фронтов освободили Витебск. Но ожесточенные бои с окруженными группировками противника продолжались. Гитлеровцы стремились во что бы то ни стало прорваться на запад. Их удар обрушился на боевые порядки 17‑й гвардейской дивизии. В этом ударе участвовало более двух пехотных дивизий, поддержанных танками и самоходными орудиями.

Вначале казалось, что силы врага более или менее равномерно распределены на всем участке. Но затем стало ясно, что наиболее сложная обстановка складывается там, где оборонялся 48‑й гвардейский стрелковый полк.

Гвардейцы стояли насмерть. Рядом с бойцами, командирами и политработниками подразделений находились офицеры штаба полка, связисты, тыловики. Полковая артиллерия вела огонь прямой наводкой. В одном из орудийных расчетов остался невредимым лишь гвардии сержант М. Боченков. Осколком снаряда был разбит прицел. Тогда командир орудия стал осуществлять наводку по каналу ствола: откроет замок, наведет на цель, зарядит и только тогда стреляет. Затем Боченков снова открывал замок и готовился к следующему выстрелу.

Зачастую схватки разгорались непосредственно на огневых позициях. Во время одной из них был убит командир 26‑го гвардейского артиллерийского полка гвардии майор Ф.И. Дымовский. Но орудия продолжали вести огонь. Бой стал еще более ожесточенным. Бойцы мстили гитлеровцам за смерть своего командира, за смерть павших товарищей.

В ожесточенном бою погиб смертью героя заместитель командира 48‑го гвардейского стрелкового полка гвардии подполковник В.С. Сметанин. Он несколько раз поднимал солдат в контратаки. В одной из них он был смертельно ранен. Когда гвардейцам удалось отогнать гитлеровцев от того места, где он упал, они увидели, что ноги мертвого офицера связаны колючей проволокой. Фашисты, верные себе, измывались даже над павшими. Позже нам стало известно, что гвардии подполковнику Сметанину Владимиру Сергеевичу посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.

Быть может, трудно поверить, но только в течение 26 июня фашисты предприняли 22 атаки. Во второй половине дня ценой огромных потерь им удалось прорвать оборону одного из батальонов полка. В образовавшуюся брешь гитлеровцы бежали беспорядочно, не пытаясь даже расширить прорыв. Каждый думал только о спасении собственной жизни. Кстати, нашим частям удалось очень скоро восстановить положение, снова завязать мешок.

Как только стало известно, что отдельным подразделениям гитлеровцев удалось прорваться в лесной массив, прилегающий к озеру Мошно, я выехал в 17‑ю гвардейскую дивизию. Вместе с начальником разведки X. А. Джанбаевым мы обсудили создавшееся положение. Было решено выслать конные разъезды, с тем чтобы установить состав укрывшихся в лесах вражеских войск.

Отлично действовал конный разъезд гвардии лейтенанта И.Г. Зеленского. У опушки леса разведчики спешились. Они пробирались от дерева к дереву, пока не обнаружили группу фашистов. Завязался короткий бой. И вот десять «языков» доставлены в штаб дивизии. Пленные показали, что в лесу укрылся 312‑й пехотный полк 206‑й пехотной дивизии. Я хотел продолжить допрос, но тут мне сообщили, что разведчики 164‑й стрелковой дивизии захватили в плен командира 53‑го армейского корпуса генерала от инфантерии Гольвитцера и его начальника штаба полковника Шмидта. Я немедленно выехал на КП армии.

В штабе 39-й армии. Допрос генерала Гольвитцера

Столь важных пленных допрашивал сам командарм. Генерал Гольвитцер оказался довольно разговорчивым. Ответив на заданные ему вопросы, он добавил:

— Вы распознали наши слабые позиции. Русские войска переломили обе ноги, на которых стоял наш корпус. Я не понимаю, откуда у вас могли быть такие подробные сведения о наших частях…

Иван Ильич Людников показал Гольвитцеру карту, составленную нашим разведотделом в период подготовки к операции. На карте была нанесена группировка частей 53‑го армейского корпуса и его соседей, система обороны, расположение огневых точек.

Гольвитцер долго и внимательно рассматривал карту. Потом, взглянув на Шмидта, задумчиво проговорил:

— Если бы надписи здесь были на немецком языке, я считал бы, что это рабочая карта, которой я пользовался до начала боев. Впрочем, система огня здесь отражена полнее и точнее.

Шмидт пробурчал в ответ что-то нечленораздельное. Его грубое мясистое лицо и сейчас выражало надменность, но в выпуклых серых глазах светился страх.

Генерал И.И. Людников приказал мне лично доставить пленных в штаб фронта. Сборы были недолгими, и мы тронулись в путь. Впереди — наша открытая машина, следом — машина с охраной. Дорога, то поднимаясь на невысокие холмы, то спускаясь в низины, бежала навстречу нам.

Гольвитцер сидел спокойно. Шмидт же все время украдкой посматривал по сторонам, а когда машина свернула на глухую просеку, заметно оживился. Он что-то сказал по-немецки своему бывшему командиру корпуса. Тот ответил ему резко, недружелюбно. Я невольно насторожился. Не затевают ли пленные какую-нибудь авантюру? Оглянувшись, я увидел машину с автоматчиками. Она, словно привязанная веревочкой, шла за нами, не отставая.

Вскоре я почувствовал, что обмен фразами, оставшимися для меня непонятными, поссорил генерала Гольвитцера и полковника Шмидта. И первый из них, видимо для того чтобы досадить второму, вдруг обратился ко мне с вопросом, знаю ли я французский язык. Знал я его плоховато, в объеме программы военной академии. Но Гольвитцеру это было не так важно. Он, судя по всему, хотел насолить своему коллеге, заговаривая со мной.

Лес кончился. Машины продолжали двигаться по проселочной дороге. Заметив большую группу пленных, расположившихся на поляне, немецкий генерал попросил меня остановиться.

— Хочу попрощаться с солдатами, — объяснил он. — Вы офицер, вы должны понять меня.

— Хорошо, но только попрощаться. Никаких митингов я не допущу.

Машины остановились. Сотни немецких солдат отдыхали на траве. Кто-то сидел, кто-то стоял. Группу пленных охраняли автоматчики. Гольвитцер поднялся и вскинул руку.

— Мои солдаты! — В голосе генерала зазвучали надрывные, трагические нотки: — Я был с вами на полях войны и вместе с вами разделил горькую участь плена…

Не знаю, на что рассчитывал генерал, но никто из пленных даже не посмотрел в его сторону. Напротив, многие из них повернулись к своему бывшему командиру спиной, а некоторые вообще поднялись и пошли прочь от дороги.

Генерал пошатнулся, побледнел. Тяжело опустившись на сиденье машины, он хрипло проговорил по-французски:

— Увезите меня отсюда… Увезите скорее! Неужели и они начинают понимать, что Германия катится в пропасть, идет к гибели…

— Вы ошибаетесь, господин генерал, — возразил я. — Это фашизм погибнет, а Германия останется.

— Может быть, может быть.

Больше он не произнес ни слова. Молчал и Шмидт. Думается, он прекрасно понял, о чем мы говорили. Он сгорбился, крупная голова его почти совсем ушла в плечи.

Все это происходило во второй половине дня 26 июня. А менее чем через сутки части и соединения 39‑й и 43‑й армий завершили ликвидацию окруженных гитлеровцев. Там, где враг не сдавался, его уничтожали. Но все чаще и чаще над кустами взлетал вверх белый лоскут, свидетельствующий о том, что немцы сознают безвыходность своего положения.

За четыре дня боев гитлеровцы потеряли убитыми свыше 18 тысяч солдат и офицеров. Свыше 19 тысяч сдалось в плен. Только разведчики нашей армии захватили четырех генералов и около шестидесяти старших офицеров. Витебская группировка, в состав которой входило пять вражеских дивизий, перестала существовать.

А нас уже ждали новые фронтовые дороги.

Тридцать девятую армию перевели во второй эшелон фронта. И хотя войска по-прежнему находились в движении, теперь появилась возможность без особой спешки пополнить части и соединения людьми и боевой техникой. Наконец-то для нас наступила передышка. И не в период затишья, а в процессе преследования противника. Уже одно это как бы говорило нам: Красная Армия стала неизмеримо сильнее; командование фронта располагает значительными резервами.

Однажды мы сделали привал на опушке леса. Тут же оказалась группа бойцов стрелкового подразделения во главе с сержантом. Они разожгли костер, разогревая пищу. Темнело, и я напомнил сержанту о маскировке: не ровен час, налетит вражеская авиация.

— Авиация? — искренне изумился он. — Да откуда ей взяться? Отлетали свое фрицы. Нет, не то теперь время, чтобы нам прятаться.

Конечно же, сержант был неправ. Маскировка есть маскировка. Да и авиация гитлеровцев была еще достаточно сильна. И тем не менее охота за каждой автомашиной, повозкой, светящимся в ночи одиноким огоньком канула в прошлое. Наши летчики-истребители и зенитчики стали хозяевами воздуха.

Костер потушили. Но пахнущая его дымком каша, сваренная из пшенного концентрата, вызывала аппетит.

— Отужинайте с нами, — предложил сержант.

Мы ели кашу, пили чай и говорили о Тамбовщине, где родился и вырос сержант, о наступлении советских войск в Белоруссии.

— Ума не приложу, — произнес вдруг сержант, — чего это англичане и американцы, высадившись десантом во Франции, на месте топчутся.

— Вы не совсем правы, — возразил я. — Союзники понемногу продвигаются.

— То-то и оно, что понемногу, — не унимался сержант. — Мы вон как рванули, почти целиком освободили Белоруссию, а они куриным шагом плетутся. Фашистов-то небось перед нами поболе, чем там. Или я неправ?

Тут сержант был абсолютно прав. Его слова заставили меня уже много лет спустя вновь задуматься об этом. Действительно, высадившись наконец на побережье Франции, союзники по логике вещей должны были бы сразу же устремиться на восток. Однако накапливание сил и средств для «решительного» наступления почему-то затянулось. И вот сейчас, заканчивая работу над воспоминаниями, я наткнулся на любопытные данные.

Английский военный историк и теоретик Б. Лиддел Гарт в своей книге «Вторая мировая война» пишет:

Как свидетельствуют трофейные документы, на всем Западном фронте немцы имели около 100 пригодных для боя танков против 2 тыс. танков, которыми располагали передовые соединения союзников. У немцев было только 570 самолетов, в то время как у союзников на Западном фронте находилось более 14 тыс. самолетов. Таким образом, союзники имели превосходство 20:1 в танках и 25:1 в самолетах[5].

Справедливости ради надо отметить, что эти данные относились к концу августа — началу сентября 1944 года. Но и в июле, когда состоялся тот памятный для меня разговор на опушке леса, войска союзников, несомненно, обладали огромным преимуществом над гитлеровцами.

Недолгой была передышка. Двигаясь вплотную за соединениями 5‑й армии, которой командовал генерал Н.И. Крылов, мы вскоре оказались на литовской земле. И вот уже в окулярах стереотрубы я вновь вижу позиции гитлеровцев. И вот уже снова, собравшись в блиндаже, мы склоняемся над картами, для того чтобы нанести на них выявленные огневые точки, позиции артиллерийских и минометных батарей. Правда, первый доклад командующему армией о противостоящем противнике изобиловал словами «предположительно», «возможно», «необходимо уточнить», которые я и сам не терпел. Но таков уж закон разведчиков: если нет полной уверенности в чем-либо, лучше сделать оговорку, чем выдавать сведения, требующие проверки, за истину. Генерал И.И. Людников слушал меня молча. Потом негромко произнес:

— Нужна исчерпывающая информация о группировке вражеских войск. Так что поднимайте-ка, товарищ Волошин, разведчиков.

Офицеры нашего отдела выехали в соединения, с тем чтобы на месте совместно со штабами рассмотреть оптимальные варианты разведки, нацелить людей на быстрейшее выполнение задачи, поставленной командармом. К немалой нашей радости, мы убедились, что в корпусах и дивизиях, не ожидая указания сверху, начали вести активную разведку. Уже круглосуточно дежурили наблюдатели, уже готовились группы для рейдов во вражеский тыл.

В 158‑й стрелковой дивизии снаряжалась в поиск группа старшего сержанта Михаила Яглинского. Объектом поиска была выбрана ближайшая траншея, до которой от нас было метров семьсот. Наблюдатели установили, что днем ее занимало небольшое подразделение гитлеровцев, вооруженных пулеметом и автоматами. Можно было предположить, что число вражеских солдат с наступлением ночи там увеличивается.

Когда стемнело, разведчики, соблюдая величайшую осторожность, гуськом, след в след, двинулись к обороне противника. Потом поползли. Впереди — подгруппа захвата, чуть сзади и по сторонам — подгруппы прикрытия. Мы, как обычно, дожидались возвращения разведчиков в одном из подразделений, находившихся на переднем крае.

На этот раз ждать пришлось недолго. Группа вернулась раньше, чем ее ожидали.

— Нет никого в этой траншее, — доложил старший сержант Яглинский.

Что бы это могло значить? Ведь днем-то все мы видели: там гитлеровцы. Как теперь решать подобную загадку? Оказалось, что Яглинский тоже думал об этом и проявил инициативу.

— Там, неподалеку от траншеи, есть домики. Так я двух хлопцев в них до завтрашней ночи оставил. Приказал сидеть тихо, себя не обнаруживать, только наблюдать.

Рискованное решение принял старший сержант. Но, поразмыслив, мы пришли к выводу, что это, пожалуй, был единственный выход.

Следующей ночью разведчики снова отправились к вражеской траншее. Наблюдатели, оставленные Яглинским, прояснили картину. Оказалось, что фашисты, занимающие эту позицию в светлое время суток, с наступлением темноты оттягиваются в глубь своей обороны, в ближайший лес. Командир группы раздумывал недолго. Через несколько минут разведчики уже были на лесной опушке. А вскоре один из них услышал стук лопат и топоров, причем доносился он с двух направлений. Выждав еще некоторое время, разведчики осторожно вошли в лес, оставив на месте подгруппу прикрытия. Все ближе и ближе слышался стук топора. Наконец, последняя остановка перед решающим броском. Гитлеровцев трое, желательно взять всех, чтобы не подняли шума. Условный знак Яглинского — и разведчики разом бросаются на врага. Дело сделано. Пленные, подгоняемые нашими бойцами, резво бегут по направлению к переднему краю.

Допрос пленных показал, что принадлежат они к боевой группе 95‑й пехотной дивизии. С термином «группа» мы столкнулись впервые. Поэтому я тут же попросил переводчика уточнить, что подразумевается под этим. Выяснилось, что в минувших боях дивизия понесла тяжелые потери. Весь личный состав ее был объединен в группы, созданные вместо полков. Людей оставалось так мало, что гитлеровцы даже не выставляли боевого охранения. Они надеялись, что пребывание солдат днем в траншее создаст видимость крепкой обороны.

Больше, к сожалению, от «языков» узнать ничего не удалось. Чувствовалось, что они попросту не знают чего-либо более серьезного. Необходимо было продолжить изучение группировки противника. Яглинскому с его боевыми друзьями был предоставлен короткий отдых. После этого разведчики вновь пошли на задание. На сей раз им предстояло углубиться во вражеский тыл и выяснить, где располагаются тактические резервы.

Наметив и тщательно изучив маршрут, группа, возглавляемая старшим сержантом Яглинским, цепочкой втянулась в темный настороженный лес. Бойцы ползком преодолели просеку, вдоль которой гитлеровцы продолжали строить дзоты и оборудовать открытые площадки для пулеметов, по одному перебежали полотно железной дороги, обошли населенный пункт и снова углубились в чащу. В эту июльскую ночь разведчики прошли более 8 километров. Сделав короткую остановку, командир группы связался по радио с начальником разведки дивизии и доложил свои координаты.

Днем была принята радиограмма. Разведчики установили, что в лесу находится до батальона вражеской пехоты. «Двигаемся дальше», — передал Яглинский.

Однако, как это часто бывает на войне, жизнь внесла изменения в первоначальные планы. Группа была обнаружена противником. Нет, разведчики не допустили какой-то оплошности. Гитлеровцы совершенно случайно наткнулись на нее. Быстро оценив обстановку, поняв, что скрытно отойти не удастся, Яглинский решил принять неравный бой. Заговорили автоматы, раздались взрывы гранат. Около 40 вражеских солдат нашли свой конец в этой короткой, но предельно ожесточенной схватке. Естественно, что после такого «концерта» оставаться в тылу у противника было нельзя. Старший сержант повел своих людей обратно.

С большим трудом вышли разведчики в расположение наших войск. Вышли сами и сумели вынести раненых товарищей. В том бою был тяжело ранен сержант Константин Кириллович Шевченко, которого Яглинский всегда считал своей правой рукой. Его состояние многие находили безнадежным, но врачи сумели спасти жизнь отважного разведчика. Однако зрение он потерял безвозвратно.

Из 158‑й дивизии я отправился в 19‑ю гвардейскую. Водитель «виллиса» как-то уж очень осторожно вел машину по извилистой лесной дороге.

— Ты чего осторожничаешь? — спросил я. — Или нападения партизан опасаешься? Они своих не трогают.

— Мин много нынче в лесах, товарищ полковник. Фашисты, отступая, каждую кочку минировать готовы. Помните, что после витебского котла было?

Действительно, даже в тот период, когда армия двигалась во втором эшелоне фронта, не удалось избежать потерь в личном составе. Было несколько случаев, когда люди, углубившись в лес, попадали на минное поле. Иной раз на дорогах, по которым шли автомашины, поднимались огненно-черные султаны взрывов. Так что осторожность, которую проявлял водитель — «одессит Мишка», как он любил называть себя, — пожалуй, была не лишней.

Через несколько часов я уже встретился с начальником разведки 19‑й гвардейской дивизии. Гвардии майор И.А. Ребрин доложил, что во вражеском тылу находится группа разведчиков во главе с гвардии младшим лейтенантом В. Степанчуком. Перед ними поставлена задача выявить характер движения по дороге на Каупас и захватить «языка». Я решил дождаться возвращения группы. И до сих пор не жалею об этом. Уж очень необычным оказалось это возвращение. Однако не стану забегать вперед и расскажу по порядку, как проходил поиск.

Разведчики знали, что на участке, где предстояло им действовать, противник еще не успел создать сплошной линии обороны. Это облегчало проникновение в тыл. И точно, по старой, заброшенной лесной дороге группа благополучно миновала передний край и, пройдя несколько километров, оказалась у большака. Свежие следы свидетельствовали о том, что он используется гитлеровцами. Сверились с картой. Именно эта дорога и интересовала командование дивизии.

Укрывшись в кустах, разведчики организовали непрерывное наблюдение. Трое несут дежурство, остальные отдыхают. Затем смена. Вот прошла одна машина с передовой в тыл. Что в кузове — не разглядеть. Брезентовый тент скрывает содержимое кузова. Но, судя по тому, как осторожно водитель преодолевает выбоины, там находятся раненые. Затем несколько машин проследовало по направлению к передовой. Тяжело, надрывно воют двигатели. И баллоны колес едва не цепляются за крылья. Наверняка везут боеприпасы.

Наблюдение продолжалось почти целый день. В установленные часы группа регулярно выходила на связь. Предельно короткие радиограммы характеризовали обстановку на большаке. Теперь нужно было приступать к выполнению второй части задания.

Степанчук решил и «языка» брать в этом же месте. И правда, лес плотно обступает дорогу, движение по ней не слишком интенсивное. Да и спокойные позы гитлеровцев, уже успевших проехать мимо разведчиков, свидетельствовали о том, что этот участок фашисты считают не слишком опасным. Что же еще нужно для успешного захвата пленных?

Группа, хорошо замаскировавшись, выдвинулась к самому кювету. На дороге показался медленно идущий грузовик. В кабине рядом с шофером сидел офицер, а в кузове, на бочках, — солдат. Когда машина была метрах в пяти от засады, разведчики с автоматами и гранатами выскочили на дорогу. Водитель инстинктивно резко нажал на тормоз. Офицер схватился было за пистолет, но его тут же обезоружили. Солдат, находившийся наверху, попытался оказать сопротивление. Его пришлось прикончить. Не прошло и минуты, как офицер и водитель были связаны. Теперь нужно немедленно уходить.

— Быстрее, Гостев, чего возишься! — крикнул Степанчук одному из разведчиков, который зачем-то полез в кабину.

— Секунду, товарищ младший лейтенант! — ответил тот.

А через какое-то мгновение заработал двигатель.

— Прошу садиться! — крикнул из кабины разведчик. — Мигом домой доставлю! Или я до войны не крутил баранку?!

Свернув с большака, Ф. Гостев уверенно повел грузовик по уже знакомой разведчикам лесной дороге. Ехать было трудно, но он не сбавлял хода. Не прошло и получаса, как разведгруппа с двумя пленными и машиной с горючим была в расположении наших войск. Мы с начальником разведки дивизии Ребриным тепло поздравили разведчиков с блестящим выполнением задания.

— Жаль только, что в бочках бензин, а не спирт, — пошутил Ребрин. В ответ раздался хохот. Все знали, что гвардии майор из трезвенников трезвенник.

Тут же с помощью переводчика допросили пленных. Офицер показал, что на каунасском направлении против нас действует 252‑я пехотная дивизия. Узнали мы, что гитлеровцы серьезно обеспокоены нашим неуклонным продвижением вперед, мечутся в поисках резервов. Что ж, это хорошо!

В приподнятом настроении возвратился я в штаб армии. К тому времени вернулись в штаб и остальные офицеры разведотдела. Подполковник Антонов, майор Зафт, капитаны Корогодов и Горовой доложили, что в соединениях армии задачи по организации и ведению разведки успешно выполняются.

Офицеры информационного отделения изучили и обработали поступившие из соединений материалы о противнике. Дополнив их информацией от смежных объединений, мы получили довольно ясную картину о вражеской группировке. И мой очередной доклад командующему прозвучал уверенно.

28 июля 1944 года 39‑я армия, действуя на правом крыле 3‑го Белорусского фронта, получила приказ развивать наступление в обход города Каунас с севера. В первый день операции фашисты оборонялись весьма упорно. Примерно через сутки их сопротивление в основном было сломлено. В ходе наступления разведчики вновь были впереди. Они уточняли группировку противостоящих фашистских войск, захватывали пленных, предупреждали о возможных контратаках, следили за перемещениями частей и подразделений противника.

В памяти сохранился любопытный, на мой взгляд, эпизод, имевший место в ходе этого наступления. И интересен он не потому, что разведчики добились каких-то особых, из ряда вон выходящих результатов. Просто он в определенной мере характеризует растерянность, царившую в стане врага.

А дело было так. Группа бойцов из разведроты 91‑й гвардейской дивизии, возглавляемая уже известным читателю гвардии лейтенантом Алексеем Щербаковым, находилась во вражеском тылу неподалеку от населенного пункта Кульма. Установив, что гитлеровцы отходят на запад, и передав эти сведения по радио в штаб, Щербаков в конце дня решил организовать засаду с целью захвата «языка».

Замысел его был прост и вместе с тем оригинален. Гвардии старшину Е. Попова переодели в немецкую форму. Перед ним стояла задача: пристроиться к колонне вражеских солдат в момент нападения на нее разведчиков и, пользуясь суматохой, захватить пленного.

— А меня не зацепите? — на всякий случай спросил он.

— Ты в хвосте будь. А как стрельбу откроем, хватай фрица — и в кювет. Мы поначалу голову колонны обстреляем.

Разведчики затаились в кустах по обе стороны дороги. А вскоре показалась и вражеская колонна численностью до роты. Уже смеркалось, когда гитлеровцы миновали дерево, за которым скрывался гвардии старшина Попов. Ворча, похлопывая себя по сапогу, будто только что перемотал портянку, он начал догонять строй, чтобы присоединиться к нему. Но тут произошло непредвиденное. Наш старшина увидел немецкого солдата, который отстал от колонны, чтобы поправить ранец. То ли ремешок оборвался, то ли еще что, но только он оказался рядом с Поповым.

В этот момент разведчики открыли огонь по колонне, которая поравнялась с ними. Часть гитлеровцев была уничтожена, некоторые разбежались. Гвардии старшина Попов без особого труда обезоружил вражеского солдата, который, оцепенев от неожиданности, смотрел на него ошалелыми глазами.

Пленного доставили на наблюдательный пункт. Я тут же допросил его. Он рассказал о составе и направлении отхода своего полка, дал другие ценные показания. Но говорил немец очень сбивчиво, ежесекундно замолкая. Во взгляде его застыла, казалось навсегда, растерянность. Да, именно растерянность, а не страх. Чем вызвана она? Я попросил переводчика выяснить это.

