Я познакомилась с ней в мае 2015 года. Шестьдесят восемь лет. Худенькая, седая.

– Ой, гости… Да заходите. Сейчас я вам супчика поставлю, картошечки. Нет-нет, сначала покормлю, а потом говорить будем. Хлебушек берите, сама пекла.

По дому передвигалась на ощупь, однако довольно бодро.

У неё была не полная слепота, нет. На нервной почве развилась глаукома на обоих глазах. На одном ещё и катаракта. Вокруг неё была не тотальная темнота, а мир теней и призраков.

Она поставила на стол тарелку супа. Руки дрожали. Она нащупала в раковине тряпку и аккуратно вытерла разлившийся суп.

Раиса Яковлевна Лихитченко была скульптором-оклейщиком. Незадолго до войны у неё умер муж. Когда война началась, снаряд попал в дом, пробил крышу. А потом в Новосветловку вошёл батальон «Айдар».

Как в песне, один из тех, кто пришёл к ней, был рыжий, а второй – «чёрный». Злой следователь и добрый следователь.

Во дворе Раисы Яковлевны стоял автомобиль, который её знакомые оставили там ещё весной. Оставили «на неделю» и пропали, а аккумулятор забрали с собой, чтобы машину не угнали. Вот этот аккумулятор и пытались вытребовать у Раисы Яковлевны.

– Били, милая, прикладом автомата били. И диван сломали, – показала она. – Я говорю: нет у меня этого аккумулятора! А тогда этот рыжий смеется и предлагает: «Давай тогда бабку изнасилуем…» Пошутил как бы.

После этих слов она начала плакать. Она вообще очень много плакала.

– Ну а потом, видно, поняли, что с меня нечего взять, и ушли.

Зрение у неё начало стремительно падать на следующий день после того, как её избили. Причиной стал перенесённый стресс.

– Я их прокляла тогда. – На этом месте она зарыдала, не стесняясь меня, в голос. – И ведь сбылось. Когда Новосветловку освободили, меня соседка позвала: «Рая, – говорит, – это не тот лежит, что к тебе приходил?» И правда, оказалось, рыжего убили. Наши потом хоронили их. Трупы на улицах лежали. И мне дом тоже помогли восстановить, спасибо ребятам.

В окно запрыгнул белый котёнок, с любопытством оглянулся по сторонам.

– О! – Раиса Яковлевна поспешила к подоконнику, взяла котёнка на руки. – Это мне Лена, подруга моя, подарила, чтоб не так одиноко было. Только он всё время к мамке сбегает. Но ласковый очень.

Раисе Яковлевне нужна была операция по зрению и курс уколов. Денег нет. Тогда, в мае, пенсии только-только начали выплачивать, и до Новосветловки выплаты ещё не дошли…

Но потом деньги всё-таки нашлись. Если есть какая-то общая черта у русского этноса, так это стремление поделиться последним: тарелкой супа, свежевыпеченным хлебом, деньгами на операцию. Я отдала ей двадцать тысяч, свою заначку с мирной жизни.

В сентябре, после курса уколов перед операцией, мы встретились снова.

– Ой, Анечка, – обрадовалась Раиса Яковлевна. – Я теперь тебя вижу. Ты в тёмное одета… и волосы у тебя рыжие, да? Теперь вижу. А раньше не видела. Это все уколы. Вот сделают операцию, совсем буду хорошо видеть.

За полгода мало что поменялось. Котёнок вырос и сбежал. Вместо супа она поставила на стол малиновое варенье. Но по дому передвигалась увереннее.

Вот только при воспоминаниях Раиса Яковлевна всё так же плакала.

– А знаешь, – сказала она, – этот рыжий мне в последнее время сниться повадился. Все снится и снится, зовёт с собой. А я же видела его мёртвым, наши ополченцы его похоронили. А ещё снится, как он догоняет меня, а я от него бегу. Но пока ни разу не догнал. Это что значит, Анечка? Это я помру скоро?

Пенсии начали выплачивать. По две тысячи рублей в месяц. Урожай на огороде в этот раз не собирала – не смогла…

Новую крышу Раисе Яковлевне тоже сделали. Красивую, в цветах итальянского флага. Дом теперь известен на всю Новосветловку: это «дом с трёхцветной крышей».

– А как мне операцию сделают, он мне сниться перестанет? Да? Перестанет?

Жить в то время на Донбассе было невозможно. Выживали.

Минимальная пенсия в ЛНР была 1800 рублей. Большинство пенсионеров столько и получали: 1800–2000 рублей. Килограмм мяса, в зависимости от сорта, стоил от 150 рублей. Проезд в маршрутке – 6 рублей.

Квартплата за однокомнатную квартиру по счётчикам для одного человека, без учёта отопления, – примерно 600 рублей.

Некоторым пенсионерам помогали дети. Но с учётом высокой безработицы чаще приходилось слышать: «Всей семьей живём на бабушкину пенсию».

Моя знакомая пенсионерка Зоя Михайловна иногда созванивалась со своей дочерью, переехавшей в Одессу. Дочь звонила матери и спрашивала, когда же та поумнеет. Дочь была уверена, что в Луганске – российские войска, колорады и ватники. Мать другого мнения. Дочь не помогала матери, потому что она выбрала Украину, а мать – нет. Не «не может» помочь матери, а «не хочет».

У другого пенсионера, Петра Николаевича, дочь уехала в Россию. Там у неё своё частное предприятие, иногда звонила, хвасталась заработками. Из России в Луганск приехать проще, чем из Украины. Но она не приезжала.

Так они и жили.

Она была красивой. Даже на больничной койке, бледная, с просвечивающими косточками, мучимая усиливающимися к вечеру фантомными болями в оторванной ноге, она была очень красивой. Очень спокойной, неизменно улыбчивой. Не теряющей присутствия духа.

Мы разговаривали с ней под вечер. Её едва отпустил очередной тяжёлый приступ боли.

– Состояние сейчас не очень. Под вечер очень нехорошо, нога сильно болит, причём та часть, которой нет. Болит с такой силой, что я уже не знаю просто, что делать… Обезболивающие не помогают, и прямо терпеть невозможно. Фантомные боли пошли очень сильные, сказали, что это вроде бы нормально, но тяжеловато переносить… А так всё. Идём на поправку. Потихоньку заживает. Только больше сочатся раны, понятное дело, но лучше уже, конечно. Это ж уже три недели будет скоро, как произошло. Но лучше уже, в любом случае лучше.

В голосе вообще не было слышно жалобных интонаций.

В тот день она только приехала из расположения. Сильно похолодало, они попили чай в окопе под непрекращающимся сырым донбасским ветром. Прибежали, сообщили: ваш парень подорвался на мине, «трёхсотый». Ира, медик, схватила сумку и побежала к нему вместе с другими, которые пошли его вытаскивать. Трое человек прошло, а она, четвёртая, подорвалась.

– Хлопок. Меня откинуло, потом уже увидела, что нет ноги. Потом боль сильная. Передавила артерию, увидела, что вторая нога на месте. Это очень меня, кстати, обрадовало, потому что мне сразу как-то показалось, что оторвало обе. Боже мой! Две ноги – это, конечно, было бы жёстко. Вот. Так что я обрадовалась.

По образованию Ирина педагог. А оказалась медсестрой. Мечтала вернуться на службу.

– После реабилитации, после того, как уже протез поставят, я хотела бы на службе дальше остаться. Я не хочу уходить со службы. Начальство мне обещало уже. Это возможно.

И глаза у неё светились, когда она это говорила.

– Я уже просто не представляю себя «на гражданке». Это теперь всегда будет со мной. Я уже привыкла ко всем, и к ребятам, и к этой жизни вообще.

Ирина была из Харькова. Она участвовала в митингах харьковского «Антимайдана» и долго верила, что её город поднимется, как поднялись Донецк и Луганск. Не вышло. Харьковское сопротивление задавили. В июле Ира оставила семью и приехала в Донецк.

– Это решение… оно не спонтанно было принято. Оно долго вызревало и, наконец, воплотилось. Всё время что-то удерживало – дела, дети… А потом наступил момент, когда я поняла: всё, больше не могу. И я уехала.

Кто-то из бывших знакомых всё это время звонил Ирине со словами поддержки. Звонили и из Харькова, и из других городов. Даже с Западной Украины. А для кого-то политика оказалась важнее дружбы.

Но вот приехать воевать на Донбасс – не приезжали. А кто-то и осуждал. Мол, сама виновата – зачем женщине воевать?

– Из моих знакомых, которые были со мной на митингах, не поехал никто. Хотя и поддерживают. Есть такие знакомые, которые доказывают: «Ну, как-то бы и без тебя там всё решилось. Чё тебя туда попёрло, понесло? И шо ты теперь имеешь? Была бы ты там, не была – всё равно ничего не изменилось, ну, а вот теперь ты без ноги. А вот чего получила хорошего?» Даже вот такое есть. Вроде поддерживают идею Новороссии, но как-то получается «моя хата с краю». А что я им могу сказать? Ругаться я не ругаюсь. Я так говорю: если так один, второй, третий, пятый, десятый, двадцать пятый скажет, вообще ничего бы не было, правильно? Если б так все сказали, никакой Новороссии вообще не было бы. Ну а ещё говорю, что у каждого своя дорога. У меня вот такая. И вы знаете, я честно скажу, положа руку на сердце. Не знаю, поверите вы, не поверите, многие мои знакомые не верят действительно. Но если бы я знала, что надо будет пережить такие боли, я бы всё равно поехала. Сейчас поставят мне протез. Если сложится такая ситуация опять, мне нужно будет бежать, и я буду знать, что там минное поле, то есть я серьёзно вам говорю, я всё равно туда пойду. Дай Бог, чтобы в следующий раз обошлось.

Максим Мартаков, позывной 105-й, был начальником военной полиции Краснодона. Воевал в ополчении с самого начала. Погиб он во время Дебальцевской операции.

Историю Максима Мартакова мне рассказал его отец, Станислав Иванович, позывной – Сотый, прошедший с ним всю войну.

– Когда пришла эта беда в нашу страну, со 105-м начали городить блокпосты, – говорил Станислав Иванович. – Делали на входе в Изварино блокпост. Приехали ребята, просили как-то доставить гуманитарную помощь. Мы бескорыстно несколько раз доставили. Потом это вошло уже в постоянку.

Мы доставляли эту гуманитарную помощь Стрелкову в ДНР. Потом пришёл приказ, приехали два человека от Стрелкова, привезли приказ о назначении 105-го комендантом Изварино. Начали набирать людей.

Людей под командованием 105-го было более трёхсот человек. И когда совсем было плохо, нас почти отрезали, Стрелков прислал нам ещё множество людей. Люди вооружённые, все под командованием 105-го находились, потому что оставался один маршрут для манёвра, и его нужно было каким-то образом удержать. Это всё мы сделали. Потом отрезали от Краснодона Изварино, полностью границу отрезали, поставили тяжёлые пулемёты украинские войска и обстреливали дорогу. Дорога называлась тогда «Дорога смерти». Очень много машин постреляли, машины погорели и сообщения никакого не было. Значит, мы полями-степями со 105-м завозили от донецких товарищей продовольствие в Изваринский гарнизон, оружие и всё остальное, что было необходимо на тот случай.

Поначалу изваринские ополченцы ещё были необученными. Затем познакомились с более опытным товарищем из Донецка, который и обучил их основам военного дела. Тогда начали воевать уже более серьёзно. Тем более что появились миномёты.

Максим Мартаков и его отец хорошо знали эту степь под Изварино – до кочки, до выбоинки. Потому и получалось удерживать.

– Позже назначили 105-го начальником военной полиции Краснодона и Краснодонского района. Когда это назначение произошло, нас отправили в сторону Дебальцево в Чернухино, – продолжил рассказ Станислав Иванович. – В Чернухино, в Зоринск мы зашли, от Зоринска до Чернухино, мы там пробыли сутки, короче, пять суток у нас шёл бой. Это не было ни дня, ни ночи. Бойцы уже падали с ног от усталости, от нехватки воды, питания. Потом это нам, конечно, завезли, но поначалу тяжело было. И уже на пятый день, 5 февраля, я по рации услышал, что 105-й тяжёлый. Как это получилось, я не видел. Это ребята мои рассказывают. Рядом разорвался «Вог», и осколок попал ему в висок. 105-й погиб сразу.

Вообще-то, он мог уйти. Уйти раньше, до того, как украинские танки подползли совсем близко, и остаться живым. Но выяснилось, что на плато, откуда они собирались уходить, осталось несколько мирных жителей.

Их ополченцы и стали выводить. И 105-й остался. Потому что сначала опасное место должны были покинуть гражданские лица.

На его похоронах девятилетний сын взял автомат и пообещал отомстить за папу.

Станислав Иванович, прошедший всю войну, плакал, когда рассказывал об этом.

Через три недели после похорон я снова приехала в Луганск. Вещи свои я раздала и приехала с одним чемоданом.

Первые дни перекантовывалась у дальней родни, затем сняла квартиру. Двушка в центре тогда сдавалась за 3000 рублей в месяц. Некому было снимать квартиры, из Луганска все разъехались.

Впоследствии на Донбассе у меня повелось так, что если я снимала двушку, то во второй комнате обязательно кто-нибудь заводился. В этот раз завелся гражданин Латвии.

Вик, русский журналист из Риги, в ту пору был гол как сокол, но весь в прожектах. Впрочем, у него была бутылка виски и банка хорошего сирийского кофе, которые составляли его достояние. Виски мы понемногу пили, кофе пили помногу. Познакомились мы с ним, когда мой товарищ из донецкого МГБ попросил меня навести справки, есть ли в Луганске журналист с таким именем. Тогда я нашла его на «Фейсбуке» и обнаружила, что он не только журналист, но и ролевик. Мы зафрендились, начали общаться, выяснилось, что он служил у Бэтмена, а сейчас пытается приткнуться в новой реальности Луганска – где-нибудь на мирной должности. Возвращаться в Ригу он не хотел. Жил в общаге на краю города, и довольно скоро я предложила ему перебраться на продавленный диван в моей двушке.

Вик устраивал мне выезды на фронт и знакомил с военными. У него остались старые контакты в армии, которые мне изрядно пригодились. В основном ездили мы в сторону Первомайска.

Летом из Питера приехала моя подруга Шаи. Она ехала поддержать меня, и я была ей очень благодарна. Шаи – это ролевой никнейм, по-настоящему её звали Юля, но никто её так не называл, кроме, кажется, Вика. Он в неё влюбился почти сразу, отчаянно и безответно. Это было хорошее время. Мы сидели до утра в большой комнате, где работал кондиционер, пили кофе и виски (не всё тот же; кажется, какой-то другой), разговаривали и спорили. А утром ехали на съёмки. Шаи тоже было интересно. Она даже помогала монтировать материал.

Кажется, в двадцать шесть я была довольно общительным человеком. Сейчас я бы с трудом перенесла необходимость находиться в обществе двух человек постоянно, каждый день, а тогда это даже доставляло мне удовольствие.

Хотя меня всё время мучила незатухающая боль. Лёшка лежал в могиле, а я ходила по земле. И это было несправедливо. Я искала самые опасные съёмки, я мечтала подставиться под осколок или пулю, я надеялась, что скоро это закончится, и я окажусь рядом с любимым человеком.

Про рай и ад я не задумывалась. Я только знала, что суицид для меня исключён. Эту установку мне дала шаманка, к которой я пошла после его смерти. Питерская городская шаманка, без особых странностей в поведении, единственное – она принимала плату исключительно сырой рыбой. Она и сказала мне, что он, мол, повис над бездной и держится только за меня, и если я сейчас покончу с собой, то в бездну рухнем мы оба, поэтому я должна сначала вытащить его.

Установка оказалась полезной. По крайней мере я смогла всё это пережить.

Летом, в целом, было проще. Мы с Виком мотались на фронт, Шаи была рядом, зачастую тоже ездила с нами, хотя не в самые опасные места, даже влюбленность Вика в Шаи не портила атмосферу тёплой дружбы между нами. Когда Шаи через две недели уехала, стало грустнее, но в целом оставался Вик, с которым мы тоже сроднились. Он тем временем устроился на какую-то должность в Министерстве связи и информации, крутил теперь там свои прожекты.

В июле был день рождения у питерского друга. До моего отъезда изредка вместе пили, ездили в леса, играли в ролевые игры. Такой тридцатилетний правильный чувак, менеджер. Рубашечка, стрижечка, семейные ценности.

Потом я уехала в ЛНР. Не общались, пока в конце июня как-то не поцапались во «Вконтактике». Перешли в личку, снова возобновили дружбу. Так вот, отмечали мы его день рождения по скайпу. Мой приятель-менеджер пообщался со мной десять минут, выпил коньячку и пошёл закрывать проекты. Через три недели приехал в Луганск, на следующий день мы укомплектовали им один батальон под Первомайском. Там как раз не хватало медика, а мой приятель имел корочки спасателя.

Такое было лето.

Осенью меня начало жёстко крыть. Настолько, что общение с людьми доставляло только боль. Вик из поддержки превратился в источник раздражения.

Единственным хорошим за тот период было то, что я взяла домой котёнка. Маленького, пятинедельного, с голубыми младенческими глазами. Я позвонила женщине из приюта поздно по луганским меркам – в пять вечера, и она насторожилась, почему я хочу забрать котёнка в это время. В семь маршрутки переставали ходить.

– Пожалуйста, – умоляла я. – Он нужен мне сегодня.

– На подарок?

– Нет!

Я не могла ждать, потому что боялась не дождаться и покончить с собой до того, как котёнок окажется рядом со мной. Я знала, что он спасёт меня.

Наконец она сжалилась надо мной и назначила встречу. Я забрала тёплого маленького кота, сунула его под куртку и поехала домой. Тут только сообразила, что совершенно не подготовилась: у меня нет ни лотка, ни корма, ни наполнителя. В качестве лотка я поставила ему коробку, а за влажным кормом сбегала в ближайший магазин. Завтра, подумала я, схожу в зоомагазин, который сейчас уже закрыт, и тогда уже куплю всё, что надо.

Вик страшно обрадовался котёнку.

– Экая фитюлинка, – охарактеризовал он его, посмотрев, как тот носится по комнате.

Ночью фитюлинка обвилась у меня вокруг горла, как шарфик, и заснула. Назвала я котёнка Феликсом Эдмундовичем за строгий взгляд.

В какой-то момент мне стало совершенно невыносимо с Виком, и я потребовала, чтобы он искал квартиру и съезжал. Без денег он теперь не сидел, так что снять что-нибудь вполне имел возможность. Не знаю, чем он меня так раздражал. То ли не давал мне уединения, когда хотелось быть одной, то ли занудствовал, то ли дело было во мне – скорее всего, во мне. Впрочем, остальные соседи Вика характеризуют его как ужасного соседа, так что, возможно, я просто не могла сформулировать, что именно меня раздражает. Мне просто было больно.

Всё время очень больно.

Однако, когда Вик, наконец, съехал, стало ещё хуже. Он всё-таки был отвлекающим фактором, а тут я осталась один на один со своей болью. Меня больше ничего от неё не отвлекало, и по вечерам я просто лежала и выла. В один из таких вечеров я поняла, что дальше так продолжаться не может. Нужно либо убивать себя, либо что-то менять. Что менять, я не знала. Оставался вариант самоубийства.

Я тщательно обдумала этот расклад. Живу я одна, работа у меня нерегулярная. Пока кто-нибудь спохватится меня, пока начнут ломать дверь, котёнок умрёт от голода. Насыпать побольше еды? Вскрыться непосредственно перед тем, как хозяин придёт за квартплатой? Тогда котёнка просто выбросят на улицу.

Оставалось менять что-то. И я обратилась в Луганскую психиатрическую больницу, где мне диагностировали тяжёлую депрессию.

Месяц меня лечили от депрессии. Приехала мама, носила мне передачи. В больнице всё время было очень холодно и плохо ловила связь. Пролечившись месяц, я с некоторым улучшением выписалась. Мой редактор, очень за меня переживавший, отправил меня на три месяца в командировку в Крым с лёгким заданием, чтобы я приходила в себя. Действительно, мне было намного лучше, чем до больницы. Три месяца пролетели быстро, и я вернулась, но с твёрдым решением – перебраться из Луганска в Донецк. В ЛНР практически ничего не происходило, в Донецке же постоянно стреляли.

Уезжая, я оставила котёнка Вику. На расстоянии наши отношения нормализовались. Точнее, моё к нему отношение: мы не ссорились, я старалась скрывать, что он меня раздражает, считая это своими проблемами. Однако по приезде выяснилось, что Вик и его соседи по квартире не собираются возвращать мне уже подросшего кота.

– Я думал, что ты собираешься уехать в Донецк и оставить его тут, – оправдывался Вик.

– Чего ради я буду бросать кота? Я его лечила, я ему уколы ставила, я с ним возилась, теперь я его бросать буду? Я об этом хоть слово сказала? – кричала я.

– Мы с ним тоже возились. Мы его без тебя кастрировали.

Разговор уходил в клинч. Вик объяснял: все, кто жил в его квартире, привязались к коту. Сеня и Сева – это раз. Берег – это два. Сам Берег, мрачный и злой, выполз в комнату, где мы с Виком выясняли отношения, и наблюдал. Вик объяснил, что Берег сломал позвоночник, его бросила девушка, и только Феликс приходил к нему каждый день и мурчал.

Я не отступала.

– У меня тоже депрессия, и с ней мало кто справится, кроме этого кота, – решительно заявила я.

Вик продолжал настаивать, нервы у меня не выдержали, и я расплакалась. Тут разговор перешёл в другую плоскость.

– Ладно, забирай своего кота, – проворчал он.

– Скотина, – всхлипывала я.

Кот, кстати, не особо горел желанием идти в переноску. Но я постаралась, засунула его и на дрожащих ногах покинула квартиру Вика. А через несколько дней мы с Феликсом сидели в автобусе, который шёл в Донецк. Начинался новый этап жизни.

А Вика, кстати, обвинили в шпионаже в пользу Латвии. Сначала он остался в четырёхкомнатной квартире один, когда его друзья разъехались, и начал потихоньку приторговывать их оружием. Его взяли. Друзья добились того, чтобы в его деле фигурировал только один автомат, и Вик получил всего два года. Дальше мнения расходятся. Один приближённый к МГБ, товарищ до сих пор заверяет меня, что шпионаж Вика – дело доказанное. Но его бывшая жена рассказала мне ещё более потрясающую вещь.

По её словам, Вик не захотел отсиживать два года и решил самооговориться в качестве латвийского шпиона, надеясь, что его обменяют. В процессе наговорил сорок бочек арестантов про всех, с кем дружил. Это действительно так, по итогу Берег и Сеня до самого начала СВО не могли попасть в ЛНР. Меня это не коснулось только благодаря связям. Но план-капкан не сработал. Возможно, потому что у Латвии до сих пор нет обменного фонда.

Ему дали десять лет, так и сидит.

– Меня зовут Охтырская Олеся Владимировна. Позывной мой – Лисёнок, все меня знают как Лисёнка.

Летняя жара. Тыловая расслабуха. Мы с Лисёнком курили на окраине посёлка Калиново. Из колонок джипа доносился «Идиотский марш» Олега Медведева:

– На третий мой день на передовой меня назначили старшей позиции. Наши тогда уже оставляли Лисичанск. У меня был приказ вывести ребят из-под огня, если на нашей позиции будет противник. Мы приняли бой. Боезапас почти кончился, пришлось уходить.

Наша позиция была на высотке. Когда мы уползали оттуда, по нам бил танк, но получилось уйти. Вышли в зелёнку и встретили пять миномётчиков – молодые ребята по 16–17 лет.

Я им говорю: «Вы кто?» – а они в ответ: «Мы миномётчики».

Я спрашиваю, почему во время боя миномёт не работал. Отвечают:

– А мы проснулись, наш командир убежал, и мы остались одни, мы не знали, куда нам идти и что нам делать.

Ладно, говорю, потом поговорим, сейчас времени нет. Побежали дальше. Впереди мои ребята – Славик, Серёжа и Саша. Посередине эти миномётчики. Последними – я и ещё один парнишка, Саша зовут, Зять. У него граната, у меня десять патронов. И всё. Никакого оружия больше ни у кого нет.

Значит, бежим мы по ложбинке, и тут прилетает снаряд. «Зушка». Совсем рядом с нами. И нас накрывает волной земли. Она была везде: и во рту, и в ушах. И первое, что я услышала, – крик. Я бежала, я ещё ничего не видела, но бежала на этот крик. Бегу на крик, а плывёт всё в глазах, плывёт, полный рот земли, всё скрипит на зубах.

Лежат три молодых парня. Одного осколками посекло. «Двухсотый». Второго поднимаем – у него перебита шея. Аптечка у меня была, но спасать там уже было некого. И третий лежит в двух шагах от них. Клубочком свернулся и лежит. Я говорю: «А ну, переворачивайте!» А на нём ни царапины.

Мы его растормошили, а он в шоковом состоянии после взрыва. Рядом с ним двоих убило, а этот лёгким испугом отделался. Ну вот и скажите после этого, что Бога нет.

Кричу на Славика:

– Где плащ-палатка?!

Чтобы дальше ребят нести и следов крови не оставлять. Славик отвечает:

– В окопе оставил.

– А мозги, – говорю, – ты в окопе не оставил?

Сорвалась я тогда. Выкричалась.

Ребят пришлось оставить там, иначе пришлось бы остальных всех положить. От них бы кровавый след оставался. А нам надо было незаметно уходить. Нам же защищаться вообще нечем было, боекомплект полностью израсходован. И у меня это всё в доли секунды в голове проносится, я говорю:

– Подняли оружие и пошли.

И тут над ложбиной, где мы шли, зажужжал БТР и пехота вышла. Мы присели. А я понимаю, что пока работает техника, они нас не слышат, но зато они могут нас увидеть. Поэтому нам нужно быстренько оттуда уходить. И мы поднимаемся – и бегом оттуда. А впереди хмель дикорастущий, и он всё заплел. Нож на всех один, у Славика, и он начинает этот хмель разрезать. А тот же ещё и руки режет…

Пацаны начинают кто зубами, кто руками рвать этот хмель, потому что нам нужно сделать проход и выбраться. Мы только прорвались – и над нами заходит самолёт, «сушка». Ну то есть представь: зелёнка в стороны уходит, вправо и влево, а нам вперёд нужно. И мы вышли, получается, на открытую местность, и на нас летит «сушка».

Ушли направо, в зелёнку. Пересидели. Хочется пить, а воды нету. У кого-то оказалась баклажка, но она была забита деревянной пробкой. Мы давай её ковырять, а я понимаю, что у нас нет времени, сейчас второй заход «сушки» – и всё, мы приехали. Получается, то, что мне было поручено, я не выполню.

Говорю:

– Ребята, идём вперёд.

Выходим: вообще открытая местность, зелёнка где-то на горизонте, нам спрятаться негде. Но перед нами трава, трава где-то выше груди. И в этой траве пара тропинок. Ну, Славик кричит, мол, давай по тропинке. А я эту тропинку не знаю, там запросто снайпер где-нибудь сидеть может.

Но вот трава – она нетронутая. На ней точно ничего нет. И мы пошли по траве. Иду я первая на этот раз. Тут сзади меня падает парень. Я поворачиваюсь, а он говорит: «Всё. Я не могу идти». И все останавливаются. А мы, напоминаю, стоим на открытой местности.

Я говорю:

– Что значит – не можешь идти? Ты понимаешь, что сейчас из-за тебя одного погибнут все остальные? Ты хочешь, чтоб тебя несли? Они такие же уставшие, как и ты, ты ничем от них не отличаешься. Мы все прошли один и тот же путь. Это раз. Второе. Мы сейчас все стоим под огнём. Ты хочешь, чтобы все погибли?

Он отвечает:

– Нет.

Я говорю:

– Значит, ты можешь идти.

И парнишка подымается и начинает идти. Чтобы не погибли другие. Молодой пацан совсем, лет семнадцать ему. Дитё. И у него открывается уже какое-то пятое дыхание, он поднимается и начинает идти.

А у меня уже такое ощущение, что я вся в пламени. Жара, плюс ещё мы бежим. А командир, когда мне велел ребят выводить, сказал, что в ложбине возле дерева баклагу с водой оставил. Подбегаем мы к этому дереву, а его снарядом разбило. И я думаю: всё. Хана. Воды у нас нет. А тут детвора, и все хотят пить, и я тоже хочу уже до невозможности…

Я встала на месте, просто встала как вкопанная. Славик меня толкает плечом. Говорит: «Чего ты встала?» «Ничего», – отвечаю. Он же этого не знал. Идём дальше.

Я думаю: уже хоть бы лужу какую-то найти. Сил уже не было. Мы пробежали свыше трёх километров без единого глотка воды по жаре под снарядами после боя. Это не считая того, что мы два часа отстояли бой. Ну что делать? Бежим дальше, подбегаем к следующему дереву. И тут возле него я вижу эту баклагу. Наверное, один из самых счастливых моментов в жизни у нас был.

Не знаю, сколько мы там просидели. Наверное, пару минут, но казалось, что долго. Дальше мы к охладительному пруду уже вышли, а потом – на казаков, на людей Полтинника. Мы не из их подразделения были, но нам всё равно помощь оказали.

Потом уже, когда в Алчевске оказалась, выяснилось, что нас всех уже в «двухсотые» записали. Всех нас. Последних, кто из Лисичанска уходил. Никто не думал, что мы выйдем.

А мы вышли.

Они вышли. Медведев в колонках джипа уже допел:

Горловка, похоже, когда-то была красивым городом. В центре стояли кирпичные дома девятнадцатого века, шумели зелёные парки. Только неповреждённых домов осталось мало, даже в центре.

Это героический город. На тот момент его обстреливали уже два года, но он продолжал держаться. У горловчан было очень мало тихих ночей за эти два года.

Тем не менее жизнь продолжалась. По улицам ездили автобусы, троллейбусы и трамваи. Люди ходили на работу.

Замороженный конфликт – вот как это называется. Но когда по ночам вовсю играет музыка тяжёлых орудий, слово «замороженный» воспринимается с некоторым скепсисом.

Ночь на 13 июня. Одиннадцать вечера, комендантский час. Я сидела в центре Горловки и слушала «входящие». Потом выяснится, что работал 120-й калибр. Пока же я слышала только, что бьёт чем-то тяжёлым и совсем недалеко. «Иди в подвал!» – написал мне товарищ из Москвы. Но мины ложились не совсем рядом. Где-то в километре – в полутора. И я никуда не пошла.

А утром я поехала на места обстрелов. В основном пострадала улица Шашурина и расположенный рядом частный сектор. Одна мина, например, прилетела прямо в кусты роз. Другая легла рядом с горкой на детской площадке.

– Слушай, – сказала я своему знакомому военнослужащему из Горловки. – Вот объясни: зачем? Зачем они стреляют по мирным кварталам – вроде бы уже давно можно было понять, что танков здесь нет?

– Поначалу они действительно стреляли наугад, – ответил он мне. – А сейчас это в основном отвлекающие манёвры. То есть в центре Горловки ложатся снаряды, собирая на себя внимание командования, а в это время враг пытается прорваться где-нибудь под Зайцево.

На этот раз в результате «отвлекающих манёвров» даже никто не погиб. Так, повреждённые дома, разбитые окна. И плачущая бабушка на скамейке. Бабушка из тринадцатого дома на улице Шашурина, в который прилетает уже четвёртый раз:

– Я же только мира прошу. Мира для деток, для молодых. Стреляют и стреляют, каждую ночь стреляют. Если сюда укропы придут, то мне, старой, горло перережут. Пусть мир будет.

Мира нет.

13 июня украинские военные захватили километр «серой зоны» под Горловкой. Но пододвинулся к ним и блокпост ДНР. Результат – ночной бой и новые жертвы. На этот раз только среди военных.

Извините, бабушка. Мира нет, но вы держитесь. Счастья вам, здоровья.

Что тут ещё скажешь…

По карте проведена красная линия. Здесь мир, а здесь уже война.

Посёлок Весёлый, улица Колхозная. Там не было ни одного целого здания. На карте указано: зона боевых действий. А здесь на огороде пенсионерка пропалывала картошку. Если смотреть только на неё, казалось: обычное мирное село, начало лета. Если отвернуться, то становилось понятно, что это совсем не так.

Потому что разрушены были абсолютно все здания. Не осталось ни одного целого.

Вообще. Ни. Одного.

Разрушенные дома в Донецке восстанавливали. Здесь – нет. Село считалось зоной боевых действий. Украинские позиции находились примерно в трёхстах метрах. С одной стороны – Пески, с другой – Авдеевка. Совсем рядом – аэропорт. Неподалеку виднелся Иверский женский монастырь и прилегающее к нему кладбище, но туда сейчас хода не было – можно было подорваться на мине.

Но жизнь продолжалась. Некоторые люди жили в своих полуразрушенных домах, потихоньку восстанавливая их. Другие перебрались в Донецк, но регулярно приезжали возделывать свои огородики.

– Нам бы электричество, – сказал мне жизнерадостный мужчина лет сорока по имени Владимир. – Считается, что раз у нас война, то электричество нам не положено. А без электричества здесь трудно что-то привести в порядок.

Здесь спокойным тоном рассказывали истории, от которых сами бы пугались в мирное время.

– Семья Бондаренко здесь жила, чуть ниже. Женщину из этой семьи я хорошо знал. 1 декабря 2014 года убило её сожителя. 4 декабря – её сына. Он шёл по улице, начался обстрел. Заскочил в дом к товарищу, вышел в коридор, прилетела мина и ему голову оторвало. Я его грузил на следующий день, чтобы увезли, похоронили. Головы вообще не было, полчерепа и позвоночник торчащий. Тридцатого числа я зашёл к его матери. Говорю ей: «Людочка, отойди от окна». Начали насыпать мины. Я ползком, ползком – и к себе в землянку. А через пятнадцать минут в её дом прилетает. Тоже ей голову оторвало. И одиннадцать дней её забрать не могли, потому что бомбили. Когда её нашли, тело уже собаки объели, – рассказал Илья Михайлович.

Он с матерью жил здесь всю войну. Дом его был частично разбит, частично уже отстроен заново.

– У нас два погреба, но от обстрелов я прячусь здесь, в землянке. – Он показал небольшое помещение, где сидя может поместиться максимум пара человек. – Мы с матерью здесь сидим, когда бомбить начинают. В прошлом году мы сюда успели заскочить, а пёс – немец, десять лет, красавец роскошный – не успел. Так его миной и убило на месте. Я ему памятник в огороде поставил. Такой пёс был, настоящий друг. За десять лет он мне стал как родной.

Будка, впрочем, не пустует. Там бестолковый, но ласковый длиннолапый щенок, тычущийся носом в колени прохожим, чтобы его погладили. Щенка недавно подарили ополченцы. Немногочисленные оставшиеся здесь жители дружат с военными, подкармливают их картошкой с огородов.

– Бомбить нас начали в июне 2014 года. Мы сначала не поняли. А они бомбят все ближе и ближе, а мы на огороде, как бессмертные, с тяпками…

– Да что далеко ходить, позавчера вот снова по огородам били…

– Да, по домам сейчас не стреляют. А вот в огороды постоянно прилетает. Вот, смотрите, воронка свежая.

– А мы всё равно тяпаем! Вот посмотрите, бабушка на соседнем огороде сорняки полет. Говорят – ленивые сепары, маргиналы. А вы поглядите на наши огородики – чистенькие, ухоженные.

– Только вы напишите, пожалуйста, чтобы нам свет дали. А то у нас только газовики. Газовики вообще молодцы, даже под обстрелами работают. А света и воды нет. Будет у нас свет – мы тогда и дома починить сможем.

Они показывали свои огороды, показывали разрушенные дома, в которых учатся жить заново, а со стороны Авдеевки начинало тяжело, тревожно греметь. Но они уже привыкли. Привыкли жить рядом с войной.

И их огородики, их хрупкие вишневые деревья, их ласковые щенки – всё это пытается войне противостоять, упорно утверждая мир.

Вале Гетманчук не было ещё и двадцати пяти лет. Она родилась в Макеевке, отучилась на маляра-штукатура в Горловке, а затем началась война.

Сначала она не думала идти воевать. Но сложилось так, что горловская подруга попросила её присмотреть за своим ребёнком. И начался обстрел. Осколки полетели и в комнату, где Валя играла с малышом. Ребёнка Валя прикрыла собой от осколка, но тот в результате попал ей в ногу.

– После этого случая я пошла воевать к Бесу, – сказала Валя. – Ну там я пару месяцев стояла на посту и после этого, когда ушла, я сначала сидела дома, а потом пошла в казачество. В казачестве побыла немного, ну и там тоже на постах стояли, а потом я поехала на Абакумова, это в Донецке, и там начала воевать. Стала снайпером. Была в Старомихайловке, и вот 3 июня 2015 года начался обстрел. Меня посадили в дальний окоп. Нас обстреливали из 120-миллиметрового миномёта. Мы сидели втроём в окопе, я, мой первый номер из снайперской двойки и ещё один мужчина, Николай его зовут, позывной Длинномер. И когда по нам стали стрелять, он мной прикрылся, потянул меня на себя. Ну, мина разорвалась, и осколки полетели в меня. Ногу оторвало, пальцы на руках.

Правой ноги у Вали не было. Отсутствовала до самого бедра. Пальцы на руках тоже остались не все.

– Меня довезли в больницу, – продолжала Валя. – В сознании я ещё была, ну, когда уже начали перекладывать меня, я уже потеряла сознание… Я четвертого июня открыла ненадолго глаза, видела, что трубки какие-то повытаскивали из меня, потом в обед я уже нормально очнулась. И мне сказали, что 10 часов шла операция – и у меня сердце остановилось.

Во время операции Валя пережила клиническую смерть. Но, как она поведала мне, голос недавно умершего брата сказал ей, что ещё не пора.

– А вот после клинической смерти никаких там воспоминаний не осталось? Рассказывают про белый свет в конце тоннеля, – спросила я.

– Не, у меня какие-то были голоса, которые мне говорили тебе, мол, ещё не время. У меня брат же умер вот недавно, и он мне во время клинической смерти явился и сказал: «Тебе ещё не пора идти туда». И сердце начало работать после этих слов.

– А как ты восстанавливаешься сейчас?

– Сейчас уже нормально. Хожу вот, пытаюсь, и на протезе потихоньку, и занимаюсь, и помогаю ребятам, другим раненым, тоже с протезом.

После ранения Валя начала писать стихи.

– Я начала стихи писать после клинической смерти, когда я лежала в областной травматологии на втором этаже. Начала писать про Донбасс, про снайперов стихи. Вот книжка. Называется «Второе дыхание». Это после моей клинической смерти, это – вторая моя жизнь.

Если гулять по центру Донецка летом 2016 года, то он совсем не выглядит военным городом.

Коммунальщики выходили на улицы в шесть утра, сразу после окончания комендантского часа.

Ездили заполненные людьми трамваи и троллейбусы.

Работали крупные супермаркеты. На кассах стояли очереди. По всему городу – магазины брендовой одежды, бытовой техники, мебельные магазины, продуктовые, обменники, пункты обналичивания карт. Кафе с вай-фаем. Фитнес-клубы.

В центре стоял крупный торговый центр «Континент». Пять этажей одежды, обуви, украшений, мягких игрушек и прочих товаров. Фуд-корты, где трудно было найти свободный столик. Молодые ребята с планшетами и мобильными телефонами, в укороченных хипстерских брюках и с георгиевскими ленточками.

Вообще околохипстерская субкультура на улицах Донецка поражала меня тогда.

Я привыкла, что ребята с георгиевскими ленточками и бородатые хипстеры в очках и брендовых кедах – это два непересекающихся мира. Оказалось, не обязательно. Девочки в смешных футболках и стильных пиджаках, которые совершенно органично смотрелись бы с самокатами где-нибудь на Васильевском острове, носили на груди триколоры. Бело-сине-красные и чёрно-сине-красные…

Они, может, и не задумывались о патриотизме, эти двадцатилетние ребята, студенты и вчерашние школьники, пока по их городу не начала стрелять украинская артиллерия. Украина уже потеряла Донбасс, потому что потеряла молодежь. Там, на той стороне, кажется, до сих пор верят, что за свободу Донбасса вышло только старшее поколение.

Нет.

В центре Донецка висел плакат контртеррористического ведомства: картинка из игры «Counter-Strike» с подписью: «KONTR-TERRORIST WIN!». Для молодежи.

И, гуляя по центру Донецка, очень тяжело было поверить, что в нескольких километрах не прекращаются бои. Худенькая блондинка в лёгком летнем платьице спокойно рассказала мне: её семья снимает квартиру в центре, потому что раньше жили на окраине, которую сейчас бомбят. Это уже привычно.

Бомбёжки уже тогда встроились в картину мира.

Как-то я выехала за город. Водитель объяснил: вот здесь, по прямой если ехать, через несколько километров уже передовая, там стреляют. Минут через пять мы проехали ресторан. Из него доносилась музыка, рядом стояло около десятка машин.

Нет, это не военный Мадрид.

Это Донецк. Очень сложно представить, чем их теперь можно напугать, местных людей. Это Донецк, город миллиона роз.

Донецк, почти разбомблённый и воскресший, смертию смерть поправ.

Вот только ночью раздавались глухие звуки разрывов. И ещё после одиннадцати город пустел. Комендантский час. Выходить на улицу запрещено. К этому тоже привыкли, встроили в сознание.

Так и жил город. Не мирный и не военный. Город контрастов.

Воскресший Донецк.

В Донецке я сдружилась с Мишей Андроником. Миша был военным корреспондентом, но конкретно тогда он служил в батальоне «Патриот». В какой-то из дней я упросила Мишу взять меня с собой на выезд. Выезд был под Донецк.

Меня встретил домик, на двери которого был приклеен листок с надписью «Панк хата». Я поняла, что здесь служат небанальные люди.

Надо понимать: в те годы на позиции люди могли ходить расслабленно. В двухстах метрах впереди у них была передовая, ещё в полукилометре – ВСУ, а в тылу – панк-хата. Было жарко, и бойцы ходили в майках или вовсе в одних штанах. Тогда война была другой.

Пыли было очень много. Пахло бензином и пылью.

Позывной у командира был Чекист. Он взял себе такой позывной в честь довоенного друга, который служил в СБУ, а потом пошёл воевать. Нет, не из нежных чувств к другу: чтобы не забыть о нём. По крайней мере, мне он объяснил это так.

– И, представляешь, вторая рота говорит: к ним сорок козлов перешли. Каких-таких козлов, натуральных. Ребята сначала перепугались: шуршит кто-то поблизости. А потом смотрим – козы! Местных опросили – не их. Говорят, с Невельского на нашу сторону перешли.

Три котёнка, рыжий, серый и трёхцветный, ползали по ящикам с боеприпасами, перебрались на автомат, с автомата серый забрался на плечо к Андронику.

К вечеру раздались автоматные очереди со стороны ВСУ, и к панк-хате пришёл большой ёж. Ёж вызвал свою долю эмоций, плотный дядька с позывным Матрос позировал с ним перед моей камерой, но автоматные очереди пробудили у «патриотовцев» ещё больший энтузиазм. В те годы открывать огонь можно было только в ответку. Так что сибиряк с позывным Алей пошёл к пулемёту ДШК и начал целиться. Не выцелил никого, но пару очередей выпустил. Отвёл, так сказать, душу.

Ещё на одной стене была приклеена скотчем открытая книжка, тоненькая, затрёпанная. Она была открыта с одной стороны на стихотворении Ахматовой «Мужество», с другой – на стихотворении Друниной «Все грущу о шинели…».

