У Фланнери О’Коннор день начинается еще до восхода солнца: с молитвы и кофе из термоса, который она пьет вместе с матерью. В 7:00 О’Коннор идет на ежедневную службу в католическую церковь. В то же время Майя Энджелоу заходит в номер мотеля неподалеку от дома, где по ее просьбе со стен сняты все картины. Часов в девять или десять Виктор Гюго раздевается догола, после чего приказывает слуге спрятать вещи и не отдавать, пока не будет написано положенное количество страниц. Ровно в 15:30 (хоть часы сверяй) Иммануил Кант выходит на прогулку с испанской тростью в руках. Вечером Агата Кристи ест яблоко, принимая ванну. А под конец трудного дня Чарлз Диккенс достает компас, который всегда у него под рукой, и, удостоверившись, что изголовье кровати обращено строго на север, тушит свечку и ложится спать.

Складывается впечатление, что в этом абзаце мы представили не рабочий день шести всемирно известных писателей, а картину творческого безумия или как минимум чудаковатости. На самом деле все эти прославленные авторы выполняли крайне значимые действия, причем выполняли регулярно. Даже если эти действия кажутся вам бессистемными, для самих писателей они были более чем уместными и продуктивными. Все они в той или иной форме демонстрировали ритуализованное поведение.

Скажете, что странное поведение всегда присуще творческим людям, особенно поэтам, романистам и философам? Что ж, давайте возьмем пример из любой другой области искусства. Кит Ричардс, гитарист The Rolling Stones, не выйдет на сцену, не съев кусочек мясного пирога – и кусочек этот обязательно должен быть первым из отрезанных. Крис Мартин, вокалист группы Coldplay, перед каждым концертом непременно вооружается зубной щеткой и пастой и чистит зубы. Мария Кюри не могла уснуть, не положив рядом с собой крошечный флакон с радием, что в итоге и привело к трагедии. А Барак Обама в день выборов заранее договаривался поиграть в баскетбол с проверенной компанией друзей.

А теперь попробуйте угадать, кто совершает следующие ритуалы перед тем, как приступить к делу:

Серена Уильямс? Том Брэди? Отличные варианты, но о ритуалах, свойственных Серене и Тому, мы поговорим позже, а эти описания мы с коллегами получили от двух самых обычных людей, заполнявших анкету для нашего исследования, которым мы занимались более десяти лет.

Вместе с коллегами из Гарварда, а также психологами, экономистами и антропологами из других стран мы собрали поистине удивительную подборку личных и коллективных ритуалов, чтобы понять, что они собой представляют, как устроены и каким образом помогают нам справляться с трудностями и использовать собственные возможности в повседневной жизни. За эти годы мы опросили десятки тысяч человек по всему миру, провели множество экспериментов в лабораториях и даже прибегли к сканированию мозга, желая найти обоснования ритуалам в особенностях нервной системы.

В этой книге я расскажу о том, что нам удалось выяснить. В личных и профессиональных отношениях, в частном и публичном общении, при столкновении разных культур и национальностей ритуалы становятся эмоциональными катализаторами, которые нас заряжают, вдохновляют и помогают совершенствоваться. В данном исследовании мы раскроем суть ритуальных действий, последовательно разбирая их отдельные элементы и изучая воздействие. В чем заключаются различия между ритуалом, привычкой и навязчивым желанием? Как вообще появились ритуалы? И как применять ритуалы, чтобы они шли нам на пользу, а не во вред?

Также мы поговорим о том, почему люди радуются, складывая носки в комод в виде свернутых улиток (да-да, именно так); как превратить скучный семейный ужин в радостное событие; зачем такие бренды, как «Старбакс», побуждают клиентов к ритуальности и какая им от этого выгода; почему офисы с открытой планировкой – бесполезная затея; почему традиционные танцы вызова дождя и бессмысленные надоедливые упражнения для тимбилдинга иногда действительно срабатывают; и почему способность ритуалов порождать огромный спектр эмоций (я называю его эмоциональным разнообразием) так важна для нашего психологического благополучия.

Если вы считаете, что в вашей жизни нет ритуальных действий, то после прочтения этой книги поймете: они играют ключевую роль в том, как вы управляете бизнесом, строите отношения с людьми, отмечаете важные достижения и вообще ведете обыденную жизнь, например едите или чистите зубы.

Вы узнаете, как с помощью ритуала правильно начать и спокойно завершить день, как они способствуют развитию крепких профессиональных и личных отношений, как используются в военное и мирное время и как оживляют доведенные до автоматизма действия.

Надеюсь, после прочтения этой книги вы почувствуете силы и желание выработать собственные ритуалы, которые помогут вам преодолеть множество трудностей и усовершенствоваться, а также чаще заниматься тем, что делает наше существование полноценным.

Благодаря ритуалам жизнь становится насыщеннее и интереснее. Об этом, то есть об эффекте ритуала, и рассказывается в данной книге.

В детстве по выходным я отважно вступал в схватку с родителями, ирландцами-католиками, пытаясь объяснить, почему я не хочу идти на воскресную службу в церковь Святой Терезы – и каждый раз безуспешно. Проблема была не в содержании самой службы (фраза «поступайте с людьми так, как вы хотите, чтобы они поступали с вами» всегда казалась правильным советом), а в предписанной последовательности действий: зайти, сесть, встать, перекреститься, сесть, встать, подойти, зажечь свечу, съесть, выпить, встать на колени, сесть, встать, пожать руку, сесть, встать, спеть, выйти. Сидевшие рядом со мной люди, включая тех, кого я люблю и уважаю больше всего на свете, находили в этом сценарии глубокий смысл. Я же чувствовал себя роботом, выполняющим монотонные действия.

Религиозные ритуалы в моем случае не сработали – в отличие от многих других. Мои собственные ритуалы, как и у большинства людей, были выборочными. Я не любил церковные праздники, зато обожал предновогоднюю пору, которая тянется от Хеллоуина до Рождества. Свечи, сладости, подарки, заботливые родственники, можно лечь спать попозже… Еще бы такое не понравилось восьмилетнему ребенку, правда? Да и игрушки и конфеты сыграли здесь определенную роль.

Однако больше всего мне нравилось – и больше всего запомнилось – то, каким образом моя семья проводила праздничные дни. По дому разносились песни с альбома Джонни Мэтиса «Счастливого Рождества» (отец включал проигрыватель раз в год исключительно с этой целью), а на День благодарения бывало по три варианта начинки для индейки (хотя я терпеть не мог все три). Имелись у нас и ритуалы, не связанные с праздниками. Например, мы десятками лет занимали одни и те же места за столом (я всегда сидел напротив мамы, между отцом и одной из сестер). Попытка поменяться местами неизменно приводила к скандалу. Когда кто-то из пятерых детей окончательно доставал маму, она заставляла нас успокоиться, считая до трех: «Раз, два, три…» – и в этот момент кто-нибудь подхватывал и пел песню Лайонела Ричи «Трижды женщина». В те годы ее это ужасно злило, но много лет спустя именно под эту песню мама танцевала с моим братом на его свадьбе. Теперь, когда ее уже нет рядом, эта мелодия всегда мне о ней напоминает. Такие необычные действия стали важной частью жизни, а со временем и вовсе превратились в ритуалы, которые отличали мою семью от других. С этими ритуалами мы слились воедино.

С высоты прожитых лет нетрудно заметить, что в моем поведении – то есть в неприятии традиционных религиозных ритуалов и нежелании посещать церковь – наряду с энтузиазмом по поводу многих светских ритуалов, в особенности характерных для моей семьи, – прослеживаются более широкие культурные тенденции, типичные для нашего, как выразился Чарлз Тейлор, «секулярного века».

В Соединенных Штатах, к примеру, на данный момент приблизительно трое из десяти взрослых скажут, что не исповедуют никакую религию, тогда как в 1990-х почти 90 % жителей страны причисляли себя к христианам, и по некоторым оценкам, к 2070 году количество нерелигиозных американцев сравняется с числом их сограждан-христиан. Опрос, проведенный в 2022 году Институтом Гэллапа, показал, что доверие американцев к таким структурам, как Верховный суд и институт религии, достигло исторического минимума. Данные показатели свидетельствуют о простой истине: двадцатый и двадцать первый века стали эпохой повсеместной утраты веры как в традиционную власть, которая некогда указывала нам, как жить, так и в социальные институты, которые некогда заставляли нас следовать этим указаниям.

Более века назад немецкий юрист и экономист Макс Вебер начал смелую дискуссию, предвосхитившую нынешние тенденции. В 1897 году он погрузился в изучение аграрной системы Древнего Рима, не самой увлекательной темы, но перенес нервный срыв и слег в постель. Пока за ним ухаживала его супруга Марианна (которая приходилась ему дальней родственницей), Вебер записывал свои мысли на тему «разочарования», вызванного современным миром. Он утверждал, что технологические системы и бюрократия стали новыми принципами организации общества. На смену доктринам веры, суевериям и другим формам магического мышления придут наука и технологии, а также управляемые ими институты. В неоконченной работе «Хозяйство и общество», которую многие считают главным трудом Вебера, он предупреждал: надвигается «полярная ночь ледяной мглы». Человечество вступает в мир, лишенный света и тепла, смысла и магии. И каков результат? Мир, полный разочарований, в котором нет места ритуалам.

В некотором смысле слова Вебера оказались пророческими. За прошлый век традиционные устоявшиеся ритуалы, о которых он говорил, сошли на нет. И все же мы далеки от холодной расчетливости и разочарования. Люди по всему миру не утратили веру в Бога, в том числе и американцы: в 2022 году 81 % жителей считали себя верующими. Хотя каждый шестой житель Земли называет себя нерелигиозным, многие все равно принимают участие в религиозных ритуалах. К примеру, в Китае 44 % нерелигиозных взрослых признают, что за последний год хотя бы раз молились, стоя у могилы на кладбище. Набирает обороты даже вера в сверхъестественное, например в инопланетян.

Если рассматривать ритуалы за пределами института религии, становится ясно, что на рубеже двадцатого и двадцать первого веков появилось бессчетное количество светских или отдаленно духовных ритуалов. Большие группы странников совершают «паломничество» в американские пустыни: от арт-фестиваля Burning Man и музыкального фестиваля Coachella до «Биеннале в Бомбей-Бич», художественного мероприятия, проходящего в Калифорнии, на пустыре у озера Солтон-Си. Распространение йоги и фитнеса привело к появлению таких ритуалов приобщения, как «Адская неделя» от фитнес-студии Orangetheory, где все постоянно дают друг другу пять, дабы обеспечить социальную сплоченность, и тренировки от фитнес-компании SoulCycle, проходящие при свечах под инструкции на манер проповеди и наполненные «душевными моментами». Во время самоизоляции из-за пандемии ковида компания Peloton стала лидером в сфере фитнеса, удовлетворив коллективную потребность в синхронном движении с остальными. У людей всех форм и размеров, занимающихся дома, появилось виртуальное пространство, где можно вообразить, будто вы пыхтите и потеете не в одиночестве. В любом уголке Штатов можно встретить человека в футболке с надписью «МОЯ ЦЕРКОВЬ – ЭТО СПОРТЗАЛ».

Ритуалы помогают людям осмысленно отойти от стремления технологий к оптимизации. Приверженцы «Цифрового Шаббата» очерчивают границы, чтобы почувствовать связь с текущим моментом, а практика под названием «Я здесь» предлагает участникам проводить время вместе, отказавшись от цифровых устройств. Журналист Ананд Гиридхарадас, основатель «Я здесь», и его супруга Прия Паркер, автор книг, описывают эти собрания как шанс «насладиться дружеским общением, которое не способны обеспечить соцсети, то есть сосредоточиться на одной беседе, а не распыляться на многие». Та же тяга к общению видна и на встречах подростков, собирающихся по воскресеньям в бруклинском Проспект-парке. Они садятся кружком на бревна и откладывают телефоны подальше, чтобы поговорить о бумажных книгах и порисовать в блокнотах. Все они – члены Клуба луддитов, у которого имеются собственные ритуалы для поддержки друг друга в попытках отказаться от социальных сетей и вернуться к доайфоновой жизни, пусть и всего лишь на несколько часов.

Стоит упомянуть и о росте популярности Атеистской церкви Сиэтла, где атеисты собираются в воскресные дни, чтобы получить от похода в церковь все лучшее: стать частью сообщества, подумать, попеть – только без той части, где про Бога. По окончании службы прихожане садятся в круг и передают друг другу «говорящего кролика». Тот, кто в данный момент держит в руках игрушку, может поделиться с остальными своими мыслями и чувствами. Официальная миссия церкви, прибегающей к подобным ритуалам, заключается в том, чтобы предоставлять преимущества религиозного сообщества, не вызывая у людей «когнитивного диссонанса», к которому приводит вера в сверхъестественных существ.

Все эти примеры доказывают, что ритуалы вполне себе живы-здоровы. Просто они приняли формы, которые бросают вызов традиционным представлениям о ритуалах, и по этой причине их зачастую пренебрежительно приписывают то любителям эзотерики, то миллениалам – или же вовсе относят к эгоистичным странностям. Само слово «ритуал» вызывает ассоциации с чем-то священным и магическим, на чем не преминула заработать много денег индустрия красоты и здоровья. Теперь у любого есть возможность нанять «эксперта по ритуалам», как себя называют корпоративные консультанты в этой сфере, или же воспользоваться бессчетным множеством онлайн-приложений и платформ, которые, помимо прочего, предлагают медитации на каждый день, практики выражения признательности и самовнушения, а также ведение ежедневника с подробным расписыванием планов. И какой же вывод о значении ритуалов в двадцать первом веке мы можем сделать из этих новых тенденций?

К новым светским ритуалам я нередко отношусь с той же долей сомнения, что и ко многим традиционным ритуалам из моего детства. Поначалу они меня вообще особо не интересовали. Несмотря на появление в нашей культуре светских ритуалов, на заре карьеры ученого-бихевиориста меня вовсе не посещала мысль об их изучении. Мне нравилось придумывать строго контролируемые лабораторные эксперименты, чтобы докопаться до самой сути явления, определить ключевые переменные и оценить их воздействие на некий итоговый показатель. Мое внимание было сосредоточено на таких темах, как определение точного влияния различных способов траты денег (например, на себя и на других) на уровень счастья, изменение типа информации, передаваемой пиарщиками от политики, для оценки ее влияния на наше восприятие политических фигур и поиск отделов мозга, ответственных за всеми любимое «витание в облаках».

Трудности, связанные с определением воздействия ритуалов в рамках лаборатории, показались мне (и многим моим коллегам, работающим в области поведенческих наук), мягко говоря, обескураживающими. При упоминании «ритуалов» я представлял себе многогранные и полные мелких нюансов действия, различающиеся от культуры к культуре и обросшие вековыми смыслами – разве можно применять к ним старый добрый научный метод? Как отделить от них культурные и исторические аспекты? И останется ли в результате хоть что-то, достойное изучения?

Даже приступив к исследованию того, как устроены ритуалы, я все еще считал себя ритуалоскептиком. А что значит быть ритуалоскептиком? Наверное, вы уже догадались. У многих из нас есть друзья и родные, чьи дни наполнены ритуалами. Подобно Фланнери О’Коннор, они встают в определенное время и проживают свой день определенным образом – вплоть до самого вечера, когда этот день заканчивается не менее определенным образом, как у Чарлза Диккенса. А я совсем не такой. Я просыпаюсь, ем, делаю перерыв, ложусь спать, не придерживаясь четкого расписания, поэтому в моей жизни нет места ритуалам. По крайней мере мне так казалось.

А потом у меня родилась дочь, и с ее появлением на свет я моментально и неосознанно превратился в безумного шамана. Отход ко сну, некогда включавший в себя горстку нудных, но необходимых действий вроде чистки зубов и подключения телефона к зарядному устройству, со временем превратился в ритуал из семнадцати этапов, единственной целью которого было уложить ребенка спать. Основные участники: я, моя жена, плюшевая свинка, коричневый кролик и (в особенности) серый кролик. Главные песни: та, что жена когда-то пела в летнем лагере, «Каждый день» Бадди Холли (дочке она известна как «песня про американские горки»), «Милый малыш Джеймс» Джеймса Тейлора («песня про ковбоев»). Священные тексты: «Спокойной ночи, луна», «Очень голодная гусеница» и «Сколько мыслей в твоей голове». Основные действия: медленно отнести дочку в кроватку, чтобы она могла пожелать спокойной ночи ступенькам лестницы, и спросить, не нужно ли ей чего перед сном, а потом тихонько повторять «тш-ш», пока малышка не уснет. (Я был настолько уверен в расслабляющем воздействии своего «тш-ш», что даже записал из него аудио на десять минут, которое можно было включить в любой момент.)

Я думал, что выполняю эти действия месяц за месяцем каждую ночь, потому что они нужны моей дочери. Как и в случае с любыми ритуалами, я строго следовал определенному порядку их повторения. Пропустишь что-нибудь – и она уже не уснет. В элементах процесса была и некая произвольность, также присущая большинству ритуалов: например, почему два кролика и всего одна свинка? Почему именно эта книга доктора Сьюза, а не другая? Почему ступеньки, а не кухонные приборы? Так или иначе мы редко отступали от этих правил – слишком высоки были ставки. Нас переполняло ощущение, что если мы попытаемся изменить установленный порядок действий или же ускорить его из-за желания побыстрее лечь спать, то все пойдет прахом. Любое сокращение или изменение помешает добиться необходимого эффекта – и тогда придется начинать все сначала.

Со временем я стал рассматривать это вечернее представление с более аналитической точки зрения. Что же я делал? Ритуал был важен не только для моей дочери, но и для меня. Я совершал ряд действий в строгой последовательности, будучи уверенным, что они помогут достичь желаемого результата. Следуя этому ежевечернему ритуалу на протяжении долгого времени, мы поверили в его способность призвать ночной сон. И неким образом, не принимая никаких осознанных решений, я превратился из скептика в истинного приверженца ритуалов.

Поняв это, я задумался: неужели и у остальных людей каждый день состоит из придуманных ритуалов? Насколько они действенны? А если действенны, то почему? Если не брать во внимание ритуализированные фитнес-группы Peloton и Orangetheory и тех, кто ищет коллективного вдохновения на фестивале Burning Man, то существуют ли другие самопровозглашенные критики вроде меня, которые проживают каждый новый день без осознания истинной силы ритуалов?

Необходимые действия, связанные с укладыванием дочери в кровать, натолкнули меня на поразительную мысль: возможно, все мои представления о ритуалах были в лучшем случае искаженными, а в худшем – абсолютно неверными. Да, к ритуалам точно относятся религиозные традиции и церемонии, передающиеся из поколения в поколение. Однако странноватые и спонтанные поступки – из той же серии, и я стал живым подтверждением тому, что любой набор действий может стать ритуалом. Катализатором ритуалов становится необходимость; наличие же традиций и укорененности в прошлом вовсе необязательно.

Став родителем, я обратился к ритуалам инстинктивно, чтобы обеспечить спокойный сон самому юному члену моей семьи – и чтобы облегчить собственную тревогу. Я понемногу начал исследовать эту тему, и тогда ученый во мне затребовал более четких ответов на вопрос о том, как устроены ритуалы. Если люди могут на ходу придумывать свои ритуалы, которые способны влиять на их впечатления и чувства, то что именно представляют собой ритуалы и как они действуют? Теперь во мне уже вовсю разгорелось любопытство, и я был серьезно настроен все это выяснить.

Помимо детского опыта с религиозными ритуалами, большинство знаний о ритуалах я приобрел благодаря исследованиям в сфере антропологии и других дескриптивных областях социальных наук. В антропологии применяют этнографические методы, то есть ученый отправляется в путь и наблюдает за действиями людей, а затем пытается понять, почему они это делают. Теперь уже ставший каноничным способ познания был придуман западными учеными для изучения незападных культур и применялся для исследования лишь одного из элементов ритуалов – проверенных временем традиционных обрядов. Это строгие, присущие определенной религиозной общине действия, которые первым делом приходят в голову, когда кто-то заводит речь о ритуалах. Я называю их унаследованными ритуалами.

Ни одно из этих многочисленных исследований, несмотря на их несомненную увлекательность, не помогло мне с понимаем собственного опыта касательно укладывания ребенка в кровать. Никто из предков не передавал мне знания о мягких игрушках, да и Бадди Холли явно не упоминался ни в каких древних текстах. Ритуал, как я начал осознавать, может быть индивидуально расписанным действием.

Как только в моем восприятии ритуалов кое-что изменилось и они, по моим скромным предположениям, стали включать в себя не только незыблемые традиционные обряды, но и личный опыт человека, я начал повсюду их замечать. Все вокруг прибегают к любому доступному реквизиту, маскараду и собственному драматическому мастерству – прямо как я, успокаивая дочку перед сном. Иногда люди заимствуют из унаследованных ритуалов, иногда придумывают что-то совершенное новое, а чаще всего сочетают то и другое.

В общепринятом понимании ритуалов такое не случается ни с того ни с сего. Ритуал и есть ритуал: садишься, встаешь и опускаешься на колени, когда тебе говорят сесть, встать и опуститься на колени; ешь еду, которую тебе дают, потому что твой народ всегда ее ел и будет есть. В истории с дочерью я увидел отблески совершенно иного способа восприятия ритуалов. Во все времена люди обновляли ритуалы, чтобы соответствовать текущему моменту, с помощью любых подручных средств и материалов. Быть может, передача ритуалов из поколения в поколение срабатывала не для всех – например, я не перенял церковные ритуалы из детства. А в некоторых случаях, возможно, людям требовалось то, что еще не было придумано, ведь иногда мы сталкиваемся с абсолютно незнакомыми проблемами – как это произошло с пандемией в двадцать первом веке.

Такой подход к изучению ритуалов – то есть осознание того, что человек в любой момент может сказать: «А я сделаю по-своему» – привел меня прямиком к поведенческой экономике, которая изучает, как именно люди принимают решения. Я написал диссертацию по социальной психологии, а после этого занялся поведенческой экономикой в Школе менеджемента Слоуна при Массачусетском технологическом институте (МТИ). Впервые оказавшись там после защиты диссертации, я словно попал в интеллектуальный рай, в чудесный мир, населенный любопытными и великодушными людьми, которые задавались неожиданными и порой причудливыми вопросами о том, как принимаются решения. Благодаря этому духу интеллектуальной свободы я и почувствовал, что, вероятно, сумею нащупать верный путь к оценке влияния ритуалов.

В народе бытует мнение, что ритуалы всегда были неразрывно связаны с группами людей и культурой, поэтому невозможно изучать их с помощью эмпирических научных методов. Нельзя просто взять и случайным образом выбрать участников для опыта, среди которых кто-то будет представлять одну культуру, а кто-то – другую. («Пусть в этой группе все будут уроженцами Ганы, а в этой – бразильцами».) Однако, подойдя к изучению ритуалов на уровне принятия индивидуальных решений, я неожиданно получил возможность исследовать пользу ритуалов с помощью критерия «глупо или разумно?», присущего поведенческой экономике. Если вы хотите получить новые эмоции, станет ли данный ритуал глупой или разумной тратой времени? А если ваша цель – сблизиться с родными? Или внушать другим ощущение превосходства? Помогают ли ритуалы добиться желаемого? Используя такой прямолинейный подход – то есть задавая людям вопросы по поводу их целей и оценивая то, насколько их достижению посодействовали ритуалы, – я начал понемногу продвигаться вперед, ступая по следу из хлебных крошек к иному способу оценки влияния ритуалов.

Погрузившись в логику поведенческой экономики, я столкнулся с еще одним фактором, который оказал значительное влияние на мои размышления. Когда я только начал трудиться в МТИ, мне выделили рабочее место в университетской медиалаборатории. Эта лаборатория была и остается легендарной творческой площадкой для технологов, художников, мечтателей и изобретателей. Именно там создание новых технологий или систем считается куда более важным процессом, чем изучение создаваемого или написание научной статьи на эту тему. Дух лаборатории побуждает к проектированию в реальном времени с реальными материалами, как бы говоря «сделай демоверсию или умри». Впервые за все годы научной деятельности я задумался о том, что социальная наука – это не только попытка понять людей в их естественной среде, но и процесс активного создания и изменения этой среды. И так складывается альтернативное восприятие ритуалов. В двадцать первом веке в рамках своей среды мы придумываем ритуализированные действия на основе чего угодно: Джонни Мэтиса и доктора Сьюза, яблок и мясного пирога.

Впрочем, пока я не оказался на текущей должности профессора Гарвардской школы бизнеса, я даже не задумывался о том, чтобы всерьез заняться изучением влияния ритуалов. Размышляя о возможности появления новых понятий, связанных с нашим опытом в области ритуалов, я наткнулся на работу Энн Суидлер, современного социолога из Беркли. В книге «Разговор о любви», состоящей из восьмидесяти восьми бесед, проведенных в 1980-х с женатыми, холостыми и разведенными мужчинами и женщинами из Северной Калифорнии, Суидлер анализирует то, как люди на ходу придумывают ритуалы для выражения любви и привязанности, вдохновляясь такими разнообразными источниками, как религия, идеология нью-эйдж, тексты поп-песен и штампы из голливудских фильмов.

Более неформальный и импровизационный подход к ритуалам – в виде использования его уникальной способности порождать разные эмоциональные состояния – соответствовал созидательному духу медиалаборатории. И, что самое главное, он совпадал с моим собственным опытом, согласно которому ритуалы могут возникать практически из ничего. Мои попытки создания ритуалов напоминали творческую технику бриколажа, поскольку я использовал все, что попадалось под руку (в том числе мягкие игрушки и лестницу). Новаторская теория Суидлер о том, как люди находят применение окружающей действительности, послужила мне основой для более глубокого понимания того факта, что ритуалы неким образом могут включать в себя как древние традиции, так и совершенно новые типы поведения. Суидлер называет это «культурой в действии».