— Он говорит, что не может понять, почему солдат его же роты взял его в плен и привел к русским.

— Скажите, что это был наш старшина.

Пленный и переводчик обменялись несколькими фразами.

— Ну, что он там лепечет? — спросил я.

— Сначала сказал, что этого не может быть. А потом согласился, что настало такое время, когда ничему не нужно удивляться.

Да, фашистские солдаты многому перестали удивляться. Когда-то им внушали, что русские могут наступать только зимой, при содействии и покровительстве «генерала мороза», а теперь они наступали на пятки в разгар лета. Когда-то солдатам говорили, что Красная Армия разгромлена, что ни танков, ни самолетов, ни пушек у противника больше нет. Теперь же стальная лавина неудержимым потоком двигалась на запад. Русские самолеты с ревом пикировали на переправы, дороги. Вполне можно понять состояние солдат, которые своими глазами видели все это.

А наступление наших войск в Литве набирало силу. Уже 31 июля наша армия нависла над Каунасом с севера, а 5‑я армия завязала уличные бои в самом городе. Днем позже мы слушали по радио приказ Верховного Главнокомандующего, в котором сообщалось, что войска 3‑го Белорусского фронта, сломив сопротивление противника, штурмом овладели городом и крепостью Каунас — важным узлом коммуникаций и мощным опорным пунктом обороны немецко-фашистских оккупантов, прикрывавшим подступы к Водосточной Пруссии.

Развивая наступление севернее реки Неман, 39‑я армия и взаимодействующие с нею 43‑я и 5‑я армии за первую неделю августа продвинулись вперед до 80 километров. Всего одна строчка в сводке была занята этим сообщением. Но для меня те дни наполнены глубоким содержанием. И опять потому, что в жестоких боях веское слово сказали войсковые разведчики.

В ходе преследования отступающего противника майор Ю.В. Трошин со взводом разведроты 192‑й дивизии сумел опередить отступающие фашистские подразделения. Было решено, используя фактор внезапности, захватить пленного. И снова разведчики пошли на хитрость. Среди них был Яков Синельщиков, который достаточно хорошо знал немецкий язык. Его переодели в немецкую форму. Замысел был таков: Синельщиков, увидев автомашину, выходит на дорогу и пытается остановить ее, размахивая руками и крича, что впереди русские. Если же его попытка не увенчается успехом, то разведчики, укрывшиеся неподалеку, совершают на машину нападение.

Зачем такие ухищрения? Не проще ли бросить гранату, открыть огонь из автоматов? Быть может, и проще. Но какая гарантия, что кто-то из фашистов останется жив? А кроме того, стоит ли поднимать шум во вражеском тылу, если есть хотя бы малейшая возможность обойтись без него? Риск? Да, но он всегда шагает рядом с разведчиками.

Колонну машин, показавшуюся на дороге, пропустили. Силы были явно не равны. Потом вдали показался легковой автомобиль. Синельщиков выбежал на дорогу. Жестикулировал он настолько энергично, что машина остановилась. Разведчики мигом окружили ее. Водитель и офицер молча подняли руки.

Допрос пленного продолжался долго. И причина этого заключалась в том, что у офицера оказалась закодированная карта. Он уверял, что карта эта учебная, что он случайно прихватил ее с собой, возвращаясь с курсов в часть. Но искусно задаваемые вопросы в конце концов заставили его признаться: он вез командиру дивизии приказ, оформленный графически на карте. На ней было указано, какое подразделение и до какого времени должно удерживать занимаемые позиции, куда затем отходить, какие мосты или другие сооружения взрывать при отходе.

Стоит ли говорить, что карта эта очень пригодилась нам. Если читатель помнит, в самом начале книги я рассказывал о методах сбора разведывательной информации и упоминал о тех редких случаях, когда в руки разведчиков попадают готовые документы, оперативные карты противника. Так вот этот случай был именно таким.

Да, карта очень пригодилась. Но, разумеется, она не могла сказать нам все, что было нужно. Поэтому в период боев на расейняйских позициях деятельность разведчиков соединений и частей не прекращалась ни на час. Группы уходили в поиски, устраивали засады. Иной раз возникали очень сложные ситуации.

14 августа помощник начальника разведки 158‑й дивизии капитан П.П. Рассохин обеспечивал переход разведывательной группы старшего сержанта М.В. Явлинского во вражеский тыл в районе самого города Расейняй. Едва успели выполнить эту задачу, как фашисты крупными силами пехоты и танков предприняли ожесточенные контратаки с флангов и окружили город. Рассохин с небольшой группой бойцов отошел в здание церкви.

Двенадцать раз гитлеровцы пытались захватить это здание. Но все атаки отбивались с большими для врага потерями. Однако положение разведчиков становилось все более и более критическим: кончались боеприпасы. На исходе ночи, когда, казалось, не было уже никакой надежды на спасение, капитан Рассохин обнаружил участок, откуда огонь велся реже. Через окно удалось незаметно покинуть церковь. Затем последовал стремительный бросок. Вслед за ним — короткая схватка. Вся группа вырвалась из осады.

Тем временем разведчики во главе со старшим сержантом Яглинским, даже не предполагая, что их товарищи попали в такую переделку, изучали берега реки Митва, находившейся за линией фронта. Удалось установить, что на западном берегу подготовлены окопы. Значит, именно здесь противник предполагает организовать оборону. А какие еще у него планы? Яглинский рассудил, что для получения ответа на этот вопрос лучше всего попытаться захватить пленного.

На рассвете подкрались к какому-то хутору и стали наблюдать за домом. Долгое время ничто не нарушало тишины. Потом послышался скрип двери. Кто-то вышел на улицу. Присмотрелись — гитлеровский солдат. Но сколько их еще осталось в помещении? Не зная этого, было рискованно поднимать шум.

— Будем брать тихо, — скомандовал Яглинский.

Один из разведчиков обогнул дом, неожиданно выскочил из-за угла и схватил немца за горло. Мгновенно подбежали еще двое. Через полминуты солдат был уже в кустах. Рот заткнут, руки связаны. Удача? Нет! Точный расчет, безукоризненное понимание друг друга, профессиональное мастерство, если хотите. Таков был старший сержант Михаил Яглинский! Его хорошо знали не только в своей дивизии, но и во всей 39‑й армии.

Как-то, беседуя с начальником разведки дивизии майором Д.С. Кравчуком, я высказал мнение, что Яглинский заслуживает представления к присвоению звания Героя Советского Союза. Дмитрий Семенович сразу же согласился со мной. Пошли к начальнику штаба дивизии.

— Я и сам хотел об этом говорить с начальством, — оживился он. — Но как-то не решался. Ведь Яглинский — разведчик. Значит, первое слово за вами.

Однако вскоре 158‑я стрелковая дивизия вместе с ее разведротой, в которой служил Михаил Яглинский, была передана от нас другому объединению, даже другому фронту. При прощании я напомнил майору Кравчуку о нашем разговоре.

— Непременно представим, — заверил он. — Я напишу.

И действительно, в ноябре я получил от него сообщение о том, что командование дивизии представило Яглинского к высшей награде. А в марте 1945 года я с удовлетворением узнал, что на гимнастерке Михаила Васильевича Яглинского появилась Золотая Звезда Героя.

Более месяца 39‑я армия провела в обороне на расейняйских позициях, известных военным историкам еще со времен Первой мировой войны. Гитлеровцы чуть ли не каждый день пытались контратаковать нас, но эти попытки не приносили им успеха. Наши части и соединения успешно отражали их, готовясь одновременно к новому удару.

Что касается разведчиков, то им в этой обстановке скучать не приходилось. Только в сентябре они более 300 раз ходили в поиски и засады, захватили более 40 пленных. Постоянная активность разведгрупп оказывала на противника еще и чисто психологическое воздействие.

Помню, как-то при мне допрашивали пленных офицеров 252‑й пехотной дивизии. Когда все основные вопросы были заданы и на них мы получили исчерпывающие ответы, я через переводчика спросил, что думают гитлеровцы о нашей войсковой разведке. Вопрос этот не был праздным. Иногда полезно взглянуть на свою работу глазами врага.

— Я выскажу свое мнение, — ответил немецкий офицер, — и прошу только об одном: не подумайте, что я пытаюсь льстить вам. О своей судьбе я не беспокоюсь. Для меня война кончилась. Поэтому я говорил и буду говорить только правду.

Далее он рассказал, что немецкие солдаты чувствуют себя настороженно. И одна из причин этого заключается в том, что русские разведчики беспокоят их ежедневно. Когда удается обнаружить разведывательную группу и обстрелять ее, наступает временное успокоение. Но именно в этот момент с тыла нападает другая группа, уничтожает солдат, захватывает их в плен.

— Мы никак не можем понять, сколько же у вас разведчиков и откуда они берутся в нашем тылу. Это просто непостижимо! — воскликнул немецкий офицер.

Что ж, ничего удивительного в этом не было. Просто гитлеровцы не могли понять психологию наших разведчиков, их непоколебимую верность своему долгу, готовность отдать жизнь во имя победы, во имя выполнения поставленной задачи. Не буду отрицать, немецкие солдаты воевали храбро, стойко. Но той внутренней убежденности, которая удваивает силы в бою, поднимает на подвиг, у них не было и в помине. Кроме того, конечно, важную роль играл опыт, который мы приобрели в минувших схватках с фашистами.

Разведчики армии беспрестанно тревожили гитлеровцев на переднем крае. Небольшие по своей численности группы проникали в тыл противника, устанавливали районы сосредоточения резервов, нумерацию частей, расположение и состояние оборонительных рубежей. Постоянно действовали две армейские группы подслушивания телефонных разговоров, оснащенные специальной аппаратурой. В полосе армии мы имели к концу сентября уже более 200 хорошо оборудованных наблюдательных пунктов. Словом, для сбора разведывательной информации нами использовались все возможные каналы, дублирующие и дополняющие друг друга.

Накануне наступления в 39‑ю армию снова, как и под Витебском, прибыл маршал Советского Союза А.М. Василевский. Предварительно побеседовав с генералом И.И. Людниковым, он приказал собрать командующих родами войск и начальников отделов штаба.

Я изрядно волновался, зная, что мне предстоит докладывать маршалу. Вроде бы все разведывательные данные были тщательно перепроверены и уточнены, но чувствовал я себя, будто студент перед трудным экзаменом. Вот бы еще денек для подготовки, хотя бы полдня!

Однако стоило мне выйти к картам и ящику с песком, в котором мы достаточно точно воспроизвели рельеф местности, все сразу же встало на свои места. Докладывая об обороне противника, я показывал на макете, где располагаются траншеи, огневые позиции, наиболее трудные огневые точки. В заключение я подробно остановился на группировке гитлеровцев, местах сосредоточения резервов.

Маршал А.М. Василевский поблагодарил меня, не задав ни одного дополнительного вопроса. Видимо, доклад получился достаточно полным и обстоятельным.

Я далек от мысли приписывать какие-то заслуги себе. Дело совсем не в том, как я говорил. Дело в том, какие данные приводил. А они были исчерпывающими лишь потому, что разведчики не щадили сил при выполнении сложных и ответственных заданий. Поэтому, возвратившись на свое место, мысленно я сказал им «спасибо».

6 октября 1944 года 39‑я и 43‑я армии, поддержанные танками и авиацией, перешли в наступление, целью которого был разгром соединений 9‑го армейского корпуса противника и овладение городом Таураге. В этой операции вновь отличились многие разведчики частей и соединений.

Хорошо запомнился мне гвардии старший сержант Николай Лукьянович Бондарчук. До прихода к нам он партизанил в Белоруссии. Это помогло ему узнать, как фашисты ведут себя на переднем крае и в тылу, во время несения службы и на отдыхе. Храбрость, боевая дерзость органически сочетались в нем с любознательностью.

Как-то, во время допроса пленного, переводчик заметил, что Бондарчук, устроившись за соседним столом, внимательно вслушивается в разговор. Вначале переводчик не придал этому значения, а потом все же сказал:

— Обед привезли, пропустишь.

— Ничего, — улыбнулся Бондарчук, — обед и холодный никуда не денется. А тут — польза!

— В чем же ты ее увидел?

— Немецкий язык изучаю.

Выяснилось, что он, будучи еще в партизанском отряде, заучил несколько десятков фраз и сейчас стремился углубить и расширить свои познания в этой области. И немецкий язык ему пригодился при выполнении заданий.

Еще во время подготовки к наступлению Бондарчук повел в ночной поиск группу разведчиков. Она, благополучно миновав передний край, несколько углубилась в тыл и уже оттуда повернула к вражеским окопам. В короткой схватке было уничтожено 19 гитлеровцев. Захватив пленного, разведчики уже готовились к отходу. В этот момент кто-то увидел вражеских солдат, бегущих к траншее.

— Быстро готовить гранаты! — скомандовал Бондарчук. А сам, повернувшись к фашистам, крикнул по-немецки, чтобы те не обеспокоились, дескать, все в порядке. Лишь на несколько секунд остановились недоумевающие гитлеровцы. Какой же порядок, если они только что слышали крики, автоматные очереди? Но именно этих секунд и оказалось достаточно, чтобы изготовиться к бою. Несколько гранат одновременно разорвались в самой гуще врагов. Теперь отходивших разведчиков преследовать было некому.

Спустя несколько дней Бондарчук снова, как он любил выражаться, «поболтал» с немцами. Вместе с пятью товарищами он пробрался во вражескую траншею, окликнул находившихся там солдат, спокойно подошел к ним и принудил поднять руки. Те были настолько ошеломлены, что выполнили команду беспрекословно. Шесть пленных были захвачены без единого выстрела, без рукопашной схватки.

Бывая в 19‑й гвардейской дивизии, где служил Бондарчук, я не раз встречался с ним, слушал его рассказы о ночных и дневных поисках. И должен сказать, что рассказывать он был непревзойденный мастер. Нет, он ничего не преувеличивал. Но неизвестно откуда появлялись такие детали, что слушавшие неизменно хватались за животы. Необычайная гамма интонаций, жестов делали Бондарчука прекраснейшим импровизатором. Он образно показывал, как шли разведчики, как он командовал гитлеровцами. Причем когда в землянке или на лесной поляне раздавался его голос, выкрикивающий немецкие команды, некоторые даже вздрагивали. Уж очень естественно звучали они.

…Еще продолжалась артподготовка, а гвардии старший сержант Бондарчук со своей группой двинулся вперед. Подобравшись почти вплотную к первой траншее, разведчики убедились, что она пуста. Гитлеровцы, спасаясь от мощного огня артиллерии и минометов, оставили ее и укрылись в небольшом лесочке. Они рассчитывали вернуться обратно, как только закончится первый этап артиллерийской подготовки. По опыту они уже знали, что перенос огня в глубину обороны совпадает с началом атаки.

До сих пор мне не совсем ясно, каким образом сумел Бондарчук сохранить своих людей, укрыть их от наших же снарядов. Разрывы поднимались буквально рядом. Бондарчук, докладывая обстановку, попросил перенести огонь на тот лесок, в котором укрылись вражеские солдаты. Его просьба, разумеется, была немедленно выполнена. Зачем же бить по пустой траншее?

А дальше получилось так. Фашисты, полагая, что сейчас начнется атака, поспешили обратно в траншею. Но в ней уже находились наши разведчики во главе с Бондарчуком. Гитлеровцев встретил свинцовый град. Многие из них были убиты. Вполне понятно, что такой неожиданный маневр значительно облегчил прорыв вражеской обороны на этом участке.

Когда мне рассказали об этом эпизоде, я попросил, если это возможно, позвать Бондарчука. Хотелось поблагодарить его за смелые и инициативные действия. Он не замедлил явиться.

Как сейчас, вижу перед собой статного, крепкого молодца с улыбчивыми глазами. Он не спал предыдущую ночь, но был бодр и даже, я бы сказал, весел.

— Хорошо действовали сегодня. — Я крепко пожал ему руку. — Благодарю и надеюсь, что и впредь будете так же умело бить врага.

— Не сомневайтесь, товарищ полковник. Для того и живем, для того и разведчиками прозываемся! — ответил он. И в темных зрачках его запрыгали золотистые чертики.

А вскоре я имел возможность убедиться: слова у Бондарчука не расходятся с делом. Уже в следующую ночь он опять отличился.

В ходе наступления надо было уточнить, что представляет собой промежуточный оборонительный рубеж, проходящий по западному берегу реки Митва. Задание это поручили группе разведчиков, возглавляемой Бондарчуком.

Выйдя к реке, он установил, что траншея, окаймлявшая берег, пока еще не занята гитлеровцами. Но не было сомнений, что с минуты на минуту они появятся здесь. Разведчики видели автомашины, остановившиеся на опушке леса, вражеских солдат, разгружавших оружие и боеприпасы. Небольшие группы уже направлялись к окопам.

— Жми за подмогой! — приказал Бондарчук одному из разведчиков. — А мы их тут пока попридержим.

Подпустив гитлеровцев поближе, наши бойцы открыли огонь из автоматов. Не ожидавшие такой «теплой» встречи, фашисты в панике разбежались. И неудивительно.

Они шли в заранее подготовленную траншею, которая им же принадлежала, и вдруг такой сюрприз!

Однако Бондарчук прекрасно понимал, что растерянность эта временная.

— Беречь патроны, иметь наготове гранаты! — приказал он. — И рассредоточиться! Надо создать видимость, будто нас тут много.

Несколько яростных атак отбили разведчики. Тяжело пришлось им, но траншею, важный плацдарм на западном берегу реки, они удержали до подхода подразделения, высланного на помощь. Промежуточный оборонительный рубеж нами был прорван с минимальными потерями.

За образцовое выполнение разведывательных заданий во время Таурагской операции и проявленное при этом мужество гвардии старший сержант Николай Лукьянович Бондарчук был награжден орденом Красного Знамени.

Отличился в этих боях и старшина Петр Иванович Кондрашов. Он сражался в составе разведроты 262‑й дивизии, которая наступала в направлении города Юрбаркас.

В ночь на 8 октября девять разведчиков под его командой проникли во вражеский тыл, для того чтобы выяснить, как укреплен Юрбаркас. Многое нам уже было известно. Знали мы, в частности, что с севера подступы к городу преграждал обводной канал. За ним были построены доты, установлены бронированные колпаки. С южной стороны укреплений было меньше, но, для того чтобы выйти в этот район, нужно предварительно переправиться через Неман. Существовал мост, но мы почти не сомневались, что гитлеровцы взорвут или уже взорвали его. Это в основном и предстояло уточнить.

К четырем часам утра разведчики были на месте. Свой наблюдательный пункт они устроили на чердаке полуразрушенного домика, стоявшего на высотке. Целый день группа Кондрашова следила за гитлеровцами. Убедилась она и в том, что мост через Неман действительно взорван. Из воды торчали только сваи. И тут созрел исключительно дерзкий по своему замыслу план. Передав по радио в штаб дивизии данные наблюдения, Кондрашов сообщил и о своих дальнейших намерениях. Они показались настолько необычными, что ему ответили: «Ждите указаний через час».

Получив разрешение командования, разведчики в ночь на 9 октября переправились через Неман. Переправились по сваям разрушенного моста. Дожидаясь назначенного часа, они тихо переговаривались.

— Пройдут ли остальные?

— А Суворов что сказал? Там, где прошел солдат, пройдет армия.

Об армии, конечно же, и речи не было. Но по приказу командования один из полков 262‑й дивизии уже двигался форсированным маршем по маршруту, указанному разведчиками. Вскоре бойцы этой части также оказались в тылу врага.

Первыми ударили по врагу те, кто входил в группу Кондрашова. Разумеется, девять человек не могли добиться решающего успеха. Но они лучше всех знали, где находятся опорные пункты, где слабые звенья во вражеской обороне. И свою основную задачу — посеять панику, внести дезорганизацию — они выполнили блестяще. Следом за ними, обойдя укрепления, в город ворвались подразделения полка. На улицах Юрбаркаса закипел ночной бой. Гитлеровцы не выдержали натиска и побежали. К утру 9 октября на южном берегу Немана была почти вся 262‑я стрелковая дивизия.

Однако напряженные бои продолжались. Особенно сложная и неопределенная обстановка складывалась в районе города Таураге. Мы и прежде знали, что здесь созданы мощные оборонительные сооружения. Но они, как подсказывал опыт, сами по себе никогда не решали дела. Все зависело от того, сумели или нет гитлеровцы спокойно занять их, подготовиться к отражению наших атак.

Я связался по телефону с 17‑й гвардейской дивизией, наступавшей на этом направлении.

— Что сделано для уточнения данных? — спросил я.

— Вышла группа, — ответил начальник штаба дивизии гвардии полковник В.Г. Карако, оказавшийся у аппарата. — Ожидаем первых донесений.

— Кто возглавляет ее?

— Горобец.

— Какой Горобец?

— Иван Горобец, — невозмутимо подтвердил начальник штаба.

Удивлению моему не было границ. Я знал, что гвардии капитан Горобец был тяжело ранен в бою под Витебском. Во время вражеской контратаки он со своими подчиненными сумел отстоять позиции полковой артиллерии. Фашисты были отброшены, но своего командира разведчики нашли лежащим на земле. Вражеская пуля попала ему в живот.

Рана оказалась очень тяжелой, и мы, откровенно говоря, уже не надеялись увидеть Горобца в строю разведчиков. Тем не менее накануне Таурагской операции, буквально за день до ее начала, Иван неожиданно объявился в штабе дивизии.

— Прибыл для дальнейшего прохождения службы, — доложил он.

В дни, предшествующие наступлению, никто толком не поинтересовался, каким образом Горобец так быстро залечил рану. Лишь позже выяснилось, что он попросту сбежал из госпиталя, когда узнал, что его включили в список тех, кто подлежит эвакуации в тыл.

И вот гвардии капитан с группой разведчиков ушел для выполнения задания. Утром 9 октября Горобец доложил, что в районе Таураге оборона противником занимается поспешно, разрозненными подразделениями. Это весьма существенное уточнение предопределило характер дальнейших действий наступавших частей. Командир дивизии гвардии генерал-майор А.П. Квашнин не стал ждать, пока подтянутся соседи. После десятиминутного артналета он приказал атаковать вражеские позиции. Подоспели части 91‑й гвардейской дивизии. Общими усилиями за три часа город был взят, причем с минимальными потерями. Теперь и Юрбаркас, и Таураге были в наших руках. 39‑я армия выполнила свою задачу.

При первой же возможности я встретился с Иваном Горобцом. Не скрою, мне хотелось его отругать за уход из госпиталя.

— Ты достоин самого строгого наказания, — начал было я.

— За что, Максим Афанасьевич? За то, что я люблю свою часть, за то, что не могу жить без наших ребят? Наказывайте, коли так…

Во взгляде его светилась такая неподдельная грусть, что у меня не хватило духу продолжать разнос.

— Ладно, так и быть. Рассказывай, как дело было.

Горобца спасло то, что перед ранением он около суток ничего не ел. Поэтому никаких нагноений, никаких осложнений после операции не произошло. Ну а все остальное — дело рук врачей и сестер.

— Сейчас-то как? — спросил я.

— Помаленьку заживают дырки. Одна на животе, вторая на спине. Меня ведь навылет…

— Ты хоть сейчас поберегись.

— В этом не сомневайтесь. Ведь мне хочется прошагать по Германии. А она теперь рядом. Дождался я заветной минуты.

Да, перед нами лежала граница гитлеровского рейха, откуда 22 июня 1941 года началось вторжение фашистских полчищ.

После завершения Таурагской операции 39‑я армия снова оказалась во втором эшелоне 3‑го Белорусского фронта и сосредоточилась восточнее небольшого литовского городка Наумиэстис. За городком протекала река Шешупе. На противоположном ее берегу расположился Ширвиндт — первый немецкий город, встретившийся на нашем долгом пути к победе.

Итак, скоро, очень скоро боевые действия будут перенесены на вражескую территорию. Не скрою, нас это радовало. Наконец-то война пришла туда, где она была порождена. Теперь наши полки и дивизии были намного сильнее и опытнее тех, которые более трех лет назад бились с врагом на этих холмах. Советские воины возвратились сюда для того, чтобы идти дальше, чтобы добить фашистского зверя в его собственной берлоге, освободить народы Европы от гитлеровского порабощения. Мысли об этом заставляли сильнее стучать сердце.

Теперь нам предстояло взламывать оборону, включавшую в себя долговременные укрепления, которые создавались здесь в течение многих лет, создавались капитально, с немецкой расчетливостью и пунктуальностью.

В штабе фронта мы получили предварительные данные о фашистских приграничных укреплениях и, несмотря на то что наша армия находилась во втором эшелоне, сразу же приступили к тщательному изучению имеющейся информации. Все говорило о том, что передышка будет непродолжительной.