Высокий пафос и беззаботность соседствовали у них.

Спустя полгода Матрос остался без глаза, а ещё одному парню оторвало ногу. У них была война, в двухстах метрах и только в ответ на чужие выстрелы. Просто мне повезло приехать в тихий день и послушать про сорок козлов, которые перешли границу.

Когда я вернулась домой через сутки, то обнаружила, что случайно закрыла дверь в ванну, где стоял лоток кота.

Кот справился и нашёл компромиссное решение между зовом природы и привычкой не гадить где попало. Он назначил лотком мою сумку и честно ходил исключительно туда. Сумка была любимая, но кота я похвалила.

Вообще, с котом мы жили очень дружно. Он начинал плакать, когда я выходила за дверь, и каждый поход в магазин превращался в трагедию. В конечном итоге я стала ходить в магазин с котом на плечах. Шлейку он не признавал, а путешествовать у меня в качестве воротника соглашался. Мы стали звездой двух магазинов. В одном продавалась еда, в другом – дешёвое белорусское вино, которое я употребляла по вечерам. Никогда – ни раньше, ни позже – мне не приходилось пить вино стоимостью 140 рублей за бутылку. Но зарплата у меня составляла около 12 тысяч, а душа просила праздника.

По вечерам, в комендантский час, наступавший после 11 вечера, я пила белорусское вино, слушала звуки взрывов и прикидывала, придётся ли мне выезжать на обстрел, и если да, то далеко ли он произошёл. Машины у меня, естественно, не было, на такси за 12 тысяч в месяц тоже особо не пораскатываешь, оставался общественный транспорт и ноги. Учитывая, что Донецк я не особо хорошо знала, а 2GIS там, закономерно, не работал, очень часто я до обстрела попросту не добиралась.

Из развлечений у меня был верёвочный парк в нескольких автобусных остановках от меня – в центре Донецка.

Осенью 2016 года я подружилась с Мурзом.

Мурз был уникальным человеком. На тот момент он не служил и занимался гуманитаркой. Уже не помню, как он попал в мою квартирку-студию: скорее всего, бросил клич в Сети с вопросом, где может переночевать, и я отозвалась. У меня, правда, не было второй кровати, так что Мурзу достался коротенький диванчик, с которого он среди ночи упал-таки. В первый же вечер знакомства он рассказал мне, как впервые приехал на Донбасс.

Итак, снарядившись двумя рюкзаками, он отправился к Стрелкову, с которым успел списаться, высадился в Ростове, доехал до границы и отправился в путь. В сумерках он перешёл границу и пошёл в направлении Луганской Народной Республики. Дело в том, что от границы ЛНР до ближайшего города намного ближе, чем от границы ДНР: тридцать километров до Луганска против сотни до Донецка. На такси доехал до города Антрацита, потому что думал, что город удерживается силами, союзными Стрелкову. Но он удерживался атаманом Козицыным, мутным типом, который развёл довольно своеобразные порядки.

Так что, когда Мурз пришёл к зданию горадминистрации и попросил отправить его на передовую в Славянск, к нему отнеслись сначала с воодушевлением, а потом бросили в подвал. Его сочли шпионом. Допрашивали, кто с ним шёл вторым, – видимо, из-за того, что запасливый Мурз нёс сразу два рюкзака с вещами, которые могут пригодиться на войне. Мурза подвесили к оконной решётке, приковав наручниками, так что он повис на руках, и прекратили эту пытку только через несколько суток, когда кисти были уже на грани некроза.

В итоге его с наволочкой на голове вывезли на границу с Россией, посадили на берегу реки и оставили. Так его с наволочкой и обнаружили российские погранцы. Искалеченные руки заживали долго. Другой бы после этого зарёкся ходить на войну. Но к концу лета Мурз решил, что он уже достаточно восстановился, и снова отправился на войну, на этот раз в танковый батальон «Август». Там он воевал под Дебальцево и только после Минских отправился на гражданку долечиваться. Когда мы с ним встретились, он был счастливо женат и возил гуманитарные грузы в ДНР.

Дальнейшую историю Мурза, как я полагаю, знают многие, кто имеет отношение к этой войне. К 2019 году он развёлся и уехал воевать в батальон «Призрак», командиром которого был его старый друг Лёша Добрый. Пока Добрый был рядом, Мурз, невзирая на свой обычный пессимизм, оставался вполне бодр, несмотря на те нечеловеческие нагрузки, которые ему приходилось переносить: решая текущие военные задачи и закрывая гуманитарные заявки, он спал по четыре часа в день и существовал на диком количестве энергетиков и колы. Но в 2020 году Добрый разбился в автокатастрофе и Мурз остался один.

Он покончил с собой 21 февраля 2024 года, когда командование потребовало от него удалить из телеграм-канала пост о потерях русских солдат в Авдеевке. Для кого-то эта причина может показаться странной, но Мурз вёл свой бой не только в реальности, но и в Сети, публикуя неудобную и неприятную правду. Он решил, что больше ничего не может изменить, и застрелился. Из пулемёта, который лежал у него в комнате.

Но тогда мы не могли ни о чём таком подумать. Мурз пил мой кофе, складывался вдвое на диванчике, за окном погромыхивала донецкая ночь, и всё ещё было впереди.

В январе 2017 года я ехала автобусом Луганск – Кировск. Я тогда полностью вросла в местный быт, снимала квартиру с бабушкиным ремонтом, передвигалась на скрипящих медленных автобусах – мне далеко было до «федералов», журналистов с личными авто и проживанием в гостиницах. Я ехала к Доброму, чтобы сделать давно обещанное интервью. По дороге на Кировск автобус притормозил у поворота на Славяносербск, один человек вышел. Автобус поехал дальше. Когда я приехала, узнала, что отца этого человека убили. Мы с Добрым поехали на место.

Михаил Кондратьевич, пенсионер 1950 года рождения, поехал на своей старенькой «Ниве» подобрать с автобусной остановки сына.

Сын подошёл к машине, открыл дверь и забросил туда сумки. В этот момент в машину прилетела ПТУР.

С места убийства просматривалась зелёнка, иначе говоря, лесонасаждения, где располагалась 14-я бригада ВСУ и входящий в неё тербат «Волынь».

Снаряд прилетел именно с той стороны: автомобиль стоял задом к зелёнке, и попадание тоже сзади. ПТУР прилетела старенькой «Ниве» в багажник. Сына отбросило взрывной волной, контузия. Ему очень повезло, потому что сесть в машину он не успел. А машина загорелась сразу, занялся топливный бак. Выйти Михаил Кондратьевич не смог. Сгорел заживо.

Не сразу было понятно, что эта чёрная бесформенная масса была живым человеком. Выделялись только зубы.

Жена, плачущая старушка, объяснила, что он ездил по этой дороге каждый день. На этой машине.

Она говорила:

– Если они смотрят, наблюдают, кто здесь ездит, так, наверное же, знали уже?

Она спрашивала у приехавших сотрудников ОБСЕ:

– Почему они стреляют? Почему вы не можете это прекратить?

Приносивший женщине соболезнования мужчина в униформе ОБСЕ тихо отвечал:

– Понимаете, ну мы не можем на них повлиять. Мы приезжаем – они перестают стрелять. Мы уезжаем – они стреляют за нашими спинами.

К телу сначала нельзя было подойти, потому что обстрел продолжался. Затем сотрудники ОБСЕ по телефону договаривались с командованием ВСУ, чтобы те дали им «зелёный коридор».

Не сразу дали. Долго стояли, кому-то звонили, а плачущая старушка всё спрашивала:

– Когда мне можно будет к нему пройти уже?

И звонила:

– Лена! Лена, это Таня! Мишеньку моего убили! Сгорел Миша. Я жива, Лена…

Она тогда ещё не видела это жуткое обуглившееся тело.

Другая женщина курила и говорила тихо и зло:

– Суки. Такая у них трагедия, когда их солдаты погибают. А наших детей, значит, убивать можно? Нас можно убивать, да? По мирным стрелять? Им нормально?!

И худенькая злая дочка кричала:

– Что вы тут с фотоаппаратом ходите? Потом напишете, что мы тут, сепаратисты, сами себя обстреляли, да?!

И сын сидел на корточках, обхватив голову руками, и курил.

К зиме 2017 года ситуация в Донецке обострилась. ВСУ полезли в атаку со стороны Авдеевской промзоны. То и дело летело по домам Киевского и Куйбышевского районов, которые выходили на ту сторону Донецка. Не успевала я приехать с одного обстрела и съесть горячего борща в «Легенде» – так называлось кафе, где собирались все военкоры ещё с лета 2014 года, – как приходилось ехать на новый.

Перед глазами пестрели кадры, кадры, кадры. Прилёты, выбитые окна, покалеченные дома. Людей тогда на улицах не было. Люди прятались в подвалах.

Мы с моим коллегой Сергеем Белоусом были на одном из этих выездов, когда нам позвонили и сообщили, что буквально в километре был прилёт. Поскольку мы уже отсняли всё необходимое, мы порулили в указанное нам место.

Это был частный дом. Уютный, ухоженный частный дом. Снаряд лежал во дворе, воткнувшись в палисадник. Мы подошли к дому. В выбитое окно было видно, что, склонившись на диван (как сидела, так и прилегла), лежит старушка. Почти как живая, только со струйкой крови на шее.

Осколок убил её, когда она вязала. Комната была аккуратной, со всеми этими вывязанными салфеточками, иконами, старенькой, но крепкой мебелью. Диван стоял у стола, тут она и вышивала. Снаряд разорвался во дворе, осколки выбили стекло – и один из них попал старушке в шею.

Её звали Людмила Сергеевна Третьякова, ей было семьдесят восемь лет. Её сын был дома, он не плакал, этот огромный мужчина в чёрном пальто. Он сказал, что звонил ей за полчаса до её смерти. Она всё так же вязала носки и продолжала их вязать, когда её убили.

Сергей сыпал проклятиями в адрес украинской власти. Его мать тихонько лежала на диване. Скорая и ОБСЕ не могли приехать.

Продолжался обстрел.

Журналисты тоже иногда попадают под обстрел. Так получилось и через несколько дней, но не в частном секторе, а среди многоэтажек. Они бросились искать открытый подъезд, чтобы пересидеть обстрел в безопасном укрытии, но все двери были закрыты. Местная жительница Виктория Зуева выбежала, чтобы открыть им подъездные двери, но сама попала под обстрел.

– Услышала голоса ребят, что им некуда прятаться, все подъезды закрыты, – рассказывала она. – Я выскочила открыть им подъезд. Открыла и с ними была в подвале. Когда прекратилось немножко, побежала к дочке на третий этаж, она была в коридоре с мамой. Не получилось добежать… Напротив кухни как раз упало. Кричала сильно. Чтобы сосед и мама вышли и затянули меня хотя бы в коридор.

Получила серьёзные ранения – вырваны мягкие ткани, трещина в подвздошной кости.

– Сказали, месяц лежать вот так, не поднимаясь, а потом, не напрягая ногу, ходить на костылях, – сказала она. – Разрезан полностью живот, куда вошло, куда вышло.

Родные были в квартире, ждали Викторию. Её ранило на глазах у двенадцатилетней дочери Алины и пожилой матери.

– Я почему кричала, – как бы оправдываясь, объясняла она, – я же поняла, что это ещё не всё. Уже когда меня затащили в квартиру, когда я боком лежала, начался сильный обстрел. В кухне повылетали окна – и все осколки, всё это в коридор посыпалось. Ну, сидели все в коридоре. Потом первую помощь мне оказал парень из МЧС. Он сделал укол, обмотал раны, противошоковое – или как это называется? Потом приехала скорая, и меня отвезли в больницу. Тут мне сразу сделали операцию… Ну, теперь лежу.

Она честно призналась: как теперь будет выживать семья, состоящая из пенсионерки, неходячей Виктории и ребёнка, они не знают.

– На мою пенсию, наверное, будем жить, – сказала мать Виктории.

Работать, как раньше, дворником Виктория на костылях не смогла.

7 февраля Министерство чрезвычайных ситуаций вручило Виктории медаль за спасение людей. А она лежала на больничной койке с цветами и медалью. И пила кефир потому, что больше ей пить ничего нельзя было.

Пахло влажной весенней землёй и гарью. Дом напротив сгорел этой ночью, попала мина, прилетела со стороны Марьинки, загорелась крыша.

Это – посёлок Трудовские, пригород Донецка. Совершенно постапокалиптический пейзаж: больше половины домов стоят заколоченные, разрушенные, повреждённые.

– Здесь что, кто-то ещё живёт? – удивился таксист.

Живёт. Мы заехали по первому адресу попадания. Мина угодила не в дом, а в огород, так что хозяин, несмотря на предпенсионный возраст, представившийся Толиком, обрадовался: всего лишь побило окна и перебило провода. Но провода уже починили.

– Свет хоть наладили, – улыбнулся он. – А то раньше по нам били, так полмесяца света не было.

Обстрелы на Трудовских происходили и до сих пор происходят каждый день. Начинаются около одиннадцати вечера и продолжаются до четырёх – шести часов утра. Иногда днём тоже стреляют.

Следующее попадание оказалось чуть дальше в сторону Марьинки. Улица Марка Озёрного, 83. Проходящая мимо женщина подтвердила: да, сегодня сюда прилетело. Но хозяева давно здесь не живут, съехали в Донецк. В дом уже попадало, и старые повреждения сложно было отличить от новых. На подоконнике была бережно сложена стопка книг, которые словно надеялись на возвращение хозяев. На обломках было крупно написано: «World of Tanks». Это компьютерная игра. Понятие «ролевая игра живого действия» приобрело новый смысл. Ребята из ВСУ играли в «World of Tanks» в реальном мире.

Третий сгоревший дом. Это было по соседству. Когда я постучалась в ворота, в будке залаяла собака, но никто не вышел. В соседних домах, тоже посечённых и искалеченных, было пусто. Но кто-то ведь жил. По крайней мере, кормил привязанную на цепи собаку.

12 июня, в День России, Донбасс снова обстреливали. Погибли двое мирных жителей. Герой Афгана и его престарелая мать.

Я приехала на место.

– Бронежилеты надевайте, – сказал уставший офицер. – Нет, надевать обязательно. И каски тоже.

Мы были на Трудовских. Этот посёлок все годы войны на Донбассе был практически прифронтовой зоной. Разрывы снарядов невдалеке слышны были уже сейчас, днём. А ещё здесь жили люди. Много людей. С детьми. Как не боялись? Ну вот как-то так. Не хотели покидать свои дома.

– Черешня созрела, – произнёс молодой солдат.

Мы шли по улице Луговской. Она простреливалась, поэтому мы получили традиционный инструктаж: в случае обстрела ложиться вон в ту канавку, грязи бояться не надо. Я запуталась в ремешках каски (терпеть её не могу – сужает угол обзора), офицер поправил мне её, ворча под нос: «Ох уж эти военные девочки».

Двадцать пятый дом, где накануне произошла трагедия, с улицы не выглядел таким уж искалеченным. Если привстать на цыпочки, была видна воронка во дворе и выбитые окна. Ворота были замотаны тряпкой. Я предложила войти.

– Нет, мы как-то в чужой двор входить не имеем права, – сказал офицер.

– Там собака большая, – отозвался мужчина лет пятидесяти, выходя из дома напротив. – А вы что, журналисты? Вам показать?

Его звали Роман. Виктора Артемьева и его мать Лидию Владимировну Артемьеву он знал много лет. Он их и нашёл утром. Точнее, нашёл Виктора. На Лидию Владимировну он смотреть не стал. Попросил у вызванной им полиции разрешения не участвовать в опознании. Сердце прихватило.

Обстрел начался в одиннадцать вечера. 12 июня.

– А вы где были?

– Я в доме.

– Не в погребе?

– Да нет… У нас часто стреляют, не набегаешься.

У Виктора с Лидией Владимировной погреб был в летней кухне. Туда они и пытались дойти, когда украинский снаряд упал в их дом. Виктор лежал на пороге кухни, Лидия Владимировна в коридоре.

…В шестьдесят третьем году родился в Донецке Витя Артемьев. Говорят, добродушный был всегда, даже Афган его не сломал, хотя, когда вернулся – выпивать начал время от времени. Была причина: из Афгана приехал на костылях, одна нога не сгибалась, неходячая была практически, с трудом её собирали. По кусочкам…

Так его и нашли – с костылями, лежащим около входа. Костыли до сих пор лежали возле кухни. Аккуратно сложенные. Забрызганные кровью.

– А откуда стреляли? – задала я традиционный вопрос.

Я тогда ещё надеялась скрупулезной фиксацией показаний мирных жителей убедить каких-то украинцев в том, что их страна убивает мирных людей.

– А вы видите, где воронка? Направление – Высоковольтная. Украинский блокпост, вон там, прямо напротив нас.

Роман размотал тряпку на воротах, мы вошли во двор. Явно прилетало сюда не в первый раз: часть окон была выбита и кое-как заделана. Яма от мины виднелась прямо под стеной дома. Двор был чистый, в нём цвели розы. В глубине сидела большая собака. Ждала…

…У Виктора был сын. Артём. Виктора в 2014 году в ополчение не взяли, ну кто его возьмёт, на костылях. А сын Артём пошёл. У него к тому времени уже свои дети были, двое. Два года воевал. А потом, в 2016 году, Виктор его хоронил. Артём погиб под Саханкой. Семья его, жена и дети, там, на юге, и остались до сих пор…

Виктор жил с матерью и сестрой Любой. Любина дочка училась в университете, живёт поближе – в общежитии. А сама Люба – тут. Накануне ей повезло: по работе сорвалась в срочную командировку в Торез. Благодаря этому и осталась жива…

– Вы не задерживайтесь. Слышите, уже шумно становится! – занервничал офицер.

Разрывы мин действительно становились все громче и громче. Но Роман спокойно стоял рядом с нами. Показал: вот здесь Виктор лежал. А вот тут до сих пор его костыли.

Они всю войну прожили здесь. Все три года. А в эту ночь не успели дойти до спасительного убежища. Да и не было практически шансов: Виктор – на костылях, Лидия Владимировна – с палочкой.

Где-то там ему уже не нужны костыли. А восьмидесятилетней старушке, заставшей ещё Великую Отечественную, не нужна палочка.

Где-то там они вместе, и погибший за Донбасс Артём, сын Виктора, тоже с ними вместе.

Разрывы звучали все громче.

Созрела черешня.

Из депрессии меня вытащил итальянец.

То есть я к тому времени более-менее освоилась в Донецке, работала на свои 12 тысяч рублей, даже пошла в фотошколу, но тоска по Журавлёву меня не отпускала. И тут я встретила одного из самых жизнеутверждающих людей, которых подбрасывала мне жизнь.

Я приехала к Доброму в «Призрак» делать репортаж об иностранных добровольцах. Их было четверо: испанец Лаки, бразилец Эди (потом, уже на СВО, он погиб), Карлос из Чили и этот итальянец Немо. Они воевали в «Интербригаде» – специальном подразделении «Призрака» для иностранных добровольцев.

Карлос в мирной жизни был журналистом, приехать на Донбасс решил после событий в Одессе. Его поддержала жена, в своё время участвовавшая в герилье.

Лаки приехал в самом начале 2014 года, успел вернуться в Испанию, немного посидеть там за терроризм, но был выпущен, когда поднялся шум в СМИ. Это испанца не остановило, и он снова приехал на Донбасс. Он антифашист, и когда увидел ролики с нацистскими маршами в Киеве, решил сражаться с этим.

С Эди мы не поняли друг друга. Вообще говоря, мой английский был чудовищным. Но заговорив с Немо, я как-то сразу вспомнила даже то, чего не знала, и записала с ним интервью.

Его звали Альберто, он был экономистом и известным левым активистом, а ещё успел выпустить несколько книг. Собственно говоря, это оказалась не первая его война: до этого он воевал в Югославии на стороне сербов.

– Мы просто отступали шаг за шагом к Белграду, а потом всё закончилось, – ёмко описал он эти события.

Ему тогда было двадцать лет, и он попросту приехал на машине из Италии в Сербию.

Он был воинствующим коммунистом, но считал, что коммунистические организации слишком пассивны. Впрочем, возможность мировой революции не отметал.

Как и многие, Немо занимался в основном рытьем окопов – такая странная тогда была война. Отношения с товарищами вне «Интербригады» не складывались. Его искренне считали чудаком, который бросил прекрасную жизнь и приехал в холод и грязь, чтобы менять мир. К тому же, мешал языковой барьер. По-русски он знал всего слов пятьдесят. Вообще все эти иностранцы русского практически не знали, вращаясь преимущественно в своей среде. От нормальной жизни он отказался: не ходил в кафе и рестораны, не брал отпуск. Немо считал, что эти вещи отвлекают от войны и политики, которой он продолжал заниматься, и что после них становится только грустнее.

И тем не менее Немо заражал своей уверенностью в победе. Мы сидели в располаге «Призрака», я судорожно вспоминала английский, и мне хотелось верить, что действительно, наступит перелом и скоро что-то изменит ситуацию. Правда, Немо это видел через путь 1917 года в России, но это и понятно было с его политическими взглядами.

Вскоре после выхода интервью я познакомилась с ещё одним итальянцем, на этот раз правым активистом. Его звали Андреа Палмери, он был футбольным фанатом – и он оказался полной противоположностью коммуниста Немо, ненавидевшего футбол. Андреа по-русски как раз говорил неплохо, успел повоевать в 2014-м, затем осел в Луганске. Он открывал итальянский центр, и на открытие его медийщики вытащили Немо, узнав, что в ЛНР есть ещё один иностранец.

Чуть не дошло до драки.

Мы виделись ещё несколько раз. На открытии того самого итальянского центра, с которого Немо довольно быстро ретировался и отправился гулять со мной по морозному Луганску, затем я ещё раз приезжала в «Призрак». Как ни удивительно, мы вели долгие беседы в «Телеграме». В реальности общение выходило более скомканным, а при переписке есть опция гугл-перевода речи собеседника. Он даже поделился со мной любимым стихотворением. Это было что-то из д’Аннунцио в переводе Ахматовой, который он специально нашёл.

Правда, в начале 2017 года началось обострение в Донецке, и я пропала со связи. Мне до сих пор жаль, что я так оборвала это общение: оно заставляло меня напрягать мозг, но было утешительным.

Насколько я знаю от общих знакомых, Немо через какое-то время вернулся в Рим, чтобы возобновить политическую борьбу подальше от морозного Донбасса. Вряд ли что-то заставило его вернуться. Когда началась СВО, уже не было командира Доброго, такого же последовательного коммуниста, как и Немо, не было «Интербригады», состоящей из иностранцев. Скорее всего, он так и пишет книги.

Я, когда к ним ехала, видела террикон. Красно-коричневый, весь изрезанный ветрами, – такой он был. И лицо у этого немолодого человека с очень светлыми глазами было – как террикон: загорелое, с рельефными, глубокими морщинами, делающими из него старика. Хотя ему вроде бы немного было – лет шестьдесят, что ли. Может, меньше.

Вокруг были цветущие абрикосы. Маленькие домики, такие хрупкие, так легко ломающиеся, если в них попадает снаряд: одни целые, заросшие цветами и зеленью, другие – схлопнувшиеся. И везде следы от осколков.

И этот человек-террикон. Смотрел он на меня насмешливо, мол, видали мы вас, столичных журналистов, которые приехали поснимать на передовую, пощёлкаете да уедете, ничего не поняв. И мне, в общем, нечего было ему возразить.

Его звали Тарпан.

– Почему Тарпан? – спросила я.

– Это конь такой дикий. Необузданный, – усмехнулся он. – Вот и я, как тот конь, бываю.

Он представился сотрудником правоохранительных органов, попросил не уточнять детали, дальше у меня сложились некоторые предположения о специфике его работы; но что ж – не хочет человек озвучивать их, значит, не хочет. Приехал в 2015 году из Москвы, служит в «Призраке» уже четыре года.

Быт вокруг солдатский – печка, на печке гречка, чай, дешёвые сигареты вминаются в пепельницу крепкими пальцами, окна крест-накрест заклеены скотчем, рядом развалилась овчарка.

– Бывает ли жалко врагов? – спрашиваю я, не зная, как подступиться к этому человеку с насмешливым светлым взглядом.

– Не думал, – пожимает плечами Тарпан. – Думать вредно человеку, который смотрит из окопа.

– А что тяжелее всего?

– Затишье. Затишье – это самое тяжёлое. Не могу понять, что дальше. Раньше, в 2015–2016 годах, было понятно. Сейчас это всё подзатянулось.

Несколько дней назад от него ушла – я так поняла, может, просто уехала – женщина. Москвичка. Она иногда приезжала к нему на несколько дней, готовила для солдат, жила – потом уезжала. Наверное, не выдержала неопределённости. А может, ещё приедет, снова будет здесь готовить, в маленьком домике, где стоит замазанная глиной печка.

– Что там о нас говорят в России? – спрашивает он.

– Вы так говорите – Россия, – отвечаю я. – При этом вы сам гражданин России, но для вас «мы» – это здесь. Да?

– Да! – внезапно кричит он.

Нагибается над столом, кричит, страшно кричит матом: Россия – это те, кто бросил его и его пацанов здесь, Россия – это те, кто поманил и обманул.

Лицо страшное, перекошенное, злое.

– А всё равно Россия – это мы, – устало добавляет он в конце этой горькой матерной тирады.

Я записываю в блокнот, так и не поняв, к чему он это сказал. Теперь я верю, что он бывает пугающим.

– Самое страшное, – говорит он, вбивая сигарету в пепельницу, – это приказ «не стрелять». Тяжёлый приказ.

Я уже много раз это слышала, много раз жаловались эти строгие люди в потёртом камуфляже: им тяжело даётся приказ «не стрелять».

Именно об этом приказе говорит человек с лицом, похожим на террикон.

– Нам запретили стрелять. Они подходят всё ближе и ближе, а мы ничего не можем сделать. У нас запрет открывать огонь. Если враг не подходит ближе трёхсот метров – нам нельзя стрелять.

Включается рация:

– Сработала растяжка, – говорит голос в рации, дальше называются непонятные координаты и цифры.

– Растяжка сработала – это что значит? – спрашиваю я.

– Это значит, кто-то там ходит, – объясняет Тарпан. – Может, заяц или косуля, а может и нет.

Замолкает.

– А они, – мотает головой куда-то в сторону, видимо, врага, – они за последнее время продвинулись метров на пятьсот. Неподалёку, на железнодорожной насыпи, готовят три прохода для тяжёлой техники.

Разрешения на огонь всё ещё не дают.

– Многие тут уже расслабились. Привыкли к войне. Оно и понятно: каждый день всё летит. Непростреливаемых мест нет, кроме окопов кое-где. Поэтому мы копаем. Копаем и копаем, всё время копаем. Стрелять запрещают – остаётся копать.

Он объясняет, что здесь тяжело. У бойцов батальона территориальной обороны нет ротации, они постоянно на передовой. Три выходных в месяц – вот и всё.

Я спрашиваю: если всё так безнадёжно – не проще ли уехать? Он-то не местный, ему есть куда возвращаться. Не возникала такая мысль, спрашиваю.

Отвечает его товарищ:

– А уйдём – и здесь будет концлагерь. Местным жителям украинские войска всё припомнят.

Тарпан кивает.

– Я не собираюсь уходить на отдых.

Помолчав, добавляет:

– Но у людей есть предел прочности.

Саша Негр был командиром роты разведки.

Сам он, когда мы встретились, строго предупредил, чтобы я нигде не показывала его лицо и не называла позывного.

Лицо – потому что родственники на Украине.

Позывной – из соображений безопасности.

– А то мало ли, – строго говорил он. – Придёт кто-нибудь, спросит: «Такой-то здесь?» Ребята решат, что раз позывной знает, то это свой. А это может быть враг, прочитавший твою статью.

Он вообще был очень предусмотрительный. А строгость с него свалилась очень быстро почему-то.

– Я вам покажу позицию, с неё до укропов совсем рукой подать, флаг видно, – заговорщицки говорил он, когда вёз нас к себе на базу. Там выдал камуфляж, чтобы переодеться – и увёз. Поднимались в гору, на позицию, мы по простреливаемой тропинке.

– Идём метрах в десяти друг от друга – если мина прилетит, то осколками не всех покрошит, – спокойно распорядился он. – Если что, у меня ИПП вот в этом кармане.

ИПП – это индивидуальный перевязочный пакет. Я, помню, тогда вздрогнула от того, как спокойно этот человек относится к перспективе возможной гибели, она ведь глупая была бы гибель – шёл показывать журналистам позицию, да не дошёл. Но мы дошли спокойно, нас не обстреляли. Саша выговаривал своим за то, что недостаточно глубоко роют окопы.

Стояла весна, позиция была новая, и вопрос окопов и блиндажей стоял остро.

– Я тут скоро метро до Владикавказа вырою, – смеялся Алан, осетин. Это была его третья война.

Саша вёл нас запутанными траншеями и неожиданно остановился. Трава вверху дрожала от ветра, а он сказал:

– Тут мы на старых позициях углубляем. Ну то есть окопы тут были ещё во время Великой Отечественной войны. Представляешь, окопы наших прадедов? А сейчас здесь мы стоим.

Голос у него был негромкий, глухой. Лицо постоянно замотано в балаклаву. А в глазах всё равно проскальзывала хитринка. У меня осталась видеозапись, где мы просто стоим и болтаем, но ветер дует так, что совершенно не разобрать слов.

Показывал нам свежевырытый блиндаж:

– Блиндажик такой небольшой здесь, на трёх человек. И кот одноглазый, тоже осколком шибануло. Такие спартанские условия. Воду приносим, привозим… война войной, главное – манёвры. Если мины начали класть, а укрепление не очень – уходи, не надо залипать… Неопытные что делают? Упал в траншею, глаза закрыл, а надо уходить, надо уметь сохранить свою жизнь. Забрать чужую жизнь много ума не надо, ты попробуй свою сохранить.

Он погиб при обстреле вместе с осетином Аланом, не пережившим своей третьей войны.

Редкий, удивительный русский человек, ледяной какой-то бесстрашности, шесть лет войны ходивший вплотную со смертью, ближе других, и относившийся к ней с фаталистичным каким-то безразличием.

И ещё в нём была доброта. Не только та заботливость, которая обычно есть у хорошего командира к своим солдатам, а какая-то настоящая глубинная доброта, безошибочно проглядывавшая.

Зачем я это пишу? Я ведь общалась с ним всего-то два дня, и нет у меня рассказов о его боевых подвигах – что расскажешь о командире разведроты? То-то и оно, что «это нельзя писать», «а это вообще засекречено», «Ань, реально военная тайна». Что я могу о нём рассказать? Что он отлично организовал позицию, на которой я была, что его уважали солдаты, что он иногда, вопреки запрету на стрельбу, предпринимал лихие успешные контратаки. Что ещё я могу рассказать, кроме того, что он был добрый и бесстрашный, и из чистой стали – такие люди выиграли войну в 1945-м, и на них же держится донбасский фронт уже шесть лет.

Что я могу рассказать про осетина Алана, который погиб с ним? Что первую свою войну Алан застал ещё ребёнком, что приехал сюда добровольцем, что много смеялся и шутил, и ещё ему, конечно, не нравилось постоянно копать окопы, всё время язвил по этому поводу. Что был тощий и высокий, говорил с акцентом, шутливо жаловался.

Но я вот что не понимаю: когда гибнет какой-нибудь украинский солдат, поднимается шум, его вспоминают, обсуждают.

Зачем на нашей стороне стараются обставить все так, чтобы потери прошли максимально тихо?

Ну то есть, с одной стороны, существует такая позиция: дескать, чтобы не подорвать боевой дух солдат (чушь, солдаты всё равно всё знают, что происходит, а учитывая склонность командования замалчивать потери – ещё и преувеличивают масштаб плохого), чтобы не порадовался противник…

Но вот что важно: люди умирают во второй раз, когда о них забывают.

Когда я ехала на войну журналистом, я хотела, чтобы погибшие бойцы не умирали во второй раз. Мне кажется это очень важным.

Я хочу, чтобы остались не только две фотографии с косой чёрной полоской. Я хочу, чтобы вы тоже запомнили и представили: весна, окоп, дует ветер, и Саша в глухой балаклаве с автоматом, в карих глазах – искорки солнца, и осетин с большой лопатой, смеётся.

Пусть они будут вечно.

По окопам «Призрака» нас вёл человек, которого звали Ладога.

То есть вообще-то его звали Алексей, он был офицером ЛНР, в прошлом – бизнесменом в Ленинградской области, но теперь его звали Ладога. Он показывал нам блиндаж и хвастался:

– Вот эти все окопы и блиндажи мы сами вырыли. За месяц. Командование не верило, а мы вырыли. Мне ещё в мирной жизни копать много случалось, я археологией увлекался, нумизматикой. Ездил под Тверь на раскопки…

Здесь вряд ли был какой-то культурный пласт, в этом донбасском чернозёме разве что археологи будущего скажут потом когда-нибудь: какая тучная, многими телами удобренная земля.

Но блиндаж был хорош, уютен, застелен тростником.

Ладога принёс мне воды в большой железной кружке. Начало октября, но жарко было, как летом. Особенно в бронежилете. Я расстегнула бронежилет, сняла каску – до вражеских позиций оставалось целых полтора километра.

– А тебе вообще как в этом климате? – мрачно поинтересовалась я у Ладоги.

– Жарко, – рассмеялся он. – В пятнадцатом году я в последний раз был в Карелии. Мы тогда с друзьями заехали на мотоциклах – через Рускеалу…

– Не люблю Рускеалу, – ответила я. – Красиво, только туристов слишком много.

– Это места знать надо. Есть там братская могила русских и финских солдат, ещё с финской войны… Только туда, конечно, шесть километров по лесу ехать. В этом году, наверное, отпуск возьму. Соскучился по родине.

– А когда вообще с войны собираешься уходить?

– А у нас война? – засмеялись сразу все, кто собрался вокруг.

– Нет войны – некуда уходить, – повторил Ладога. – Вот когда это закончится, тогда и уйду.

– А я местный, мне вообще уходить некуда, – сказал молодой парень с полными губами и длинными ресницами.

Его зовут Игорь, позывного, считай, нет – так и называют Гариком.

– Я тут, в посёлке Донецком учился, в этой самой школе, которую разбомбили. Хорошая школа была.

Я спросила:

– А как твои одноклассники? Кто-нибудь тоже пошёл воевать?

– Не, в основном все либо в Россию, либо на Украину уехали, – тряхнул нестриженой головой Игорь. – Хотя один пошёл на украинскую сторону в артиллерию воевать. А его отец тут, в милиции. Вроде они друг от друга отказались.

– Гражданская война, – сказал Оскар. Это он привёз нас сюда, на позиции.

Я прохаживалась, выискивая, что бы ещё поймать в кадр, и увидела чёрно-белого котёнка.

– Ой, кошечка! – обрадовалась я.

Кошечка охотно запрыгнула на руки, потерлась носом о ладонь.

– Да, – сказал Оскар. – Надо бы вторую кошку завести, для второго блиндажа.

– Цыган уже договорился.

– Только взрослую кошку уже, не котёнка. Чтобы охотница была.

– Ну, если взрослую… А зачем взрослую? Мы Масяню мелкой взяли, и ничего, научилась быстро, мышей ловит только так.

– Зачем вторая кошка? – спросила я.

– Зима скоро, мыши полезут в блиндажи греться. Если кошка их ловить не будет, то мы с мышами и спать будем. Блиндажа у нас два, а кошка одна. Была другая, но умерла, когда котёнка рожала. Так она один раз ласку притащила, а второй раз вообще зайчонка. Настоящая хищница, – рассказал Ладога.

Мелкая хищница Масяня подставила пузо, чтоб погладили.

Вечером над позициями высыпался Млечный Путь, огромное звездное небо. Звезды были южные, крупные, яркие.

Оскар рассказал о психологических особенностях разных военных:

– Гаубичники – эти не привыкли, чтобы по ним били… Отработают с пятнадцати километров и укатятся. Миномётчики самые «отбитые», потому что для кучного огня им нужно поближе подобраться, и тогда по ним «ответка» идёт бешеная: лупят из «сапогов», из АГСов, из всего чего угодно. Но самое психологически тяжёлое – это когда по тебе из автомата начинают стрелять, потому что кажется, что тебя засекли. Если засекли – считай, всё, ты труп… А вот пехоте, наоборот, привычно, когда по ним из автомата бьют, зато когда из более тяжёлого – тут могут запаниковать.

Я погладила огромную немецкую овчарку по имени Бриг. Тот развалился на земле, задрав вверх лапы, и поскуливал от наслаждения. Дворняга поменьше, но тоже немаленькая, тихо подошла и уткнулась в меня носом.

– Это Шельма, – сказал мне кто-то из невидимых в темноте солдат.

– Грустная она какая-то, – ответила я.

– Она всегда грустная. Как её хозяева уехали на Украину в 2014 году и её бросили, так всё время грустная ходит. Оттого и толстая. Потому что когда грустит, сразу жрать начинает.

– Как я её понимаю, – вздохнула я.

– Если противник дальше, чем в трёхстах метрах, не стрелять! – проскрипел механический голос в рацию. – Не стрелять! Приказ поняли? Иначе со страшной силой покараю!

Два выстрела легли далеко, следующие три – ближе.

– Это «сто двадцатые», – сказал один из солдат.

– Нет, – возразил другой. – «Восемьдесят вторые», просто погода тихая, звук сильно разносится.

Очередная мина взорвалась совсем громко.

– «Сто двадцатая», – уверенно сказал первый.

Я почти заснула под этим огромным небом. К полуночи стрелять перестали, только стрекотали цикады…

– Кота украли, – монотонно жаловался голос в темноте. Он говорил об этом весь вечер. – Нет, ну ты представляешь, маленьким подобрал, выходил, выкормил. Ошейник на него надел противоблошиный. Кот стал здоровенный такой, пушистый. И уже третий день его дома нет. Украли, точно украли. А он молодой ещё, года нет. И красавец такой.

Спала, положив голову на лапы, овчарка Бриг. И грустная собака Шельма растянулась у ближайших человеческих ног.

Млечный Путь тёк с востока на запад – огромный и переливающийся.

Был поздний вечер и слишком горячий чай. Мы сидели в посёлке Донецком – с Фоксом; я пыталась записывать.

Он рассказывал:

– Девять человек нас было в подразделении. Под Желобком бой продолжался, противник пытался обойти с фланга. Было принято решение принять встречный бой. Мы начали оттягивать противника. Из вооружения у нас было только стрелковое оружие. На удивление, противник сдал назад. А потом начались два часа ада. По нам полетело всё, что они имели. Было принято решение подвинуться немного назад. При этом передо мной погиб боец разведвзвода, позывной Зона.

Буквально в пятидесяти сантиметрах от него разорвался снаряд: предположительно – Д-30. Я ему перед этим сказал, что надо оттягиваться, потому что квадрат накрыли полностью, тут живого места не осталось. Он кивнул головой, и в этот момент…

Первое впечатление было, что ему хана, ноги землей засыпало полностью, говорю же, взрыв в пятидесяти сантиметрах. Я думал, что нижней части уже нет, но откопали – вроде нормально. Признаки жизни подавал. Вытаскивали его, наверное, минут сорок или час. Не смогли… Метров сто до больницы оставалось, когда он перестал подавать признаки жизни… Ну, а чего здесь такого? Война.

Фокс все это время говорил без всякой героики. «А ты, – спросил, – ожидала, что у нас тут ура, победа, бравурные марши?» Я не ожидала. Я уже больше двух лет находилась на Донбассе.

Утром Серега «ВДВ», командир отделения, стоял среди своих людей – и видно было, что он гордится ими, а они гордятся им. Про бой под Желобком он мне не столько рассказывал, сколько докладывал.

– Шестого числа они попытались сделать разведку боем. В 4:25 утра начался обстрел из БМП-1. После окончания обстрела начала работать БМП-2, закончила она – включилась зенитка. Затем ребята заметили продвижение группы противника в нашу сторону. Дали отпор, завязался стрелковый бой. Но он очень быстро закончился, так как они не ожидали, что мы окажем такое сопротивление. В итоге они отступили. На следующий день они решили усилить напор, в тот день было целых пять провальных атак. Началось все около пяти утра. Мы находились в этот момент на Желобке. Сидели на блокпосте.

– Никто не ожидал, что начнётся атака, – перебила его невысокая девушка. Это была его жена, её звали Марина, и она оказалась старшим стрелком в «Призраке». – Мы сидели спокойно на улице и пили чай. Они начали выползать и обстреливать наших бойцов.

– Начала работать «копейка» (БМП-1), 120-е миномёты, туда же подвязалась артиллерия, 152-е, это, скорее всего, была саушка, – продолжил Сергей. – Думали повредить нашу живую силу осколками. Но не получилось. Они не знали, что у нас хорошие укрепления – фортификационные работы проводились очень долго, и наши бойцы отлично закрепились. В итоге украинская армия потерпела полное фиаско. Ещё была пехотная атака под прикрытием артиллерии противника. Когда она началась, я находился на наблюдательном пункте. Я помогал связистам принимать радиограммы. Когда начался стрелковый бой, я выдвинулся с группой своих людей защищать фланг от противника. Украинские бойцы были за завесой зелёнки. Зелёнка густая, если бы была осень или зима, их было бы хорошо видно, а так… Они особо не высовывались, работали грамотно… Но наш профессионализм непреодолим.

Он ехидно улыбнулся, совсем как двенадцатилетний мальчишка, отлично сдавший урок или победивший в спортивном соревновании у силачей-хулиганов из шестого «В». Ему исполнился тридцать один год, он воевал уже три года и до этого отслужил в украинской армии – по призыву, потом по контракту.

– Не боится только дурак, – уже серьёзно продолжил он. – Люди, прошедшие войну, а некоторые не одну, а две-три; у некоторых за плечами вся жизнь на войне, да и я, как бывший военный украинской армии, скажу: страшно. Всегда страшно. Страшно даже не за себя, а за личный состав, за своё подразделение, за своё командование.

Это точно. Командование в «Призраке» не просто бегало по передовой наравне с рядовыми бойцами, а ещё и погоны при этом не снимало, так и светило звездами.

– За женщин наших страшно, которые всегда находятся с нами, поддерживают нас в любых ситуациях, – добавил Сергей.

Женщин в его отделении было две. Его маленькая хрупкая жена – старший стрелок, и шикарная рыжеволосая Элла, манерой разговора напоминающая Фаину Раневскую. Элла в этом бою выжила чудом: покинула укрытие за минуту до того, как в него попала ПТУР.

Потом я пошла гулять по посёлку Донецкий. Разговорилась с мирными жителями.

– Бьют с Тошковки по нам, – сказал средних лет местный, представившийся Виталием. – Мирные жители мы, тут живём, а они… Мы недавно сидели с соседом на лавочке, в двадцати метрах от нас взорвалось, гаражи сгорели. Тушили, бегали с ведрами, над нами опять взрывалось. Сегодня опять в огород прилетело…

Донецкий уже давно находился на линии фронта. Но тут были люди. Были дети.