Согласно анализу Суидлер, ритуалы – даже старинные и традиционные – входят в так называемый набор «культурных инструментов», то есть доступных человеку ресурсов. Люди сбрасывают в кучу все действия и реакции из своего культурного репертуара, выбирая их самыми разными способами. Возьмем, к примеру, ритуал, связанный с официальным бракосочетанием: для него потребуется смокинг, кружевное белое платье и обмен клятвами. Некоторым респондентам Суидлер все эти элементы формального свадебного ритуала кажутся совершенно правильными и помогают вызвать подходящие моменту эмоции, а именно любовь, привязанность, радость. Однако у других такие составляющие традиционной свадьбы вызывают ощущение дискомфорта, поскольку кажутся фальшивыми и претенциозными и не дают им прочувствовать полный спектр эмоций, которого заслуживает это событие. Суидлер замечает, что настолько разные ответы в точности отображают работу культуры в действии. Вместо того чтобы покорно следовать правилам коллективной монолитной «культуры», отбросив в сторону личностные предпочтения, мы динамично и с тактом пользуемся собственным набором культурных инструментов и выполняем одни и те же действия, когда с искренней страстью, а когда со скукой, неуверенностью или даже нескрываемой иронией и возмущением, подобно Курту Кобейну, который явился на свою свадьбу на Гавайях в клетчатой пижаме.

Система «культуры в действии» помогла мне продвинуться в исследовании ритуалов. В отличие от этнографов и антропологов прошлого, меня не очень-то интересовала систематизация устоявшихся ритуалов, связанных с крупными общинными или религиозными событиями. Я хотел узнать, как люди применяют ритуалы в повседневной жизни и что при этом испытывают. Если большинство самых ценных для нас ритуалов индивидуальны и своеобразны, каков же важнейший атрибут ритуала? Как отличить ритуал от других регулярных действий и ежедневных задач? Глупо или разумно прибегать к ритуалам? И правда ли они способны сделать нашу жизнь лучше?

Прекрасным способом ответить на вопрос, что такое ритуал, станет изучение ответа на вопрос, что к ритуалам не относится. Так вот, привычка – это не ритуал.

Пожалуй, первая догадка по поводу разницы между ритуалом и привычкой пришла ко мне на приеме у стоматолога. Врач делился со мной теорией о привычной чистке зубов, а я по возможности мычал что-то в ответ сквозь его пальцы. По словам моего дантиста, стоит ему только заглянуть кому-то в рот – и он сразу понимает, какой способ чистки зубов привычен для этого человека. Многие начинают с энтузиазмом, поэтому на передних зубах меньше налета, затем теряют запал – и на дальних зубах налета уже больше. Я попытался вспомнить, как обычно чищу зубы. Неужели я тоже из тех, кто уверенно приступает к делу, но быстро сдается? И с какой стороны я начинаю: с левой или с правой? С передних или с дальних зубов? Задумался я и о множестве других ежедневных занятий: от одевания до мытья посуды, от поездки в транспорте до работы на компьютере – и пришел к следующему вопросу, который я теперь задаю людям по всему миру:

Я задаю этот вопрос на всех выступлениях. От Германии до Бразилии и Норвегии, от Сингапура до Испании и Канады, от Кембриджа в Массачусетсе до Кембриджа в Англии и даже в аудитории, полной специалистов по поведенческой экономике (включая двух лауреатов Нобелевской премии Даниэля Канемана и Ричарда Талера), ответы почти всегда, что каждый раз меня удивляет, распределяются примерно пополам. Люди не готовы прийти к консенсусу насчет того, какую последовательность выполнения этих двух важных действий нужно считать «правильной». (Замечу, что небольшой процент людей, оказывается, чистит зубы, стоя под душем, но с этими любителями забрызгать ноги чем-то мятным явно что-то не так.)

Затем я прошу собравшихся представить, что они выполняют эти действия в обратном порядке. То есть, если ваш ответ «душ, потом зубы», вообразите, что начинаете с чистки зубов. Если ваш ответ «зубы, потом душ», вообразите, что начинаете с душа.

Если вы выбрали ответ «А», значит, эти действия для вас ближе к привычке. Вам нужно принять душ и нужно почистить зубы, а в каком порядке – неважно. Эти действия вы регулярно выполняете исключительно ради самих действий. Если же вы выбрали ответ «Б», если почувствовали малейший намек на то, что выполнять эти действия в другом порядке неправильно, хотя причина этого неясна, значит, для вас они, скорее всего, служат ритуалом. Выходит, что утренняя гигиена стала не просто привычной и доведенной до автоматизма, а превратилась в ритуал, обладающий эмоциональным и психологическим значением. Для вас важно не только почистить зубы и принять душ, а сделать это особым образом – в данном случае в определенном порядке.

Так что же делает ритуал именно ритуалом, а не привычкой?

Привычка – это то, что мы делаем: чистим зубы, ходим в спортзал, едим свежие овощи, разбираем почту, оплачиваем счета, рано (или не очень) ложимся спать. Когда удается заменить плохую привычку хорошей, нам хочется, чтобы хорошая привычка была доведена до автоматизма. Мы без лишних усилий, иногда даже неосознанно, выполняем нужные действия, желая добиться нужного результата. Мы стараемся не злоупотреблять шоколадным печеньем во время перерыва и пореже заглядывать в социальные сети, а вместо этого начинать каждый день с тридцатиминутной зарядки и уборки, чтобы достичь важных целей (похудеть, сосредоточиться, разобраться с хаосом в доме).

Ритуал – это не просто само действие, а то, как именно мы его выполняем. Для нас важен даже не результат, а каким способом мы его добьемся. Также ритуалам сопутствуют сильные эмоции. В отличие от большинства привычек, ритуалы порождают чувства – как хорошие, так и плохие. Например, если утренний ритуал выполнен правильным образом, люди чувствуют, что «день начался отлично» и можно «браться за дело». Если же непримечательный на первый взгляд ритуал был нарушен – допустим, у вас кончилась любимая зубная паста или хлопья и вам пришлось взять другие, или же ваш гость решил сходить в душ первым и использовал всю горячую воду, – люди могут весь день чувствовать себя «как-то не так». Мы с коллегами изучили томограммы мозга и выяснили следующее: собственные ритуалы кажутся нам настолько правильными, что при наблюдении за людьми, которые выполняют эти же действия иначе, в мозге активируются участки, связанные с наказанием.

При определении различий между ритуалом и привычкой нельзя сказать, что существует один четкий набор действий, который относится только к ритуалам, и другой набор, который относится только к привычкам. Все дело в эмоциях и в значении, которое мы придаем привычкам. Представим, что два человека выполняют одно и то же действие – допустим, готовят кофе. Для одного вся суть заключается в конечной цели: получить дозу кофеина наиболее быстрым из возможных способов. Для него важен ответ на вопрос «что?». Для второго же самое главное – «как?». Чтобы крупный помол, а не средний или мелкий. И заваривать исключительно во френч-прессе. В первом случае речь идет о доведенной до автоматизма привычке, во втором – о значимом ритуале.

Наука об изменениях в поведении может пролить свет на различия между привычкой, где главное «что», и ритуалом, где главное «как». В 1930-х психолог Б. Ф. Скиннер, именовавшийся «радикальным бихевиористом», впервые выделил трехэтапную последовательность «стимул – реакция – награда» как значимый элемент формирующей поведение системы, которой он дал название «оперантное научение». Мы все учимся через положительное или отрицательное подкрепление из среды. Когда мы получаем награду, приносящую удовольствие – к примеру, чувствуем прилив эндорфинов после пробежки, – это положительное подкрепление. И мы будем вновь и вновь повторять это действие в ожидании награды. А регулярно получая награду – в виде все того же кайфа от бега, – мы начинаем страстно желать повторения данного опыта.

В книге «Власть привычки» Чарлз Дахигг назвал это страстное желание движущей силой, лежащей в основе закрепления привычек. Хорошие привычки мучительно тяжело поддерживать, пока они не будут доведены до автоматизма и не закрепятся как значимое, естественное и неосознанное действие. Привычки – это устоявшийся способ борьбы с трудностями и соблазнами: сообщения от друзей не дают сосредоточиться на работе, запах горячих круассанов наводит на мысль о втором завтраке, а к вечеру трудного дня так и манит мысль о запойном ночном просмотре сериала. Если наши привычки связаны с наградой от спорта, продуктивности и здорового образа жизни, нам уже не понадобятся подсказки от окружающей среды. Это как надежный алгоритм, согласно которому мозг направляет нас к знакомому действию: если это, тогда то. Сообщение приходит в рабочее время – ставим телефон на бесшумный режим. Запах свежей выпечки вызывает чувство голода – перебегаем на другую сторону улицы, подальше от соблазнительной пекарни. Такие привычки невероятно полезны. В области поведенческой экономики подобное вмешательство теперь известно как «подталкивание»: оно искусным образом формирует наше поведение. Подталкивание выступает в поддержку хороших привычек, создавая «среду выбора», чтобы наше поведение соответствовало долгосрочным планам: например, регулярным вкладам в пенсионный фонд или же использованию тарелок меньшего размера с целью похудеть.

Выстраданный автоматизм во многом нам помогает, ведь благодаря ему не нужно биться над принятием каждого ежедневного решения. Однако кое-что при этом и теряется. Можно ли считать алгоритм «если это, тогда то» наилучшим способом постичь счастье или любовь, найти смысл жизни? Всегда ли временный отказ от хорошей привычки будет ошибкой, или возможность побаловать себя десертом – тоже успех, только другого рода? Привычки полезны для поиска оптимальных решений в некоторых аспектах жизни, однако есть у них и неотъемлемые ограничения, уносящие нас в бездушную реальность из подсказок, упорядоченных действий и наград. Этому и посвящена сатирическая статья Тома Эллисона «Я оптимизировал свое здоровье, чтобы моя жизнь стала как можно более долгой и малоприятной», опубликованная на юмористическом сайте McSweeney’s. Зацикленность на достижении оптимальной продуктивности не дает нам понять, что своеобразные действия, из которых состоят многие ритуалы, составляют то, ради чего и стоит жить. Это все равно что переключиться с черно-белого кино на цветное. Хорошие привычки автоматизируют нашу жизнь, помогая справляться с делами. Ритуалы оживляют нас, а жизнь благодаря им становится лучше и интереснее.

Именно эмоциональная природа ритуалов и наделяет их такой живительной силой. Психологи Итан Кросс и Аарон Вейдман предполагают, что эмоции – это инструменты, которыми мы пользуемся в случае особых нужд и задач: когда грустно, можно включить повтор любимого ситкома, чтобы стало веселее. Когда одиноко, хочется кого-нибудь обнять, чтобы ощутить связь с человеком. Однако в применении эмоций как инструментов есть свои ограничения: нам не всегда удается призвать определенные чувства силой воли. В грустном или подавленном состоянии нельзя просто приказать себе развеселиться. В состоянии стресса мы вряд ли заставим себя успокоиться. Чаще всего нам приходится что-то сделать (пойти в кино или на прогулку, включить любимую музыку), чтобы изменить или усилить ощущения. Назовем эти действия «генераторами эмоций». Как только определенный набор движений связывается с конкретной эмоцией, этот набор действий, этот ритуал можно использовать для того, чтобы вызвать необходимые чувства – в общем, что-то вроде применения дрожжей как катализатора при замешивании теста.

День, наполненный хорошими привычками, придает нам ощущение продуктивности и гордости за себя. Только вот привычки не охватывают весь широкий диапазон эмоционального опыта, с которым мы сталкиваемся в жизни. А диапазон этот важен – и я даже не представлял насколько. В исследовании под руководством моего коллеги Джорди Куоидбаха мы установили, что разнообразие эмоционального опыта, которое мы назвали эмоциональным разнообразием, связано с ощутимыми преимуществами для нашего благосостояния. Эмоциональное разнообразие схоже с биоразнообразием, а под этим термином подразумевается то, как здоровье экосистемы зависит от относительного изобилия и разнообразия видов в ее составе. К примеру, экосистему, в которой слишком много охотников и недостаточно добычи, нельзя назвать жизнеспособной, так как она не в состоянии динамично поддерживать равновесие.

Представьте, что я попросил вас перечислить все испытанные за день эмоции, как положительные (счастье, гордость), так и отрицательные (злость, отвращение), и что вам нужно ответить на вопрос, насколько счастливым выдался ваш день. Результаты опросов показывают, что разнообразие оттенков эмоций, среди которых не только удовольствие, веселое или приподнятое настроение, трепет и благодарность, но и грусть, страх или тревога, делает эмоциональную сторону жизни более насыщенной и влияет на наше благосостояние в целом. Очевидно, лучше испытать за день три радостных момента, чем два радостных и один беспокойный. А еще верно, что положительные эмоции вроде радости и удовлетворения – это показатели хорошей жизни. Однако изучая целый ряд исследований, в которых приняли участие более тридцати семи тысяч человек, мы пришли к другому и менее логичному выводу. На основе тех же научных методов, что применяются для определения биоразнообразия в экосистемах, мы показали, что именно разнообразие и относительный достаток испытываемых эмоций – а не только преобладание позитивных ощущений – становятся залогом благополучия.

Полученные нами результаты разительно отличаются от множества предположений в современной культуре по поводу роли привычки в организации нашей жизни. Да, привычки помогают достичь поставленных целей – накачать мышцы, избавиться от зубного налета, завязать с ночным просмотром сериалов, – однако они оказываются не так уж полезны, когда речь идет о широком диапазоне эмоций. Согласно данным нашего исследования эмоционального разнообразия, мы, скорее всего, уделяем недостаточно внимания различным аспектам собственного эмоционального репертуара. Проведу аналогию с живописью. Шедевры рождаются даже из простого набора основных цветов (красного, синего, желтого): например, активным использованием голубого был известен Пикассо. При этом люди способны воспринимать бесконечное множество едва различимых оттенков, прибегая к спектру цветов во всей его полноте. Привычки – это красные, желтые и синие оттенки; ритуалы же позволяют насладиться насыщенным маковым красным или же прочувствовать всю глубину черного вещества под названием «вантаблэк», поглощающего почти 100 % видимого света.

Исследователи, занятые изучением эмоций, стали все чаще соглашаться с тем, что наш эмоциональный диапазон намного шире семи основных эмоций, а именно злости, удивления, отвращения, наслаждения, страха, грусти – и также презрения, которое попало в этот список только в 1960-х стараниями Пола Экмана, ведущего эксперта в данной области. Впрочем, общее их число по-прежнему вызывает споры. Сегодня некоторые специалисты выделяют двадцать семь или двадцать восемь эмоций, другие же утверждают, что их порядка ста пятидесяти.

Ритуалы – один из самых действенных инструментов, позволяющий вызвать самый широкий диапазон эмоций: хорошенько поплакать, найти выход гневу, ощутить трепет и изумление. Благодаря ритуалам оживляются такие обыденные, доведенные до автоматизма действия, как утренний душ, уборка в доме или зарядка, которые начинают вызывать у людей восторг, интерес или чувство спокойствия.

Но можно ли использовать инструменты из области поведенческих наук, чтобы проверить, как ритуалы функционируют в повседневной жизни? Проникнувшись созидательным духом медиалаборатории и ограничиваясь рамками поведенческой экономики, я решил, что пора действовать, и взялся придумывать способы для определения роли ритуала и фиксирования его воздействия – как в лаборатории, так и за ее пределами.

Первым делом предстояло выяснить, как оценить влияние ритуала на субъективный жизненный опыт. В научной работе я прибегал к самым разным методам, однако понял, что субъективный опыт лучше всего изучать наиболее простым способом: с помощью опросов. Впервые я воспользовался данным методом, когда проводил одно из ранних исследований по поводу счастья. Тогда я спрашивал у людей, насколько они счастливы, когда тратят деньги или когда складывают оригами, – и насколько они довольны своей жизнью в целом.

Следуя вышеизложенной логике, мои научные исследования касательно ритуалов зачастую начинаются с простого вопроса, есть ли в жизни человека какие-либо ритуалы, и если да, то какие эмоции они вызывают. За годы изучения данной темы мы с командой опросили тысячи американцев по всей стране: молодых и старых, религиозных и не очень. Мы интересовались, полагаются ли люди на ритуалы в определенных сферах или периоды жизни: от времени, проведенного со спутником жизни, до отмечания праздников с семьей, от общения с коллегами до попыток оставить рабочий стресс за порогом дома.

Многие ритуалы, о которых нам рассказывают, уходят корнями в культурные, семейные или религиозные традиции. Такие унаследованные ритуалы несут в себе авторитет предков или связанных с верой устоев. Они проносятся сквозь время и пространство, помогая отдельному человеку вписаться в коллектив, ведь выполняя эти действия, вы становитесь одним из многих – одним из тех, кто пел те же песни, зажигал те же свечи, так же пожимал руку и ходил той же походкой. Унаследованные ритуалы оказывают серьезное влияние на наши представления, потому что все это множество действий – будь то танцы на улицах Дели во время Дивали, поедание мацы на семейной трапезе на Песах или подготовка благовоний, пирожных и печенья на День мертвых – порождает социальную сплоченность посредством глубокого наслоения чувственного опыта, усиленного особой одеждой, светом, музыкой, танцами и едой.

Однако снова и снова мы замечаем, что люди не всегда прибегают к древним унаследованным ритуалам; они создают полностью или хотя бы частично новые. Точно так же и мы с женой на ходу придумали строгий ритуал отхода ко сну для нашей дочери. Такие специфические и оригинальные действия я называю «самодельными» ритуалами.

Некоторые пары крепко связаны особыми глубоко личными ритуалами: «Когда мы целуемся, то обязательно по три раза. Не знаю, с чего все началось, но спустя двадцать два года было бы очень странно целоваться по-другому». Уникальными и трогательными бывают и ритуалы скорби: «Я продолжала раз в неделю мыть машину любимого, как он сам делал при жизни». Ритуалы помогают подготовиться к выступлению: «Я делаю несколько глубоких вдохов и как бы встряхиваюсь всем телом, чтобы избавиться от негативной энергии». Или завершают наш день: «Принимая душ после работы, я представляю, как все мысли о больнице утекают вместе с водой».

Наши опросы по поводу ритуалов в ежедневной жизни американцев подтвердили, что они широко распространены, а еще крайне своеобразны и эмоционально насыщенны. Вопреки популярным представлениям, ритуалы – это не просто и не только наборы инструкций или сценариев, которым мы безропотно следуем. Это действия, которые мы сами создаем и приспосабливаем к жизни, выбирая из огромного ассортимента ресурсов, составляющих наш культурный инструментарий.

В дополнение к роли генераторов эмоций многие из «самодельных» ритуалов обрастают смыслами, вовлекая нас в активный процесс, который социологи называют «выработкой личности». Создание личных ритуалов пробуждает чувство причастности, когда такие ритуалы используются для выражения собственного «я» уникальным образом. То, как именно мы выполняем самые мелкие и обыденные действия, я решил назвать «фирменным» ритуалом. Допустим, у меня есть привычка – каждый день ходить на пробежку, но именно ритуал завязывания шнурков придает очертания моей личности бегуна. У нас с супругой привычка ужинать в одно и то же время, но именно благодаря тарелкам, которые мы вместе сделали на гончарном мастер-классе, мы чувствуем себя парой. Мои родные привыкли собираться на Рождество, но именно ритуал прослушивания пластинки Джонни Мэтиса делает нас семьей. Другими словами, тот элемент ритуала, который отвечает на вопрос «как?», наш «фирменный ритуал», отчасти составляет смысл жизни.

Продолжая исследование, я обнаружил, насколько важна эта связь с нашей личностью и чувством сопричастности к ритуалам.

На полке в моем кабинете стоит небольшая каменная фигурка, которую я сделал на университетском мастер-классе. Я записался на курс и, полный решимости, отправился на первое занятие, а сразу после него (да и на последующих уроках) я с тревогой осознал, что, в отличие от меня, многие действительно обладают талантом. Всякий раз я с завистью глядел на моих коллег из разных сфер науки, которые, по-видимому, с легкостью перевоплощались в одаренных скульпторов и создавали из камня изящные и вполне узнаваемые человеческие формы. Моя же фигурка ничем не напоминала человека – она вообще была никакой.

И все-таки при каждом переезде (а после окончания аспирантуры переезжал я частенько) я всегда аккуратно заворачиваю свою фигурку в пузырчатую пленку и кладу в коробку, чтобы она отправилась начинать новую жизнь вместе со мной. Конечно, для музея она не годится. Если бы я увидел такую фигурку у кого-то на столе, то принял бы ее за детскую поделку. В общем, понимаете, выглядит она не очень. Вряд ли кто-нибудь назовет такое «предметом искусства». Однако это каменное творение – мое.

Ценность, которую я придаю результату моего труда, частично можно объяснить феноменом под названием «эффект владения» – его описали Даниэль Канеман и Ричард Талер, специалисты в области поведенческой науки и лауреаты Нобелевской премии. Они провели серию экспериментов, в рамках которых произвольно раздавали людям кружки, шоколад и билеты на бейсбол, и доказали, что сам факт владения чем-либо заставляет нас сильнее ценить эту вещь по сравнению с теми, что нам не принадлежат. Люди готовы заплатить, чтобы оставить себе кружку, которая у них уже есть, – а не пойти и купить точно такую же в другом месте. Никому не нужна лишняя кружка, но как только мы стали ей владеть, мысль о расставании с ней вызывает неприятные ощущения. Вот и у меня с невзрачной фигуркой та же история.

Впрочем, в моей привязанности к каменному творению отражается еще одно психологическое явление, которое не охватывает эффект владения. Я приложил усилия, чтобы ее сделать. И хотя результат, бесспорно, оказался неблестящим, я трудился на курсах несколько недель. Взглянув на ситуацию с аналитической точки зрения, я задумался: а не связана ли моя эмоциональная вовлеченность с приложенными усилиями? Данный вопрос мелькал где-то в глубинах подсознания, не выходя на передний план, пока я не наткнулся на информацию об эпохе пищевой промышленности и быстрой кулинарии, которая пришлась на середину двадцатого века. А конкретнее, речь шла о яйцах и свежеиспеченном пироге.

В 1956 году издательство «Стрит энд Смит», выпускавшее журнал о кулинарии и стиле жизни Living, продемонстрировало прелесть новой эпохи современных удобств, напомнив читателям о том, как пекли хлеб в девятнадцатом веке. В статье подробно описывался утомительный процесс, который занимал два дня и требовал немало свободных рук: прежде чем просто смешать все ингредиенты, нужно было совершить десятки подготовительных действий, в том числе растолочь сахар, достать косточки из изюма и вскипятить молоко. В конце материала редакторы призывали читателей радоваться современным кухням образца 1956 года: «Сейчас же достаточно только взять упаковку сухой смеси, добавить жидкости, немного поработать миксером и выставить нужную температуру в духовке – а пока хлеб готовится, почитать книгу».

Правда, к тому моменту, когда было опубликовано это обнадеживающее обещание замены труда на досуг, продажи готовых смесей для выпечки забуксовали. Впервые они появились после Второй мировой войны и были у женщин нарасхват. В 1947 году в супермаркетах США было продано сухих смесей на 79 миллионов долларов. К 1953 году эта цифра увеличилась почти вдвое и составила 150 миллионов долларов. Казалось, готовым смесям суждено стать главным кулинарным элементом и попасть на полки всех домов Америки, как вдруг с середины 1950-х продажи резко застопорились без какой-либо видимой причины. Молодые домохозяйки, которым нужно растить детей и кормить мужа, должны были стать идеальными потребителями таких продуктов, а они практически перестали обращать на него внимание.

В «Бетти Крокер», дочерней компании «Дженерал миллс», которая была одним из крупнейших производителей смесей для выпечки, обеспокоились падением продаж и наняли Эрнеста Дихтера, психолога из Вены, желая понять, почему такой удобный и экономящий время продукт не пользуется популярностью у молодых женщин. Дихтер, бывший помощник Зигмунда Фрейда, сам стоял у руля Института мотивационных исследований, организации по изучению потребительского спроса. Применяя психоаналитические методы, позаимствованные у Фрейда, Дихтер продвигал свой способ изучения подсознательных стремлений и скрытых желаний. В этом подходе к исследованию рынка использовались так называемые «фокус-группы».

Благодаря фокус-группам из молодых женщин Дихтер узнал, что смеси «Бетти Крокер» слишком просты в использовании. Поскольку не требовалось почти никаких усилий, женщины не чувствовали себя вовлеченными в процесс. «Да, я пользуюсь готовой смесью, – немного робко сказала Дихтеру одна женщина. – С ней намного проще, но зря я ее покупаю». В другой фокус-группе кто-то из коллег Дихтера заметил, что у одной женщины при описании кулинарных привычек случилась оговорка по Фрейду: «Особенно когда спешу, мне нравится тратить на еду много времени». Такая оговорка очень показательна. Услышав фразу «тратить много времени», остальные женщины из фокус-группы тоже начали признаваться, что чувствуют себя виноватыми, применяя готовую смесь. В Америке середины двадцатого века время, проведенное на кухне – и тем более за приготовлением домашней выпечки, – было способом выражения любви. В опросе, проведенном Институтом Гэллапа в 1953 году, торт поставили на второе место в списке блюд (сразу после яблочного пирога), которые станут «настоящей проверкой женских кулинарных способностей».

Потратив несколько недель на анализ желаний американок середины двадцатого века, Дихтер передал свои рекомендации руководству «Бетти Крокер»: усложнить задачу домохозяйке. Не прикладывая усилий, женщина не почувствует, что достаточно потрудилась над блюдом, которое достает из духовки. В «Бетти Крокер» изменили рецептуру готовых смесей, решив убрать из них яичный порошок. Теперь для приготовления теста требовалось не только добавить жидкость, но и разбить яйцо, после чего можно было браться за миксер. Специалисты по работе с потребителями утверждают, что именно тогда смеси «Бетти Крокер» стали набирать обороты – и этот момент стал поворотным в истории готовых пищевых продуктов. Всего один дополнительный шаг, требующий чуть больше усилий, – и женщины почувствовали себя более причастными к приготовлению выпечки.