Первая линия укреплений состояла из двух траншей полного профиля с бункерами. Перед траншеями, находившимися одна от другой на расстоянии 100–150 метров, располагались, как обычно, проволочные заграждения и противотанковые мины. Для того чтобы добраться до первой траншеи, нужно было преодолеть противотанковый ров и поле управляемых фугасов. Такой же сюрприз ожидал наступающих между первой и второй траншеями. Все это, как предполагали гитлеровцы, должно было существенно помешать атакующим, расстроить их боевые порядки, привести к тяжелым потерям в людях и технике.

Но предположим, что первая линия укреплений прорвана. Означает ли это, что наши подразделения смогут быстро развить успех? Впереди их ждали долговременные огневые точки, доты, как их называли сокращенно. Они располагались на западных берегах рек Шешупе и Ширвиндта. Каждый дот имел хороший обзор и обстрел. Помимо огневой связи, они объединялись в единую оборонительную систему траншеями полного профиля. Подходы к ним были густо минированы. В глубине обороны и между дотами располагались поля управляемых фугасов.

Существенной частью вражеской обороны являлись многочисленные юнкерские и гроссбауэровские (помещичьи и кулацкие) усадьбы. Каждая из них имела здания с толстыми каменными стенами, глубокие подвалы под цементированными сводами. Любое из этих строений легко можно было превратить в долговременную огневую точку, а то и в мощный узел сопротивления. Мы ни на минуту не сомневались, что фашисты постараются в полной мере использовать такую возможность. За счет этого значительно возрастала глубина вражеской обороны, увеличивалась ее стойкость.

Находясь во втором эшелоне, мы, естественно, могли вести разведку только наблюдением, ведя его совместно с разведчиками 5‑й армии, в полосе которой планировался ввод в бой наших частей после начала наступления. Поэтому офицеры нашего разведотдела большую часть времени проводили на наблюдательных пунктах переднего края. С помощью биноклей и стереотруб мы изучали вражескую оборону, дотошно и подробно расспрашивали разведчиков, действовавших в интересах соединений, находившихся в непосредственном соприкосновении с противником. И эта работа позволила нам обогатиться полезными и разнообразными сведениями.

Прежде всего мы убедились, что обнаруживать фашистские доты, построенные еще в довоенное время, очень трудно. Они состояли из подземных казематов, закрытых сверху толстым слоем земли. На ней выросли трава, кустарник, довольно большие деревья. Благодаря этому доты совершенно сливались с окружающей местностью.

Вторая особенность заключалась в том, что амбразуры имели не прямоугольную, а круглую форму. Эти непривычные очертания сбивали наблюдателей с толку. Значительная толщина стен оборонительных сооружений такого типа приглушала звук выстрелов. Вспышки пулеметных очередей удавалось обнаружить только в том случае, когда наблюдатель находился напротив амбразуры. Чуть влево или вправо — уже почти ничего не видно. Мало того, большинство дотов молчало. Фашисты, чувствовалось, приберегают их для отражения решающих атак. Следовательно, основную ставку предстояло делать на разведку боем.

Уже позже, в ходе наступления, мы смогли ближе познакомиться с долговременными огневыми точками противника, захваченными или разрушенными нашими войсками. В районе Ширвиндта по западному берегу реки они представляли собой железобетонные сооружения. Металлический колпак, венчавший дот, имел 6 амбразур, каждую из которых можно было закрывать изнутри специальной пробкой. Замечу, что толщина стенок такого колпака достигала 40 сантиметров. Думаю, что какие-либо дополнительные комментарии здесь не требуются.

Что же мы могли предпринять в период подготовки к прорыву вражеской обороны? Прежде всего, конечно, нужно было выявить максимальное число долговременных оборонительных сооружений. На каждый дот мы заводили отдельный формуляр, в котором были указаны точные координаты и характер огня: артиллерийский, пулеметный. Разрушение дотов возлагалось на тяжелую артиллерию и бомбардировочную авиацию. Но и артиллерия среднего калибра, минометы не оставались в стороне. С их помощью срывалась «маска» с обнаруженных точек. Снаряды и мины вспахивали землю, демаскировали доты. Это облегчало действия авиации и как бы предупреждало наши стрелковые подразделения: «Осторожно, здесь укрепления!»

16 октября после мощной двухчасовой артиллерийской и авиационной подготовки 3‑й Белорусский фронт перешел в наступление. В первый день я с группой офицеров находился в боевых порядках 5‑й армии, двигавшейся в первом эшелоне. Это было необходимо для того, чтобы непрерывно уточнять разведывательные данные. Ведь 39‑я армия должна была вот-вот сменить ее. И это произошло на следующий день.

Я уже упоминал, что перед нами была река Шешупе, отделявшая друг от друга два приграничных городка — литовский Наумиэстис и немецкий Ширвиндт. Сама по себе эта речка не представляла собой какого-либо значительного препятствия для пехоты. Ее можно было форсировать на подручных средствах. Что же касается тяжелой техники, то ее переброска на западный берег могла задержаться. А это неминуемо сказалось бы на темпе наступления.

Еще в период подготовки мы установили, что городки, расположенные на западном и восточном берегах, связаны между собой большим железным мостом на каменных быках. Как говорится, лучшего и желать было бы грешно. Но сумеем ли мы воспрепятствовать его разрушению? В том, что гитлеровцы постараются взорвать мост, сомнений не было.

За несколько дней до начала наступления меня вызвал командующий армией.

— Какие есть соображения насчет моста? — спросил генерал И.И. Людников. — Нужно попытаться спасти мост. И думаю, что лучше всего с задачей справятся разведчики. Судя по прошлому, они приобрели некоторый опыт в этом отношении.

— Задание такого рода включено в план разведки, товарищ командующий.

— Вот и хорошо. Если мост останется цел, за наградами дело не станет. Сотни, быть может, тысячи жизней будут спасены.

Выполнение ответственного и опасного задания мы поручили разведчикам 32‑й инженерно-саперной бригады. В ночь на 17 октября старшина Виктор Петрович Зимин с двумя разведчиками, обогнав наступающую пехоту, устремился к мосту. Да, я не оговорился: старшина Зимин всего с двумя разведчиками.

Поначалу мы собирались сформировать и направить на выполнение задания более многочисленную группу. Но некоторые, в том числе и сам Зимин, возражали:

— Тут числом не возьмешь. Главное — внезапность. Обнаружат гитлеровцы взвод — сразу поймут, с какой целью он появился здесь. Крутанут машинку — и нет моста. А троих, если и заметят, торопиться не будут. Им и в голову не придет, какая задача перед нами поставлена.

В этих рассуждениях была определенная логика. Многочисленная группа, несомненно, насторожила бы фашистов, и они не замедлили бы привести свой план в исполнение. Да и чем больше народу, тем сложнее скрытно подобраться к объекту. Решили сделать ставку на внезапность.

Противник, занимавший левый берег излучины реки, вел непрерывный огонь. Укрываясь за насыпью, разведчики все ближе и ближе подбирались к мосту.

— Стоп! Кажется, мины, — остановил товарищей старшина Зимин.

Действительно, перед ними было минное поле. Возвращаться назад, как-то обходить его? Во-первых, наверняка будет потеряно немало времени. А каждая минута может сыграть решающую роль. Во-вторых, если здесь установлены мины, то именно это направление фашисты считают наиболее безопасным для себя. Следовательно…

— Делаем проход, — распорядился старшина. — Или мы, братцы, не саперы?

Тридцать две мины обезвредили разведчики, прежде чем им удалось подобраться вплотную к мосту. И они подоспели как раз вовремя. Гитлеровцы заканчивали подготовку к взрыву. Взрывчатка, судя по всему, была уже уложена на место. Солдаты торопливо тянули на западный берег провода, уходившие вниз, к опорам. Сейчас трудно сказать, как это получилось, но фашисты заметили разведчиков. И вот тут-то и оправдался наш расчет. Видя, что у моста находится всего несколько русских, гитлеровцы не проявили особого беспокойства. Они были уверены, что без особого труда уничтожат смельчаков, неизвестно каким образом и с какой целью оказавшихся тут. Разведчикам оставалось одно: принять бой.

— Прикройте меня! — крикнул Зимин, бросаясь вперед. Через несколько мгновений он был на мосту. Трое вражеских солдат, заподозрив неладное, побежали ему навстречу. Но меткая автоматная очередь скосила их. Сильным ударом ножа старшина перерубил провода, уходившие под мост, и сбросил концы их в воду. Если даже гитлеровцы сумеют вернуться сюда, то восстановить цепь подрыва заряда будет не так-то просто. Ползком он возвратился к товарищам.

— А теперь, братва, держаться. До последнего патрона! Не пускать гадов на мост, пока не подойдут наши части.

Отбиваться пришлось недолго. Пехота и танки 338‑й стрелковой дивизии 113‑го стрелкового корпуса, недавно вошедшего в состав 39‑й армии, были недалеко. С ходу преодолев реку, они к 11 часам утра овладели пограничным немецким городом Ширвиндт.

Генерал Людников выполнил свое обещание. За спасение моста, обеспечение переправы наших войск на западный берег реки Виктор Петрович Зимин был удостоен звания Героя Советского Союза. Его боевые друзья разведчики Владимир Данилович Ёащкин и Николай Петрович Кожохин получили ордена Красного Знамени.

Мост этот памятен мне не только потому, что был сохранен разведчиками. Около него мы оказались под вечер того же дня, проезжая на НП командарма. Мой заместитель по политчасти Н.В. Поздняков неожиданно попросил остановить машину на восточном берегу.

С Николаем Васильевичем у меня давно уже сложились дружеские отношения. Во всем, что касалось службы, он оставался подчеркнуто официальным, предельно исполнительным. Но в те редкие часы, когда мы имели возможность отдохнуть, Поздняков становился совершенно иным. И я до сих пор благодарю судьбу за то, что она послала мне человека, с которым можно было разделить и радость, и горе. Тот, кто прошел через войну, хорошо знает, как важно иметь рядом настоящего друга.

Мы рассказывали друг другу о письмах, поступавших из дому, вместе вспоминали довоенную жизнь, мечтали о будущем. Поздняков имел гражданскую специальность агронома. Но его эрудиция, знания, начитанность выходили далеко за пределы этой специальности. Вероятно, именно это и позволило ему стать прекрасным политработником. Он умел подобрать ключик к любому бойцу, командиру. Никогда я не слышал, чтобы он разговаривал с кем-то в повышенном тоне, никогда не видел его раздраженным. Глубокая убежденность, неопровержимость доводов, используемых в разговоре, были его неотразимым оружием.

Но тут, когда мы вышли с ним из машины у самого моста, он показался мне необычайно взволнованным. Я видел, как дрожали его пальцы, когда он закуривал папиросу.

— Что с тобой, Николай Васильевич? Уж не заболел ли?

Он покачал головой и показал мне на фанерный щит, установленный на противоположном берегу реки. Чьей-то неумелой рукой, наспех на нем были выведены слова: «Здесь начинается гитлеровский рейх».

— Теперь понимаешь, Максим Афанасьевич? Страшно подумать, сколько дней шли мы до этой черты. И сколько наших людей не дошло до нее. Но ты знаешь, я чувствую, что все они вместе с нами стоят сейчас на этом берегу. Они будут с нами и в тот час, когда мы войдем в Берлин. Нет мертвых в этой войне. Есть ушедшие в бессмертие. — Докурив папиросу, Поздняков продолжал: — Пойдем, если не возражаешь, на ту сторону пешком. Не въехать, а войти своими ногами хочу на эту землю. Знаю, что до полной победы еще далеко, но, честное слово, этот миг будет для меня памятным на всю жизнь.

И уже не звучала в его голосе глубинная грусть, ничем не измеримая боль. Уверенность, радость слышались в нем.

Мимо саперов, извлекавших из-под моста взрывчатку, мы двинулись на ту сторону. Чуть сзади медленно двигался наш «виллис». Миновав мост, мы снова остановились. Николай Васильевич нагнулся, положил на ладонь щепотку земли. Долго рассматривал ее, даже зачем-то понюхал.

— Черт его знает, вроде бы такая же, как и везде. А такую нечисть родила, — задумчиво произнес он, отряхивая руки. — Ну ничего, с сорняками мы теперь управимся.

— Ладно, агроном, ехать пора. Двинулись.

Но разговор не прекращался и в пути.

— Вот ты меня агрономом назвал, — раздумчиво, словно прислушиваясь к какому-то внутреннему голосу, говорил Николай Васильевич. — Спору нет, хорошая, даже замечательная это специальность. Ведь если разобраться, матушка-земля всему жизнь дает. А ты вроде — ее хозяин.

— Ждешь не дождешься, когда война кончится, чтобы снова любимым делом заняться?

— Этого все ждут. Только, знаешь, не совсем я уверен, что после войны, коли жив останусь, вернусь на привычную стезю. — Перехватив мой удивленный взгляд, он продолжил: — У тебя, Максим Афанасьевич, все предельно ясно. Ты — кадровый военный. А меня порой сомнения одолевают относительно будущего. Хлеб для страны растить — это хорошо, почетно. Но иной раз задумываюсь я о том, что растить, воспитывать людей — это тоже очень важно. И задача эта, как я понимаю, куда сложнее. Только здесь, на фронте, понял я до конца, что такое человек. Он — все. Так не правильнее ли будет остаться при сегодняшнем деле?

— Тут советовать трудно, Николай Васильевич. Сердце-то что подсказывает?

— Сам пока не разберусь. Впрочем, время подумать еще есть. Война не завтра кончится.

Мы ехали дальше и дальше. Справа и слева, впереди и сзади нас двигались войска. Шла артиллерия, степенно переваливаясь с боку на бок, проходили «катюши», зенитные автоматические пушки. С тяжелым рокотом прямо по целине ползли танки и самоходки. И всюду мы видели радостные, оживленные лица солдат, сержантов, офицеров. Усталые, запыленные, шагали они на запад. И можно было поручиться самым дорогим на свете, что возврата к сорок первому не будет.

В годы войны я знал немало дней и недель, требовавших крайнего напряжения сил. Но, пожалуй, не было времени труднее, чем то, которое наступило с началом боев в Восточной Пруссии. Все разведывательные подразделения, офицеры разведок частей, соединений, нашего отдела трудились день и ночь, забыв об отдыхе. И это было не случайно. Противник на всех участках оказывал ожесточенное сопротивление. В ходе боев непрерывно возникали новые и новые проблемы, связанные с уточнением его оборонительных сооружений, мест сосредоточения и путей выдвижения резервов. Если раньше мы имели возможность в той или иной степени использовать разведывательные данные, полученные от партизан, местного населения, то теперь разведчики могли полагаться только на свои собственные силы.

Разведгруппы просачивались в боевые порядки противника, захватывали пленных, выявляли долговременные огневые точки. Иногда обстановка складывалась так, что приходилось вступать в бой, блокировать доты, расчищать путь наступающим частям и подразделениям.

Бойцы 19‑й гвардейской дивизии, успешно форсировав небольшую речку, заняли траншею на ее западном берегу. Но продвинуться дальше никак не удавалось. Офицер разведки 56‑го гвардейского полка поставил перед гвардии старшим сержантом Ф.С. Гостевым задачу: проникнуть с разведчиками в глубину обороны противника и уточнить расположение огневых средств, в первую очередь дотов.

Вскоре Филипп Сергеевич со своими боевыми друзьями был уже в стане врага. На схеме, которую он составлял, появлялись все новые условные знаки. Наконец, все возможное было выяснено. Один из солдат с донесением отправился в расположение наших войск. Остальные разведчики отходить не спешили.

— Товарищи, — тихо проговорил Гостев, — а что, если попытаться захватить дот? И нам защита, и пехоте помощь. Вот только бы часового выманить.

Посоветовавшись, гвардии старший сержант принял решение: захватить!

Когда разведчики бесшумно подползли к ближайшему доту, они убедились, что судьба идет навстречу им. Часового не пришлось выманивать. Он стоял у входа в дот спиной к нашим бойцам. Точным выстрелом Гостев снял его. И тут же бойцы ворвались в дот. Офицер и семь вражеских солдат не успели опомниться, как были связаны. В распоряжении разведчиков оказалась прекрасно оборудованная долговременная огневая точка со всем вооружением и боеприпасами. Теперь было важно до поры до времени не обнаружить себя. Удалось и это.

Примерно через час, когда наш полк вновь начал наступать, бойцы Гостева, находившиеся в тыловом доте, открыли по фашистам огонь. Стоит ли объяснять, насколько это облегчило овладение сильно укрепленной вражеской позицией.

А вскоре разведчики доставили пленного офицера в разведотдел штаба. От них-то я и узнал все подробности этого дерзкого рейда. Кстати, важную информацию мы получили от офицера, захваченного группой Гостева. Он, ничего не утаивая, рассказал о группировке и составе 56‑й пехотной дивизии гитлеровцев, о системе долговременных укреплений в ее полосе.

Да, разведчики неизменно были глазами и ушами армии. Но в Восточной Пруссии они зачастую становились и своего рода кулаком, который наносил удар по врагу. А как же приказы, о которых упоминалось ранее? Ведь они запрещали использовать разведчиков не по прямому назначению. Смею заверить читателя, что эти требования неуклонно выполнялись и сейчас. Но тут нельзя ставить на одну ступень две разные вещи. Когда-то командир считал естественным включить в состав атакующих разведывательный взвод, роту. Против такого использования разведчиков и были направлены приказы. Совсем иное дело, если разведгруппа, выполняя то или иное задание, попадает в обстановку, которая требует активных действий. Быть может, даже не столько требует, сколько благоприятствует. Неужели в этих условиях можно оставаться в стороне?

Характерный в этом отношении случай произошел в полосе 17‑й гвардейской дивизии. Сразу после форсирования реки подразделения попали под сильный пулеметный и автоматный огонь гитлеровцев. Отходить назад значило потерять рубеж, доставшийся дорогой ценой. Оставаться на месте? Каждая минута несла с собой весьма ощутимые потери. Как правило, в такой ситуации выручал стремительный бросок вперед. Но и он был невозможен из-за проволочных заграждений, находившихся на пути.

Выручили разведчики во главе с гвардии капитаном Горобцом. Они находились несколько впереди. Быстро поняв, в каком тяжелом положении очутилась пехота, группа Горобца ползком преодолела полосу разрушенных проволочных заграждений и ворвалась в траншею. Пока шел рукопашный бой, командир взвода гвардии лейтенант Ф.В. Горшков вместе с рядовым Д. Архиповым заглушили один из дотов, бросив гранаты в открытые, подготовленные для ведения огня амбразуры. Путь атакующим стрелковым подразделениям был открыт.

Разведчики 192‑й стрелковой дивизии, продвигаясь, как обычно, несколько впереди наступающих подразделений, обнаружили штабную автомашину гитлеровцев. Несмотря на то что численный перевес был на стороне врага, они, не задумываясь, вступили в бой. Ожесточенная схватка закончилась уничтожением фашистов. В руки разведчиков попали ценные документы, среди которых была схема долговременных огневых точек на участке обороны 43‑го пехотного полка 1‑й пехотной дивизии противника.

Как видно из приведенных примеров (а их можно было бы приводить еще и еще), разведчики оказывали немалую помощь наступающим стрелковым подразделениям. Но главная задача все же заключалась в другом: в получении исчерпывающей информации о противнике, его обороне. И задача эта решалась успешно. Я уже упоминал о формулярах, которые мы вели на каждую долговременную огневую точку. Само собой разумеется, что помимо этого их местоположение наносилось и на карты. Помню, как радовались мы, когда разведчикам удавалось выявить еще один дот. Но с еще большим удовольствием мы делали пометку о том, что такой-то из них больше не существует: захвачен, разбит артиллерией или авиацией, подорван штурмовой группой.

Генерал Людников чуть ли не дважды в день требовал доклада, уточнения обстановки. Бывая у него, я замечал, что он все чаще выражает неудовлетворение. И в этом, пожалуй, не было ничего удивительного. Средний темп продвижения войск 39‑й армии составлял всего три километра в сутки. И каждый из этих километров доставался весьма дорогой ценой. Ежедневно из частей и соединений докладывали о тяжелых потерях.

Одной из причин такого медленного продвижения была хорошо организованная, прекрасно оборудованная в инженерном отношении оборона врага. Ни с чем подобным раньше нам сталкиваться не приходилось. Но был и другой фактор, который оказывал существенное влияние на темпы продвижения: гитлеровцы сопротивлялись исключительно упорно, дрались до последнего патрона, снаряда.

Допрашивая пленных, анализируя их личные записи, разбирая документы и письма убитых фашистов, мы постепенно начали улавливать определенную закономерность. Она заключалась в том, что значительная часть солдат была родом из Восточной Пруссии или до начала войны жила здесь. Таким образом, гитлеровское командование, помимо создания мощных укреплений, делало ставку на чисто психологический аспект. «Ты дерешься за свой дом, — говорили немецкому солдату. — Если ты отступишь, русские разрушат его, расстреляют твоих родных. Только ты можешь спасти их от гибели».

Многие немецкие солдаты, как мы убедились еще в Белоруссии, не очень-то верили в победу гитлеровской Германии. Призывы отдать свою жизнь за фюрера уже не оказывали былого воздействия. Поэтому пришлось, как говорится, сменить пластинку. Теперь наряду с прежними словами о преданности рейху все чаще звучали иные мотивы: «Ты был в Витебске? Русские так же разрушат наши города. Ты расстреливал партизан? Теперь русские расстреляют твоих детей». И эти слова, повторяемые ежечасно, делали свое дело.

Занимая населенные пункты, наши солдаты находили там лишь пустые дома. Никого из местных жителей не оставалось на месте. Где по своей воле, а где по приказу военных властей они уходили на запад. Случалось и худшее. Нам стало известно о нескольких фактах уничтожения целых семей. Боясь возмездия, хозяева крупных поместий убивали собственных детей, жену, а потом пускали пулю и себе в лоб.

Не секрет, что среди наших бойцов и офицеров кое-кто помышлял о мести. И вероятно, не следует этому удивляться. Слишком многое нам пришлось пережить, увидеть за минувшие годы. Были такие, у кого не осталось ни родных, ни дома. И все же чувство мести не прижилось. Советские воины правильно понимали задачи Красной Армии — армии-освободительницы. И в этом огромная заслуга политорганов, партийных и комсомольских организаций.

Еще в тот период, когда бои шли на нашей территории, партийно-политическая работа приобрела определенную направленность. На совещаниях командиров и политработников, на собраниях партийного актива все чаще заходила речь об усилении интернационального воспитания, об освободительной миссии советских войск. Эта линия проводилась в жизнь с еще большей настойчивостью, как только войска вступили на территорию иностранных государств. В частях и подразделениях 39‑й армии организовывались многочисленные беседы, читались лекции для офицерского состава. Их мысль кратко можно сформулировать так: «Твой враг тот, кто держит в руках оружие. Принуди его сдаться или уничтожь!» И эта работа давала свои плоды. Бойцы понимали, что Красная Армия несет не месть, а освобождение от гитлеризма, что нельзя ставить знак равенства между фашистскими солдатами и немцами вообще.

Однако вернемся к событиям тех трудных октябрьских дней. За неделю непрерывных боев войска 3‑го Белорусского фронта продвинулись в пределах Восточной Пруссии до 30 километров на фронте шириной около 140 километров. 39‑я армия прошла всего 21 километр, расширив полосу прорыва до 18 километров. Генерал И.И. Людников все чаще требовал донесения о потерях. И каждый раз, когда ему приносили их, Иван Ильич хмурился. Гибель солдат, сержантов и офицеров глубокой болью отдавалась в сердце генерала. Наконец, он приказал соединить его с командующим фронтом.

— Считаю, что с такими потерями и в таком темпе наступать дальше нет смысла, — твердо доложил он.

Не знаю подробностей этого разговора, но генерал И.Д. Черняховский вскоре отдал приказ прекратить наступление и прочно закрепиться на занимаемых позициях. Войска 39‑й армии получили столь необходимую передышку. Продолжительной ли окажется она? Ответить на этот вопрос было непросто. Все зависело от планов командования фронта, от сроков прибытия пополнения, от оперативности тыловых органов, которые должны были подвезти боеприпасы, горючее, продовольствие. И многих, когда мы обсуждали эти вопросы, охватывало двойственное чувство. С одной стороны, разумеется, хотелось отдохнуть. А с другой — велико было желание как можно скорее победоносно завершить войну.