– Мне шесть лет, – сказала мне маленькая застенчивая Алина. – Я тут живу – в Донецком. Недавно бомбили очень сильно, нас вывозили в Кировск. Три или четыре дня мы там были. Страшно было очень. Нас часто бомбят. Когда бомбят, мама мне говорит, чтобы я возле двери сидела. Я сижу. А тогда очень сильно бомбили, и нас увезли. С родителями. А кошка в окно выпрыгнула. У нас есть кошка Ночка, она чёрная. Я её очень люблю. Мы вот тут живём, в пятиэтажке, рядом, и когда нас увозили, Ночка в окно выпрыгнула и гуляла. Потом мы вернулись, и она тоже вернулась. Сейчас по ночам снова гремит. Страшно.

Я обратила на неё внимание, потому что у неё были выбритые виски. Словно рок-звезда среди солдат, подумала я, невозможно красивая. Попросила сфотографировать. Она сняла зелёную камуфляжную кепку и улыбнулась, и стала ещё лучше, только не рок-звезда, а русская такая девчонка, с нежными щеками, глазами (драгоценными камушками) и ртом, срывающимся в улыбку.

– Ты откуда? – спросила я.

– Из Иркутской области, – ответила она.

Я удивилась: у неё было мягкое фрикативное «г», как у местных.

– А я привыкла, – засмеялась она. – Уже и шокаю, и гэкаю, будто тут и родилась.

Её звали Лида, позывной почему-то прилип – Зоя, непонятно почему, прилип и прилип. Она приехала в начале 2015 года, ей тогда было двадцать пять лет. До того работала медсестрой. Своего дома не было, родители умерли. Переезжала, искала, где лучше. Возила с собой дочку; с мужем развелись, остались друзьями. Когда приехала, дочку оставила бабушке и дедушке, родителям мужа.

Добрый, командир батальона, потом говорил:

– Мы с ней два месяца, наверное, переписывались. Я сначала всерьёз не воспринял. Думал: молодая девчонка, дочка есть, мужа нет, – наверное, мужика искать едет. Но она меня донимала, и я сдался. И она такая молодец оказалась. Словно тут и было её место.

– Когда сюда приехала, ни секунды об этом не пожалела, – продолжала Лида. – Тут дом. Тут всё по-настоящему. Привязало меня к этому месту крепко.

Она с детства мечтала пойти в армию, жизнь сложилась иначе. И она стала санинструктором в «Призраке». Потом было много всего – например, командовала снайперским отделением. Сейчас исполняет обязанности старшины миномётной батареи.

К нам подбежал спаниель. Он размахивал смешными мягкими ушами и тыкался в Лидину ногу. Лида погладила его.

– Купила за тысячу рублей, – похвасталась Лида.

– Бывает тут вообще страшно, или ты уже привыкла? – невпопад спросила я, глядя на эту умилительную, почти мирную картину: красивая девушка тискает породистую собаку.

– Да, конечно, – удивлённо ответила она, – под каждым обстрелом страшно. Иногда такие бывают, что голову поднять не можешь. Сидишь, куришь и думает: это уже наступление и по нам сейчас танками пройдутся или ещё нет?

Она помнила своего первого раненого. Это было 3 марта 2015 года. Он вёл «Урал», подорвался на фугасе. Его оттащили от машины, она бежала к нему в грязи по колено.

– Он лежит на одеяле, ноги все перебиты, вывернуты. Жгуты уже были наложены. Я его обколола, закрыла все раны. Отвезли в госпиталь на таком же «Урале». Страшно было очень. Страшно что-то не то сделать.

Потом она узнавала: остался жив.

– Своего первого «двухсотого» я тоже помню. Подрыв на растяжке. Вскрытие показало, что его нельзя было спасти, он кровью истёк. Помню: тогда уже не было трясучки в руках.

Здесь, говорила она, всё по-настоящему. Проблемы, которые казались невероятно важными в прежней, довоенной жизни, сейчас отошли на второй план. Что там казалось таким уж ключевым? Деньги? Накраситься?

– Я раньше всегда в платьях ходила, на каблуках, – призналась Лида. – Иногда и сейчас хочется красиво одеться. Маникюр делаю, вот месяц назад шеллак сняла.

Я смотрю на её коротко остриженные волосы и ногти.

– Прическа у тебя тоже очень стильная, – говорю.

– Это чтобы голову мыть быстро, – смеётся она.

Лида мало говорила о себе, о своём боевом опыте, это я уже потом – не от неё – узнала, как она командовала снайперами на Желобке, где расстояние до украинских позиций ещё тогда было метров триста. А она объясняла, как привыкла к войне.

– Самое тяжёлое – это моральная усталость. Когда хочется не видеть никого, а нет такой возможности. Когда одни и те же лица вокруг, одни и те же обязанности, одни и те же «трёхсотые», «двухсотые». Но ничего. Побесишься какое-то время, потом проходит.

Ещё дома, до войны, она разговаривала с одним знакомым, воевавшим в Чечне. Он говорил: после 2–3 месяцев на войне надо будет выехать домой, отдохнуть.

– Иначе война затянет, она затягивает. Я не понимала, как это – война затягивает. И вот как раз через пару месяцев на войне я поехала на день рождения к дочке – и уже на следующий день после дня рождения сумка у меня была собрана обратно. Я была как неприкаянная. В этом мире мне чего-то не хватало.

Потом уже, в другой раз, выезжала на полгода, операцию делали. Вернулась. В первый же день услышала гул обстрела и поняла: этого-то мне и не хватало.

Это всё говорилось, когда где-то в стороне тоже гудят мины, но ничего, ничего, она привыкла. И скоро лето.

Отцветали уже абрикосы.

Моего собеседника звали казак Эдуард, по должности старшина. Ничего необычного, просто казак Эдуард. Фамилия у него тоже была выдающаяся – Цупка. И внешность у него была подходящая: с одной стороны – какая-то несуразная папаха и грязная тельняшка, с другой – он был красив какой-то иконописной, по-настоящему русской красотой.

Он был местным, воевал с самого начала донбасского восстания. Ну то есть как начала: эту дату многие называют по-разному. Для казака Эдуарда восстание началось 5 марта 2014 года, когда он стоял в уличной палатке под флагом с Алексеем Мозговым. 5 апреля был захват СБУ, в котором Эдуард тоже участвовал.

– Легко было, – сказал он мне. – Они все влёгкую сдавались, охотно. Только оружейный склад был заминирован. Но наших, видно, заранее предупредили, так что ничего не случилось, только сапёров долго ждали.

Стоит пояснить: он рассказывал мне об этом на действующей позиции. Позиция не на первой линии обороны – глубже, спряталась среди абрикосов, маленький домик. Вот и казак Эдуард зашёл послушать, о чём я беседую с его товарищем, залюбопытствовал, присел насторожённой птицей и остался.

Его первый бой случился в мае 2014-го у Томашовского моста – он был перекинут через Северский Донец, соединял города Рубежное и Новодружеск. Он не помнил числа, я потом нашла: 22 мая.

– У нас тогда только стрелковое было, а у них – бронетехника, – сверкая голубыми глазами, наивными, как у ребёнка, рассказывал мне казак Эдуард. – У нас – автоматы, ну ещё «Шмели», «Мухи», РПГ. На нас две БМП выскочило. Первую захватили, я потом на ней на стеклянный завод ехал. Второй бак пробили. Бросили, думали, на следующий день заберём, но её к следующему дню уже утащили.

Украинские войска двигались в сторону Лисичанска, с Рубежного на Новодружеск – ну а ополченцы, среди которых был и Эдуард, их и встретили.

– Как вы отбились, стрелковым против бронетехники? – спросила я.

Эдуард не знал.

– Потом к ним ещё две «вертушки» присоединилось, – продолжил он. – Мы начали по ним лупить со всего, что было. Не знаю, попали или нет, врать не буду, но одна, когда уходила назад, начала крениться.

Я подумала, что «лупили со всего, что было», – это, в общем, описывает тактику ополчения 2014 года, людей, до этого не имевших дела с войной, удерживавшихся в основном на личном мужестве, на русском авось, на беспримерной какой-то отчаянности.

Он упомянул также, что пленных вэсэушников посадили на автобус и отправили восвояси, а там, мол, их расстреляли «айдаровцы», не знаю, правда ли это, – тогда ходило много подобных слухов.

Потом мы пили чай, и казак рассказывал, как оставляли Лисичанск. Это было через два месяца: 22 июля войска ополчения под командованием Мозгового ушли из города.

Ну то есть оставляли Лисичанск другие, а он не знал даже, что войска уходят из города. Он лежал в больнице с тяжёлой контузией. Мимо него прошёл даже тот факт, что большинство «тяжёлых» вывезли из Лисичанска за сутки. Он очнулся утром от грохота разрывов в полупустой больнице – словно кадр из зомби-апокалипсиса.

– Валили «Грады» по городу, валила арта. Я вышел – везде пусто. Увидел на стоянке свою машину и ещё одного пацана, он тоже не знал, что делать. Мы сели – и рванули на выезд. Я вижу, там шесть разбитых машин стоит. Дорога простреливается. Что делать – непонятно, – всё так же бесхитростно сверкая глазищами, поведал Эдуард. – Ну, я по газам. Пули по машине, стёкла сыплются. Но мы прорвались. Чудом, я ж говорю, шесть машин там, на выезде, и осталось.

Трещала рация. Эдуард рассказывал.

Прилетел он в Кировск, оказалось, что Мозговой – в Алчевске.

– Я к нему в Алчевск приехал и отдал икону, что у меня в машине висела. Ведь это она нас спасла! Шесть машин там осталось, а мы вырвались, – говорил Эдуард.

И ни одного дурного слова о тех, кто оставил его в лисичанской больнице.

– Полтинника тоже никто не предупредил тогда, они там ещё дня три воевали, – добавил Юрий Константинович, офицер, с которым я приехала. – А дядя Вова, есть такой у нас, он вообще партизанил.

Эдуард, сияя, закивал.

– Устаю, – сказал. – Ножки тоненькие, слабые, пять лет на них до дома иду – не дойду.

А голос был весёлый и глаза хитрые.

Дом у него был на той стороне линии разграничения – на украинской. Вот и шёл, шёл, всё никак не мог дойти.

– Абы сказали: отам нимець стоить, делай что хочешь, – он ужасно легко переключался с украинского на русский, – я б дошёл. А то запрещают.

– Он бы дошёл, – подтвердил его товарищ. – Как там про тебя сказано? «В плен не брать, особо опасен, владеет всеми видами холодного и огнестрельного оружия».

– Действительно владеете? – уточнила я.

– Та шо, я такой дурачок? – удивился дядька Вова.

Движения у него были лёгкие, совсем не сочетающиеся с остальным обликом – на вид ему было лет шестьдесят. Он не сидел на месте: то складывался пополам, словно длинные ноги у него телескопические, то распрямлялся. Я такую пластику видела однажды у тренера по йоге.

– Владеет, владеет, – подтвердил товарищ.

– Та не, я на старости лет с хворостинкой, – заверил дядька Вова.

Хворостинка – это даже не автомат. Дядька Вова предпочитал пулемёт. Недавно он попал в украинский блиндаж из крупнокалиберного пулемёта «Утёс».

Я смотрела, как он легко покачивался на носках, сидя на корточках, а под пяткой у него лежала граната. Я показала на неё, мол, осторожно.

– Да ты не бойся, она ручная, – засмеялся дядька Вова, укладывая гранату в карман. – Всегда её с собой ношу. Цэ тришечки для сэбэ. Хотя нет, не всегда, вру. И хорошо. В ноябре мина рядом легла – мне осколками лицо посекло. Не было лица. Сплошное месиво. Смотрю и не вижу. Думал, ослеп. Хорошо, что гранаты рядом не было, а то бы подорвался – кому я нужен, старый, слепой, на чужбине.

– Но всё обошлось? – зачем-то уточнила я, хотя было и так понятно.

– Обошлось, – кивнул дядька Вова. – Было абсолютное зрение, теперь на одном глазу единица, на втором – 0,9. Обошлось.

Он мог бы быть пенсионером, спокойно жить в своём доме, держать на руках внуков, но пенсия не пригодилась, а внуки родились уже после того, как он покинул дом.

– Домой хочу. Мне бы на рыбалку. Помню первый свой день войны. Я на рыбалку пошёл, перемёты проверил – два сома. Один вот такой, – показывает от земли до пояса. – Другой вот такой, – показал от земли до плеча. Достал их. И тут БТР начал работать. О, думаю, началось. Тогда окружили их, разоружили, БТР забрали. А сомы так и остались. Не повезло.

В 2014 году его оставили в Лисичанске, из которого уходили войска ополчения. Не забыли, как это случилось со многими другими, а оставили, выдав боекомплект и медикаменты, – чтобы партизанил.

Тогда верили, что скоро ополчение вернётся в Лисичанск.

Несколько дней дядька Вова с наспех собранной группой вёл партизанскую борьбу – налетал на украинские блокпосты, обстреливал, уходил. Выкопал у себя на огороде винтовку, зарытую там в девяностых и пролежавшую семнадцать лет, – пригодилась. Потом стало ясно, что продолжать дальше бессмысленно – и этой безумной группе удалось вырваться из Лисичанска и пробиться к Стаханову.

– Потом я вместе с Бэтменом воевал, – мечтательно продолжил дядька Вова. – Тогда лучшее время было. Война… Набирали группы шалунов на ту сторону ходить, я и попал.

Да кто он вообще такой?

– Мамка говорила: «Ноги выросли, а ум нет». Говорила: «Если на другом конце земного шара бахнуло, ты уже туда бежишь».

Дядька Вова был профессиональным военным, разведчиком, с восемнадцати лет воевал. Действительно особо опасен, действительно владел всеми видами холодного и огнестрельного, предпочитал пулемёт. Назвали ещё несколько стран, где он воевал. И правда – по всему земному шару. Профессиональный разведчик без родины, без флага.

– А у нас блинчики на позиции с утра приготовили, – весело рассказал дядька Вова. – Укропы нюхают, завидуют. По вечерам варенички варят. Полный пансион. Я ещё семечки люблю. И леденцы – дюшес там, барбарис.

Чуб под козырьком светлый, лёгкий, как пух.

– Сколько человек из моего села пошло, никто домой не вернулся. Что я буду их мамкам говорить? Хоть не возвращайся…

В рации трещали переговоры: где-то сработала растяжка.

– Это трава молодая вверх лезет, растяжку подняла, она и сработала. Не те, что на той стороне. Там дети сейчас стоят. Они даже стрельнуть лишний раз боятся. Я ночью вышел, думал, на живца их, чтобы стрелять начали. Так они молчат.

Лицо у него было коричневое, изрезанное морщинами, доброе. Наверное, только такие лица и бывают на войне у тех, кто убивает очень давно.

– Косуля к нам зачастила, не шлёпните её. У неё козлик один. Я уж думал, наступление. Я в жизни не обидел ни одного зверя, ни птички. Косулю я берегу. Пусть лучше она при мне будет. Надену на неё каску, броник. Зайчик ещё со мной ходит с ногой простреленной. Я ему хлебушка накрошу.

Я замотала головой.

– А тех – не жалко?

Дядька Вова совершенно не удивился вопросу.

– Жалко, конечно. Но если не я его убью, то он меня. А так всё живое жалко.

Привезли меня к ним утром. Позиция называлась «Игла» – посреди цветущих вишен и абрикосов, изрезанная-изрытая окопами. Два щеночка неуклюжих путались в собственных лапах. Пчёлы начинали гудеть. Домик такой славный, «садок вишнёвый коло хаты». Пулемёт под навесом.

Роман был командиром этой позиции. Форма пиксельная, чистая, как положено. Нашивка «Богатырь» – это позывной. Лицо голливудское совершенно, положительный киногерой как есть: загорелое, прямой нос, волевой подбородок – ну правда, хоть сегодня на съёмочную площадку; только видно, что не пойдёт. Была в нём местная, какая-то шахтёрская неторопливость, основательность, несуетность, отсекающая лишнее.

Впрочем, до войны он был совсем не шахтёром. Роман работал в Луганске на предприятии по производству пластиковых окон – «не последним человеком».

– Всё у меня было. Поверь, всё, – сказал и скупо улыбнулся.

По нему, впрочем, было видно.

Как и многие, в ополчение он пошёл после 2 мая в Одессе. Когда националисты сжигали людей в Доме профсоюзов, им удалось задушить сопротивление в Одессе, запугать радостный приморский город, – но, с другой стороны, очень многие люди в разных концах бывшего Союза внезапно решили, что им надо в донбасское ополчение. Так решил и Роман. Он записался в «Зарю» – батальон, который тогда возглавлял Игорь Плотницкий.

– Я работал в городе. Ловил диверсионно-разведывательные группы, – объяснил он.

Вспомнил один из выездов. От района авторынка идёт глубокая балка (он показал руками). Оттуда по городу работал миномёт. Выехали, арестовали миномётчиков. Припомнил, что те были совсем мальчишки – лет до двадцати.

– После того Луганска, что я видел в 2014 году, убивать людей становится очень просто. Ни страха, ни жалости. Интересно, пожалуй, это да, – задумчиво сказал он.

Летом 2014 года Луганск был в блокаде. Несчастный этот город, ранее прибитый к земле бомбами, падавшими с украинских самолётов, оказался в кольце. Не было света, не хватало еды, не хватало – особенно! – воды. И было очень много смертей.

– А впервые я увидел, как убиваю человека, во время Дебальцевской операции, – говорил Роман, раскуривая дешёвую сигарету. – Очень плотный был огневой контакт. Мы штурмовали посёлок Октябрьский, приступами. Они сидели там в укрытиях. Мы три раза поднимались на высоту. Когда поднимались в третий раз, нас было восемнадцать. Спустилось восемь. Тогда я и увидел, как падает человек, в которого я стреляю из автомата.

– Страшно было? – спросила я.

Он пожал плечами.

– Не помню. Испуг потом приходил. Воспоминания, они притупляются. Помню, что тогда же первое ранение было – контузия. В госпиталь не ложился. Обкололи лекарствами, и я побежал дальше.

Трещала рация, облетали абрикосовые лепестки. Война стала привычным делом, которое у него хорошо получается. Сначала ему тяжело было соблюдать приказ «не стрелять». Потом привык. Я так поняла, научился обходить иногда.

Ещё я спросила:

– Не хочется на «гражданку»?

Роман пожал плечами.

– Бывает иногда. А приду домой – и хочется обратно. На войну.

В феврале 2017 года я приехала к Мурзу, чтобы он починил мне ноутбук. Мурз в то время жил в квартире Физика, добровольца из Киева, в Киевском районе Донецка, и в этой старенькой однушке все время происходило какое-то движение. В тот вечер, по-весеннему тёплый, у Мурза обитал высокий черноволосый парень. Совсем молодой, как мне показалось. На деле оказалось, что ему уже тридцать семь.

Его звали Андрей, позывной был Скрипач.

– О, Анечка, – торжественно и, как обычно, неторопливо обратился ко мне Мурз. – Это тот самый человек, для которого я просил тебя подписать книжку.

Я вспомнила, что для кого-то с таким позывным действительно подписывала.

Мурз ковырялся в моём ноутбуке, а я общалась со Скрипачом. Он оказался снайпером, гитаристом и бывшим ролевиком. То есть в незапамятные времена бегал по лесу в плаще из занавески и ещё не забыл, каково это. Надо сказать, это добавило сразу сотню очков ему в моих глазах. А гитаристом он подрабатывал до войны, играя в одесских кабаках в свободное время от работы верхолазом.

Это было ужасно романтично.

Мурз не справился с починкой ноутбука, и у меня назрела необходимость ехать в Луганск на старую квартиру, чтобы забрать вещи, которые там лежали, в том числе и старый ноут. Выяснилось, что Скрипачу примерно в том же направлении – в Алчевск, на старую располагу, и тоже за вещами.

– Мои друзья могут на машине отвезти нас до Дебальцево, а там мы сядем на автобусы и поедем дальше, – внёс предложение Скрипач, и предложение показалось мне заманчивым.

Автобус от Донецка до Луганска шёл от четырёх до пяти часов, машина же справлялась за три. В данном случае, конечно, половину пути предлагалось проделать на автобусе, но половину всё-таки весело, в компании и на машине!

На следующий день Скрипач внезапно позвонил мне и предложил зайти в гости со своими друзьями, теми самыми, которые должны были ехать в Дебальцево. Я спешно прибрала беспорядок и была готова встречать гостей.

Одного из них звали Серега Ковакс, и он был гуманитарщиком из Москвы. Второго не помню, но, кажется, машина принадлежала как раз ему. Он тоже был москвичом. Так они и заявились ко мне под вечер, уже изрядно выпившие.

Скрипач, выяснив, что мои окна выходят на горадминистрацию, тут же принялся прикидывать, как оборудовать снайперскую точку. Он терпеть не мог главу ДНР и вообще всех, кто мешал ему, по его мнению, воевать.

Потом Скрипач лёг на пол и начал подползать к моему коту.

– Они не любят, когда над ними доминируют сверху, – пояснил он. – Я попробую пообщаться с ним на равных.

Кот изрядно офигел от поползновений и с громким вяком отскочил. Это не разочаровало Скрипача.

– Надо же! Он такой большой, и я думал, что у него толстый мяк, а у него такой тоненький скавуль.

Слово меня восхитило. Уже позже я узнала, что «скавулити» по-украински означает «скулить», тогда же мне это показалось чудесным неологизмом.

Вообще, мне казалось довольно восхитительным всё, что делает Скрипач, несмотря на его лёгкую поддатость.

На следующее утро мы выехали. В руке у меня был энергетик (у Скрипача – пиво), на улице было тепло, и жизнь казалась прекрасной. Мы доехали до Дебальцево, пошли на поиски автостанции. Автостанцию мы нашли, а вот автобусов до Луганска и Алчевска не нашли.

– Ничего, – сказал Скрипач. – Пойдём автостопом.

Тут надо объяснить, что Алчевск находится как раз на трассе Донецк – Луганск, не доезжая 30 километров до Луганска. Я с восторгом согласилась пройти со Скрипачом до Алчевска, а там уже сесть на автобус, который идёт до Луганска. Вообще говоря, я прошла автостопом более 80 тысяч километров, в основном, одна. Но по дорогам Донбасса в те годы я не рисковала ездить. Велик был шанс просто не уехать и ощутим шанс – нарваться на неприятности.

Но со Скрипачом было не страшно. Он вышел в своей военной форме на трассу, поднял руку и довольно быстро застопил парочку каких-то пенсионеров. Пенсионерам была прямая выгода его подобрать: машины с военными не досматривали на блокпостах.

Так мы и домчали до Алчевска, обнялись и разошлись.

По возвращении мы снова встретились у Мурза. Смотрели какой-то фильм, потом, когда Мурз отвалился спать, ушли на кухню беседовать. Начали целоваться. Не откладывая дела в долгий ящик, Скрипач предложил мне стать его женой.

Я согласилась.

Мы жили, как в романе Ремарка, которого он обожал. Четыре дня он проводил на передовой, на снайперской точке, два – дома. В соседской кафешке даже продавался кальвадос, и мы, чтобы не выбиваться из образа, заказывали по рюмке. Благо, как раз к тому времени я устроилась на питерский Пятый канал и начала зарабатывать сумасшедшие деньги – тридцать шесть тысяч в месяц. На двоих хватало, мы оба привыкли жить скромно. Почему на двоих? Потому что Скрипач отдавал все свои деньги.

Его друга, Петьку из Огульчанска, с которым он успел повоевать некоторое время и который уволился на гражданку, взяли за торговлю травой. У него в сарае нашли крупную партию. Траву Петька косил рядом со своим домом и, по словам Скрипача, не продавал её, а бесплатно делился. На то, чтобы вызволить Петьку, потребовалась взятка. Скрипач занял денег и заплатил. Вся его зарплата в пятнадцать тысяч рублей уходила на погашение долга.

Летом у нас завелся Мурз. Тогда я сняла уже двухкомнатную квартиру, потому что могла себе это позволить и потому что тесная однушка мне надоела. Двушка же стоила семь тысяч рублей и была вполне мне по силам с новой зарплатой.

Мурз жил на диванчике в гостиной, как раз под кондиционером. Он приехал в Донецк решать дела по гуманитарке, да и завис. Он так и прожил у нас полгода.

Омрачало эту ремарковскую идиллию одно: я устала от Донбасса. Устала ездить на обстрелы, где всё чаще не просто разрушались дома, а погибали люди. Я поняла, что больше не вывожу эту работу после… тапочки.

Тапочка лежала на крыльце полуразрушенного одноэтажного дома. Синяя и с запекшимися каплями крови. Очередная пенсионерка попыталась выскочить из дома во время обстрела, и снаряд прилетел как раз в крыльцо, где она находилась. Сам дом почти не пострадал, в окна была видна аккуратная комната с белыми кружевными салфетками на столах. Тело уже увезли к тому моменту, когда приехала я.

Я стояла, смотрела на эту тапочку и понимала, что больше не могу. Мне надо возвращаться в Петербург – в мирную жизнь. Мне казалось, что война не кончится никогда, что так и будет – мёртвые старухи в разбитых домах, день за днём. И я не хотела связывать свою жизнь с этим.

Скрипач же, наоборот, не хотел в мирную жизнь. Он пробовал в 2015 году вернуться, у него ничего не получилось – снились погибшие товарищи, тянуло на войну. И он приехал снова. Больше не хотел пробовать.

Трагедия наших отношений заключалась в том, что с ним я перестала считать, что моя жизнь окончена. На Донбасс я приехала умирать, а с ним мне захотелось жить. Но Донбасс был для меня местом, подходящим не для жизни, а исключительно для умирания. Когда Скрипач вернул мне жажду жизни, меня неотвратимо потянуло в Петербург.

В начале 2018 года я уехала.

Скрипач после моего отъезда встретил другую девушку, у них всё сложилось хорошо. Правда, развелись мы только летом 2019 года: ему всё время что-то мешало. Через два месяца после развода его застрелил сослуживец во время ссоры.

Ясный весенний день. Передо мной на лавочке сидел улыбчивый полный пожилой человек. Кивнул на молодую мать с коляской, проходящую мимо:

– Смотри, жизнь-то налаживается.

У этого улыбчивого Владимира за пять лет до этого погибла внучка. Ей оторвал голову осколок снаряда, прилетевшего во двор.

Её звали Света Агабабьянц, ей было одиннадцать лет. 5 ноября 2014-го она была во дворе своего дома с бабушкой Ириной Горячевой – и их обеих убило. Это было в Кировске, в маленьком прифронтовом городке, где теперь происходила оглушительная весна и мы сидели с дедушкой, похоронившим внучку.

– После этого я и отправил внуков – кого в Россию, кого на Украину, – бесхитростно сказал он. – А сам остался. Тут же люди моей профессии нужны были.

Он был эмчеэсовцем. Газовщиком. Из вот тех самых супергеройских ребят, которые приезжали на обстрелы и прямо под огнём заделывали дыры в газовых трубах, которые здесь почти везде идут по поверхности.

Владимир совсем не был похож на супергероя. У него была полосатая футболка под синей форменной курткой, седые короткие волосы, он щурился на солнышке и улыбался.

– Бывает, стреляют, разобьют газовую трубу; поначалу, когда по городу стреляли, то осколки везде летели, хаотично. Ну и мы приезжаем. Иногда сразу после обстрела, иногда так получалось, что обстрел ещё не закончился, а мы уже приехали. Но больше полусуток город без газа никогда не оставался, – рассказал он.

Их тогда – эмчеэсовцев – в городке было человек двадцать всего.

– Было так, что военные кричали: уезжай! Приходилось быстренько чинить.

О работе он говорил с улыбкой.

Когда о внучке – голос становился свинцовым, тяжёлым, и лицо тоже свинцовым.

– Да что вы из меня героя делаете? Я же не боевой командир. Моё дело быстренько трубу починить и уехать.

– Вы верите в лучшее? – спросила я.

Усмехнулся.

– Без веры человек не может жить. Будет лучше. Хотя для молодежи, наверное, тяжело – она вернулась, молодежь… Вообще, война – это тяжело. К войне все плохо относятся. А уехать… Мне вот уже поздновато уезжать. В девяностых на заработки уезжал в Россию. Сейчас уже, наверное, никуда не поеду.

– Даже если Украина зайдёт? – уточнила я.

– Даже если Украина… Нет, ты не думай. Мы с ними никогда не помиримся. Мы ведь детей хоронили. И они тоже. Этот народ разъединился уже точно.

Он снова стал весь свинцовый.

– Когда ребёнка хоронишь без головы – а мы её без головы хоронили, я голову так и не нашёл, – телевизору уже не веришь. Не веришь их пропаганде – мол, один президент хороший, другой плохой. Ничему не веришь.

– А если Россия вас бросит? – снова спросила его я. У меня такая профессия – задавать гадкие, неудобные вопросы. – Что тогда?

Этот пожилой улыбчивый эмчеэсовец отмахнулся.

– Да никто нас не будет бросать.

Он много жаловался – на цены в магазинах на продукты, непосильно высокие, «московские», говорил он; на газовый котёл, который стоит сорок тысяч рублей; на маленькие зарплаты. Россию он в этом не винил, только местные власти. Его запаса доброты и всепрощения, наверное, хватило бы, чтобы нагревать Кировск, если бы всё-таки сломались зимой все газовые трубы.

– Война прекратится рано или поздно, – сказал он. – Либо мы победим, либо как-то договорятся мирным путём.

– Сколько человек – ну, гражданских – погибло за пять лет войны в Кировске (в этом маленьком цветущем Кировске)? – задала вопрос я.

– Сорок пять, – ответил он.

С Лёшей Марковым, командиром «Призрака», я была хорошо знакома, но писать о нём почему-то не получалось. За все годы нашего общения я сделала всего одно интервью с ним, и то теперь перечитываю – ни о чём толком не поговорили.

Сибиряк по рождению, из Омска родом, он жил в Москве. По образованию был физиком-ядерщиком. Работал начальником IT-отдела. Был коммунистом. В мае 2014 года возглавил Координационный центр помощи Новороссии, который занимался поставками гуманитарки для военных. Осенью прибыл в «Призрак», которым тогда командовал Мозговой, влился в состав Добровольного коммунистического отряда. Начинал с рядового бойца, дослужился до командира.

Я спросила его как-то, не скучает ли он по московской комфортной жизни – здесь, где он спал по три часа, зачастую не имел возможности нормально поесть и помыться.

– Когда ехал сюда, у меня было такое опасение, – ответил он. – Я человек все-таки городской, я привык к определённому уровню комфорта. Причём не бытового комфорта, а комфорта интеллектуального. Мне хочется вечером сесть на диван, хорошую книжку почитать, доступ к интернету иметь, потому что у меня вся работа с этим делом связана. Ехать на войну, зная, что жить придётся в лучшем случае в каком-то блиндаже, питаться чем придётся, носить то, в чём приехал… Я думал: а смогу ли я выдержать? А не будет ли для меня это слишком тяжело? Да и просто – не испугаюсь ли я? Я себя прекрасно знаю, и я себя к героям вообще никак не отношу. Поэтому я очень переживал, что тупо буду бояться. Испугался собственного страха. А на деле получилось даже наоборот: очень быстро, практически моментально привык к условиям, в которых приходилось жить. Меня даже больше стало пугать другое. Я ведь себя считаю пацифистом, гуманистом, и вообще войну я ненавижу, к оружию равнодушен…

В первый раз ему стало страшно, когда вытаскивали трупы из-под Дебальцево. Он в процесе этого был совершенно равнодушен.

– Собираешь эти запчасти там, закидываешь на мотолыгу и думаешь только об одном: чтобы во время прыганья по полю под огнём все это дело у тебя не разлетелось в разные стороны. Потому что лазить по полю, по которому лупят миномёты, и собирать запчасти от мёртвых – удовольствие ниже среднего. И когда мы уже доехали, я поймал себя на мысли, что это же ненормально совершенно – я должен был испугаться, как любой нормальный человек, мне должно было быть не просто страшно, а противно. Хотя бы не по себе. А мне было все равно. И вот это меня и испугало, потому что я-то себя считаю нормальным человеком, а нормальному человеку в такой ситуации не может быть всё равно.

Дома у него было три кота. Он оставил их с бывшей женой. Там они и жили. Когда Добрый ненадолго наведывался в Москву, коты поначалу на него недоумённо шипели, не узнавая этого странного человека, пропахшего войной.

Зачастую он ходил в разведку сам, не поручая это бойцам. Отправлять группу в неизвестность ему было страшнее, чем идти самому. И он шёл вдвоём с кем-нибудь из командиров, максимум оставляя одного бойца в прикрытии.

– Отправить бойцов куда-то в неизвестное место – это нужно давать людям приказ, зная, что они рискуют своей жизнью. И я не знаю, как дальше жить, если приказ оказался неправильным. Совсем другое, когда ты вышел на это место, покрутился, все осмотрел: ага, тут есть проход через минное поле, вот здесь аккуратно за ямочку переступили, пометили веточкой, сюда вышли, здесь ничего не видно – всё, нормально. Вот туда по своим следам ты уже можешь спокойно отправлять бойцов, зная, что там есть проход, что там сравнительно безопасно.

Воевал он, по его словам, за присоединение Донбасса к России. Либо за ещё лучший вариант – освобождение территории Украины хотя бы по Днепр и создание здесь независимого, но дружественного России государства. Пока что его цели реализуются. Хотя тогда, в 2019 году, когда мы разговаривали, мне оба варианта казались нереалистичными. Он, впрочем, тоже так считал и добавил, что в реальности это будет ситуация как с Южной Осетией и с Абхазией – когда непризнанные республики жили 15 лет сами по себе и только в результате войны 2008 года были признаны со стороны России.

Я спросила:

– Вы продержитесь, если начнётся наступление?

– В любом случае за нас отомстят. Нам это обещали, – усмехнулся он.

Но он погиб не в бою. В 2020 году его машину, гнавшую с одного совещания на другое, занесло на трассе. Он погиб вместе с женой Мариной.

В 2020 году начался карантин. Я пересекала границу ЛНР и ДНР за несколько дней до того, как Донецкая Народная Республика решила ввести карантин для иностранных граждан. Иностранными считаются и те, кто прибыл из Луганской Республики. Но тогда на таможне – таможне внутри Новороссии – ещё не выдавали бумаги с требованием самоизолироваться после прибытия.

Луганские рытвины сменились относительно ровными донецкими дорогами, а вскоре появился и сам Донецк. Нарядный, как обычно. Такой красивый и живой по сравнению с прибитым к земле Луганском.

«Донецкая Нарядная Республика» и «Луганская Несчастная Республика» – так иронизируют местные жители.

Но если от Луганска до окопов ехать неблизко, то здесь они почти у самого города. А в центре между тем – кабаки с вполне себе московскими ценами.

Несколько лет назад была история, когда взбешённые ополченцы заставили мажоров, отдыхавших там, копать окопы на передовой. Ополченцам, разумеется, влетело. Не знаю, зря ли?

Мы пили кофе с Александром Ходаковским – одним из тех людей, которые в 2014 году принимали решение о создании республики.

– Мы каждый день рапортуем в сводках, что у нас погибают люди, но тем не менее на официальном уровне мы не признали статус военного положения, – говорил он. – А это вообще нонсенс. Это алогизм полнейший. Невозможно признавать факт войны, не объявляя при этом военного положения. Нет военного положения – нет мобилизации. Нет мобилизации, значит, состав вооруженных подразделений практически один и тот же с минимальной ротацией, с минимальным освежением.

На машине – к Ясиноватой. Там базировалось подразделение внутренних войск МВД ДНР. Многие из них носили нашивки батальона «Восток» – легендарного подразделения Ходаковского – и до сих пор считали себя бойцами «Востока», хотя на тот момент формально он был расформирован.

К нам вышел молодой парень, вооружённый до зубов, чтобы проводить в окопы.

– Ничего себе ты приоделся, Араб, – засмеялся кто-то из ополченцев.

– Да надоело мне всё, – невозмутимо ответил молодой человек, скаля белые зубы. – Я и решил переломить ситуацию на Востоке Украины.

Позиции, на которых мы оказались, были на второй линии обороны. Именно здесь шли ожесточённые бои за Авдеевскую промзону зимой 2017-го. Сейчас тут царила относительная тишина. Окопы были вырыты глубокие, выше человеческого роста. В блиндаже даже был свет, при котором бойцы во время отдыха читали книжки.

– Жюля Верна, – признался нам тридцатилетний Фил, бывший шахтёр. – Я вот Жюля Верна сейчас перечитываю, люблю фантастику, приключения.

Фил женился на войне. Звучит двусмысленно, но дело именно так. На войне он нашёл девушку, которую полюбил, и здесь же нашёл призвание.

– А что ты будешь делать, когда война закончится? – спросила я.

– Я думаю, будет ведь граница, – серьёзно ответил он. – Ну и понадобятся пограничники. Мне здесь нравится, я не хочу уходить.

Здесь я впервые услышала от бойцов, что они не устали от войны, а привыкли к ней. Мол, на располаге скучно, рвёшься в окопы постоянно. А в окопах спокойно, уютно, привычно. Украинские бойцы совсем рядом – в трёхстах метрах.

– Опасно там, где до противника метров девяносто, – объяснили нам. – Ну то есть из автомата могут влупить. А здесь из автомата толком не прицелишься.

То ли мне показалось, то ли я услышала лёгкое сожаление в голосе собеседника.

Обратно в Россию я успела вовремя. Границы перекрыли аккурат через день после моего возвращения. Целых два года попадать на Донбасс приходилось, обходя карантинные запреты.

Иногда я ненавидела свою работу. Например, когда стоишь посреди раскисшей земли в пасмурном апреле, а напротив тебя женщина с седой головой, повязанной чёрным шарфом, осипшим голосом объясняет:

– Я не могу про это говорить. Как я буду? Он погиб у меня на глазах. Вот в этом самом моём дворе. Я каждый день мимо этого места хожу. Как я буду вам сейчас рассказывать, показывать, объяснять это всё? Как?

Четырёхлетний Владик Дмитриев погиб 2 апреля 2021 года. Власти Донецкой Народной Республики заявили, что его убил украинский беспилотник. Генпрокуратура ДНР квалифицировала произошедшее как теракт. Уголовное дело возбуждено против командира 59-й отдельной мотопехотной бригады ВСУ Геннадия Шаповалова и его подчинённых.

Украинская пропаганда контратаковала с двух флангов. Первая версия: никакого ребёнка нет и не было, за него выдают погибшего в 2014 году мальчика. Вторая: ребёнок был, но не было беспилотника, просто дедушка мальчика зачем-то принёс во двор мину, которая взорвалась.

– Объясните, пожалуйста, Наталья Ивановна, – просила я, а мне уже самой хотелось рыдать. Чёрный шерстяной шарф на белых, как пух, волосах, бесстрашный рыжий кот на дороге, высокая трава. – Они же говорят, что не было никакого мальчика, понимаете, не было.

И она сдалась.

– Пришли с леса, – начала перечислять сухим голосом. – Мы любили ходить на пикник. Он ходил, палочки собирал. Думали, вот мы с дедой придём, костёрчик запалим, картошечки напечём. Цветов маме нарвали. Они говорят, что мы сами принесли снаряд к себе во двор. Ага, снаряд, в кармане. Мы нормальные вообще-то. И война тут идёт уже давно, все знают, как выглядят снаряды и что с ними делать. Нет, и Владик не мог ничего подобрать – он же не один был, мы бы сразу это заметили.

Поднялись, посидели, покушали, поиграли. «Бабушка, пошли на улицу». Владик, говорю, бабушка так устала. Нет, говорит, бабушка, пошли. Ну, он чуть вперёд меня побежал. А я по-старчески замешкалась, тапочки надевала. Один тапочек на ногу, и… И всё. Взрыв, стёкла, дыму полный двор. Я выскочила. А там лежит просто тряпка. Без ног, без рук…

Наталья Ивановна потеряла сознание. Очнулась в больнице. Её иссекло осколками битого стекла. Затем – гипертонический криз.

– Когда он приезжал сюда, это праздник для всех был. Вот Валера тут живёт, ему шестьдесят четыре года. Надо обязательно прийти, поздороваться, помахать. Вот там баба Надя, восемьдесят пять лет. Это его подруга. Приходит чай пить, он ей конфеты, чай, печенье. Ну ангел. Он был добрый ребёнок. Он любил цветы. Пчёлку увидит, говорит: «Бабушка, можно её погладить?» Я говорю: «Пчёлок не гладят, они укусить могут сильно». Он мог сидеть, часами за этой пчёлкой наблюдать.

В заасфальтированном дворе осталось небольшое углубление – можно накрыть ладонью, еле заметно на фоне других щербинок. Рядом асфальт в радиусе полуметра казался рябым – густо легли осколки. Это было взрывное устройство небольшой мощности. Ровно настолько, чтобы убить одного человека.

– В нашем дворе слово «война» было табу. Даже если слышали, что где-то стреляют, то говорили, мол, наверное, дождь будет. Гром. Пойдём домой. Мы никогда этого слова не произносили.

Эти страшные сухие всхлипывания, тяжёлое дыхание – а глаза были абсолютно сухие.

– А кто это сделал, я желаю тебе, мил человек, здоровья. Вот и всё. Но Бог видит всё. Я не доживу, но кара придёт небесная.

И вот это она говорила совершенно спокойным голосом. Без злости, без ненависти, со спокойной убеждённостью. Покивала головой:

– Тем более за ангела. Ангелов убивать нельзя. Ангелов нужно любить… И хранить.

Она так произнесла это «хранить», что мне послышалось «хоронить». Этой семье осталось хоронить своего ангела.

– Огород в этом году не будем сажать, – проронила она напоследок. – Я не знаю, для кого мне теперь жить. Для котов разве что. Они сами себя не накормят.

Из важных сведений: удалось выяснить, что за час-два до трагедии соседи слышали беспилотник. «Но они к вам не выйдут», – уверенно сказала Наталья Ивановна. И соседи действительно не вышли. Журналист иногда – очень мерзкая профессия.

– Сергей Сергеевич, можно с вами сегодня поговорить по вопросу гибели Владика?

– Девушка, имейте совесть. Я три часа назад похоронил сына.

…и всё равно я поехала в Енакиево, к Сергею Шихову и Кате Дмитриевой, родителям Владика, только что похоронившим ребёнка. Свидетельство о смерти. Результат экспертизы, справка, выданная в морге: «Причиной смерти являются множественные осколочные ранения с травматической ампутацией верхних и нижних конечностей». Сергей выглядел почерневшим. Катя, наоборот, была светлая, маленькая, как птичка, дрожащая крупной дрожью. Она еле стояла на ногах, так крупно колотил её озноб. Муж обнимал её, придерживая.

– Сергей не хотел идти на встречу с вами, – сказала она. – Я настояла. Это был мой сын. Я хочу верить, что это всё было не зря. Девушка, вы понимаете, что я потеряла ребёнка!!!

Она даже не заплакала – зарыдала в голос, скорее по-детски, чем по-бабьи подвывая. И вот так, рыдая, она проговорила:

– И может быть, этот случай перевернёт это всё, чтобы не гибли другие дети. Понимаете, я воспитатель, я воспитываю детей, я их люблю, я не хочу, чтобы гибли другие дети, мои, ваши, ещё кого-то. Девушка, если у вас получится… он же никого не обижал, он всех любил.

Она была девочка совсем, эта Катя, детсадовская воспитательница, и Сергей, наверное, ненамного её старше, хотя по нему, почерневшему, было не понять. Она несколько часов назад похоронила своего сына, а теперь её волновало, чтобы не умирали другие.

– Я прихожу домой, а дома лежат вещи. Мы в бассейн собирались на этих выходных. Поехал Серёжка с ним к бабушке. Я на работе, а он звонит по телефону: «Мама, можно я останусь?» Ладно, говорю, оставайся. В субботу утром я должна была его забрать. А потом с работы еду, дедушка звонит: «Катя, Владика больше нет».