В реальности все сложнее: «Бетти Крокер» со смесью «просто добавь яйцо» и «Пиллсбери» с полностью готовой смесью делили рынок вплоть до конца 1960-х. И хотя инновационный прием с яйцом был не единственным спасением и пришелся по вкусу не всем покупателям, исследования Дихтера помогли выяснить непреходящую истину относительно кулинарных предпочтений домохозяек: они хотели вложить частичку себя в приготовление еды. И благодаря этому дополнительному усилию, пусть даже в виде добавления одного яйца, готовые блюда тоже стали способом выразить любовь.

Эта идея казалась настолько увлекательной, что мы решили найти ей научное подтверждение. Моя коллега Химена Гарсиа-Рада заметила: в интернете яростно критиковали молодых родителей, покупающих для ребенка автоматическую кроватку SNOO, которая сама его укачивает. «Если вам требуется такое устройство, не надо было заводить детей», – написал кто-то, а другой поддержал: «Хреновые родители, займитесь уже наконец своими детьми!» С помощью серии исследований нам удалось установить, что дело не только в злобных комментаторах, критикующих устройства, которые должны облегчить уход за малышом; сами родители тоже чувствовали, что, делая выбор в пользу удобства, как будто лишают ребенка своей любви. Как выяснилось, повлиять на точку зрения родителей помогла смена слогана. Раньше он звучал так: «С нашей кроваткой легко засыпать». В новом же нашлось место и для усилий, которые делают родители: «С вас поцелуи, с нас – крепкий сон».

Как мы увидели на примере компаний «Бетти Крокер» и SNOO, простоте люди предпочитают усилия. Мне хотелось понять: выбор в пользу усилий глупый или мудрый? Да, мы экономим время, но разве при этом не жертвуем чем-то важным? Мы с коллегами начали с эксперимента с самым стандартным, обыденным, обезличенным и совершенно непривлекательным товаром – с обычной черной коробки для хранения от «ИКЕА», которая первоначально предназначалась для компакт-дисков (уже устаревших на момент нашего исследования).

Для эксперимента мы собрали в Юго-Восточном университете США две группы из пятидесяти двух участников, каждому из которых заплатили 5 долларов. В первую группу попали люди, не имеющие отношения к строительству: им для осмотра предоставили полностью собранную черную коробку. Во вторую группу входили строители, и они получили коробку в разобранном виде, а также инструкции по сборке – от них требовалось собрать коробку.

После осмотра и сбора участникам обеих групп предстояло ответить на один и тот же вопрос: сколько бы они заплатили за такой контейнер для хранения? Те, кто просто осматривал коробку, предложили всего 48 центов, а вот люди из второй группы, самостоятельно собиравшие коробку, были готовы отдать уже 78 центов, что на 63 % больше. Было проведено еще несколько исследований, в том числе с самодельными лягушками оригами, игрушечными подъемными кранами и наборами «Лего», но результаты оставались одинаковыми: более ценными казались те предметы, в сборке которых люди сами принимали участие.

Эффектом «ИКЕА» как раз и объясняется мое трепетное отношение к той каменной фигурке. Именно по этой причине мы не в силах расстаться со сколотой кружкой, которую давным-давно слепили на мастер-классе по гончарному делу. Мы владеем этими предметами не только в том смысле, что они принадлежат нам; мы также владеем ими, поскольку вложили частичку себя в их создание – и в результате придаем таким вещам больше ценности.

Прошло более десятка лет с тех пор, как учеными был выявлен эффект «ИКЕА», и теперь он считается общепризнанным психологическим феноменом. Свое отражение он нашел даже в поп-культуре. Я с удивлением узнал, что вопрос об эффекте «ИКЕА» был задан в финале одного из выпусков американской версии телешоу «Своя игра»: «Этот эффект назван в честь компании, основанной в 1943 году, и связан с тем, что покупатель придает повышенную ценность товару, в который вложил свой труд».

Команда специалистов в области психологии развития даже провела дополнительное исследование, чтобы понять, проявляется ли эффект «ИКЕА» у детей, и если да, то в каком возрасте. В эксперименте было задействовано шестьдесят четыре ребенка в возрасте от трех до шести лет, и каждый из них получил по два игрушечных монстра, сделанных из поролона. Первого монстра дети помогали собирать в соответствии с инструкцией, второго же лишь недолго подержали в руках. Сработал ли и здесь эффект «ИКЕА»? Исследователи обнаружили, что у детей пяти-шести лет самодельные монстры действительно заслужили более высокую оценку, тогда как у трех– и четырехлеток такого не отмечалось. Из этих результатов следует, что эффект «ИКЕА» проявляется у детей постарше благодаря более развитому с возрастом ощущению собственной личности: ценность монстров, сделанных своими руками, возрастает.

Опрашивая людей по поводу ритуалов, мы обнаружили, что «самодельные» ритуалы занимают в их жизни особое место. Проявлялся тот самый психологический феномен, известный под названием эффект «ИКЕА». Унаследованные ритуалы достаются нам в готовом виде – прямо как собранные коробки, к созданию которых мы не приложили руку. А что же наши личные своеобразные ритуалы? Они уникальны. Мы формируем их самостоятельно: не всегда с нуля, но практически из всего, что есть под рукой. Вот и паре, о которой пойдет речь дальше, удалось придумать собственный значимый ритуал из процесса приготовления домашнего пива:

Будь то неприметная коробка для хранения дисков, торт или домашнее пиво, труд порождает любовь. Со временем все мы учимся по-своему выполнять самые обыденные действия – они-то и определяют наш фирменный ритуал, вызывая ощущение сопричастности. Это один из способов вложить что-то важное в самих себя и мир вокруг нас, таким образом обогащая собственный опыт и расширяя его границы.

Вот еще несколько историй, которыми со мной поделились люди в ходе исследования:

Рафаэль Надаль считается одним из самых высококлассных теннисистов в мире. Тридцатисемилетний испанец надолго захватил власть на грунтовых кортах: на момент написания этой книги за ним числится рекорд по самой длинной победной серии на одном покрытии, а многие фанаты называют его величайшим игроком всех времен.

А еще Надаль славится ритуальными действиями, привлекающими всеобщее внимание. Наиболее скандальным среди них стала его тяга поправлять белье, за что журнал GQ прозвал его «самым известным поправщиком белья за всю историю». Спортсмен также постоянно одергивает футболку, затем приглаживает волосы и вытирает лицо. В одном особенно изнурительном матче набор этих действий повторился 146 раз. Впрочем, к ритуалам Надаль приступает еще до начала матча. Он берет упаковку энергетического геля, срывает верхушку и, согнув пополам, выдавливает содержимое в рот, разделяя ровно на четыре глотка. Цель Надаля – съесть энергетический гель перед матчем, но достигает он ее как будто случайными действиями. Почему четыре глотка, а не три или пять? Почему нельзя сначала пригладить волосы, а потом одернуть футболку? И зачем все время поправлять белье?

Как объясняет Надаль, эти движения полезны с психологической точки зрения: «Делать все это необязательно, однако именно так я могу сосредоточиться». Причуды теннисиста называют то суевериями, то навязчивыми привычками – или и тем и другим.

Чтобы понять, как и зачем Надаль выработал такие особые действия, заглянем на семьдесят пять лет назад и подробнее рассмотрим открытие американского психолога Б. Ф. Скиннера, который сформулировал теорию о том, что в основе формирования привычки лежит последовательность «стимул – реакция – награда». Этот его эксперимент не так уж известен. В ходе исследования Скиннер спроектировал и сделал ящики, оснащенные рычагами и переключателями, которые при ударе клювом или подергивании (голубями или крысами) выдавали еду.

В так называемых ящиках Скиннера ученый создал среду, обуславливавшую поведение лабораторных животных в условиях награды за каждый шаг на пути к желаемой цели. Он учил голубей нажимать на рычаг и дергать за шнур, всякий раз поощряя их действия угощением. Раз за разом он награждал птиц за то, что они двигались по кругу, а затем даже научились выполнять невероятные трюки, например играть в настольный теннис. Скиннер основал подход к обучению, в котором важная роль отводилась подкреплению. Этот подход он назвал «оперантным научением». Если действие имеет плохой результат, мы повторяем его реже. Если результат хороший, оно подкрепляется, и мы повторяем его чаще. Когда голубь, клюнув рычаг, получает щедрое угощение, это подкрепляет его поведение, и он снова ударяет клювом по рычагу.

Однако в 1948 году Скиннер отошел от сценария. Он взял группу хорошо откормленных голубей и довел их до состояния стабильного голода, сократив вес особи до 75 % от нормального показателя. Ежедневно каждого голубя на несколько минут помещали в ящик Скиннера с кормушкой, которая выдавала еду произвольно, независимо от поведения птицы. Никакие действия вроде клевания рычагов уже не могли повлиять на результат и обеспечить угощение. Можно предположить, что при полном отсутствии контроля голуби быстро сдались и стали просто радоваться еде, когда она сама появлялась. Но нет, все было иначе. У голубей выработались своеобразные методы, с помощью которых они пытались ускорить выдачу еды:

Чаще всего действия голубей не совпадали с временем подачи еды. Кормушка выдавала угощение по своему расписанию. Правда, иногда совпадения все же случались. Допустим, появление еды совпало с третьим кругом движения голубя против часовой стрелки – и тогда, получив позитивное подкрепление, птица вновь его повторяла, считая, что таким образом сумеет получить еще больше угощения. «Можно сказать, что этим экспериментом подтверждается что-то вроде суеверия, – отмечал Скиннер. – Птица ведет себя так, словно между ее действиями и распределением еды есть причинно-следственная связь, хотя на самом деле она отсутствует». (Уж кто бы говорил: сам Скиннер, стараясь повысить собственную продуктивность, спал у себя в кабинете в ярко-желтом пластиковом баке, придерживаясь следующего расписания: сон с 22:00 до 1:00, затем подъем и работа в течение часа, снова сон с 2:00 до 5:00.)

Что же помог выявить не самый известный эксперимент Скиннера с голубями? На мой взгляд, он обнаружил основные принципы ритуалов и их зарождения в реальном времени. Попав в непонятную и сбивающую с толку среду, не поддающуюся контролю, голуби Скиннера начали импровизировать, придумывая и повторяя произвольные действия в расчете на то, что они помогут добыть еду. Таким образом птицы создали свой фирменный ритуал.

Не одни только голуби полагаются на ритуализированное поведение в борьбе с тревогой, стрессом и потерей контроля. На протяжении десятилетий специалисты из области социальных наук подчеркивают связь между неопределенностью и формами магического мышления, к которым относятся и ритуалы. В классической работе «Магия, наука и религия» антрополог Бронислав Малиновский, один из самых выдающихся летописцев истории ритуалов в двадцатом веке, отметил, что у тех, кто ловит рыбу в бурных водах, намного больше ритуалов по сравнению с теми, кто рыбачит в спокойных лагунах. Прежде чем отправиться в рискованный путь через опасные воды залива Милн на самодельном каноэ, тробрианцы из Папуа – Новой Гвинеи устраивали обряд кула – замысловатый церемониальный обмен ракушками и бусинами. Путешествие с острова на остров было связано с чувством неопределенности, поэтому и зародилось множество соответствующих ритуалов, в том числе и кула.

Зависимость ритуалов от неизвестности и риска хорошо исследована. Например, в регионах с непредсказуемой засухой общины придумали ритуалы для вызова дождя: во время танца дождя коренные американцы юго-запада прикрепляли к одежде такие символичные предметы, как козья шерсть и бирюза. В Таиланде устраивали Кошачий парад: по давней традиции серую или черную кошку нужно было пронести в корзинке по всей деревне, чтобы жильцы каждого дома побрызгали на нее водой.

В бейсболе большинство ритуалов связаны с подачей, так как даже у первоклассных спортсменов доля успешных попыток составляет менее 30 %. А вот ритуалы с принятием мяча встречаются редко, так как в данном случае доля успешных попыток около 98 %. Не обходятся без ритуалов и болельщики, которые обязательно надевают «счастливые» шапки и носки или же берут с собой мягкую игрушку в виде талисмана команды, особенно когда опасаются проигрыша. Если вы уверены, что непременно поймаете рыбу, что пойдет дождь и что ваша команда победит, то вряд ли решите прибегнуть к ритуалам.

В случае с голодными голубями фирменный ритуал появился в связи с тем, что, столкнувшись с неопределенностью, птицы старались понять, как ускорить появление еды. Вспомним их повторяющиеся произвольные действия: голуби кружили по клетке против часовой стрелки, бились головой о верхний угол, совершали маятниковые движения. На первый взгляд кажется, будто трудно представить людей (кроме Надаля), выполняющих такие же случайные действия, однако именно из них и состоят многие давние унаследованные ритуалы. Допустим, человек касается пальцами лба, потом – груди, а затем – левого и правого плеча. Зачем он это делает? И что это значит? По мнению некоторых, смысла в таких движениях не больше, чем в поведении голубей Скиннера, а для приверженцев определенной религии эти действия обладают сакральным смыслом, так как обозначают крестное знамение.

Дэн Вегнер, психолог из Гарварда, считается одним из самых оригинальных мыслителей в сфере психологических исследований конца двадцатого века. Его интересовала так называемая «связь между тем, что люди делают, и тем, что люди вкладывают в это действие». Основной вывод Вегнера звучал так: любое действие можно разложить на механические элементы, на конкретные движения, а можно – на устремления более высокого уровня, которые за ним стоят. В некоторых ветвях христианства крестное знамение используется как способ выразить почтение своей вере. Совершается оно путем прикосновения к точкам на теле. Исследование Вегнера показывает, что мы предпочитаем отождествлять действия с более высоким уровнем интерпретации. Поэтому если спросить у человека, что он делает, он, скорее всего, скажет «осеняю себя крестным знамением», а не «касаюсь пальцами четырех точек на теле», хотя, по сути, второй вариант тоже верный.

Эта особенность человеческой психологии помогает объяснить, почему большинство ритуалов состоят из произвольных, казалось бы, действий. Почему, например, Агата Кристи ела яблоко, лежа в ванне, и зачем жители деревни в Таиланде клали в корзину серую или черную кошку?

Мы редко совершаем какие-либо действия бесцельно – ведь мы двигаем ногами, чтобы куда-то прийти, или машем рукой, чтобы поприветствовать друга. Мы закрываем окно, потому что дует, и гасим свет, потому что надо ложиться спать. И вот когда мы видим, что человек совершает какие-либо действия без видимой цели, мы стараемся выяснить причину. Если незнакомец ходит по тротуару кругами, глядя себе под ноги, можно сделать вывод, что он что-то ищет – например ключи или деньги. Если человек активно жестикулирует, разговаривая как будто сам с собой, значит, он ответил на звонок по беспроводной гарнитуре. В одном эксперименте дети наблюдали за тем, как взрослый стучит по стеклянной банке пером (безрезультатно), прежде чем снять крышку и достать оттуда игрушку. Когда настала их очередь, дети повторили увиденное, решив, что постукивание пером – важный элемент процесса, без которого достать игрушку не получится.

Социологи Рохан Капитани и Марк Нилсен назвали эту склонность «ритуальным настроем»: чем более бессмысленным и неоправданным кажется чье-то поведение, тем выше вероятность того, что мы будем искать ему объяснение. А не найдя в действиях простой логики, придем к выводу о том, что в произвольных движениях наверняка есть некий глубокий смысл. Эти действия обладают, как говорят исследователи, причинной неясностью, и нам они представляются особенными именно потому, что мы не в состоянии распознать их цель или предсказать результат.

Чтобы лучше понять эту мысль, вообразите, что у вашей подруги Анны выключился свет и она бродит по темной кухне в поисках свечей. В данных обстоятельствах ее поведение выглядит совершенно логичным: нужно найти другой источник света, поскольку нет электричества. Но если Анна ищет свечи и спички, когда на кухне и так светло? В таком случае мы с помощью интуиции приходим к заключению, что свечи нужны ей не для освещения, а для какой-то другой цели или даже ритуала – к примеру, украсить торт на день рождения, зажечь в честь религиозного праздника или в память о близких.

Даже самые функциональные действия, такие как растяжка перед бегом, могут стать ритуализированными. Рутинные движения приобретают ритуальный смысл, когда мы выполняем их особым способом – и этот способ становится важнее самого процесса. Иногда необходимо совершать эти действия в определенное время или в конкретной последовательности. Кому-то требуется специальная одежда, как судье Рут Бейдер Гинзбург с ее кружевными воротничками, а может, особое место за столом, как за ужином в моей семье. Кто-то, как Чарлз Диккенс, не ляжет спать, если кровать обращена не в ту сторону. Во всех этих примерах благодаря ненужным вроде бы деталям, которые не связаны напрямую с причиной и следствием во внешней обстановке, простые действия, служившие лишь способом достижения цели, превращаются в нечто значимое, и в результате даже обычное становится необычным.

Ритуальным настроем также объясняется, почему единожды сделанный практический выбор может со временем стать ритуалом и потерять свое первоначальное назначение. В те времена, когда брак по договоренности был более привычным делом, чем сегодня, жениху и невесте запрещалось видеться перед церемонией – вдруг невеста не понравится внешне, и жених отменит свадьбу? В наши дни большинство пар успевают хорошо узнать друг друга задолго до бракосочетания, однако традиция сохраняется – даже те, кто живет (и спит) вместе, предпочитают не видеться пару дней перед свадьбой. Поскольку оригинальная цель уже не актуальна, мы наделяем такое поведение другим значением: одни говорят, что видеть невесту перед свадьбой – плохая примета, другие считают, что недолгое расставание помогает укрепить узы. Чем менее практичным кажется действие, тем шире поле для его ритуальных интерпретаций.

Ритуалы зависят от нашей способности – и от нашего желания – совершить скачок от чисто механического действия к такому, которое наполнено глубоким смыслом. Придавая важное значение чему-то обыденному, мы представляем самим себе способ породить эмоции с помощью того, что есть под рукой: свечи, вуали, яблоки, кошки или корзинки.

Конечно, бейсбольные ритуалы и танец дождя не гарантируют успех, сколько бы усилий и ожиданий в них ни было вложено. Б. Ф. Скиннер замечал склонность возлагать надежды на ритуалы как часть магического мышления даже в своих знаменитых голубях:

Люди, как и голуби, способны придумывать себе разнообразные ритуалы, однако повороты против часовой стрелки не ускорят выдачу еды, а кошка нужного цвета не поможет призвать дождь. Так почему же мы – все мы, по-своему – продолжаем упорствовать? Если невозможно волшебным способом призвать гениальный бросок в бейсболе или в боулинге, зачем мы так стараемся, всякий раз совершая замысловатые и сложные действия?

Отчасти ответ на этот вопрос можно найти у Скиннера: пусть в редких случаях, но за выполнением ритуала все же следует желаемый результат, которым и подкрепляется наше поведение – иногда кормушка выдает еду, иногда рыбаки возвращаются после шторма целыми и невредимыми, а иногда любимая команда побеждает, когда преданные фанаты приходят на игру в «счастливых» футболках. Однако происходит это лишь время от времени. Так с чего бы ритуалам регулярно возникать и закрепляться в нашей жизни, если чаще всего они не помогают добиться нужного исхода?

Мысль о том, что правильный ритуал поможет мне выйти на сцену с Китом Ричардсом или что с помощью особого танца можно вызвать дождь, кажется абсурдной, верно? Именно так и думал Скиннер, когда подводил итог своему эксперименту с голубями: «Конечно, ни о каком реальном воздействии речь не идет».

Все согласятся, что танцы дождя не способны на самом деле призвать осадки. Однако засуха, как и многие другие формы нехватки чего-либо (еды, денег, жилья, уважения), приводит к социальному напряжению, а именно к страху, гневу, недовольству, жадности (когда воды совсем мало, делиться не хочется). Пусть ритуальные танцы и не помогут с дождем, зато они объединят людей и напомнят о том, что с такими трудностями мы уже сталкивались. Танец дождя действует на психологическом и социальном уровнях. Посредством синхронных и выверенных движений ритуалам удается сплотить участников, связанных между собой общим прошлым и надеждами на светлое будущее.

И даже если ритуалы не всегда способны повлиять на мир внешний, они точно оказывают воздействие на мир внутренний. К этому аспекту эффекта ритуала мы и обратимся далее.

Пять минут до начала. Вы за кулисами, освещение тусклое. Вскоре поднимется занавес, и сцену зальет светом прожектора. Из зала волной доносится гул, то нарастая, то затихая. Все места заняты, и зрители готовы либо полюбить вас, либо раскритиковать в пух и прах. Сегодня вечером они пришли сюда, чтобы увидеть вас, и только вас. Главное место на сцене занимает отполированный до блеска рояль. Через четыре минуты вам предстоит выйти, и толпа сначала взорвется, а потом крики стихнут, и воцарится полная тишина. Вы сядете за рояль, положите пальцы на клавиши. Все собрались послушать, как вы играете три сонаты. Зрители ждут от вас идеального исполнения, ведь именно за этим они и пришли. Остается три минуты, по спине течет холодный пот. Вы усердно репетировали, но всегда в одиночку, в знакомой обстановке. И теперь задаетесь вопросом: «А вдруг этого было недостаточно?» Две минуты до выхода. В зале гаснет свет, зрители замерли. Через минуту поднимется занавес, и вы предстанете перед бескрайним морем чужих лиц. Всего шестьдесят секунд, чтобы унять бешеный стук сердца и подавить волну паники, нарастающую изнутри.

Черт, да как тут можно успокоиться?

У Святослава Рихтера, одного из величайших пианистов в мире, на этот вопрос имелся простой ответ: взять с собой омара. Перед каждым концертом виртуоз клал розового пластмассового омара в коробочку с атласной подкладкой и носил ее с собой до самого момента выхода на сцену. Коробка при этом обязательно оставалась неподалеку, иначе она не оказала бы воздействия на его исполнение. «Стоило ли ему брать омара с собой на сцену? Пожалуй, нет. Люди приставали бы с расспросами. Впрочем, одно он знал точно: без этого омара играть нельзя», – так вспоминал о пианисте кинорежиссер Эррол Моррис. Несмотря на грандиозный талант, Рихтер считал, что ни на что не годится без своего розового омара, и ни разу не рискнул отойти от привычного ритуала. Счастливая фигурка ракообразного была для него не менее важна, чем хорошо настроенный инструмент.

Ритуалы перед выступлениями относятся к наиболее известным и ярким примерам ритуализированного поведения, и знаменитости на вершине своей карьеры во многом на них полагаются. Прославленная теннисистка Серена Уильямс стучит мячом о корт пять раз перед первой подачей и два раза перед второй. Криштиану Роналду делает первый шаг на футбольное поле исключительно с правой ноги. А помните бейсболиста Номара Гарсиапарру? Сначала он выходит за линию, потом возвращается, потуже натягивает перчатки, поправляет край рукава на левой руке, снова подтягивает перчатки. Дальше нужно соприкоснуться перчатками, дотронуться до рукава, правого бедра, спины, левого плеча, шлема, пояса и снова до шлема, вернуться обратно за линию, топнуть ногой.

Что удивительно, Нома (так его называли местные поклонники) вовсе не один такой. В одном исследовании поведения бейсболистов ученые посчитали количество движений каждого игрока перед ударом битой и разделили их на тридцать три категории, среди которых: прикосновения к телу или одежде, подтягивание перчаток и постукивание битой по базе. Среднее количество движений составило целых 83, а в целом диапазон был от 51 до 109. Игроки понимали, что много двигаются, но, по их предположениям, число движений было в четыре раза меньше. Посмотрев видеозапись с игры, они с удивлением обнаружили много такого, чего раньше за собой не замечали. Однако и это их не остановило. Бейсболисты лишь отчетливо осознали, что всерьез рассчитывают на эти движения, они помогают им «войти в нужный настрой».

Другие сферы деятельности могут похвастаться не менее богатым и ярким ассортиментом странных ритуалов перед выступлениями. Балерина Сьюзен Фаррелл прикрепляла изнутри своего трико маленькую игрушечную мышку, а перед выходом на сцену крестилась и дважды себя щипала – и в итоге за свои впечатляющие выступления удостоилась Президентской медали Свободы за вклад в искусство. Писательница Джоан Дидион, попавшая в шорт-лист Пулитцеровской премии с книгой «Год магического мышления», убирала наброски рукописи в морозилку, когда текст никак не двигался дальше. Грейс Хоппер, разработчица первых вычислительных программ (а также контр-адмирал флота США), подходила к работе над инновационным языком программирования КОБОЛ с четкой логикой, однако когда дело доходило до проверки кода, Грейс доставала коврик, вставала на него лицом к востоку и вместе с коллегами молилась, чтобы код заработал. Шуточное суеверие со временем переросло в жизненно важный рабочий ритуал – момент волшебства, резко контрастирующий со строгостью чистой математики.

Но к чему вся эта суета, особенно если речь идет о тех, кто и так уже добился небывалых высот? Прекрасный ответ на этот вопрос дал Эррол Моррис, рассказывая о Рихтере: «Чтобы суметь что-то сделать, необходимо верить, что вы на это способны. Чтобы играть на пианино, недостаточно одних только навыков. Требуется нечто большее». Навык – это основа. А вот его применение – в нужном месте, в нужное время и нужным способом – уже совсем другое.