Соединения и части приступили к укреплению своих позиций, а разведчики продолжали делать свое дело. В спокойном, но достаточно напряженном ритме трудился и разведывательный отдел штаба армии. Сюда стекались самые разнообразные данные о противнике. И чем основательней анализировали мы их, тем больше убеждались, что октябрьское наступление, в котором принимала участие 39‑я армия, ни в коем случае нельзя назвать неудачей.

По мере того как на карты ложились условные знаки, обозначающие доты, огневые позиции артиллерии и минометов, траншеи, другие оборонительные сооружения, становилось ясно, что полоса приграничных укреплений гитлеровцев в основном прорвана. Следовательно, в дальнейшем речь могла идти о более быстром продвижении войск, значительно меньших потерях. Однако, как мы все понимали, такие выводы могли быть лишь предварительными. Предстояло еще немало сделать, для того чтобы появилась полная уверенность в их объективности.

Новые условия, связанные с пребыванием на вражеской территории, заставляли нас непрерывно совершенствовать методы разведки. Если раньше можно было широко использовать помощь местного населения, то сейчас об этом практически помышлять не приходилось. Разумеется, среди немцев были и противники гитлеровского режима, и люди, тяжко пострадавшие от него. Но как их найти? И окажется ли желание как-то помочь Красной Армии сильнее страха перед неминуемым расстрелом, если контакт с нашими разведчиками будет обнаружен? Существенным препятствием являлся и языковой барьер. Не так-то просто расспросить даже благожелательно настроенного немца, когда знание языка сводится к нескольким фразам.

Все это заставляло офицеров разведотдела большую часть времени проводить непосредственно в разведывательных подразделениях частей и соединений. Нужно было чутко улавливать все новое, что подсказывается практикой, и тут же внедрять это новое в жизнь.

Немало поездок выпало и на мою долю. Помнится, в 262‑й стрелковой дивизии я заинтересовался боевым опытом разведроты и, в частности, деятельностью сержанта Н.М. Бушуева, о подвигах которого ходили прямо-таки легенды. Казалось, что для него не существует невозможного.

Николая Моисеевича Бушуева я знал и раньше. Уроженец Западной Сибири, он с отроческих лет пристрастился к охоте. Сотни, а может быть, тысячи километров исходил он по тайге. Думается, что именно в эту пору зародились и начали развиваться у него те качества, которые необходимы разведчику. Он научился отлично ориентироваться на местности, бесшумно передвигаться, метко стрелять. Необычайно острыми были у него слух и зрение. Николай прекрасно запоминал мельчайшие детали, безошибочно находил дорогу в лесу, среди болот.

Я уже не раз подчеркивал, что условия для действий разведчиков в Восточной Пруссии были трудными. И несмотря на это, в течение месяца группа, возглавляемая коммунистом Бушуевым, захватила на разных участках десять пленных.

— Везет Бушуеву! — говорили в подразделениях.

— Тому везет, кто сам везет! — неизменно отвечал он.

И это была правда. Планируя очередную вылазку в стан врага, Бушуев не жалел сил и времени на подготовку. И всякий раз совершенствовал тактические приемы. Шаблонов он не терпел.

— Обобщили бы свой опыт, — сказал я Бушуеву.

Улыбаясь, он ответил:

— Обо всех подробностях поведаю, а уж выводы делайте сами. Вам сверху виднее, что правильно, а что нет. Я ведь могу такое наобобщать…

Рассказывать он был мастер. И думается, что эта способность тоже развилась во время его походов по тайге. Случалось, начнет говорить, а мне через несколько минут уже кажется, что не в землянке мы сидим, а у таежного костра. А голос рассказчика звучит спокойно, неторопливо:

— Вот я и говорю, товарищ полковник, готовили мы поиск. Ползаем, наблюдаем. Выявили, что перед гитлеровскими траншеями полным-полно фугасов. А на проволочных заграждениях — консервные банки пустые. Чуть притронулся — шум на всю округу. Как тут быть? Без хитрости не обойтись. Решил с ребятами посоветоваться. Одна голова — хорошо, а десять — лучше. Посовещались, и был принят такой план: загодя взорвать эти проклятые управляемые фугасы, а заодно и проволоку с «колокольчиками». Удлиненным зарядом это не так трудно сделать. Но ведь всполошатся фашисты от взрывов.

— Ну и как же поступили?

— Смекнули мы, что последние пять-шесть дней наша артиллерия время от времени гвоздит в первой траншее гитлеровцев. Вот и порешили использовать шумовую маскировку…

А ночью группа разведчиков заняла исходную позицию. Установили удлиненный заряд. Затем, как было условлено, гаубичная батарея дала залп по объекту поиска. В грохоте взрывов спрятался еще один, дополнительный. Это разведчики расправились с фугасами. Тут же они ворвались в траншею и захватили в плен гитлеровского солдата.

Изобретательность Николая Бушуева была поистине неисчерпаема. Как-то нужно было взять пленного в гарнизоне одного из опорных пунктов. Местность была открытая. Казалось, подобраться к противнику невозможно. И все же сержант Бушуев нашел способ: он обнаружил неглубокую канавку, ведущую в глубину обороны.

Ночью четыре разведчика поползли по канавке. Она оказалась очень мелкой — приходилось двигаться, плотно прижимаясь к земле. К тому же в канавке был мокрый снег (дело происходило в первых числах ноября). И тем не менее разведчики благополучно добрались до землянки, из которой было намечено взять пленного. Бушуев подал условный сигнал: пять минут отдыха.

Лежали и слышали глухие голоса, доносившиеся из землянки. Сколько же там гитлеровцев? От этого зависел план дальнейших действий. Командир группы осторожно заглянул в окно, не полностью закрытое маскировочной шторой: четыре немца играли в карты, пятеро, если не больше, спали на нарах.

Как же поступить? Можно, разумеется, бросить гранату и ворваться в землянку. Но где гарантия того, что кто-то из гитлеровцев останется жив? Мало того, услышав взрыв, наверняка переполошатся соседи. Значит, отходить придется под огнем. А это весьма сложно, тем более если будет пленный… Он же должен быть! Ведь шли-то за «языком».

Бушуев нашел оригинальное решение. Оставив своих товарищей у входа в землянку, он осторожно подполз к крыше и заткнул рукавицей печную трубу. Наверняка кто-то из немцев выйдет на улицу, чтобы посмотреть, в чем дело. И точно, не прошло и минуты, как один из игравших в карты поднялся со своего места. Даже не взяв автомат, он вышел на улицу. Остальное, как говорится, было делом техники. Гитлеровец даже вскрикнуть не успел, как очутился в руках разведчиков. После этого Бушуев слегка постучал по трубе и вытащил рукавицу. Появление второго вражеского солдата не входило в его планы. Да и рукавица понадобилась для того, чтобы заменить кляп.

Разведчики с пленным ушли, а Бушуев решил задержаться. Приготовив гранаты, он наблюдал за гитлеровцами через то же окно. Те, ничего не подозревая, продолжали играть в карты. Долгое отсутствие четвертого партнера ничуть не встревожило их. Теперь, когда группа была уже далеко, можно было не опасаться переполоха. За себя Бушуев не беспокоился. Один-то он уйдет. В окно землянки полетели гранаты. Сержант быстро догнал свою группу. Таков был разведчик коммунист Николай Бушуев.

Одна из наших встреч с ним состоялась буквально накануне октябрьских праздников. Я тепло поздравил Николая Моисеевича, пожелал ему новых успехов.

— Как собираетесь отметить знаменательную дату?

— В поиск пойдем, — ответил Бушуев. Заметив на моем лице удивление, он пояснил: — Фашисты небось думают, что мы гулять будем. Вот мы и воспользуемся этим. А когда вернемся с «языком», тогда можно и свои фронтовые сто граммов принять. А вы, товарищ полковник, в штаб армии сейчас? Тогда кланяйтесь от всех нас подполковнику Антонову, товарищу Позднякову, да и остальным тоже. Пускай не сомневаются: мы свое дело делали и делать будем!

Мы получили весьма важные сведения из 338‑й стрелковой дивизии. Уже известные читателю разведчики Федор Фирсов, Федор Соснин и Айтказы Дильдикбаев захватили в плен обер-ефрейтора, награжденного двумя гитлеровскими орденами и снайперским значком. Суть, конечно, была не в наградах. Главное заключалось в том, что пленный сообщил о концентрации вражеских войск в районе западнее Пилькаллепа. Эти сведения подтверждались данными аэрофотосъемки.

— Что замышляет ваше командование? — спросил я.

— Точно не знаю, но, судя по всему, готовится контрудар, который имеет целью оттеснить русских за границу рейха. Это воодушевило бы наших солдат.

— Значит, настроение у них не очень бодрое?

Обер-ефрейтор промолчал. Но это молчание, его вид были красноречивее любого ответа.

Штаб армии предупредил командиров соответствующих частей и соединений о готовящемся противником контрударе. И предупредил вовремя.

27 ноября после артподготовки гитлеровцы устремились вперед. В контрударе, как мы и предполагали, приняли участие 69‑я пехотная дивизия и 193‑й запасной полк, которые были поддержаны танками и самоходками.

Кое-где противнику удалось продвинуться до одного километра. Однако после этого наступление захлебнулось. Вражеская пехота и бронированные машины остановились. И тут их накрыл огонь пушек, гаубиц, минометов разных калибров, в том числе залпы «катюш». Потеряв около 20 танков, несколько сотен солдат и офицеров, фашисты, так и не добившись успеха, вынуждены были отойти на исходные позиции.

Эти бои местного значения помогли нам уточнить позиции вражеской артиллерии. Сведения оказались весьма полезными в будущем. И вот почему. За последнее время нам с трудом удавалось нащупывать позиции батарей. Причина этого заключалась в том, что гитлеровское командование прибегло к тактике непрерывного маневрирования. В чем она заключалась? На этот вопрос дает ответ приказ по артиллерии 38‑го немецкого армейского корпуса, захваченный нашими разведчиками. Позволю себе привести наиболее интересные выдержки из этого документа.

Последние крупные наступательные операции русских вновь показали, что перед началом наступления наша артиллерия в основном подавляется авиацией и длительной артиллерийской подготовкой… Чтобы воспрепятствовать этому, артиллерия должна быть подвижной. Пристрелку и методический огонь следует вести с других позиций…

Каждому дивизиону выделить по меньшей мере одну кочующую батарею… Широко использовать ложные орудия. Для оборудования хорошей ложной позиции недостаточно построить орудийные площадки. Необходимо также проложить колею и соорудить хорошо заметные блиндажи[6].

Вполне понятно, что эти мероприятия, неуклонно проводившиеся гитлеровцами, затрудняли ведение разведки. А попытка организовать контрудар помогла нам вскрыть систему огня. Можно сказать, что враг организовал разведку боем наоборот, то есть в наших интересах.

Кочующие батареи, ложные огневые позиции не были единственным новшеством, с которым мы столкнулись осенью 1944 года. Изменилось построение боевых порядков в обороне. Если раньше в первой траншее сосредоточивалась большая часть солдат и стрелкового вооружения, то теперь там находилась едва одна треть их.

Дело в том, что на опыте летних и осенних боев гитлеровцы убедились: после мощной артиллерийской подготовки первую траншею все равно не удержать. Поэтому огневые средства, основную массу личного состава они стали размещать во второй и третьей траншеях.

Чтобы повысить живучесть своей обороны, противник начал создавать в тактической глубине ударные группы пехоты, усиленные танками, самоходными орудиями. Этот резерв предназначался для быстрого нанесения контрударов, блокирования прорыва.

Разумеется, все эти и другие нововведения довольно быстро стали нам известны. Анализируя разведывательные данные, сопоставляя их, мы уловили нечто новое в действиях противника. Последующие уточнения полностью прояснили картину. Это помогло нашему командованию своевременно разработать контрмеры.

В середине декабря 1944 года был получен приказ командующего фронтом о подготовке к новому наступлению. 39‑й армии предстояло действовать на направлении главного удара: сначала на Пилькаллен, затем на Тильзит. Обо всем этом мне сообщил начальник штаба.

— Темп наступления планируется очень высокий, не менее шестнадцати километров в сутки. Это значит, что бои придется вести и ночью. Общая глубина операции — порядка восьмидесяти километров. Учтите эти особенности при составлении плана разведки.

До начала наступления в полосе армии мы провели свыше двухсот поисков, в ходе которых разведчики захватили около ста пленных. При этом довольно широко стала применяться тактическая новинка, связанная с использованием трофейного реактивного противотанкового фаустпатрона. Это устройство предназначалось для поражения танков на расстоянии до 30 метров. С ним легко управлялся один человек, а сила взрыва была значительной.

По ночам разведчики, вооружившись трофейными фаустпатронами, подбирались к вражеским траншеям и давали залп. Сильная взрывная волна контузила или, во всяком случае, оглушала гитлеровских солдат. Наши бойцы тут же врывались в окоп и брали «языков». Немалое значение имел тот факт, что взрывы фаустпатронов были очень похожи на разрывы мин. Поэтому такой способ нападения, как правило, не будоражил соседние огневые точки. Отправляясь в очередной поиск, разведчики часто шутили: «Идем глушить рыбку!» И чаще всего они возвращались с богатым «уловом».

Показания пленных, в частности, позволяли сделать вывод о том, что гитлеровское командование ожидает нашего наступления. Стало известно, например, что противник намерен осуществить контрартподготовку, включающую не только обстрел наших огневых позиций, но и своих первых траншей. Враг рассчитывал, что в первые же минуты наступления наши солдаты будут уже там. Я немедленно доложил об этом командованию армии. Подразделения получили соответствующие указания: не торопиться с броском в первую траншею.

12 января началась Висло-Одерская стратегическая наступательная операция, осуществляемая войсками 1‑го Белорусского и 1‑го Украинского фронтов при содействии войск 70‑й армии, левого крыла 2‑го Белорусского и правого крыла 4‑го Украинского фронтов[7].

13 января начали наступление и войска 3‑го Белорусского фронта. Днем позже пошли вперед соединения 2‑го Белорусского фронта. Совместными усилиями им предстояло разгромить одну из крупнейших фашистских группировок, оборонявших Восточную Пруссию. Наша 39‑я армия, взаимодействуя с соседями, главный удар наносила в направлении на Пилькаллен и Тильзит.

Наступление развивалось при неблагоприятных погодных условиях. Низкая облачность, туманы, снегопады не позволяли рассчитывать на поддержку авиации. Значительно снижалась эффективность артиллерийского огня. Плохая погода мешала не только летчикам и артиллеристам. Определенные трудности возникли и у нас, разведчиков. Наблюдение за полем боя, а тем более за всем, что происходит в глубине обороны противника, становилось практически невозможным. Над самой землей висел плотный туман. Такой плотный, что хоть ножом его режь. Какое уж тут наблюдение? Перестали поступать и аэрофотоснимки. Вся надежда была на разведывательные группы, действовавшие в первых рядах наступавших, а порой и впереди них. Благодаря разведчикам к исходу первого дня наступления мы имели более 20 пленных. Их показания позволили установить, что противник еще не использовал тактические резервы. Следовало ждать контратак.

Наши предположения подтвердились. На следующее утро гитлеровцы попытались восстановить положение. Однако ударная группировка 39‑й армии продолжала взламывать главную полосу обороны. К исходу третьих суток она была прорвана. И тут же в образовавшуюся брешь командование ввело 1‑й танковый корпус, которым командовал генерал-лейтенант танковых войск В.В. Бутков. Танки, оторвавшись от пехоты, громили фашистские штабы, не давали отступающим частям закрепляться на промежуточных рубежах.

В этот напряженный период мы непрерывно поддерживали радиосвязь с начальниками разведок соединений и частей. Объем поступающей информации был так велик, что сотрудники отдела просто не успевали «переваривать» его. Лишь в исключительных случаях приходилось выезжать на места для оказания помощи. Опыт, приобретенный в боях, позволял разведчикам уверенно действовать без наших подсказок. Если говорить откровенно, то я несколько беспокоился за разведчиков 5‑го гвардейского стрелкового корпуса. Но очень скоро я убедился, что недавно прибывший к нам начальник разведки корпуса гвардии подполковник Г.М. Доценко — умелый руководитель, знающий и опытный офицер. Он хорошо организовал работу подчиненных.

А донесения все шли и шли. Они свидетельствовали о том, что продвижение наших войск развивается успешно. Разведчики, вырываясь вперед, громили колонны, захватывали автомашины, пленных, большое количество снаряжения.

К утру 19 января темпы наступления возросли. Все говорило о том, что противник в растерянности. Части армии за сутки прошли до 35 километров и во взаимодействии с соединениями 43‑й армии овладели городом Тильзит. Частичная дезорганизация вражеской обороны позволила без оперативной паузы начать новую армейскую наступательную операцию.

Противник под прикрытием сильных арьергардов поспешно отводил части 56, 548 и 561‑й пехотных дивизий 9‑го армейского корпуса и остатки 26‑го армейского корпуса на западный берег реки Дайме, где находился новый оборонительный рубеж.

Кое-что мы уже знали об этом рубеже. Некоторые данные были получены из штаба фронта. Немало интересного рассказали аэрофотоснимки. Но этого было недостаточно для того, чтобы ответить на все вопросы, которые могут возникнуть в ходе дальнейшего наступления. Поэтому офицеры нашего разведотдела во главе с подполковником Антоновым выехали в соединения для разработки плана предстоящих действий.

Уже через два дня поступила важная информация. Группа разведчиков, которой командовал младший лейтенант С. Воронков, устроила засаду во вражеском тылу. Через дорогу, которая поднималась в гору, они протянули телефонный кабель. Точнее, не протянули, а положили его поперек дороги. Прошел один грузовик, второй… Разведчики терпеливо ждали. Но вот показался мотоциклист. Вот он почти поравнялся с нашими бойцами, искусно замаскировавшимися по обе стороны шоссе. Миг — и кабель уже натянут на высоте чуть больше метра. Срезанный им гитлеровец упал. Скорость была невелика, и он получил лишь легкие ушибы.

Пленный оказался унтер-офицером, он вез из штаба корпуса схему оборонительных сооружений на рубеже, проходящем по реке Дайме. Стоит ли говорить, насколько ценными для нас оказались эти сведения?! Допрос унтер-офицера позволил уточнить интересующие нас детали.

Оборонительные сооружения состояли из пулеметных дотов, наблюдательных пунктов с бронеколпаками и убежищ, соединенных между собой сетью сплошных траншей и ходов сообщения полного профиля. Доты, как сообщил пленный, представляли собой железобетонные сооружения, состоящие из двух частей: жилой и боевой. Гарнизон каждого дота — 15–18 человек. Толщина стен боевого отсека достигала метра. Схема подсказывала, что в среднем на километр фронта приходилось по два таких дота. Оборонительный рубеж лежал за рекой Дайме, которая сама по себе являлась довольно серьезным препятствием. Ширина ее достигала 80 метров, глубина — 3–4 метров.

Все свидетельствовало о том, что противник располагает хорошо подготовленной в инженерном отношении обороной. Но убедились мы и в другом. Гитлеровцы, изрядно потрепанные в предшествующих боях, еще не успели по-настоящему закрепиться на этом рубеже. Об этом говорили донесения многих разведывательных групп. При очередном докладе командующему армией и начальнику штаба я специально подчеркнул мысль о том, что время в данном случае работает против нас.

— Точно подмечено, — согласился со мной генерал И.И. Людников. — Надо начинать.

В ночь на 23 января начался штурм «железобетонных ворот к Кенигсбергу» — так называли немцы укрепленный рубеж на реке Дайме. Едва наши бойцы ступили на лед, как заговорили вражеские доты. Однако их огонь не смог остановить атакующих. Преодолевая глыбы льда, проваливаясь в полыньи, они все же достигли противоположного берега. Завязалась рукопашная схватка во вражеских траншеях. Одновременно штурмовые группы блокировали доты и приступили к их уничтожению. Бой длился всю ночь. К утру наши войска значительно расширили захваченные плацдармы.

К 25 января «железобетонные ворота Кенигсберга» были наконец пробиты мощными ударами наших соединений. Командование 39‑й армии получило возможность ввести в прорыв части, имевшие высокую мобильность. Донесения, поступавшие от разведывательных групп, находившихся во вражеском тылу, говорили о том, что гитлеровцам становится все труднее управлять войсками.

Вспоминается в связи с этим допрос пленного майора — командира одной из немецких групп. Он рассказал, что после прорыва укреплений на реке Дайме русские танки оказались в тылу оборонявшихся. Немецкий офицер понял, что оставаться на занимаемом рубеже бессмысленно. Под покровом ночи он решил отвести подчиненные ему подразделения. Но сделать это ему не удалось.

— Повозки беженцев застопорили движение военных машин, — сетовал он. — Какой-то полковник, истерически крича, приказал мне и моим солдатам остановиться и занять оборону. Солдат оставалось совсем мало. Многие ночью разбрелись по лесам. Тем не менее я повиновался. А утром соседний батальон, никого не предупредив, отошел, оголив мне фланг. Я повел солдат к Каймену, но оттуда тоже уже бежали и военные, и гражданские…

Казалось бы, частный эпизод. Но мы видели за ним большее. Беспорядок на дорогах, хаотичный отход войск — все это говорило о том, что следует наращивать темпы наступления. И командование армии делало все возможное, для тог, чтобы успешно выполнить эту задачу.

В эти дни я оказался свидетелем потрясающего случая, который говорил не просто о жестокости, а раскрывал саму звериную сущность фашизма.

Одно из наших танковых подразделений, преследуя отступавших гитлеровцев, вышло к мосту через реку Дайме. Однако двигаться дальше танкисты не имели возможности. Мост был запружен людьми, спешившими перебраться на западный берег. Если бы это были вражеские солдаты, то решение могло быть только таким: вперед! Но перед машинами находились старики, женщины, дети, многие сотни мирных жителей. И как ни велика была ненависть наших бойцов к фашистской Германии, танки остановились.

И вдруг страшный взрыв потряс окрестные поля. Гитлеровцы взорвали мост. В тот миг я находился неподалеку. Услышав грохот, я приказал водителю повернуть к реке. Трудно описать словами то, что мы увидели. Огромное количество трупов, искалеченных тел было разбросано по берегам, по остаткам настила. Думается, что еще больше людей погибло в водах Дайме. Вот так: не щадить ни чужих, ни своих. Гитлеровцы оставались верны себе.

Вскоре войска 39, 43 и 11‑й гвардейской армий подошли к внешнему оборонительному обводу Кенигсбергской крепости. Противник успел подтянуть свежие силы и, опираясь на полевые и долговременные укрепления, оказывал частям и соединениям упорное сопротивление. Командование нашей армии прилагало все усилия к тому, чтобы выйти к морю западнее города и таким образом отрезать гарнизон от группировки гитлеровцев, ведущей бои на Земландском полуострове, лишить его связи по суше с портом Пиллау.

91‑я гвардейская стрелковая дивизия 1 февраля вырвалась вперед, опередив соседей на десять километров. За следующий день гвардейцы продвинулись еще на одиннадцать. Им наконец удалось выйти на берег Балтийского моря. Когда мы получили донесение об этом, радости нашей не было предела. Однако она оказалась преждевременной. Фашисты не замедлили воспользоваться отставанием соседних соединений. Им удалось окружить дивизию.

Несколько дней продолжались ожесточенные бои. Попытка пробиться к окруженным не увенчалась успехом. Боеприпасы и продовольствие в частях, оказавшихся в кольце, были на исходе. 8 февраля гвардейцы получили приказ: прорываться из окружения.

Сейчас трудно сказать, как это получилось, но фашистам удалось перехватить и расшифровать радиограмму, в которой указывался маршрут отхода. Вражеские части немедленно начали перегруппировку, для того чтобы нанести решающий удар. И опять отличились разведчики. Группа гвардии капитана А. Щербакова своевременно заметила сосредоточение гитлеровских войск на путях отхода и правильно оценила сущность этого маневра. Благодаря полученной информации гвардии полковник В.И. Кожанов, который командовал дивизией, изменил первоначальный план.

Прорыв дивизии через боевые порядки противника начался в ночь на 9 февраля. Всем пришлось трудно, но в особенно тяжелом положении оказался 227‑й гвардейский стрелковый полк. Готовясь к самому худшему, офицеры штаба сожгли наиболее важные документы. Встал вопрос о сохранении полкового знамени. Кто-то предложил закопать его в лесу: дескать, скоро вернемся сюда. Но офицер разведки гвардии капитан Николай Батхель спрятал знамя на груди под стеганкой. Прикрываемый разведчиками, он пронес его через все преграды.

Несколько позже, после завершения Восточно-Прусской операции, я встретился с Василием Ивановичем Кожановым. Он стал генерал-майором, ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

— Жизнью своей и многих товарищей, — сказал он, — я обязан разведчикам дивизии. Хочу, Максим Афанасьевич, чтобы вы знали об этом.