Как страшно было говорить с ними. Они не прогоняли, они хотели достучаться до общественности, может быть, до того оператора беспилотника, который убил их сына, но невозможно, невозможно было смотреть на эту русоволосую Катю, в чёрном платке, с тонкой светлой кожей, под которой бились жилки, с зелёными глазами, из которых сплошным потоком лились слёзы. И дрожь, эта страшная крупная дрожь, которая била её, похожая на судороги. И я тоже вместе с ней заплакала, и хотелось кричать, и ругать всех на свете, потому что как может быть так, что все спокойно ходят и живут дальше, где-то фуршеты и шампанское, где-то дипломаты в дорогих костюмах, а у этой девочки больше нет сына, совсем нет сына, который любил каждую кошечку и собачку, даже пчёлку, которая больно кусает.

На кладбище было очень много цветов. И игрушек.

Человек абсолютно беспомощен, когда рядом с ним происходит чужое горе. Чтобы не сойти с ума от этой беспомощности, человек начинает придумывать разные психозащиты.

Например:

– Они сами виноваты!

Или:

– Всё на самом деле не так!

Или же включается другой механизм: снять с себя последнюю рубашку, чтобы бросить её в жерло чужого горя, отдать эту последнюю рубашку искупительной жертвой, чтобы не так сильно обжигало.

У меня своя психозащита: когда на Донбассе начинался ад, я уезжала туда. Снимала, записывала, разговаривала с жителями обстреливаемых посёлков, с измученными чумазыми военными, и вроде как была при деле. Мне говорили, что я ищу смерти; или спрашивали, как я это выдерживаю. А это была моя собственная защита от обжигающего пламени чужого горя, и я там – и вроде как была с моим народом там, где мой народ, к несчастью, был.

Это было так: я иду по посёлку Трудовские к западу от Донецка. По нему стреляли день и ночь, оттуда эвакуировали людей, но большинство этих людей оставалось в своих домах. Потому что семь лет канонада не замолкала, потому что они привыкли.

– Тут каждый дом разрушен. Мы окна три раза уже меняли, двери меняли. Так что у нас тут каждый дом. Вот напротив под дом прилетела мина и не взорвалась. Под фундамент. С хвостом такая, толстая мина. Лежала тут, наверное, месяца три, – рассказывала Лариса, женщина средних лет, живущая здесь все эти годы. На руках у неё была внучка, двухлетняя Нюта, непривычно молчаливая; я всё никак не могла привыкнуть к тому, какие тихие тут дети. – Вот уже всё. Уже дальше мы не идём.

Дальше – посреди дороги были насыпаны деревья и ветки. Это такая граница. За ней находилась уже территория ВСУ.

Мы шли по улице Томской. Здесь вообще осталось мало целых домов, но самое странное, что посреди руин до сих пор кое-где жили люди.

– Этой улице вообще достаётся конкретно, потому что вот она – Марьинка, вот Новомарьинка, этот интернат, с него же летит, – объяснила другая местная жительница, Антонина, в куртке, накинутой прямо на халат.

Они с Ларисой были местными активистками, которые радовались каждому человеку с «большой земли». Завели меня в один из местных домов, объяснили: это журналист, Тань, расскажи, как к тебе прилетело. Полная улыбчивая Таня первым делом попыталась напоить меня чаем; потерпев же неудачу, рассказала, как год назад у неё чуть не погиб муж. Он мылся в летней кухне, только-только домылся, зашёл в прихожую, и тут в летнюю кухню попал снаряд. Я слышала много таких историй о том, как повезло, и много историй о том, как не повезло.

– У нас тут многие поумирали просто так, – сказала ещё Лариса. – Из пожилых. Бахать начало, так сердце не выдержало, и всё. Скорые-то к нам не приезжают, «серая зона», до блокпоста доезжают, и всё. Сейчас мы к моей куме подойдём, у неё попадание в крышу было, она вам расскажет. У неё шкуру тогда сняло со спины, только на копчике оставило. И это в 12 часов ночи. Я её отвозила в больницу. Мы её на машину погрузили, а представь – спины нет. Целлофаном – сын припёр целлофан из дома – мы её вот в это обернули. Антонине говорю Васильевне: «Тоня, свети на спину». Я ж рукой провела, я чувствую – осколки дерева.

Говорю: «Свети на спину, я ей хотя бы колючки повытягиваю, ей сейчас в машину ложиться…»

Здесь миллионы историй – трагических и трагикомических, чёрных и светлых. Вот, например, Нюта: ей два года, и родилась она вопреки всем обстрелам, вопреки всем смертям, прямо посреди войны, словно торжество жизни над её отсутствием. Вот она сидела передо мной, мусолила леденец, смотрела своими глазищами.

– Мы тут на всю улицу праздник устраивали, когда дети женились. Нам говорили: «Молодцы, Шевцовы! Праздник устроили…» Нас попросили соседи. Обычно как? Молодые – их вывели со двора – они быстренько юркнули в машину, и всё. А тут соседка, тётя Аня, она умерла, говорит: «Ларис, можно, пусть дети хотя бы постоят возле двора чуть-чуть, мы на них хоть посмотрим». Я пришла, говорю: «Ира, Андрюш, ну вот так и так, люди просят хотя бы на вас посмотреть». Так они минут 15 стояли. А у неё из Канады было платье с большим шлейфом. И вместо веночка и фаты у неё шляпа была. Шляпка такая маленькая, ну как… как ладонь такая шляпка… Они смеялись. В девятнадцатом забеременела. И вот мы родились 10 сентября. Да, Нюта? Поэтому нам 2 годика. А что делать, вот так и живём… Молодец, грызи-грызи…

Нюта уже научилась отличать гром от обстрелов, пряталась под папу, вжимаясь в него, когда начинали стрелять. Раньше удавалось обманывать её, говоря, что это «дождик кап-кап, гром пук-пук», теперь же двухлетнюю девочку уже было не провести.

– А вот здесь, – продолжала экскурсию Лариса, – жил Анатолий, его на День Победы убило. Был такой обыкновенный день – наш, интересный, с постреливанием. Ну, к нему военные приехали где-то часов в 10–11, поздравили с наступающим 9 Мая. Привезли тормозок, привезли тортик… Вечером пришёл внук с работы, сели тортик поесть. Потом внук собрался, пошёл к другу, а он вышел на улицу в туалет. Он сделал шаг – и рядом буквально метрах в трёх было попадание мины. И всё. Он даже не понял, что он умер, потому что, сказали, у него внутренности были все испещрены… Там фарш был.

Анатолий Назарович Пучкин, 1939 года рождения, погиб 8 мая 2021 года на этой самой Томской улице.

– Он хотел Украину, – добавила Антонина. – Он хотел, чтобы Украина вернулась назад. Чтобы было прежнее время. Украина должна быть, а мы тут никто. Украина его и приговорила, чтобы меньше выступал.

Я познакомилась с этой уютной женщиной, которой очень подходило слово «бабушка», давно. Каждый раз, когда я останавливалась на располаге «Призрака», она отпирала дверь и выдавала бельё. Иногда она была по форме, иногда нет – Елена Антоновна работала начальником склада тут же, и здесь же была её комната. Без формы она совсем превращалась в добрую бабушку, тем более что здесь же жили две кошечки – Соня и Алиса. Гладить кошечек разрешалось всем, но были они вполне определённо Еленыантоновнины.

– Представляешь, – рассказывала мне Елена Антоновна, когда мы сидели в большой столовой без окон, – они обе, хоть и вислоухие, но не мать и дочь. Я решила дать Алиске возможность один раз родить, прежде чем стерилизовать. Она родила, я котят потихоньку раздарила, когда им месяца по два исполнилось. Так Алиска явно не смирилась. Ей хотелось мамкой ещё побыть. Поэтому она куда-то ушла и притащила за шиворот Соню. Она ещё младше Алискиных котят была, только глаза открылись. Сейчас вот уже взрослые обе.

Елена Антоновна, Товарищ Елена, воевала в «Призраке» с самого начала. Она совсем не была «бабушкой» – странно в наше время так называть шестидесятилетнюю женщину. Просто казалась старше, чем есть, из-за абсолютно седых волос.

Пять лет. На войне она уже пять лет.

– Сначала я пошла санинструктором. Был мальчик один, в ОМОНе служил, он нас учил накладывать жгуты. А я крови всю жизнь боялась. Когда первых моих раненых привезли, я себе нашатырь приготовила. Думала, буду падать в обморок. Их трое было, тяжёлые. Когда их увезли, я села на пол и поняла, что крови больше не боюсь.

Первый стал инвалидом. Был ранен в позвоночник. Сейчас живёт в Луганске. Со вторым что, неизвестно. Черепно-мозговая травма у него была. Третий был весь в осколках. Все живы остались.

Дальше она говорила, а я записывала. В принципе, ничего важного больше не было, кроме её рассказов.

– …Ездила одно время с девочкой. Девочка говорила: вам хорошо, тётя Лена, вас, если что, сразу убьют, а меня изнасилуют…

– …По начальной военной подготовке у меня в школе была двойка. Не хотела разбирать автомат. Принципиально. Сказала, что мне это никогда в жизни не пригодится, и ушла с урока. А в учебке у нас командиром был мой одноклассник. Он мне это припомнил. Смеялись тогда… Он, кстати, говорил, что автомат никогда не ломается. Не знаю, я сломала его в первый же день. Разобрала, а когда собирала, что-то заклинило. Он удивлялся, говорил, что я первый человек на его памяти, которому удалось автомат сломать…

– …У одной из женщин, которые тогда были с нами, в первый день, снайпер снял сына на Металлисте в Луганске. У другой муж захватывал СБУ, тоже погиб в 2014. Ещё с нами была девочка Алёна, она начинала с того, что возила гуманитарку. Потом уже, в Луганске, она была в госпитале. Бомбили сильно. Раненых перетаскивали с места на место. Из одной палаты утащат – туда прилёт. Только перетащат из другой – опять прилёт туда, где они только что были. Так и перетаскивали…

Ладно, я смотрела – и сложно было поверить, что у этой уютной женщины были такие пять лет войны. А она перехватила мой взгляд и усмехнулась, наверное, неправильно истолковала.

– Говорят, на войне год идёт за три. Я не верила. Теперь верю. Стареешь и лицом, и душой. Я сначала красилась в блонд – потом перестала. Незачем краситься. И так стала натуральная блондинка.

Санинструктором она проработала недолго.

– Когда мы вышли из Лисичанска, Мозговой сказал, что я старая уже по окопам лазать. И меня посадили на телефон. Мой телефон был указан в контактах «Призрака», ребята к нам приходили, получается, через меня. Я им объясняла, как приехать. Когда приезжали, одевала. И потом… тоже одевала. Когда хоронили.

Мне кажется, работа на телефоне была важнее, чем санинструктором. Сколько через меня ребят в «Призрак» пришло…

Бывало, звонили с той стороны. Говорили, например, что в нашу сторону «Грады» поехали. Я благодарила. А однажды позвонили после Дебальцево. Спросили: «Здесь происходит набор в “Призрак”?» Я отвечаю: «Да». И тут голос меняется. «Сука, – говорит он, – чтоб ты сегодня же сдохла за кровь украинских ребят, что погибли под Дебальцево». Я испугалась. Выключила телефон, симку достала. Это как рефлексы сработали: когда ещё по окопам бегала, тогда все знали, что через включенный телефон могут навестись. Потом стыдно стало своего страха, я включила телефон – на него же добровольцы могли звонить. Но очень жутко тогда это прозвучало. Наверное, у того, кто звонил, сын погиб. Я так думаю.

Она покивала каким-то своим мыслям и добавила:

– Вообще, конечно, так думаю: надо жить. Нельзя умирать. Я столько случаев помню, а умру – и кто их расскажет.

– …Когда сдали Прохоровку, к нам пришла женщина. Искала своего мужа, Равиля. А он прикрывал ребят и шёл последним. И в итоге до Лисичанска он добирался 21 день. Лесами. Через вражеские блокпосты. Шёл с пулемётом и в форме. Так и не отпускал этот пулемёт, пока приказ Мозгового не получил. Потом с инфарктом лёг. Но вылечился, потом снова воевал…

– …А перед Дебалью сразу пацан один на тридцать суток попал к нам на склад работать, это в качестве штрафа. Наказали его за что-то, не помню уже, там без вины практически. Он обиделся сильно, хотел после этого совсем на «гражданку» уйти. Но договорился, что вместо склада будет рыть окопы на передовой. Я его встречаю через десять дней – он уже раздумал уходить. Я ему говорю: «заходи, давай я тебе новую форму выдам». Он отвечает: «нет, вот закончится война, возьмём Дебальцево, тогда я уже зайду и награды на новую форму надену».

Закончилась война. Нет его и нет. А я жду. А потом читаю списки убитых и вижу его там. Сергей Гром. Он позывной сменил, я не сразу его нашла поэтому…

– …Самое страшное – что мне их всех провожать приходится. А потом они мне снятся. В той же форме, в которой я их хоронила…

– …Я так думаю, у нас сейчас такой бардак, потому что мы изначально не представляли, что строим. В Лисичанск к нам приезжали разные люди – коммунисты, монархисты, православные, неоязычники-русичи. Я смотрела на них и думала: ну хорошо, мы победим, а что дальше? Коммунизм мы будем строить, царизм или в леса уйдём богам поклоняться?..

Из её шестерых детей двое жили в Испании, она собиралась поехать к ним в гости, когда получит российский паспорт. Ещё одного она с войны выгнала.

– Сын был со мной тогда в Лисичанске. А когда стало ясно, что мы можем остаться там навсегда, я его домой отправила. У нас большая семья, шестеро детей у меня, восемь внуков, но так получилось, что командовать ею можем только я и он. Он не хотел уходить, но пока что главнокомандующий всё-таки я. Так что я его, считай, заставила.

Мы пили чай и гладили кошечек. Время в этом помещении без окон проходило незаметно, словно его и вовсе нет. В самом конце я спросила её, привыкла ли она к войне.

– Привыкнуть к войне нереально. Если мы к этому привыкнем, то мы, считай, уже проиграли, – неожиданно жёстко ответила Елена Антоновна.

Я приехала на Донбасс за месяц до начала специальной военной операции, и, естественно, первой моей точкой стала лежка Мурза. Так всегда бывало: я приезжала в Луганск, ужинала у Ксюши, с которой мы подружились ещё в 2015 году, а наутро отправлялась в Кировск, где находился штаб «Призрака». Мурз жил на точке, которая называлась «Шериф». Заправляла там уже упомянутая Елена Антоновна. Обитало две кошки. Комната взвода связи с окнами, заложенными песком, представляла собой помещение с тремя двухэтажными кроватями, где у стенки располагался Мурз, сразу с двумя ноутбуками и весь в проводах. Он занимался ремонтом беспилотников, налаживанием связи и всем понемногу. Спал он уже тогда часа по четыре.

– Они скоро двинутся в наступление, – сказал мне Мурз. – Ещё буквально несколько недель – и пойдут.

– И что тогда? – спросила я.

– Наша задача – продержаться дня три, пока не подойдёт российская армия. Скорее всего, за это время мы все умрём.

Он очень спокойно говорил о смерти, рассматривая её почти как неизбежное завершение пути воина. И тогда он был так же спокоен. Разведка докладывала, что ВСУ стягивают технику к линии соприкосновения. Наши не могли стягивать технику. У нас были Минские соглашения, которые ДНР и ЛНР тупо и последовательно соблюдали.

Я валялась на пружинистой кровати под тёплым одеялом, курила, стряхивая пепел в баночку с надписью «Я – пепельница взвода связи, пожалуйста, не уносите меня», и мы говорили о неизбежности скорой войны и смерти.

В «Призраке» мне не разрешили выезжать на передовую. Когда Доброго сменил на посту командира Док, он запретил мне выезды. Впоследствии Док стал заместителем командира 4-й бригады, и, несмотря на то что я привозила ему всякие ништяки по гуманитарке, он все так же не пускал меня на линию соприкосновения, но однажды позволил поснимать работу «Градов».

Док погиб под Артёмовском в мае 2023 года. Поэтому все два дня, которые я заложила на возможную работу в «Призраке», я протрепалась с Мурзом. Он мог говорить часами – о боевом прошлом в «Августе», о беспилотниках, о несовершенстве связи в войсках, и мне было уютно с этим большим и добрым человеком. Через два дня за мной приехал командир соседнего 16-го батальона территориальной обороны Питер и забрал меня к себе.

Питер – бывший офицер ВДВ, ушедший на пенсию, напоминал, по словам Мурза, капитана Смоллета из мультфильма «Остров сокровищ». До того, как возглавить 16-й батальон, он был заместителем по боевой части в «Призраке» и лично работал на самых опасных участках. На передовой позиции «Гульден» он руководил рытьем окопов и выстроил такую фортификацию, что потерь от украинского огня практически не было, а когда ВСУ пошли в наступление на этом участке, то получили от Питера по зубам. Бой тогда он тоже возглавлял лично. Был он пожилым, хромым и желчным, с вечной руганью то в мой адрес, то в адрес подчинённых. Но ругань эта была не злой, а составляла неотъемлемую часть характера Питера. Бойцы это понимали и командира любили. Впоследствии Питера сняли с руководства 16-м батальоном и отдали ему в подчинение батальон луганских мобилизованных. Он, каждый раз чудом проходя военно-врачебную комиссию, с зашкаливающим давлением и больным коленом, сделал из него почти такое же эффективное подразделение, каким был 16-й.

Вместе с ним мы приехали в располагу 16-го батальона. Была зима, в располаге было холодно. Я поселилась в комнате с двумя девушками и уже на следующее утро была на позициях.

Питер задумал прокатить меня по всем позициям, чтобы я почитала стихи. В чужом бронежилете поверх куртки и в белом маскхалате сверху я выглядела смешно, но бойцы слушали серьёзно и без смешков. Я раздарила несколько своих авторских экземпляров сборника стихов, который вышел у меня за несколько месяцев до этого. На каждой позиции после чтения стихов я записывала истории бойцов. Помню хорошо совсем молодого пацана с позывным «Малой», которого я запечатлела с котёнком на руках. Эта картина врезалась мне в память: зима, у костра, на котором греется чайник, сидит юноша с иконописным лицом, и держит на руках пригревшегося котёнка. Не знаю, что с ним было потом, но он был артиллеристом, а артиллеристы живут дольше пехоты.

На позициях стояла тишина, но разведка 16-го батальона, как и разведка «Призрака», фиксировала стягивание войск и техники к линии соприкосновения. Пожилой ополченец говорил мне:

– Такая тишина – она хуже всего. Потому что это неизвестность. Неизвестность, которая заканчивается обычно чем-то плохим.

Ждали наступления. Готовились. Не нарушали Минских договоренностей.

Впоследствии, когда началась СВО, я знала, что она предотвратила наступление Украины на Донбасс. Если бы Россия не ввела войска, мои друзья погибли бы тогда.

Мы сидели в солдатской столовой. Это была приятная светловолосая и голубоглазая женщина средних лет, вся словно состоящая из уютных округлостей. В 16-м батальоне она занимала должность командира хозотделения – проще говоря, главного над поварами и кладовщиками. Вместе с ней служила почти вся её семья: двое сыновей и мать. Младший сын, Максим, тоже был в армии – но в российской, не в луганской.

– Он в 2014 году уехал, – объяснила Ирина Юрьевна. – Ему тогда было 16 лет. Двое старших остались здесь, пошли воевать, а меньшого мы отправили в Россию. Он по дороге в автобусе с девочкой познакомился – Софией. Сейчас она уже жена его. В восемнадцатом году свадьбу сыграли, в девятнадцатом у меня внук родился. В двадцатом они сделали гражданство РФ, и Максим пошёл в армию. Он эмчеэсником хочет стать. Сам захотел в армию, пошёл, встал на учёт.

Когда начинается война, спасать надо меньшего. Так решила Ирина Юрьевна. Раньше младшего отдавали в армию, жертвуя его царю-батюшке, а сейчас времена другие. Меньшего больше оберегают, меньший должен продолжить род, если старших не станет.

– А за двоих старших не страшно? – спросила я.

– Ну они же старшие, – удивилась вопросу Ирина Юрьевна. – Кто-то же должен служить.

Старших сыновей звали Никита и Юра. Оба они служили в одном батальоне с матерью. Никита был командиром технического отделения взвода обеспечения, Юра – стрелком в мотострелковой роте.

В 2014 году, отправив в Россию младшего ребёнка, пока старшие сыновья ещё работали на фабрике, Ирина Юрьевна пошла волонтёром – готовить и раздавать еду.

– Мы искали бабушек и дедушек, которых побросали. Представляете? Побросали дети. Мы находили таких бабушек, которым было стыдно идти просить кусок хлеба, и они голодные лежали. Просто лежали, умирали с голоду. Были такие, немало было.

Из той еды, что привозили гуманитарщики, волонтёры готовили простую еду, которую раздавали бесплатно, развозя её прямо под чудовищными обстрелами, которым подвергалась ЛНР в 2014 году.

– На Дмитровку мотались, там как раз сильные бои были. Интересно же было. Мы ребятам ополченцам паёк возили, ну и другое что находили – одеться, обуться, всё было нужно. Интересно было! Нам, конечно, сразу по башке давали: вы шо, там стреляют! И в окопы загоняли. А мы наверх лезли, посмотреть, помочь.

Она так наивно округлила глаза, произнося это «интересно же», словно это и впрямь самое естественное желание человека – повезти еду туда, где опасно, а не бросать беспомощных стариков, в панике покидая охваченный войной город.

– Мама моя, Валентина Николаевна, вот, тоже со мной служит, видите, она ребятам сейчас еду раздаёт? Она самая первая начала в этом всём участвовать, из дома всю закупорку, все консервы вынесла, раздала. Как только внука отправила, сразу спокойная такая стала.

Мне улыбнулась старушка во флисовой кофте защитного цвета и в переднике. Ирина Юрьевна объяснила, что мама у неё молодая: ей самой сорок восемь, а маме – шестьдесят восемь.

– Так вот, летом мы гуманитаркой занимались, осенью социальную столовую открыли. Я в ополчение вступила. Сначала поваром, потом кладовщиком, потом начальник склада – ну вот, теперь командир хозяйственного отделения. То есть занимаюсь всем, что касается хозяйственной службы.

В мирной жизни Ирина Юрьевна была поваром, кормила детей в училище. Здесь её мама кормила слегка подросших детей – ополченцев всех возрастов, восемь лет пропадающих на необъявленной, но от этого не менее кровавой войне.

– И не страшно вам было? – спросила я.

– Нет, – серьёзно ответила Ирина Юрьевна. – Мы идейные. Да. Нас единицы, но мы идейные. Я могу смело сказать, что я идейная.

А муж у Ирины Юрьевны не воевал. Он сидел дома. Он был композитор – творческая личность.

– Он у меня песни сочиняет, поёт, у него рок-группа своя. Говорит: «Я не политик». Не любит войну. Но песни сочиняет хорошие. У него есть песня, где он поёт: «Люди, очнитесь», ну, что не нужна эта война. Многие песни у него политические, он просто сам не понимает, что пишет.

– Не было конфликтов из-за этого? – поинтересовалась я.

– Не может быть, – уверенно ответила Ирина Юрьевна. – Я – Скорпион, он знает, что как я сказала, так и будет. Я у него иногда совета спрашиваю, так он говорит: «Зачем тебе мой совет, ты всё равно как решишь, так и будет». Он меня понимает, он мне доверяет. Просто иногда бывает, я хочу ему пожаловаться на что-то, а он не слушает. Говорит: «Я не хочу слушать о твоей службе». Так вот и живём.

Мальчик, Господи. Вот этот мальчик на позиции, лет, наверное, двадцати, посреди клочков снега и грязи взявший на руки серого котёнка и гладивший его так, словно вокруг нет никакой войны, словно не торчит у него за плечом автомат, словно просто оттепель в начале февраля и просто так греется чайник на углях костра, и этот котёнок – маленький, любопытный, ласковый; и этот мальчик, наверное, такой же. Вот он сидел в пиксельном камуфляже и внимательно, сосредоточенно чесал котёнку горлышко и за ушком, а котёнок ластился, льнул к нему, вытягивал мордочку, чтобы лизнуть.

И словно не было никакой войны.

В блиндаже трещал старый коричневый телефон – такие, наверное, были во время прошлой войны; ополченец Вацек снял трубку.

Под Желобок только что прилетело, сто двадцатая…

В блиндаже сидели грязные, невыспавшиеся люди – кто в пикселе, кто в зимних маскхалатах.

– Я к обстрелам уже привык – шо обстрелы слушать, шо музыку. Седьмой год уже слушаю, седьмой Новый год в окопах встречаю. Я пришёл – нам ещё зарплату не платили, добровольцами все были. У меня тогда во дворе два «Града» легло, дочь и сын дома были, чуть не погибли. Тогда и пошёл… Землю свою защищать. Ну шо, месяц тут, три дня в увале, больше здесь нахожусь, чем дома.

Они слышали, как «на той стороне» работает вражеская техника – значит, у ВСУ ротация. После ротации какое-то время постреляют, так обычно бывает: перед ротацией и после ротации на два-три дня обстрелы усиливаются, потом начинается привычная колея: несколько мин, прилетающих в сутки, ничего особенного, по мнению этих усталых людей, в этом не было.

Товарищ Вацека, тихий худой Лён, попросивший у меня книгу стихов, пришёл не так давно: год назад мать умерла, до этого он ухаживал за ней, неходячей после инсульта.

Я заметила на столе книгу и спросила:

– Что читаете?

– Да что попадется, всё читаем.

Я взяла книгу в руки, на ней был изображен мужчина в полумаске и название: «Любовь таинственного Зорро».

– Из погибших – недавно в 7-й бригаде двое, в 4-й в конце ноября одного снайпер снял. В декабре из наших погиб Бабу, со стрелковой роты. Весёлый такой парень, постоянно на приколах. Молодой. Сколько ему было, не помнишь, лет тридцать? – спросил Вацек у высокого крупного парня с позывным Мастер.

– Ты знаешь, он у меня служил, но я никогда не интересовался, сколько ему было, – с некоторым даже удивлением ответил Мастер.

Ничего нового, всё старое. Недавно кружил вражеский беспилотник; месяца полтора назад Волку такой машину раздолбал, сбросил мину прямо посреди города Славяносербска – и привет. Даже если разведывательный беспилотник, то мину может и бросить, маленькую, но злую.

– Мы ведь уже внимания не обращаем, – словно оправдываясь, сказал Вацек. – Если бы что-то новое. А то чем меня можно удивить? Вот в 2016-м я в последний раз попадал под Д-30, это артиллерия. Это весело было. Но я за себя не особо переживал. У меня тогда расчёт был – молодые пацаны, по двадцать одному году. Двое до сих пор живы, служат.

Снова зазвенел проводной телефон. В трубке раздался жёсткий механический голос: «В районе Желобка работает ствольная артиллерия».

– Тут у нас подковой позиции расположены, – объяснил Мастер. – Если противник начнёт наступление, то… Ну, если наши вовремя подтянут тяжёлую технику, то есть шанс отстреляться. А если как обычно – пока по тапику в Луганск дозвонишься, пока там решение примут, то… ну, можно, в общем, уже и не дозваниваться.

За что им это, Господи, за что, думала я, не зная, что пройдет месяц – и они двинутся в наступление.

Мальчик гладил котёнка, склонив к нему юное лицо, и котёнок поднял мордочку, доверчиво вглядываясь ему в глаза. Мальчик-мальчик, выживи, пожалуйста, вырасти этого котёнка, пусть когда-нибудь ты женишься, и твои дети будут играть с большим серым ленивым котом.

Маленькая, изящная, с короткой мальчишеской стрижкой и тонкими, модельными чертами лица, – наше знакомство началось с того, что она с ходу спросила меня:

– Как ты относишься к тому, что люди в армии постепенно разочаровываются в происходящем?

Я растерялась.

Я знала, о чём она говорит, я писала об этом много раз: запрет на открытие огня, в том числе огня ответного, – это бич армий Донбасса, подрывающий атмосферу изнутри не хуже, чем любая украинская пропаганда. Но именно в тот момент я читала стихи перед батальоном, и говорить об этом перед всеми мне стало неловко. Как бы я говорила за них, сидящих передо мной?

– Мне больно, – ответила я.

– И ничего, никто не разочаровывается, – проворчал комбат.

Комбат – да. Комбат Питер не разочаровывался. Маленький, сердитый, прошедший не одну войну, он заражал своим энтузиазмом большую часть бойцов. Год назад он отбился от жесточайшей атаки на луганские позиции, за месяц наладив оборону и контратаку.

Потом, когда я закончила читать, он и познакомил нас с Аней. Аня была медиком. Она приехала на Донбасс в 2014 году вместе с мужем. Точнее, не совсем вместе: муж воевал в Донецке, а она – в Луганске. Потом они вернулись в Москву, а потом муж погиб.

– Он у меня в 2017 году погиб в Сирии. Поехал туда, потому что в России он не мог денег заработать. То есть он вернулся с Донбасса раненый. Там получил серебряный крест. Но не мог найти себе работу. Где-то там ходил-ходил, всё не получалось, – быстро говорила она, энергично жестикулируя. – И потом, когда позвали в Сирию, он поехал. За большой деньгой. Но не вышло, погиб. У меня потом появился друг. Он меня очень любил. И он был противником того, чтобы я ехала на Донбасс в этот раз. Ну, он говорил: «Ты что, там такая депрессия, ты едешь на проигранную войну. Там одни алкоголики остались, неудачники, которые не могут вписаться в мирную жизнь». Я с ним была полностью согласна.

– А почему тогда ехала? – не поняла я.

– Потому что я знаю, что за чёрной полосой придёт белая, всегда после тьмы наступает свет, – убеждённо ответила она.

Меня поразила её иррациональная вера при полной рациональной убежденности в проигранности войны.

Аня оказалась коммунисткой. Девочка из хорошей семьи, она училась в Екатеринбурге на философа. Родители купили ей там квартиру. Аня решила спасать людей. Начала она с того, что приводила домой бомжей, отмывала и кормила. Проходило это не без эксцессов. Затем она решила стать монахиней. А потом подалась в коммунисты.

– Я родила дочку от коммуниста, но потом мы с ним разошлись во взглядах, он стал анархистом, – спокойно рассказывала она под чай. – Я осталась с дочкой одна. Мне не хотелось жить в Москве с родителями. Ссорились с мамой, знаешь, это ребёнок, вся эта суета. Я решила жить в провинции. Собрала коммуну людей. У нас были разные взгляды, это была девочка-экспатка из Америки, Алина, её муж, они коммунистами были. Была националистка Надя. И по интернету я познакомилась с парнем, который русские пробежки проводил у себя в городе. Это мой будущий муж оказался. Павел его звали. Он националист был, член РНЕ. И ему понравилась моя идея уехать в деревню, совместно купить дом, возделывать землю. У нас были маленькие дети: у меня, у Алины, у Нади. Мы скинулись и купили этот дом вместе, в Тверской области, это один из депрессивных регионов России. Всё шло гладко. Паша устроился программистом в местный районный центр. Там было училище, меня взяли учительницей английского языка. Все классы у меня были. Мы жили в этой деревне, и очень хорошо жили, надо сказать. И Паша любил мою дочку как свою родную. Там садик был, всё бедно, но, знаешь, мы радовались этому, потому что это отличалось от Москвы, от этого муравейника. Там действительно была какая-то осмысленная жизнь. Возделывали наш огород. Коз завели со временем. Дом полностью обустраивали. А потом случилась война. Вот эта, на Украине.

Она замолчала.

– Фотографии, видео пошли с Майдана. И была фотография из Славянска, может быть, ты помнишь. Там мужчина несёт на руках девочку окровавленную. Она была в возрасте моей дочери. Ей тогда четыре годика было. Меня переклинило. Я говорю мужу: «Паш, знаешь, от нас кто-то должен туда поехать добровольцем». Он тогда увлёкся хозяйством, говорит: «Да нет, это там у них, это своя война, у этих, у украинцев». Он не очень разбирался в политике, в отличие от меня. И тогда я разозлилась на него. Это как раз были каникулы летние, я закончила все дела в школе, дочку отвезла к родителям в Москву, а сама стала искать выходы, как попасть туда. Я сначала хотела провести большой митинг. Во-первых, чтобы гуманитарку набрать, я знала, что на Донбассе требуются деньги, чтобы покупать обмундирование, продукты. Туда нужны были деньги. И потом, я хотела этим митингом привлечь внимание, возможно, Путина и Кремля к тому, что надо сразу брать эти регионы. То есть не откатываться, а сразу брать, и всё. Пока не поздно.

Аня, вот эта небольшая худенькая Аня, сидевшая передо мной, собрала митинг на Тверской площади. Туда пришли коммунисты всех мастей, националисты, нацболы – в общем, патриоты из разных лагерей. Да и просто неравнодушные люди. Впоследствии некоторые из них сформировали гуманитарные организации, стали отправлять на войну добровольцев.

– И после этого митинга я стала искать возможность, как поехать. Мне было 38 лет на тот момент. Я носила очки, понятное дело. Стала обращаться в организации. Сказали: есть казачки, иди к ним, они отправляют добровольцами. Я не знала, кем я поеду, я думала, что мне просто выдадут автомат, я с этим автоматом, закрыв глаза, пойду, буду косить бандеровцев, потом меня убьют, но мне надо успеть как можно больше перестрелять народу. Думаю, ну ладно, они там выдадут автомат, я так пойду-пойду, и всё… Прихожу к казакам, значит, здравствуйте, говорю. Они такие: «Здравствуйте, девушка, здравствуйте. Вы медик, наверно?» – «Нет» – «А кто? Какое у вас образование?» Я такая: «Философский факультет». Они: «Философский факультет? До свидания!» И так было в нескольких организациях.

Потом к ней обратился знакомый парень, нацбол Аркаша. Аня объяснила, что тот был троцкист, а она – сталинистка, но они всё равно дружили. К тому же Аркаша жил в соседней коммуне в Тверской области. Он попросил её помочь с формированием добровольческих отрядов. Аня решила помочь хотя бы так и поехала в город Шахты Ростовской области.

– Организовали это всё нацболы. Они сняли домик маленький в этом городе, и туда стекались добровольцы из разных концов страны. А потом, когда они накапливались, их перевозили за ленточку. Потом следующую группу накапливали. И вот один парень должен был их встречать. То есть приезжать к месту высадки автобуса, показывать им дорогу. Он уже спал на ходу, так что я приехала ему помогать. Первую группу добровольцев собрали, их отправили на Славянск, в ДНР. А когда набрали вторую группу, я решила, что я тоже поеду. А вторая группа отправилась в Луганск, так я оказалась в Луганске.

– Муж уже после этого, да, посмотрел и решил тоже? – спросила я.

– Да, он сначала думал, что я просто у родителей, потом они уже всё выяснили. Я же родителям сказала, что я поехала гуманитарку формировать на границе. То есть я туда не поехала на войну, а просто помогаю паковать там всякие пакеты. Они: «Ну ладно, ладно… У тебя там отпуск, ладно, дело благочестивое, все дела». А потом я уже уехала туда. А потом, когда он узнал, что я туда поехала, он такой: «А чо я, чо я – не мужик?» Ну и поехал тоже. В отличие от меня, он сразу попал в бой. То есть его кинули на Марьинку. Это под Донецком. Они сразу в бой попали, в тяжёлый, он рассказывал, из 20 человек у них только 8 выжило в первом бою. Но у него был боевой опыт, он в чеченскую воевал, во вторую. Срочку проходил. Поэтому так всё было… Мы в разных местах оказались, вот такие вот дела…

– И оба после Минских соглашений, да, ушли?

– Нет, он ушёл раньше, потому что его ранило. Он там всего где-то месяца, наверно, полтора пробыл, получил ранения осколочные в затылок и в ногу и долго лечился в госпитале. Так интересно, ему помогала моя семья. Он в Ростове лечился, они ему посылали деньги на лечение. И что самое интересное, моя тётка-либералка. Она замдекана на журфаке. Такая известная в своих кругах… вся либералка такая, все дела. Она против Донбасса. Но тем не менее она ему помогала, другим раненым в госпитале помогала, высылала деньги ребятам на лекарства.

– Она хороший человек.

– Да, – задумчиво согласилась Аня. – Она хороший человек…

– Тебе пришлось, получается, с автоматом покосить-то? – спросила я.

– Ты знаешь, к сожалению, нет. Получилось как: я была одна женщина в нашей группе, и поначалу надо мной все издевались. Такие: «Да что ты сюда пришла, мы без тебя обойдёмся!» Все дела. Нашла снайпера, договорилась быть его вторым номером. Мне сказали, что это уже железно. Даже спали где-то рядышком на койках, двухъярусные кровати были. А потом приходит старшина. Говорит: «Так, ребята, кого из вас в наряд отправим? Нужно в наряд». Я думаю: «Сейчас я схожу быстренько в наряд, а потом буду чиста-чиста, дадут мне автомат – и я пойду». Говорю: «Давайте я схожу». Они – хлобысь меня в наряд – и на кухню сразу. Тудым-с! На этой кухне я, наверное, недели две провела. Это был тлен, это рабство было. Я просилась, я умоляла, чтобы меня с кухни убрали. «Нет, ты женщина, тебя надо беречь!» Но я думала: я сюда не поваром приехала! Могли ж любого другого повара взять, бабушку какую-нибудь. Но что самое интересное, со мной в плен этот своеобразный попали ещё два человека. Одному было 18 лет, к тому моменту исполнилось. Пашей его тоже звали. Он был в афганской форме, в ретро, он увлекался реконструкцией и сам три раза границу переходил, его два раза заворачивали, на третий у нас оказался. Молодой, его берегли, поэтому в это рабство и попал. А третий был программист, очень умный, у него была своя фирма, ему лет, может быть, тридцать было. Молодой парень. Он говорит, тоже затупил, когда в военкомате сидел, ждал своей очереди, сломался принтер. Он вызвался починить. Один принтер, второй. «А компьютер можешь?» – «Ну давайте». Перечинил все компьютеры. «О, какой ты у нас, золотые мозги!» И его тоже велено было никуда не отправлять. В общем, мы так втроем там и работали на этой кухне. Это было ужасно обидно, когда мы пытались вырваться, а не получалось. У меня получилось, только когда заехали чётники сербские. Я просто познакомилась, стала по-английски с ними разговаривать, что-то расспрашивать. Они такие страшные были, такие чёрные все, темноглазые, такие волосы чёрные, на своём языке что-то там лепечут такие прямо… У-у! Брутальные мужики. Мы сначала их боялись все. А потом оказалось, они очень весёлые. И потом, когда у них двоих ранило под аэропортом (они там участвовали в боях, и двоих ранило), я к атаману их подошла и говорю: «Возьмите меня в свой отряд, хоть я женщина, атеист и коммунист, ну, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!» Он такой мне бросил окровавленные наколенники, тяжёлую эту амуницию, которая от одного раненого осталась: «Ты у нас». Так приняли в отряд. Так получилось. Дальше там уж отдельная история.

Я сказала, что о ней нужно писать книгу. Она засмеялась.

Кем она только не работала за свою жизнь. Была и журналисткой, и активисткой, и помощницей депутата, и продавцом. Она назвала возраст – за сорок; я не поверила. Казалась девчонкой.

– У меня с детства – я спортом занималась – был повреждён позвоночник в районе поясницы. Меня это беспокоило постольку-поскольку. А в 2014-м у нас была артиллерийская дуэль: мы стреляли, потом по нам стреляли. И на меня упала земля, такой большой кусок земли с камнями прямо на то самое место, на поясницу, у меня после этого проблемы начались. Я вернулась с войны, у меня всё усугублялось, я пыталась какую-то работу найти, менее сидячую. У меня не выходило: всё равно устроилась журналистом, это у меня лучше всего получалось. Газетёнка была маленькая такая, обычная районная, где хвалят администрацию и пишут о всяких там посиделках, чаепитиях глав округов с пенсионерами.

Вернувшись с войны, она воспитывала дочку (с гордостью показала мне фотографии девочки, та занимается художественной гимнастикой и живёт с Аниными родителями), работала журналистом, а потом снова поехала на Донбасс, и сейчас второй год на фронте, медиком.

– Ты знаешь, я всегда хотела попасть в самую гущу этих боев, туда, где самые опасные места были, но, конечно же, по причине того, что я женщина, меня никто не брал. Я понимаю. Будучи на месте командира, я бы такую, как я, не взяла, потому что, во-первых, возраст, во-вторых, женщина, в-третьих, очки, плюс физические параметры… Я выносливая очень, но это сразу никому в голову не приходит. По этой причине, конечно, нас отметали – таких, как я. Некондиционных. Поэтому в следующую войну я решила какую-то нужную специальность приобрести и закончила всевозможные курсы, которые были в наличии. Медицинские.

Аня закончила курсы легендарного военного медика Юрия Евича, прошедшего Донбасс, Чечню, Абхазию и Приднестровье. Затем курсы Красного Креста. Плюс много читала.

И вот сейчас она сидела в маленькой комнатке с наряженной длинноиглой елью и жаловалась на чудовищный дефицит лекарств.

– Мне их часто за свои деньги приходится покупать, – сказала она.

Всё остальное её устраивало, эту маленькую женщину, называвшую себя некондиционной.

Стендапер, паяц, романтик, бывший монастырский послушник, командир стрелковой роты. Все эти субличности прекрасно умещались в невысоком подтянутом лейтенанте с живым лицом, который сидел напротив меня и то балагурил, то понижал голос до горького шёпота. Была, впрочем, ещё одна субличность, которая тёмной тенью стояла над прочими: это командир стрелковой роты, допустивший роковую ошибку. Таким его называют многие.

Позывной – Вега.

– Самая яркая звезда в созвездии Лиры, – задумчиво улыбнулся он.

Летом на одну из позиций батальона, где служит Вега, зашли украинские военные из ССО – сил специальных операций. И практически единомоментно убили пятерых бойцов. Если бы вовремя заметили неладное, если бы вовремя доложили о подозрительной активности… Что уж теперь гадать.

– Я, наверное, уже потерял самого себя, – мгновенно выключая шутливый тон, сказал Вега. – Трансформации психики настолько большие, что невозможно остаться самим собой. Вот там пятеро парней, портреты висят. Я спал с ними в одном блиндаже. Вечером я снимаюсь – утром я должен был уехать в увольнительную, – и утром они погибают все. Заходят силы специальных операций с тыла, снимают постового и в блиндаже убивают всех в голову. Я спал рядом с ними, на том же месте. Зашёл туда одним из первых. Это люди, которые были для меня родными. Я был их командиром. Невольно ты проникаешься их бытом – я же и копал, и таскал вместе с ними. И для меня эта потеря была больше, чем потеря родителей.

Я должна сказать: о Веге и этой истории говорили по-разному.

Потеря бойцов его надломила. Он сильно сдал после этого.

Я с ним с тех пор не здороваюсь. Что это за командир стрелковой роты, у которого пять «двухсотых»?

Он вообще хороший, толковый командир, но с тех пор у него что-то в мозгах повернулось.

Санта ему жизнью обязан, они с Сантой попали под обстрел, Санту ранило, Вега его вытаскивал, и если бы он вовремя жгут не наложил, Санта бы кровью истёк.

Он не может после этого занимать пост командира стрелковой роты, не может, понимаете? У него семнадцать человек в подчинении, и тут пять «двухсотых». Это его ошибка.