Цель ритуалов перед выступлениями – дать нам это неуловимое «большее», помочь справиться с беспокойством и показать, на что мы способны. И требуется это не только всемирно известным мастерам в своей области. Мы знаем об их нуждах и ритуалах лишь потому, что они знамениты. Однако и мы, простые смертные, тоже полагаемся на ритуалы в самых разных сферах жизни, когда нужно снять тревогу и подготовиться к выступлению перед публикой: например, провести совещание, сходить на собеседование, сообщить о проблеме в городскую администрацию или как-то иначе оказаться в центре внимания. На занятиях в Гарварде я спрашиваю у сильных студентов, есть ли у них какие-либо ритуалы, связанные с экзаменами, спортивными матчами или другими напряженными событиями. Поначалу они стесняются, но стоит кому-нибудь сказать: «Я всегда пользуюсь одной и той же зубной пастой, пью тот же чай и обязательно беру с собой три карандаша», как плотину прорывает. Выясняется, что у каждого студента есть свой ритуал – и что все они совершенно разные.

Реакцию в виде появления ритуала порождают не только серьезные и ответственные моменты. Повод зачастую бывает обыденным. Многим из нас мысль о беседе с незнакомыми людьми – на вечеринке, в поезде или на приеме у врача – кажется не менее пугающей, чем сольное выступление в Карнеги-холле. Кого-то бросает в жар от необходимости произнести речь перед парой коллег. В одном исследовании ученые просили людей поупражняться в ораторском искусстве, а сами фиксировали, как напряжение приводит к ритуализированному поведению. Едва у выступающих повышался пульс, они начинали произвольно двигать руками, совершая особые повторяющиеся движения.

Исследуя подобные ритуалы, я осознал, что и сам уже много лет прибегаю к собственному ритуалу перед выступлениями – еще одно доказательство того, что мой скептицизм по поводу ритуалов уступил место вере в них. За полчаса до начала я хожу туда-сюда по кабинету, прокручивая в голове материал, затем беру листок с планом занятия (всегда написанным на желтой бумаге) и кладу в черную кожаную папку, которую мне двадцать пять лет назад подарил отец, – и именно с этой папкой я прихожу на все до единой лекции, которые веду в Гарвардской школе бизнеса.

И выдающиеся, и самые простые исполнители по всему миру безгранично верят в свои уникальные ритуалы. Они не скрывают, что без этих причудливых действий чувствуют себя потерянными – хотя большинство и считают ритуалы глупостью, поскольку не имеют ни малейшего логического объяснения собственной вере в эти особенные поступки. Так в чем же дело? Неужели они правы, и эти странные действия способны помочь кому угодно, как суперзвездам, так и обычным людям, когда речь идет о выступлении перед публикой? Или же ритуалы, напротив, мешают нам, создавая помехи?

Почему ритуалы массово возникают не только в связи с важными выступлениями, но и в ответ на повседневные трудности? Одна из главных причин заключается в том, что другие излюбленные стратегии зачастую не срабатывают: не помогают нам расслабиться или лучше выступить. Вы когда-нибудь пробовали сказать самому себе: «Успокойся», в панике глядя в зеркало? Или испытывали на себе последствия после того, как бросали это слово вашей разгневанной второй половинке?

К чему это привело?

Можно предположить, что такое прямолинейное указание должно сработать – хотя бы оказать некий благотворный эффект. Нас повсюду окружают мотивационные мантры и банальные фразы с призывом к спокойствию. Пожалуй, самый известный пример – британский слоган времен Второй мировой войны: «Сохраняйте спокойствие и продолжайте действовать». Однако с началом бомбардировок Лондона британское правительство, по-видимому, осознало, что напуганным жителям подобный призыв покажется излишне покровительственным и малоэффективным, поэтому два с половиной миллиона копий плаката отправили в утиль. (Лишь в 2000 году слоган возродился в виде глобального мема, когда владелец букинистического магазина наткнулся на экземпляр винтажного постера и решил запустить в продажу его копии, тем более что девиз пришелся по нраву представителям двадцать первого века в качестве ироничного напоминания о той стоической эпохе.) Броская фраза, от которой тогда решили отказаться, была реабилитирована благодаря новой волне исследований. Психолог Дэн Вегнер не только провел увлекательную работу, посвященную тому, как мы определяем собственные действия, но и изучил нашу неспособность контролировать свои мысли. Вегнер давал людям простое на первый взгляд задание – не думать о белом медведе. И как бы мы ни старались, в воображении постоянно будут мелькать белые медведи. Раз мы не в силах вытеснить из головы внезапно возникшие мысли о белых медведях, то с чего мы решили, что способны подавить беспокойство из-за выступлений? Такого рода беспокойство бывает и состоянием, и чертой характера: человек может волноваться только по поводу предстоящего выступления, а может быть и в целом человеком тревожным. Ни в одном ни в другом случае призыв к спокойствию не сработает.

Когда мы говорим себе «успокойся», то не просто стараемся подавить свои мысли. Мы также хотим избавиться от возбуждения – этим словом исследователи называют и психологическое состояние переизбытка энергии и напряжения, и физиологическое, которое задействует лимбическую и симпатическую нервную систему. Представьте, что вы говорите себе «Успокойся» – белый медведь, белый медведь, – а внутри вас при этом бурлит коктейль из нервной энергии. Исследования моей коллеги по Гарвардской школе бизнеса Элисон Вуд Брукс показывают, что подобный призыв к спокойствию не действует, а порой и вовсе может разволновать нас еще сильнее: «Теперь я переживаю не только из-за выступления, но и из-за того, что не могу успокоиться… И это переживание тоже вызывает у меня панику». Легко представить, до чего доводит людей этот замкнутый круг.

Некоторые считают, что все дело в оптимальном подборе времени, и для успешного выступления нужно дождаться правильного настроя. Однако доказательств в пользу того, что эта стратегия работает, мало. В рамках одного эксперимента было установлено, что игроки в дартс, бросавшие дротики в тот момент, когда чувствовали себя «настроенными», добились примерно таких же результатов, как и игроки, совершавшие броски в произвольные моменты. Даже методы подготовки, логически связанные с предстоящей задачей, зачастую не срабатывают. Например, помогает ли растяжка перед спортивным состязанием успокоиться и размяться? Среди полученных данных есть заметные расхождения. Да, успокоительные препараты вроде «Ксанакса» помогают справиться с тревогой, зато обладают побочными эффектами вроде снижения скорости реакции – а это совсем лишнее, когда от нас требуется четкость и быстрота мышления.

Всем известно, что мандраж перед публичным выступлением необязательно оказывает негативное влияние. Закон Йеркса – Додсона помогает понять связь между возбуждением и результатом: согласно ему, здоровая доза напряжения и стресса способна повысить наши шансы на важном собеседовании, экзамене или соревновании. Она заставляет нас усерднее тренироваться и готовиться, чтобы показать себя с лучшей стороны, ведь прилив энергии повышает мотивацию и выносливость. Но если мандраж или возбуждение достигают критической точки, они приносят только вред, мешая нам сполна проявлять свой потенциал.

Элисон Вуд Брукс – не просто коллега по гарвардским исследованиям, но и мой хороший друг. Вместе с Райаном Бьюэллом, еще одним сотрудником Школы бизнеса, мы собрали музыкальный коллектив с хитрым названием «Группа преподавателей Гарварда». (С тех пор мы успели сменить его на «Огоньки».) Благодаря этому наше трио получает непосредственный доступ к беспокойству перед выступлениями. Элисон – самый спокойный музыкант из всех, с кем я когда-либо выступал: она претворяет в жизнь свои исследования, перенаправляя мандраж и бабочек в животе в радостное возбуждение. У Райана тревога выражается в виде пустой болтовни со зрителями. Я же связываю свои переживания с неудобством: «И почему члены группы должны выходить на сцену перед людьми и что-то играть?» К счастью, остальные представители коллектива меня еще терпят.

В 2001 году после серьезного проигрыша сопернику по дивизиону «Майами долфинс» игроки американской команды «Нью-Ингленд пэтриотс» отправились на тренировку и обнаружили на футбольном поле огромную яму. Рядом с ямой их ждал тренер Билл Беличик, а в руках у него была лопата и мяч с той самой игры. Он бросил мяч в яму, закопал и, обернувшись к своим спортсменам, сказал: «Та игра окончена. Пора забыть о ней и двигаться дальше». Похоронив напоминание о неудачном матче, команда отошла в сторону, а квотербек Том Брэди еще и топнул ногой по земле, пробормотав себе под нос: «Окончена». Так оно и было. За остаток сезона «Нью-Ингленд пэтриотс», стартовавшие с ужасного счета 1:3, впервые выбились в победители Суперкубка.

Ритуалы не гарантируют успех, так же как и усердной подготовки не всегда достаточно, чтобы избежать провала. Однако когда планы идут наперекосяк и даже отрепетированные до идеала действия не приносят желаемого результата, ритуалы способны выручить нас, помогая справиться с чувством разочарования. Если сильный стресс перед игрой порождает ритуализированное поведение, то сильная досада после неудачи еще больше толкает нас к применению ритуалов, ведь те позволяют обуздать негативные эмоции, которыми сопровождается фиаско.

Исследования подтверждают, что решение Беличика и Брэди закопать тот мяч было верным. В 2017 году Ник Хобсон, Девин Бонк и Мики Инзлихт, психологи из Университета Торонто, провели недельный эксперимент, чтобы на примере сорока восьми человек изучить, как они справляются с неудачей. Некоторым предлагалось раз в день в течение недели выполнять следующий ритуал: «Соедините кулаки на груди, медленно поднимите их над головой и одновременно сделайте глубокий вдох через нос. Опустите кулаки обратно на грудь, выдыхая через рот. Повторите эти действия три раза». Затем всем участникам выдали целый список трудных когнитивных заданий, включая удручающе изощренный тест, созданный в 1930-х психологом Джоном Ридли Струпом и теперь (вполне заслуженно) известный под названием «словесно-цветовой тест Струпа».

Представьте, что перед вами по одному появляются слова, а ваша единственная задача – назвать цвет шрифта. Поначалу все выглядит просто: вот слово «собака», написанное синими буквами, поэтому вы говорите: «Синий». Однако далее тест усложняется, и вам показывают слово «красный», написанное зелеными буквами. Процесс чтения настолько доведен до автоматизма, что некоторые, не сдержавшись, сразу выпаливают: «красный», хотя на самом деле шрифт зеленый. Во время теста участники были подключены с помощью прикрепленных к голове электродов к аппарату для ЭЭГ, который оценивал негативность рассогласования, вид волн электроэнцефалограммы, чувствительных к различиям между нашими ожиданиями («Я отлично справлюсь с этим заданием») и эпизодическими неудачами, связанными с несоответствием этим ожиданиям. Эти неудачи можно назвать неврологическим эквивалентом ощущения «я наломал дров».

Реакция на неудачу участников, прилежно исполнявших ритуалы, была сдержанной по сравнению с теми, кто никаких ритуалов не проводил. Как показали результаты эксперимента, ритуалы смягчают отрицательную реакцию на ошибки – то самое знакомое чувство провала. Судя по всему, ритуалы воздействуют на способность мозга откликаться на неудачи, помогая нам быстро восстановиться.

В откровенной книге «Четвертый мяч» американский бейсболист Джим Баутон, уникальный питчер, поделился мыслями о том, как чувство вовлеченности, испытываемое опытным спортсменом, может перерасти в одержимое увлечение той самой игрой, в которой он добивается мастерства: «Вот так проводишь большую часть жизни, зажав в руке бейсбольный мяч, а потом выясняется, что это он крепко зажал тебя в тисках». Да, ритуалы приносят немало пользы, однако и у них есть своя цена. Если всегда надеяться только на ритуалы, в итоге мы окажемся настолько к ним привязанными, что уже не сможем без них обойтись.

Вот еще один пример из сферы бейсбола – Уэйд Боггс, давний игрок третьей базы команды «Ред сокс» из Главной лиги. У Боггса есть целый набор ритуалов, и все они связаны с числом семнадцать. Перед каждой игрой в 17:17 он начинает тренироваться с битой, а в 19:17 обязательно срывается на быстрый бег. Ритуалы Боггса настолько хорошо известны, что на игре в Торонто Бобби Кокс, тогдашний менеджер команды «Блю джейс», попросил оператора табло перевести время с 19:16 сразу на 19:18, просто чтобы сбить Боггса с толку.

Джим Палмер, питчер «Балтимор ориолс», не менее привязан к своим ритуалам. В 1966 году у него выдался невероятно успешный сезон: восемь побед подряд, и перед каждой из них на завтрак он непременно съедал стопку блинчиков, за что и получил прозвище «Блинчик». Однако когда у команды возникла проблема с перелетом и перед игрой с «Канзас-Сити роялс» фирменный завтрак пришлось пропустить, Палмер всерьез решил, что успех матча под угрозой. «Не знаю, повлияло ли отсутствие блинчиков на наш результат, и знать не хочу», – сообщил он репортерам после проигрыша. Невозможность совершить ритуал часто вызывает сильную тревогу. В случае с Палмером невозможность съесть «счастливый» завтрак привела к тому, что он начал беспокоиться, и это сказалось на его игре.

Проблемы возникают и в том случае, когда ритуалы становятся чересчур замысловатыми и уже не помогают, а скорее мешают. Помните, мы говорили о том, что у бейсболистов количество дополнительных движений при подаче составляет восемьдесят три? Это среднее значение, у некоторых оно и вовсе переваливает за сотню. Ройс Льюис, активно продвигавшийся как главная надежда команды «Миннесота твинс», пожалуй, зашел в этом плане слишком далеко. Когда его карьера забуксовала, один эксперт дал поведению игрока следующую оценку: «Его причудливые движения в духе Номара [Гарсиапарры] – все эти удары перчатками, намеренно глубокие и громкие вздохи между подачами, постоянное одергивание формы – выглядят навязчивыми и больше отвлекают от задачи, нежели служат ритуалом, помогающим сосредоточиться, а вся игра в итоге кажется ему слишком быстрой». Доведенные до крайности, ритуалы перед выступлениями лишь создают нам препятствия. Если мы не способны отказаться от ритуала, то не сможем перенаправить внимание и сосредоточиться на самой цели. Таким образом мы словно застреваем на скамейке запасных или за кулисами театра – а жизнь тем временем продолжается. (Добавлю, что одна моя студентка из Гарварда, по ее рассказам, специально придумывает сложные предматчевые ритуалы, которые невозможно выполнить идеально, – и если она сыграет не очень хорошо, во всем можно будет винить ритуал, а не себя.)

Если вы не относитесь к любителям пива, то, возможно, не сразу догадаетесь, что описанное выше действо – вовсе не религиозная церемония, а церемония наливания напитка. (Любителям пива в этом плане куда проще.) Так называемый «Ритуал» – это шуточная рекламная кампания 1990-х годов от бельгийского пивоваренного бренда «Стелла Артуа». Если вы читали эту девятишаговую инструкцию с отсылкой к Средним векам, закатив глаза, я вас понимаю. Реклама намеренно задумывалась такой эксцентричной, и благодаря ей корпорация «Анхойзер-Буш ИнБев» смогла поставить на пиво «Стелла Артуа» ценник куда выше по сравнению со многими конкурентами.

Смахивает на уловку, но только вообразите, что подготавливаете свой любимый напиток к употреблению таким ритуализированным способом. Церемонность и строгое выполнение четкой последовательности действий добавляют в процесс что-то особенное, правда? Что-то сродни таинственного образа идеального мартини – «смешать, но не взбалтывать». В обоих случаях именно манера выполнения вполне обыденных действий выделяет их среди остальных. А теперь представьте, что вся подготовка к употреблению пива сводится к следующему (прямо как у меня самого): открутить крышку. Чувствуете разницу? Когда к напитку, еде или особому моменту в жизни подобран правильный ритуал, наши впечатления меняются, и даже обычное пиво из супермаркета в оптовой упаковке может превратиться в настоящий эликсир.

Ритуалы предоставляют нам множество возможностей добавить в повседневную жизнь больше наслаждения. Возьмем самый простой и знакомый ритуал – перекус в определенное время дня. Разные его версии встречаются почти в каждой мировой культуре. Если вы живете в Скандинавии, значит, около 10 часов утра делаете перерыв на fika, который включает в себя кофе, чай и сладости. В большинстве скандинавских офисов вас даже спрашивать никто не будет, проголодались вы к десяти утра или еще нет – все обязательно идут на fika, и это не обсуждается. Такой перерыв никак не связан с голодом, продуктивностью или оптимизацией рабочего процесса. Fika (это, кстати, и существительное, и глагол) нужна для того, чтобы перекусить вместе, наслаждаясь компанией других людей.

В Индии в районе шести вечера вы наверняка будете пить черный чай – скорее всего, с добавлением меда или сахара или же приправленный бадьяном, фенхелем или гвоздикой. Некоторые для усиления вкуса выбирают имбирь, другие предпочитают молоко, чтобы напиток стал гуще. Вечернее чаепитие – это переходный момент между рабочим днем и возвращением домой.

Или, допустим, вы оказались в Италии и пьете утренний кофе. Эспрессо стоит дешево, а пьют его быстро, залпом, прямо у барной стойки. В напиток иногда добавляют лимон. Вся суть здесь именно в спешке: нечего тянуть, главное в ритуале – скорость его выполнения. Всего один глоток крепкого кофе, и можно бежать; но не волнуйтесь, в течение дня можно выпить еще штук семь-восемь таких эспрессо.

В 1970-х в американских школах ученикам младших классов предлагали утренний перекус в виде крекеров и молока. Отверстие в упаковке молока было слишком узким, чтобы с легкостью обмакнуть туда сладковатое печенье, однако школьников это не останавливало: они прорывали упаковки, чтобы размочить крекеры до мягкого состояния – так вкуснее. В итоге бывало трудно определить, что именно представляет собой этот перекус: крекеры с молоком или молочно-крекерную смесь.

Если вы из Франции или какое-то время жили там, то вам знакома вся прелесть утреннего ритуала касательно булочек с шоколадом. По дороге на работу можно заглянуть в местную лавку с выпечкой и купить слоистый, намазанный маслом круассан с шоколадом внутри. Затем откусить кусочек, вздохнуть. Насладиться ощущением того, как хороша жизнь.

В каждом из этих примеров еда и напитки служат своего рода реквизитом для подготовки сцены, которая поможет нам прочувствовать текущий момент.

А теперь спросите себя – включает ли ваш типичный день подобные ритуалы? Когда раньше я задавал людям этот вопрос, то в ответ слышал как вариации на тему традиционных ритуалов, связанных с чаем, кофе или коктейлем после работы, так и совершенно новые разновидности, придуманные с нуля.

Ваш день когда-нибудь начинался с такого завтрака: органический нежирный ванильный йогурт, малина, ежевика, орехи и цельнозерновые хлопья? Если да, то мои поздравления. Здоровый завтрак – отличный показатель дисциплины.

Возможно, обед был не менее впечатляющим – скажем, смесь зелени с обезжиренной заправкой из лайма и базилика?

А остальные приемы пищи? Случалось, что такой мощный старт приводил к печальному финишу в виде мятного мороженого с шоколадной крошкой, крекеров-рыбок, пива и белого вина? Мы во многом стараемся проявлять самоконтроль, например придерживаясь здорового питания, и кое-что нам удается – но не всегда. Мороженое в компании пива и вина в этот план явно не входило.

Еда – лишь один из примеров использования самоконтроля. В повседневной жизни мы вынуждены постоянно сопротивляться самым разным соблазнам.

Психологи Кэтлин Вос, Вильгельм Хофманн, Рой Баумайстер и Георг Ферстер привлекли 205 человек из германского Вюрцбурга к недельному исследованию соблазнов в повседневной жизни. Семь раз в день на смартфонах участников появлялось сообщение с вопросом, испытывают ли они в данный момент какое-либо непреодолимое желание или стремление. Почти в половине случаев ответ был таков: испытуемые разрывались между тем, что им нужно делать, и тем, что они хотят делать. Таких людей давным-давно сурово окрестили «слабовольными». Более половины противоречий были связаны с прокрастинацией, когда нужно отвлечься от всякой ерунды, чтобы приступить к делу. Немало трудностей вызывала и сфера здоровья и спорта, а именно необходимость правильно питаться, сократить употребление алкоголя и заниматься спортом. По утрам усиливалось желание выпить кофе, а вечером – спиртное, при этом желание поспать было и вовсе постоянным. У кого-то цели относились к воздержанию: тратить меньше денег и не изменять партнеру.

По окончании эксперимента всем задали вопрос: получилось ли сдержаться? Результат оказался не очень-то впечатляющим: участники теряли самоконтроль в 42 % случаев. И чем больше они противостояли соблазнам, тем сложнее это становилось. У всех нас есть свои пределы.

Формирование привычек доводит процесс принятия решений до автоматизма, помогая нам лучше себя контролировать, однако и эта система может дать сбой. К примеру, дома мы, придерживаясь хороших привычек, отказываемся от перекуса, но не все привычки можно взять с собой в другое место – в кинотеатре все привыкли что-то есть. Психологи Дэвид Нил, Венди Вуд, Мэнджу Ву и Дэвид Курландер останавливали людей на входе в кинотеатр и давали им ведерко попкорна – бесплатно. При этом одной половине испытуемых достался свежеприготовленный попкорн, а другой – недельной давности. Те, кто не привык есть за просмотром фильма, съели меньше черствого попкорна по сравнению со свежим, и это хорошая новость. А вот те, кто привык что-то жевать в кинотеатре, похоже, вовсе не заметили разницы и машинально съели равное количество как черствого, так и свежего попкорна.

И все-таки ритуалы по своему действию отличаются от привычек. Это совсем другой путь к самоконтролю.

Многим из нас кажется, будто мы застряли в бесконечной внутренней борьбе: ангельская сущность пытается сопротивляться худшим побуждениям, тогда как демон заставляет сдаться и пойти путем наименьшего сопротивления. Либо мы пытаемся вести себя хорошо, но нам не удается, либо мы уже потерпели неудачу и погрязли в чувстве вины. С учетом непрекращающейся борьбы за самоконтроль неудивительно, что религиями всего мира в помощь нам придуманы ритуалы. В буддизме и в христианстве, а также в индуизме, исламе и иудаизме встречаются элементы самоотречения, требующие большей организованности в подтверждение нашей преданности. В определенные моменты дня, в определенные дни недели или определенные месяцы года мы должны отказываться от чего-то, что нам нравится. (Некоторые пробуют обойти эту систему, например, одна женщина рассказывала, что ее ребенок ради поста поклялся не есть брокколи, хотя никогда толком ее и не пробовал.)

Политолог Майкл Уолцер полагает, что Жан Кальвин, главная фигура протестантской Реформации шестнадцатого века и основатель кальвинизма, придумал множество строгих религиозных ритуалов, в том числе запрет на музыкальные инструменты в церковной службе, не только в качестве отказа от излишней вычурности католической мессы, но и с целью призвать людей к строгости и в их повседневной жизни.

Помогает ли религия прислушаться к своей ангельской сущности? В некотором смысле – да, определенно. Будучи частью паствы, человек может как получить общественную и эмоциональную поддержку в случае необходимости, так и оказаться пристыженным в случае плохого поступка. Однако психологи Зив Маркус и Майкл Маккалоу предполагают, что дело не только в боязни социального отторжения. В религиях акцент сделан на ритуалах, требующих усилий, – нужно посещать службы, молиться, медитировать и соблюдать пост, что помогает контролировать свое поведение и в результате улучшает самодисциплину.

Именно с религией связаны некоторые поразительные проявления самоконтроля. К примеру, монахи школы буддизма Сингон в Японии с одиннадцатого века следовали такому ритуалу:

Когда спустя еще тысячу дней гробницы вскрывали, самомумифицировавшихся монахов – sokushinbutsu – выставляли для обозрения и почитания рядом с их храмом.

Как бы сурово это ни звучало, подобные ритуалы не так уж редки и вовсе не остались в прошлом тысячелетии. В Греции монахи из монастыря Симонопетра, основанного в тринадцатом веке, устраивают церемонию, во время которой стоят на месте без еды и воды в течение суток. Вот как это описывал Саймон Критчли в статье для New York Times:

В обоих примерах ритуал неразрывно связан с невероятным уровнем самоконтроля. Исследования показывают, что религиозные ритуалы способны направить наши ресурсы на достижение конкретных целей – верующие реже попадают в тюрьму, употребляют наркотики и бросают учебу.

Однако во всех этих ситуациях отсутствует контрольная группа, в которой тоже совершали бы подобные подвиги самоконтроля, только без религиозной составляющей. Остается главный вопрос: это религиозные ритуалы помогают проявлять больше самодисциплины, или же подобное можно провернуть и с помощью менее традиционных ритуалов, а иногда и ритуалов, вовсе не имеющих предыстории?

Большинству людей знаком «зефирный тест» психолога Уолтера Мишеля: маленьким детям дают зефирку и обещают, что они получат две зефирки вместо одной, если подождут пятнадцать минут и не съедят первую. В этом задании идеально отражается идея отсроченного удовлетворения, то есть способности сопротивляться своим желаниям ради более значимого блага, которое мы получим позже. (То же самое и в религии – нужно жить в добродетели на земле, чтобы затем в качестве вознаграждения попасть в рай.) Дети, принимающие участие в эксперименте, страдают, ерзают и изо всех сил пытаются продержаться. Можно ли как-то помочь им отсрочить немедленное вознаграждение и удвоить объем угощения?

В эксперименте с 210 детьми (в основном семи и восьми лет) из Словакии и Вануату антрополог Вероника Рыбанска и ее коллеги решили повысить способность детей откладывать вознаграждение. В течение трех месяцев школьников забирали с обычных занятий на разные игры. В одной из таких игр под названием «Барабанный бой» детей учили реагировать на звуки барабана разными движениями:

В каждой из придуманных игр дети тренировали самодисциплину. Например, в «Барабанном бое» это реакция на противоположные сигналы: переключение с быстрой ходьбы под быстрый бой на медленную ходьбу под быстрый бой требует усилий и самоконтроля.