В середине февраля наземным и воздушным наблюдением было установлено, что гитлеровцы накапливают силы западнее и северо-западнее Кенигсберга. Анализ поступающих данных показал, что противник готовит двусторонний удар с целью захвата автомобильной и железной дорог, связывающих Кенигсберг с городом Фишхаузен. Цель такого удара была ясна: соединение двух группировок. А вот какими силами располагают фашисты для выполнения своего замысла?

Немало часов колдовали мы над картами и разведдонесениями. В конечном итоге пришли к выводу: наиболее вероятно, что гитлеровцы попытаются нанести удар со стороны Кенигсберга силами 5‑й танковой дивизии, усиленной пехотными частями, а со стороны земландской группировки — силами дивизии из состава 28‑го армейского корпуса, которую поддержит танковый батальон.

Обо всем этом я доложил Военному совету армии. Шло обсуждение вопроса о контрмерах, когда настойчиво зазвонил телефон. Генерал И.И. Людников недовольно поморщился. Он не любил отвлекаться, и, как правило, во время совещаний телефоны молчали. Разве что кто-то из штаба фронта потребует его к аппарату. Иван Ильич с неохотой поднял трубку:

— Слушаю! Что? Что вы сказали?! Не городите ерунду! — Потом он некоторое время молчал, плотно прижав трубку к уху. Наконец, тяжело опустился на стул. — Товарищи, — глухо произнес он, — мне только что сообщили, что тяжело ранен генерал Черняховский. Он в госпитале, в сознание не приходит…

Весть об этом была подобна удару молнии. Как это могло случиться? Где? Когда?

Чуть позже выяснилось, что с утра 18 февраля командующий фронтом находился в 5‑й армии у генерал-полковника Н.И. Крылова. Оттуда он выехал в 3‑ю армию. Чтобы попасть на командный пункт, предстояло миновать развилку дорог, которая методически обстреливалась артиллерией противника. И нужно же было так случиться, чтобы именно в тот момент, когда на развилку выехала машина генерала И.Д. Черняховского, прозвучал роковой взрыв. Крупный осколок ударил в грудь. В госпитале Иван Данилович, так и не приходя в сознание, скончался.

Вскоре мы читали в «Правде» правительственное сообщение:

Совет Народных Комиссаров СССР, Народный комиссариат обороны СССР и Центральный Комитет ВКП(б) с глубоким прискорбием извещают, что 18 февраля скончался от тяжелого ранения, полученного на поле боя в Восточной Пруссии, командующий 3‑м Белорусским фронтом Черняховский Иван Данилович — верный сын большевистской партии и один из лучших руководителей Красной Армии.

В лице тов. Черняховского государство потеряло одного из талантливейших молодых полководцев, выдвинувшихся в ходе Отечественной войны…[8]

Я видел многих солдат, сержантов, офицеров, которые читали и перечитывали это сообщение со слезами на глазах. И горе этих людей было понятно. Все, кто знал Ивана Даниловича, относились к нему с глубоким уважением. Его любили за человечность, за высокую требовательность, сочетающуюся с внимательным отношением к подчиненным, за доступность и простоту.

Похороны И.Д. Черняховского. Вильнюс, 20 февраля 1945 г.

Наступил март 1945 года — первый месяц весны. Мы были глубоко убеждены, что это последняя военная весна. Наши войска вели бои в Венгрии, Чехословакии, на территории фашистского рейха. Гитлеровцы ожесточенно сопротивлялись. В районе озера Балатон они даже перешли в контрнаступление. Но каждому было понятно, что это лишь отчаянные попытки отсрочить, оттянуть окончательный крах.

Войска 3‑го Белорусского фронта накапливали силы для решающего удара в Восточной Пруссии. День и ночь шли эшелоны, автомобильные колонны с вооружением, боеприпасами, продовольствием, личным составом.

В разведотделе штаба продолжалась напряженная, не прерываемая ни на час работа. Характер предстоящих боев определял наши главные задачи. Впереди — штурм крепости. Следовательно, основные усилия разведчиков должны быть сосредоточены на вскрытии и уточнении системы укреплений врага, выявлении слабых звеньев в его обороне. И должен сразу заметить, что задачи эти решались в весьма сложной обстановке.

Прежде всего приходилось учитывать исключительно высокую плотность боевых порядков войск, находившихся перед нами. На сравнительно небольшой площади было сосредоточено огромное число частей и подразделений. Найти брешь, через которую разведывательные группы могли бы проникнуть в тыл, было почти невозможно. Да и само понятие «тыл» становилось в этих условиях относительным.

Далее, нам следовало исходить из возможности, а скорее даже неизбежности уличных боев в самом Кенигсберге. Опыт Сталинграда подсказывал, что такие бои имеют свои особенности. Это значило, что мы должны располагать исчерпывающей информацией об улицах, площадях, отдельных зданиях, которые могут быть превращены гитлеровцами в опорные пункты. С большим трудом нам удалось раздобыть план города. Шли в дело фотографии, художественные открытки, вырезки из немецких газет и журналов, которые попадали в наши руки.

Разумеется, многое могли нам сообщить пленные. Поэтому охота за «языками» при подготовке штурма Кенигсберга приобретала особое значение. Практически ежедневно группы поиска уходили для выполнения заданий.

Разведчики 192‑й стрелковой дивизии захватили в марте около 40 пленных. В этом немалая заслуга принадлежала начальнику разведки дивизии майору Ю.В. Трошину. Юрий Васильевич умело намечал объекты поиска, детально готовил разведчиков к действиям в стане врага. В частности, очень важные сведения мы получили от пленного, захваченного именно на участке этой дивизии. Обер-ефрейтор 1‑го крепостного полка рассказал много интересного об оборонительных сооружениях, подробно описал нам форт № 4.

Не менее успешно действовали разведывательные подразделения 262‑й стрелковой дивизии. В ночь на 11 марта группа, которую возглавлял младший лейтенант П. Кондрашов, вышла в район хутора Вальдгартен. Когда разведчики приблизились к объекту поиска, фашистский часовой выпустил осветительную ракету. Искусно замаскировавшихся наших бойцов он не заметил. Зато они хорошо рассмотрели вражеского солдата. Как только ракета погасла, Кондрашов бросился на часового. Через несколько минут разведчики были уже в расположении наших войск. Пленный ефрейтор 1143‑го полка 561‑й пехотной дивизии дал сведения о форте и двух дотах.

О Кондрашове стоит рассказать подробнее. Он вступил в Красную Армию добровольно. Это было в первые дни войны, когда юноша не достиг еще призывного возраста. И ему пришлось немало просить, уговаривать, прежде чем его направили в учебный батальон. Там он по всем дисциплинам получил отличные оценки.

На первых же заданиях ярко проявился талант разведчика. Сметливый, осторожный, но в нужный момент и дерзкий, Петр никогда не терял присутствия духа. К концу 1944 года ему присвоили офицерское звание. Он стал командиром разведывательного взвода.

На боевом счету младшего лейтенанта числилось 19 пленных, захваченных им лично. Девяносто пять «языков» было взято группами, которые он возглавлял. Своим опытом Кондрашов щедро делился с товарищами. И некоторые из учеников превзошли учителя. Сержант В. Друз, воевавший во взводе младшего лейтенанта, лично захватил более 30 пленных. Но Петр не обижался на «соперника». Он часто повторял: «На одну мельницу воду льем. Чем больше, тем лучше».

В той же дивизии славно воевал комсомолец Павел Яковлевич Малаев. Боевую закалку он получил еще в партизанском отряде, в который вступил шестнадцатилетним пареньком. Он участвовал в нападениях на вражеские гарнизоны, в различных диверсиях, ходил в разведку. После освобождения Белоруссии Малаев стал войсковым разведчиком, был награжден многими орденами и медалями.

Орден Славы I степени Малаев получил в дни подготовки к штурму Кенигсбергской крепости. В дневном поиске, возглавляя подгруппу захвата, он подобрался к проволочным заграждениям противника. Как и было условлено, артиллеристы ударили по первой траншее. Снаряды рвались буквально рядом. Но разведчики хладнокровно дожидались окончания огневого налета. А затем сразу же ворвались во вражеские окопы. Двенадцать гитлеровцев было уничтожено. Малаев, принимавший участие в схватке, сумел обезоружить и захватить немецкого солдата.

Пленный, проходивший службу в 1141‑м пехотном полку, на допросе рассказал, что он долгое время работал на различных предприятиях Кенигсберга. В конце января 1945 года на улицах города был расклеен приказ: всем мужчинам в возрасте от 16 до 60 лет надлежало немедленно явиться на мобилизационные пункты. Тех, кто ослушается, ожидал военно-полевой суд.

На призывном пункте разговор был коротким. Никакой медицинской комиссии, никаких бесед. Через несколько часов «тотальников» одели в военную форму. Тут же им выдали по карабину. К вечеру все они оказались на переднем крае.

Может показаться, что пленный не сообщил ничего ценного. Тотальная мобилизация? О ней нам было известно и раньше. Отсутствие какого-либо отбора по медицинским показателям? Здесь, пожалуй, тоже не было нового. И все же одна деталь привлекла наше внимание: мобилизованным выдали карабины. А мы хорошо знали, что большая часть вражеских солдат вооружена автоматами. Значит, гитлеровцы испытывают нехватку автоматического оружия.

Я останавливаюсь на всем этом так подробно не случайно. Мне хочется еще раз подчеркнуть, какое большое значение имели для нас второстепенные, так называемые «побочные» факты. Умение рассмотреть их, выделить из общей массы, протянуть ниточку логических размышлений и заключений — важная грань в профессиональной подготовке войскового разведчика.

Однако вернемся к нашему пленному. После того как он поведал свою историю, мы поняли, что от него можно получить интересующие нас сведения и о самом городе. Ведь «тотальник» какое-то время жил и работал там. И наши надежды полностью оправдались. В немалой степени этому способствовал тон последующих бесед. Они не носили характера допроса. Мы просто подтолкнули гитлеровского солдата на путь воспоминаний. И он, углубляясь в них, рассказывал офицеру разведотдела об улицах, бульварах, основных транспортных магистралях Кенигсберга, об их состоянии в настоящее время. Все эти данные тщательно фиксировались для последующего анализа.

Но пожалуй, наибольшей удачей этого периода следует считать захват «языка» разведчиками 24‑й гвардейской стрелковой дивизии. Группа в составе 12 человек, которой командовал гвардии старший сержант М. Гоцул, проникла к вражескому аэродрому и организовала засаду у тропы, ведущей к железнодорожной станции. Ближе к полуночи послышались шаги.

— Приготовиться! — подал условный сигнал гвардии старший сержант.

Через минуту вражеские офицер и солдат оказались в руках наших бойцов.

Пленный офицер был полковником, командиром артиллерийского полка. На допросе мы получили от него подробные сведения о Кенигсбергской крепости, которые помогли нам составить довольно полное представление о вражеских укреплениях.

Крепость состояла из собственно цитадели и двух линий фортов — внутренней и внешней. Внутренняя линия включала 24 земляных форта с открытыми позициями для артиллерии. Форты размещались на окраинах города и окружали его со всех сторон, создавая в сочетании с приспособленными для обороны зданиями прочные узлы сопротивления. В двух фортах внутренней линии существовали кирпичные артиллерийские казематы с бетонным покрытием толщиной до 80 сантиметров.

Внешняя линия, проходившая в шести-семи километрах от центра города, имела 12 основных фортов и 3 дополнительных. При фортах, как и на внутренней линии, были открытые позиции, обнесенные земляными валами. Перед ними гитлеровцы вырыли рвы шириной 6—10 метров и глубиной 3 метра. Рвы заполнены водой. Внутри фортов имелись подземные склады и казармы. Все сооружения соединялись переходами, большинство которых скрыто под землей.

Промежутки между фортами заполнялись укреплениями полевого типа, дотами. Полевые сооружения включали в себя две-три, а местами и четыре линии траншей, перед которыми были установлены проволочные препятствия и мощные минные поля. Все, что сообщил нам гитлеровский полковник, полностью совпадало с данными, полученными из других источников.

Из показаний пленных нам стало известно, что в районе железнодорожной станции Метгетен, что западнее Кенигсберга, находится подземный артиллерийский завод, ремонтирующий орудия и поддерживающий таким образом мощь вражеской артиллерии. Однако точно указать место, где он расположен, никто не мог. Фашисты скрывали это даже от своих военнослужащих. Установить его местоположение было бы очень важно. Наша бомбардировочная и штурмовая авиация, получив от нас целеуказание, могла бы сказать свое веское слово.

После некоторых раздумий мы решили направить в район станции Метгетен специальную разведгруппу во главе с уже известным читателю гвардии капитаном Горобцом. Не стану останавливаться на тех испытаниях, которые выпали на долю разведчиков во время выполнения этого чрезвычайно сложного задания. Скажу лишь, что оно было выполнено. Но гвардии капитан Горобец оказался тяжело ранен — пятый раз за время войны. Боевые друзья, бережно положив на плащ-палатку своего командира, вынесли его в расположение наших войск.

Узнав об этом, я сразу же позвонил в госпиталь.

— Жив будет, — ответили мне, — но воевать больше ему не придется.

При первой же возможности я навестил гвардии капитана.

— А в строй мне уже не вернуться, — сказал он.

И столько тоски было в его словах, что слезы навернулись на глаза. Я пробовал успокоить Ивана Ивановича, говорил, что война идет к концу, что он свое дело сделал. В ответ звучало одно и то же:

— А в строй уже не вернуться!

Кажется, никогда мне не были так понятны переживания человека. Боевые товарищи, общее дело, которое он вершил на протяжении многих месяцев войны, — в этом для Горобца заключался смысл жизни.

Он не хотел оставаться на госпитальной койке. А я не находил слов, для того чтобы утешить его.

Во второй половине марта в нашу армию прибыла группа немцев из антифашистского Комитета «Свободная Германия». Группа была многочисленной — до 80 человек. Она имела несколько необычную задачу: провести разведывательные поиски в районе Кенигсберга.

Мы и до этого доверяли антифашистски настроенным немецким перебежчикам, с пониманием относились к их готовности внести свою лепту в дело разгрома гитлеровской военной машины. И это естественно. Ведь советский народ и его союзники вели войну, имеющую своей целью уничтожение фашизма. И было бы глубочайшей ошибкой отождествлять клику Гитлера с Германией. Гитлеризм не мог овладеть умами всех граждан этого государства. Немало антифашистов вело борьбу в самой стране. Люди, искренне желавшие скорейшего освобождения своей родины от коричневой чумы, были и в армии. Кое-кому из них удавалось перейти на нашу сторону. Они, как правило, горели желанием активно участвовать в ликвидации фашистского строя. А разве можно забывать о тех, кто еще до начала войны, скрываясь от преследования, вынужден был покинуть пределы Германии?

Проанализировав обстановку, штаб армии пришел к выводу, что наиболее благоприятные условия для проведения поиска складываются в полосе 262‑й дивизии. Общее обеспечение действий разводчиков было возложено на командира этой дивизии генерал-майора 3. Н. Усачева, а также на начальника разведки майора В.И. Малькова.

В соответствии с замыслом были сформированы три равные по численности подгруппы. План действий сводился к следующему. Антифашисты первой подгруппы скрытно выдвигаются к проходу через колючую проволоку и затем, уже не маскируясь, разговаривая друг с другом вполголоса, ускоренным шагом направляются к первой траншее. На окрик часового отвечают: «Возвращаемся из разведки». Достигнув траншеи, они тут же расходятся по ней вправо и влево на 200–250 метров. Теперь их задача — обеспечить переход (а потом и возвращение) остальных подгрупп, которые двигаются следом на некотором удалении. Вторая подгруппа должна была захватить пленных (а также документы) в штабе батальона, третья — во второй траншее.

Была еще одна подгруппа, состоявшая из пяти человек, с радиостанцией. Она двигалась в глубину обороны противника для разведки резервов и оборонительных сооружений.

Для прикрытия антифашистов-разведчиков были выделены значительные огневые средства. Их вступление в бой, разумеется, предусматривалось на тот случай, если гитлеровцы разгадают наш замысел и попытаются воспрепятствовать выполнению боевой задачи.

Генерал-майор 3. Н. Усачев утвердил план поиска. Он разрешил также включить в поисковую группу пленного немецкого солдата, взятого накануне. Курт — так звали солдата — за незначительный проступок был жестоко избит и отправлен на передовую. Обида побудила его осуществить давно созревшее решение: сдаться в плен.

Пленному солдату дали возможность встретиться с руководителем группы немцев-антифашистов.

— Курт дает слово взять командира батальона живым, — пояснил руководитель группы. — Кроме того, он точно знает, где штаб, знает по имени многих людей. Это может пригодиться.

Пока шли приготовления к поиску, разведчики 940‑го стрелкового полка сумели захватить еще одного пленного. Его допросили немецкие антифашисты. В ходе допроса удалось выяснить пропуск, действующий в избранном для поиска районе. Это весьма ценная находка. Зная пропуск, можно было действовать куда смелее и решительнее.

В час ночи разведчик рядовой И. Заботин повел первую подгруппу к проходу, сделанному саперами. Когда ракеты освещали местность, участники поиска замирали, прижимаясь к земле. Потом, как и было задумано, пошли открыто, негромко разговаривая на родном языке. Все это получилось настолько естественно, что кто-то из первой траншеи даже радостно окликнул: «А, вы уже здесь!»

Дежурный наблюдатель был обезоружен мгновенно. Теперь, уже разговаривая в полный голос, перебрасываясь шутками, немцы-антифашисты становились хозяевами траншеи. Они подходили к автоматчику или пулеметчику и предлагали добровольно сложить оружие. И ни одного отказа! Так за несколько минут без какого-либо шума было пленено 45 солдат и унтер-офицеров.

Тем временем вторая подгруппа продвигалась в глубину обороны. Курт уверенно вел ее к штабу батальона. Антифашистам удалось без выстрела снять часового у землянки комбата. Трое, в том числе Курт, вошли внутрь. Офицер сидел на кровати и читал газету. Он грубо выругал солдат за то, что те вошли. И вдруг, узнав Курта, вскинул пистолет. Прогремел выстрел. Солдат, схватившись за живот, упал. Выстрелить вторично офицер не успел. Его опередил один из вошедших.

Военфельдшер, находившийся в разведгруппе, оказал Курту первую помощь. Антифашисты забрали документы, карты и, конвоируя пленных, захваченных в соседних землянках, возвратились в первую траншею. Курта, разумеется, вынесли туда же.

Третья подгруппа, действовавшая во второй траншее, обезоружила двух офицеров и склонила на свою сторону 58 солдат и унтер-офицеров из состава пехотной роты и подразделений обслуживания. Что касается пяти антифашистов с радиостанцией, то они, благополучно миновав передний край, ушли в район расположения оперативных резервов противника.

Мы несколько дней и ночей допрашивали пленных. Ведь их в общей сложности набралось более ста. И хотя все они были из одной части, нам удалось пополнить сведения о противнике, которыми мы располагали ранее.

Кто эти люди, активно помогавшие нам в борьбе с фашизмом? К сожалению, память не сохранила их имен.

До начала решающего штурма оставалось несколько дней. Я с удовлетворением посматривал на карты. Они были испещрены условными знаками: артиллерийские и минометные батареи, доты, огневые точки, траншеи, минные поля. Пожалуй, еще ни разу мы не располагали такой исчерпывающей информацией о противнике. И вдруг начальник штаба сообщает: получен приказ передать полосу 50‑й армии и занять новую — на северо-западном фасе Кенигсберга.

Офицеры отдела немедленно выехали в соединения. Разговор с разведчиками был предельно кратким: нужно уточнить сведения о противостоящем противнике; сроки сжатые, вся надежда на вас, товарищи.

В первую же ночь ушла в поиск группа старшего сержанта Александра Щербакова из 338‑й стрелковой дивизии. Пробыв в расположении противника менее часа, разведчики возвратились с тремя пленными. От них мы узнали, что 43‑й пехотный полк 1‑й пехотной дивизии полностью укомплектован личным составом и боевой техникой.

Так же мастерски был организован и проведен поиск командиром разведвзвода 950‑го полка 262‑й стрелковой дивизии старшиной Екатериной Гусевой.

31 марта в моем присутствии командир полка поставил перед ней задачу: захватить пленного в районе станции Метгетен. Круглолицая, с упрямым подбородком, насупив густые брови, она внимательно слушала указания, уже что-то прикидывая в уме. Так оно и было. Позже выяснилось, что Катюша (ее все так звали в полку) еще раньше оценивала возможность поиска именно здесь. Так что план у нее фактически был готов. Оставалось уточнить отдельные детали, согласовать сигналы вызова огня с артиллеристами, договориться с саперами.

Глядя на Гусеву, я невольно думал о судьбах людей. Ей бы сейчас растить ребятишек, а она, в грубой гимнастерке, в тяжелых сапогах, готовится к очередной вылазке в стан врага. Все мы знали, что муж Катюши был летчиком и погиб в самом начале войны. Вот тогда-то она и надела военную форму. «Кто-то из Гусевых должен бить фашистов», — часто повторяла она. И она воевала не хуже мужчин.

В ходе контрольной тренировки я и начальник разведки дивизии разместились в специально подготовленном окопе. Мы договорились с Катюшей, что если обнаружим приближение группы, то подадим сигнал. Но разведчики действовали настолько искусно, что мы невольно вздрогнули, когда они обрушились на нас. А ведь мы ждали их появления! Оставалось лишь поблагодарить старшину Гусеву и ее подчиненных, пожелать им успеха.

Поиск, говоря словами Катюши, прошел как по нотам. Но легким его назвать было нельзя. Гусева была легко ранена в руку и ногу. Тем не менее группа, которой она продолжала командовать, задание выполнила. Захваченный разведчиками пленный показал, что 5‑я танковая дивизия из западной части города ушла на Земландский полуостров.

Очень многое можно было бы рассказать о действиях разведчиков 39‑й армии в эти горячие дни. Но суть не в отдельных эпизодах, не в перечислении фамилий людей. Главное заключалось в том, что все они трудились с полной отдачей сил, не щадя себя, сердцем понимая: к тому моменту, когда прозвучит сигнал «Вперед!», вся подготовительная работа должна быть закончена.

И этот сигнал прозвучал. 6 апреля в 10 часов утра началась мощная артиллерийская подготовка. Все мы, как известно, были не новичками на фронте. Однако такое нам довелось увидеть впервые. Земля дрожала под ногами от разрывов снарядов. Собственно, отдельные разрывы было невозможно различить. Уши заполнял сплошной гул, будто лавина сорвалась с горной вершины и катится вниз, все сметая на своем пути. Свист пролетающих над головой снарядов и мин, ни с чем не сравнимый рев «катюш» и — разрывы, разрывы, разрывы… В стереотрубу было видно, как они сплошной стеной встают там, где были траншеи, форты, казематы. Я не случайно говорю «были». В таком смерче уцелеть просто невозможно.

Чуть позже в бой вступила штурмовая авиация. Стремительные машины, которые гитлеровцы называли «черная смерть», большими группами направлялись к охваченному пламенем городу. И нам было слышно, как в общий грохот вплетаются тяжелые разрывы авиационных бомб. Море дыма, море огня. От целей самолеты уходили другим маршрутом. Поэтому нам казалось, что череда их бесконечна. Уже потом мне стало известно, что на первом этапе наступления действовало около 5 тысяч орудий и минометов, свыше 2 тысяч самолетов.

Глядя на все это, командующий армией генерал-полковник И.И. Людников, дравшийся с фашистами еще под Сталинградом, вполголоса произнес:

— Немцы признавались, что в ноябре сорок второго они в ад попали. Ничего, теперь им тот ад раем показался бы!

Лишь спустя два часа вперед пошли пехота и танки. Наша 39‑я армия, одна из четырех, участвовавших в штурме Кенигсберга, начала продвигаться к морю, стремясь отрезать кенигсбергскую группировку от земландской. Пытаясь сохранить коридор, гитлеровское командование бросило в бой резервы — 5‑ю танковую дивизию со стороны полуострова, часть сил 561‑й пехотной дивизии и всю остававшуюся в наличии авиацию. На долю нашей армии пришлось более половины всех контратак, предпринятых противником против войск 3‑го Белорусского фронта.

Характер боя определял и основные методы действия войсковых разведчиков. Группы находились впереди наступающих соединений и частей, на их флангах. Задача — установить места сосредоточения сил врага для контратак, взять пленных.