Вега балагурил, хвастался, но что-то чудовищно потерянное светилось у него в глазах.

Он приехал на Донбасс в августе 2014 года. Отправился на сборный пункт в Ростове, и оттуда его отправили в Донецкую Народную Республику, в Шахтерск. Там Веге в память врезались брошенные детьми старики и инвалиды. Неходячие, немощные – их просто оставили, спасаясь от обстрелов, убегая в Россию или на Украину. Ополченцы грузили их в автобусы и отправляли на российскую границу, а в сторону этих автобусов летели мины.

– Зачем они стреляли? – с удивлением спросил меня Вега. – Они же видели, что там старики.

Чем закончились истории спасённых стариков, он не знал.

– Сразу же нас всех без какой-либо подготовки бросили на передовую. Кого в самое пекло, кого не в самое – кому как повезёт. Сейчас я понимаю, что так нельзя было. Это бросить неподготовленных людей на убой. Неподготовленных, понимаете? Знающих войну по фильмам и компьютерным играм. Это как с ребёнком: нельзя проявлять к нему насилие. Табу. Эти люди приехали на романтизме: против всего плохого и за всё хорошее. Ехали романтики, чтобы строить народные республики, – говорил он, и голос, вроде бы, привычно переливался шутовскими интонациями, но что-то в нём слышалось жёсткое, выстраданное.

История о том, как Вега приехал на Донбасс, напоминала сюрреалистический рассказ: он был послушником в монастыре, и старец благословил его отправиться на войну. То есть сначала Вега был инженером-электриком, а потом ушёл в монастырь.

– Моя проблема заключалась в том, что первую жену я выбирал по внешности. Она была невероятно красива и очень хорошо воспитана. Она закончила музыкальную школу, играла мне на фортепиано мастеров музыки – меня это потрясло. Но… есть такое у женщины, как у цветка розы: чем она красивее, тем шипастее. И чем она раньше и быстрее раскрывается, тем быстрее вянет. Это как раз касалось её. И чем быстрее она увядала, тем хуже становился характер. Постепенно она начала выпивать. Чем дальше, тем больше, – рассказывал Вега, который определённо не умел отвечать на вопросы коротко. – И понимая, что мы не найдём общего языка, я решил, что хватит с меня. Будучи человеком очень верующим, я хотел уйти от этой жизни вообще и стал искать уединённое место. Я всю жизнь был одиночка и всю жизнь не любил людей. Вообще всех. Всё зло от людей. Наверное, и от меня в каком-то аспекте. Так вот, я пошёл в храм на службу… Помните, как у Булгакова в «Белой гвардии»: «Одному Богу молюсь, как прибежищу и утешителю». И вышел настоятель и сказал, что в Челябинской области есть заброшенный монастырь, где всего один монах. Он очень старенький, зовут его отец Сергий. Условия жизни тяжёлые, и надо поехать помочь ему в служении Господу. И все отказались. Он вздохнул страдальчески и сказал, что нет сподвижников. Я подумал, что, может быть, это и есть путь? Что, может быть, эти все слова звучали для меня одного? Так и оказалось. Я сел в машину, посмотрел, куда ехать, и поехал. Приехал я к старцу… Он разве что по воде не ходил. Мне очень повезло в жизни, я видел настоящего старца. Мы с ним, надо сказать, ругались часто. Он был не таким, как обычно описывают христианское мировоззрение. Он был не смиренный. Он бил людей крестом. По голове. Больно. У него был большой такой крест. И был у него дар прозрения. Он часто видел и будущее, и прошлое людей. Я его в первый раз увидел – подумал, что его точно надо лечить. Как и меня.

О, я совсем недолго наблюдала Вегу, но уже успела раз, наверное, пятнадцать услышать от сослуживцев шутки о том, что его пора лечить в специальном заведении.

Вега провёл в монастыре два года. Переписал ему свою квартиру, после чего отношения с первой женой окончательно разладились. А потом старец сказал ему: «Скоро будет война. Отправляйся туда, и ты найдёшь своё счастье».

– И какое же счастье вы нашли? – спросила я.

– Я встретил человека. Женщину, которая меня дополняет, с которой я становлюсь самим собой, – задумчиво сказал Вега. – Я её видел во снах. Но, встретив её, я не понял, что это она. И постепенно, приглядываясь к ней, узнал.

Здесь, на войне, он женился второй раз, у него родился ребёнок. Это странный человек, которого невозможно понять за один разговор, но я радовалась, что он нашёл своё счастье. Я не знала, какова степень его вины в той трагедии, что произошла летом. Но я знала, что не я буду его в ней обвинять.

Не я.

Итак, месяц до СВО. Ещё никто не говорил о том, что скоро наши танки двинутся вперёд, ещё даже не было обострения, притихла артиллерия, но что-то неуловимо тревожное витало в воздухе – словно тишина артиллерии означала, что надо к чему-то готовиться.

Машина медленно ползла по частному сектору прифронтового донецкого посёлка Александровка: мы пытались найти дом нужного человека, но плутали. Мимо проходит девочка-подросток, и водитель высунулся в окно:

– Не подскажешь, где тут Леонтьич-электрик живет?

– А вот за поворотом, на той улице, в зелёном доме, – не удивившись, ответила девочка.

Леонтьича здесь хорошо знали.

Леонтьич, он же Александр Леонтьевич Черкас, – семидесятишестилетний седой мастер. На одной руке у него не было пальцев – лишился когда-то давно на работе, впрочем, это ему не мешает. С 2014 года он, по сути, взял на себя ответственность ремонтировать электрику посёлка Александровка. Единственный электрик в посёлке, он стал незаменимым, разъезжая повсюду то на мопеде, то на велосипеде с чемоданчиком инструментов.

– И вот до сих пор все люди, когда надо чего, обращаются ко мне. Вот Старомихайловка без света сидела полгода. А у нас десять дней от силы было, когда в первый раз обстреляли. И когда свет пропадал – ехал я на мопеде, искал, где перебили провода, и чинил. Попадал, бывало, на первый раз под обстрелы. Ну, Бог дал, до сих пор жив. Был ранен не один раз. Особенно в 2015 году. Здесь, где я сейчас сижу, меня и ранило. В руки, в ноги, в живот попало. И сейчас, когда нет света, люди обращаются ко мне: «Пожалуйста, Леонтьич, приходи и сделай». Ну, я безотказный. Идёшь, помогаешь. Потому что, не дай Бог, если бы я не был электриком, я кого-то просил бы. Просто нету у нас в посёлке свободного человека, который мог бы это всё делать. А я уже на пенсии, потому людям помогаю, – рассказал Леонтьич.

В конце января был тяжело ранен Леонид Овчаренко – прямо на похоронах сына. Жил он по соседству с Леонтьичем, который и рассказывает про этот случай:

– Каждый божий день стреляют – и днём, и ночью. Хоть верьте, хоть не верьте. Вот на днях у мужчины сын умер. А жил он аж в Макеевке. Ну, тот мужчина привёз его к себе хоронить. Похоронил. На следующее утро встал… А я знаю, что тот мужчина в школе работает слесарем, потому что я сам там работал электриком. Так вот, вышел он утром – не знаю, может, жужелку выносил, может, мусор. А снайпер ему влепил. Или снайперша, я не знаю. Это вот самое ближайшее. А так каждый двор тут обстрелян. Как только вечер наступает – ту-ту, ту-ту, бух! Этой ночью два раза выстрелили, похоже, из гранатомёта. А так чаще всего снайперы работают, или автоматные очереди, или что-то легкокалиберное.

В посёлке регулярно ложились снаряды, ранили или убивали мирных жителей. В 2015 году сам Леонтьич потерял младшего сына, невестку и приёмного внука. «Вот на этом месте, где мы сейчас сидим», – кивнул он и объяснил на причудливой смеси русского с украинским:

– Вышел я с работы, с шахты Трудовской, которая сейчас закрыта. Позвонил сыну Ромке… И вот его последние слова: «Па, я уже дома». А я ему отвечаю: «Сынок, а я тебе сделал страховку на машину». Он говорит: «Ой, спасибо, па, теперь буду не автобусом ездить, а на легковушке». И только мы поговорили… Первый взрыв – недалеко от меня. Не задело. Отправился я домой. Ехать-то не на чем, автобусы не ходят, так я на велосипеде. Потом минут через семь слышу – второй взрыв. Меня аж дёрнуло. И вскоре звонит мне мой старший: «Нету, – говорит, – больше Ромы». И с ним погибли Валя, его жена, и парень, которого он приютил, Влад Муратов. Я быстренько подъезжаю. Валя ещё живая, рука телепается, нога телепается, кровь бежит… И говорит мне: «Па, берегите наших детей». Смотрю – сын. Тело сплюснутое, разорванный весь, выпущено нутро.

Влада Роман приютил, когда тот ещё был подростком без семьи. Отец и мать у него умерли, и Роман взял его на воспитание. «Сын, только неродный. Ромка хотел вырастить его настоящим мужчиной», – объяснил Леонтьич. Их обоих убило на месте, Валентина успела прожить ещё несколько минут, напоследок попросив тестя беречь детей – у них с Романом остались родные дочь и сын. Сейчас они поселились в Бердянске. Тогда Бердянск был ещё Украиной.

А Леонтьич остался в Александровке, местным добрым гением, духом электричества.

– Все люди ко мне сейчас обращаются, – бесхитростно похвастался он. – Каждая бабка, как только света нет: «Леонтьич, помоги!»

Помогал.

Маленький дом посреди грязного снега, закрытая на проволочку (легко открывается снаружи!) калитка. Здесь, в прифронтовом донецком посёлке Александровка, жил Пётр Викторович Озолин, получивший тяжёлые ранения в конце декабря, и его жена Виктория, которую контузило за месяц до этого.

Александровку стали регулярно обстреливать с октября 2021-го, вспомнили супруги. До этого какое-то время было относительно тихо.

Пётр Викторович был улыбчивым, голубоглазым, робким, малословным; после каждой фразы он словно обращался за одобрением или подтверждением к жене. Виктория Николаевна, напротив, представляла собой настоящую донецкую женщину, я видела здесь много таких: горячих, больших, вспыльчивых, словно занимающих весь объём отведённого им маленького бедного пространства.

– Утром 23 декабря – да, Вика? 23 декабря я шёл на работу в половине седьмого утра через балку. И меня накрыло из АГС. Пять выстрелов он сделал. В голову я получил ранения, в живот, под сердце, ноги побитые. На ухо теперь не слышу, – сказал Пётр Викторович.

После этого он долго лежал в больнице и до сих по не вышел на работу в шахту – находится на больничном. Виктория Николаевна, медик, пострадала меньше – 29 ноября она тоже попала под гранатомётный обстрел, но отделалась несколькими осколочными и контузией.

– Стреляли целенаправленно. Я уходила, а снаряды АГС падали за мной. Я ухожу, а они за мной. И когда мне просекло куртку и руку, как ожогом обдало, я поняла, что надо бежать. Я уверена, что те, кто стрелял, видели, как я бежала и падала. Потом прекратилась стрельба; я добежала до закрытой зоны. Не знаю, как я шла, как я бежала, как я села в автобус, как глотала таблетки. Я помню только одно: что мне нужно было на работу, на работе мне окажут помощь.

От их дома было всего пятьсот метров до украинских позиций. И если идти к маршрутке на работу, то практически неизбежно нужно было пройти через обстреливаемую зону.

– А до октября не трогали, – сказал Пётр Викторович. – Ходили люди на работу и с работы нормально. А теперь стреляют. И ночью вот стреляли, и утром стреляли.

– У него до двадцати осколков в теле, – добавила Виктория. – Очень много осколочного. Только в голове четыре-пять осколков.

Пётр Викторович разделся до пояса, демонстрируя шрамы: был зашит весь живот, под сердцем – следы глубокой раны. Несколько осколков до сих пор торчали в ноге, так и не извлечённые.

– Ноги болят, отекают, спросили врача – он говорит, пожизненно будет такое. Сказали, осколки эти трогать нельзя. Правда, он один сам вытащил, – сказала Виктория.

– Этот ещё на подходе, – показал осколок в руке Петр Викторович. – Его я тоже выцарапаю.

– Говорю же, он весь в осколках, – нервно добавила Виктория. – Тяжести таскать ему нельзя. У него толстая кишка перебита. Поэтому там периодические боли, и в туалет тяжело сходить – тоже больно. И давление начало периодически прыгать. То ничего, а то кровь идёт из носа. Ну, самое страшное мы уже пережили.

Я спросила, как часто по Александровке стреляют сейчас. Супруги в один голос ответили: «Каждый день».

– Днём снайперы работают. Снайперы – это идут одиночные выстрелы, мы уже приблизительно знаем, как. А ночью бесконечно слышно: гуп, гуп, гуп! Вчера очень громко было. Из более-менее массивного стреляли, и очень долгий был обстрел. Чего именно, куда оно летело? Под утро стреляли одиночные, видимо, снайперы, – сказала Виктория.

Здесь удивительно хорошо разбирались в оружии и в том, какое оружие как звучит.

– И с беспилотников мины скидывали, четыре штуки. В районе Трудовских, – уточнил Пётр Викторович. – В небе гул был, потом раз, раз – взрывы. И исчез. Билеты, как говорится, в одну сторону, сразу слыхать. Когда стреляют из миномёта, там выстрел, а здесь скинул, получается, – и одни взрывы.

– У нас же получается, что здесь и детки, и взрослые, и старики живут. И люди идут просто наугад. Авось кому повезёт, называется, снайпер выстрелит или не выстрелит – на кого Бог покажет. Никто не знает, куда что летит. А всё равно никто уже не уедет, бросать дома не будет. Люди здесь живут, уже начали привыкать – восемь лет война. Восемь лет! Это в двадцать первом веке. Это сумасшествие! – страстно сказала Виктория.

Я спросила у Петра Викторовича, чем ему можно помочь, может, удастся через гуманитарщиков организовать какую-то помощь. Он нерешительно посмотрел на жену и попросил матрас. А то больно ворочаться на старой продавленной кровати.

Когда я собралась уходить, Виктория побледнела и упала на кровать. Переволновалась, вспоминая, прихватило давление. Пётр Викторович, суетясь, поднёс ей капли. Я вспомнила слова другой местной жительницы: «У нас здесь выбор между инсультом и инфарктом». Я подумала: сколько ещё болезней и смертей не вошло и не войдет в сводки?

Только-только объявили независимость республик, когда одно из СМИ, на которые я работала, отправило меня в Крым. Мне сказали: «Будет кое-что интересное, лети сейчас, потом не улетишь».

В Крыму я встретилась с командой Виктора Яценко, бывшего министра связи ДНР и уроженца Херсона. Мне не говорили, в чём дело. Я ждала. Мы отметили 24 февраля, я легла спать и проснулась поздно, после 11. Открыла телефон. Он разрывался от сообщений. Я открыла новости, и сердце у меня провалилось. Шла война.

Я была готова к этому, но действительность оказалась страшной. Сообщалось о жертвах среди гражданского населения Украины. Сообщалось о бомбежках Харькова и Киева. Разобраться, что происходит, было сложно.

Яценко сказал, что мы будем заходить в Херсон. Время текло, а мы никуда не заходили. Меня трясло. Я написала тогда, что мне не стыдно быть русской, что бы ни происходило. И права моя страна или нет, но это моя страна. Я поставила триколор на аватарку. Я читала украинские новости и верифицировала их; значительная часть сообщений о гибели гражданских оказалась неподтверждённой. Меня разрывало от боли, когда я наталкивалась на новости о гибели российских военных. Тогда я ещё не разучилась чувствовать каждую смерть.

Между тем дни шли, а Яценко никак не мог попасть в Херсон. Что-то не складывалось. Тем временем мне написал старый знакомый по Луганску и позвал меня в Мелитополь. Я попрощалась с Яценко и его командой, доехала до точки, где меня встретили люди в камуфляже, и поехала в Мелитополь.

Дорога за Джанкоем была полна обгоревших остовов машин и техники. Но в самом Мелитополе оказался только один подбитый танк. Его очень быстро растащили на металлолом местные.

Поселились мы в каком-то бывшем административном здании без воды. Из продуктов были сухпайки. Сначала я, проголодавшаяся с дороги, с жадностью накинулась на разогретое на спиртовке мясо в соусе, но через неделю не могла их видеть. Мыться было негде. Тепла не было, и я все время мёрзла. Мы спали в армейских спальниках, которые согревали, но днём я натягивала на себя всю имеющуюся одежду.

В Мелитополе я пообщалась с людьми и, наконец, успокоилась. Местным не было дела до того, Россия или Украина будет управлять ими. Русские обещали списать долги и снизить коммуналку – отлично. Вероятно, так произошло, потому что в Мелитополе практически не было городских боев. Пара дней сражений, и русские танки зашли в город, совершенно не пострадавший. Пострадал он позже, когда Украина начала отправлять туда снаряды.

Итак, я въехала в Мелитополь через Крым. Пропускной пункт со стороны Украины был уничтожен: исковерканные остатки здания да скалящиеся выбитые стекла. Дорога стала тряской: то ровный участок, то невозможные ямы. Спустя два часа по пустынной дороге, на которой появляется только военная техника, мы достигли города, где к тому времени уже действовал комендантский час.

Несмотря на это, я заметила трёх девчонок стайкой. Увидела украинские флаги и закрытые магазины; таково было моё первое впечатление о военном Мелитополе.

Утром я смотрела, как выдают гуманитарную помощь. Получить можно было крупу, картошку, мясные консервы. Тем, кто просил для родственников или неходячих соседей, давали дополнительную пайку без вопросов.

Рядом происходил проукраинский митинг.

Позже, когда я нашла нормальный вайфай-сигнал, я с удивлением прочла о тысячах жителей Мелитополя, выходивших с жёлто-голубыми флажками. Однако ни в один из дней моего недельного пребывания там я не видела более трёх сотен участников.

Вообще, за эту неделю город на глазах возвращался к нормальной жизни. Сначала работали только хлебные и пивные ларьки. Когда я уезжала, открылось больше половины магазинов – продуктовые, хозяйственные, даже магазины одежды и обуви. И кафе. Оно было одно, кафе, которое я увидела, и на нём было объявление, что работает оно до трёх часов дня, но всё-таки это было работающее в Мелитополе кафе, символ возвращения к нормальной жизни.

Или вот дельфинарий. Вот мне говорят: «Хочешь поехать в дельфинарий? Росгвардейцы будут кормить дельфинов». Моё воображение тут же рисует мне парней в форме, кидающих смешным, толстым, блестящим дельфинам рыбок. На самом деле, конечно, ребята просто корма привезли на два месяца.

Открылась возможность выехать в Крым. Для простых людей, я имею в виду. Блокпосты вокруг города остались, но беспрепятственно выехать в южном направлении можно было. Вот, правда, чтобы попасть в Россию, нужны были основания в соответствии с ковидным протоколом. Да, с началом СВО забыли про пандемию – но и ограничения, связанные с ней, тоже забыли отменить.

Заработало местное радио, российское телевидение.

Но самое главное: люди. Что люди?

– Не надо меня спрашивать, не надо. Я за едой пришла, – отмахнулась пожилая женщина в очереди за гуманитаркой.

– Здесь часть за Россию, а часть за Украину, но “в крысу”, – объяснило мне юное создание в маске.

Представилось оно Сашей, и я могла только предположить, что это мальчик: шапка, маска и пуховик делали его максимально неопределённым как по гендеру, так и по возрасту.

– Ну типа они Украину поддерживают, а гуманитарку всё равно берут. А большинству всё равно. Мы с друзьями, например, вообще не обсуждаем…

– Девушка, немедленно перестаньте снимать! – подбежала ко мне мамаша моего собеседника. – Моему сыну всего тринадцать лет, вы не имеете права.

– Мне важно, чтобы у меня была работа и зарплата. Сейчас ничего не работает, и я не знаю, получу ли я деньги за этот месяц. И за дальнейшие месяцы, если всё простаивать будет, – сказал мужчина средних лет, представившийся Александром. – А если работа будет, то, честно говоря, мне цвет флага не принципиален. Я за Зеленского с Порошенко не голосовал, я этих не звал – мне всё равно…

Ситуация с «ничего не работает», впрочем, исправлялась: на моих глазах отправилась в Крым кавалькада машин из мелитопольских предпринимателей под охраной силовиков с целью договориться о поставках сырья и товаров. Готовых сотрудничать с новой властью оказалось немало.

– Обещают списать долги и снизить коммуналку, – сказала пенсионерка Ирина Сергеевна. – Ну… обещать можно много чего. Посмотрим… Нам ещё повезло, у нас особо боевых действий не было.

Действительно, по местному радио крутилось обращение военно-гражданской администрации, которая гарантировала жителям освобождённых территорий освобождение от всех долгов и перерасчёт коммунальных платежей, которые отныне будут рассчитываться по российским ценам. Высокая стоимость коммунальных услуг – в три раза выше, чем в России – стала настоящим бичом Украины.

Но, конечно, равнодушные настроения жителей Мелитополя обуславливались тем, что действительно масштабных боевых действий, жертв и разрушений в Мелитополе не было. И здесь, в отличие от Мариуполя, не воевал «Азов».

Я, восемь лет работавшая военкором на Донбассе, приехала в Мелитополь, и это было так странно: пересечь практически пустой пункт пропуска на границе с Крымом и въехать в зону, где не ловит российская связь, и надписи на украинском, и даже кое-где висят жёлто-голубые флаги. Я, бывшая харьковчанка, попавшая в списки СБУ за журналистскую деятельность, думала, что никогда больше не окажусь в этом странном пространстве.

Назвать ли это пространство Украиной? Да, вероятно: если Донбасс уже изменил молекулярную структуру, стал совсем отдельным государственным образованием, с другим ветром, с другим языком и даже другими деньгами, то здесь – Украина. И я не рассчитывала оказаться на Украине при жизни: в голову мне не могла прийти мысль о том, что начнётся то, что началось.

Да, мы могли пошутить с друзьями о том, что я вернусь в Киев и Харьков на танке, но шутки наши оставались словами, и ничего не стояло за ними, кроме бравады.

А теперь всё время горчило, горчило что-то неизъяснимое, потому что сколько ни думай про русский мир и геополитику, где-то погибали люди. Люди, в которых я привыкла видеть врагов. Солдат ВСУ я видела в объективе фотоаппарата или если военные давали посмотреть в прицел. Через оптику, в общем. Обычные украинцы и того больше – оставались для меня пикселями на экране; недружелюбными, как правило, пикселями.

И вот я еду по ночному городу и вижу украинские флаги. Привет, военкор Долгарева, ты на Украине. И вряд ли эта Украина тебе рада.

Те, кто был мне не рад, сосредотачивались на площади у Дворца культуры: это были люди с жёлто-синей украинской символикой. Почему-то мне не пришло в голову с ними поговорить – всё-таки въелось в душу нечто непостижимое, отчуждающее. Многолетнее расслоение, расширявшаяся с каждой миной, прилетевшей на Донбасс, пропасть – и у меня даже не возникло мысли о разговоре. Я просто смотрела на них. Завязался конфликт между митингующими и мужчиной на велосипеде, кричавшим на них: «Вы – партия войны». Мимо меня прошла женщина в длинном тёмно-сером пуховике и с флажком, спокойно рассуждавшая: «Лучше бы ему замолчать, а то унесут вперёд ногами». Как-то так она говорила, а я посмотрела на неё и поняла, что все это неправильно.

Враг не может носить тёмно-серый замызганный пуховик, какой носят миллионы русских тёток по всей провинции. Враг не может подкрашивать редкие ресницы дешёвой тушью, осыпающейся прямо на покрытые лёгкими морщинами щеки. И вязаную белую шапку, такую, знаете, кусачую, враг тоже не может носить. Товарищ Сталин, произошла чудовищная ошибка.

Думать про врага как про врага легко и местами даже приятно, пока он остается пикселями – ну или размытой фигуркой в оптике. В этом месте я вспоминаю, как Скрипач рассказывал мне:

– Представляешь, увидел сегодня укропа в зимнем маскхалате. В апреле – зимний маскхалат! Он бы ещё в июле его надел. Я так смеялся, что не стал стрелять.

Невозможно остаться с прежними представлениями о враге, когда видишь его замурзанный пуховик.

В Мелитополе я говорила со множеством людей с улиц и даже с двумя пленными вэсэушниками. Я писала репортажи, и проукраинские активисты слали мне угрозы и оскорбления. Возможно, среди них была та самая тётка в пуховике.

Что ж, потом я поехала в Мариуполь. Мелитополь – Мариуполь: древние греческие имена, старые русские города, один войной не был затронут, другой раскатан. Светило невыносимое солнце, и я стояла возле почерневшей девятиэтажки, а навстречу мне выходила группа людей, которые волокли своё барахло. Они подошли ближе, и стало видно, что они толкают старуху на тележке.

И, Господи, сколько горя в них было!..

Мне кажется, они не были рады, встретив военных ДНР; мне кажется, любая военная форма вызывала у них в этот момент острое отторжение и страх. Только это вообще ничего не значило, потому что военные погрузили их в машину – вместе с вещами, вместе со старухой – и вывезли из города.

– Рады они или не рады, но они не враги, а мирные жители, – такой урок дал мне капитан с осунувшимся от недосыпа лицом.

Другой дали мне сами беженцы из Мариуполя – те, кому удалось покинуть зону смерти. Высохшие, почерневшие, стояли они на пункте раздачи гуманитарной помощи и не винили никого. Ни Бога, ни правительства, ни судьбу, ни военных.

– Ворогы у нас цэ «Азов», – рассказывал мне на украинском языке мужчина по имени Михаил. – Нэдалэчэ от нас ихний снайпер по дивчинке-школьныци пристреливался. Насмерть пристрелявся, так вона и лэжала. Воны нас з квартыр выганялы, нэ давалы по вулыци спокийно пройты, чого тилькы нэ творылы…

Вот так. А я думала, они будут видеть врага во мне. Как те, с жёлто-голубыми флагами, в Мелитополе. Это же так просто – видеть врага в том… В том, кто, например, говорит на другом языке. В том, кто инаков. Кто принёс изменения в сложившуюся жизнь.

Мелитополь и Мариуполь – они многому научили меня.

В Мелитополе мне довелось пообщаться с украинскими пленными.

Васыль был молодым парнем двадцати лет из Черновцов. Александру было тридцать пять, хотя выглядел он старше, и он был из Ровенской области. Служили они в первом батальоне 128-й бригады ВСУ, операторами БМП-1.

Было это так: мы приехали на точку. Дверь нам с хозяйским видом открыл худощавый паренёк в гражданском, провёл в комнату, наполненную военными. Ещё один человек в гражданском играл на компьютере.

Я сказала, с какой целью приехала.

– Так пленные – это мы, – улыбнулся паренек.

Я спросила их, давно ли они мобилизовались в ВСУ.

– Мы на контракте, – покачал головой Александр. – Мы не мобилизованные.

Васыль подписал контракт полтора года назад, Александр чуть раньше – год и восемь месяцев. Причина банальная: пандемия, карантин, работы нет, денег нет.

– Вы знали, что происходит на Донбассе? – в упор задала вопрос я.

Васыль покачал головой.

– Если честно, такой информации – что, именно, как – у нас не было. Ну, говорили по телевизору о нападении террористов. Что ведётся антитеррористическая операция.

– Вы знали, что там убивают людей?

Васыль молча кивнул. В глазах у него светилась мрачная тоска.

Одновременно с ним Александр ответил:

– Нет.

– Васыль, вы кивнули? То есть знали?

– Да, – мрачно сказал паренёк, который ходил в школу, когда война на Донбассе началась.

– То есть вы знали, что людей убивают?

– Да. В новостях показывали.

– Такие же вэсэушники, как вы, – уточнила я.

Васыль снова кивнул.

– Да, – обречённо сказал он.

– И у вас не возникло морально-этических вопросов, когда вы записывались на контракт?

– Я не думал, что я попаду именно в ООС, – просто ответил Васыль.

То есть обстрелы и бомбежка не скрывались даже на самой Украине… только как это объяснялось?

– Как это объяснялось, Васыль? Что там террористы-сепаратисты?

– Да.

– А вы к этому лично как относились?

– Безразлично. Они воюют. Я думал, что буду нести службу рядом с домом. Что я буду рядом с домом работать на контракте, – повторил он, – а не в ООСе.

В итоге эти два «заробитчанина» всё-таки попали на Донбасс – под Мариуполь, в Павлополь.

– Мы не допускали проникновения вражеских войск РФ в сторону Украины. Так нам говорили. – Василь нервно посмотрел в пол и дёрнул кадыком. – Недолго, пять месяцев.

– Но там не было российских войск. – Я свидетель, до признания Республик на Донбассе не было российских войск. – Вы понимали это?

– Нет, – покачал головой Васыль. – Если честно, мы даже противника не видели.

– Просто ходили, смотрели, нет ли кого, – добавил Александр. – Оборону держали просто на позициях, всё, не более.

Не то чтобы в этой ситуации было что-то невероятное, с моей точки зрения: служить пять месяцев «на глазах» второй линии обороны… Я, в принципе, видела таких ребят и в ДНР, они тоже занимались тем, что наблюдали и рыли окопы; разумеется, в те месяцы, когда на Донбассе не было обострения. Васыль и Александр, похоже, несли службу как раз в относительно спокойное время.

– Расскажите вообще, как вам служилось, – предложила я.

– Не особо, – мрачно ответил Васыль.

– А что не нравилось?

– Коррупция. Почти каждый месяц скидывались от ста до семисот гривен с зарплаты. Могли и тысячу, но это уже в ООСе.

– Скидывались кому, командиру? – не поняла я.

– Да. Ну, якобы на ремонт техники, на всякую канцелярию и прочее.

– Какому именно офицеру?

– Не знаю, нам просто давали номер карты.

Дождавшись ротации и покинув Донбасс, Васыль и Александр ушли в отпуск.

– Нас досрочно вызвали из отпуска угрозами, якобы, если мы не явимся из отпуска, нас посадят, будет уголовная ответственность. Вызвали как будто на учения. Говорили, что это злагодження, – рассказал Васыль.

Я довольно неплохо понимаю украинский, но на «злагодженни» растерялась.

– Ну это типа как переподготовка, – объяснил Александр. – Типа нас всех собирают на полигоне, мы тренируемся – вот это злагодження.

– Тренируем командную работу, чтобы лучше понимать друг друга без слов, – уточнил Васыль.

Это было 24 февраля, в день начала военной спецоперации. 24 февраля вечером, примерно в 11 часов, Васыль и Александр, не следившие за новостями, выехали, как они полагали, на полигон. И в девять утра 25 февраля уже были под Мелитополем.

– Мы думали, что едем на учения, а получилось, что нас закинули воевать, – сумрачно сказал Александр.

Я вспоминаю: украинские СМИ и блогеры активно распространяют истории о том, как российские солдаты едут якобы на учения, а оказываются на Украине в чистом поле. Похоже, у этой истории есть вполне реальная база, практикуемая в ВСУ. Вот они, вызванные на учения, сидят, глазами лупают.

– Они все прекрасно знали, просто нам ничего не говорили, – добавил Александр.

По его словам, якобы на учения, а на самом дел, на боевые, сдёрнули всю бригаду.

– Не знаю, какая судьба постигла бригаду. Знаю, что нас постигло: только начало смеркаться, нас полностью обстреляла артиллерия. Одного человека ранило. Мы передислоцировались на 10–15 километров, и нас опять накрыли. По времени четыре-пять часов нас артиллерия била полностью. Ближе к утру артиллерия стихла – всё, тишина. Нам сказали: ждите, колонна должна ехать. А у нас даже боекомплекта особо не было. Колонна на нас ехала большая, и они это прекрасно знали. И нас оставили на мясо. На мя-со, – по слогам повторил он.

– Двоих, что ли?

– Не, нас было от двадцати до тридцати.

– И что дальше?

– Ну что дальше? Дальше мы сдались в плен, – пожал плечами Александр.

– Все?

– Не все, мы с Васылем двое. Остальные кто разбежался, кто погиб.

– И много погибло?

– Человек десять-пятнадцать точно, – уверенно ответил Васыль.

Оборонялись вэсэушники меньше суток. Уже 26-го рано утром всё было кончено, и они сдались.

Я спросила:

– Если бы можно было сейчас что-то изменить, что бы вы изменили?

– Даже не знаю, – покачал головой Александр.

– Не приехал бы из отпуска, – усмехнулся Васыль.

– А мыслей о том, что, возможно, не стоило идти на этот контракт, не возникает? – поинтересовалась я. – Или настолько была печальная ситуация?

– Очень была печальная ситуация, – засмеялся расслабившийся уже окончательно Васыль. – Кто ж знал, что так вообще случится.

В них не было рефлексии и сожалений. Они переживали за близких: мол, если покажут интервью, то тем могут угрожать в СБУ. Они утверждали, что с ними нормально обращаются в плену, да и в целом, кажется, воспринимали случившееся с ними как проблему – не как катастрофу.

Заробитчане. Они были не убийцы, не маньяки, не садисты и не герои – заробитчане.

В первый раз я поехала в Мариуполь 22 марта 2022 года.

Тогда российские войска занимали только окраины города. Шли городские бои. Людей только-только начали выводить. Мы с волонтёром Андреем Лысенко подъехали к посёлку Виноградное с левого берега Кальмиуса, разделявшего Мариуполь на две части. Тут уже толпился народ.

И ещё они шли – поодиночке, по двое, по несколько человек, с баулами, с собаками, с кошками в переноске, редким ещё ручейком, потому что тогда ещё боялись выходить лишний раз на улицу – но шли.

Шли, вливаясь в это гомонящее человеческое озерцо, толпившееся у бывшей школы, и волонтёры ещё, кажется, не совсем понимали, что делать со всеми этими людьми. Это потом навык обкатается до автоматизма, а тогда это были первые выходившие из Мариуполя люди, три недели просидевшие в подвалах, грязные, исхудавшие, измученные, и со всеми надо было что-то делать.

Лысенко обратился к волонтёрам с вопросом, можно ли попасть в город. Нас отправили к коменданту Виноградного с позывным Ильич; это был офицер среднего роста, с открытым лицом и зычным голосом. Тогда он ещё не завоевал себе того авторитета, что завоюет впоследствии, но уже командовал вполне уверенно. Пускать нас в Мариуполь он категорически отказался, даже узнав, что Лысенко привёз полную машину продуктов.

– Раздавайте здесь, – сказал он. – Там до сих пор летит все, что можно, даже по домам на окраине.

Машина Андрея была загружена на сборы с моего канала. Перед тем как ехать в этот раз на Донбасс, я собрала крупную сумму и передала её Лысенко. Сейчас я бы не пошла на такой сбор, когда вся отчетность находится на ком-то постороннем; тогда же мы не думали об этом, собравшись в каком-то одном порыве помочь братскому народу. Самое начало специальной военной операции, пора надежд.

Узнав это, Ильич смягчился ко мне, но пускать отказывался.

– Ты пойми, там осколок мины поймать – как нечего делать, даже на самой окраине.

– У меня есть бронежилет и каска! – возражала я.

На самом деле бронежилет мой представлял собой пустой чехол без плит. До начала СВО броники не были дефицитом, и на съёмках я всегда могла одолжить чей-то чужой бронежилет. Сейчас же ситуация изменилась, а без брони на передовую запрещали ездить пресс-офицеры. В Москве я успела найти только чехол, а вот плит к нему уже не было. Понадеявшись на везение, присущее слабоумию и отваге, отправилась в чём было.

Зато, по крайней мере, он был лёгким и не оттягивал плечи так, как настоящий бронежилет.

– Завтра, – сказал Ильич. – Приезжай завтра, довезу до церкви, не дальше. А пока здесь общайся.

И я пошла общаться.

Андрей раздавал гуманитарку, я нашла отдельно сидевшую женщину лет шестидесяти – по лицу она выглядела на шестьдесят, а так ей могло быть и меньше; волосы, по крайней мере, были неплохо пострижены и выкрашены в блонд. И обратилась к ней с жадными вопросами: что там? Ну как там? Что там за ад, из которого вы вышли?

И оказалось, что никакая пропаганда мне не врала.

– Я живу, жила, вернее, по улице Полтавская, Левый берег, дом номер 7. Мы уже три недели в подвалах. «Нацики» прятались в домах, выгоняли нас из наших квартир, прятались в наших квартирах… мы жили в подвалах. Сначала нас они обстреляли… наши девятиэтажки. В упор обстреливали наши девятиэтажки. Потом этим не закончилось. Потом опять давай обстреливать каким-то оружием, чтоб пожары… в общем наши девятиэтажки вообще посгорали, всё имущество… Мы три недели безвылазно… Вот, посмотрите, – она протянула мне невероятно грязные руки с чёрными ногтями, – три недели… руки грязные. Безвылазно в подвалах прятались. Без воды, без еды, вообще без света…

«Нацики», то есть «азовцы», заняли трёшку её соседей по перегородке и, по её словам, ориентировались оттуда, куда стрелять. Жители сидели в подвалах, и правильно: сгорела вся девятиэтажка. Со всем бережно нажитым за годы имуществом, банками-закрутками, занавесками, старыми фотографиями. Не осталось ни одной целой квартиры.

– А потом денээровцы пришли и сказали: «Выходите из подвала», – бесхитростно завершила она.

Я была так поражена, что даже не спросила её имени. То есть я успела почитать пару репортажей о зверствах «Азова» и ВСУ, но, повторюсь, тогда люди только-только начали выходить, и массовых свидетельств ещё не было. Да и, признаться, я считала, что наша медийка преувеличивает. Тут же передо мной сидела живая свидетельница ада, пережившая натуральную оккупацию якобы своими же.

Однако я вспомнила о своём профессиональном долге – ни во что не верить и во всём сомневаться, так что уточнила:

– А откуда вы знаете, что именно «нацики» вас обстреливали?

– Ну как? – простодушно удивилась женщина без возраста. – Если они… Ну как? Мы знали. А кто ещё? Не было ДНР рядом. Не было в тот момент… А эти через дорогу сначала появились, по Азовстальской. А у нас – Полтавская, тут дорогу перейти надо. А у нас «нацики» там. Причём они так вот – то в одном доме побудут, там выгонят из квартир. Там обстреливают… Потом перебегают в следующую девятиэтажку и, короче, вот так вот – замкнутый круг.

Проходивший мимо подросток включился в разговор:

– По дóмам, по дóмам бегали так. Сначала в наш, в следующий… в наш, в следующий… по девятиэтажкам бегали.

– А когда вы выехали оттуда? – спросила я.

– Ну вот сегодня. Вот, пришли денээровцы к нам в подвал и сказали: «Выходите. Быстренько, вам на сборы – минута». Мы похватали сумки с документами – и всё.

Автобусов не выделяли, чтобы везти людей. Автобус – это потенциальная «жирная мишень». Шли пешком. Семь километров.

Имя я так и забыла у неё спросить. Тоже мне, журналистка.

Следующей моей жертвой стала хрупкая бабушка в расстёгнутом пуховике, под которым во множестве были напялены кофты. Так было у многих. Такое впечатление, что, уходя, эти люди старались унести на себе побольше добра. А может, они так грелись в подвалах холодного мариупольского марта.

Бабушку звали Галина. Она вышла вчера, сначала боялась идти, а потом посмотрела и увидела, что толпы людей идут в Виноградное. И решила рискнуть. Здесь у неё, в конце концов, жили дочь, зять и внучка, она решила попробовать как-то их найти. Двадцать дней она провела в подвале. Это потом подобные свидетельства стали чем-то рутинным, тогда же каждый раз поражало: «Три недели в подвале!»

– А что же вы ели?

– Сразу, что с собой схватили, тем и питались, а потом ничем. Потом воду, да… снег шёл, мы собирали воду дождевую. Мы её кипятили, из неё пили чай. А есть было нечего.

– И сколько дней вы не ели?

– Две недели. Вот сюда, – она протянула руку, показывая на неё, – попал осколок. В кость. Осколок вытягивали. Это пятого числа случилось. Как раз мы только вышли из подъезда… Пошли, и такое ощущение, что я или взлетела, или пропала куда-то, непонятно было. Потом открываю глаза – вроде бы на месте, мы с мужем шли… я не обратила внимание, что кровь льётся. Дошли до следующего дома, там женщина стояла, открыла подъезд, говорит: «Смотрите, вы вся в крови». Зашли, она дала нам перекись, обработали. Потом она говорит: «В этом доме есть подвал. Идите туда, куда ж вы пойдёте». Ну, естественно, никуда после такого мы не вышли бы уже с того подъезда…

Она прервалась и заплакала. Тихо, сдержанно, по-старушечьи.

И тут к ней подошла женщина. Высокая, крепкая, по ней и нельзя было сказать, что она родственница этой высохшей старушки, две недели голодавшей в подвале. Но это была её дочь, ещё одна, мариупольская, тоже вышедшая буквально накануне и уже успевшая встретиться с матерью.

Виктории таких тяжёлых испытаний, как её матери, не выпало: никакой осколок её не кусал, продуктов хватило. И она была настроена оптимистично.

– А знаете, как мы этого ждали! Восемь лет ждали. Нельзя было сказать ничего лишнего, мы ходили запуганные такие… Только дочь говорила постоянно: «Я буду петь песню “Вставай, Донбасс”». Я говорю: «Таечка, ты если споёшь эту песню, нас и оставят вот здесь, на посту». Сейчас у неё столько счастья, столько радости… У меня бабушка умерла, ну, с той мыслью… за руку меня взяла, спрашивает: «Виточка, а наши уже пришли?» Я говорю: «Пришли, бабуля». Она отвечает: «Ну, слава Богу». Вот верите, девушка? Честно, не встать мне с места, она умерла с этой мыслью. «Наши зашли уже?» Я говорю: «Зашли!»

А со стороны уже отозвалась другая женщина:

– Восемь лет люди ждали.

И ещё несколько человек загомонило:

– Восемь лет ждали, да. Восемь лет и два месяца. Очень мы ждали… Не думали только, что настолько будет всё жутко и страшно. Восемь лет, восемь лет мы ждали, да. Изо дня в день ждали… Когда? Когда? Мы не думали, что дойдёт до такого, чтобы разгромить… Укропы сровняли с землёй, да.

Последнее – это сказала Виктория. Я опять-таки уточнила:

– Вы уверены, что это именно они?

– Однозначно. Трое суток мы сидели в подвале, прилёт этот, со стороны «азовцев», с западной стороны по нашей… лупили по нашему подвалу, знаете? Вот, это были наведённые точки, и трое суток по нам лупили… Укропы сто процентов. И снайперы укроповские сидели на церкви.

– А как вы выбрались?

– Мы выбрались раньше, да. Я живу по Советской, 5. Мы сидели трое суток в подвале, а потом, ну, когда ребёнок уже, смотрю… она терпела, терпела, а потом у неё уже началась жуткая истерика, она кричит: «Мамочка, я не хочу умирать! Я хочу жить!» И мы приняли решение с мужем – бежать. Бежать через огород. Но мы только вылезли из подвала, а по нам снайперы. Пули только летят над головами. Я икону взяла. С иконой бежала, говорю: «Господи, спаси нас. Господи, спаси нас!» И ребёнок за мной. И муж прикрывал нас сзади, говорил: «Вы бегите спереди, чтобы, если что…» И мы оттуда, с Божьей помощью, но выбрались. У соседей сидели. А потом уже ребята военные нашли нас. И говорят: «Идите в эту сторону, здесь вам будет безопасно». Здесь мы с мамой и встретились. Но мы уже прощались с жизнью, когда в подвале сидели. Уже, знаете, такие были мысли, что нас уже нет. Я её как увидела…

Она замолчала, бережно обнимая хрупкое тело матери.