Через три месяца всем детям предложили пройти следующую версию «зефирного теста» – либо получить одну конфету прямо сейчас, либо три конфеты позже. Упражнения действительно не прошли даром. Дети, которые практиковались в течение трех месяцев, смогли дожидаться вознаграждения намного дольше, чем дети, которые не играли в специальные игры.

Однако за этим исследованием скрывалось еще кое-что. Ученые разделили детей, участвовавших в играх, на две группы. Детям из первой группы учителя четко объяснили, для чего они играют в эти игры: например, что подпрыгивание под быстрый ритм поможет лучше танцевать. При этом во второй группе учителя вообще не дали никаких пояснений. Месяцами они просили детей ходить и синхронно прыгать. Каков результат? Дети, которые не получили объяснений, похоже, придумали свои собственные, ведь действия должны иметь какой-то глубокий смысл. (Помните голубей Б. Ф. Скиннера, которые сочли значимым беспорядочное клевание и дерганье головой?) Получается, что дети из первой группы привыкли относиться к играм как к простой практике, в то время как дети из второй группы стали воспринимать игры как некое более ритуализированное действие. Согласно результатам эксперимента, дети из второй подгруппы сумели получить больше конфет и ждать дольше, чем все остальные.

Вот на чем основана природа ритуалов. Да, мы обращаемся к ним за помощью, желая насладиться чем-то, когда нам этого больше всего хочется. Но мы также прибегаем к ритуалам, если наслаждение затянулось достаточно долго.

Монахи из школы буддизма Сингон выполняли одни и те же действия в течение тысяч дней. Ритуалы и однотипные действия отлично помогают оттачивать самоконтроль, однако со временем ритуальное поведение может подчинить себе человека. Юморист Дэвид Седарис известен тем, что в детстве придумывал множество повторяющихся ритуалов, так как страдал от обсессивно-компульсивного расстройства (ОКР). О своем опыте Седарис подробно рассказал в эссе «Эпидемия тиков», где упоминается шокирующий (и в то же время веселый) момент из школьной жизни.

ОКР связано с ритуализированными компульсиями и «склонностью к порядку и симметрии». Как утверждают психологи Ричард Молдинг и Майкл Кириос, ОКР «характеризуется стремлением управлять собственными мыслями и использовать ритуалы, чтобы держать под контролем окружающий мир». Таким образом, люди с ОКР обладают низким уровнем самоконтроля и огромным желанием его повысить. На помощь им приходят ритуалы, однако иногда они порождают еще больше новых ритуалов. Кейт Фицджеральд из Мичиганского университета говорит, что у таких людей как будто «нога давит на тормоз, при этом сам тормоз никак не крепится к колесу, чтобы его остановить». Поэтому основной симптом ОКР – это необходимость совершать одинаковые контролируемые действия, например проверять, что замки закрыты, приборы выключены, а с нашими близкими все в порядке. Также это могут быть повторяющиеся действия вроде постукивания или пересчитывания.

Антрополог Алан Фиск предполагает, что ОКР уходит корнями в глубины человеческой психологии. По его мнению, связанные с ОКР действия имеют функциональное сходство с ритуалами, которые характерны для охотников-собирателей из первобытного общества. Для представителей древних цивилизаций было жизненно важно проверять еду и питьевую воду на загрязнение, а также бдительно следить за опасностями, исходящими от животных и врагов. ОКР, как он утверждает, – это чрезмерное проявление ритуалов, которым регулярно следовали наши предки, чтобы поддерживать здоровую и безопасную атмосферу.

Страдающим от ОКР невероятно трудно, а иногда и вовсе невозможно отказаться от своих ритуалов; они становятся самоцелью. Седарис подтверждает это, рассказывая о том, как в детстве постоянно качался взад-вперед: «Ничего другого мне делать не хотелось. И раскачивался я не для того, чтобы уснуть, не ради какой-то великой цели. Этот процесс сам стал целью».

Вести разговор о ритуалах и самоконтроле невозможно, не признав роли ритуалов в расстройствах пищевого поведения, таких как нервная анорексия. У многих людей с анорексией появляются ритуалы отказа или воздержания от пищи, иногда схожие с теми, которые мы использовали в своих исследованиях. Например, в исследовании Деборы Глазофер и Джоанны Стайнгласс некая Джейн (имя изменено) сообщила, что придумала ритуал поедания «обеда на 150 калорий: обезжиренный йогурт и немного ягод… беру детские приборы, чтобы “надолго растянуть йогурт”, и каждую ложку запиваю водой». С точки зрения Джейн, ритуал срабатывал. В подростковом возрасте она таким образом добилась желаемого и похудела – поначалу. С годами ситуация вышла из-под контроля, худоба Джейн стала болезненной и опасной для здоровья. Как пишут Глазофер и Стайнгласс: «Эти действия она повторяет практически на автомате, не задумываясь о последствиях».

Повторяющиеся ритуалы пищевого воздержания могут ассоциироваться с временным всплеском удовольствия и чувства контроля, и страдающим анорексией становится еще сложнее от них отказаться. Некоторые психотерапевтические приемы направлены на подавление деструктивных ритуалов с помощью замены их на другие. Например, один из наиболее распространенных методов лечения компульсивного поведения подразумевает «изменение привычки». Для этого необходимо определить, какие действия лежат в корне проблемы, и заменить их чем-то другим. Если, допустим, вы грызете ногти, нужно поймать себя на том моменте, когда руки начинают двигаться ко рту, и вместо этого сделать что-нибудь другое: сжать кулаки, положить руки рядом и сосчитать до трех. В научной литературе это называется «конкурирующей реакцией» и представляет собой базовый ритуал, то есть набор повторяющихся движений, благодаря которому можно отвлечься и вернуть себе контроль над происходящим.

Многие стратегии по разрыванию порочного круга, в том числе по борьбе с наркозависимостью или перееданием, основаны на формировании ритуалов в качестве уравновешивающей или конкурирующей реакции. Марк Симэн работает в компании Earth Rhythms в Уэст-Рединге, штат Пенсильвания. Он бывший наркоман, теперь курирующий программу по избавлению от зависимости под названием «Наркотикам – барабанный бой!». Ее цель состоит в том, чтобы заменить тягу к наркотикам на увлечение музыкой. Симэн и сам прекрасно знает, что наркозависимые часто чувствуют себя отрезанными от общества и что налаживание социальных связей крайне необходимо, чтобы выбраться из замкнутого круга. Программа выстроена таким образом, чтобы с помощью игры на барабанах создать новый ритуал и новую форму связи, которые заменят зависимое поведение. «Звуки барабана воздействуют на самом глубоком уровне, – рассказывает Симэн. – Игра на этом инструменте создает ощущение вовлеченности в сообщество, объединяющее тело, разум и дух».

В начале каждой встречи Марк просит присутствующих взять любой барабан и продемонстрировать свои чувства, сыграв на нем. Первоначальная какофония постепенно приобретает более четкую форму, и все собравшиеся начинают музицировать вместе. В конце занятия игра на ударных становится частью медитации. Это новый взгляд на такие групповые программы реабилитации, как «Анонимные алкоголики», и новый ритуал, который регулярно объединяет людей и ограничивает их стремление к рецидиву.

Японскую фразу wabi-sabi трудно перевести на другие языки: wabi означает что-то вроде «элегантная прелесть скромной простоты», а sabi – «течение времени и последующее увядание». Вместе они описывают целую картину мира: осознание того, что все со временем угасает и рушится, и одновременное тонкое восприятие красоты этого процесса.

Всю жизнь мы меняемся: растем, учимся, взрослеем, стареем. Также мы постоянно вносим в жизнь целенаправленные изменения. Некоторые из них даются легко. Мы запросто переключаемся с ванильного мороженого на шоколадное. Однако для больших перемен, например, чтобы завести детей или признаться в чем-то родителям, чтобы перейти в другую профессиональную область или избавиться от зависимости, требуются серьезные усилия. Для изменений, которые затрагивают самую суть личности, нужно не просто отказаться от старого и начать что-то совершенно новое. Мы забираем с собой частичку прежних себя, даже если стремимся к созданию нового образа. Как и в случае с wabi-sabi, красота заключается в том, чтобы разрушить свою прошлую персону, собрать осколки и, переборов себя и приложив усилия, переплавить их в новое «я», более значимое и правдивое.

В самом начале ХХ века в рамках исследований по истории французского фольклора Арнольд ван Геннеп ввел термин «обряды перехода» (а именно в книге под соответствующим названием «Обряды перехода») с целью описать моменты трансформации в нашей жизни. Он заметил, что представители самых разных обществ и культур полагаются на схожую практику, когда стремятся переделать себя: чтобы добиться желаемого, они прибегают к ритуалам. Ван Геннеп выделил три переходные фазы: обряды отделения, когда мы отказываемся от прежней личности, промежуточные обряды, когда мы тяжело переживаем перемены, и обряды включения, когда мы полностью вступаем в свою новую личность. Вторая фаза – лиминарные обряды – самая расплывчатая, но во многих отношениях самая важная. Именно на этом этапе посредством обряда перехода мы движемся от существования к становлению, от края возвращаемся к центру, от тусклой середины к твердой земле, от того, кем мы были, к тому, кем мы будем.

Изящная простота системы ван Геннепа становится особенно заметна, если изучить частотность, диапазон и сложность обрядов перехода в разных культурах – несмотря на невероятное разнообразие форм, все эти обряды без исключения помогают людям перейти от одной ипостаси своей личности к другой.

Для амишей взрослая жизнь начинается после завершения периода «румспринга», что дословно означает «беготня». В течение этой лиминальной фазы подростки шестнадцати лет на время освобождаются от некоторых ограничений жизни амишей и могут водить транспортные средства, не запряженные лошадьми, или даже попробовать алкоголь и наркотики. Румспринга заканчивается, когда подростки решают либо креститься, либо навсегда покинуть сообщество. В бразильском племени сатере-маве мальчики в возрасте тринадцати лет проходят посвящение с помощью муравья-пули. Восемьдесят таких муравьев с самым болезненным укусом по шкале боли помещают в специальные перчатки жалами внутрь. Чтобы перейти во взрослую жизнь, мальчик должен продержать руки в перчатках пять-десять минут, причем подход будет не один, а целых двадцать. В иудаизме существуют обряды бар-мицва и бат-мицва, участники которых, девочки двенадцати и мальчики тринадцати лет, читают наизусть отрывки из Торы в присутствии родных и близких. Эти обряды проводятся в том возрасте, когда, согласно еврейской традиции, дети готовы преодолеть некий рубеж и вступить в более независимые отношения со своей верой. После этого они будут нести ответственность перед сообществом и укрепляться в вере, чтобы стать более зрелым представителем религиозного общества. В Норвегии во время последнего весеннего семестра старшеклассники участвуют в russefeiring. Для этого обряда перехода они надевают шапки с веревочками, и за каждое достижение, официально одобренное местным «russ-комитетом», на головном уборе завязывается «russ-узел». Среди заданий бывают и такие: переночевать на дереве (после этого прикрепить к шапке ветку), проползти по супермаркету, гавкая и кусая покупателей за ноги (прикрепить собачью галету), спросить у прохожих в торговом центре, не одолжат ли они презерватив (прикрепить презерватив). В этом списке малоприятных и неловких действий есть одно, на первый взгляд довольно простое: искупаться в водоеме до 1 мая. Звучит не так уж страшно и невыполнимо, пока не вспомнишь, в какой холодной стране происходит обряд russefeiring.

Хотя содержимое ритуалов в разных культурах сильно различается, в них заметны схожие элементы. Почти всегда присутствует физическая составляющая: дорогу к взрослой жизни мы преодолеваем, читая наизусть тексты, ползая по магазину или карабкаясь по деревьям. Такие подвиги зачастую служат еще и испытанием на храбрость (будь то укусы муравьев или разговор с незнакомцем о презервативах) и самостоятельность (декламация трудного отрывка из священного текста перед целой толпой; ночевка без взрослых вдали от дома… на дереве). Эти два элемента подпитывают друг друга, и в результате ребенок чувствует себя готовым к следующему шагу, к переходу на новый жизненный этап, поэтому с готовностью выполняет необходимое.

Впрочем, подобные обряды иногда выходят далеко за рамки перехода от детства к взрослой жизни. Древнее слово из санскрита samskara означает подготовку, сбор и доведение до совершенства. В индуизме samskara также относится к обрядам перехода, которые охватывают все перемены в жизни: с того момента, как родители планируют зачать нас, и вплоть до окончания нашей жизни, а также после нее. Существуют обряды Гарбхадхана (намерение завести ребенка), Пумсавана (вынашивание плода), Симантоннаяна (пробор в волосах), Джатакарман (роды) и Намакарана (выбор имени для ребенка) – и так далее, в том числе обряды, связанные с первым выходом ребенка на улицу, первой твердой пищей, первой стрижкой, прокалыванием ушей. И это лишь обряды, происходящие в детстве, а всего их в сборнике «Гаутама-дхармасутра» (600–200 гг. до н. э.) перечислено около сорока.

Мы полагаемся на обряды перехода при каждом важном изменении в жизни. Окончив университет, мы надеваем шапочку и мантию и получаем диплом. Вступая в брак, мы красиво одеваемся и произносим клятвы. Когда мы выходим на пенсию, на работе нам устраивают проводы или отправляют в круиз с оплатой всех расходов. Кем бы человек ни был раньше, теперь он становится другим: взрослым, выпускником, супругом, пенсионером. И этот переход отмечается специальной церемонией, особым порядком действий, которые прокладывают мостик из прошлого в будущее, помогая взглянуть на себя с новой стороны.

Вспомните, как вы себя чувствовали при переходе от одной личности к другой: когда съехали от родителей, стали «мужем», «женой» или «родителем», сменили сферу профессиональной деятельности.

Мне в голову сразу приходит такая ситуация: научное собрание, вроде бы все на месте, только оно никак не начинается. Медленно тянется время, и с каждой минутой мне все тревожнее – что же тут происходит или, точнее, не происходит? И вдруг я понимаю, что все вокруг смотрят на меня как на самого старшего из присутствующих. Прошли те годы, когда я везде был новичком, – теперь именно от меня ждут мудрого разрешения проблем.

А я об этом даже не догадывался – отчасти потому что переход в этот новый для меня статус не был отмечен никаким ритуалом, да и постоянный контракт мне еще не предложили (в данном случае проголосовать за мою кандидатуру должны все преподаватели факультета, а в Гарвардской школе бизнеса даже можно получить почетную гарвардскую степень). Если в зале есть коллега с постоянным контрактом, сразу ясно, кому начинать собрание. Я же оказался в каком-то промежуточном положении между новичком и профи, которое шотландский антрополог Виктор Тернер назвал «периодом неопределенности», и я понятия не имел, как мне себя вести. В такие моменты ритуалы играют особую и невероятно значимую роль, помогая нам перейти от одного статуса к другому. Конкретно в этом случае из-за отсутствия ритуала я чувствовал себя потерянным.

Когда я все же получил постоянный контракт, суть моей работы почти не изменилась: количество занятий и публикуемых работ осталось прежним, и прокрастинация в связи с просмотром бейсбольных матчей тоже никуда не делась. Однако теперь я иначе воспринимал самого себя – как одного из предводителей университета, которого другие считают человеком опытным и эрудированным. Да и сам университет из обычного места работы превратился в мой университет, став частью моей личности.

В подобные моменты проявляется тесная связь ритуалов с развитием идентичности, связь крайне важная для личностного перехода и процесса становления. Например, в России, чтобы стать космонавтом, необходимо выдержать годы насыщенных и даже суровых тренировок, которые готовят к физическим и психологическим испытаниям космоса. Когда обучение заканчивается и космонавты попадают на космодром Байконур в Казахстане, перед отправлением их ждет особый ритуал из трех элементов. Вечером накануне запуска они обязательно смотрят фильм «Белое солнце пустыни», затем перед самой отправкой пьют шампанское и оставляют автографы на дверях своих гостиничных номеров и, наконец, по дороге на стартовую платформу, выйдя из автобуса, все члены экипажа должны помочиться на левое заднее колесо.

Некоторые из этих действий – дань уважения Юрию Гагарину, который первым поступил точно так же с колесом автобуса. Как в случае с другими ритуалами перед выступлениями, его цель – добиться состояния спокойствия. И, что самое главное, такой ритуал показывает значимость личности при переходе от одного этапа жизни к другому. Автограф на двери номера помогает в буквальном смысле оставить свой след – да и с колесом то же самое. Животные ведь, как известно, метят свою территорию. Для космонавтов такие пометки означают, что они переходят от статуса стажера к статусу профессионала и готовы к отправлению в космос.

Наиболее эффективными в таких переходных ситуациях становятся ритуалы, дающие возможность оставить след и ощутить право собственности. О подобном мы уже говорили во второй главе, когда рассматривали эффект владения и наши исследования относительно эффекта «ИКЕА». Мне нравится эта кружка, потому что она моя, а если я еще и сделал ее собственными руками, тогда чувство принадлежности только усиливается. Это утверждение верно и для ритуалов: придуманные нами обряды перехода обладают поразительной ценностью. Они дают нам ощущение собственности, а также способ и средство, с помощью которых можно оставить след в мире. Посредством фирменных ритуалов мы выражаем свою личность, свои ценности и самих себя.

Ритуалы помогают сделать отметку о том, кто мы такие и кем хотим стать, поэтому неудивительно, что мы обращаемся к ним в поворотные моменты жизни – когда взрослеем, вступаем в брак, становимся родителями, теряем супруга. Однако здесь есть некоторые пробелы. Многие события остаются не охваченными «традиционными» обрядами перехода, и тогда в силу вступает наша способность придумывать новые.

В начале 1990-х социологи Ниссан Рубин, Кармелла Шмиловиц и Мейра Вайс опросили тридцать шесть страдавших от ожирения женщин, которые решились на еще малоизвестную на тот момент операцию по шунтированию желудка – хирургическим путем желудок сокращают до размера яйца, чтобы ускорить похудение. И как же пациентки отреагировали на такую операцию, которой предстояло изменить их личность? Одни с мрачным смехом упоминали «последнюю трапезу», намекая на ожидающих казнь. Другие выбросили всю старую одежду и готовились начать новую жизнь, некоторые же решили оставить прежние вещи как напоминание о прошлом. Эти два подхода кажутся противоречащими друг другу, однако оба проводят символическую границу между старым и новым, прошлым и настоящим. Именно такие «ритуалы личного самоопределения» и помогли этим женщинами принять себя в новом облике.

Независимо от культуры и эпохи люди чувствуют себя иначе после переходных обрядов – измененными, преображенными. Иногда обряды включают в себя комбинацию ранее существовавших и новых ритуалов, а иногда это традиционный ритуал, выполняемый в нетрадиционное для него время – например, проведение второй бар-мицвы. В день своей бар-мицвы, 23 апреля 1943 года, Марк Коллер из Маунт-Киско, штат Нью-Йорк, находился в плену в концлагере на территории Украины. На протяжении десятилетий он жил с ощущением, будто что-то упустил. После лагеря жизнь занесла его сначала в Израиль, а потом в США, где в восемьдесят три года он наконец-то устроил вторую бар-мицву. Его раввин искренне поддержал это решение, найдя ему обоснование в Торе: если средняя продолжительность жизни составляет около семидесяти лет, то дополнительные тринадцать как раз требуют повторного праздника. К этому событию по заданию раввина он выучил отрывок из Торы, в котором пророк Иезекииль рассказывает о безжизненных скелетах, возвращающихся к жизни, и это, по словам Коллера, стало для него своего рода bashert – «судьба» на иврите. Весь тот день, как он потом сообщал еврейскому изданию Forward, был для него «сбывшейся мечтой»: «Я почувствовал, что мне суждено остаться здесь и пережить этот опыт, означающий, что у меня все получилось. Церемонию назвали второй бар-мицвой, хотя для меня она была первой».

Куда более простые ритуалы могут вызывать столь же сильные чувства, связанные с развитием, независимостью и зрелостью. В некоторых культурах использование макияжа становится одним из элементов перехода к совершеннолетию. В этнографическом исследовании привычек девочек-подростков во Франции отмечается удивительное развитие идентичности как результат использования косметики. «Когда я была младше, мама не разрешала мне краситься, – рассказала этнографу одна семнадцатилетняя девочка. – Я наложила макияж, чтобы позлить ее и чтобы показать, что я уже не ребенок». Ее ровесница Эмелин так описала эффект от макияжа: «С ним я чувствую себя женщиной». Помада, тушь, подводка для глаз и другие средства не только подчеркивают красоту, но и способствуют преодолению порога неопределенности на пути от девушки к женщине. Социолог Сара Лоуренс-Лайтфут в своем исследовании процессов завершения отмечает: «Возможность завершить что-то… это способность увидеть себя, сделать передышку, начать новую жизнь».

Как Макс Вебер сожалел об утрате ритуалов и традиций на рубеже двадцатого века, так и нынешние культурные обозреватели предполагают, что молодым людям не хватает осмысленных обрядов перехода из детства во взрослую жизнь. Сюзанна Гарфинкл-Кроуэлл, психиатр, работающая с молодежью в Нью-Йорке, отмечала в своей колонке в New York Times, что подросткам приходится нелегко по многим причинам, одна из которых – «хрупкость и переменчивость, как будто твой организм – человеческая стройка». Могут ли все эти «строительные» проблемы перейти и в зрелый возраст в отсутствие ритуалов? Некоторые психологи занимаются данным вопросом, изучая явление «продленного юношества», когда люди старше двадцати лет остаются эмоционально и финансово зависимы от родителей – и такое встречается все чаще. Для подростков это неопределенный период, в котором они словно застревают между двумя мирами. Возможно, они не прошли осмысленный ритуал, который обозначил бы переход к новой личности. Или же этот ритуал остался незавершенным: если студент задержался в колледже на шесть или семь лет, он не попадет на выпускной, да и если ты до сих пор спишь в той же комнате, что и в детстве, трудно совершить переход к взрослой жизни.

Необходимость завершения и подведения итогов – важный элемент многих ритуалов в самых разных культурах, ставший основой дополнительного исследования в рамках моей работы над эффектом «ИКЕА». Мы снова попросили участников собрать скучные коробки, однако условия изменились: некоторым позволили довести дело до конца, а других прервали на середине процесса. Испытуемые из второй группы не были готовы заплатить за коробку столько же денег, хотя им пообещали, что после приобретения можно будет окончить сборку. В незавершенном виде уродливая коробка осталась просто коробкой, а в собранном превратилась в нечто более ценное: в мою коробку.

Так же и с ритуалами, хотя ставки обычно более высоки. Как утверждает исследователь ритуалов Рональд Граймс: «Основная цель переходного обряда – дать нам возможность принять полноценное участие в подобных мероприятиях, то есть на духовном, психологическом и социальном уровнях. Без контроля переход к зрелой жизни может стать зияющей пропастью, лишающей человека психической энергии, а также порождающей замешательство и искажающей дальнейший ход жизни. Переходы, оставшиеся без надзора, становятся духовными воронками, вокруг которых витают голодные призраки, жадные олицетворения незавершенных дел».

В таких обрядах незавершенность означает, что переход не произошел, а следовательно, желаемая цель не достигнута. Когда в 2009 году Барак Обама был приведен к присяге в качестве президента, председатель Верховного суда Джон Робертс перепутал слова в тексте клятвы и вместо «Я буду добросовестно выполнять обязанности президента Соединенных Штатов» (как в Конституции) произнес: «Я буду выполнять обязанности президента Соединенных Штатов добросовестно». Вроде бы ничего серьезного, да? Смысл не поменялся, да и слова все те же. Однако что-то в церемонии пошло не так, и процесс перехода был нарушен. В итоге на следующий день присягу провели заново, и текст был произнесен в точности как надо. (В 2013 году с клятвой решили попрактиковаться накануне.)

В сцене из первого сезона сериала «Это мы» Мигель пытается объяснить приятелю, почему распался его брак, и приводит в пример обыденное, казалось бы, действие – приготовление кофе, – ставшее для супругов фирменным ритуалом. В нем было столько смысла, что отказ от этого ритуала означал отказ от самих отношений.

История Мигеля кажется такой трогательной как раз потому, что показывает, как оба партнера, потеряв интерес к ежедневному ритуалу, стали неинтересны друг другу.

Какие схожие ритуалы регулярно связывают нас со спутниками жизни? Какими удивительными, глупыми и, на первый взгляд, бессмысленными действиями мы снова и снова проявляем привязанность, восторг и притяжение? За долгие годы исследования ритуалов я услышал немало историй о романтических ритуалах. Это эмоциональная основа ежедневного выражения преданности, интереса, восхищения и признательности:

Ниже представлены три описания важных семейных ритуалов. Попробуйте догадаться, о каких праздниках идет речь.

В 1863 году в Нью-Йорке в сети «Лорд энд Тэйлор» открылся новый «траурный магазин» для удовлетворения растущего спроса со стороны скорбящих вдов всего севера США – дело было во время Гражданской войны. Северянкам предлагали черные траурные повязки, легкие черные ткани из смеси хлопка и шерсти, прозрачные и похожие на марлю черные вуали. Учитывая дефицит подобающей траурной одежды, женщины прикладывали немало усилий, чтобы ее раздобыть. Они отчаянно пытались найти вещи, которые помогли бы им пережить траур.

А траур казался почти бесконечным. В книге «Эта республика страданий» Дрю Гилпин Фауст исследовала Гражданскую войну в США. «В период между 1861 и 1865 годами погибло, по оценках, 620 000 солдат, что примерно равно общему числу американцев, павших во время революции, войны 1812 года, Мексиканской войны, Испано-американской войны, Первой и Второй мировой войны и корейской войны вместе взятых, – отмечала Фауст. – Уровень смертности во время Гражданской войны и ее процент в сравнении с численностью американского населения был в шесть раз больше, чем во время Второй мировой войны. Сегодня аналогичный показатель, около 2 %, означал бы для США шесть миллионов погибших».