Части нашей армии продвигались медленно. За первый день удалось преодолеть всего четыре километра, но дорога Кенигсберг — Пиллау оказалась перерезанной. Назавтра мы смогли пройти еще меньше. В боях погиб начальник разведки 17‑й гвардейской дивизии гвардии майор X. А. Джанбаев, был ранен начальник разведки 192‑й стрелковой дивизии майор Ю.В. Трошин. Жена Юрия Васильевича, Ольга Семеновна, служила в медсанбате дивизии. Она, будучи военфельдшером, и оказала первую помощь мужу, которого разведчики вынесли с поля боя.

Мы всеми силами стремились выйти к морю. А где-то справа от нас продолжался штурм самого города-крепости. Новые и новые снаряды обрушивались на него. Снова и снова появлялись штурмовики и бомбардировщики.

Командующий 3‑м Белорусским фронтом маршал Советского Союза А.М. Василевский предложил гитлеровцам капитулировать. «Офицеры и солдаты! — говорилось в обращении. — В этот критический для вас час ваша жизнь зависит от вас самих… Складывайте оружие и сдавайтесь в плен».

Нам было известно, что в крепости любая попытка к переходу на сторону советских войск каралась смертью. Пленные с ужасом говорили о том, что репрессиям будут подвергнуты их семьи. Но всевозрастающая сила ударов, огромные потери оказались сильнее страха. В полдень 9 апреля комендант крепости генерал Ляш сдался в плен. Его примеру последовали остатки стотысячного гарнизона.

Кенигсберг пал, но земландская группировка противника продолжала сопротивляться. Если враг не сдается, его уничтожают. Однако командующий фронтом сделал еще одну попытку предотвратить напрасное кровопролитие. На этот раз обращение с призывом капитулировать было адресовано солдатам и офицерам, находившимся на Земландском полуострове. На размышления маршал А.М. Василевский давал ровно сутки. Ответа от гитлеровского командования не последовало.

В 8 часов утра 13 апреля начался второй этап нашего наступления. И снова разведчики всех соединений армии, проявляя выдержку и смекалку, выполняли сложные задания командования.

Разведчик-артиллерист ефрейтор И. Солнцев обнаружил вражеский бронепоезд, который огнем пушек и пулеметов мешал продвижению стрелковых подразделений. По его докладу находившаяся неподалеку 122‑миллиметровая гаубица первым же снарядом вывела из строя паровоз. А вскоре та же участь постигла бронеплощадки.

Группа разведроты 17‑й гвардейской дивизии во главе с гвардии старшим сержантом В.Т. Тютюнниковым в ночь на 16 апреля вышла на западную окраину города Вишрод. Наблюдатели установили, что позиции обороняет лишь небольшой отряд гитлеровцев и артиллерийская батарея. Доложив обстановку в штаб, командир повел разведчиков на сближение с противником. Загремели взрывы гранат, затрещали автоматные очереди. В течение нескольких минут более 25 вражеских солдат было уничтожено, двое захвачены в плен.

Казалось бы, ничего особенного разведчики не совершили. Действительно, что значат два-три десятка уничтоженных фашистов на фоне сотен и тысяч, гибнущих от огня нашей артиллерии, пулеметов, штурмовиков? Но в данном случае нельзя чисто механически сравнивать цифры. Даже наши мелкие удары также оказывали деморализующее воздействие на противника. Посудите сами. Стояло подразделение на охране моста через реку, протекающую в семи, а то и десяти километрах от переднего края, и вдруг оно исчезает. Ни слуху, ни духу. Тут противнику есть о чем задуматься. А затем поступает сообщение, что колонна автомашин не прибыла к месту назначения. Один подобный факт, второй, третий… И начинается неразбериха, перерастающая в панику. А еще Суворов говорил, что испугать неприятеля — значит наполовину победить его.

В эти дни мне наконец удалось встретиться с начальником разведки 113‑го стрелкового корпуса полковником И.Т. Авраменко. Его многие у нас называли неуловимым. В период наступления наших войск его почти невозможно было застать в штабе корпуса. Позвонишь, бывало, и слышишь в ответ:

— Уехал. Находится на «Резеде».

Вызываешь «Резеду», а оттуда отвечают:

— Был, но минут двадцать, как уехал на «Тюльпан».

И такая «неуловимость» Ивана Тимофеевича объяснялась просто: он чувствовал себя спокойно только тогда, когда находился в самой гуще событий, на самых трудных участках. Офицер считал своим долгом лично руководить действиями разведывательных подразделений. Нет, он не подменял начальников разведок дивизий, однако его советы всегда оказывались кстати.

Честно скажу, первое время, а это было сразу же после освобождения Витебска, я внимательно присматривался к стилю работы Авраменко. Знал я, что опыта ему не занимать. Он воевал в блокадном Ленинграде, на других участках фронта. И тем не менее меня беспокоила его «непоседливость». Ведь задача начальника разведки корпуса заключается в том, чтобы руководить действиями разведывательных подразделений, анализировать, обобщать полученную информацию. Если все время или почти все время находиться на переднем крае, можно упустить из рук нити управления.

Однако постепенно я приходил к выводу, что Иван Тимофеевич не упускает их. В любой момент он был в курсе всех дел, знал, какие первоочередные задачи должны решать разведчики. Если даже его не было в штабе корпуса, исчерпывающие ответы на все поставленные вопросы я получал от офицера, остававшегося за него.

И вот все же я застал полковника Авраменко в одной из дивизий корпуса. Чувствовалось, что Иван Тимофеевич предельно устал. Лицо осунулось, под глазами залегли тени, но настроение у него было отличное.

— Теперь, судя по всему, уже немного осталось!

Да, теперь оставалось совсем немного. Дробя вражескую группировку, уничтожая ее по частям, соединения армии упорно продвигались к морю.

Запомнился день 16 апреля. Погода выдалась солнечная, тихая. Местность с наблюдательного пункта просматривалась прекрасно. И вдруг где-то справа от нас в небо взвилась ракета. На нее, видимо, никто не обратил бы внимания. Но вслед за первой вспыхнула вторая, затем третья, четвертая… А вскоре уже несколько десятков цветных звездочек сияло на небосводе.

Генерал И.И. Людников соединился по телефону с командиром 94‑го стрелкового корпуса, который действовал на нашем правом фланге:

— Что это у вас там за фейерверк?

— Это не у меня, — ответил генерал-майор И.И. Попов. — Это в расположении соседней армии.

Вызвали штаб 5‑й армии. Трубку взял командующий генерал Н.И. Крылов.

— Что произошло, Николай Иванович? — спросил Людников.

— Это мои солдаты у моря салютуют!

— Вышли?

— Вышли! Того же и вам желаю!

О содержании этого разговора тут же стало известно на НП армии. Мы, конечно, радовались. И в то же время было немного завидно: все-таки соседи, а не мы первыми вышли к морю. Впрочем, отставание было небольшим и временным. К рассвету 17 апреля мы овладели крупным опорным пунктом, портом и городом Фишхаузен. Задача, поставленная перед 39‑й армией, была полностью выполнена.

Утро этого дня встретило нас непривычной, какой-то, образно говоря, оглушающей тишиной. Молчали пушки, минометы. Люди с радостью и в то же время с каким-то недоумением посматривали вокруг, друг на друга.

Откровенно говоря, я сам чувствовал себя не в своей тарелке. Как-то не укладывалось в голове, что перед нами нет больше врага. Только серое, неприветливое море тянулось до самого горизонта. Казалось бы, нужно радоваться, ликовать. Но душевный покой не приходил. И все потому, что война еще продолжалась.

Нам уже было известно, что перед рассветом 16 апреля началось наступление 1‑го и 2‑го Белорусских, 1‑го Украинского фронтов в направлении на Берлин. Мы знали, что там сосредоточены колоссальные силы. Но знали мы и другое: фашисты будут отчаянно сопротивляться на каждом рубеже. Утопающий, как говорится, цепляется за соломинку. А в том, что Третий рейх тонул, никаких сомнений не было. Почему же нас не перебрасывают туда, где развивается наступление?

Здравый смысл подсказывал, что сделать это просто невозможно. Плотность наших войск и без того предельно велика. Но мысль о том, что сравнительно недалеко идут ожесточенные бои, а мы отсиживаемся здесь, не давала покоя.

Так прошло несколько дней. Наконец, поступило распоряжение из штаба фронта: в частях и подразделениях организовать занятия. И как ни странно, люди сразу же приободрились. За годы войны они отвыкли от спокойной жизни. Теперь снова появилась какая-то цель.

А вскоре поступил новый приказ. Войска 39‑й армии выводились в резерв Верховного Главнокомандования. Им предлагалось сосредоточиться в районе города Инстербург. Там и застала нас весть о безоговорочной капитуляции гитлеровской Германии.

Не знаю, можно ли словами выразить наши чувства. Было время, когда мы радовались освобождению Духовщины, Витебска, других городов, встретившихся на фронтовых дорогах. Да и не только тех, которые брали в боях мы. Мы ликовали по поводу освобождения Киева, Одессы, Львова, Варшавы, Будапешта, Вены, Берлина, множества других городов и населенных пунктов. И вот 9 мая 1945 года мне показалось, что от каждой нашей прежней радости мы оставляли частичку до последнего дня войны. Эти частички накапливались. И вдруг необъятная радость, копившаяся в душе каждого все эти долгие и трудные месяцы, разом выплеснулась наружу, когда мы услышали по радио знакомый голос диктора. Это было подобно взрыву!

Солдаты и офицеры палили в воздух из автоматов и пистолетов. В ход пошли ракетницы и сигнальные ракеты. Грохот стоял такой, что могло показаться, будто небо рушится на землю. Люди, раньше не видавшие друг друга в глаза, обнимались и целовались. То здесь, то там слышались песни. На улицах и площадях, во дворах помещичьих усадеб отбивали лихую дробь солдатские сапоги. Плясуны без устали сменяли один другого. В круг выходили и те, кто шел сюда от Москвы и Сталинграда, и те, кто прибыл на фронт месяц назад. И наверное, миллионы, десятки миллионов раз повторялось одно и то же заветное слово: «Победа! Победа!! Победа!!!»

А спустя еще день части и соединения 39‑й армии начали грузиться в железнодорожные эшелоны. Офицеры штаба армии, в том числе и разведывательного отдела, наблюдали за погрузкой. Осторожно вползали на открытые платформы танки и самоходки. Урча двигателями, дожидались своей очереди грузовые автомашины. В крытые товарные вагоны перетаскивали ящики со снарядами и патронами, минами и гранатами.

В различных концах погрузочной площадки слышались звуки гармошек, баянов, аккордеонов. Увидев пожилого солдата, перебиравшего клавиши, я подошел к нему.

— Трофейный осваиваете? — спросил я.

Солдат вскочил, засмущался. Потом все же ответил:

— Никак нет. Наш, отечественный. Дружка моего…

— Он, значит, грузит, а вы развлекаетесь? — нахмурился было я. Но тут же понял, что допустил ошибку. Опустились плечи у солдата, потух взгляд.

— Зачем же вы так, товарищ полковник… Не дожил мой земляк до победы. Под Тильзитом осколок его настиг. На моих руках помер. А перед тем наказал сохранить баян. Его волю выполняю. Что до погрузки, так ребята сами попросили. Играй, мол, Василий, под музыку работа сподручней идет. Так что зря вы, товарищ полковник, плохо подумали.

Горько было у меня на душе. Вот так, ни за что ни про что, обидел человека. Желая как-то загладить неловкость, я положил ему руку на плечо:

— Не горюй, солдат! Многие не дожили до этого дня. И это значит, что на нас, живых, ответственность за будущее ложится. Представляешь, сколько строить, восстанавливать нужно?

— Это точно, — повеселел он. — Руки по мирной работе соскучились. Уж скорей бы… Куда нас сейчас направляют, если не секрет? Ребята наши всякое говорят.

— Чего не знаю, того не знаю. Но желаю тебе счастливой дороги.

— И вам того же!

Он хотел, как видно, сказать еще что-то, но в этот момент ко мне подбежал посыльный из штаба:

— Вас генерал Симиновский немедленно требует!

Через несколько минут я был в кабинете начальника штаба армии. Он окинул меня приветливым, но в то же время каким-то загадочным взглядом:

— Как самочувствие, Максим Афанасьевич? Как настроение и мобилизационная готовность?

Последнее, разумеется, было шуткой. Я ответил, что во всех отношениях дела обстоят благополучно.

— Тогда готовьтесь в путь.

— Куда, на какой срок? — поинтересовался я, мысленно прикидывая, что нужно будет взять с собой. — Что конкретно предстоит сделать?

Моисей Исаакович улыбнулся, указал рукой на кресло, стоявшее рядом со мной.

— Какова будет задача — сам пока не знаю. На месте объяснят. А что касается места — скажу. Только вначале садитесь, а то, не приведи господь, еще брякнетесь от неожиданности… В Москву полетите с командующим завтра утром.

На ногах я, конечно, устоял. Но папку, которая была у меня в руках, все же уронил на пол. Я завтра вылетаю в Москву? Все, что угодно, мог предположить, только не это. Неужели менее чем через сутки буду на московской земле?

Ночь прошла без сна. Сначала собирался. Потом просто не мог заснуть, хотя всеми силами старался заставить себя сделать это. Даже стопка водки, которую на прощание выпил с друзьями, не оказала воздействия. В голову, цепляясь, словно звенья цепи, одна за другой лезли самые разные мысли. И все еще думалось: какое-нибудь препятствие непременно сорвет командировку.

Однако, вопреки моим ожиданиям, ничего не случилось. Точно в назначенный час транспортный самолет, коротко разбежавшись, оторвался от взлетной полосы. Генерал-полковник И.И. Людников взглянул на меня:

— Ну, теперь-то поверили? Откровенно говоря, и мне не очень-то верилось. Вдруг — в Москву!

Меня так и подмывало спросить о цели командировки, ее продолжительности. Но по неписаному закону подобные вопросы задавать не полагается. Если старший начальник сочтет нужным, он сам скажет. Если же по каким-то причинам молчит, значит, так и нужно.

Самолет шел сравнительно невысоко. Через небольшой иллюминатор была хорошо видна земля. Молодой зеленью дымились леса. Казалось, что кто-то набросил на них пока еще редкое, ажурное покрывало. Тоненькими ниточками тянулись реки. Отсюда они выглядели совсем не страшными. А сколько сил требовалось для того, чтобы перешагнуть их в бою!

Столица встретила нас ярким, погожим днем. Едва только самолет отрулил на стоянку, как к нему подкатила легковая машина. Водитель подхватил наши чемоданы, ловко разместил их в багажнике. Впрочем, сделать это было не так трудно. Невелики по объему и весу были наши пожитки. В моем чемодане, например, основное место занимали консервы, сахар — мой офицерский дополнительный паек, который я забрал со склада перед самым вылетом. Не приходить же домой с пустыми руками.

Однако до дому еще было далеко. Прямо с аэродрома мы заехали в Генеральный штаб. И.И. Людников поспешил к начальнику штаба, я — в Главное разведуправление Красной Армии.

В кабинете, куда меня пригласили, на стене висела огромная карта Дальнего Востока.

— Садитесь, сейчас все объясню, — улыбнулся моложавый генерал, поднявшийся мне навстречу. — Да, ваша армия перебрасывается именно в эти края.

Беседа наша продолжалась около часа. И с первых же ее минут мне стало ясно, что боевые действия для нас еще не закончились.

Вопрос о вступлении Советского Союза в войну с милитаристской Японией был решен еще на Крымской конференции глав правительств трех держав. Советское правительство взяло на себя обязательство через два-три месяца после капитуляции гитлеровской Германии начать военные действия на Дальнем Востоке. Этого требовали не только интересы союзников, но и наши собственные.

На протяжении многих лет японские правители вынашивали планы нападения на Советский Союз. Всем нам были памятны вооруженные конфликты у озера Хасан, на реке Халхин-Гол. В годы Великой Отечественной войны милитаристская Япония с ее почти миллионной армией непрерывно угрожала нашим границам. Она тем самым помогала своему союзнику, партнеру по Тройственному пакту, — Германии. Лишь за период с конца 1941 года по начало 1943 года в одном только Приморье японской военщиной было совершено более 500 провокаций с применением ружейно-пулеметного, а зачастую и артиллерийского огня. Все это заставляло советское командование держать на Дальнем Востоке до 40 дивизий, которые с успехом можно было бы использовать в боях с немецко-фашистскими захватчиками. Вполне понятно, что такая обстановка не могла считаться нормальной.

— Вы, если не ошибаюсь, были еще в Восточной Пруссии, когда началась погрузка войск армии в эшелоны? — спросил меня генерал. — Сейчас они уже в пути. Для них подготовлена «зеленая улица». В вашем распоряжении считанные дни.

К концу того же дня я встретился с генерал-полковником И.И. Людниковым.

— Теперь ясно, по какому поводу мы очутились в Москве?

Я понимающе кивнул головой. И тут же заговорил об огромных пространствах, которые, судя по всему, нам предстояло преодолеть в грядущих боях.

— Колес бы нам побольше, товарищ генерал. Для успешных действий нужна высокая мобильность.

— Это хорошо, что наши взгляды полностью совпадают. У меня такое же мнение, — улыбаясь, ответил Иван Ильич. — Уже поставлен вопрос об усилении армии подвижными средствами. Генеральный штаб рассмотрел и принял наши предложения. В каждом стрелковом корпусе будет танковая бригада, в армии — танковая дивизия. Обещают еще автомобильный батальон с машинами высокой грузоподъемности.

— А почему все-таки выбор пал на нас?

— Не догадываетесь? У нас же богатый опыт прорыва вражеских укреплений. На Востоке, видимо, придется столкнуться с обороной примерно такого же типа. Домой-то еще не звонили? Сейчас нагрянем как снег на голову.

До дома было недалеко. Да и просто хотелось немного пройтись после напряженного дня. Но чем ближе я подходил к дому, тем сильнее стучало сердце. Неужели сейчас, через несколько минут, увижу жену, моих мальчишек. Ребята, наверное, выросли, изменились. А самого младшего, Вячеслава, я вообще еще не видел. Он родился в сорок втором, когда семья была уже в эвакуации.

Нажимаю кнопку и сам не знаю почему давлю и давлю на нее, слыша, как за закрытой дверью глухо дребезжит звонок. Потом из-за нее доносится такой знакомый и родной голос: «Ну вот, не терпится кому-то! Можно подумать, что пожар…» Отступаю на шаг… Короткий вскрик:

— Максим?!

Больше мы ничего не можем сказать друг другу. Просто стоим, обнявшись, в прихожей и не можем поверить, что дожили до этой минуты. Валя тихо плачет, уткнувшись лицом мне в грудь, а я смотрю поверх ее плеча туда, где горят три пары мальчишечьих глаз. Первым, преодолев оцепенение, срывается с места старший, Эдуард.

— Папка приехал! — восторженно вопит он.

— Наш папка! — вторит ему Володька.

И только трехлетний Вячеслав по-прежнему неподвижно стоит возле тумбочки. Я подхожу к нему, поднимаю на руки. Испуганная, растерянная мордашка совсем рядом с моим лицом. Еще секунда — и из глаз карапуза брызнут слезы. И вдруг тоненькие ручонки порывисто обхватывают мою шею, маленькое, теплое тельце приникает ко мне. Теперь плачу от счастья я. И мне ничуть не стыдно. Ни капельки!

Вечером сидим за столом. Откуда-то появилась бутылка вина. Перебивая друг друга, спрашиваем, рассказываем, снова спрашиваем. Ребятишки особенно счастливы: никто не напоминает им, что давно пора спать. Да и таких консервов, которые я привез с собой, им никогда не приходилось пробовать. Сидят, уплетают за обе щеки.

— Ты, Максим, выйди завтра с ними погулять. Хоть на полчасика. Знаешь, как мечтали! Просто до слез доходило. Почему, мол, другие с папами гуляют, а мы…

Утром я, конечно, выкроил эти заветные полчаса. А потом снова завертела работа. Уходил чуть свет, возвращался поздно. Так и промелькнули дни, отведенные мне для решения многочисленных вопросов, связанных с подготовкой 39‑й армии к боям на новом театре военных действий. А потом мы снова стояли с женой в прихожей.

— Надолго, Максим?

— Как только будет возможно, я напишу, и ты приедешь ко мне. Не беспокойся…

Что я мог еще сказать? Да и нужно ли было говорить? Жены офицеров всегда готовы к разлукам. Это — их жизнь, ими же самими выбранная судьба.

И вот уже мерно стучат колеса вагона. Эшелон, в котором следует штаб 39‑й армии, мне удалось перехватить в Москве. Он движется на восток.

К середине июля 1945 года соединения и части 39‑й армии сосредоточились на территории Монгольской Народной Республики. Они занимали так называемый тамцак-булакский выступ на солуньском направлении. Организационно наша армия вошла в состав Забайкальского фронта, которым командовал маршал Советского Союза Р.Я. Малиновский.

Перед нами теперь был иной противник, совершенно иная местность. Не видели мы привычных лесов, которые могли укрыть части и подразделения, привычных ориентиров. Трудности усугублялись климатическими условиями. Днем нещадно палило солнце, а по ночам приходилось одеваться потеплее или, ложась спать, плотно закутываться в одеяло.

Случались сильные ветры. И тогда горизонт заволакивала мутная пелена, сквозь которую солнце казалось огромным яичным желтком. В воздух поднимались мириады песчинок. От них не было спасения. Песок ударял в лицо, хрустел на зубах; люди ходили с воспаленными глазами. Словом, нужно было ко всему привыкнуть, а главное, научиться действовать в новой обстановке.

И разведчики учились. Большое внимание при этом уделялось вопросам, связанным с умением быстро передвигаться по заданному маршруту, точно выходить в тот или иной пункт, ориентироваться по компасу, звездам. В разведподразделениях были организованы занятия, проходившие непосредственно на местности в дневное и в ночное время. Как это было важно, мы убеждались на собственном опыте.

Ехал я как-то в одну из дивизий. Путь был не близкий. Нестерпимая жара и пыль изрядно уморили, и я под монотонный гул двигателя вздремнул. И вдруг раздается над ухом крик водителя:

— Озеро! Купаться будем!

Честно говоря, вначале я испугался. Ну, думаю, перегрелся на солнце шофер. Но нет… Вид у него обычный. Глянул я вперед — и дыхание перехватило: действительно, в километре-двух от нас поблескивает вода.

Остановил машину, развернул карту, хотя и без нее отлично понимал, что никакого озера здесь быть не должно. Неужели сбились с дороги? Так и к японцам угодить недолго. Сверил маршрут с компасом, с часами, с показаниями спидометра — едем правильно. А озеро, вопреки всякой логике, — вот оно!

Осторожно двинулись дальше. Проехали километр, потом второй, а озеро не приблизилось. И тут меня словно током ударило: «Ведь это же мираж!»

Я знал, что такого рода явления встречаются в пустынях. А вот, поди-ка, попался на удочку. Выходит, надо больше доверять картам. Об этом случае мы предупредили командиров разведывательных подразделений.

Разведчики начали вести наблюдение. Информация стекалась в разведотдел для последующего обобщения и анализа. Правда, информация эта пока была скудной. Да и что можно увидеть, не имея непосредственного соприкосновения с противником?

Большую помощь в подготовке к боевым действиям оказали нам офицеры-разведчики монгольской Народной армии, с которыми у штаба армии сразу же наладились деловые контакты. От них мы узнали, что противник прикрывает границу погранзаставами, на каждой из которых насчитывается по 30–40 солдат, а также частями 107‑й пехотной дивизии, находящейся в Халун-Аршанском укрепленном районе.

Постепенно вырисовывалась общая обстановка. Оборона противника перед нашей армией состояла из отдельных опорных пунктов и узлов сопротивления, не имевших между собой огневой связи. Это, конечно, было нам на руку. Однако мы ни на минуту не забывали, что впереди, примерно в ста пятидесяти километрах, пролегал Большой Хинган. По тем данным, которыми мы располагали, на перевалах японцы соорудили доты. Большинство из них было вырублено прямо в скалах. Такие укрепления, особенно в горных районах, могли послужить серьезным препятствием для наступающих войск.

2 августа в штаб нашей армии прибыл маршал Советского Союза А.М. Василевский — главнокомандующий войсками Дальнего Востока. Он вызвал на доклад и начальника разведки. Я четко, как того требует устав, представился. Маршал поднялся навстречу и протянул мне руку:

— Помню, полковник, как докладывали под Витебском и в Восточной Пруссии. Наверное, не думали, что на этот раз встретимся здесь? Ну что ж, выкладывайте свою информацию.

Информация на этот раз была небогатой. Но маршал прекрасно понимал, что иной она в данных условиях и быть не может. Поэтому он ни словом не упрекнул разведчиков.