Про снайперов – это было слишком для меня. Я подумала тогда, что ей показалось, и это были случайные выстрелы, свист которых она приняла за целенаправленную стрельбу по ним. В самом деле, не могли же украинские военные развлекаться бессмысленной стрельбой по гражданским, думала я…

Я тогда ошибалась.

На следующий день я приехала снова с Лысенко, он опять привёз машину гуманитарки. Я чувствовала себя ещё оглушенной вчерашними откровениями, но помнила о том, что намерена попасть в город. Кому-то из журналистов это уже удалось, и мне тоже хотелось увидеть, что там, внутри ада, про который рассказывали эти люди.

Да и, что лукавить, кадров хотелось.

Ильич был на месте. Он поздоровался довольно доброжелательно, и я напомнила ему, что сегодня он обещал пустить меня до церкви.

– Ладно, – согласился он почти сразу. – Но не на вашей машине. Сам отвезу.

Передвигались мы на «буханке» с Ильичом и ещё двумя бойцами. До церкви оказалось рукой подать. Сгоревшая, с проломленным куполом, она стояла на самом краю Мариуполя. Дальше начинался частный сектор. До высоток ещё было неблизко. У самой церкви стоял пост.

– Дальше нельзя, – сказали мне.

– Пусть до улицы дойдет, – отмахнулся Ильич, – это со мной.

Слова Ильича «это со мной» ещё часто будут работать в Мариуполе лучше любой аккредитации. И, старательно снимая разрушенную церковь, я пошла по дороге, из которой был вырван асфальт и на которой валялись обломки и камни. Дальше начиналась улица. Несколько домов на ней были уничтожены прямыми попаданиями. Мне приходилось видеть уничтоженные дома, но никогда – в таком количестве сразу.

Я всё снимала.

Я не знала, чьи снаряды взорвали их – российские или украинские.

– Дальше всё, – крикнул Ильич, – назад иди. Не задерживайся.

Я медленно пошла назад. По-весеннему светило солнце. Со столбов свешивались оборванные провода.

По дороге назад мы остановились подобрать женщину с небольшой спортивной сумкой. Она медленно шла в сторону Виноградного, прихрамывая на ходу. Её разместили на одном из сидений «буханки».

– Я сама с Толокновки, – взволнованно говорила она. – Три недели у дочки была, тоже в подвале сидели. А отец у меня так в Толокновке и сидит. У него ноги нет. Без ноги сидит, но хоть соседи, может быть, там что-то… Не знаю. Судьбу его тоже не знаю.

Звали её Татьяна, лет ей было что-то около сорока пяти, на грязном и осунувшемся её лице лежал тот же отпечаток подвальной темноты, что и на лицах прочих.

– У нас девочка была, три недельки только после роддома она с нами жила. Три недели ребёночку. Это, конечно, вообще страшно. Подвал холодный. Дите… Ой!.. Родители выбегали на улицу, подогрели воду на костре, что-то сделали и забегали… Вот такие условия были с ребёнком. Не знаю, потом они куда-то переместились. Потому что уже невозможно: холодно было там сидеть, в подвале. Они куда-то пошли в свой дом. Говорят, мы хоть воды попросим, помыть ребёнка, хоть как-то. Судьбу дальше я их не знаю. Три недели было ребёночку, – говорила она.

Довезли, и Татьяна смешалась с толпой гомонящих беженцев. Здесь, в Виноградном, как я уже успела узнать, вёлся первичный приём беженцев. Их кормили, оформляли и передавали дальше, на проверку, а оттуда – в постоянный лагерь. Очереди на проверку начинались почти от самого Виноградного. Проверяли на наличие наколок с нацистской символикой, характерных для бойцов шрамов и мозолей на пальцах.

Но здесь они только-только приходили в себя. Волонтёры раздавали горячую еду и чай, можно было посидеть, бессмысленно щурясь на солнце после долгих дней подвальной темноты. Снаряды сюда уже не летели.

Я увидела женщину средних лет, тёмную лицом, которая рыдала, сидя на лавочке. К ней никто не подходил, она так и заходилась в истерике среди толпы.

– Почему вы плачете? – спросила я.

– А что тут хорошего? – провсхлипывала она, нервно вытирая лицо платком.

Она вытирала, а слёзы бежали и бежали.

У меня не было ответа, но я постаралась ответить.

– Вы, по крайней мере, оттуда выбрались.

– Ну слава богу, хоть оттуда выбрались, – горько сказала она.

– Долго пришлось в подвале сидеть?

– Двадцать два дня просидели. Воды нет. Вообще – ничего. И вокруг дома горели, и наш дом горел, пятиэтажка четырёхподъездная. Четвёртый, третий подъезд вообще выгорели. У нас первый, начал тоже гореть. Ребята как могли, так и тушили. Они даже нам не давали дома тушить, начинали стрелять. Мы с труб ржавую воду сливали. С отопления.

Её звали Настя. Она пила ржавую воду из труб и растопленный снег. Разводили костёр возле подъезда, топили снег и пили его. На том же костре готовили скудные продукты. Сегодня к ней пришли люди и сказали, что открылся гуманитарный коридор. Она и пошла.

В этот день мы не стали задерживаться надолго. Вскоре после разговора с Настей мы уехали обратно в Донецк. Дорога занимала два часа. По пути светило солнце и казалось, что по сторонам прилетели авиабомбы, но это просто горела трава в степи.

В этот день я в основном общалась с людьми, которые стояли в очереди на подачу документов. После Виноградного их ждал распределительный участок, к которому и выстроилась очередь, а оттуда беженцев направляли в палаточный городок. Очередь была впечатляющая, дело двигалось медленно: беженцев осматривали на татуировки и характерные мозоли, чтобы исключить смешавшихся с ними боевиков.

Я разговорилась с девушкой, которая держала за руку девочку лет семи. Девочка была тихая, как и большинство детей, вышедших из Мариуполя, но вполне контактная. Им удалось выйти только сегодня: подвезли на машине добрые люди, иначе путь с ребёнком мог бы стать непреодолимым.

– Пешком пошли под обстрелами, и всё. Вот пошли, и всё. А по пути люди добрые подвезли уже досюда.

– Полина, сколько тебе лет? – обратилась я к девочке.

– Семь, – застенчиво ответила та.

– Полин, что ты помнишь? Ты в подвале сидела, да?

– Да.

– Как вы питались? Где воду брали?

– Ну, просто мы брали воду из снега.

– Из снега, да, пили, – добавила её мама.

– А кушали что, Полиночка?

– Мы иногда кушали пшеничную кашу, а иногда ещё макароны.

– А мама твоя здесь?

– Да.

– А папа не успел, да?

– Папу мы ждём.

– Мы сейчас ждём папу, – снова зачем-то добавила мама.

– И вы прям в подвале жили всё время?

– Да.

– В одном, во втором… Момент настал, когда мы пошли в другой подвал. А потом – сюда пришли, – сказала её мама.

– А что случилось, почему из первого подвала ушли?

– Потому что там, если честно, там оказались жадины. Ну, плохие люди, – объяснила Полина.

– Нет, не плохие люди. Были и хорошие.

– Они вам не давали еды?

– Нам папа нашёл другой подвал, – снова вступила мама.

– Нет, не не давали. Просто там были такие мальчики, плохие слова говорили. И мама просто забрала меня в другой подвал, – ответила Полина.

Похоже, она не потеряла способности общаться, как многие мариупольские дети.

Была пожилая женщина, которая везла мужа на тележке из супермаркета. Чудом ей удалось спустить его с восьмого этажа.

– По ступенькам прыг, прыг, прыг. И допрыгались до первого этажа, – объяснила она чуть ли не со смехом.

Ей, провезшей мужа восемь километров, чтобы добраться до Виноградного, теперь все казалось, похоже, лёгким.

Кто-то вёз в сумках котов и маленьких собак. У одной женщины висел на животе рюкзак, в котором довольно жмурилась трёхцветная кошка Маруся.

Разговорилась с семьей, которая ела лапшу. Муж с женой, дочь-подросток, маленький сын и дедушка в коляске.

– Обещали военные дать нам коридор, что можно пройти… Мы бегом собрались, что покидала – сама не знаю. И пошли, – рассказывала женщина по имени Лена.

– Какие военные? – привычно уточнила я, хотя коридор давали только российские войска.

– Наши, ДНР. Флаг сделали белый и пошли. Соседи дали коляску. Ну, всё…

– Похватали самое важное и пошли, – добавил муж, его звали Владислав.

– Папа лежачий… Ну и добрались с Богом.

– Чем вы питались? – спросила я.

– Магазин ограбили и питались, – ответил Владислав.

– Ну, магазины там все разнесли, – добавила Лена.

– Короче, чем могли, тем и питались.

– Люди делились всем друг с другом. Я не знаю, у нас все соседи хорошие.

– Даже, честно, сложно сказать. Ну как… Под пулями себе еду добывали.

– Снег выпал, снега насобирали. Воду эту пили.

– Дождевую…

– Потом родник там у нас в полях…

Украинские бойцы стояли между их домом и соседним. Прятались по подъездам и стреляли по людям.

– Одному человеку снайпер руку прострелил в собственной хате. Пошёл в собственную хату, его подстрелили, – сказала Лена.

– А потом люди поехали. Ну, правда, надели белую повязку. Так стреляли… Прострелили ногу, вылетело через попу, короче, – добавил Владислав.

Помощи администрация Мариуполя им не оказывала. Единственными, кто помог, оказались российские военные. За один день натаскали всего – картошки, консервов. Украинские же солдаты в ответ на просьбу помочь послали и потребовали сигарет.

Пожилой мужчина по имени Дмитрий рассказал, как у него на глазах снайпер «Азова» застрелил семнадцатилетнюю девушку.

– Мы только видели, как 17-летняя девочка пошла за водой с отцом… И её повалили… Её просто убили. В неё выстрелил снайпер. Отец потом принес её в соседний подъезд, убитую дочку. 17 лет девочке. А мы думали, ей лет 13 или 14, она такая была маленькая, худенькая. «Азовцы» объявили Комсомольский бульвар, вот где кафе «Чайка»… Вот кафе «Чайка» – это у нас спуск к морю. А там под морем есть у людей колодцы. Частные дома. И туда, видишь, у нас район на безводье, мужики на свой страх и риск бегали, брали воду. Все знали об этом колодце, все знали об этой криничке. Все туда бежали. Там людей стояло миллион. И даже, когда уже спрашиваешь, – а куда идти? «Там увидишь труп бабушки лежит, повернёшь налево. Увидишь труп дедушки – повернешь направо». И вот там, получается, отец, 38 лет. И дочка – 17 лет. И её снайпер подрезал. Уже с водичкой выходили. И они даже… Не знаю, успели они воды набрать, не успели… Вот он на руках принёс домой, положил. Рыдал два дня, истерика была.

Его с семьей вывез из Мариуполя парень по имени Игорь. Игорь искал свою семью, которая жила в районе хлебозавода. Но там ещё шли отчаянные бои.

– Вчера двоих похоронили. И прямо во дворе прокуратуры закопали. Старушки. От стресса умерли. Бабушки, 80, 90 лет, в подвалах сидят. Там и капельницы пытаются им ставить, какие-то местные кулибины, врачи. В вену там… Там у нас была одна врачиха в подвале. Она с какими-то лекарствами вечно суетилась. А так никакой помощи. Не то что крошки хлеба… Глотка воды нету!

Мариупольская администрация, как говорилось выше, бросила этих людей на произвол судьбы. Зелёного коридора украинские военные им не дали. Пришлось выживать своими силами. Вэсэушники этому противодействовали.

– Вот когда был хлебзавод, где был доступ к воде. К больнице, где можно доступ, отвезти больных и раненых туда. Вместо того, чтоб туда отвозить, они их расстреливали на перекрестке.

– Зачем? Зачем они это делали?

– А я не знаю. Они сказали так: «Вот так и вот так – не выходить». Только человек вышел, два выстрела, всё, труп. Вот я стою, на палке жарю два куска хлеба, поворачиваюсь, а тут хлопец из-за соседнего дома выходит. Ну, хлопец. С сумкой, обыкновенная спортивная сумка. Ну видно, что дядька. Только щёлк, щёлк, и я вижу, он только рукой машет – брык. Всё. Так он там и лежит.

Довелось встретиться и с человеком, непосредственно пострадавшим от обстрела ВСУ. Ильич попросил нас отвезти его в Новоазовскую больницу. Парень был совсем плох. У него было несколько осколочных ранений.

– Семнадцатого марта в 11 где-то, – рассказывал молодой мужчина по имени Виталий, пока мы его везли. – После 11 вышел я на улицу выносить мусор. И напротив были у нас 3 девятиэтажки. До этого нам сказали, что там поселились украинские военные. И когда выносил я мусор, около меня разорвался гранатомётный снаряд. И осколками ранило в грудь, в ногу. Лечились там, в подвале. Потому что другого… даже и возможности не было. Контузило… я не знаю, я не понимаю, потому что я не военный. Но в ухе постоянно звенит. Вот… И болит живот, поджелудочная, ключица. То есть куда попали осколки. Говорят, что чудом выжил.

Его перебинтовывали друзья и соседи, давали ему обезболивающее. Наконец, его подвезли до Виноградного, а мы доставили его в Новоазовск. Когда мы приехали туда, было совсем уже поздно, но врача мы нашли. Больница была заполнена ранеными военными и мирными. Место для ещё одного, однако, нашлось.

В следующий раз в Мариуполь я поехала на машине Жени Михайловой, зооволонтёра. Она везла с собой собаку беженцев, которые ждали её в лагере. Собаку Женя обработала после ранения – она, помимо всего прочего, была ветеринаром. Мы разыскали этих беженцев, и здоровенный беспородный пёс бросился к хозяевам.

– Джеки, мальчик! Мальчик мой, мальчик! Джекуня! Маленький! Заяц! Бог ты мой! Маленький! Иди сюда! Дома, всё! – радовалась немолодая женщина, встречая собаку.

– Давайте о важном: значит, ранку я забрила, обработала, ваша задача – не давать ей сочиться, – пыталась объяснить Женя, но, кажется, её мало слушали.

У Жени были свои задачи. Так, ей объяснили, что в подъезде многоэтажного дома на въезде в Мариуполь остался британский кот, которого не смогли вывезти беженцы. Женя ставила задачу этого кота забрать.

Впоследствии я стала говорить «покрасть кота». Не помню, как это слово вошло в мой лексикон.

Итак, Женя собиралась покрасть британца, а Ильич традиционно отказывался её пускать. Дело кончилось тем, что мы поехали на «буханке» военных вместе с ними.

Кота Женя нашла и даже подманила. Потом попросила Ильича его подержать, пока она поймает ещё одного кота, но кот оцарапал Ильича и вырвался. Ильич даже не ругался. Очень хороший человек.

Пока ловили котов, к нам подошла пара с маленьким ребёнком.

– Можно с вами выехать? – спросил отец.

– Грузите вещи, – ответил Ильич.

Они засуетились. Вещей было довольно много, они утрамбовывали их в «буханку» и всё просили подождать дедушку, отца матери, который отлучился за водой. Наконец, он появился – орущий матом и ковыляющий на одной ноге.

– Ну что произошло, что произошло? Я за водой пошел. Ходил туда, пока они не заселились в соседний дом. Сегодня пошёл – там бои такие, дома горят. Надел повязку белую, что я мирный житель. И он меня припас. Он первый раз выстрелил поверх головы, второй уже по ногам.

Нога у него была прострелена, текла кровь. Его подстрелил «азовский» снайпер. По его словам – специально, несмотря на повязку мирного жителя.

– Пи…расы! Украина! «Азовцы», глядь! Постреляли, сука, ноги! Ненавижу! – кричал дед.

– Давай это, садись, – утихомиривал его зять.

– Пи…ры, глядь!

Загрузились. Поехали.

– Как тебя зовут? – спросила я у малыша с перепачканной физиономией.

Тот посмотрел на меня и ничего не ответил.

– Он не говорит, – сказала мать. – Как началось все это, он перестал говорить. Его зовут Даня, Данил. Три года.

– Что вы ели? – спросила я. – Что пили?

– Ну, картошку, макароны, – пожала плечами она. – Военные нам хлеб привозят. Помощь оказывают.

– Всё время в подвалах?

– Числа с десятого марта начали выходить на улицу. А до этого всё в подвалах. Нас обстреливали с «Азовстали».

– Но там же Украина. Там сидит «Азов».

– Да, – вмешался мужчина. – Я работаю там. Работал. Первого числа ещё ходил – туда загоняли много техники, было много военных.

Мы выгрузили их в Виноградном. Там Николая Ткача, дедушку с простреленной ногой, отвели в медпункт. К счастью, кость не была задета, обошлось мягкими тканями. Я пошла общаться с другими жителями ПВР.

Разговорилась с тринадцатилетним парнем по имени Дима. Для своего возраста, правда, он был на удивление вдумчивым и серьёзным.

– Четырнадцатый год – это шуточки, знаете, по сравнению с сейчас, – заявил он мне. – Сейчас намного серьёзнее всё стало. И… как бы начали упором на людей наступать. Не сами между собой драться, а на людей именно. Людьми прикрывались.

– Кто?

– Военные. Украинские. Они и в наших домах сидели. Но именно в наших не очень долго, почти сразу ушли.

Я подумала: с 2014 года прошло 8 лет. В 2014-м ему было пять. Вся его жизнь прошла при украинском режиме, а он настроен против него.

Ещё на одну женщину я обратила внимание, потому что она держала на руках рыжую таксу.

– Из Мариуполя вывезли?

– Да, мы из Мариуполя, – гордо улыбнулась она. – Не бросили! Мы сидели всё время в подвале. Сегодня вылезли. Женщина ехала, сказала, может двоих взять. Мы прыгнули, приехали сюда. Дома у нас всё порушено, мы тут будем как-то обживаться. Это Жорик.

Ее звали Таня. Три недели она провела в нечеловеческих условиях.

– В ужасе, в кошмаре, в подвале, грязные, немытые, без воды, без света – без ничего! Мужчины выскакивали, на костре варили там какую-то баланду, и мы её ели. Вот так мы выживали. Связи не было! Мы ничего не знали, мы просто сидели в подвале! Только выйдем – бомбят! Мы опять туда. Ни радио, ничего не работало.

Сегодня она с семьей, наконец, набралась смелости покинуть подвал, который за эти недели стал вторым домом.

– Бомбили так, что невозможно было там уже находиться. Боялись, что нас засыплет. Моих соседей засыпало в частном доме – мужа с женой. Они там мёртвые. Ребёнка откопали, а их – нет. И они там так и остались.

Подошла Женя: темнело, пора было ехать в Донецк. В одном из частных домов на окраине Мариуполя, куда мы прогулялись после возвращения из городской застройки, она успела разжиться молодым хаски, брошенным хозяевами. Так мы и поехали. Хаски ехал у меня в ногах. Когда мы проезжали бывшие украинские позиции под Мариуполем, Женино внимание кто-то привлек. Это была молодая и очень тощая кошка, сначала показавшаяся мне котёнком из-за крайней худобы. Я взяла её под куртку. Так мы и ехали: хаски у меня в ногах и кошка под курткой. Когда доехали до Донецка, с кошкой расставаться я уже не захотела.

– Давай я возьму её к себе в гостиницу, – предложила я. – Найду ей через «Телеграм» новых хозяев, пристрою. А пока вымою и откормлю.

Забегая вперёд, скажу, что новая хозяйка для кошки нашлась в Ростове и что отъелась кошка до такой степени, что я заподозрила у неё беременность. Она оказалась невероятно ласковой и утешала меня после мариупольских поездок весь этот страшный апрель 2022 года.

В следующий раз я заезжала в Мариуполь с правого берега. Там удалось отодвинуть украинские войска немного дальше, и проехать в городскую застройку получалось глубже. Возле бывшего торгового центра «METRO» на окраине уже вырос пункт раздачи гуманитарной помощи, и потихоньку туда начали стекаться люди. Шли они пешком к ближайшему ПВР, находившемуся в Покровском. Говорили об автобусах, которые вот-вот запустят из Мариуполя в Покровское, но пока это оставалось слишком опасным.

Но вот что важно: продвижение шло каждый день. Небольшое, но заметное. Тогда ещё не было дронов в таких масштабах, особенно же не было ударных дронов, и журналист мог проехать за наступающей армией буквально след в след.

Был солнечный день. Посреди проспекта я встретила пожилую женщину. Звали её Надежда Александровна, и она подкармливала местных котов. Подкармливала их до войны, и во время войны не прекратила.

– Ой, я, деточка, всю жизнь животных любила и люблю, – застенчиво говорила она. – И я не боюсь этих: ну убьют и убьют. А кошки ж тоже кушать хотят, как и мы. Они приручились. Я как выхожу, они за мною все.

Встретила я и ещё двух мужчин. Обоих звали Михаилами, один был рыжий, другой темноволосый. И оба не хотели уезжать.

– Дети маленькие, куда я с двухлетним ребёнком, на фиг? – рассмеялся темноволосый Михаил.

– Тут наш дом, – добавил рыжий.

– А как вы тут выживаете?

– Тут сейчас поспокойнее стало, – ответил рыжий. – Ребёнка держу в подвале еще. Сам уже в доме. У меня частный дом, вот там, за девятиэтажками. У меня во двор 120-й снаряд прилетел. Куска дома нет, окон нет. Ну, потихоньку окна восстановил. Дверей нет, двери так закрываем. Выложил трубу, топим печку. Выживаем. А как? Куда деваться?

– А как же вы еду добываете?

– Гуманитарка, какие-то были запасы старые, которые дома оставались, – пожал плечами темноволосый Михаил.

Я слышала о том, что из всех магазинов съестное разобрали в первые же дни боевых действий. Михаилы подтвердили, что, когда начали стрелять, продукты стали тащить. А когда появились военные, они сами открывали магазины и предлагали оттуда уносить еду, чтобы та не испортилась.

– А как к вам российские военные относятся? – спросила я.

– Вообще отлично. Как к своим. – Это темноволосый Михаил.

– Паспорт посмотрели – и всё. То есть, как рассказывают, что мордой в пол «ложат», неправда. – Это рыжий.

– Не, это самое, у меня прямо база. Мы уже там кофе вместе пьем. Вот, и нормально общаемся. – Темноволосый.

– У нас тоже вот военные базировались. Базируются сейчас на стройке. Тоже и подкармливали, и всё. – Рыжий.

– Но плохого ничего не могу сказать. Отлично.

– Ну да, и детям молоко даже давали ультрапастеризованное.

Прошли во двор и дальше на бывший пустырь. Там рыжий Михаил показал братскую могилу, которую выкопали для местных жителей. Те, кто умирал от естественных причин – а естественные причины во время войны никуда не девались, – тоже ложились в неё. Туда свозили людей со всей этой части города.

– Девятого марта, когда я сюда подходил, тут было человек сто, – сказал Михаил. – В основном, конечно, старики. И как раз подъехала служба, что, ну, перевозила покойников. Я спросил: «Мужики, ну, кто такие эти люди?» Он говорит: «Ездим по домам, где кто умер, собираем». Говорит: «Есть тут и убитые, но в основном собираем тех, кто сам умер». Вот так вот, в кучу скидывали, один на одного, позабрасывали в яму». В яму поместится, ну, человек 500 наверно. И потом начали бомбить. 9 марта и я ушёл в подвал, и до 17 марта из подвала мы не вылезали.

Ещё одна молодая женщина, которая встретилась мне по дороге, везла малыша в коляске. В целом на окраине правого берега Мариуполя было значительно спокойнее, чем на левом берегу – там сказывалась близость «Азовстали» к выезду из города.

Её звали Виктория, и своего Пашу она родила 25 февраля, через день после начала боевых действий.

– Выехать мы не можем, потому что у нас второй этаж, внизу у нас магазин, – рассуждала она. – Всё выгорело. У нас останется квартира, и, если мы уедем, потом приедем сюда, тогда мы останемся без ничего. Потому что мародёрство, знаете. Могут обокрасть.

Они подготовились к рождению малыша: пеленки-ванночки, бутылочки-кашки. Рожала она в третьем роддоме, том самом, который был впоследствии взорван. По сообщениям украинских СМИ, взрыв произошёл в результате авианалета, но люди, с которыми мне удалось, забегая вперёд, пообщаться, утверждали, что самолётов не было – а значит, скорее всего, причиной трагедии стал удар украинской артиллерии. Но Виктория этого не застала, она родила раньше.

На правом берегу я впервые почувствовала, что бесконечный ужас Мариуполя отступает. И у города появляется надежда на мирную жизнь. До этого было ещё далеко, бои шли в центре, но девушка с ребёнком в коляске уже рассуждала о том, что не хочет бросать квартиру – а значит, хотя бы от окраины бои отодвинулись.

В тот день я не поехала в Мариуполь. Сильно бомбили посёлок Александровка под Донецком, и я решила начать с него. За месяц до СВО я приезжала туда и даже записывала интервью с главой посёлка. Вот и сейчас отправилась, но по дороге решила сначала заехать на свежий обстрел: на Текстильщике украинский снаряд прилетел в многоэтажный дом. Несколько этажей казались просто вырванными.

Люди толпились во дворе, переговаривались. Кого-то уже достали неживыми. Кто-то продолжал оставаться под завалами.

– Плитами завалило, мы вообще не знаем, жива ли она, – нервно, но без слёз говорила мне женщина средних лет. – На девятом этаже она, вот, смотрите. Где рухнуло, левее – вот это целые комнаты. У неё на ту сторону спальня, она там была. Вот абсолютно ничего не знаем. И телефон звонит у неё, но она не отвечает. Живая ли она… Кричали, пока папа там был – она не отозвалась.

Отец находился в другой комнате, но не пострадал. Его сняли с дома с помощью люльки.

– Он говорит: «Я ей кричал, она не отозвалась». Он в зале был. А она в спальне. Получается, туда рухнула плита и, видимо, привалила как-то… Ну, дверь вообще завалило, они не смогли из зала зайти в спальню. С той стороны залезли через окно, через лоджию. А дальше – полная неизвестность.

Женщину, которая молчала под завалами, звали Галина. Её дочь надеялась, что она ещё жива и спасатели успеют с помощью. Я не знала, что ей сказать. Я всегда теряюсь перед лицом чужой беды. Поэтому я тихо ушла и поехала в Александровку.

Там меня ждал сюрприз: администрация была закрыта. Я недоумённо постояла возле крыльца и заметила дедушку, который махал мне рукой, стоя на выходе из подвала школы, расположенной напротив. Подошла к нему.

– Здравствуйте! А администрация закрыта?

– Ты что? – удивился он. – Администрация давно уже на Петровку перебралась. И ты тут так не стой. Тут летит постоянно. Всё, что может, летит. Полчаса назад прямо в школу прилетело, где мы сейчас стоим.

Страшно мне стало не за себя – в те безумные весенние дни мы все были бессмертными, и я не испытывала страха. Страшно стало за водителя: если что-то случится с машиной, мне представилось, что я должна буду выплачивать ему за неё.

– Иди к нам в подвал, журналистка, – по-доброму подсмеивался он надо мной. – Посмотришь, как мы тут живём.

Дедушку звали Владимир Александрович. В подвале жило ещё десять-пятнадцать человек. Все в темноте, при свечах.

– Как вы здесь живете?

– Ну как тебе сказать, – ответил он. – У меня такое ощущение: я узникам, которые в одиночке, не завидую. И вот это подземелье – это тоже каторга. И это восемь лет. Дело в том, что нас 8 лет бомбят. Мы уже в этом подвале как свои жители. Понимаете, да? Нам очень тяжело. И у нас единственная надежда, конечно, на то, что освободят нас от обстрелов, от бомбёжки. Страшно, конечно. Но я, в принципе, мог бы дома сидеть. Но опять же – одиночество есть одиночество. Ну, понимаете, как… Как Омар Хайам говорил: «Душа моя, чего же ты боишься? Судьба расписана давно. Когда же страха ты лишишься, случится то, что суждено». Да, страшно. Очень страшно. И люди боятся. Жена, из-за жены я тут… Я, в принципе, мог бы и дома. Но, опять же, дома – это одиночество. Страшно. Нету ни телевидения, ни интернета, ни воды. Так и живём восемь лет. Ну, правда, вот это последнее время – очень тяжело. Тяжелейшее время. Но стараемся выжить.

– Спецоперация – как вы к ней относитесь?

– Освобождение Донецкой области? Положительно. Вы ж поймите правильно, – он сбился с «ты» на «вы». – Что такое, во-первых, фашизм? Это фашисты. Это самые натуральные фашисты. Нельзя считать их людьми, их, которые издеваются над людьми, над пленными. У них нет ничего человеческого. Так нельзя. Ну, был у нас Советский Союз. У меня до сих пор ностальгия о Союзе. Всё-таки мы жили мирно, у нас была страна, мы развивались, развивались и экономически. И радовались нашим успехам. А вот это что? Это же разрушение. Его ж всё восстанавливать надо. Ой… Так что… Мы как… Живём надеждой. Но самое страшное, конечно, за вас, молодых. Мы уже жизнь прожили. За вас, молодые… Гибнут молодые хлопцы. Люди гибнут молодые. Вот это страшно.

Горели свечи – толстые белые хозяйственные свечи. Люди постепенно стали подтягиваться на разговор.

– Это было что-то полчаса назад, – вступила женщина, еле различимая в темноте. – Подвал дрожал и подскакивал.

– Серьёзный обстрел был.

– Очень. Очень.

– Очень даже…

– В школу попало, да? Говорили, в магазины.

– Да, магазины – это ниже.

– Туда. Туда вниз. Там, говорят, посносило все дома, все магазины.

Я спросила, давно ли они сидят в подвалах. Ответили, что второй месяц. Получалось, что совсем как мариупольцы.

– Уже у нас просто нервы не выдерживают этих звуков, этого шипения, этих взрывов. Всё. Это люди, у которых нервы закончились. Их нет больше. Ни сил, ни нервов, ничего.

– Так 8 лет.

– Уже сил нет. Просто плакать хочется, и всё.

Я не выдержала и спросила, что им привезти. Я тогда не занималась сборами, но у меня было немного своих денег. Мне хотелось сделать что-то для этих людей, сидевших в темноте и так тепло принявших меня.

– Свечей бы.

– Да кто его знает… Воды у нас нету.

– Да, воды вообще ж нету…

– Вообще никакой.

Мы с безропотным водителем Лёшей поехали в Донецк, на Петровку, и в ближайшем супермаркете затарились пятилитровыми баклагами воды и коробками со свечами, сколько их там было. Забегая вперёд, скажу, что после Мариуполя я практически перестала работать с гражданскими. Слишком тяжело было видеть их тяжёлый быт и не иметь возможности помочь.

Так я уехала из Александровки.

Очень многие просили, чтобы я вывезла их знакомых и родственников из города. Ситуация осложнялась моим тяжёлым топографическим кретинизмом, слабым представлением, где стоят наши, а где уже не наши, а также тем, что мой водитель Лёша вообще-то был жителем Донецка, уроженцем Никольского и сам Мариуполь увидел вместе со мной.

Но вот однажды так получилось, что меня попросили вывезти дедушку по адресу, который я уже более-менее представляла по предыдущим поездкам, и ещё одну семью, адрес которой я тоже более-менее представляла. Дело было первого апреля, и семья жила прямо напротив драмтеатра, а из сводок новостей я знала, что драмтеатр наш. Я надела свой броник – плитник без плит, который отлично защищал меня от вопросов пресс-службы «куда без броника», и мы рванули, предварительно загрузив багажник едой и водой.

Тут стоит пояснить, что плитник без плит я носила не по какой-то отчаянности, а по безденежью – всю жизнь я была нищебродом, и на плитник у меня денег хватило, а плиты к нему стоили уже какую-то запредельную сумму. Впрочем, фатализм спасал меня не хуже СИБЗ, к тому же на голове у меня имелась вполне рабочая, хотя и страшненькая каска.

Дом первого дедушки мы с Лёшей и журналистом Никитой Цицаги (он был моим почти постоянным напарником в тех поездках, куда я выбиралась с Лёшей) нашли быстро. Открыли багажник. Гуманитарку размели в момент. «Дом такой-то, третий этаж», – сказала я двум бабушкам. Те почему-то переглянулись и показали на дом.

– Только его там нет, – сказали они.

– Ну, я проверю на всякий случай, – бодро заявила я и пошла на третий этаж.

Там выяснилось, что «он», которого нет, – это не дедушка, а третий этаж. Снаряд попал прямо в площадку, и третий этаж отсутствовал как факт. Был четвёртый, был второй. Вместо третьего зияла дыра.

Я спустилась и начала расспрашивать местных, готовивших еду на костре, где бы мне найти тут одинокого такого дедушку, Филиппом зовут.

– А вон он, в ковре лежит, – махнул мне какой-то мужчина.

Понадобилось ещё много расспросов, чтобы выяснить: мёртвый дедушка в ковре был неходячий, к тому же рядом с ним в ковре лежала его бабушка. Дедушка Филипп же был ходячий и без бабушки. Дальнейшие выяснения привели к тому, что от обстрелов у Филиппа, и так близкого к деменции, окончательно помутилось в голове, и он ушёл в неизвестном направлении.

Судьбу его я не знаю.

Что ж, мы поехали дальше, в центр города. На одной из улиц буквально на капот бросилась женщина лет пятидесяти:

– Умоляю, заберите нас отсюда! Мой муж и мой сын погибли при обстреле, я с невесткой и с двухгодовалой дочкой. Заберите нас, пожалуйста.

– Я… Я не знаю, – беспомощно сказала я. – Я должна забрать семью. Если не получится… Давайте тогда здесь через полчаса с вещами.

Она плакала и благодарила, а я думала, что всё-таки заберу семью, и места не хватит, и что же делать.

На блокпостах нас останавливали, я демонстрировала аккредитацию, и нас спокойно пускали дальше. Так мы доехали до драмтеатра. Я высунула в окно телефон и радостно комментировала:

– Совсем недавно здесь шли жестокие бои, да и сейчас обстановка непростая. Вот и сейчас мы слышим, как работает снайпер…

Снайпер действительно работал. Почему ни у меня, ни у Лёши в голове этот факт не сложился с тем, что, в целом, это может оказаться какой-то небезопасной штукой, я не знаю. Возможно, коллективное размягчение мозга.

Итак, под аккомпанемент работы снайпера и ещё почему-то автомата я выхожу у искомого двора и иду, попутно фотографируя разграбленную аптеку, разбитые витрины магазинов, из которых как раз-таки не унесли дорогостоящую технику – понятно, лекарства нужнее компьютеров. Захожу во двор и натыкаюсь на штурмовую группу. Командир смотрит на меня в искреннем обалдении.

– Девушка. А вы кто?

– Я журналист, – радостно сообщила я. – Вот моя военная аккредитация!

– Понимаете, – ответил вежливый командир группы. – Тут стрелковый бой. Ваша военная аккредитация вам вообще не поможет. И вообще, почему вы без каски?

Это он ещё не знал, что у меня плит в бронике нет. А каску я сняла, потому что она тяжёлая, головой неудобно вертеть.

– Ну понимаете, я должна вывезти семью, – объяснила я. – Она вон в том дворе, дальше, в подъезде, в подвале прячется. Я дойду туда осторожненько, выведу их, посажу в машину – машина вон там – и мы уедем.

Взгляд вежливого командира стал каким-то нехорошим. Возможно, он заподозрил во мне украинскую диверсантку или блаженную. Но как блаженная оказалась в центре Мариуполя в бронежилете и без каски?

– Девушка, – ещё раз терпеливо пояснил он, – они не выйдут из подвала. И не пойдут с вами. Потому что стрелковый бой, девушка, идёт ПРЯМО ЗДЕСЬ. А вы без каски!

Ну что ж такое! Дедушка ушёл непонятно куда. Семья никуда не пойдёт, потому что стрелковый бой. И тут мне навстречу вышел тощий чёрный кот без хвоста.

– Кыс-кыс-кыс, – позвала я его. Кот обрадованно взбежал ко мне на руки.

Тут командир группы понял, что я всё-таки не диверсантка, а блаженная. И обнял меня.

– Пойдемте, я вас до машины провожу, – сказал он. – И носите каску.

– Берегите себя, – попрощалась я.

Через полчаса нас действительно ждала та самая женщина, которая бросилась на капот машины – Анжелика, её невестка, совсем юная, может, двадцати двух лет, Лера, и завёрнутая в одеяло двухлетняя девочка Каролина.

Сначала я хотела оставить их в ПВД, но там было столько народу, а они были так измотаны, к тому же, Каролина болела, что я плюнула на всё и потащила их в Донецк. На одном из блокпостов нас хотели развернуть, но после стрелкового боя мне было всё нипочем, и я включила харизму танка. Нас пропустили.

Поселила там в свою гостиницу – они хоть помылись, заказала еду. Ленка Голодник, моя подруга и волонтёр, отвезла их сделать документы по ускоренной процедуре, пригрозив московской журналисткой, то есть мной, а потом посадила на автобус до Ростова. Там жили их родственники.

Через несколько месяцев оказалось, что Ростов не был конечной точкой. Семья уехала в Вильнюс и дала антивоенное интервью какому-то сайту. Нашла по упоминанию своего имени. Хорошо хоть про меня ничего плохого не сказали.

Следующая поездка была тоже на правый берег, тоже в центр с водителем Лёшей и Никитой Цицаги. Людей мы встречали уже много. Кто-то записывал через меня видеообращения, надеясь, что их увидят родственники и поймут, что их близкие живы. Чтобы не ехать с пустыми руками, я взяла у Александра Кофмана, руководителя фестиваля «Звезды над Донбассом», несколько продуктовых наборов, сколько влезло в багажник – Кофман через фестиваль организовал сбор средств для мариупольцев и формировал эти продуктовые наборы. Их я раздала в первом же дворе, где мы высадились.

– Мы уже месяц без новостей, – говорила взволнованная пожилая женщина. – Телефоны посажены. Не видим ничего. 21 день в подвале.

– Ну что ж это такое! Нацики, эти падлы, в нас стреляют, уничтожают людей. До каких пор? – вмешалась вторая.

Я задала привычный вопрос: как они поняли, что по ним стреляют националисты.

– Был момент. Расскажи, – кивнула первая.

– С этажей прыгали, – начала вторая. – Люди… Горел дом…

– Это ночью было.

– …прыгали с этажей. Они сказали, гады: «Что за цирк здесь устроили?! Детский сад!..»

– «Детский сад».

– Бери… Бери…

– «Кончай их!»

– …и кончай их!» Они тупо брали и стреляли.

– По людям.

– По подъезду, где люди прыгали. Это «азовцы».

– И они к нам в подвал зашли, четыре часа стояли. И у нас дети маленькие были, грудные. И они сказали: «Вы нам должны воду, сигареты, еду – всё вы нам должны!» У нас… У нас вода была у кого в ванне, грязная вода – вот это кипятили и детей поили. Ну, кому смесь разбавляли грязной водою. А они с нас требовали воду!

– Ещё объедали!

– Потом поднялись по ступенькам из подвала…

– …и начали стрелять.

– Я говорю: «А что нам делать? Сейчас ответка прилетит…» Он говорит: «Мы выполняем свою работу, мы уйдём» – «А мы что?» – «А вы что хотите: идите куда-нибудь дальше, ищите убежище себе».

– Жёстко. Мы… мы их очень боялись.

– Мы думали, не выживем.

– Когда они сидели с нами в подвале, мы все молились и плакали сидели. Боялись. А вот пришли, ну, как говорят, «захватчики», да? Угу! Хлеб нам дают, всё! Мы ходим по улицам.

– А с ними мы никуда не выходили.

Я уточнила:

– Нормально – да? – денээровцы себя ведут? Россияне?

– Нормально.

– Нормально, нормально!

– Вообще! Вообще! Помощь, нам всё дают, всё это.

– Один солдатик спускается, мы внизу готовим кушать, он говорит: «Здравствуйте!» Поздоровался. «Не видели опасных предметов?» – «Нет, не видели». Пошёл дальше. Всё.

– А эти… Я вот только, как интернет появится – у меня и на Кипре, у меня и в Америке друзья – я всем буду рассказывать. Всем! Какой геноцид… Я… Я… Я просто в шоке! Это фашизм! Я изучала историю, у меня по истории всегда была «пятёрка», я читала книги. Это фашисты! Как можно… ты такой же украинец, как и я, и ты меня убиваешь?! Я боюсь тебя. Правильно? Ты… Я работала, с меня высчитывали деньги…

– Военный сбор, да.

– И за мои же деньги ты меня убиваешь! Ой! Дай бог ДНРу! Да, мы рады, что они пришли! Спасибо, девушка!

Пообщалась с женщиной по имени Наталья, которая вынесла из своего горящего дома икону и клетку с двумя попугаями. Так эти два попугая и жили с ней в подвале. Не уточнила, чем она их кормила, но, наверное, зоомагазины какие-то в округе были.

Встретила двадцатилетнюю девушку по имени Ева. Она сразу сказала, что её позиция по отношению к происходящему нейтральная, но на контакт пошла охотно. Объяснила, что в центре ещё идут бои (тогда на месте было проще понять, чем из сводок), до магазина «Тысяча мелочей» пройти можно, а дальше – опасно.

Разговорилась с молодой женщиной с ребёнком. С ней была трёхлетняя девочка Саша. Та не разговаривала, как и многие мариупольские дети.

– С 24 февраля, как началось, свет же отключили, газ. Повылетали пластиковые окна. Два снаряда пролетело мимо двора, столб снесло. Соседи – там что-то взорвалось. Это счастье, что мы успели вовремя заскочить в хату, потому что ещё семимесячный ребёнок. На тот момент полгодика было ещё одному ребёнку. Ну, пострадали мы, честно. Летели стёкла, и мы начали бежать. Мы забыли про документы, про всё на свете. Приехали сюда, в центр: там родственники, там кумы. Было спокойно. В начале марта здесь в один прекрасный момент началось. Ну, что вам ещё сказать? Вы сами всё видите! Сидим в подвалах. Жить негде. Квартиры сгорели. Кто жил в частном секторе – разбомбили. Кушать нечего… было. Ну, такие, как вы, по чуть-чуть привозят. А бывало такое, что по четверо, по пятеро суток вообще ничего не ели. Люди повыбегали кто в чём был – кто и босиком, кто и голяком. А кого застало в своей квартире, погорели целиком. Было и такое, я лично видела, на глазах.

На этом мы и уехали в тот раз из Мариуполя, но с продуктовыми наборами я чувствовала себя немного лучше – несколько менее бесполезной перед лицом человеческой трагедии.

Я поехала уже на левый берег с Александром Кофманом и его грузовиком, который вёз помощь для жителей Мариуполя – уже не десяток, как в легковушке, а несколько сотен продуктовых наборов. Участники фестиваля «Звезды над Донбассом» обратились к своим читателям и собрали несколько миллионов рублей на закупку еды для жителей голодающего города. В каждый набор входило три килограмма макарон, килограмм тушёнки, две банки рыбных консервов, банка масла, две килограммовых пачки крупы – рисовая и гречневая, пачка чая, конфеты и печенье. На 2–3 человека на неделю хватало.

Пока Кофман раздавал гуманитарку, я разговорилась с людьми в очереди. Старушка по имени Наталья Александровна, уже успевшая получить свой набор, почти со слезами говорила мне:

– Это не рассказать. Это только почувствовать можно. Это ужас, это кошмар, это больше, чем ад, чем апокалипсис. Это кошмар. Всё буквально, каждая секунда… И уже страха особого нет, потому что мы знаем: это отсюда стреляют на «Азовсталь», а так мы содрогались всё время с каждым взрывом.