На Юге Америки, где уровень смертности был еще выше – там в Гражданской войне погибли 18 % белых солдат, – ритуал ношения траурной одежды давал скорбящим женщинам возможность хоть как-то справиться с потерей. Согласно ритуалам, принятым в обществе той эпохи, в первые дни самого глубокого траура от женщин, скорбящих по мужьям или братьям, погибшим в бою, требовалось носить только черное. Во время средней фазы траура разрешалось использовать светлые оттенки серого, а позже добавить лиловый, особенно на воротниках и манжетах. Ювелирные изделия не одобрялись, если не включали в себя изображение или локон волос умершего. Что самое интересное, продолжительность каждой фазы зависела от того, насколько близка скорбящая была с погибшим. Черный, серый, лиловый – каждая из фаз длилась дольше в случае смерти мужа или брата и меньше в случае смерти двоюродного брата или дяди.

Рассказ Фауст о траурных ритуалах девятнадцатого века показался мне невероятно трогательным – и два момента меня особенно поразили. Во-первых, любой, кто пережил горе, знает, что боль кажется бесконечной. Как ученый, я не мог не задаться вопросом: неужели люди, одетые в темно-серое, действительно способны ощутить надежду на то, что однажды переживут это горе? Служит ли кодекс выбора одежды подсказкой для скорбящих, что так когда-то делали их предки и таким образом преодолели свою боль?

Во-вторых, меня удивило сочетание элементов старого и нового в траурных ритуалах времен Гражданской войны. Ношение траура в течение определенного периода было прочно устоявшейся практикой. В книге Фауст упоминались и другие традиционные ритуалы: молитва, посещение могил и церкви. Такие проверенные временем траурные ритуалы могут посылать нам важные сигналы в процессе их совершения. Скорбящие задумываются не только о том, как справиться с горем, но и долго ли оно будет длиться. Четкий ритуал с долгой историей, например сидячий траур шива в иудаизме, показывает, что горе не бесконечно и однажды пройдет.

Однако в эпоху Гражданской войны скорбящие придумывали и новые светские практики. Взяв устоявшиеся ритуалы и столкнувшись с мрачной новой реальностью и беспрецедентными жертвами в бою, на их основе они создали собственные ритуалы. Почему лиловый? Почему именно на такой период времени?

Раньше, будучи ритуалоскептиком, я считал, что ритуалы обязательно должны быть религиозными и уходить корнями в священные верования, иногда чуть ли не к началу времен. (В первом известном литературном произведении, «Эпосе о Гильгамеше», 2100 г. до н. э., главный герой неоднократно делает подношения богу Солнца Шамашу в виде муки.) Но ни одна священная книга, ни одна мировая религия не требует ношения лиловой одежды. В разных культурах встречаются удивительные различия касательно цвета траурных одежд: от белого (в Японии и у некоторых индейцев) до черного (в западной/американской культуре и в индуистской традиции), а также желтого в Восточной Европе и фиолетового в Южной Америке. С незапамятных времен, столкнувшись с утратой, люди обращались к цвету одежды и проявляли в этой сфере большое разнообразие и творческий подход.

Многие траурные ритуалы носят публичный характер и строго регламентированы. В 2016 году социологи Корина Сас и Алина Коман опросили группу психотерапевтов, в процессе работы часто сталкивающихся с трауром, и попросили их привести примеры ритуалов, которые, по их мнению, оказались терапевтически полезными для пациентов. Из этих примеров исследователи выделили несколько повторяющихся элементов, начиная с того, что ритуалы помогают скорбящим стать частью общества.

Общественный характер траура указывает на то, что мы чтим связь с человеком, которого потеряли. В некоторых культурах эта идея нашла свое воплощение в виде профессиональных плакальщиков. Таких, к примеру, можно найти на полуострове Мани в Греции. Плакальщицам платят за то, чтобы они пришли на похороны в черном с покрытыми головами, видны только глаза и рот. В точно назначенное время они издают страшный вой. Это не песня и не крик, а выражение эмоционального переживания горя на похоронах. Такое представление помогает тем, кто испытывает истинную боль, слегка отстраниться от собственных чувств и прийти к очищению, побыв лишь зрителями в этом театре горя.

Профессиональные плакальщики также встречаются в Китае и Индии, а сама идея набирает популярность и в Англии, где для выступления перед скорбящими нанимают актеров. Для некоторых семей это простой способ создать видимость большего количества посетителей на службе, тогда как другие зовут их с той же целью, что и греческих плакальщиц. Как написал в своем эссе Оуэн Вон, профессиональный плакальщик из Англии: «Сколько живут на земле люди, столько они и собираются вместе по такому поводу. Поговорить, поплакать, поставить точку. И я помогаю им в этом. Поэтому согласился на эту работу».

Если профессиональные плакальщики помогают выразить горе, то другие коллективные обряды способствуют сближению людей в тот момент, когда это так нужно. В случае смерти кого-то из спецназа ВМС США его собратья следуют четкому протоколу:

Военнослужащие, в том числе и спецназ ВМС, нередко сталкиваются со смертью, однако справляться с ней им не проще. Подобный ритуал помогает «морским котикам» почтить узы совместной службы и жертвенности, а также почувствовать явное родство с другими служащими, даже если лично они никогда не встречались.

Когда объявляют смерть мозга у донора органов, его альтруизм почитают схожим образом. Во многих больницах устраивают «почетное шествие»:

«За эти пятнадцать минут в коридоре происходит что-то торжественное, даже священное, – вспоминает Тим Лэхи, врач из медицинского центра Университета Вермонта. – Мы ждем и общаемся с людьми разных профессий и сфер жизни. Вместе мы чтим эту великую жертву. Мы благодарим донора и надеемся помочь скорбящей семье в минуту глубочайшей скорби».

Почетное шествие помогает всем сосредоточиться и хотя бы на мгновение окунуться в общую реальность.

Траурные ритуалы с определенной одеждой, действиями, графиком, едой и напитками – это повод для общего внимания, способ направить чувства к человеку, которого мы потеряли. Они предоставляют время и место, где можно погрузиться в воспоминания, собраться ради общей цели и утраты. Следование конкретному сценарию траурных ритуалов помогает справиться с горем и обратиться к другим за помощью. Если люди одеты в черное, это верный знак их эмоционального состояния, который подскажет, как нужно взаимодействовать с ними в данный момент.

Французский историк Филипп Арьес называет двадцатый век эпохой «Запрета на смерть», поскольку в современной практике принято скрывать от умирающих, что они умирают, в результате чего их близкие начинают подавлять и свои эмоциональные реакции. Наши инстинкты зачастую направлены на то, чтобы избегать мыслей о смерти и защищать людей от воздействия потери, чтобы как можно быстрее забыть и двигаться дальше. Нигде это не проявляется сильнее, чем в стремлении «уберечь» детей от осознания смерти близких: им не разрешают присутствовать на похоронах и не дают принять участие в других совместных траурных ритуалах. Это тоже современные веяния, и, как и многие другие напутствия нынешнего времени, они полны заблуждений.

Литератор эпохи Возрождения Мишель де Монтень писал в своих нестареющих «Опытах»:

Именно так и поступил в 2015 году журналист и автор песен по имени Майк Брик, решивший «лишить смерть ее странности». В течение нескольких месяцев он испытывал усталость и боль в груди, после чего обратился к врачу, надеясь, то его ждет стандартный осмотр.

Однако у него нашли рак толстой кишки четвертой стадии, распространение которого не удалось остановить даже с помощью химиотерапии. Майку было сорок лет, и он начал готовиться к собственной смерти вместе с женой Стейси. Они обсуждали вариант со стандартной службой в церкви, а в итоге остановились на поминальной службе в духе ирландских поминок. Поскольку Майк сочинял песни, нельзя было обойтись без хорошей музыки (могла бы сыграть его собственная группа), как и без хороших историй. Они выбрали легендарное прибежище музыкантов в Остине под названием «Дыра в стене» и расписали все в деталях. Когда Майк вообразил себе невероятную вечеринку в свою честь, которую сам он не сможет посетить, затея показалась неправильной.

«Пока ты с нами, – сказала Стейси, – ты должен сам присутствовать на своих поминках». А кто сказал, что на собственные похороны можно только мертвым? Всего за пару часов планы изменились, и вместо «Дыры в стене» Майк и Стейси выбрали свободное место на той же неделе. Друзья, семья, бывшие участники группы со всей страны – приехали все. Действия казались знакомыми: безумная спешка и отмена планов, как всегда бывает в случае внезапной смерти любимого человека, только вот Майк и сам будет присутствовать. Он собирался сыграть величайший концерт в своей жизни.

О его смелом поступке я узнал из множества опубликованных статей и воспоминаний, которые написали его друзья-журналисты. По их словам, 13 января 2016 года Майк обратился примерно к сотне человек с такими словами: «Мне повезло выбрать правильных людей в своей жизни, и я всех вас люблю». Затем вместе с группой Music Grinders он устроил сногсшибательный концерт, под который танцевали его дети и самые дорогие друзья. Выступление завершилось кавером на одну из любимых песен Майка длительностью шесть минут двадцать восемь секунд, после чего он посмотрел каждому в глаза и прошептал: «Я люблю тебя».

Так разве стоит пропускать самое важное событие вашей жизни? Майк умер всего через несколько недель после того концерта, а спустя несколько дней после его кончины Стейси и родные уже опирались на унаследованные ритуалы, о которых изначально шла речь. Однако его дети и Стейси запомнят, что во время болезни, которая нередко лишает сил, Майк проявил невероятную стойкость.

«Майк понимал, что скоро покинет нас, – сказала Стейси друзьям. – Он не хотел уходить, но принял смерть с достоинством и хотел помочь справиться всем остальным».

Известны и другие попытки противодействовать нашей эпохе «Запрета на смерть». «Смерть за ужином» – массовое движение, в рамках которого люди собираются за столом, чтобы обсудить конец жизни. Приглашения заигрывают с мрачной, казалось бы, темой («Давай поужинаем и поговорим о смерти»), признавая, что совместное принятие пищи за одним столом часто становится лучшим способом наладить связь во время обсуждения неизбежного. «Мы продвигаем миф, что якобы не хотим говорить о смерти, но я думаю, что мы просто не получили соответствующих приглашений», – сказал Майкл Хебб, основатель организации, помогающей решить проблему ухода за пожилыми и больными людьми в США.

Наше желание укрыться или уклониться от смерти, как правило, оборачивается неприятными последствиями, в то время как примирение со смертью, как бы тяжело это ни было в данный момент, может оказаться полезным на пути принятия этой мысли. Например, сообщается, что дети, посещающие похороны умерших родителей, лучше справляются с утратой, чем те, которые не были на похоронах. Так же и родители, пережившие страшный опыт появления на свет мертвого ребенка, лучше справляются с горем, если перед прощанием им дают подержать ребенка.

В Японии зарождается новое движение, призванное помочь стареющей и изолированной части населения находить hake tomos – «соседей по могиле». Они знакомятся и обязуются купить прилегающие земельные участки на кладбище. Это друзья не для текущей жизни, а для жизни после смерти. Они соглашаются сопровождать друг друга по ту сторону. Хотя идея таких отношений может показаться мрачной, антрополог Энн Эллисон, изучавшая данное явление, описывает его в более спокойных тонах. Hake tomos – «это способ активного умирания без ожидания, пока человек станет бездомным или одиноким после смерти».

Мишель де Монтень призывает всех нас «знаться со смертью». Да, нелегко, а зачастую неприятно и болезненно, зато на помощь приходят ритуалы.

Многие из почитаемых унаследованных ритуалов ограничены во времени, иногда всего одним днем (похороны) или несколькими неделями. Ритуалы, когда-то длившиеся дольше, например смена цвета в траурной одежде, стали встречаться реже. После свадьбы мы отмечаем ее годовщину каждый год, а вот церемонии по случаю годовщины смерти близкого человека – не такое уже частое явление. На траур официально отводится лишь небольшой период времени, после чего элемент общности в горе сходит на нет.

Скорбящие сообщают, что окружающие выражают море соболезнований и беспокойства сразу после случившегося, однако очень скоро этот поток сокращается до минимума. Как только похороны подходят к концу, все разъезжаются по домам, а человек остается наедине со своей утратой; при этом ожидается, что он моментально вернется к работе – в буквальном смысле. В США не предоставляется законный отпуск по случаю смерти родственника.

Любой, кто пережил горе, знает, как на самом деле устроен этот процесс. Согласно одному исследованию, в котором за двумястами тридцатью тремя людьми, столкнувшимися с тяжелой утратой, наблюдали в течение двух лет после смерти близкого человека, отрицание достигало пика через месяц после утраты, тоска – через четыре месяца, гнев – через пять месяцев, а пик депрессии наступал только через полгода. К сожалению, мы часто заставляем себя поскорее пережить утрату, не думать об умершем человеке и двигаться дальше.

В 1969 году Элизабет Кюблер-Росс, психиатр швейцарского происхождения, написала книгу, в которой рассказала о работе с неизлечимо больными пациентами и осознанием смерти. На момент ее исследования в медицинском сообществе было принято «смягчать» информацию: предполагалось, что неизлечимым пациентам не нужно и не хочется знать о том, насколько серьезно их заболевание. Использовались эвфемизмы и намеки; говорить о реальности смерти было все равно что признать поражение. Книга «О смерти и умирании» оказала серьезное влияние на медицинскую сферу. Кюблер-Росс утверждала, что пациенты прекрасно осознают происходящее и заслуживают честную медицинскую оценку. «Пациенту предстоит потерять все и всех, кого он любит. Если ему позволят выразить свое горе, окончательно принять этот факт будет намного проще».

Кюблер-Росс изложила свою теорию о пяти стадиях принятия пациентами смерти: отрицание, гнев, торг, депрессия и принятие. Эта парадигма, первоначально созданная с целью исправить ошибочное отношение медицинского сообщества к умирающим пациентам, стала моделью этапов горя. В наши дни эта терминология так широко известна, что, если скорбящие не прошли должным образом через каждую из пяти стадий, родные могут заявить, что им не удалось полностью принять смерть близкого человека.

Вероятно, именно линейный аспект пяти стадий Кюблер-Росс, которые следуют одна за другой и достигают кульминации в четко определенной конечной точке, объясняет популярность данной теории. Тем не менее у этой теории нет научного обоснования, поэтому и нет причин считать, что каждый обязан пройти все пять стадий – а почему не три или четыре? Во многих культурах коренных народов, где общение с предками происходит каждый день, а смерть считается переходным состоянием, «принятие» в формальном смысле может и вовсе не случиться. Так неужели эти люди неправильно воспринимают горе?

Людей, потерявших близкого человека за последние три месяца, попросили оценить, какие из двадцати различных целей им больше всего помогли достичь ритуалы. Два наиболее популярных результата были тесно связаны с чувством принятия: скорбящие признавали, что благодаря ритуалам они смогли «принять горе как текущий процесс» и «принять смерть близкого человека».

Эту мысль отлично передал в своей песне Уилли Нельсон: с этим нельзя справиться, но через это можно пройти. Горе не утихает, если мы сразу стараемся все забыть и двигаться дальше; оно утихнет, если мы найдем в себе силы прожить эту острую боль после потери. В том исследовании, где изучали реакции двухсот тридцати трех скорбящих, стадия «принятия» вообще не достигла пика – она просто растягивалась во времени.

Осенью 2010 года одному из моих интеллектуальных героев и любимому сотруднику кафедры социальной психологии Дэну Вегнеру поставили диагноз БАС – боковой амиотрофический склероз. Если помните, Дэн занимался тем амбициозным и новаторским исследованием на тему подавления мыслей и белых медведей. В академической сфере Дэн был известен как настоящий оригинал – он был потрясающе независимым интеллектуалом, готовым искать ответы на самые странные и заковыристые вопросы в темных уголках нашей области знания: что такое свобода воли? Что с психологической точки зрения лежит в основе скрытности и навязчивости? Однако легендарная карьера Дэна как психолога не способна описать, какое веселье он привносил в различные аспекты (отчасти) душной атмосферы университетской жизни. Прежде всего стоит отметить, что он был гигантского роста и непременно носил яркие гавайские рубашки. Стильно? Не самое подходящее слово. Оригинально? На все сто.

Также у него была целая коллекция масок в виде носа и очков комика Граучо Маркса. Когда родилась его первая дочь, Дэн достал три любимых маски и надел одну на себя, другую на лицо своей супруги Тони, а третью – на крошечную головку новорожденной дочери. Так они и сфотографировались. Когда родилась вторая дочь, в соответствии с ритуалом украсились все четверо членов семьи.

Когда я узнал, что в 2013 году Дэн умер в возрасте шестидесяти пяти лет, то оплакивал эту утрату вместе со множеством скорбящих друзей и коллег. Родные чествовали его жизнь традиционным поминальным ритуалом. Однако перед смертью Дэн оставил особую просьбу. Он хотел, чтобы все присутствующие пришли на поминки в гавайских рубашках и маске Граучо Маркса. Встретившись, мы глядели друг на друга и повсюду видели Дэна. Он присутствовал в каждом из нас и ожил в нашем воображении благодаря сценическому мастерству Граучо Маркса. Какие тут черные или лиловые одежды! Наверное, ни до него, ни после никому не удавалось запечатлеть горе и воспоминания в складках одежды с тропическим рисунком и в очках Граучо.

Эти внешне понятные проявления порядка, будь то просьба надеть гавайскую рубашку или черное платье, вносят в жизнь скорбящих некое подобие контроля. Потребность в контроле хорошо описана в книге Джоан Дидион «Год магического мышления», в которой она рассказывает о своих действиях непосредственно после внезапной смерти мужа:

Одним из наиболее мучительных аспектов пандемии ковида стала невозможность собраться и скорбеть вместе. Когда вновь разрешили личное присутствие на похоронах и поминальных службах, многие люди, потерявшие близких во время пандемии, по-прежнему ждали шанса устроить традиционный траурный ритуал. Одна женщина обратилась в колонку советов журнала Slate с вопросом, как ей теперь оплакать смерть отца, скончавшегося в марте 2020 года:

Этот крик о помощи вызвал волну откликов в «Твиттере»: люди рассказывали, как они либо скорректировали свои традиционные ритуалы из-за ковидных ограничений, либо создали новые, более подходящие для необычных обстоятельств. В течение трех лет скорбеть приходилось в видеочатах, однако люди все равно находили способы проводить такие ритуалы даже на расстоянии и передавать друг другу соболезнования, не выходя из машины. Трогательно наблюдать за тем, с какой скоростью и разнообразием многим удалось провести этот важный переходный обряд, пусть и в измененном виде:

Когда меня просят рассказать о ритуалах, я выхожу на сцену и прошу всех встать. А потом без лишних слов показываю вот такой слайд:

Всякий раз повторяется одно и то же, независимо от того, выступаю я перед учеными, студентами, организацией – да кем угодно. Сначала неловкая пауза. Потом кто-то начинает хлопать, к нему присоединяются другие, топают правой ногой… и понеслось. К тому моменту, когда надо хлопнуть три раза, все уже действуют синхронно. Даже если в зале сотни людей, каким-то волшебным образом все начинают аплодировать одновременно. Затем ускоряются. Хлопки звучат быстрее, топот тоже. Я не прошу их хлопать быстрее, они сами так делают – и делают тоже с одинаковой скоростью, как будто специально практиковались.

Прокричав «Вперед!» в третий раз, люди действительно испытывают… что-то особенное. Я не лидер культа, но в этот момент возникает ощущение, что, если я выбегу из зала, все последуют за мной. Когда они затихают, я по-прежнему молчу, и люди понемногу приходят в себя: мощное коллективное чувство пропадает, и они посматривают друг на друга, как бы говоря: «Что это было?»

Такова сила групповых ритуалов: они способны вызывать явление, которое Эмиль Дюркгейм называл коллективным вскипанием. Даже ряд случайных действий, совершенных вместе, может превратить сборище незнакомцев в значимую единицу общества. Если бы мы и правда выбежали из комнаты вместе, то сделали бы это с ощущением общей цели и всерьез, независимо от того, какой была бы эта цель.

Позвольте заметить: этот конкретный ритуал я придумал сам. Однако снова и снова я вижу, как последовательность простых действий становится ритуалом, который способен превратить толпу незнакомцев на случайной конференции днем в среду в восторженное «мы».

Ритуал – важнейшая часть механизма, на котором основаны сообщества и культуры. Отвлекитесь от этого странного эксперимента в конференц-зале и вспомните другие массовые ритуалы. Государственные гимны и церемонии, связанные с американским флагом. Переполненные спортивные стадионы, где на всех болельщиках одежда с одинаковой символикой и все скандируют одинаковые кричалки. На разных континентах религиозные службы и символы столетиями остаются неизменными. Коллективные ритуалы объединяют людей разного происхождения на огромных расстояниях в одну группу. И не просто в группу, а зачастую в нечто большее: в народ, культуру, нацию, связанные общим чувством идентичности и принадлежности. «Каждый ум втянут в один и тот же вихрь, индивидуальность почти смешивается с расой», – объяснял Дюркгейм, используя термин «раса» как обозначение групповой принадлежности. Ритуалы способны вызывать чувство общности с помощью простых совместных действий. Возможность встретиться и объединиться под предлогом самых, казалось бы, незначительных общих действий глубоко заложена в человеческой природе. Для тех, кто сталкивался с такими ритуалами или регулярно их совершает, мощное чувство общности и солидарности имеет особое значение.

Те же самые ритуалы иногда даются немалой ценой. Массовые ритуалы обладают способностью разделять нас, заставляя считать себя исключительно частью одного сообщества, но никак не другого. Вот каковы масштабы ритуалов: они объединяют и разлучают, а в некоторых случаях могут устранить или вызвать социальный разрыв.

Исследования показывают, что связь между ритуалом и групповым сближением возникает на ранних стадиях развития человека. Николь Вен, Патриция Херрман и Кристин Легар записали семьдесят одного ребенка в возрасте от четырех до одиннадцати лет на дополнительные занятия и раздали всем браслеты определенного цвета, скажем зеленого. Три дня в неделю на протяжении двух недель им выдавали материалы для изготовления ожерелья из ниток и предметов того же цвета. Некоторым детям после выдачи материалов разрешали делать ожерелья любой формы и каким угодно способом. Другим же показали ритуал изготовления ожерелья (показывала учительница в одежде того же цвета): «Возьмите зеленую нитку. Поднесите зеленую звездочку к голове. Затем наденьте звездочку на нитку. Хлопните в ладоши три раза». Аналогичную последовательность действий дети проделывали с зелеными кругами и зелеными квадратами, а потом повторяли все заново.

Спустя две недели дети, проводившие ритуал, реже проявляли желание обменять свой браслет на браслет другого цвета и чаще выбирали в подарок шляпу в тон браслету. Им не просто понравился этот цвет – они стали считать такой цвет хорошим, потому что он обозначал принадлежность к группе. Дети считали, что новые ученики в классе наверняка присоединятся к зеленой группе, а также с большей вероятностью рекомендовали ученика из зеленой группы в качестве особого помощника для другой дополнительной программы.

Уже в возрасте шестнадцати месяцев дети могут распознавать ритуальные действия и осознавать, что участие в ритуале сближает людей. Согласно одному исследованию, маленькие дети, увидевшие, как два человека включают свет головой (когда могли бы сделать это руками), ожидали, что эти двое обязательно поладят.

Связь между ритуалами и групповой принадлежностью очень глубока – а также широка. Групповые ритуалы встречаются на протяжении всей нашей жизни: в школе, в армии, на стадионе и на работе – везде, где незнакомые люди собираются ради общего дела. Возьмите любую команду-фаворита (да и большинство проигравших команд тоже), и вы увидите, что в основе связи между игроками лежат ритуалы. Звездная команда Новой Зеландии по регби «Олл блэкс» принимает участие в haka – ритуале маори, во время которого игроки хлопают себя по бедрам, изо всех сил топают ногами и кричат: «Вверх по лестнице!» и «До самой вершины!» Обратите внимание на любую профессиональную спортивную команду перед началом игры или во время перерыва: они сбиваются в кучу для особого приветствия. Например, Дрю Брис, бывший квотербек «Нью-Орлеан сейнтс», перед каждой игрой устраивал ритуальный запев. Дрю говорит: «Один». Команда говорит: «Два». Дрю: «Победим». Команда: «Для тебя». Дрю: «Три». Команда: «Четыре». Дрю: «Победим». Команда: «Еще немного!» (Ритуал, который я использую на своих выступлениях, намеренно перекликается с этими командными ритуалами.)

Не многим суждено постоять рядом с Дрю Брисом в день игры. Большинство же из нас чаще всего используют слово «команда» в контексте офисной работы. Именно в рабочем пространстве среднестатистический взрослый участвует в различных групповых ритуалах, призванных объединять незнакомцев.

Некоторые сотрудники компании «Уолмарт» в начале каждого рабочего дня проводят такой ритуал: «Скажите У! Скажите О! Скажите Л! Покажите волну! Скажите М! Скажите А! Скажите Р! Скажите Т!», после чего следует «Чей это “Уолмарт”? Это мой “Уолмарт”». В инструкции указано, что на пункте «покажите волну» все сотрудники должны одновременно покачивать бедрами. Недаром про этот ритуал говорят «смесь военной муштры и религиозных песнопений». Можно подумать, что в такой крупной и современной компании главное – эффективность, поэтому здесь нет места для странных ритуалов. Однако руководители понимают важность командного духа и стараются его укреплять.