— Чем объясняется относительная слабость японских укреплений? — спросил он.

— Вероятно, противник считает, что на данном направлении могут действовать только незначительные силы, — ответил я. — Здесь практически нет дорог, очень трудно с водой.

— В этом они правы. А вот выводы делают ошибочные. Меряют, как говорится, на свой аршин. Еще не знают, на что советский солдат способен. В чем видите основную задачу разведчиков армии?

— Постоянно держать под контролем все резервы противника, своевременно установить начало выдвижения их к горным перевалам.

— Правильно! Тот, кто первым успеет захватить перевалы, окажется в значительно лучшем положении. — Маршал повернулся к командующему армией: — Учтите это, Иван Ильич! Сейчас у японцев на перевалах только небольшие заслоны. Сумеете упредить подход их главных сил — успех обеспечен. Задержитесь на час — это будет стоить большой крови.

До начала наступления оставались считанные дни. Офицеры разведотдела разъехались по соединениям, чтобы еще раз уточнить и скорректировать планы предстоящих действий. В распоряжение командиров разведывательных подразделений были выделены дополнительные транспортные средства, радиостанции, запасы воды и продовольствия. Штаб армии предвидел, что разведотрядам и группам придется действовать в пустыне стремительно, дерзко, зачастую в полном отрыве от своих войск. А это требовало повышенной мобильности, обеспечения разведчиков всем необходимым.

Командиры, политорганы, партийные и комсомольские организации проводили политико-воспитательную работу среди разведчиков. Особое внимание при этом обращалось на расстановку коммунистов и комсомольцев, на развитие у бойцов и офицеров высоких морально-политических и боевых качеств.

К исходу дня 8 августа наша армия была готова к боевым действиям. Мы ждали условного сигнала. Притаились выдвинутые на исходные позиции танки и самоходные установки. За сопками сосредоточились стрелковые батальоны. На стол разведотдела ложились последние донесения, которые свидетельствовали о том, что в стане врага ничего не изменилось: войска противника к границе не подтягивались.

Потом мы узнали, что правительство СССР заявило правительству Японии, что с 9 августа Советский Союз считает себя в состоянии войны с Японией. В заявлении говорилось, что это является «…единственным средством, способным приблизить наступление мира, освободить народы от дальнейших жертв и страданий и дать возможность японскому народу избавиться от тех опасностей и разрушений, которые были пережиты Германией после ее отказа от безоговорочной капитуляции». А пока, как я уже упоминал, мы ждали того часа, который бросит советские войска вперед.

Командование 39-й армии. Слева направо: И.И. Людников, В.Р. Бойко, начальник артиллерии армии Ю.П. Бажанов.

Порт-Артур, сентябрь 1945 г.

План ведения боевых действий, разумеется, был тщательно продуман и составлен заранее. И выглядел он несколько необычно, правильнее сказать, непривычно для нас. В период боев с немецко-фашистскими захватчиками наступательная операция начиналась мощной артиллерийской и авиационной подготовкой. Здесь же командование решило действовать иначе. На это были веские причины.

Во-первых, перед нами не было сплошной, хорошо оборудованной в инженерном отношении обороны. Следовательно, о подавлении огневых точек, разрушении укреплений, уничтожении живой силы противника в окопах и траншеях говорить не приходилось.

Во-вторых, артиллерийский и минометный обстрел, налеты бомбардировочной и штурмовой авиации заставили бы японское командование немедленно принять какие-то контрмеры. И одна из них наверняка заключалась бы в форсированном выдвижении крупных сил к перевалам Большого Хингана. Наша же задача заключалась в том, чтобы выйти к ним раньше японских войск. Поэтому поднимать шум раньше времени было не в наших интересах. Ставка делалась на стремительное и, по возможности, скрытное продвижение наших войск. Нужно было во что бы то ни стало упредить врага. Для обеспечения скрытности командование фронта запретило всякие радиопереговоры на первом этапе наступления.

Несколько необычные задачи ставились перед войсковыми разведчиками. Им предстояло, как и всегда, выявлять опорные пункты и узлы сопротивления, определять силы, которыми они обороняются. Но, как я уже упоминал, главная цель на сей раз заключалась в другом: тщательно следить за резервами противника. И не просто следить, а всеми способами препятствовать их выдвижению к горным перевалам.

Необыкновенная тишина повисла над землей. Мне кажется, что именно в эти часы ожидания я до конца понял весь смысл слов «затишье перед боем». Раньше мне никогда не приходилось наблюдать такую картину. Под Духовщиной, под Витебском, в Прибалтике и Восточной Пруссии тишина, предшествующая наступлению, была всегда относительной. Где-то ее разорвала короткая пулеметная очередь, где-то ударил взрыв. А тут стояло полное безмолвие. Темное небо, усыпанное неправдоподобно крупными и яркими звездами, неподвижный воздух, начинающий быстро остывать после дневного зноя, какие-то таинственные, непонятные шорохи…

* * *

Незадолго до полуночи условный сигнал, возвещавший о начале войны с империалистической Японией, был получен. В соответствии с приказом главные силы 39‑й армии должны были перейти границу Маньчжурии в 4 часа 30 минут утра 9 августа. Разведгруппы и отряды начинали действовать значительно раньше — в 00 часов 05 минут.

Одним из первых пересек границу разведотряд 192‑й стрелковой дивизии, которым командовал капитан Дмитрий Петровский. В состав отряда входило около 70 человек, в том числе 20 кавалеристов. Вскоре поступало первое донесение. Петровский сообщал, что разведчики заняли исходное положение для налета на погранзаставу.

Спустя некоторое время в наш разведотдел были доставлены первые пленные с этой заставы, разгромленной стремительной атакой конников, которые входили в отряд капитана Петровского.

Японцы были перепуганы до предела. Один из них сразу же обратился ко мне с вопросом: будет ли пленным сохранена жизнь?

— Офицеры говорили нам, что русские мучают и убивают всех, кто попадает к ним в руки, — пояснил он, увидев недоумение на моем лице. — Нам приказывали покончить с собой, но не сдаваться…

— Почему же вы не выполнили приказ?

— Атака русских была слишком стремительной. Мы не успели…

— Для того чтобы пустить себе пулю в лоб или вспороть живот, много времени не надо. Все-таки почему же японские солдаты не выполнили приказ? — настойчиво повторил я свой вопрос.

— Японские солдаты хотят жить, — опустив голову ответил пленный. — Но теперь…

Я объяснил, что вот теперь-то ему опасаться нечего. Уцелел в схватке — значит, со временем возвратится домой. Остальные пленные внимательно вслушивались в каждое слово переводчика. Поняв, что им ничто не угрожает, они стали охотно рассказывать об всем, что им было известно.

Мы узнали, что в приграничной полосе на солуньском направлении в самом деле действуют лишь отряды прикрытия и группы «смертников». Главные же силы японцев, как мы и предполагали, находились в центральных районах Маньчжурии. Где конкретно, на каком удалении от перевалов Большого Хингана — пленные точно не знали. Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Солдатам-пограничникам такие сведения не сообщались.

В процессе допроса я особенно внимательно относился к тем данным, которые касались «смертников». И не только потому, что с подобной категорией военнослужащих мы не встречались во время боев с гитлеровскими захватчиками. Предстояло выяснить, чего можно ожидать от этих самоубийц. Кроме того, хотелось уяснить психологические особенности поведения их в бою.

Те, кто именовался «смертниками», еще до начала боевых действий находились на особом, привилегированном положении. Они получали большие деньги, особые льготы для семьи и для себя лично. Зато в бою они были обязаны — да, именно обязаны — умереть. Попытка уклониться от выполнения своего «долга» каралась смертной казнью. Таким образом, выбора не оставалось: либо так, либо иначе.

В задачу «смертников» входило уничтожение из засад командного состава и боевой техники советских войск. Многие из них специально охотились за нашими офицерами, нападая на них с холодным оружием. Были и такие, кто, обвязавшись гранатами, подкарауливал наши танки и автомашины. В японской авиации были летчики, которые поднимались в воздух на самолетах, до предела нагруженных взрывчаткой и имевших запас горючего для полета только к цели. Такие самолеты фактически представляли собой мощные управляемые бомбы, предназначенные, как правило, для нанесения ударов по наиболее важным объектам, в частности по боевым кораблям противника. Отрываясь от взлетной полосы, летчик знал, что назад он уже не вернется.

Несколько забегая вперед, скажу, что частям и подразделениям 39‑й армии не раз приходилось иметь дело со «смертниками». Но наши офицеры, сержанты, солдаты быстро научились различать их в общей массе врагов, обнаруживать засады. Меткие автоматные очереди, точные броски гранат решительно пресекали всякие попытки помешать продвижению наших войск, нанести им дополнительные потери.

Впрочем, довольно о «смертниках». Не заслуживают они того, чтобы о них много говорить. Ясно, что в основе их поступков лежали отчаяние, корысть, желание хоть на время урвать у жизни какие-то блага.

Все это не имеет ничего общего с истоками подлинного героизма, присущего нашим воинам. Вспомним Александра Матросова, закрывшего грудью вражескую амбразуру. Вспомним отважных защитников Бреста и Севастополя, с гранатами в руках бросавшихся под фашистские танки. Вспомним летчиков, шедших на таран, направлявших объятый пламенем самолет в самую гущу неприятельских колонн. Вот оно, истинное самопожертвование во имя выполнения поставленной задачи, во имя спасения товарищей, во имя жизни на земле. Сознательно жертвовать собой могут только настоящие герои, люди чести и долга, воины, глубоко любящие свою Родину и народ. В нашей армии на подвиг, на самопожертвование готов любой. В этом-то и заключается ее сила.

Разведотряд 262‑й стрелковой дивизии получил задачу установить наличие оборонительных сооружений противника и его подразделений в глубине до 25 километров. По мере продвижения вперед разведчики должны были наметить и обозначить маршрут передового отряда дивизии, так как карты, которыми мы располагали, не давали точного представления о дорогах и характере местности.

Разведчики, возглавляемые майором В.И. Маньковым, пересекли границу оккупированной японцами Маньчжурии и начали быстро продвигаться в намеченном направлении. У тропинки, на которой ранее наблюдатели неоднократно засекали конные патрули противника, были оставлены две засады. Они должны были оставаться там до подхода передового отряда дивизии. В случае появления японцев надлежало пленить их.

— Имейте в виду, что мимо вас могут двигаться и наши конные связные, — предупредил Маньков. — Будьте внимательны, своих не побейте. Их отличительный знак — белая повязка на левом рукаве.

В полосе разведки майор выслал вперед два дозора в составе шести конных разведчиков каждый.

Таким образом, было сделано все возможное, чтобы избежать неожиданностей: впереди двигались дозоры, затем разведотряд, передовой отряд и только потом главные силы дивизии.

Разведчики шли в полной темноте. Им было приказано соблюдать тишину. Чем позже противник обнаружит их, тем больше шансов на то, что части армии первыми достигнут перевалов. После того как было пройдено 10 километров, Маньков послал с конным связным письменное донесение командиру дивизии: «Противника и его оборонительных сооружений в полосе разведки не обнаружено. Маршрут движения для передового отряда обозначен указками». Офицер разведотдела штаба армии майор Зафт, находившийся в это время в 262‑й дивизии, немедленно сообщил об этом мне. Я в свою очередь тут же доложил начальнику штаба и командарму.

— Хорошо! — удовлетворенно кивнул командарм. — Передайте, пусть по возможности ускоряет продвижение.

Соответствующее распоряжение было тут же передано по радио в дивизию. Предвижу вопрос: почему же разведчики посылали конного бойца с донесением, а не воспользовались радиосвязью? Ведь это намного сократило бы сроки прохождения информации. Да, времени было бы затрачено меньше. Но японцы могли бы запеленговать передатчик, всполошиться раньше времени. Поэтому радисты разведотряда до поры до времени работали только на прием.

Несколько позже, когда разведчики удалились от границы на 15–16 километров, майору Манькову было передано приказание: выполнять задачу до подхода передового отряда дивизии, после чего присоединиться к нему. Для такого решения имелись основания. Дело в том, что теперь увеличивалась вероятность встречи с относительно крупными силами противника. Разведчики, вооруженные лишь автоматами, ручными пулеметами и гранатами, при всем желании не смогли бы сбить этот заслон, уничтожить его. Обнаружив же себя, они давали в руки противнику крупный козырь. Японцы могли подтянуть подкрепления, завязать бой. А это не входило в наши планы.

Другое дело — передовой отряд дивизии, к которому должны были присоединиться разведчики. В него входили стрелковый батальон, рота танков, взвод самоходных орудий, дивизион артиллерии, батарея «катюш», батарея противотанковых орудий, саперный взвод. Если передовому отряду и суждено обнаружить себя, то это будет значительная сила, способная нанести по противнику мощный удар. Возглавлял отряд заместитель командира 940‑го стрелкового полка майор Вадим Будаков.

На рассвете 9 августа головная походная застава передового отряда, двигаясь по маршруту, обозначенному разведчиками, догнала разведотряд. Майор Маньков разместил на головных машинах два отделения бойцов. Они продолжали разведку.

Я подробно рассказал о действиях разведчиков в полосе одной дивизии. Примерно такая же картина вырисовывалась и на других участках. В первый день войны мы быстро продвигались вперед, не вступая в бой с более или менее крупными силами японцев. Это не только радовало, но и настораживало. Разведчики чувствуют себя неуютно, если не располагают исчерпывающей информацией о противнике, если нет с ним непосредственного соприкосновения.

Но вот из 262‑й дивизии поступили первые донесения, проливающие свет на замыслы противника. Головной дозор этой дивизии вышел к железной дороге Халун-Аршан — Солунь. Осмотревшись, разведчики хотели было уже двигаться дальше, но в этот момент кто-то из них заметил вдалеке дым. Не поезд ли идет навстречу?

Младший лейтенант П.И. Кондрашов, возглавлявший разведывательный дозор, прильнул ухом к рельсам. И действительно, через несколько мгновений он уловил далекий, еще чуть слышный перестук вагонных колес.

Офицер доложил обо всем командованию, а сам с бойцами расположился неподалеку от железнодорожного полотна. Автомашину, на которой двигался дозор, укрыли за ближайшей сопкой. Успели замаскировать и танк, имевшийся в распоряжении разведчиков.

Вскоре показался состав. Он шел двойной тягой. Первый снаряд, выпущенный танкистами, угодил во второй паровоз. Эшелон остановился. Из вагонов повыскакивали японские солдаты. Не обнаружив наших разведчиков, они начали беспорядочную стрельбу. Спустя некоторое время группа вражеских солдат бросилась к головному паровозу. Не сразу разведчики разгадали замысел врага. Лишь когда уцелевший паровоз, отцепленный от состава, набирал скорость, они открыли огонь из автоматов. Но было уже поздно. Паровоз, облепленный японцами, скрылся за поворотом.

Трудно сказать, как развернулись бы события дальше. Эшелон, в котором насчитывалось несколько сотен солдат, остался на месте. Сдержать их натиск было тяжело. К счастью, подоспела головная походная застава, состоявшая из стрелковой роты, взвода танков и взвода противотанковой артиллерии. Завязался огневой бой.

Вскоре подошли еще семь наших танков. Командир походной заставы подал сигнал общей атаки. Танки уже приближались к насыпи, когда к ним кинулось несколько вражеских солдат. Это были «смертники». Весь огонь был перенесен на них, и ни одному «смертнику» не удалось выполнить задачи. Поняв это, японцы начали поспешно отходить на север, в сопки.

Захваченные в бою пленные показали, что они служили в танкоистребительном батальоне, который следовал к перевалам Большого Хингана. Через пленных удалось также установить, что Халун-Аршанский укрепленный район, как мы и предполагали, занимают части 107‑й японской пехотной дивизии. Об этом было доложено генерал-полковнику И.И. Людникову.

— В укрепленном районе дивизия? — задумчиво произнес он. — Ну и пусть сидит там. Главное для нас — не потерять темп. Обойдем японцев! Давайте своих разведчиков вперед…

Мне была понятна мысль командарма. Пока что враг оказывал слабое сопротивление. Однако он мог еще успеть подтянуть резервы из Солуни, занять выгодные позиции в горах. Этого нельзя было допустить. И разведгруппы, укомплектованные опытнейшими людьми, снабженные радиостанциями, с максимально возможной скоростью двинулись в горы.

Солнце жгло нещадно. Через каждые 5—10 минут рука сама тянулась к фляжке с водой. Но воды было мало. Каждый глоток был на счету даже у нас, в штабе армии, который, правда, тоже находился в непрерывном движении. А что же говорить о разведчиках, шагавших по сухой, раскаленной земле?

Наконец, в разведотдел штаба стали поступать донесения: группы достигли отрогов Большого Хингана. Они, отыскивая тропы и дороги через горы, продолжали двигаться вперед и вперед. Бывало и так: группа попадала в тупик. Тогда офицер разведотдела Рябенков садился в самолет По-2, разыскивал ее и сбрасывал ей вымпел, в котором находилась записка с указаниями, что делать дальше, в каком направлении двигаться.

И вот новые донесения: первые разведгруппы перешагнули Большой Хинган, так и не встретив крупных сил противника. Узнав об этом, командарм дал указание соединениям предельно ускорить продвижение через горы. В эти трудные дни в штабе армии чаще всего можно было услышать одно и то же слово: «Темп! Темп!»

Первой из стрелковых соединений вышла на восточные скаты горного хребта 17‑я гвардейская дивизия под командованием генерала А.П. Квашнина. И первыми среди первых были, как водится, войсковые разведчики, в частности группа, которую возглавлял гвардии старший сержант П.М. Винниченко. За богатырскую силу Прокофия Матвеевича называли Иваном Поддубным. Для этого, прямо скажу, были все основания.

Несколько позже, уже на подступах к Солуни, произошел такой случай. Из зарослей гаоляна на командира взвода бросились «смертники». Разведчики Винниченко поспешили на выручку. Стрелять, к сожалению, было нельзя, пули могли зацепить и офицера. Подбежав к месту схватки, гвардии старший сержант ударом кулака опрокинул одного из японцев. И тут же, схватив за шиворот двух других, с такой силой ударил их лбами, что оба тут же растянулись на траве. Товарищи тем временем расправились с остальными.

В районе юго-западнее станции Дебасы колонна полка на марше была обстреляна из кустарника. Винниченко с двумя разведчиками поспешил в ту сторону, откуда велся огонь. Не более минуты потребовалось бойцам, для того чтобы ликвидировать засаду, в которой, как выяснилось, было восемь японцев.

Отважно действовал в разведке и гвардии младший сержант Н.М. Казаков из той же дивизии. На подступах к Солуни он вместе с напарником продвигался впереди наступающих подразделений. Неожиданно раздались выстрелы. Товарищ Казакова, коротко вскрикнув, упал на землю. Гвардии младший сержант, невзирая на огонь противника, оттащил друга в кювет. Затем дал сигнальную ракету и взялся за автомат.

Позже Казаков рассказывал мне:

— Самое страшное, что было, — это солнце. Я Сорокину всю флягу споил, а он еще просит. Смотрю, как у него по подбородку капли текут, и у самого в голове все от жары мутится.

— Что же сами-то не глотнули?

— Как можно, товарищ полковник! Ведь друг-то ранен. Откуда знать, когда подмога подоспеет.

К счастью, ждать пришлось не очень долго. Ракету заметили, на помощь разведчикам подошел взвод. Передав товарища военфельдшеру, утолив жажду, Казаков снова пошел в разведку, теперь уже совсем один. И снова попал в переплет.

У подножия сопки он увидел пятерых японцев. Судя по всему, они были мертвы. Разведчик осторожно подошел ближе. Он знал, что стрельбы в этом районе не было. Откуда же тут трупы? Едва только Казаков прикоснулся к одному из «мертвецов», как тот вскочил и бросился на гвардии младшего сержанта с ножом. Мгновенно заговорил автомат, и мнимый мертвец превратился в настоящего. Остальные «ожившие» японцы отбежали за бугорок и залегли там.

— Они — за укрытием, а я — как на ладони, — продолжал свой рассказ Казаков. — Прижимаюсь к земле, точнее к камню. Чувствую, будто животом на горячей печке лежу, а по спине мурашки бегают. Сейчас, думаю, резанут очередями, и нет меня.

Но не случилось этого. Успел разведчик зубами выдернуть предохранительную чеку гранаты и швырнуть ее за бугорок. Следом за первой гранатой полетела вторая. Лишь одному из японских солдат удалось улизнуть.

12 августа 52‑й гвардейский полк, преследуя разрозненные подразделения противника, вышел к небольшой речушке. Гвардии младшему сержанту Казакову было приказано воспрепятствовать разрушению моста. Разведчик, взяв с собой еще одного бойца, пробрался через кукурузное поле, затем ползком, укрываясь в траве, преодолел прибрежный луг. Теперь до реки было рукой подать.

На мосту находилось несколько японских солдат. Они подносили и складывали в кучи сухие кукурузные стебли. «Сжечь настил хотят, — подумал Казаков. — Значит, взрывчатки у них нет».

Разведчики подползли еще ближе и, ведя на ходу огонь из автоматов, выскочили из засады. Шесть вражеских солдат было убито, один ранен, одному удалось убежать. Ну а разгоравшиеся костры полетели в воду.

Слушая рассказ Казакова, я невольно подумал: у каждого разведчика вырабатывается свой почерк. Кто-то предпочитает действовать в составе небольших групп. Есть такие, что берут с собой одного-двух человек, а то и вообще уходят на задание в одиночку. Их порой даже называют индивидуалистами. Какой же метод разведки следует считать оптимальным? Думаю, что однозначного ответа не существует. Все зависит от характера задания, обстановки и, наконец, от особенностей человека. Важен конечный результат, умение при любых обстоятельствах выполнить поставленную задачу.

Наше наступление развивалось в высоком темпе. Уже на третий день части 6‑й гвардейской танковой армии генерала А.Г. Кравченко преодолели Большой Хинган. Наша армия, как и другие войска фронта, используя успех танкистов, также перевалила через хребет. Японское командование не успело подтянуть войска к перевалам. Теперь перед нами раскинулись долины маньчжурских рек с массой населенных пунктов. Были здесь и дороги, что облегчало снабжение войск, практически непрерывно находившихся на марше.

Справа от нас успешно продвигались гвардейцы-танкисты генерала А.Г. Кравченко, кавалеристы генерала И.А. Плиева, монгольские конники, возглавляемые маршалом X. Чойбалсаном.

13 августа соединения и части нашей армии овладели городом Солунь. Жители радостно приветствовали советских воинов. У многих китайцев в руках были цветы, маленькие красные флажки. Размахивая ими, люди скандировали: «Со-ве-там — у-ра!»

Было бы неправильным полагать, что быстрое продвижение наших войск объяснялось слабостью японской армии. Думается, что главную роль здесь сыграла внезапность. Ее дополнил высокий темп наступления. Противник просто не успевал подтягивать резервы, производить нужные перегруппировки. Его колонны перехватывались в пути еще до того, как те выйдут в назначенный район и развернутся к бою. Немалое значение имело наше безраздельное господство в воздухе.

На хайларском направлении, где наступал наш 94‑й стрелковый корпус, удалось окружить и ликвидировать крупную группировку вражеской конницы. Около тысячи кавалеристов, в том числе два генерала, были взяты в плен. Одного из них — генерал-лейтенанта Гоулина, командующего 10‑м военным округом, — доставили в штаб нашей армии.

На допросе Гоулин рассказал, что родом он из Внутренней Монголии. Там он вырос, там и служил в армии.

— Как же вы оказались в лагере японцев? — спросил я.

— Я ненавижу их. Когда войска Красной Армии начали наступление, я сразу же дал указание командиру баргутской конницы, укомплектованной местными жителями, сложить оружие и сдаться в плен.

Мне оставалось лишь усмехнуться. Да, конница капитулировала, но, судя по всему, вынужденно. Трудно было поверить и в антияпонские настроения генерала. Если бы все было так, как он говорил, то японцы никогда не доверили бы ему командование военным округом. Но в данном случае все это интересовало меня скорее с чисто психологической стороны. Куда важнее было выяснить планы противника. Поэтому я перевел разговор на другие рельсы:

— Где сосредоточены основные силы Квантунской армии?

— Ближе к восточным и северо-восточным границам Маньчжурии! — с какой-то злобой в голосе ответил генерал.

— Вы, кажется, этим недовольны?

— Японцы бросили нас на произвол судьбы.

— Но ведь вы же с самого начала собирались сдаться.

Только теперь поняв, что допустил грубую оплошность, генерал опустил голову.

— Как расценивало японское командование солуньское направление? — не давая ему опомниться, задал я следующий вопрос.