Ещё одна бабушка, Елизавета Николаевна, больше переживала за сына, который успел выехать в Запорожье. Он хотел забрать и её, но она отказалась – мол, у неё сахарный диабет, с ней тяжело.

– Сидела в коридоре, и выходила, и всё. У нас на пятом этаже сложилась одна квартира. Ну это целенаправленно оттуда, наверное, раз – стёкла полетели.

– Откуда стреляли?

– Ну, вот тут стояла пушка эта…

– Чья?

– Украинская. Вон там стояла где-то пушка, и она лупила. И первый раз она залупила вот в этот подъезд. Пятый этаж. Вот, видишь? Открытые… вот… видишь, заикаюся ещё. Вот… лоджии, пятый этаж. И два окна ещё. Вот эта квартира сложена. Вот так – шшшух, и всё! И мы не могли проходить, шестой этаж просаживается. Видел, что стёкла убираем, и второй раз залупил снарядом – сложилась полностью – это ж очень опасное дело!

Фотограф Сергей Гунченко, как оказалось, ждал прихода русских давно:

– Нацики поставили два миномёта. Я на следующий день вышел и говорю: хлопцы, благаю, уйди и сдвинься, у нас в подвале мали диты, вот, не робыте лыхо нам, иди сдвинься, благаю. Вот. Ну, никто ничего не ответил, никто никуда не ушёл. Вот. И вот пять дней нас терроризировали, буквально через каждые полчаса били миномёты. Мы сейчас специально шли вот сюда и увидели возле дома престарелых прилёты этого миномёта. Вот… то есть они… они били целенаправленно по жилым секторам. Били круглосуточно. Остались следы! Остались ямы от миномёта, лежат колпачки с миномёта, вот. Есть ящики. Я специально в полиэтилен завернул, если кому-то надо отпечатки пальцев снять, найти этих подонков…

Ещё он рассказал, что украинские танкисты целенаправленно били по жилым домам в частном секторе.

– Заедь на переулок Теннисный и увидишь, там каждый дом с близкого расстояния расстрелян. В начале марта заехал танк, и в упор расстрелял школу, там люди прятались в бомбоубежище. Это 68-я школа, окраина города на Восточном.

Разговорилась я и с ещё одной пожилой женщиной по имени Татьяна:

– Особенно страшно было, когда из тяжёлого вооружения рвались снаряды прямо во дворах. У нас возле подъезда – поскольку нету давно газа, воды, света, тепла, – мы импровизированные печи сделали на крыльце. Вышли ребята подогревать еду, и прилетел снаряд прямо к подъезду. Погибло два молодых человека, и двое раненых. Мы хороним людей в воронках на детских площадках, внутри двора, – сказала она.

Про украинских солдат она сказала так: водой они не делились. Жители могли увидеть цистерну у них, подбежать, попросить налить (а за водой приходилось либо ходить за несколько километров, либо топить снег), а те отвечали: уходите, эта вода только для военных.

И ещё один парень мне попался, тринадцатилетний Антон. Рассуждал он совсем как взрослый, а видел много такого, чего детям в его возрасте видеть бы не стоит даже в кино. Но он узнал об этом из реального мира:

– У нас украинский снайпер на доме был. Они перед этим ломали двери в квартирах. Долбили вообще по всем. Даже по подвалу, не давали вылезать оттуда. Мы на тот момент были в четырёхэтажке, снайпер сидел на третьем этаже. И ещё на девятиэтажке там где-то рядом тоже засел. И этот снайпер стрелял в людей гражданских. На площади был подвал, сидели люди. Стреляли там снайперы украинские, стреляли… выходишь – стреляют. Был труп, хотели забрать – стреляют. Не давали выйти. И вот девочка пошла за водой, у нас раздавали, там кафе «Чайка» есть, ближе к горе. Там у дедушки какого-то был родник, колодец. Лет 18 ей было. В общем, она побежала, и снайпер в сердце выстрелил. Ну, в спину в сердце. А рядом с ней бежал пацан ещё один, ему попало в ногу. И он приполз, всё это рассказал, и о ней рассказал, потом мама её забрала, подумала, что ещё не всё потеряно, и отвезла её в больницу. Ну, в общем, она не выжила.

Ещё одна юная девушка, застреленная украинским снайпером. Недавно кто-то рассказывал мне похожую историю. Там отец с дочерью тоже, кажется, пошли за водой и не дошли.

В этот день мы были в Мариуполе допоздна. Кофман объехал несколько районов, выдавая свои продуктовые наборы. Наладить порядок в выдаче оказалось непросто, люди толпились, переживали. Где-то не слишком далеко гудели звуки прилётов. Возле одного из пунктов раздачи я отошла поснимать разрушенные дома, и во дворе ко мне подошёл мужчина.

– Там до сих пор под завалами девушка, – сказал он. – А когда будут трупы вывозить? У меня дядька в духовке лежит.

– Где? – переспрашиваю я.

– В духовке. Знаете, что такое духовка? Там курицу запекают. Вот там то, что осталось от дядьки, лежит.

Я подумала, что он не в себе.

Трупы лежали прямо на улицах в чёрных пакетах, похожие на ёлки, выброшенные после Нового года.

7 апреля была очередная поездка. Я уже почти привыкла к стихийным кладбищам во дворах Мариуполя. Только задумывалась: что же будет, когда фронт откатится? Будут ли перезахоранивать? Сладковатый запах разложения уже висел над городом, а ведь только начинало теплеть. Когда настанет жара, будет тяжело.

Мне не повезло. Я натолкнулась на женщину, у которой совсем недавно погиб сын.

– Попал снаряд рядом в дом, через забор. Дом сгорел моментально. Люди успели выскочить, спаслись. Потом он выходит – упал какой-то снаряд перед калиткой, огромный ров, его откинуло в сторону… 10 марта пришёл к нам, принёс кипяток и вышел домой, и в то время, когда он вышел, вот этот огромный снаряд. Прямо на моих глазах, я вижу – он вот так упал… на коленочки. Я выскочила: «Сынок, сынок». Он говорит: «Мам, успокойся, нормально всё. Мамочка, документы, вот здесь паспорт, забери». Я говорю: «Что, где?» А он: «Голова». Я смотрю, а у него вот здесь, на макушечке, ну небольшая ранка, крови не было, вообще…

– Осколок, прямое попадание осколка…

– А ноги все залиты кровью: «Откуда она хлынула?!» И он у меня на руках… вздохов несколько сделал ротиком. Глазки в небо… я говорю: «Господи, прими его! Ты мне его дал… Ты своей волей у меня его забираешь. Зачем Ты у меня его забираешь? Моего сына Божественного, который в церковь ходил, в бога верил…» С отцом Михаилом… на все причастия… он божественный был… ну Богу ж тоже нужны такие люди, он забирает хороших, наших. Наших сыновей хороших… у меня на руках он глазочки закрыл, и я его поцеловала, и всё.

Она плакала.

Мы вошли в дом. Нас кто-то окликнул через закрытую дверь первого этажа.

– Есть тут кто?

– Да, мы журналисты, – отозвалась я.

– Помогите, – прозвучал старушечий голос. – У меня дверь заклинило.

Дверь действительно заклинило, и открыть её никак не получалось. Совместными усилиями втроём мы с ней справились, однако. Я была так опустошена предыдущим интервью, что с освобождённой бабушкой даже не подумала ничего записать. Работа не клеилась.

В городе встретили бойцов, которые раздавали еду, не упаковки, а как-то все вперемешку. Спросили: вы вглубь города? Передайте там детям. И сунули в руки две коробки конфет. Одну вручила какому-то мелкому с мамой, вторую – пацану постарше, Никита его звали, десять лет. Удивился, поблагодарил. Повертел коробку в руках.

– Как хорошо, – говорит, – что я больше не буду учить язык, на котором это написано.

Посмотрела, а на коробке действительно всё на украинском.

Вывезли из города семью – женщину с неходячей матерью и дочерью-подростком. Я в дополнение к этому поймала кота с каким-то выступающим хрящом в районе солнечного сплетения и отвезла его Жене Михайловой. У меня в гостинице уже жил чёрный кот, вывезенный из-под снайперского обстрела, и трёхцветная кошечка, первая, которую мы с Женей нашли на бывших украинских позициях. Трёхцветка жила в моём номере, чёрный кот – в номере Никиты Цицаги. В целях карантина мы держали их раздельно. Ещё в гостинице жила Катя Лымаренко, но я надеялась, что её номер мне не понадобится.

На следующий день я поехала в мариупольский зоопарк с Кофманом. Он повёз туда просроченную мясную продукцию. Не обошлось без происшествий: в эйфории от количества дружелюбных пушистых вокруг Кофман полез за ограждение целоваться с медведицей. Это у него получилось: медведица вполне всерьёз лизнула его. Правда вот, львица в соседней клетке, расположенной совсем близко, зацепила его лапой за руку и неслабо её распорола. Пришлось срочно оказывать первую помощь, а уже в Донецке накладывать швы и колоть противостолбнячную сыворотку.

И следующий день я провела тоже в Мариуполе, уже с синими кругами под глазами от недосыпа. Поехала я туда с певцом Джанго и скрипачом Петей Лундстремом. Они давали концерт на сцене возле «METRO» – того самого торгового центра, где проходила раздача гуманитарки, а потом планировали проехаться по городу. Их вполне слушали, хотя я переживала, как всё пройдет – до концертов ли голодному городу, истерзанному боевыми действиями.

«METRO» был заполнен объявлениями. «Ищу родных, жили по адресу такому-то». «Разыскивается Иванов Иван Иванович, в последний раз видели по адресу…» Люди использовали последний шанс найти друг друга в условиях полного отсутствия связи.

Там я встретила девочку-подростка Элю, которая носила на плече одноглазую сову Йолю. Эля подобрала Йолю три года назад на трамвайных рельсах, маленького совёнка без одного глаза. И выжили в этой войне обе, хотя и в подвале.

В самом Мариуполе меня поразил двор, полностью заполненный огромными гильзами от снарядов и человеческими телами, едва только прикрытыми одеялами. Местная жительница Ольга рассказала мне про действия украинских солдат:

– Они туда целенаправленно лупили. Это остервенелость какая-то садистская. Просто слов нет. Мы убегали из подвала, и муж меня с котами забрал в отдельную комнату. Мы только в неё зашли, я котов выпустила – они и начали обстреливать. Попали в детскую площадку. Люди выходят готовить ужин, все со сковородками, кастрюльками, три печки. Не то что-то летало, не то дрон какой-то – они видели и целенаправленно метили в людей. Первый раз у нас убили людей с соседнего дома. В подвале собрались люди, и выстрел был такой беззвучный и только разрывается. У нас четыре человека упали на клумбу с балконов. Они лежали две недели на земле.

Побывали мы на полевой кухне. Сергей, мобилизованный, кормил и военных, и мирных. В меню – картошка, макароны, каши.

Там же мне на руки запрыгнула серая полосатая кошка. Наверное, среди мариупольских котов прошёл слух про сумасшедшую журналистку, которая их вывозит. Ничем другим я это объяснить не могу. Поселилась она у Кати Лымаренко.

Это 14 апреля, конец штурма: к тому времени остатки националистов уже загоняли вглубь «Азовстали», но загнали ещё не до конца. Летело, наваливали.

– Стреляют под заводом «Азовсталь», у них там последний рубеж. Батальон «Азов» обороняется, у них ещё остались силы, но и мы не сдаемся. Некоторые переодеваются и ходят в гражданской одежде по улицам. Таким методом прорываются – с оружием они оттуда не выходят, – пояснил нам встреченный на улице парень, военный из мобилизованных.

Впрочем, на нашей маленькой машинке, «Дэушке» безбашенного таксиста Лёши, уже можно было проехать по большей части города, мы и поехали – через Левый берег. На Левый и на Правый берег можно было заехать через две разные трассы, волновахскую и новоазовскую, мосты между ними были взорваны, потому объезд был бы долгим и тяжёлым.

Ехали впятером: я, Игорь Гомольский, Никита Цицаги, Катя Лымаренко и Лёша.

Кто-то нам сказал про второй роддом, роддом номер два, как раз на Левом берегу, туда мы и направлялись. Сопровождал нас Ильич, военный комендант Виноградного, что пригород Мариуполя. Запомнила: Михаил Сергеевич, как Горбачёв. Если б не Ильич, нас бы из роддома прогнали сразу. А так: ну раз с Ильичом, то ладно. Любили его: он и вывозил людей, и привозил ништяки, гуманитарку, воду, лекарства, это же всё ему туда сгружали на Виноградном, чтобы дальше под пули не ехать. А он ехал под пули, развозил. Меня он уже знал, каждый раз подкалывал: что, мол, у тебя? – и показывает куда-то в район моего бока, опускаю голову, чтобы посмотреть, а он за нос поддевает: повелась-повелась.

Приезжаем, подхожу к заведующей, говорю: мол, я тут как журналист и как непонятно кто, но вы на всякий случай озвучьте список лекарств, какие надо привезти. Список уже не помню, помню – там был инсулин, о нём буквально молились. Записываем – и далее идём общаться. Там, в роддоме, лежали, конечно, далеко не только роженицы и не только больные, лежали просто люди, оставшиеся без дома.

Пока я разговаривала с Викой, улыбчивой девчонкой с мелким сыном на руках, воспринимавшей происходящее с нескрываемым оптимизмом, мои коллеги брали интервью у других жителей роддома. А потом Ильич постучал пальцем по часам, и мы поехали. Правда, потом вернулись – не вглубь, к роддому, а с краешка, поговорить с людьми, поснимать.

Что поснимать? Ну, например, стихийные кладбища в каждом дворе. Прямо в воронке: «Здесь тела умерших, 58-й дом». Другая табличка: «Мусор не бросать».

О чём поговорить? Добрая бабушка рассказывает, как ей помогают, как её кормят, потом вскользь: «Да, я шестого марта мужа потеряла, осколками посекло. Три недели лежал, потом похоронили». Мужчина: «Скажите, а когда будут вывозить тела? А то жара скоро наступит».

Воронка, да, я помню её. В половину моего роста. Там лежали тела умерших из дома 58, Морской бульвар, Мариуполь.

Жарили на мангалах рыбу – рыбу, выловленную в Азовском море, мелких пескариков. Угощали котов, собравшихся со всего двора, нас тоже угощали. Нескрываемо радовались тому, что едят свежее. Котов было много, их прикармливала худенькая светловолосая женщина в серо-розовом пальто. Лена, кажется, её звали. У неё было несколько своих, ещё она кормила этих. Помню: она была из тех, кто жаловался на «азовцев»:

– Вот недавно было, уже потеплело. Мы вышли, готовились, собирались куда-то идти, не помню, за гуманитаркой или что-то посмотреть, и прилетело буквально напротив второго подъезда на аллейку. Хорошо, там никого не было. Летело где-то с района бульвара Меотиды. Из тяжёлой артиллерии дальность полёта, конечно, больше – по Жвановской церкви, вот оттуда летит. Скорее всего, стреляли «азовцы».

Проблема большая в том, что ещё в 2014 году, когда сдали наш город, сюда были завезены снаряды, боеприпасы, минировали комбинаты. 24-го числа, когда российская авиация наносила точечные удары вокруг Мариуполя, в 8 часов, выбив двери аглофабрики, ВСУ зашли на территорию комбината Ильича, и точно так же «Азов» зашёл в «Азовсталь». Там был большой поток беженцев, они туда зазывали людей, видимо, для того, чтобы не наносились мощные авиаудары.

Я спросила её, как вели себя с мирными жителями эти люди.

– Первые годы в Мариуполе было страшно. Люди исчезали с улиц – за разговор на русском языке или так, что-то не понравилось. Они вели себя по-хамски. Это мягко сказано. Девчата молодые просто исчезали с улиц. Если их находили, то в очень плачевном состоянии. Поэтому моя дочь в 2015 году отсюда уехала. А после 24 февраля они здесь мотались только на военных машинах. Мы, честно говоря, не хотели с ними пересекаться. Прятались.

Я привожу эти большие цитаты, чтобы мы не забывали о том, с кем имеем дело.

Вечером, когда мы приехали, Катя Лымаренко показала мне видео, которое она записала в роддоме. Там пожилая женщина по имени Ирина Владимировна искала дочь и просила её вывезти. «Мариночка, доченька, я живая… Я нахожусь в Мариуполе, в роддоме номер два, на улице Пашковского. Кое-как сюда добралась. Наш дом сгорел. Дальше не знаю, что делать», – говорила Ирина Владимировна. Где искать Марину, я не имела ни малейшего понятия, просто выложила в итоге это видео у себя в «Телеграме». Вечером выложила, а наутро уже обнаружила письмо от Марины.

Следующий день ушёл на закупку лекарств (удалось добыть даже инсулин) и переписку с Мариной. Она жила в нескольких десятках километров от Донецка, и мы договорились, что привезем в город Ирину Владимировну, а та заберет её на машине. Через день отправились, тем же составом минус Катя, чтобы поместилась Ирина Владимировна. Плюс – одна из подписчиц попросила поискать её сестру Наташу, племянницу Леру и кошек. Точнее, с кошками-то было понятно – они явно проживали по прежнему адресу, а вот сестра с племянницей могли куда-то перебраться, всё-таки восьмой этаж, зона риска. Но напротив дома было ПТУ с бомбоубежищем, там-то мы и намеревались их искать.

Первым делом мы заехали в роддом – отвезти лекарства и сообщить Ирине Владимировне, чтобы та собирала вещи. Вот подобные моменты, конечно, посреди того жуткого месяца, что я провела в Мариуполе практически безвылазно, невероятно поддерживали. Заведующая хватает этот инсулин, бежит с ним к холодильнику – ну и кажется, что ты не зря, ты вообще не зря существуешь. Или вот Ирина Владимировна слышит, что мы нашли её дочь, и начинает растерянно плакать, а её подруга, такая же хрупкая старушка, обнимает её и поздравляет, и обещает, что они обязательно найдутся и встретятся в каком-то мирном прекрасном «потом».

Это, правда, короткая радость, совсем короткая, потому что дальше ты идешь по этому роддому и видишь девушку, у которой произошёл выкидыш и тяжёлое ранение в живот во время бомбежки; видишь улыбчивую кокетничающую четырёхлетку в обнимку с британским котом; которая должна, конечно, жить в уютной квартире, а не в подвале; видишь многодетных – тринадцать детей – родителей, которые приходят в этот роддом за таблетками.

Да, кстати, эта девушка лежала как раз в пресловутом роддоме номер три, который якобы бомбила российская авиация. Она, как и знаменитая героиня трагической фотографии Марианна Вышемирская, подтвердила, что авиации там не было:

– Были разные ситуации. Много стреляли. Слышно было, что рядом прилетало. Но нас никуда не эвакуировали, мы были в палатах. Я лежала на втором этаже возле окна. Гула самолёта я не слышала – всё произошло внезапно. Меня оглушило и ранило в живот, – сказала она.

Девушка получила ранение в живот, ребёнок погиб. Её саму в бессознательном состоянии доставили к медикам, которые и спасли ей жизнь. Ребёнка было уже не спасти.

Сотрудница роддома, Наталья, которая сопровождала нас, попросила проехать с нами на тот адрес, где должны были проживать сестра-племянница-кошки моей подписчицы. Оказалось, что её дом был следующим по Морскому бульвару. Она хотела посмотреть на развалины. Не знаю, что именно она хотела там увидеть, но – просто посмотреть.

Мы поехали, тем более она показывала нам дорогу. Сначала, впрочем, все же отправились искать ПТУ, в котором, предположительно жили сестра и племянница. Их там не обнаружили: нам подтвердили, что мать и дочь-подросток здесь живут, но сейчас их нет.

– Они все время кому-то помогают, к неходячим по квартирам ходят, кормят их, ещё каких-то кошек кормят, – сказали нам.

В самом подвале, впрочем, жили и инвалиды – слепой мужчина тяжело ворочался на матраце, когда мы проходили мимо него в темноте, – и животные, и много детей. Трёхлетняя Света ела шоколадку, которую подарил ей российский солдат, тяжело смотрела огромными глазами, не разговаривала. Здесь многие дети почти не разговаривали.

Наташу с Лерой мы нашли – повезло! – по адресу, который был указан как их квартира. Они ужасно обрадовались, попросили передать сестре Алёне, что они живы.

– Алёна, мама, мы живы! С нами все хорошо, кошки живы – все пятеро! Не переживайте, мы в ПТУ № 52, в бомбоубежище. С Божьей помощью, Слава Богу, живы. Все хорошо. Я приносила воду, еду всем. Когда нас выгнали, они все остались в нашем подъезде. Я приносила им все, что могла. Мы думали, что уйдут все жильцы, и мы ушли тоже. Когда я вернулась через 5 дней в подъезд, оказалось, что тут все пенсионеры – 1942 года женщина, – они все сидят по квартирам. Я увидела, что они здесь, стала приходить, кормить кошек своих и им давать всё, что у меня было. Какие оставались продукты в квартире отдавала им, приносила воду, узнавала за гуманитарную помощь, всем, чем могла, делилась. Сейчас вот так. Они живут, а мы, приходим.

Они ждали эвакуации вместе с кошками, и да – каждый день приходили в свой дом, чтобы кормить неходячих соседей, а на ночь возвращались в подвал.

Тоже, кстати, рассказывали, как украинский танк расстрелял их дом:

– 11 марта под вечер первые два выстрела сделал танк в наш дом, а 12-го военные, которые пришли в наш подъезд, сказали покинуть этот дом. Буквально часа через 2,5, как мы вышли, подъехал танк, украинский. И мы слышали, как он стал лупить по всем нашим домам, – сказала Наташа.

Кажется, как раз у неё в подъезде я увидела прижатый плитой труп женщины, который не могли достать уже несколько недель. И Наташин сосед просил меня обратиться в МЧС, сделать хоть что-нибудь: уже теплело.

Что ж, оставалась предпоследняя точка: дойти с Натальей – той, которая сотрудница роддома – до её бывшего дома. Это оказалось не очень просто: вот мы шли, и я задумчиво пощёлкивала фотоаппаратом, а вот мы уже вышли на военных, настроенных совершенно недружелюбно. Я показала аккредитацию.

– Это для ДНР, а здесь не ДНР, – хмуро сказал старший.

Здесь мне стало страшновато: Никита как раз незадолго до этого рассказывал, как его знакомая наткнулась на украинских военных, нацепивших на себя Z-символику.

– Здесь война, – уточнил он.

Договорились, что я сотру только последнее фото, сделанное слишком близко к их месту дислокации (не то чтобы было как-то очевидно, что рыжий кот, сидящий на развалинах, имеет какое-то отношение к русским военным). А Наталья всё повторяла, что хотела просто посмотреть на дом. Просто посмотреть. А от дома остался сожжённый чёрный остов, и некуда возвращаться.

Вернулись в роддом, забрали Ирину Владимировну и её вещи. Она категорически отказывалась расставаться с пакетиком с едой и двумя бутылками воды, я с трудом убедила её, что мы едем туда, где еды и воды хватает – и всё равно какие-то бутерброды и бутылку воды она взяла с собой. Мы ехали, я звонила её дочери, та немного опаздывала, я завела Ирину Владимировну подождать в моём гостиничном номере, хотя бы немного покормить – и Марина приехала.

Господи, как они рыдали в обнимку, а потом хватали меня и тоже обнимали, словно я зачем-то нужна на этом свете, они говорили: «Спасибо» – а я думала, что это им я должна быть благодарна. За то, что есть, за то, что Ирина Владимировна ждала наших военных, за то, что они сейчас радуются и обнимаются, – значит, в мире стало немного лучше и теплее посреди войны, посреди отчаяния.

Этот день в Мариуполе выдался праздничным и суматошным. Пахло сиренью и тяжёлым смертным запахом разложения от захоронений во дворах. По улицам шли люди с российскими флажками. Раздавали гуманитарку.

Мы приехали с Берегом, Шурой Виграйзер и Володей Грубником. Берег прикрепил к машине красный флаг, кажется, ливанский, и под этим флагом мы ехали по улицам Мариуполя, на которых было уже совсем тихо. Я приехала после долгого перерыва: сначала лечила воспаление лёгких, потом ездила на фронт в ЛНР и только потом вернулась сюда. Сейчас почти весь город был освобожден, и только на «Азовстали» засели остатки «азовцев». Мне было непривычно смотреть, как по городу, где ещё недавно люди боялись выходить на улицы, спокойно идут взрослые с детьми, а флажки в их руках придают этому всему праздничный и нарядный вид.

У Берега и Грубника были свои задачи, и так получилось, что мы с Шурой откололись от них и встретились с одноногим дедушкой, который отдыхал на лавочке. В своём рюкзаке он нёс маленькую бутылку воды. Звали его Петр Иванович, и он оказался диабетиком. Оказалось, что он не одинок – у него есть сын Александр, но тот недавно совсем перестал ходить в результате диабетической нейропатии. Петру Ивановичу было совсем тяжело идти, он осел на эту лавочку и никак не мог встать.

Шура разыскала Берега с Грубником, мы отвезли его на машине к дому. Потом заехали к знакомым военным, разжились у них тушёнкой, макаронами и водой. Отвезли ему. Это было единственное, что мы могли для него сделать.

Но были и люди, которые праздновали по-настоящему. Эту женщину, Марию, я встретила у больницы, возле которой раздавали гуманитарку. Она была ярко накрашена, в лёгком красивом летнем платье, и буквально светилась от счастья. Я спросила её, что для неё значит сегодняшний праздник.

– Это день, в первую очередь, справедливости, – улыбнулась она. – Смотрите, как я празднично оделась. Посмотрите на мою машину. Да, немножко подбитая, но посмотрите, что здесь. Да, я без маникюра, педикюра уже два месяца, но тем не менее для меня сегодня День Победы, и мы победили. И по любому победим!

Она рассказала, что пятнадцать лет работала в порту – эксперт по металлу, оценивает, готов ли металл к продаже.

– Город отстраивается, дороги делаются, вы понимаете, они реально делают что-то.

– Нравится?

– Их бы так не поддерживали. Посмотрите, сколько здесь с георгиевскими ленточками. Вы заметили?

Да, действительно, здесь было много людей с георгиевскими лентами, приколотыми к одежде. Такая лента была и у Марии.

– Потому что все утомились от крыс-свиней. Ребята, мы победили уже. Все прекрасно понимают, что это – когда тебе протягивают руку помощи или когда тебе кидают гранату, а у тебя 15 детей в подвале сидит.

– Действительно кидали гранату? – спросила я.

– Бросали, прямо рядом с подвалом. Хорошо, что мы успели закрыть двери. Есть Бог на этом свете, он прекрасно понимает, что 8 лет то, что происходило у вас, и то, что происходило у нас… Люди, которые хотят перемены, обязаны получить перемен, достойны перемен…

Ещё один мужчина, Алексей, тоже радовался возможности открыто праздновать День Победы:

– С душой большой, что можно праздновать официально День Победы. Его хотели ж запретить, вот теперь мы – пожалуйста, посмотрите, красные знамёна, советские и российские флаги.

Несмотря на официальный запрет со стороны Украины отмечать этот праздник, Алексей всё равно праздновал День Победы дома – ни на кого не оглядываясь. Парадов и шествий не было, советская символика была запрещена. За красную звёздочку вроде той, которая красовалась на кепке Алексея, можно было быть избитым, а можно было получить срок.

Берег увлек нас дальше, и мы покинули больницу, перебравшись в располагу военных. Там я разговорилась с донецким военным Кобой, взявшим позывной в честь генералиссимуса. У него с собой был букет сирени, который ему подарили мирные в честь Дня Победы.

– Мирные граждане очень рады нас видеть. Помогаем чем можем, ну и мирные граждане, в свою очередь, очень нам помогают, чем могут, – сказал он.

По словам Кобы, за Мариуполь бои были тяжёлые – украинские боевики зарылись в землю здесь капитально, драться пришлось за каждый дом.

Мы поехали дальше, к следующим военным. Нам предложили сходить поближе к «Азовстали». Мы дошли до места, где лежало несколько трупов «азовцев». Их объедала пара собак. Мы осмотрели трупы и пошли обратно. Начинался дождь.

Донецк за месяц войны немного осунулся, изменился, но в целом остался прежним. Главное отличие – по вечерам город вымирал, как в 2014–2015. Мало мужчин на улицах. Мало людей. Тотальная мобилизация отчасти была тому виной. К тому же часть людей эвакуировалась. Кафе и магазины, ранее работавшие допоздна – до девяти-десяти часов вечера, – сейчас в основном закрывались в семь-восемь. Однако они работали – по крайней мере, большая часть. Где-то цены подросли заметно, где-то не очень, где-то ещё не выросли, но это вопрос времени.

Официально можно было расплачиваться гривнами, чтобы облегчить жизнь беженцам и людям с освобождённых территорий, практически это реализовалось не везде. На мариупольской трассе, например, есть несколько заправок, к которым выстроились длинные очереди – это заправки, где принимали гривны, отсюда их востребованность.

Такси вызвать было очень сложно. Отчасти тому причиной все та же тотальная мобилизация: мужчины, раньше работавшие таксистами, частично ушли на фронт, частично не хотят светиться лишний раз.

Симки «Феникса», местного мобильного оператора, из продажи исчезли.

Общественный транспорт ходил – днём нормально, по вечерам хуже.

В некоторых районах начались проблемы с водой, так как украинские формирования прицельно били по инфраструктуре. Например, на Текстильщике – это даже не самый отдаленный район Донецка – воды не было уже месяц. Туда воду подвозят. С горячей водой проблемы в принципе. Спасают бойлеры.

Периодически в некоторых районах пропадал свет.

В одну из ночей обстреляли «Донбасс Арену» – спортивный стадион, построенный десять лет назад к Евро-2012. Потом там находился музей футбольного клуба «Шахтер». Опять-таки прилёты в сам Донецк перестали быть чем-то из ряда вон выходящим и стали жуткой обыденностью.

Катастрофически не хватало всего необходимого для беженцев из Мариуполя, которые приезжают в Донецк. При этом в городе стояли гостиницы, которые были закрыты и пустовали уже далеко не первый год.

Впрочем, несмотря на военное положение, в городе работали и кафе, и магазины, и даже салоны красоты. Можно было найти и дорогой алкоголь, и элитные косметологические процедуры, и вкусный кофе – главное, знать, где искать.

Просто Донецк слишком свыкся с войной и научился жить так, что она является частью его быта.

Луганская Народная Республика – она всегда была как бы вне фокуса.

А там без отблесков объективов камер происходила война.

– В Попасной будете – осторожнее. Там противник применяет фосфорные снаряды, я каждый раз, как там бываю, кашляю потом, – улыбнулся мне в чебуречной Кировска, где я в очередной раз гостила у Мурза, молодой чеченец.

Почему улыбнулся? Потому что война стала привычным делом.

Я ехала на позиции с Питером, командиром 16-го батальона. Незадолго до этого он получил тяжёлую контузию. С давлением 200 сбежал из реанимации – воевать.

– А кем ещё воевать? – сказал он.

Бывший советский офицер-десантник. Немолодой уже.

На позициях было солнечно. Петруха, бывший шахтер, показал мне:

– А это земляника зацвела. Скоро ягоды пойдут.

Наклонился, осторожно погладил белый цветок. Цвело вообще всё.

На фронте наши войска несли серьёзные потери.

Вега, когда общался со мной, говорил:

– Меня, конечно, ценят за беспримерную храбрость.

Не стала вставлять в интервью. Думала: ну, хвастается.

Первого марта отправили их штурмовать 29-й блокпост, одну из ключевых точек украинской обороны. Ну, мол, «идите, там никого нет». Эта роковая фраза высшего командования, увы, произносилась не раз и стоила жизни многим.

Вега шёл в первой группе. Попали под «Грады». Погиб. Лида-Зоя, медик «Призрака», потом рассказывала: ничего страшнее «Градов» она не видела. Снаряды рвутся совсем недалеко, раненые стонут, зовут её – а она не может понять, кого первого вытаскивать.

Вега. Самая яркая звезда в созвездии Лиры.

Питер ругался: мол, зря поехали на машинах. Сам погиб, и пацаны с ним. Пешком надо идти в наступление, только пешком.

Лида мне потом возразила: мол, а что он против «Градов» сделал бы, хоть пешком, хоть на машине?

Сам Питер несколько населённых пунктов взял вот так, пешком, – Трёхизбёнку, Крымское, Новотошковку, Причепиловку. Вот так, пехотой, ножками, в полной выкладке.

Крымское, кстати, проехали – увидели мужика, который сидел на лавочке у дома.

– Видела? Несколько лет в ВСУ служил, – проворчал Питер.

– И ничего ему не делают? – спросила я.

– Данные переписали, и всё.

Я подумала, что если бы в наступление пошла не Россия, а Украина, то бывшие ополченцы не отделались бы так просто. Была бы партизанская война, люди бы уходили в сопротивление, потому что иначе сгинули бы в тюрьмах. Поэтому-то никто здесь не верил в Минские соглашения. Это из Москвы они казались «безальтернативными», а здесь было понятно: придёт Украина – и мало не покажется никому. Поэтому вцепились в землю, намертво встали: не отдадим.

Когда я ехала по этой земле, уже взяли Попасную. И фосфорные бомбы не помогли.

Взял Светличное Питер со своим потрепанным батальоном.

На подступы к Лисичанску вышли.

Ехали на позицию. Старенький уазик так подпрыгивал на ухабах, что я взлетала на сиденье. За рулем – Питер, «хромой комбат». Это звание он получил недавно после очередной травмы и без того больной ноги.

– В Крымское мы как заходили? Пешком. Артиллерия отработала – и я погнал всех пешком, километров двенадцать, наверное. Без техники. Кто на технике заходил, по тем отрабатывали. А мы шли пешком, через поле – и у нас никто не погиб. После Крымского зашли в Причепиловку. Сначала по нам начали лупить, я приказал обратно отойти к Крымскому. Перегруппировались, снова зашли – и успешно. Видишь блокпост? Тут девчонки наши полевую кухню для бойцов устроили.

Все цвело – сирень, яблони; осыпаются лепестки вишен. Пошла зелёнка. Дорогу окончательно разбила проезжающая по ней техника. По ней лениво ходили обнаглевшие фазаны, нехотя уступая дорогу машине. На полях, где недавно шли сражения, паслись коровы и козы. На огородиках уже что-то сажали.

Мы проехали Крымское и остановились около Причепиловки, небольшого посёлка, на зелёной цветущей позиции – совсем недавно ещё украинской. Теперь нашей. От ВСУ здесь остался шалашик над блиндажом, а вот «глаза» делал уже 16-й БТрО: натаскали ящиков, выстроили вокруг треноги с биноклем. Этот наблюдательный пост и занял Питер.

От Причепиловки было рукой подать до Светличного. Дальше – Нижнее. Ещё дальше – Тошковка, а вдали на горке виднелся Лисичанск. В 2014 году отсюда мучительно отступали.

Сейчас наступление шло не менее мучительно.

После быстрого занятия Крымского и Причепиловки Светличное затормозило дальнейшее продвижение войск РФ и ЛНР. Там была промзона; промзона – это всегда возможность для противника зарыться в землю и переждать артиллерийский удар.

Но сегодня противник молчал. И Питер послал штурмовую группу вперёд. Они ушли в зелёнку, в солнечный свет, в неизвестность, и Питер сидел «на глазах», ворчал и курил.

– Всё должно быть в порядке, – бормотал он. – Я всё просчитал. В Трёхизбёнку мои без потерь зашли, в Крымское – почему? Потому что просчитал.

Группа шла где-то в зелёнке. Я вспоминала Вегу. Вспоминала Кубу, отчаянного сержанта из 16-го батальона, с которым познакомилась тогда же и который сейчас лежал на больничной койке, весь в осколках. Вацека, которому я читала стихи на позиции среди снега и который тоже сейчас находился в госпитале. Рыжего Винчестера, у которого я как-то спросила, откуда у него шрам на лице, и тот, ухмыльнувшись, ответил: мол, родинку удалял (позже я узнала, что это осколочное ранение); Винчестера сейчас перевели в другой батальон, и я его не встретила.

Время шло.

– Нет вестей от наших? – спросила я.

– Вот зачем задавать идиотские вопросы? – рассердился Питер.

Он вообще часто сердился. Сердился и ворчал. И его обожали – потому что он больше всех берёг своих солдат. Умел воевать, притом воевать бесстрашно, а солдат зря класть под пули не давал.

Я отошла к шалашику. Там курили два бойца – мой ровесник, наверное, лет тридцати пяти, и совсем молоденький. Молоденького звали Сашка. Позывной Малой. Ему в апреле исполнилось девятнадцать лет. В декабре пошёл служить в ЛНР. А в феврале – спецоперация.

(Это был другой Малой, не тот, который гладил котёнка на артиллерийской позиции.)

– И вот нас сначала послали держать оборону, но потом другой командир, хороший, так всё рассчитал, что мы даже немного продвинулись! Мы зашли в посадку, а за нами – две бэхи, и они так чётко работали, красота!

Это он рассказывал про штурм Новотошковки, в котором принимал участие.

– А в окопах мы нашли пять «Мух», гранатомётов, они прямо убегали и всё бросали. Даже трупы своих. Мы их закапывали потом. А лопат, главное, не было, хотя окопы вырыты!

– И как вы тогда их закапывали?

Засмеялся.

– А вот об этом история умалчивает… Положили их в окоп и руками землю с его стенок поверх натрусили.

Вот этот ребёнок руками закапывал тела противника. Лопат не было.

Ещё двое подошли – молодой сибиряк Коля и парень по имени Валентин, высокий, худой как щепка. Он был в корсете – травма позвоночника. Так и воевал.

– Вот с ним пообщайся, – посоветовал Питер, – он штурмовик.

– Вот на эти все штурмы Светличного вы ходили? – спросила я.

– Ходил, – задумчиво ответил Валентин.

Он вообще казался очень неспешным и отвечал, обстоятельно подумав.

– А чем вы были вооружены? Как близко видели противника?

– Ну… по-разному. С чем я только ни ходил. И с пулемётом, и с гранатомётом… Бывало, что и со стрелковкой. Огневой контакт – до пяти метров бывало. Это когда гранатой шарашишь в блиндаж. Вообще, мы Светличное восемь раз штурмовали.

– Восемь?

– Ага. Там как раз Кубу и Вацека «затрёхсотило». У укропов какая тактика была? Всех впускать, никого не выпускать. Заходит первая группа, её берут в кольцо и начинают хреначить миномётами. Причём им все равно, есть там свои, в зоне обстрела, нет их. А вторая зайти не может, потому что обстрел. Так я узнал, что могу на двухметровый забор с тяжёлым пулемётом взлететь.

Я задала обычный вопрос:

– А что помогает преодолевать страх?

– Пацаны, – вклинился сибиряк. – Иногда, конечно, страшно, а потом думаешь: все пацаны идут на штурм, а ты что?

Валентин раздумывал.

– Злость, – наконец, тяжело произнёс он. – Когда вспоминаешь, как ребёнка вытаскивал… а он спрашивает: «Где моя ножка?». Это село тут одно недавно обстреляли. Я как раз там в магазин зашел. Побежал, вытащил… Ребёнок пяти лет. Ножка висит на лоскуте кожи. Где родители – не знаю. Злость, да.

Сашка тем временем закончил кашеварить. Наливал всем, и мне тоже, тарелку сытного варева с картошкой и мясом. Я поблагодарила, похвалив вкусный суп. Сашка прыснул:

– Вообще задумывалось, что это будет жаркое.

Они уже совсем посмуглели на раннем солнце, и вот так мы и сидели, когда к нам подошёл Питер.

– Собираемся. Пойдём на Светличное. Наши зашли, доложили, что успешно. Все пойдём на зачистку.

– А я? – умоляюще посмотрела я на Питера.

– А ты – нет, – отрубил он. – Там они сейчас начнут «Градами» класть с Новотошковки, не дай Бог с тобой что – я под трибунал пойду. Остаёшься.

И они пошли – вот эти смешливые ребята, с которыми я болтала несколько часов. Пошли на штурм Светличного и взяли его. Потом зашли в соседнее Нижнее, за несколько дней дозачистили его. По ним действительно стреляли из «Градов», но наши перехватили разговор и успели уйти в укрытия.

Девятый штурм Светличного стал успешным.

Ехали с Уралом, командиром стрелковой роты 16 БТрО ЛНР, в Тошковку. Я знала его мало, больше была знакома с его женой, статной красавицей Светой с такими обжигающе-зелёными глазами, словно она десантировалась в расположение батальона прямиком из фильма про супергероев. Впрочем, когда-нибудь фильмы про них обязательно снимут – и про Урала, и про Свету.

Света – батальонный медик; приезжая в гости, я обычно ночевала в её комнате и слушала её восхищенные рассказы про мужа Сашку.

В начале СВО его контузило, он отлежался, вышел, пошёл на штурм, снова получил контузию, уже тяжёлую. Света говорила: «Мне когда позвонили, я почувствовала, что с ним что-то случилось». Лечился ещё месяц. В начале мая я видела, как он вернулся из больницы, как осторожно подошёл к Свете, чинно её обнял, деликатно – всё-таки офицер на глазах у подчиненных. И вот наконец-то выпало мне с ним познакомиться, вместе поездить.

Это двадцать второе мая. Через неделю его не станет.

Я расспрашивала Урала, как он оказался в этом месте и в это время. Несмотря на позывной, он – из Лисичанска. С начала 2014 года – вместе с ополченцами. Служил в «Призраке». Когда бригада Мозгового отходила оттуда летом 2014 года, Урал оказался в окружении и два месяца партизанил в Лисичанске, переодевшись в гражданскую одежду.

Передавал информацию о размещении украинских войск и техники. Пару раз совершал отчаянные налёты на блокпосты – и уходил, как заговоренный. Всё это время он думал, что ещё немного – и наши пойдут в контрнаступление. Войдут в Лисичанск.

Его сдали соседи. Старинные знакомые. В гараже Урала были припасены снаряды для пулемёта, он пошёл за ними, а заодно поднялся в квартиру взять кое-что из одежды. Соседи позвонили в полицию, донесли. Урала взяли. Ему повезло, что задерживала его именно полиция, а не нацбатовцы – его сразу отправили в тюрьму и даже не сильно били. И уже через пару месяцев его обменяли.

В Кировске Урал познакомился со Светой, несколько месяцев у них был роман. Потом были тяжёлые бои на их участке фронта в январе 2020 года, а сразу после этого они поженились.

Остановились, Урал что-то обсуждал с миномётчиками, показывая на карте, а я пошла рассматривать посёлок. Подошла местная жительница: она пришла к солдатам, чтобы рассказать, что в посадке рядом ночью кто-то шумел и лаяла собака.

– Там, среди деревьев, – предупредила она, – могут быть незачищенные группы ВСУ.

Урал кивает. Он пьёт кофе, длинный палец скользит по карте. Высокий, тощий, со смешливыми глазами – к нему так и клеится определение «хулиган». Или вот «человек-батарейка» называл его друг Санта.

Когда мы поехали на следующую позицию – через ту самую посадку, – он достал пистолет. Одной рукой он вёл машину, вторая, опираясь на руль, целилась в окно.

Светлоглазый хулиган в панаме, в камуфляже, с пистолетом – таким его и нарисуют после смерти, но он ещё об этом не знает.