Когда в «Зипкар» перешли на стратегию «мобильность прежде всего», сотрудникам выдали кувалды, чтобы они разбили свои настольные компьютеры. В компании «Гугл» новые сотрудники носят шапочки с пропеллерами в цветах логотипа компании. На каждой шапочке написано слово «нуглер»: так здесь называют новеньких. На ежегодном собрании акционеров «Старбакс» в 2018 году партнеры Фабиола Санчес и Серхио Альварес устроили дегустацию кофе для всех трех тысяч присутствующих, при этом были даны четкие инструкции: понюхать кофе, ощутить его уникальные нотки, громко отхлебнуть, чтобы кофе покрыл язык целиком и попал на каждый вкусовой рецептор. Зачем это нужно? Все эти действия – часть более широкой миссии компании.

Однако будем реалистами. Так уж ли действенны рабочие ритуалы? Нечасто встретишь сотрудника (продавца, консультанта, специалиста клиентского отдела – да кого угодно), который со всем энтузиазмом верил бы в силу командных ритуалов, навязываемых менеджером: от утренних кричалок до теста на доверие. А может, странные танцы и правда способны изменить рабочую атмосферу к лучшему?

В последние годы стремление людей найти смысл и цель в своей работе только усиливается. Отчасти именно оно стало причиной так называемого тренда «Великой отставки», однако зародились подобные тренды еще до пандемии. В результате опроса более двух тысяч американских специалистов было установлено, что в среднем люди готовы отказаться от 23 % заработка ради работы, в которой «непременно есть смысл». Также мы с большей вероятностью откажемся от более высокооплачиваемой должности, если текущая работа кажется значимой. В одной статье в Harvard Business Review говорилось: «Смысл – вот новая валюта». Большинству из нас хочется чувствовать себя частью действующей команды, а не совершать отдельные движения без поддержки других. Мы с коллегами решили выяснить, влияют ли рабочие ритуалы на наше отношение к работе и сослуживцам. Действуют ли эти ритуалы или же имеют обратный эффект, заставляя всех стыдливо отводить глаза?

Вспомните какое-нибудь групповое действие, связанное с вашим рабочим местом. Что оно из себя представляет, что именно вы с коллегами делаете? Когда и как часто? И какие ощущения оно приносит?

В исследовании под руководством Тами Ким принимали участие 275 специалистов, которым мы задали эти и другие вопросы. Из их ответов мы узнали немало интересного. Многие рассказали о ритуалах, касающихся обеда или похода в бар после работы; часто упоминался обед в складчину, а также совместные тренировки. В основном ритуалы были специфичны для конкретной рабочей группы или организации, например как этот:

Некоторые из опрошенных не могли припомнить ни одного ритуала. «Я ни в чем таком не участвую. Выполняю свою работу, а потом иду домой», – заявил некий ворчун.

Однако в целом во всех рассказах можно отметить общие черты. Ритуалы часто повторялись. Они были призваны избавить рабочий день от обыденности и однообразия – и такой опыт люди называли «захватывающим» и «веселым». Он объединяет коллег, сподвигая «делиться» и «налаживать связь». Благодаря ритуалам работники могут быть не просто винтиками в машине, рассчитанной на ежеминутную оптимизацию; они становятся частью команды, и их связывает общая цель.

Мы также попросили всех участников нашего опроса сообщить, насколько значимой они считают эту групповую деятельность, а также как они воспринимают свою работу в более широком смысле: насколько она важна? В результате мы сделали два значимых вывода. Во-первых, чем более ритуализированной считалась групповая деятельность, от пятничных коктейлей до собраний на свежем воздухе по понедельникам, от встреч с наставником за перекусом до послеобеденной йоги в офисном спортзале, тем больше смысла сотрудники находили в этом занятии. Во-вторых, что еще важнее, мы выяснили, что чем более ритуализировано действие, тем больше смысла люди находили в самой работе. Сотрудники, сообщавшие об отсутствии ритуалов на рабочем месте, оказывались менее эмоционально вовлечены в отличие от тех, кто говорил, что в работе действительно присутствуют элементы ритуала.

Наше исследование все еще оставалось открытым для интерпретации. Возможно, люди, которые любят свою работу и коллег, просто чаще создают ритуалы – и тогда ритуалы служат не лидирующим, а отстающим индикатором. Так что же верно: ритуалы придают работе новый смысл или просто отражают смысл уже существующий? Это нам и предстояло выяснить.

В ходе эксперимента мы попросили людей совместно выполнить творческое задание в группах. Мы пригласили в нашу лабораторию 360 человек, совершенно незнакомых друг с другом, и разделили их на группы. Всем участникам мы сказали, что они займутся мозговым штурмом для решения групповой задачи: работая вместе, им предстоит придумать как можно больше способов применения шестигранной игральной кости.

Но сначала по нашей просьбе они выполнили групповой ритуал. Его мы придумали сами на основе других рабочих ритуалов, которые нам доводилось наблюдать. Он включал в себя следующую серию движений:

Все выполняли один и тот же ритуал, было лишь одно важное различие. В одних группах люди смотрели друг на друга во время проведения ритуала, а в других – отворачивались. В результате в тех группах, где люди не смотрели друг на друга, выполнялось что-то вроде индивидуального ритуала. При этом в группах, где люди видели друг друга, совершался коллективный ритуал: этот опыт они проживали вместе, наблюдая за реакцией тех, кто делал те же самые движения.

После проведения ритуалов группы приступили к работе и начали искать решения. В группах, выполнявших ритуал лицом друг к другу, участники не только чувствовали себя ближе к товарищам по команде, но считали и сам ритуал, и поставленную задачу более важными. Когда мы изучили результат их работы, выяснилось, что значимость, навеянная ритуалом, помогла найти больше смысла в самой задаче: та же самая «работа» стала казаться более ценной. В одном из наших исследований после завершения коллективного ритуала участники группы спросили, можно ли им обменяться адресами электронной почты, чтобы встретиться за пределами лаборатории. Наш произвольный ритуал вдохновил их на сближение.

Исследователь Дуглас А. Леписто хотел изучить это явление, а именно влияние ритуала на то, как сотрудники воспринимают значимость своей работы – только в реальной компании. В 2022 году он опубликовал результаты исследования, проведенного в течение двадцати одного месяца в ничем не примечательной компании по продаже спортивной одежды и обуви – для сохранения анонимности она упоминалась под названием «Фитко». Пока Дуглас работал в «Фитко», компания стала предлагать сотрудникам новый вид спортивных занятий, который назвали «Встряхнись». Занятия проходили в отдельном здании, предназначенном исключительно для этих целей, и добраться туда можно было только по разбитой тропинке. Ближе к началу занятий все громче звучала музыка, а инструктор отсчитывал: «Три, два, один, вперед!», создавая напряжение. Сами упражнения менялись от занятия к занятию, но всегда были интенсивными, выполнять их требовалось как можно быстрее, порой всего за пять минут, так что сотрудники просто выбивались из сил. В целом эта затея многим понравилась: некоторые после занятия не могли промолвить ни слова, тогда как другие не могли сдержать эмоций. «Мы открыли для себя нечто охренительно мощное, настоящая трансформация!» – заявил менеджер по коммуникациям «Фитко». «Никто не мог толком описать, что все это для них значит, – добавил директор по связям с клиентами. – Все чувствуют, что это нечто поразительное, и хотят, чтобы другие тоже это ощутили, но описать впечатление словами просто невозможно».

Один из менеджеров по отчетности сказал: «Кажется, организация изменилась… Не знаю, трудно объяснить, но благодаря “Встряхнись” у “Фитко” появилась цель, и эту цель пытаюсь достичь не только я, но и другие».

Спортивный ритуал внес фундаментальные изменения в жизнь участников. Он не только повлиял на субъективное состояние людей, но и изменил отношение людей к работе, компании и общему смыслу. Как верно подметил один сотрудник, компания теперь стремилась к чему-то большему, чем «штамповать обувь и футболки с фирменным логотипом».

Не каждый командный ритуал бывает таким же исключительным, как тренировка в «Фитко». Одни кажутся навязанными, от других хочется скорчить гримасу, закатить глаза или что похуже. В интервью Bloomberg News Кристина Комбен, контент-менеджер переводческой компании из Валенсии (Испания), описала жуткий вариант тимбилдинга: начальник вывез всю команду поиграть в пейнтбол. Да, все прошло так плохо, как можно себе представить. «Я неважно стреляю, – оправдывалась Комбен, – и я вовсе не целилась в него, просто ружье повело в сторону. Не успела я опомниться, а [мой босс] уже лежит на полу. Игру прервали, приехала «Скорая», врачи подозревали у него разрыв печени и повреждение почек». К счастью, с боссом все обошлось, но карьера у Кристины после этого не заладилась. «Я чувствовала себя ужасно, – поделилась она, – и через полтора месяца решила уволиться».

Не считая откровенных провалов, что же дают нам эффективные групповые ритуалы и как с их помощью чему-то научиться? Когда группа незнакомцев вместе хлопает, поет или выполняет упражнения для тимбилдинга, что их сближает? Какие элементы ритуала создают то самое ощущение единства и устремленности?

Мы с коллегами обнаружили, что для объединения людей требуется на удивление простая комбинация элементов. Даже самые банальные задания с тестом на доверие могут оказаться весьма эффективными.

Представим рафтинг по реке Ямпа в Колорадо. Прибыв на место, мы попадаем в группу незнакомцев, готовых преодолевать крутые пороги. Задача не из легких. Нужно просыпаться на рассвете, пользоваться переносным туалетом, а утром, когда еще прохладно, привязывать снаряжение к плоту. Все утро, день и вечер мы только и делаем, что гребем. Так в какой же момент эта группа из отдельных людей, каждый из которых держит весло, превращается в сплоченную команду? Чтобы ответить на этот вопрос, исследователи Эрик Арну и Линда Прайс проанализировали, как компании, продающие рафтинг-туры, используют ритуалы для сближения покорителей бурных вод.

В ходе одного ритуала гиды подводят клиентов к «скале поцелуев»: чтобы успешно преодолеть опасный участок реки, каждый должен с кем-то поцеловаться. Во время другого перехода вся группа создает водопад из своих тел, чтобы перекрыть поток воды. Как описывал один участник: «все обнимали людей, которые в других условиях казались бы совершенно чужими… Это был по-настоящему удивительный момент сближения».

Участники рафтинг-тура сообщали, что после сплава незнакомцы превратились в близких друг другу людей. Были предложения собраться той же группой в следующем году, хотя «все мы совершенно разные».

Так благодаря чему же возникает товарищество? Во-первых, как мы видели в лабораторном эксперименте, синхронность, просто совершение одних и тех же действий одновременно с другими людьми и сосредоточение внимания на них, укрепляет доверие. Во-вторых, многие из ритуалов тимбилдинга, которые мы изучали, включают в себя физический контакт и движение. Как и в случае с ритуалами перед выступлением, в групповых ритуалах движение помогает нам избавиться от лишних мыслей. В-третьих, что, пожалуй, самое главное, дух товарищества строится вокруг работы над новой идентичностью. Все участники рафтинга покинули привычную атмосферу, в том числе знакомые связи и роли, ради рискованной ситуации, в которой выживание зависит от сплоченности группы.

Участники рафтинг-тура с радостью были готовы заняться тем, что предлагали гиды. Но даже нелюбимые ритуалы способны оказывать положительный эффект. «Дурацкие» упражнения по тимбилдингу – это и правда идеальный способ сблизиться. Один из самых высмеиваемых групповых ритуалов был особенно значимым для сплавлявшихся по реке.

Да, тест на доверие может оказать положительный эффект. Почему? На рабочем месте даже ненавистные ритуалы могут сработать в пользу компании – по одной не самой явной причине. Сотрудники жалуются друг другу, и все это ворчание помогает достичь той самой цели, о которой твердит менеджер: объединить малознакомых людей в команду. Когда во время особенно неловкого ритуала, выполняемого по указанию начальства, все сотрудники закатывают глаза – это ведь тоже синхронизированное групповое поведение, в котором содержится множество элементов эффективного группового ритуала.

Как танцы дождя объединяют сообщество в трудный момент, так и ритуалы тимбилдинга способны принести нам вожделенное чувство товарищества – пусть и за счет высмеивания начальника. Групповые ритуалы – и придуманные нами, и навязанные сверху – способны придавать рабочему дню, да и самой работе больше смысла и глубины. В по-настоящему эффективных организациях отдельным сотрудникам также предоставляют возможность ввести собственные ритуалы и отразить в работе свою личность, таким образом давая свободу обоим видам ритуалов. Пусть существует групповой ритуал, например утреннее совещание, которое помогает всем собраться с мыслями. Но у людей могут быть и свои ритуалы подготовки к предстоящему дню: чашка кофе за рабочим столом и кроссворд, прогулка по офису, чтобы посмотреть, кто на месте, ежедневный поезд в семь пятнадцать, прикосновение к логотипу компании на удачу. Каждый из этих ритуалов имеет значение для команды в целом.

Чрезмерное сплочение может пойти во вред отдельным сотрудникам – и успешному сплочению группы в целом. Наилучшим доказательство служит то, с каким недовольством работники встречают переезд в офис с открытой планировкой. В Guardian можно увидеть такой заголовок: «Офис с открытой планировкой придумал дьявол в глубочайших недрах ада». Фархад Манджу в статье о таких офисах отмечает: «Повсеместное внедрение открытой планировки – верный признак того, что в современной жизни нам не оставляют возможности ценить и охранять личное пространство без отвлекающих факторов». Если мы хотим потянуться, напеть песню, постучать ногой или просто сделать три глубоких вдоха, но не можем сделать это у всех на виду, мы лишаемся этих маленьких ритуалов, которые помогают нам в работе. В итоге офисная жизнь сводится к заголовку из Onion: «Продавец магазина устраивает ежедневный ритуал и пьет газировку “Доктор Пеппер” в подсобке».

Для корпораций офис с открытой планировкой – более выгодный вариант с точки зрения экономичного использования пространства. Сотрудников уговаривают – мол, это располагает к спонтанным разговорам, которые способствуют сближению. Однако такие планировки имеют и противоположный эффект: иногда они не побуждают сотрудников к общению, а напротив, отталкивают. Итан Бернштейн и Бен Вабер отслеживали личное общение в штаб-квартирах двух фирм из списка 500 крупнейших компаний за несколько недель до и после введения нового формата офиса. В помещениях с открытой планировкой личное взаимодействие не увеличилось, а упало на 70 %. Бернштейн задумался над тем, какими серьезными последствиями может обернуться небольшое вмешательство в конфиденциальность. Он работал с руководителями на заводе в Китае, чтобы изучить эффект от введения нескольких менее открытых пространств, которые были просто отделены от других шторкой. Как только Бернштейн повесил первую штору, один сотрудник сказал: «Сделали бы так везде, и работа стала бы намного продуктивнее». Администрация выполнила пожелание работника, и широкое пространство фабрики разделили занавесками на несколько частей. В последующие месяцы это нововведение привело к улучшению производительности на 10–15 %.

Одно из возможных решений проблемы офисов с открытой планировкой и их вторжения в личное пространство – это тренд, набравший обороты во время пандемии: работа из дома. Однако и здесь есть свои сложности. Когда миллионы работников и студентов начали трудиться в собственных гостиных, перед ними встала ежедневная задача – как утром перейти с «домашнего я» на «рабочее я», а вечером обратно? Всех раздражают пробки на дороге, тесные рабочие кабинки и повседневно-деловой стиль в одежде, но именно благодаря им так легко переключаться между ролями в нашей жизни. В их отсутствие многим было трудно сохранять баланс в приоритетах.

Начав работать из дома, обозреватель Нелли Боулс изо всех сил старалась придерживаться прежних ритуалов:

Кайл Эшли из Торонто придумал для себя похожий ритуал. На работу он всегда добирался на велосипеде, но во время пандемии тоже стал работать из дома. Ему чего-то явно не хватало. И потом Кайла осенило: «Однажды утром я проснулся и понял, что делать». Он сел на велосипед и проехал на нем небольшое расстояние от спальни до гостиной.

Возвращаясь на привычные рабочие места, люди столкнулись с еще одной проблемой. Как перенести ритуалы из домашнего офиса в открытое пространство? Вот одна история на эту тему:

Компании пытаются разобраться в преимуществах и недостатках увеличения количества рабочих ритуалов, а число духовных консультантов и создателей ритуалов тем временем растет. Многим из них удается по-новому совместить язык священной и социальной близости, которую обеспечивают религиозные общины – только с учетом культуры современного менеджмента. Сам факт существования консалтинговых компаний типа «Маккинси» свидетельствует об актуальности ритуалов в корпоративной культуре нашей эпохи, и только время покажет, оправдает ли себя спрос на ритуалы на рабочем месте – как для сотрудников, так и для работодателей.

Из-за головокружительного количества изменений в трудовой жизни за последние несколько лет многим из нас становится все труднее совмещать наши идентичности – личную и профессиональную, тем более что работаем мы то из дома, то из офиса, то где-то посередине. Ритуал перехода от одного состояния к другому в конце рабочего дня приобретает еще большую важность. Выходим ли мы своими ногами из офиса или же просто выключаем ноутбук и закрываем дверь домашнего кабинета, что можно сделать, чтобы оставить работу на работе – в эмоциональном смысле?

Если вы находитесь дома, то можете установить для себя определенный распорядок: например, выделить пространство или предметы (кружки, ручки, ноутбук), которые будете использовать только для работы. Так вы подготовитесь к началу рабочего дня – и проведете границы, когда придет время прерваться.

Если вы уходите из офиса или с рабочей площадки, важно найти способы обозначить конец трудового дня. Например, можно идти домой быстрой походкой, умыться холодной водой перед выходом из офиса или послушать классическую музыку по дороге домой. Без ритуализированного перехода, который оставит стрессовые факторы на работе, все мы подвержены напряжению и выгоранию.

В исследовании под руководством Бена Роджерса мы с коллегами изучили ритуалы окончания рабочего дня у почти трехсот медсестер и медбратьев в Северной Каролине – у большинства из них практически каждый рабочий день очень бурный и загруженный. Мы обнаружили, что у многих медсестер есть свои уникальные ритуалы. Вот что рассказала одна из них:

У другого медбрата есть сложный ритуал, связанный с одновременным принятием душа и распитием пива:

Что примечательно, чаще всего для описания цели и эффекта своих ритуалов медсестры и медбратья использовали такие слова: «расслабиться» и «снять напряжение». Если вам не удается расслабиться после рабочего дня, ежедневные ритуалы вроде описанных выше помогут отбросить свое профессиональное «я» в конце дня и вернуться к своему настоящему «я».

Полвека, с 1950-х по 2000-е, Эстер Полин Ледерер была ведущим автором колонки советов. Под псевдонимом Энн Ландерс она высказала мнение о бесчисленных источниках конфликтов между членами семьи, друзьями и супругами. Ее мудрость охватывала всю страну, и все читатели ежедневных газет кивали, вчитываясь в ответы Эстер. Однако в 1977 году поклонники принялись возмущенно комкать газету. О чем же шла речь в той колонке? Об одном важном предмете домашнего обихода: о туалетной бумаге.

В безобидной колонке Ледерер сообщила, что предпочитает вешать туалетную бумагу так, чтобы тянуть рулон снизу, а не сверху. Она и не догадывалась, что этот материал станет одним из самых противоречивых в ее карьере. Газету завалило письмами с выражением бурных эмоций и откровенной злобы по этому вопросу – высказаться решили более пятнадцати тысяч читателей. Многие признавали, что эта тема вызывает горячие споры в их семье: в одном опросе целых 40 % из тысячи участников заявили, что расположение туалетной бумаги служит постоянным источником ссор в их доме. Дискуссия достигла самых дальних уголков земли: о спорах по поводу «снизу» или «сверху» заявили даже ученые исследовательской станции Амундсена—Скотта на Южном полюсе. В течение десятилетий Ледерер преследовали отголоски «туалетного вопроса», как она стала его называть. К этой теме читатели ее колонки неизменно возвращались вплоть до самой смерти автора в 2002 году.

Так почему же настолько безобидный вопрос вызывает отчаянный накал страстей? Все эти признания и мелкие особенности позволяют заявить миру: «Я из этого племени». Правда, подобное обостренное чувство идентичности и принадлежности – это палка о двух концах. Если свою группу людей мы считаем хорошей, то недолго прийти к мнению о том, что члены другой группы – плохие. Способна ли приверженность к правильному исполнению ритуалов отталкивать нас от остальных? Ритуал способен ускорять сближение людей внутри одной группы, но иногда порождает разделение, недоверие и даже мстительность между разными группами.

Ближние и далекие конфликты, как за обеденным столом, так и на международном уровне, вспыхивают из-за малейших «нарушений» ритуалов. В сентябре 1922 года Нью-Йорк на восемь дней охватил хаос из беспорядков и арестов. В чем была причина? Просто мужчины продолжили носить соломенные шляпы после 15 сентября, когда им официально полагалось перейти на соответствующие сезону фетровые шляпы или цилиндры. В воцарившемся хаосе «по улицам бродили банды подростков, вооруженные огромными палками с гвоздями, и высматривали среди пешеходов мужчин в соломенных шляпах, избивали тех, кто отказывался их снять». Среди множества арестованных некий А. Силверман был приговорен к трем дням тюремного заключения мировым судьей по имени Питер… Хэттинг.[1]

И сам обычай, и возникший конфликт сейчас кажутся абсурдными. Но тот ритуал ношения головного убора был символом стабильности и традиций, социального порядка и структуры, в рамках которой у каждого была своя четкая роль. Когда этот порядок оказался нарушен, 16 сентября 1922 года кто-то проснулся и воскликнул: «Так нельзя! Надо что-то делать!» Вот так и зародился целый бунт – а дело было просто в шляпе.

Думаете, вы застрахованы от подобного и не стали бы волноваться по мелочам? Выступая перед аудиторией, я всегда спрашиваю: «Правильно ли ваш партнер загружает посудомоечную машину?» Ответ не заставляет себя ждать. Очень многие считают, что стратегия загрузки посуды, выбранная их партнером, не только малоэффективна и даже опасна для самой машины, но и служит признаком недальновидности и сомнительной морали: «Как можно ставить миски в верхнюю корзину!» Что еще хуже, чувства эти обычно взаимны: «Миски в нижней корзине? Да кому такое в голову придет!» Кстати, к посудомоечным машинам обычно прилагается инструкция, где указан оптимальный способ загрузки посуды для каждой модели. Но поскольку в инструкции мало кто вообще заглядывает, оба супруга чаще всего загружают посудомоечную машину неправильно. Впрочем, это не мешает каждому верить, что именно его способ – единственно верный. А это, знаете ли, идеальный рецепт для конфликта.

Некоторые действия нас объединяют, однако порой они же способны выстроить между нами непреодолимую границу. Ради сохранения мира – как в обществе в целом, так и в пределах семьи – важно понимать, когда и почему ритуал превращается в угрозу и как сохранить порождаемую групповыми ритуалами близость, не став жертвой их темной стороны.

Когда я прошу аудиторию похлопать в ладоши и потопать ногами, то часто наблюдаю кое-что интересное. Синхронизируя свои действия, люди начинают улыбаться, но стоит кому-то хлопнуть в неподходящий момент, как улыбки превращаются в хмурые взгляды. Когда я спрашиваю, в чем проблема, мне говорят: «Они все делают не так». А ведь речь идет о выдуманном ритуале, который они никогда раньше не совершали – и сразу поняли, как выполнять его нужным образом. А «они» провинились лишь тем, что разок хлопнули невпопад.

Хотелось бы думать, что банальные различия в ритуалах не очень-то влияют на то, как мы относимся к другим людям. Однако в реальности все иначе. Как раз небольшие различия могут стать важнейшими маркерами границ между группами. В исследовании под руководством Ника Хобсона наша команда поместила 107 человек в произвольные группы, чтобы выяснить, повлияют ли небольшие различия в ритуале на степень их доверия (или недоверия) друг к другу.

Сначала наша исследовательская команда разделила людей на группы в соответствии с «парадигмой минимальных групп», основным элементом различия между группами: участникам показывают экран, заполненный крошечными точками, и просят посчитать их количество. Так мы распределили людей на две группы: одни назвали слишком большое число, другие – слишком маленькое. Идея настолько же бессмысленная, насколько бессмысленны и сами групповые различия – культура слишком большого количества точек против культуры слишком малого. И все же мы решили посмотреть, получится ли подкрепить эту идентичность групповым ритуалом.

В групповом ритуале участники выполняли одну и ту же последовательность действия каждый день в течение недели:

А заканчивался он так:

В конце недели все пришли к нам в лабораторию и сыграли в игру «Доверие»: в этом эксперименте с помощью настоящих денег оценивается уровень доверия между участниками. Одни играли в нее с участниками из своей группы, а другие – с представителями второй группы.

Ритуала оказалось достаточно, чтобы люди стали доверять и вознаграждать «своих», придавая произвольной групповой идентичности больше значения, и проявлять меньше доверия к «чужим». Участники из группы с нехваткой точек давали больше денег представителю своей же группы (6,3 доллара из 10), чем участнику из группы с излишком точек (5,29 доллара). Еще одна группа людей также приняла участие в игре, при этом у них не проводился групповой ритуал; все они одинаково доверяли участникам обеих групп.

В аналогичном эксперименте мы просили людей понаблюдать за тем, как другие играют в игру «Доверие», а сами с помощью электроэнцефалограммы (ЭЭГ) непрерывно отслеживали их мозговую деятельность, а именно конкретную реакцию мозга (так называемая обратная связь – P300), связанную с мыслями о вознаграждении и наказании. Участники групповых ритуалов обрабатывали информацию в более позитивном ключе, когда наблюдали за членами своих групп, и в более негативном, когда смотрели на членов другой группы. Своя группа им нравилась, а другую они и вовсе были готовы наказать.