— Оно считалось второстепенным. Неоднократно высказывалось мнение, что Красная Армия не сможет сосредоточить здесь крупные силы. А если даже и сосредоточит, то они не смогут продвигаться в пустынной местности, в условиях почти полного бездорожья.

А мы смогли! При этом ошибочная оценка противником наших возможностей явилась одной из основных причин быстрого развития событий.

Заняв Солунь и Ванемяо, 39‑я армия раньше намеченного срока выполнила поставленную перед нею задачу. Но это не давало нам права на передышку. Выйдя на равнины Центральной Маньчжурии, соединения продолжали быстро продвигаться в юго-восточном направлении. И тут мы столкнулись с исключительно сильным «противником» — на нас обрушились муссонные дожди. Тот, кто не видел их, с трудом может понять, что это такое.

Попробуйте представить себе стену воды. Да, именно стену, которая скрывает от ваших глаз все, что находится на расстоянии свыше 50—100 метров. Только что были видны деревья, кусты, небольшие китайские фанзы. Но вот хлынул ливень — и все скрылось. В течение нескольких минут ручейки, которые, как говорится, и курица вброд перейдет, превращаются в бурные потоки, сметающие все на своем пути. Рушатся деревянные мосты, плетеные изгороди. Автомашины, бежавшие по сухой дороге, оказываются вдруг в воде по ступицы колес, а то и по самый кузов. Словом, создается впечатление, что где-то в небе разом лопнули все трубы гигантского водопровода. Я просто не представлял себе, что такое количество осадков может выпадать одновременно.

Неисчислимые бедствия несли муссонные дожди китайцам-беднякам. Их хижины, сложенные из камней и обмазанные глиной, разваливались под напором воды, словно карточные домики. Потоки уносили целые пласты земли с полей. Хорошо еще, что к этому времени большая часть урожая была уже собрана.

Трудно приходилось и нам. Дороги превратились в месиво. Даже те из них, которые были заасфальтированы, практически стали негодными для продвижения войск. Вода вымывала грунт из-под твердого покрытия, и асфальт проваливался огромными кусками. Но воины не унывали. Порой мне доводилось встречать целые группы бойцов, которые шагали босиком, перекинув через плечо ботинки, связанные шнурками.

Резко ухудшилась связь между штабом армии и наступавшими частями. Нарушались проводные линии, посыльные с донесениями застревали в пути. Легкие самолеты По-2, имевшиеся в нашем распоряжении, с величайшим трудом находили микроплощадки, которые хоть как-то можно было использовать для посадки и взлета. И тем не менее советские солдаты, преодолевая все преграды, настойчиво шли вперед.

…Я находился на вспомогательном пункте управления, представлявшем из себя несколько палаток, когда меня вызвали к телефону. Звонили из штаба армии, находившегося примерно в 50 километрах. Сквозь какие-то шорохи и трески я с большим трудом различил голос подполковника А.Н. Антонова.

— Товарищ полковник, перехвачена… Открытым текстом…

— Повторите, я ничего не понял!

— Из Токио… О капитуляции…

Лишь после того как Алексей Николаевич трижды повторил каждое слово, я понял наконец, о чем идет речь.

Оказалось, что переводчик разведотдела штаба, дежуривший на радиостанции (такие дежурства велись круглосуточно), перехватил сообщение японского императора о капитуляции. Я тут же направился с этой вестью к генерал-полковнику И.И. Людникову. Выслушав меня, он усомнился:

— Ничего не напутали ваши перехватчики? Может, им дезинформацию подсунули?

Откровенно говоря, мне и самому не очень-то верилось. Впрочем, могло быть и так. Ведь не только наш, Забайкальский, но и 1‑й и 2‑й Дальневосточные фронты, Тихоокеанский флот, Краснознаменная Амурская флотилия, части монгольской Народной армии действовали исключительно успешно. По тем сведениям, которыми мы располагали, управление Квантунской армией было нарушено, ее соединения понесли крупные потери.

— Тщательно проверьте это донесение, — приказал командарм: — Как только что-то выяснится, сразу ко мне.

Вскоре было получено подтверждение из штаба фронта. Император Японии действительно принял условия Потсдамской декларации. Однако буквально на другой день мы убедились, что приказ по Квантунской армии о капитуляции не отдан. Японские войска на многих участках фронта продолжали оказывать сопротивление. Для того чтобы окончательно сломить его, предотвратить разрушение промышленных предприятий, советское командование выслало вперед сильные подвижные отряды, в крупных городах высадились воздушные десанты.

Соединения 39‑й армии получили новую задачу. Им предстояло в сжатые сроки занять территорию Южной Маньчжурии, выслать подвижные отряды в направлениях на Мукден, Инкоу, Аньдун. Одновременно предстояло разоружить японские гарнизоны в городах и населенных пунктах, которые встретятся на нашем пути.

По заданию командарма я с небольшой группой разведчиков выехал вперед на автомашине. Нужно было уточнить дислокацию вражеских гарнизонов и договориться с японскими командирами о месте и времени сдачи оружия. Это, разумеется, в том случае, когда часть или подразделение получит приказ своего императора. А если нет?

— Тогда действуйте по обстановке, — сказал мне командующий. — Но особенно на рожон не лезьте. Не захотят сдаваться вашей группе, пусть дожидаются подхода основных сил. А коль и тогда станут упираться, то опыта у нас, слава богу, достаточно. Восточная Пруссия многому научила.

Дожди продолжались. Дороги, как я уже упоминал, стали фактически непроходимыми. А ехать было нужно. И тут выручила смекалка водителя машины. Он предложил двигаться прямо по шпалам железнодорожного полотна, которое, по счастью, тянулось в нужном нам направлении.

— Проскочим! — заверял меня Михаил. — Только печенку-селезенку поберегите. Трясти будет здорово.

Вначале действительно трясло. Но водитель сумел подобрать оптимальную скорость, и тряска почти прекратилась.

В Мукдене уже находился член Военного совета армии генерал-лейтенант В.Р. Бойко. Он приказал мне ехать в город Сыпингай, где японская дивизия ждет разоружения. Да, не следует удивляться. Порой складывалась и такая обстановка: противник искал, кому сдаться в плен.

В Сыпингай мы прибыли рано утром. Японские солдаты занимались гимнастикой на большой ровной площадке. Неподалеку я заметил генерала, окруженного офицерами. Он тоже увидел нас и направился навстречу.

— С кем имею честь говорить? — спросил он по-русски.

— Представитель советского командования, — ответил я.

С минуту мы молча стояли друг против друга. Я напряженно ждал: что последует дальше? Японский генерал-лейтенант Саса пригласил меня в штаб своей дивизии. Разговор он начал с того, что приказ о прекращении военных действий ему известен.

— Другого выхода у нас и не было, — словно оправдываясь, произнес он. — Удары советских войск одновременно с трех направлений поставили Квантунскую армию перед катастрофой.

— Да, — кивнул я, — положение было безвыходным. Выяснилось, что в сыпингайском гарнизоне дислоцируется не только 39‑я пехотная дивизия, но и танковая бригада. Всего в городе и его окрестностях насчитывалось около десяти тысяч военнослужащих. Уведомив генерала Саса о том, что на подходе к городу находятся наши войска (так оно и было в действительности), я предложил ему начать подготовку вооружения и техники к сдаче. Он немедленно отдал соответствующие распоряжения.

К вечеру того же дня в Сыпингай на самолете По-2 прилетел командующий артиллерией 39‑й армии генерал-лейтенант артиллерии Ю.П. Бажанов.

— Как дела? — поинтересовался он, тепло поздоровавшись со мной. — Кто кого тут в плен берет?

Я доложил обстановку: гарнизон готов к разоружению. На следующий день все вооружение и техника будут сосредоточены на аэродроме.

— Хорошо! — отозвался генерал Бажанов.

Ему предстояло довести до конца разоружение гарнизона. А я тут же поспешил в Ляоян.

— Какие задачи встанут там передо мной?

— Теперь задача всюду одна — принимать пленных и оружие, — усмехнулся Юрий Павлович. — И все-таки будьте осторожны.

Предостережение командующего артиллерией оказалось пророческим. По дороге в Ляоян нашу машину обстреляли из зарослей. К счастью, пули никого не задели. Когда мы прибыли в город, где уже находился подвижной отряд 5‑го гвардейского стрелкового корпуса, приступивший к разоружению гарнизона, я разыскал японского полковника и через переводчика спросил:

— Приказ о капитуляции касается всех?

— Конечно.

— Почему же час назад обстреляли мою машину?

Японский офицер опустил голову.

— Это, вероятно, «смертники», которые бродят в округе небольшими группами. Они могут ничего не знать о приказе. Разрешите, я пошлю солдат, чтобы поймать их?

— Справимся без вашей помощи, — отрезал я.

Японские солдаты складывали оружие. Глухо звякая, падали на землю автоматы, винтовки, пистолеты, офицерские сабли.

Нет, противник не сам сдает оружие. Его принудили советские войска. Теперь это оружие никогда не должно быть применено против нашего народа. Никогда!

Колонны пленных тянулись и тянулись к пунктам сбора. Казалось, им не будет конца. Ведь только на том направлении, где действовала наша 39‑я армия, были разоружены четыре пехотные и две кавалерийские дивизии, несколько танковых бригад и отдельных частей противника.

31 августа я связался по телефону с начальником штаба армии и доложил ему о выполнении задания командарма.

— Немедленно выезжайте в Порт-Артур, — приказал генерал М.И. Симиновский.

В Порт-Артур? Да еще немедленно? Чем это вызвано? Ведь по тем данным, которыми я располагал, частей 39‑й армии в этом районе не было. Но, как говорится, приказ есть приказ.

И вот уже асфальтированная дорога быстро бежит навстречу, извиваясь между скалами. Порой кажется, что за следующим поворотом она неожиданно оборвется, уперевшись в непреодолимую преграду. Но в самый последний момент выяснилось, что, оказывается, существует узкая щелочка между нагромождениями камней. И шоссе безошибочно ныряло именно туда, чтобы через сотню-другую метров снова повернуть направо или налево.

Временами дорога выходила к самому морю. Тогда до нас доносился тяжелый гул волн, разбивающихся о берег. Опять поворот, и вновь подступают дикие скалы, которые вот-вот сожмут, сплющат, раздавят.

Сижу рядом с водителем и чувствую, как гулко бьется в груди сердце. Нет, вовсе не потому, что трудна дорога. Думал ли я когда-нибудь, что окажусь в этих краях? Даже мыслей не было. Порт-Артур! Город русской славы, город легендарного мужества. Можно ли оставаться равнодушным, когда слышишь это название?

Миновали последний туннель. И сразу перед нами открылся город, прижатый к самой воде подступающими горами. Маленькие домики и довольно солидные по тем временам здания, узкие переулки и относительно широкие улицы. Повсюду наши солдаты, сержанты, офицеры. С их помощью находим дом, о котором мне говорил генерал Симиновский. И вдруг у подъезда вижу знакомые лица. Оказывается, здесь находится оперативная группа нашего штаба. Выясняется, что, пока шло разоружение японцев, поступил приказ командующего Забайкальским фронтом: сосредоточить соединения 39‑й армии в районе Порт-Артура.

— Кто из командования на месте? — поинтересовался я.

— Все тут. Вас, кстати, начальник штаба уже несколько раз спрашивал.

М.И. Симиновский подробно расспросил, как проходило разоружение японских дивизий. Не забыл он справиться о самочувствии моем и тех, кто был со мной все эти дни. Лишь после этого генерал сказал, зачем меня вызывал.

— Вы будете, правда, по совместительству, комендантом Порт-Артура.

— Комендантом? — От неожиданности я даже привстал со стула. — Да я же в этом деле ничего не смыслю. Я — разведчик…

— Трудности, безусловно, будут. Но ведь у нас нет академии, которая выпускала бы специалистов подобного профиля. Да и что говорить сейчас об этом! Приказ уже подписан.

Через полчаса я был у командарма. И.И. Людников напутствовал:

— Следите за порядком в городе: поведение наших воинов должно быть достойно великой Советской державы. — Иван Ильич, заложив руки за спину, прошелся по комнате из угла в угол, затем вновь повернулся ко мне: — Нужно помочь китайцам наладить нормальную жизнь. Важно найти активных, прогрессивно мыслящих людей, опереться на них. Вот тут и пригодится ваше профессиональное чутье. Поняли?

Что ж тут было не понять? И все-таки я, вероятно, выглядел озабоченным. Улыбнувшись, генерал ободряюще сказал:

— На мою поддержку всегда можете рассчитывать.

Первые дни обстановка в городе была сложной — не хватало продуктов и пресной воды. Вопрос с водой был решен. А вот торговля продуктами доставляла много хлопот. Японские магазины, а их в городе было порядочно, закрылись. Хозяева попрятались или уехали. Использовать запасы, имевшиеся в бывших японских магазинах, китайцы не решались. То ли все еще был велик страх перед бывшими оккупантами, то ли некому было распорядиться. Ведь местные органы власти еще не были созданы.

Мы, конечно, понимали, что инициатива в деле образования органов власти должна исходить от местного населения. Никакой нажим с нашей стороны тут недопустим.

Как-то в комендатуру явились представители гоминдановской армии и заявили, что они уполномочены создать в городе органы власти.

— Кем уполномочены?

Признаться, я с трудом сдерживал улыбку. Уж очень смешными показались мне эти визитеры. Откуда они? Неужели рассчитывают на нашу наивность?

— Итак, кем вы уполномочены? — повторил я вопрос.

— Нашим командованием, — последовал ответ.

— Органы местной власти создает население города, а не генералы. Надеюсь, вы понимаете это? Ваши полномочия мы не можем признать действительными.

Гоминдановцы поспешили удалиться.

Об их визите я доложил члену Военного совета В.Р. Бойко. Меня грызли сомнения: быть может, следовало арестовать представителей гоминдана? Ведь в ряде районов Китая они продолжали боевые действия против китайских же партизан и частей Народной армии. Но Василий Романович успокоил меня:

— Правильно действовали. В их внутренние дела вмешиваться не будем, но и нахальничать не позволим.

Вода, продовольствие, оказание медицинской помощи населению… Заботы и хлопоты обрушивались на комендатуру каждый день. У нас был установлен твердый распорядок. В определенные часы мы принимали китайских граждан, которые обращались за помощью или советом. Каждый день я совершал поездку по городу. Многие жители уже знали меня в лицо и, завидев машину, останавливались и начинали кланяться. Как я ни пытался объяснить им, что это противоречит нашим порядкам, они оставались верны себе.

В городе один за другим открывались крошечные магазинчики, в которых китайцы торговали всевозможными мелочами, предметами первой необходимости. На прилавках и лотках появились овощи. Однако продовольствия все же не хватало. И я не раз видел, как походные кухни наших частей прямо на улицах раздавали пищу ребятишкам.

С каждым днем укреплялись и расширялись контакты между советскими воинами и местным населением. Китайцы относились к нам с доверием, с интересом рассматривали «Правду» и другие газеты, пытались жестами поговорить о чем-то важном, сокровенном. А уж если среди китайцев оказывался человек, хотя бы немного знающий русский язык, то беседы продолжались часами.

Порт-Артур… Здесь каждый камень, казалось, дышит историей. Электрический утес, Золотая гора, Орлиный утес… Эти названия знакомы советским людям по книгам. И вот теперь мне довелось посмотреть на эти места своими глазами. Побывать там, где стояли насмерть артиллеристы генерала В.Ф. Белого, пехотинцы генерала Р.И. Кондратенко, моряки адмирала С.О. Макарова. Я мог прикоснуться руками к сохранившимся крепостным орудиям и мортирам, к пушкам, снятым с боевых кораблей и поднятым сюда матросами. Порой казалось, что вот сейчас снова встанут они на свои места и снова загремит канонада… И это неудивительно. Герои всегда остаются жить в наших сердцах, они бессмертны.

В Порт-Артуре

Неоднократно посещал я и кладбище русских воинов, павших при обороне крепости. Как сейчас, вижу мраморный памятник, окруженный каменными крестами. Возле него всегда можно было застать советских воинов. Они приходили поодиночке, небольшими группами, целыми подразделениями. Приходили, возлагали венки, букеты цветов и в скорбном молчании стояли над братскими могилами.

А жизнь между тем шла своим чередом. И вот уж в Порт-Артурскую базу прибыли корабли Тихоокеанского флота. Их встретили орудийным салютом. На Золотой горе взвился советский Военно-морской флаг. Контр-адмирал В.А. Ципанович, возглавлявший отряд, пригласил на флагманский корабль командующего 39‑й армией генерал-полковника И.И. Людникова, группу генералов.

Приход советских кораблей в Порт-Артур вылился в большой праздник. Множество солдат, сержантов и офицеров, едва только отзвучали залпы салюта, устремились на берег моря. А от кораблей, стоявших на рейде, одна за другой отваливали шлюпки. У причалов каждую из них встречали восторженными возгласами. Тут же завязывались знакомства, встречались земляки.

Улицы и площади города заполнили принарядившиеся китайцы. Повсюду слышались звуки баянов, гармошек. То в одной стороне, то в другой вспыхивали веселые, задорные песни.

Но вернемся, однако, к делам комендатуры. На другой день здесь снова шел прием посетителей. Кого-то интересовало, можно ли открыть ресторан. Кто-то собирался поехать в соседний город к родственникам и спрашивал, какие документы для этого нужно оформить. Приходили, чтобы узнать, будут ли работать школы и правда ли, что в них будут учить русскому языку. Запомнился посетитель, который настойчиво добивался разрешения на открытие публичного дома и никак не мог понять, почему мы против.

Случалось решать проблемы и иного рода. Однажды, это было в середине сентября, на прием пришел владелец магазина и пожаловался, что ночью неизвестные взломали замок, похитили наручные и карманные часы, хранившиеся в кладовой. Он просил разыскать воров.

Я хотел было объяснить ему, что подобные дела не входят в компетенцию советской военной комендатуры. В ее составе не было агентов уголовного розыска, которые могли бы заняться следствием. Однако вовремя спохватился: такой ответ может привести к нежелательным последствиям. Не исключено, что владелец магазина сделает вывод: кражу совершили русские, поэтому они и отказываются искать преступников. Ему ничего не стоило пустить такой слух по городу.

Я не обнадеживал торговца, но заверил его, что все, зависящее от нас, мы сделаем. Но что именно? Я сам еще толком не представлял.

Стало известно, что в японской полиции, в период пребывания оккупантов в Маньчжурии, служили и китайцы. Переводчик, работавший в комендатуре, с большим трудом разыскал одного из них и привел ко мне. Я коротко изложил ему суть нашей просьбы.

— Понимаю, — ответил он. — Я действительно занимался расследованием уголовных дел. Постараюсь вам помочь.

Не знаю, каким образом он действовал, но только через несколько дней в комендатуре появились два молодых китайца, которые, дрожа от страха, признались, что часы взяты ими. И они указали место, где было спрятано краденое. А спустя час владелец магазина горячо благодарил меня.

Итак, инцидент исчерпан. Но что делать с ворами? Как я упоминал, ни полиции, ни судов в Порт-Артуре еще не существовало. Посоветовавшись с товарищами, я распорядился посадить жуликов на несколько дней в подвал здания, которое занимала комендатура. Дня через три переводчик доложил мне, что китайцы просят о встрече со мной.

— Что там у них? Быть может, кормят плохо или еще что-нибудь? — забеспокоился я, понимая, что с юридической точки зрения содержание жуликов под арестом не совсем законно.

— Да нет, все в порядке. Думаю, что каяться будут.

Так оно и оказалось. Едва войдя в кабинет, китайцы заговорили быстро-быстро, перебивая друг друга. Переводчик не успевал повторять по-русски длинные, витиеватые фразы. Однако смысл их я понял: «Мы уважаем русских, больше красть не будем. Русские — не японцы. Если русский полковник поверит, мы никогда не подведем его».

— Есть ли в городе люди, которые занимаются таким же промыслом? — спросил я.

Юноши переглянулись, прежде чем ответить. Потом один из них, по-видимому старший, утвердительно кивнул головой. И тут же торопливо заговорил.

— Он объясняет, — пересказал переводчик, — что при японцах китайцы вынуждены были воровать. Иначе можно было умереть с голода. Но русские — другие люди. При них будет другая жизнь.

— Передайте, что мы отпустим их. Но пусть скажут своим «коллегам», что впредь воровство будет строго наказываться.

Китайцы, выслушав переводчика, начали рассыпаться в благодарностях и заверениях, что ни одного случая воровства в Порт-Артуре, пока они живы, не будет. Они, дескать, сами о том позаботятся. Когда я рассказал об этой истории генералу В.Р. Бойко, с которым мы довольно часто встречались, обсуждая текущие дела комендатуры, он смеялся до слез.

В те дни мне нечасто удавалось бывать в разведотделе штаба армии. Но дружба по-прежнему связывала нас, фронтовиков-разведчиков, нерушимыми узами.

Особенно остро я почувствовал, как дороги мне эти люди, когда пришло время расставаться — меня зачислили слушателем Академии Генерального штаба имени К.Е. Ворошилова. Я едва успевал отвечать на телефонные звонки из полков и дивизий. В трубке неизменно звучало: «Всего вам доброго… Успехов в учебе, в службе, в жизни». А в канун отъезда разведчики собрались за обеденным столом. И я не мог оторвать взгляда от родных лиц. Свидимся ли когда-нибудь еще?

Под вечер отправился на берег моря. Хотелось попрощаться и с ним. Тихое, ласковое, оно плескалось у самых ног, уходя в серую даль, за горизонт. Справа неслась знакомая еще с юности песня. Солдаты, устроившись на прибрежных камнях, тихо и задумчиво напевали под баян:

Разгромили атаманов, разогнали воевод И на Тихом океане свой закончили поход…

Не желая мешать им, я намеревался было повернуть обратно. Но лицо одного из них, того, что был с баяном, показалось знакомым. Где же видел его? И тут мне вспомнилась погрузочная площадка под Кенигсбергом, пожилой солдат, перебиравший кнопки баяна. Присмотрелся — он! Правильно говорят, гора с горой никогда не сходится, а человек с человеком…

— А я вас помню, товарищ полковник, — тихо молвил баянист, когда я подошел и присел рядом. — У эшелона вы тогда подходили ко мне.

— И я не забыл. Значит, жив-здоров? Рад за тебя. С баяном так и не расстаешься? Что ж, это память о друге.

— Разве же можно забыть тех, кто не вернулся домой?! — задумчиво проговорил солдат. — Память о них всегда жива будет!

Сталин И.В. О Великой Отечественной войне Советского Союза. М., 1951. С. 102.

Рабочий путь. 1943. 12 нояб.

О возрастании боевого могущества Красной Армии свидетельствуют следующие данные. Лишь за 1943 год было создано 78 новых дивизий. Действующие войска насчитывали уже более 6 миллионов солдат и офицеров, 91 тысячу орудий и минометов, 4,9 тысячи танков и самоходных орудий, 8,5 тысячи самолетов. Значительны были резервы Ставки — они насчитывали свыше полумиллиона солдат и офицеров. Красная Армия превосходила гитлеровскую армию и по численности, и по боевой технике, и по вооружению (см. История Коммунистической партии Советского Союза. Т. 5. Кн. 1. С. 510).

Людников И.И. Дорога длиною в жизнь. М., 1969. С. 110.

Б. Лиддел Гарт. Вторая мировая война. М., 1976. С. 525.

ЦА МО СССР. Ф. 39А. Оп. 9074. Д. 22. Л. 334.

Операция назначалась на 20 января 1945 года. Однако начало ее было ускорено просьбой союзников облегчить их положение, в котором они оказались в связи с немецко-фашистским наступлением в Арденнах и Вогезах.

Висло-Одерская операция развернулась в полосе до 500 и на глубину 500–600 километров. Она продолжалась 23 дня. В ходе боев врагу был нанесен невосполнимый урон: разгромлено 25 и уничтожено 35 его дивизий. Войска 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов захватили богатые трофеи: свыше 1300 танков и штурмовых орудий, до 14 000 орудий и минометов, свыше 1300 самолетов. Это вынудило германское командование перебросить в полосу нашего наступления дополнительно более 20 дивизий и значительное количество техники и вооружения с других участков советско-германского фронта, с западного и итальянского фронтов, а также из резерва.

Союзники высоко оценили наступление советских войск. «Мы очарованы Вашими славными победами… — писал У. Черчилль И. В. Сталину 27 января 1945 года. — Примите нашу самую горячую благодарность и поздравление по случаю исторических подвигов». (Переписка председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Т. 1. С. 306.)

Правда. 1945. 19 фев.