Групповой ритуал укреплял доверие в одной группе, но при этом порождал недоверие по отношению к другой. Ритуал заставил группу сомкнуть ряды, как бы заявляя: «Я знаю, кому можно доверять, и это точно не они». Нам стало интересно, сможем ли мы выяснить, какие аспекты ритуала вызывают такое двойственное чувство доверия и недоверия. Для этого мы разработали новый вариант того же эксперимента, в котором применялось несколько разных ритуалов: один требовал большей вовлеченности и усилий, а другой был проще и быстрее. С учетом результатов исследования эффекта «ИКЕА», которое показало, что люди больше ценят как раз то, над чем сами трудятся, мы предположили, что вкладываемые усилия могут повлиять на степень желаемого наказания по отношению к участникам с неправильным ритуалом.

Собственные усилия – неотъемлемый компонент многих существующих групповых ритуалов. Исследователи наблюдали за участниками двух религиозных ритуалов во время ежегодного индуистского фестиваля Тайпусам. Один из них был связан с «легким испытанием» (пение и коллективная молитва), а другой – с «трудным испытанием» (прокалывание тела несколькими иглами и ношение на плечах тяжелых реликвий). После совершения этих ритуалов ученые попросили участников сделать пожертвование в пользу их храма, чтобы таким образом определить степень преданности своей религии. В результате тяжелого ритуала было собрано больше пожертвований (около 132 рупий) по сравнению с легким (около 80 рупий). Чем сильнее была боль, чем больше люди были готовы отдать: больше боли, больше пожертвований, больше преданности своей группе.

Хотя пойти на крайности в своих исследованиях мы не могли, мы все-таки решили провести финальный эксперимент, чтобы оценить эффект от усилий. Одной группе было велено провести ритуал, не требующий особых усилий (меньше действий, меньше подходов), а другой достался ритуал, требующий довольно много усилий (больше действий, больше подходов). Потом мы попросили всех сыграть в игру «Доверие», причем дважды: сначала с членом своей группы, а потом с членом другой группы. В случае с простым ритуалом участники проявляли лишь слегка заметное предпочтение в пользу своей группы и давали в среднем на 0,31 доллара больше, чем представителю другой группы. А вот в ситуации со сложным ритуалом разрыв между «мы хорошие» и «они плохие» был почти в два раза больше – разница составила 0,72 доллара.

Когда на выступлении я предлагаю совершить какой-нибудь ритуал, в аудитории всегда бывает одна предсказуемая реакция. Кто-нибудь, чаще всего мужчина, желающий выглядеть умнее остальных, отказывается участвовать. (А еще он не поднимает руку, когда я задаю вопросы вроде: «Кто выбирает вариант А?» или «Кто выбирает вариант Б?» Зато когда я говорю: «А кто отказывается отвечать?», его рука торжествующе взлетает вверх.) Для таких «отказников» у собравшихся обычно припасен особый вид насмешек. Потому что в ритуалах нельзя оставаться в стороне. Либо ты все делаешь правильно, и тогда ты один из нас – либо ты неправ.

Когда наши собственные ритуалы наполняются глубоким смыслом и становятся практически священными, любое отклонение будет считаться нарушением и влечет за собой определенные последствия. Когда ритуалы других групп противоречат нашим, сразу возрастает уровень недоверия. Еще один вид вражды, вызванный ритуалами, – это зеркальное отражение данного конфликта: ненависть не по отношению к другим группам, а по отношению к членам нашей группы, которые неправильно исполняют ритуал. Этот эффект называют эффектом паршивой овцы. К членам собственной группы, когда они ведут себя не так, как надо, мы относимся еще суровее, чем к членам других групп. Например, вы наверняка больше разозлитесь на сестру, чем на бывшую коллегу, если она пропустит вашу свадьбу: на лучшего друга или подругу, чем на незнакомого человека, если тот начнет встречаться с вашим бывшим партнером. А что, если ваш лучший друг, преданный болельщик команды «Никс» с самого детства, вдруг сделает нечто немыслимое и после школы вдруг начнет болеть за «Селтикс»? От близких людей мы ожидаем большего – мы надеемся, что можем им доверять.

Посещая религиозные службы представителей другой веры, я всякий раз поражаюсь тому, что сравниваю их ритуалы со своими, пытаюсь найти сходство, но также и подмечаю различия: у нас эта часть проходит стоя, а перед той другой частью они пожимают руки; эту фразу мы произносим вот так, а не как они. В проекте под руководством Дэна Стайна, на тот момент аспиранта Калифорнийского университета в Беркли, мы с коллегами хотели исследовать реакцию на нарушения внутригрупповых ритуалов. До какой степени можно изменить или скорректировать ритуал, пока люди не начнут возмущаться? Если начать с одной детали, потом взяться за другую, потом за третью, когда сработает наш детектор нарушений? На что мы готовы закрыть глаза, а в каком случае зазвенят тревожные звоночки?

Мы попросили представителей иудейской веры вообразить следующее:

Затем мы спросили участников, как бы они себя почувствовали, если бы хозяин сообщил, что в некоторые детали седера внесены изменения. Мы предложили представить одно изменение, затем два, три, четыре, пять и шесть и сказали, что именно подлежит изменению. Например, вместо яйца (бейца) будет сыр, а вместо голени ягненка (зероа) – куриная голень.

Мы интересовались, каким был бы уровень раздражения при каждом изменении и какие ощущения вызвала бы такая безнравственность хозяина. При этом в контрольной группе участникам предлагали представить, что хозяин не внес в ужин никаких изменений.

В одном из предположений наблюдалась линейная тенденция: с каждым измененным элементом раздражение становится сильнее. Но если ритуалы священны, а наша группа прекрасно понимает, что с традициями шутить не стоит, тогда всего одного изменения должно быть достаточно, чтобы вызвать гнев и возмущение, сравнимые с реакцией от изменения всей церемонии целиком. И действительно, самый большой всплеск гнева и возмущения ощущался уже при первом изменении. Дополнительные корректировки оказывали лишь незначительный эффект: да, они вызывали все более негативную реакцию, однако самое серьезное воздействие наносилось именно первоначальной заменой.

Такая суровая реакция на нарушение ритуалов характерна не только для иудаизма. В другом эксперименте мы попросили католиков посмотреть видео, на которых люди крестятся. В некоторых роликах крестились правильно: правой рукой коснуться (1) лба, (2) груди, (3) левого плеча и (4) правого плеча. В других видео некоторые из этих движений были пропущены. После этого мы попросили католиков представить, что они, будучи членами церковного комитета, планируют крупное праздничное мероприятие, поэтому необходимо распределить между членами общины некоторые неприятные задачи, включая мытье туалетов. Те, кто наблюдал неправильно выполненное крестное знамение, чаще всего предлагали направить мыть туалеты именно нарушителей ритуала.

Отсюда следует вывести некоторые практические рекомендации. Когда мы создаем особые ритуалы лишь для себя, то и любые изменения затрагивают только нас самих. Однако когда мы пытаемся изменить ритуалы, которые важны для других, даже если мы считаем, что члены нашей группы не будут возражать, это куда более серьезная ситуация. Рассматривая возможность изменения ритуала или отказа от него, люди зачастую предлагают изменить лишь небольшой его аспект, чтобы угодить приверженцам ритуала. «Просто вместо индейки по бабушкиному рецепту сделаем ветчину», – решаете вы. А ведь одна эта деталь способна вызвать такой же гнев, как и полное изменение ритуала.

Есть и другая, более смелая стратегия. Речь идет об изменении существующих ритуалов, которые так сильно нас расстраивают, что лучше вообще начать с нуля и придумать совершенно новый ритуал. Если дети не могут приехать на праздники, а без них все совсем не так – не пытайтесь цепляться за ритуалы, которыми вы дорожили, пока все собирались вместе. Попробуйте создать новый ритуал: быть может, пришло время отметить праздничные дни в теплых краях?

Исследования показывают, что хотя групповые ритуалы и связывают нас, они могут легко стать источником раздора. Какие же элементы чаще всего превращают наши ритуалы в повод для конфликта? Здесь имеют значение два фактора: угрозы и убеждения.

Когда другие группы ставят под сомнение или угрозу наши убеждения и ритуалы, мы более склонны сурово реагировать на такое поведение. Поскольку ритуалы связаны с развитием идентичности, мы реагируем так, как будто другие пытаются ограничить наши возможности выражать свою идентичность как часть группы. Отголоски этого ощущения прослеживаются в таких фразах, как «борьба с Рождеством». В данном случае преимущественно белые христиане чувствуют, что их образу жизни и ритуалам угрожает безобидный, казалось бы, переход от пожелания «счастливого Рождества» к пожеланию «счастливых праздников». Все это порождает гнев и способствует мышлению в духе «мы против них». Другая точка зрения такова: у других групп есть свои зимние ритуалы, поэтому фраза «счастливых праздников» охватывает представителей самых разных религий. Угрозы и убеждения тесно связаны: убеждения заставляют нас чувствовать угрозу, а чувство угрозы заставляет нас пребывать в полной уверенности, что именно наши убеждения верны.

Вспомним шляпный бунт 1922 года. Действительно, людей переполнял гнев. Но была ли угроза? Спустя столько лет эта мысль кажется довольно сомнительной. Не забывайте, что ритуал способен исказить наше мышление. Ритуалы сближают нас, формируя нашу личность, но это сближение может дорого обойтись и привнести свои ограничения. Когда ритуалы выходят за рамки привычных действий и уже диктуют, что нужно сделать, вместо позитивных эмоций они могут вызывать недоверие, неприязнь и желание наказать тех, чьи ритуалы противоречат нашим. Если мы потребуем, чтобы другие люди переняли наши ритуалы, или не станем принимать во внимание то, что и у других есть свои ритуалы, неизбежно последует конфликт. Он может носить вполне обыденный характер, например выливаться в ссоры из-за туалетной бумаги или посудомоечной машины, а иногда может иметь и разрушительные последствия. Столетия конфликтов были порождены ненавистью между представителями разных религиозных групп. Тридцатилетняя война, по сути, была конфликтом из-за ритуала, который разгорелся в связи с вопросом: облатка и вино в церкви – это действительно тело и кровь Христа или только в метафорическом смысле? Католики воспринимали это буквально, протестанты – в переносном смысле. Результат – война в Европе на три десятилетия.

И все-таки у нас есть встроенный предохранитель, который помогает сдерживать гнев: мы являемся членами огромного множества разных групп, и все они постоянно меняются. Представьте демократа и республиканца: первым делом на ум приходит то, насколько они отличаются друг от друга – у них разные убеждения и разные ритуалы (одни предпочитают новости на NPR, другие – на Fox News). Но когда эти двое приходят на бейсбольный матч поболеть за свою команду, то не вглядываются в бюллетени для голосования, прежде чем вместе запустить волну на стадионе. Исследования показывают, что такого рода сквозные связи помогают объединять людей с непримиримыми, на первый взгляд, групповыми различиями. Как показал опрос более двадцати восьми тысяч респондентов в восемнадцати странах к югу от Сахары, победа национальной сборной в футбольном матче заставляет жителей идентифицировать себя со всей страной целиком, а не только со своей этнической принадлежностью. Эффект проявлялся особенно сильно, когда этническое разнообразие сборной отображало этническое разнообразие страны в целом. Люди как бы говорили себе: «Если уж они смогли поладить, чтобы так хорошо сыграть, то, наверное, и у нас получится».

В 2019 году радиоведущий Джад Абумрад вел подкаст «Америка Долли Партон». Суть была в том, что в момент обострения раскола в политике и культуре оставался всего один человек, вокруг которого все были готовы сплотиться: Долли Партон. Назвавшись «поклонниками Долли Партон», как заверял Абумрад, мы выбирали возможность быть представителями одного и того же общества. А это давало хоть какой-то шанс быть более внимательными к проблемам друг друга.

Ритуалы служат связующим элементом, который объединяет нашу групповую идентичность – иногда к лучшему, иногда к худшему. К счастью, эти идентичности развиваются и меняются, охватывая больше самых разных людей и действий. Когда численность племени растет, поскольку мы смещаем границы идентичности с политики на, скажем, спорт, музыку и другие аспекты культуры, у нас появляется возможность разрядить обстановку, добиться продуктивных перемен и расширить принадлежность к группе.

С описанной выше церемонии начались слушания Комиссии по установлению истины и примирению в Южной Африке в рамках попыток страны осмыслить душераздирающую историю апартеида. Об этих процессах рассказала журналистка Антье Крог – так в стране хотели создать новый «национальный ритуал». Зачитывание имен стало признанием зла, причиненного апартеидным правительством, которое на протяжении десятилетий систематически и жестоко навязывало господство белых в Южной Африке. Только благодаря долгой изнурительной борьбе активистов, возглавляемых Нельсоном Манделой и другими, удалось положить конец этому режиму. Но что дальше? Как исцелить нацию после такого количества пролитых слез и крови?

Комиссия по установлению истины и примирению решила, что свою работу необходимо начать с ритуала, который мог бы послужить хотя бы символической перезагрузкой отношений и продемонстрировать учтивость после стольких конфликтов. Элементы этого ритуала выглядят формальными и отчасти драматичными, однако их главная цель – показать, что мир и взаимопонимание возможны. И все это было сделано не просто напоказ. Епископ Джозеф Хампер, председатель Комиссии по установлению истины и примирению в Сьерра-Леоне, дал понять, что национальный ритуал будет символизировать не только новое начало, но также память и возможность озвучить правду в масштабах страны. Для примирения важно было осознать и не забывать произошедшее. Некоторые критиковали излишнюю сосредоточенность на прошлом, предпочитая поскорее «простить и забыть». Однако в защиту выбранного процесса епископ Хампер высказался так: «Почему мы вновь вскрываем старые раны? Почему вспоминаем прошлое? Эти раны нужно вскрыть, потому что они так и не зажили. Они лишь затянулись на поверхности и могут опять разойтись. Мы вынуждены переосмыслить случившееся, чтобы исцелиться должным образом».

Другими словами, исцеление возможно только в том случае, когда понимание предшествует извинениям.

Как поступить, когда мы наломали дров – например, обидели друга и были неправы? Любой родитель, тренер или учитель, сталкивавшийся с враждующими детьми, прекрасно знает, что делать. Прежде всего нужно извиниться. Извинения – наше любимое решение в случае конфликта.

Но извиниться гораздо сложнее, чем кажется. Недостаточно просто сказать: «Прости». Наиболее эффективные извинения требуют порядка и схемы действий, как в ритуале. Согласно одной классификации извинений, используемой при разрешении споров между соседями, требуется не менее десяти обязательных элементов: принести извинения (многие из нас на этом и останавливаются); обозначить проступок; взять на себя ответственность; попытаться объяснить проступок; выразить свои эмоции; принять эмоции и/или ущерб другой стороны; признать вину; пообещать воздержаться от таких проступков; предложить возмещение ущерба; попросить другую сторону формально принять извинения. В извинении, начинающемся со слов «прости, если тебя это задело», нет и намека на желание взять на себя ответственность и признать вину. Человек вовсе не признает, что поступил неправильно, а намекает, что обиженная сторона слишком остро отреагировала.

Это различие связано с одним из основных аспектов успешного извинения, а именно с ощущением, что другой человек все понимает и осознает, чем вас обидел. Эксперты по разрешению конфликтов используют слово «зрелость», чтобы описать степень готовности к извинениям – а чтобы пострадавшая сторона тоже созрела, ей нужно почувствовать, что виновный осознает, какой вред причинил. В одном исследовании участников просили вспомнить случаи, когда с ними поступили несправедливо: как оказалось, крайне важно, чтобы перед извинениями провинившаяся сторона «задавала вопросы, чтобы понять, что я имел в виду» и «понимала мои чувства и точку зрения». Преждевременные извинения – слишком уж стандартная практика, как в реальной жизни, так и в поп-культуре. Когда два совершенно разных телегероя ошиблись, пытаясь взять на себя ответственность, Тони Сопрано ответили: «Ты не понимаешь, за что извиняешься», а Гомеру Симпсону сказали: «Ты даже не знаешь, почему извиняешься». Понимание вины настолько важно, что, когда люди извиняются просто так, без осознания своего проступка, толка от этого не больше, чем если бы они не извинялись вообще.

Принесенные должным образом извинения помогают встать на путь примирения; впрочем, зачастую это только первый шаг. Вероятно, именно поэтому во многих культурах есть действия, которые воспринимаются как символ примирения. Одно из них стало настоящим синонимом понимания и доброжелательности – речь идет о банальном и широко распространенном рукопожатии. Если вы готовы извиниться и пожать человеку руку со всей искренностью, этот простой жест скажет больше, чем десятки слов.

Рукопожатие – один из самых популярных ритуалов, краткий и психологически мощный – используется в самых разных сферах: от встреч с родственниками мужа и демонстрации достойного поведения в бейсбольных матчах до начала и завершения переговоров. От рукопожатий порой зависит международная политика, особенно когда случаются нарушения соответствующего этикета. В 2005 году Джордж Буш непреднамеренно оскорбил представителей властей Словакии, поскольку не снял перчатки перед рукопожатием; в 2013 году отказ Хасана Рухани пожать руку Бараку Обаме назвали «историческим нерукопожатием», которое «нанесло непоправимый ущерб переговорам». С другой стороны, успешное выполнение протокола рукопожатия обычно считается свидетельством дружбы. В 2014 году Синдзо Абэ из Японии и Си Цзиньпин из Китая договорились встретиться с единственной целью пожать руки, причем средства массовой информации отмечали, что «этот маленький жест имеет огромное значение».

Почему такое ничем не примечательное действие наделено таким большим значением? Как выразилась Маргарет Этвуд: «Прикосновение важнее зрения, важнее речи. Это первый и последний язык, и он всегда говорит правду». Рукопожатие доступно каждому в любой обстановке, если люди находятся лицом к лицу. Истоки рукопожатия неясны, но два наиболее распространенных объяснения отражают простоту и равенство в его основе: либо соединение рук означает клятву, либо, что менее прозаично, зато более практично, помогает узнать, не спрятан ли в рукаве другого кинжал.

В наши дни кинжалы в рукавах уже вроде бы не носят. Так почему мы до сих пор пожимаем друг другу руки?

В близких отношениях, например между родными или супругами, естественным образом присутствует доверие: я хочу понять, что движет тобой, а ты, надеюсь, пытаешься понять, что движет мной. С незнакомцами такое не всегда работает. А вот рукопожатие показывает, что, даже если мы не знаем этих людей, они готовы с нами сотрудничать. Напряжение снижается в достаточной мере для того, чтобы сформировались новые отношения.

Тем не менее, прежде чем жать руки всем вокруг, потренируйтесь на друге, потому что старая присказка о том, что рукопожатие должно быть крепким, действительно важна. В одном исследовании студенты перед началом притворных собеседований пожимали друг другу руки, и более негативную оценку получили те, чьи рукопожатия описывались такими словами, как «слабая хватка» и «слишком долгое». В результате их даже считали менее подходящими для данной должности. Рукопожатия – это один из мини-ритуалов, с помощью которого мы можем зарекомендовать себя, однако в поисках понимания и примирения мы обращаемся и к другим простым действиям, каждое из которых имеет свою собственную логику.

Возьмем, к примеру, жест «дай пять». Несмотря на широкое распространение, этот ритуал был придуман относительно недавно, в 1977 году, бейсболистом Дасти Бейкером, который после успешного удара увидел товарища по команде с поднятыми вверх руками и решил ударить по ним. У него это было произвольное действие, но оно стало популярным, приобрело более глубокий смысл и превратилось в значимый ритуал.

Или простое объятие. Когда мы обнимаем друга, это важный и глубокомысленный процесс. Сначала мы используем «поглаживающие движения с плавными переходами между мышечным напряжением и расслаблением», но если объятия затягиваются, мы быстро их завершаем, отходим в сторону или хлопаем друг друга по спине.

Или самая обычная прогулка. Зачем мировые лидеры гуляют вместе? Зачем президенты США водят лидеров конгресса в розарий? Даже простая прогулка с другим человеком помогает наладить взаимодействие и сотрудничество. Исследования показывают: когда люди идут рядом, они естественным образом синхронизируют свои движения и испытывают момент «общего внимания» (глядя на одно и то же), а это помогает им понять точку зрения друг друга.

Извинения, рукопожатия и «дай пять» – все это, конечно, уместно. Однако многие конфликты требуют более серьезных мер. Ритуалы примирения важны не только для наших попыток понять друг друга и достичь согласия, но и для объединения разрозненных групп. Как преодолеть разногласия между группами с совершенно разным опытом?

Вспомните шутки, которые вы придумываете с друзьями, все сокращения и бессмысленные фразочки, которые постепенно наполняются смыслом. Одним взглядом или приподнятой бровью можно многое рассказать лучшему другу. Сколько времени ушло на достижение такого уровня понимания? Когда дружба превратилась в целую мини-культуру?

Психологи и социологи неизменно восхищаются тем, как в группах формируются, связываются и создаются собственные культуры, – и тем, что происходит при их столкновении. В начале 2000-х годов исследователи Роберто Вебер и Колин Камерер придумали интеллектуальную игру для изучения этих вопросов. По духу эксперимент похож на игру вроде «Знаменитостей», где с каждым раундом появляется все больше ограничений и становится все веселее, когда обе стороны придумывают сокращенные слова и жесты для обозначения подсказок, которые они разгадали в первом раунде.

Представьте, что у вас небольшая команда всего из двух человек. Вы «менеджер», а ваш напарник – «сотрудник». У обоих есть набор из шестнадцати изображений, на каждом из них изображена какая-то сцена из офисной жизни. У шестнадцати картинок есть некоторые общие черты: люди, мебель и оттенки бежевого, тем не менее некоторые детали различаются: пол, этническая принадлежность и одежда, а также действия, например разговор с другими людьми, беседа по телефону или работа за компьютером. Когда игра начинается, вам как менеджеру дают восемь картинок в определенном порядке и просят описать их любым способом так, чтобы ваш сотрудник догадался, что это за картинки и в каком порядке они идут. Вас просят сыграть двадцать раундов этой игры, и вам обоим заплатят в зависимости от того, насколько быстро вы сможете угадать изображения.

Едва приступив, пары быстро выработали свой особый язык, который позволял выполнять эту задачу все быстрее и быстрее. Например, в первом раунде одна пара описала картинку так: «Три человека: двое мужчин и одна женщина. Женщина сидит слева. Все смотрят на два компьютера, на мониторах какие-то графики или диаграммы типа “Пауэрпойнт”. Мужчины в галстуках, у женщины короткие светлые волосы. Один парень показывает пальцем на график».

Спустя нескольких раундов пара лаконично назвала эту картинку всего одним словом: «Пауэрпойнт».

Далее сложившиеся пары ждал сюрприз: их «компании» из двух человек предстояло слияние с другой «компанией» из двух человек, и дополнительные раунды нужно было сыграть с этими новыми партнерами. Возникла проблема. За время игры все пары научились описывать картинки минимальным количеством слов, только вот слова у всех были разные. Для той же картинки с «Пауэрпойнтом» одна пара использовала фразу «Женщина сидит и улыбается», тогда как в другой говорили «Парень сутулится». После слияния укрупненным «компаниям» пришлось вновь искать общий язык.

Что же произошло? Благодаря своеобразному языку, выработанному партнерами, команды показали чрезвычайно успешный результат в первой части игры. Однако во второй части реакция замедлилась из-за появления новых членов команды. Представьте, с какой досадой менеджер снова и снова кричит «Пауэрпойнт», а новый сотрудник не понимает, о чем вообще идет речь. Новенькие не сделали ничего плохого, но их неспособность понять своеобразный язык (и культуру) все равно приводит менеджера в ярость. После такого «слияния» сотрудники давали своему новому менеджеру гораздо более негативную оценку, чем прежнему, добавляя, что новый менеджер «плохо доносит информацию».

Чего им не хватало, так это чувства групповой идентичности и понимания. Ощущение понимания связано с эмоциональным и даже физическим благополучием. В одном исследовании люди отвечали на вопросы о повседневной жизни, в том числе такие: «Насколько вы сегодня довольны своей жизнью?» и «Во время сегодняшнего общения с людьми до какой степени вы чувствовали, что вас понимают?» Люди, встречавшие больше понимания, были более довольны жизнью и реже сообщали о таких негативных физических симптомах, как головная боль, боль в животе и приступы головокружения.

Это исследование помогает понять, почему при столкновении разных культур быстро возникает конфликт. Когда сливаются две компании, когда объединяются две семьи, когда собираются группы друзей, каждая привносит свои шутки, воспоминания и ритуалы. В результате – столкновение. Так как сделать, чтобы два равнялось одному?

Исследователи Дон Брейтуэйт, Лесли Бакстер и Аннелиз Харпер решили найти ответ на этот вопрос, рассмотрев смешанные семьи. При объединении семей родители часто стремятся создать что-то новое, а дети, как правило, не желают отказываться от традиций прежней семьи. Чтобы понять, что в данном случае работает, а что нет, Брейтуэйт, Бакстер и Харпер опросили двадцать отчимов и мачех и тридцать три пасынка и падчерицы: как они справились с напряжением при объединении старого и нового?

Иногда все складывается плохо, как в рассказе одной падчерицы:

Праздники и торжества могут превратиться в битву за верность: либо ты со мной (и моими ритуалами), либо ты против меня (и с их ритуалами). Настоящее слияние – когда две семьи объединяются, сохраняя при этом свои уникальные аспекты, – проходит более успешно.

Важно соблюдать существующие ритуалы. В том же исследовании один отчим был готов перенять ритуал из семьи своей жены, однако заметил: «На Новый год у них принято есть свинину и квашеную капусту, а квашеная капуста сырая. Терпеть ее не могу! Но все равно ем». Несмотря на отвращение, он делает это ради «ощущения единства, связи».

Другие стараются задействовать новых членов семьи в существующих ритуалах, как, например, отчим, который тщательно выбирал рождественские подарки для своей падчерицы, как и для родного сына, после чего она сказала: «Такое ощущение, что я и правда его дочь… Я ему не падчерица, а такая же родная, как и его сын».