На позиции – обычные дела, кто-то пришёл с вылазки, кто-то уходил, я разговаривала с медиком Антохой (он погибнет позже, в конце года), рядом с ним дремал большой щенок со смешными перепонками между пальцами. Соседская бабушка угощала солдат пирожками и заплакала, когда сказала, как долго ждала русских солдат.

На прощание Урал материализовал откуда-то рыжий апельсин и вручил мне.

– Да не надо, – пыталась отнекиваться я. – Я-то сейчас в Луганск поеду.

– Держи-держи.

Он погибнет в ночь на первое июня. Группа из семнадцати человек попадет под пулевой рой. Вернутся девять. Один подтверждённый «двухсотый» – сразу. Урал и ещё шестеро поначалу записаны пропавшими без вести.

Иллюзий, впрочем, ни у кого не было: когда его в последний раз видели, у него было три тяжёлых пулевых ранения. Он не мог идти, его пытались вытащить, он огрызался: «Дайте мне сдохнуть спокойно».

Так и ушёл в страну хулиганов.

Найдут этих семерых через месяц, а через два дня после этого ЛНР будет праздновать окончательную победу – 3 июля, день взятия Лисичанска и окончательного освобождения республики.

Урал в родной Лисичанск не вернётся, оставшись на кладбище в Кировске, который стал ему вторым домом.

Русский рок, он играл всю дорогу, пока я ехала от Луганска до Изюма (по новенькой трассе до Купянска, по просёлочной дороге – дальше), и он же раздавался из машины, стоящей на базе отряда «Оплот».

Это не тот, не Захарченковский донецкий «Оплот», воевавший с весны 2014 года, это его продолжение, перерождение. Является ли птица-феникс, восставшая из пепла, той же самой, что сгорела? «Оплот» – это птица-феникс, вынырнувшая в июле 2022 года из пепла, в который она превратилась после смерти первого главы ДНР. Практически каждый, кого ни спросишь, начинал воевать тогда, восемь лет назад, многие близко знали Захарченко и/или Француза, нового командира нового «Оплота».

Француз, Сергей Завдовеев, жизнерадостный крепкий мужчина, забитый цветными татуировками, скрывающими старые шрамы, являл собой личность в каком-то смысле легендарную, хотя и не самую медийную. Такие не умеют быть медийными: слишком прямой, всегда в центре событий, туда, куда не повезёшь военкоров с видеооборудованием, умеющий занимать города и посёлки, но не умеющий подать это в СМИ.

– Никто не любит Француза, – засмеялся он.

Мы много лет были в одном контексте, но не пересекались – и вот, наконец, познакомились, когда я вышла из машины с луганскими номерами, остановившейся перед базой батальона «Ветераны», в состав которого входил «Оплот». Я вытащила свой нелепый огромный красный чемодан (везла в нём медикаменты из Москвы в Луганск), и он схватил меня в объятия.

– Расскажи, наконец, о себе.

История у него в каком-то смысле удивительная: макеевский парень, с детства влюблённый в военную историю, в восемнадцать лет после измены девушки уехал во Францию – по туристической визе – и сумел попасть в Иностранный Легион, где его звали Серж Завдо. После учебки попал в Афганистан, и практически сразу весь их отряд погиб. Француз – как и ещё пятеро – выжил, с простреленным лёгким, стал инвалидом и вернулся домой. Родственник-эсбэушник помог ему выправить пенсию, а заодно взял к себе. И 2014 год Француз встретил капитаном СБУ, отдел по контролю оборота оружия и наркотиков.

Сторону он выбрал сразу и пришёл в «Оплот», сообщив, что хочет воевать. Там же состоялось первое мимолётное знакомство с Захарченко. На следующий день к Французу домой пришли трое ополченцев и арестовали его: мы, мол, знаем, кто ты такой, морда эсбэушная.

– Я бы мог их сразу раскидать, но зачем? Я же на их стороне, – засмеялся он.

Посидев денёк в камере со связанными руками и выслушав угрозы расстрела, Француз решил, что ему надоело. Он попросил одного из охранников ослабить ему верёвки, мол, затекли руки, после чего связал их обоих и сел рядом с камерой – вроде как сторожит их. Когда к камере подошёл Захарченко, Сергей поинтересовался, теперь-то возьмут его воевать? Взяли.

Тогда же он получил позывной Француз, который, кстати, терпеть не может – но привык, не менять же.

Со временем полковник Завдовеев стал командовать батальоном «Легион», менее известным, чем «Спарта» и «Сомали», но работавшим в тех же горячих точках: аэропорт, Иловайск, Дебальцево, снова аэропорт, и далее, по самым красным зонам той странной войны, которая продолжалась с зимы 2015 до зимы 2022 года. В 2018 году, после смерти Захарченко, он, впрочем, уехал в Россию – как и многие, кто не смог принять смену власти, сопровождавшуюся такими трагическими обстоятельствами; многие тогда считали, что это конец истории народной республики.

Искал, куда вписаться после начала спецоперации, но не рядовым же идти полковнику, командиру батальона. Сначала поехал в Херсон возить гуманитарку. В июле получилось создать отряд «Оплот» на базе батальона «Ветераны» – и приехал в Изюм.

– Возьмёшь на передовую?

– С ума сошла? Это тебе не донецкая передовая, там кроют постоянно.

«Оплот» пока обустраивался: копал окопы, оборудовал блиндажи, осваивал новую базу. Постоянно подъезжали новые люди, всё двигалось, атмосфера была лёгкая, практически не армейская, с шутками и смехом, но двигалось всё слаженно. Почти все были из Донецкой области, несколько луганчан и россиян, кого ни спросишь – все ветераны.

С трудом узнала Тимоху, чернобородого заместителя Француза – с ним мы знакомились в самом начале 2018 года, незадолго до моего отъезда из Донецка, тогда были Захар Прилепин, Хаски и несколько человек из пресловутого «прилепинского батальона». Крепкий хмурый мужчина с позывным Де́сант – непривычное ударение на первый слог – оказался начальником охраны Захарченко. В тот день, когда первый глава погиб, он был в отпуске.

– Я тогда решил так: у кого в охране четверо детей и больше, те выбирают отпуска первыми. Потом – у кого два ребёнка, потом – у кого один, кто без детей – те уже разбирают из оставшегося. Славян, который погиб с Батей, у него двое было. А у меня один. Он как раз передо мной вернулся из отпуска, и я ушёл. Ну и вот так получилось… – сказал он.

Курили у базы с неприметным мужичком в панамке. У него всё время был как бы слегка удивлённый взгляд из-за приподнятых бровей, словно он смотрел на мир как на некую непривычную диковинку. Слышала, как он ругает карты ГЛОНАСС за то, что те устарели; земля, говорит он, с тех лет немного сместилась, и координаты ГЛОНАСС перестали быть точными. Разговорились с ним. Его позывной Кучер, и оказалось, что он не только ветеран «первого Донбасса», но и воюет с первых дней спецоперации – был среди тех, кто зашёл 24 января в Киевскую область.

– Первые сто тридцать километров мы проскочили буквально влёт, – рассказал он. – У меня была задача ударить в Киеве по офису Правого сектора. Мы были уверены, что это произойдёт быстро. Но когда мы уже подошли к Киеву, перед нами взорвали мост, и движение застопорилось.

Подумав, он добавил:

– Наверное, это к лучшему. Потому что иначе те, кто проскочил мост, попали бы в окружение, всех бы покрошили.

Мне, конечно, было страшно интересно узнать, как оно там было, в Киевской области, я вспомнила рассказы украинской пропаганды: лежащие в Буче трупы со связанными руками, вывезенные в Россию на танках и отправленные СДЭКом стиральные машины и унитазы. Я попыталась расспрашивать, и сначала мне показалось, что Кучер ужасно тупит и не понимает моих вопросов. Только спустя пятнадцать минут разговора выяснилось, что он не читал этого всего: не было связи, потом не было времени.

– По Буче? Ну да, стреляли. Потом зашли, потом они по ней стреляли, пока мы оттуда не вышли. Мирные? Ну, кто-то к нам, конечно, плохо отнёсся, кто-то на контакт шёл, мёдом там угостить, воды дать, один вот нас пустил в свой второй дом пожить – ну, он в одном доме жил, второй у него пустой стоял. Я думаю, потом этим людям очень плохо пришлось, когда мы оттуда ушли. Нет, не трогали, у нас приказ был. Теробороновцы в гражданском? Ну, были. Нет, не знаю, что с ними делали – я же штурмовик, мы их только в плен взяли и передали потом комендатуре. Мародёрство? Ну, люди разные бывают. Один раз было так, что не было сковородок, а рядом в пустом доме они были. Это считается мародёрством? В смысле стиральные машины и унитазы? Как бы мы их через границу провезли? Там же завернули бы.

– А ты откуда? – спросил он.

Я задумалась. Сформулировала, наконец:

– Родилась в Харькове, рядом тут. А где живу – сложно сказать. Я исхожу из того, что мой дом там, где мой кот. Вот кот сейчас в Москве.

Мы оба засмеялись. Я показала фото кота.

– Наглый какой.

– Так луганский!

Среди кроватей стоял пулемёт. Выяснилось, что зовут его Люся в честь любимой девушки пулемётчика Тёмы с позывным «Ли». Мы с Ли, двадцатипятилетним мальчишкой, в восемнадцать ушедшим на войну, проболтали так долго, что я упустила момент, когда приехавшие в «Оплот» мои коллеги уехали снимать город; не пожалела, впрочем.

Вечером погасили свет – окна на новой базе ещё не были заложены. Сидели: на столе – две свечи, чай, за столом кроме нас, журналистов, вдохновенный Француз с немыслимыми своими татуировками, чернобородый Тимоха, Игорь – местный, бывший советский офицер, слишком уж со значением цедящий каждое слово. Последний пришёл помогать.

И я записывала, стараясь не упустить, не забыть: глухую и полуслепую чёрную собаку, которая бежит в укрытие перед тем, как прилетает арта, байки Француза, длинные, по-детски наивные стихи Исупа, серого кота с выстриженными колтунами – я встретила его, когда ночью вышла на улицу, и часовые по секрету рассказали мне, что это самый лучший кот – он лечит.

Над головой – огромные звезды, такой ясный Млечный Путь, который я видела только в детстве, совсем недалеко отсюда в Харькове; после стольких лет я дома, почти совсем дома.

Стоит, вероятно, рассказать о людях, с которыми я приехала: это Оля, редактор Первого канала, которая приехала сюда в отпуск – ну то есть поработать для души; гуманитарщик Миша, которому за зловещий вид успели дать позывной Маньяк; Морячок – Олег, журналист; фотограф Митя и ещё один товарищ, не журналист, но об этом позже.

Утро началось с того, что мы разбились по группам: Оля и Митя поехали снимать разрушения, мы с Морячком и Маньяком пошли раздавать посылки, которые передали в Изюм из России родственники местных жителей.

Здесь мой беглый фронтовой дневник замедляет ход. Изюм выглядел пустынным и тоскливым, несмотря на яркий свет и летнюю жару. Без сети, без карты, с помощью немногочисленных местных жителей мы кое-как нашли первый адрес. Тут две семьи держались по соседству, поддерживая друг друга. И пока Маньяк отдавал посылку, я заговорила с двумя общительными бабушками.

Бабушки – Катя и Зина, как они себя кокетливо назвали – обрадовались общению.

– Военные нам как дети, – поделилась более разговорчивая Катя. – Ласковые, всегда помочь готовы, и водой, и хлебом делятся.

– Наши не такие, наши грубые, – добавила Зина. – То не так посмотрели, то ещё что.

– А они молодцы.

– А наши хохлы только бу-бу-бу.

Хотя военные – то есть русские военные – ласковые и как дети, а «наши хохлы» грубые, всё же я заметила: «наши». Ничего удивительного в словах этих старушек не было, я часто слышала на освобождённых территориях именно это: военные ВСУ если и не угрожали убить и не стреляли по идущим за водой (этим все же пробавлялись именно националисты из «Азова»), никогда не делились ни едой, ни пайком с местным населением, в отличие от русских солдат, регулярно подкармливающих всех желающих. Но – «наши». Станут ли когда-нибудь для этих украиноязычных бабушек или их внуков русские «нашими»? Я хотела в это верить.

По жаре и зарослям частного сектора, смотря на ноги, чтобы не поймать противопехотный «лепесток», нашли второй адрес. Там жила старушка за восемьдесят, Раиса Андреевна, ей передал посылку зять из Рязани. Она ахала, не могла поверить, благодарила, передавала ему привет, робко спрашивая: «А Максим меня слышит?» Увы, связи на территории Харьковской области не было; все, что мы могли, – это записать для Максима видеопривет от тещи.

Раиса Андреевна рассказала, что собирается оформлять пенсию – вот-вот обещают выплачивать; что сейчас ей помогают соседи; что две недели назад, четырнадцатого июля, на её улице «кассета убила девочку» (девочке было пятьдесят семь лет). Тринадцатого у девочки был день рождения, она напекла пирогов и отнесла их Раисе Андреевне, а четырнадцатого её убило «прямо под вот тем деревом».

Обратно пошли кружной дорогой, через город, подмечая детали: выжженную дочерна поликлинику, на которой сохранился цветной плакат с призывом вакцинироваться; креативные граффити на стенах, неловкие кривоватые надписи: «Живут люди». На остановке уцелел киоск с вывеской «Бомба!», в здании рядом было видно выгоревшие квартиры через выбитые окна. С изумлением встретила маршрутку, полную людей: до этого Изюм мне казался полумёртвым, необитаемым.

По пути безуспешно пыталась поймать интернет на базе батальона (там он иногда бывал, по слухам, а в отдельном «гнезде», где разместился «Оплот», – увы). Интернета не было. Он был у связистов, но их вай-фай недвусмысленно назывался «Нам жалко!». Попутно выяснилось, что высокий парень, с которым мы спорим о сравнительных преимуществах жгутов Эсмарха и турникетов, живёт в Москве со мной рядом. Проехать от Москвы до Луганска, оттуда до Купянска, затем в Изюм, чтобы встретить соседа, – бесценно. Его звали Закат, и тогда я ещё не знала, что его родители станут мне почти родственниками.

Когда мы вернулись, на базе продолжала кипеть работа по обустройству быта.

– Эти стены даже «химерсом» не пробьешь, – гордо отметил Француз. Он как-то легко, непринуждённо руководил процессом, излучая искреннюю, чуть ли не детскую радость от того, что вернулся на войну.

Забегая вперёд, скажу, что «химерсы» всё-таки прилетели в располагу «Оплота» через месяц, пробив крышу второго этажа и завалив офицерскую комнату. Но никто не пострадал.

Из окопов вернулась группа, выполнявшая боевое задание. Там, на передовой, куда меня не пустили, «Оплот» опять-таки обустраивался: закапывался в землю, рыл окопы, строил блиндажи – форпост для успешного наступления, как мы тогда надеялись.

Рыжеватый парень с позывным Мальборо, только что вернувшийся оттуда, смущаясь, рассказывал: ну, мол, копали, обустраивались, потом по нам начали стрелять, потом мы ответили. Расстояние между позициями – четыреста метров, долетает из СПГ. Оживился, когда начал рассказывать про вражеские беспилотники – они летают здесь над позициями на высоте десять – двенадцать метров, можно достать из автомата, но он не стрелял, не хотел демаскировать позицию. А когда он уже уходил, такой беспилотник сбросил гранату, но в стороне, никто не пострадал.

Спойлер: на следующий день я узнаю, что Мальборо, Ялта и ещё пара бойцов решили пострелять по украинским позициям из «Шмеля» и успешно попали в склад боекомплекта. Самые интересные вещи, конечно, удавалось услышать, когда ко мне немного привыкали, и разговор шёл без камеры, так что я давно смирилась с тем, что зажигательных видеоинтервью у меня будет немного.

Заметила у ворот полную женщину в голубом сарафане и старушку с ней. Им в пакеты как раз загружали полные кастрюли горячей еды – это оказалось обычным делом, когда солдаты делятся своим обедом с местными. Взамен женщина подарила буханку домашнего, ещё тёплого, свежевыпеченного хлеба; он пах, как любовь.

Вечером жарили шашлыки: исполнялось сорок два года рыжебородому голубоглазому парню с позывным Исуп. Он тоже воевал с 2014 года. Уволили его после того, как накрыло ПТСР в супермаркете: ему показался блеск снайперской винтовки в окне девятиэтажки напротив. Исупа переклинило, он схватил автомат, занял позицию у входа, пытаясь поймать снайпера. Хозяйку супермаркета, бросившуюся к нему, он отшвырнул не церемонясь, за волосы. Видео попало в интернет, наделало шуму: мол, ополченцы беспределят; выгнали, чтобы не дискредитировал. А сейчас ему повезло вернуться в «Оплот».

И, в принципе, это был бы совершенно пасторальный день, если бы к вечеру Митя не заметил карабкающуюся по пожарной лестнице соседней пятиэтажки человеческую фигуру. Подавал сигнал? Наводил маячок? Группа захвата бросилась к пятиэтажке, Исуп во весь голос заорал: «Давай-давай, бери его!» Мужчина поднял руку в панике, затем ускорился; пожарная лестница закончилась на высоте пары метров над землей, он попытался спрыгнуть с неё, но неловко упал. Его с завязанными глазами отволокли на базу, Француз стал допрашивать: что делал? Мужик пьяно мычал, что срезал провода, простите, бес попутал. Действительно, нашли кусачки и моток проволоки – правда, меди в ней не было, так что ситуация все же осталась под вопросом; его передали комендатуре.

Ночью, когда мы курили под звездами, кто-то, невидимый в темноте, сказал:

– Вот так в четырнадцатом мы стояли на Фащевке. Подходит к нам бабка, выносит молоко, картошку жареную, говорит: покушайте, ребята. Ну, мы благодарим, начинаем есть, а потом слышим: она во двор зашла и по телефону говорит, мол, тут две большие машины военные в моём переулке стоят. Мы на броню – и подальше. А через пять минут ей прямо в дом прилетело.

Я подумала: за два дня я успела узнать почти всех из этих тридцати загорелых весёлых ребят, которых потом назовут первым составом «Оплота».

Я подумала: какова вероятность того, что через год все они, такие разные и такие русские, будут живы?

Я подумала: к черту теорию вероятности.

Ну что ж, я, наконец, расскажу ещё об одном человеке, вместе с которым мы приехали. Это был инструктор по стрельбе, которому предстояло подтянуть навыки бойцов, серебряный призёр мира по стрельбе из автомата Калашникова в общем зачёте – и, кстати, это была стройная рыжеволосая женщина, её звали Ольга.

Ольга из Казахстана. Про него она говорила так:

– Казахстан – это Украина. Только ещё не полыхнувшая.

Январская попытка взорвать Казахстан не привела к сбросу социального напряжения и не изменила расклада. Билет в Харьковскую область Ольга с позывным Сёмыч взяла в один конец. Ей и до этого вменяли в вину и пророссийский активизм, и сепаратизм, и едва ли не подрывную работу, а теперь в случае возвращения в Казахстан у неё были все шансы получить срок по статье за наёмничество. Никто не будет разбираться, доброволец ты или нет.

С 2002 года, двадцать лет, Ольга была инструктором и руководителем патриотического клуба для подростков – экстремального, конечно, и с прыжками с парашютом, и с аналогами «Зарницы» в реальности. Например, случалось скрытно пробраться на погранзаставу, оставить там записку с приветом. Пророссийских взглядов Ольга никогда не скрывала, благодаря чему и попала на казахский «Миротворец». Если на Украине не могут простить России Донбасс, то в Казахстане нагнетается истерия вокруг того, что Россия якобы хочет захватить северные земли страны.

Сегодня Ольга проводила первую тренировку – для пулемётчиков и автоматчиков. Накануне полдня сколачивали мишени, сегодня их загрузили в КамАЗ, нас тоже загрузили туда же, и мы выдвинулись на полигон. Я сидела у самого выхода, смотрела на клубы пыли над дорогой. Рядом удобно устроился длинноногий Ли.

Заехали на общебатальонную базу, из кузова КамАЗа я увидела своего московского соседа, помахала рукой. Он обрадовался:

– Я цифры твои вчера не успел записать.

КамАЗ тронулся, я, перекрикивая его рев, выкрикнула вслед базы номер телефона, и пыль стояла вокруг, и большая машина неслась по разбитой дороге, и вокруг поля желтели подсолнухи, и яркое солнце, и мы смеялись, и Ли почему-то читал «Бородино».

Полигон был таким: снова эти невозможные подсолнухи и долина. Ольга выстроила автоматчиков, среди которых я замечаю Игоря, того местного дядьку, что сидел с нами в первый вечер. Он был уже в камуфляже; человек пятнадцать в городе подписали контракт. Жили они отдельно в целях безопасности, не на базе, но тренировались вместе с бойцами, и дальше им предстояло пойти в бой вместе с россиянами, дончанами и луганчанами.

Ольга объясняла, куда делать упор, как держать автомат, чтобы не уставала рука, как быстро прицелиться. Пулемётчики в это время курили рядом.

– Стрелять вам предстоит в бронежилете, – сказала Ольга.

Француз обернулся ко мне:

– Ты имей в виду, не пренебрегай бронежилетом. Ялту вот недавно броник спас. Покажи ей.

Круглолицый Ялта продемонстрировал дырку в бронежилете: кевлар был вспорот острым осколком.

– Он один из первых на боевую задачу пошёл, – объяснил Француз. – Вот, смотри, если бы не пластины, то осколок пошёл бы как раз в лёгкие, в печень. А так нормально.

Ялта воевал с 2014 года. По позывному понятно, откуда он; воевал же преимущественно в ДНР.

– Помню, в семнадцатом году стояли мы в деревне Григоровка Тельмановского района, это на юге ДНР, – рассказывал он. – Тогда, наверное, человек шесть в плен сдалось – ну, поодиночке, конечно. Жаловались, что сзади стоят заградотряды, что стреляют в спину, что провизия не доходит. Стоял как-то «на глазах», увидел: двое идут, в «белухе». У одного штаны сваливаются, второй их держит, а сам он в руке поднял бумажку в сто гривен. Передал командиру, тот сказал, чтобы приняли их нормально.

Спросила, чем хочет заниматься после войны:

– Далеко загадывать. Может, на день рождения отпустят на несколько дней – приеду домой, предложение девушке сделаю.

Он даже прочитал мне лирические стихи собственного сочинения, это ужасно трогательно здесь смотрелось.

Работали автоматчики, затем пулемётчики. Ли обнял свой пулемёт, на котором было выведено LUSIA, дал несколько длинных очередей. Затем РПГ-7: Француз сам первым взял оружие, засмеялся:

– Как же я по этому соскучился!

На батальонной базе наконец-то оказался интернет, и я отправила родственникам короткое сообщение о том, что я жива и цела.

Солнце здесь светило так ярко, что слепило глаза; слишком яркие цвета и слишком резкие тени – словно в кино. Да, здесь нужно снимать кино: рельефные картинки, выпуклые характеры – не люди, а архетипы.

Наверное, почти каждый первый годился на роль киногероя, но этот парень показался мне каким-то абсолютным воплощением идеи русского солдата («Эти русские мальчики не меняются…» – из песни Зверобоя), его хотелось скопировать и вставить в фильм, который когда-нибудь снимут об этих страшных и героических днях лета Господня—2022.

Взгляд зацепился за позывной Закат – нашивка на куртке, которую я заметила, когда мы ехали в «буханке». Мы спорили о сравнительных достоинствах жгутов Эсмарха и турникетов, он отстаивал жгуты. Доказал свою правоту демонстрацией наложения жгута за пять секунд, и так он быстро и уверенно двигался, и так светился, что я решила: здесь получится сделать классный текст.

Ему было тридцать три (а показался совсем мальчиком), он из Тамбова. Семь лет прослужил в армии по контракту в морской пехоте. Надоело – уволился, переехал в Москву, занимался бизнесом, работал не на последних должностях во всем известных компаниях. А в апреле поехал на войну.

– Мотивация наипростейшая, – сказал он. – Объявили, что можно добровольцем идти, мы с другом не поверили, пошли в военкомат, а там говорят – да, всё так. Ну, мы заполнили документы. И они ставят меня на паузу. На паузе я стоял, наверное, где-то недели полторы. И я уже звоню, говорю: вы чего меня не забираете в армию? Они говорят: а под вас нет должностей. Они меня не могут поставить на рядовую должность, потому что я не рядовой, а прапорщик. И я их тогда задолбал, постоянно звонил, спрашивал, мол, вы заберете меня когда-нибудь или нет? И один из инструкторов будущему моему командиру скинул номер моего телефона – вот, говорит, специалист, очень хочет, заберите его, пожалуйста, он нас всех достал. И я приехал на базу 45-й бригады, там подписал контракт. Там экипировали, вооружение дали прямо по последнему классу. Было всё! Бригада крутая, и оснащение у неё тоже крутое. У всех были приборы ночного видения, тепловизоры, вообще всё, о чём можно было только мечтать.

Ну то есть, мотивация наипростейшая: военкоматы открыли, понимаете? Эти русские мальчики не меняются – в девятнадцатом, двадцатом, двадцать первом веке.

Изюм – это была вторая его командировка, первая была в ЛНР, под Попасную. Об этом он рассказал так:

– Все азы постигаются после первого боя. Если выжил в первом бою, то уже выживешь и во втором, инстинкт срабатывает. Вот мой первый бой: мы должны были взять укреп один. Мы шли на него, но даже представить себе не могли, что слева, справа, везде в глубине стоят вражеские войска. Сначала шли, шли, шли, все вроде нормально, подошли к укрепу, а нас уже сзади зажимали. И мы попали в кольцо окружения. Вот так со всех сторон давили, говорили, там поляки стояли, ну и пришлось пробиваться из окружения. Вышли нормально, действительно, с небольшими потерями, не было «двухсотых», одни «трёхсотые» только. Повезло, вот. Укреп – это посёлок Берестовое был, тридцать километров от Попасной. И я тогда вообще ничего не знал, вообще ничего не понимал, действовал так же, как все. Все легли, и я лёг. Все встали, и я встал. Все идут, и я иду. Командиру моего подразделения спасибо большое за то, что руководил моими действиями – знал, что я первый раз в бою и благодаря ему я, наверное, и выжил. Уже хорошо.

Туда, в подразделение, состоящее в основном из опытных бойцов, он попал без боевого опыта «как узкий специалист» – гранатомётчик. Сейчас он командовал разведротой. Я сначала приняла его за медика, он посмеялся, мол, нет, но уточнять не стал. От других потом узнала. Вообще он казался одновременно общительным и скромным, и я снова подумала про то, насколько же он попадает в архетип русского солдата, этот солнечный и светлый парень.

– Наше подразделение занимается тем, что работает по лесу, производит зачистки каких-то территорий, на которые штурмовые подразделения зайти не могут, потому что, например, не знают, есть ли там огневые точки или нет. Если они туда зайдут, то это гарантированные потери. А разведподразделение, не вскрывая себя, вскрывает вражеские огневые точки, чтобы на будущее штурмовики знали, где их ждут и когда. Ну и, соответственно, основная задача – это корректировка артиллерии.

– Вы ножками заходите на эту зелёнку, обнаруживаете их позиции, – уточняю я. – А беспилотники?

– Вначале, конечно, беспилотник, потом ножками проходится всё. То есть минуя минные поля, всевозможные засады, мы проходим в тыл, запускается беспилотник, выявляются цели. В основном, самая лакомая цель – это, конечно, артиллерийские установки, особенно иностранные, какие-то сосредоточения людей или колонны.

– Слушай, – сказала я. – Ну а вот когда ты уходил на войну, как твои близкие это восприняли?

– Абсолютно нормально. Перечить всё равно никто не стал – я их просто поставил перед фактом, все согласились. Ну да, нормально. Когда я подписал первый контракт, там небольшая истерика была, прям такая маленькая, маленькая, маленькая, и всё. Это касательно мамы. Но она быстро поняла, что какая разница – что она ни скажет, в целом, ничего не изменится. Если я решил, я сделаю. И всё, она восприняла это как должное. Отец у меня военный пенсионер ВВС, он вообще не сопротивлялся. Мозги никто не выносил. Некоторые удивились, конечно, они не думали, что у них среди знакомых есть такой парень, который решил съехать на войну, поменять комфортные условия на окопную жизнь.

– И как тебе окопная жизнь?

– Слушай, да легко на самом деле. В этом нет ничего плохого. К этому быстро привыкаешь. Ты же вот приехала. Привыкла? Сейчас живёшь и особо не паришься, а ещё через пару недель это вообще будет твоим домом. Не будет смысла даже возвращаться домой. Также и человек привыкает к тем же самым обстрелам постоянным или сидению на передовой в окопах. Реально, человек – такая скотина, которая привыкает ко всему, что бы это ни было, причём к хорошему привыкает гораздо быстрее, чем к плохому. Ну и выехать не составило особого труда – просто собрался, закупил какие-то вещи необходимые, форму и поехал. Всё. Не вижу огромной такой проблемы. Конечно, хреново первое время, когда и интернета нет, и какого-то одеялка тёплого, и душа горячего. А потом всё, привыкаешь быстро, быстро втягиваешься, особенно когда есть большое количество задач, которые необходимо выполнять. Уже не думаешь про комфорт – думаешь, что надо делать. А потом, когда, условно говоря, переобуваешься в тапочки, понимаешь весь кайф. Сходить в душ – это кайф, походить в тапочках – это кайф, такой кайф, который в гражданской жизни не понимаешь. Вот счастье в мелочах – это та поговорка, которая здесь раскрывается в полной мере.

И коты, конечно.

Невозможно не заговорить о котах.

– На войне это на самом деле один из плюсов – здесь все коты максимально ласковые. Дома у меня был кот, он не ласковый был, наглый прям вообще. А тут вот кошка есть, мы её Багирой назвали, и она только и лезет, только дай полизаться, дай добраться до лица, она всё залижет вообще. Здесь котов до хрена, и они все клёвые – видишь, город разбит. Много жителей уехало, никто не забирал ни кошек, ни собак. Кто-то забирал, конечно, кто-то и не забирал. Все они носятся в поисках продовольствия, а продовольствие тут есть только у военных. У остальных как-то дела с этим плохи. Хотя Изюм уже начал жить нормально. Сейчас и администрация запустилась, соцслужбы всякие запускаются, деньги начали выдавать, вспомнили про этот город, и он начал работать очень хорошо.

Мы курили. Я – его сигареты (свои забыла), а он – электронную. Переживая, что уже поздно и я отнимаю у человека часы сна, быстро перешла к завершающим вопросам:

– Ты не боишься смерти?

– Слушай, страх смерти всегда присутствует, но, когда двигаешься, допустим, когда уже идёт бой, он пропадает. Перед боем всегда всем страшно. Самые страшные люди – это те, которые боятся в этом признаться. Его спрашиваешь: страшно тебе или нет? Он такой: да не-е-ет, что там, я так сто раз делал. Но это, конечно, самый страшный человек. Потому что ему тоже страшно, но он боится осуждения со стороны других людей. Всем страшно, абсолютно всем. Но просто важно пересилить этот страх, пойти сделать шаг. Ну у каждого свои фишки, приколы. У меня вот эта электронная сигарета, например. Пару раз затянулся, и всё, голова в сознание приходит.

Объяснил, что электронная сигарета – это на позиции удобно: не испортится, не промокнет, её не расстреляют; на позициях она не выдаст твоё местоположение дымом или красным огоньком. На гражданке, впрочем, он тоже курил вейп.

– Собираешься оставаться до конца войны?

– Да, конечно, до конца войны, абсолютно точно. А кому ещё воевать, слушай? Все люди одни и те же на самом деле воюют. Новые приходят, новые уходят, а те, кто живёт войной, они остаются. И, наверное, я один из тех. Да и стыдно было бы вернуться до конца войны, когда здесь продолжается бой, столкновение, когда гибнут мирные жители, когда умирают военные, молодые парни, которые только-только заключили контракт. Было бы стыдно. Соответственно, приехать раньше я не могу, если только в отпуск съездить, и всё. На пару неделек.

Мне стало страшно, я боюсь, когда люди говорят, что живут войной. Мой знакомый авиатор говорил, что это как печать смерти – из его знакомых погибали те, кто говорил, что нашёл свое место на войне. И я спросила, есть ли планы на мирную жизнь.

– Да, конечно, – засмеялся он. – У меня вообще планы наполеоновские: квартиру сменить, купить такую просторную. На море съездить отдохнуть. Вообще на Байкале не был никогда, на Байкал хочу. Это такие планы условные, потому что лес меня будет бесить ещё как минимум пару-тройку месяцев, поэтому в самое ближайшее время хотелось бы просто отдохнуть, наверное. Просто завалиться и ничего не делать.

…Я закончила писать этот текст, когда он был где-то далеко, на позициях, без связи. И все, о чём я молилась, чтобы этот текст никогда не стал некрологом.

Он был ребёнком.

Никто не убедит меня, что называть так воюющих пацанов негоже. Они все ребёнки, до 60 лет.

Ли было двадцать шесть, он воевал с восемнадцати, парень из Донецкой области, из-под Красногорска, один из многих отчаянных ребят, вставших на защиту своей земли.

Я увидела сначала его пулемёт – он притащил его прямо в казарму, заботливо поставил рядом с кроватью.

– Люся зовут, – представил он мне пулемёт. – В честь девушки. Она у меня в Америке, и я её очень люблю.

…Школьником ещё он посмотрел «Девятую роту», и его словно ударило: это про меня. Потом «Чистилище» Невзорова – и снова ему показалось, что он видит что-то, что всегда помнил и забыл. А когда на 18-летнего мальчишку наступил 2014 год, он легко принял новую реальность, осознав, что всегда чувствовал: это его.

…Один летун мне недавно говорил: «Все мои погибшие друзья незадолго до смерти произносили одно и то же: на войне я нашёл себя».

Мои мёртвые тоже так говорили.

Да, так вот, Ли, Артёмка, Артём Ященко, 11.02.1996 – 07.08.2022, 3-я рота «Оплот ЗП» в составе 60-го ОМСБ «Ветераны», пулемётчик. Он был ровесником моего младшего брата, с которым я не говорю с 2014 года; я смеялась: будешь братиком.

Просил привезти ему гоупрошку, чтобы повесить её на пулемёт, обещал присылать мне съёмки. В телефоне так и остался контакт «Ли Оплот». Без переписки. Я уехала в Москву – он ушёл на боевые и не вернулся.

Выяснилось, что в 2016 году пересекались в донецком батальоне «Патриот». В 2017 году он ушёл на гражданку, уехал в Крым, работал в разных сферах. Снова на войну приехал, уже будучи капитаном прогулочного катера.

Там, в Крыму, познакомился с американкой Люсей, её отец – большой любитель России, строил там дом. Они влюбились друг в друга, он сделал ей предложение. Она ответила «да» и уехала в Америку. Защитила диссертацию по психологии о людях на войне. Ли послужил материалом.

Так оно и подвисло: она там, зовёт его к себе. А он ушёл на войну, ушёл в подсолнуховые поля.

На голове у него был шрам – это ещё как раз в «Патриоте». Начался обстрел, народ побежал по укрытиям, а Ли вернулся забрать щенка. Осколок прилетел в голову, он так и упал, накрыв щенка телом. Голова оказалась крепкой, а щенок – верным другом.

Рассказал бы кто, не поверила бы – киношно выглядит. Но он рассказывал про этот случай, подманивая пугливого кота на паштет из сухпая, и говорил:

– Звери – они клёвые. А врагов надо убивать.

Запомнилось ещё, как он говорил, что жизнь разбивается на три части: до войны, на войне и после – и в каждом из состояний совершенно различается психика и самоощущение; прежним – невинным – никогда не стать.

– Зато мы вошли в историю.

В ночь на 7 августа «Оплот» штурмовал украинские позиции, удалось взять несколько укреплений. Ли, обняв пулемёт по имени Люся, вёл прицельный огонь; не знаю, улыбался ли он тогда – на стрельбах всё время улыбался.

Он забрал жизни десятерых врагов и погиб как герой.

Мальчик.

Прошло полтора месяца с моего первого приезда. Тогда был июль, а сейчас кончался август. Я начинала писать эти очерки, когда была в Изюме, в самые первые числа сентября. Тогда и я, и бойцы были совершенно уверены, что эти земли навсегда вошли в состав России, что русская армия никогда не уйдёт и не отступит, что через пару месяцев пройдёт референдум о вступлении в состав РФ – и не будет даже границы. Потому-то мы не боялись ни мин, ни «хаймерсов», потому местные ребята, женщины, старики легко и охотно давали себя фотографировать и снимать – переживая разве что о том, чтобы я не оказалась корректировщиком ВСУ.

Спустя неделю российские войска отойдут из Харьковской области. В Купянске провели эвакуацию мирного населения, а в Изюме не успели; думать об этом невыносимо.

Но вернемся к последнему дню августа, когда о подобной трагедии не мог и подумать никто. Границу я прошла легко.

– Воевать едете?

– Нет.

– К мужу?

– Да нет!

– А, к парню?

Я засмеялась. Подумала: что же такое на мне написано? А на мне был написан российский паспорт, значок с Z и камуфляжные штаны: ничто не выдавало Штирлица.

Журналистским удостоверением светить не хотелось: по опыту, это несколько удлиняет процесс прохождения границы.

Тем более я ехала к парню, и не к одному – к целой роте. Роте «Оплот», к которой приезжала месяц назад и к которой прикипела.

Француз встретил меня возле границы, у киоска с надписью «Кофе, Wi-Fi». Последний тут был в дефиците. Обнялись и поехали по разбитой дороге, в машине вперемешку играла музыка – рэп, русский рок и что-то из современного, плохо знакомого.

У дороги махали пацаны – загорелые, в шортах, компашка лет по восемь-десять.

– У нас есть что-то? Останови, – сказал Француз Ване Хрусту, который сидел за рулём.

Порылся под сиденьем, вытащил банку сгущёнки. Пацаны подбежали к машине, облепили её, с интересом рассматривая банку.

Тут таких было много – машущих у дороги. Знали, что военные всегда угостят.

На половине дороги остановились в Купянске. Француз ушёл, а я попыталась поймать вай-фай – слышала, что здесь уже ловит интернет. Ого, несколько сетей, все запароленные. Одна называлась «Сытый кот», и я увидела такое название рядом. Подошла. Это, оказывается, магазин, спросила пароль.

– Так у нас нет интернета, – удивилась продавщица. – Вам если нужно поймать, это возле пожарки кафе работает, там 50 гривен за полчаса.

Увы, 75 рублей за полчаса интернета у меня были, а самого получаса не было – ехать от границы до Изюма оказалось не слишком далеко в километрах, но, учитывая разбитую дорогу, получились все пять часов.

На базе я встретила старых знакомых – Ольгу «Сёмыча», Кучера (который в прошлый приезд учил меня стрелять из автомата, а потом его чистить), Тайсона, Волшебника. Когда мы разговаривали с Ольгой, к ней льнул смешной большеухий щенок, и она строго говорила мне, чтобы я не трепала его за уши-лопухи, иначе не встанут.

Утром мы поехали по городу – смотреть свежие прилёты. Приехали на старую базу. Второй этаж здания был перемешан с пылью.

На стене этого сарая крупно написано краской: «Мы живы. 26.08.2022». Это дата, когда туда прилетели «хаймерсы», никого не убив.

Там убирался степенный мужичок. На нём был камуфляж, но это оказался не военный, а охранник. Местный.

– Здесь, – сказал он, – раньше была база украинских военных. Ну, теробороновцев, местных жителей Изюма. Набраны были, в основном, наркоманы, алкоголики. Занимались мародёрством, грабежами, изнасилованием. Люди их боялись. Я работал охранником на этом предприятии, здесь находились машины. Когда началось наступление, они начали убегать. Переодевались в гражданское и садились в эвакуационные колонны. У меня здесь было три машины. Они хотели их забрать. Подвесили меня за руки в подвале. Больше суток я провисел на руках. Суставы до сих пор болят. Пьяные были, подвязали меня – и так и бросили. Утром детвора играла, наткнулась на меня в подвале, сняли. А машины они так и не смогли завести, поэтому порезали колеса.

(Потом я думала: может быть, он, этот степенный мужик, всё-таки успел уехать?..).

Начало греметь. Француз поторопил меня, мы собрались и выбрались из базы. Под нарастающий в городе шум мы ехали по городу, и тут уши заложило от грохота. Совсем рядом сбоку от дороги поднялся столб дыма.

– Быстро, – крикнул Француз водителю Волшебнику, машина ускорилась, мы понеслись вперёд. – Видели? В восьми метрах прямо перед нами влетело! Быстро-быстро!

Машину не посекло чудом – мы проскочили между двумя прилётами. Мы летели, Француз со своей неизменной жизнерадостностью объяснял, как нам повезло, а за нашими спинами город закрывали на въезд для гражданских. Изюм вновь оказался под обстрелом.

Страшно? Мне не бывало страшно в ситуации, когда от меня ничего не зависит, а сейчас всё зависело от Волшебника и случая. Весело и громко, уши всё ещё слегка заложены.

В ближайшие дни Изюм будет тихим и безлюдным. Круглосуточный комендантский час, повышенная опасность.

– Война – это один сплошной фарт, – скажет мне кто-то про эту ситуацию через несколько дней.

Фарт и ещё молитва.

Лиля, позывной Мика, приехала на войну месяц назад. Сама родом из Луганска, она с девяностых живет в Москве. Хотела отправиться в ополчение ещё в 2014 году. Её отец тогда таскал в подвал полуходячую тяжёлую мачеху, брат воевал под Донецким аэропортом. Но отец упросил: не загоняй меня в гроб раньше времени. Она перевезла его в Москву, там у него нашли рак, от которого он умер через пару лет. Тогда было тихо, а когда снова загремело, Мика отправилась на войну.

– Муж меня не хотел отпускать, – сказала она. – Говорил: или вместе, или никак. А я ему объясняю: я всё равно поеду. Он поскрипел зубами и смирился.

– А сам?

– А куда ему? У него четыре инфаркта.

Мика оказалась верующей. Она попросила у меня блокнот, чтобы записать имена тех, кто уходит завтра на БЗ (боевое задание), и отдать потом их в церковь. Я записывала имена и позывные. Они не поместились на один листок, я вырвала второй.

– Пиши: Сергей «Вогул», Лидия «Мика»…

– Подожди, вы разве завтра тоже уходите?

– А ты всех пиши. Всех наших.

Не бывает атеистов в окопах под огнём – и на втором этаже базы была оборудована молельня, в которой коптили лампадки. Я зашла туда, но там кто-то молился. Я узнала парня, про которого говорили, что он завтра отправится на БЗ.

Выхожу.

Подумала: успею ещё. Но я не успела посетить молельню в тот приезд, а в следующий раз, когда я приеду в «Оплот», не будет уже не то что молельни – не будет Изюма. В Изюме будет позировать перед камерами Зеленский, и где-то уже не здесь будут те коптящие лампадки на втором этаже и ласковые коты в курилке на первом…

Второго сентября, вечером, была первая попытка украинской контратаки на Изюм. Уже темнело, когда роту подняли по боевой. В полуразрушенном здании было темно – быстрые шаги, напряжённые голоса. Вогул попросил подсветить фонариком; он рассматривал пулемётные ленты.

– Ты гляди, и здесь каждый третий – с трассерами. Это чтобы позицию запалить? Свети, буду выщёлкивать.

Вогул – большой, немолодой, с мягким лицом. Родился и вырос он на реке Вогулка в Сибири, среди предков – воинственные манси, для него самого Донбасс и Харьковский фронт стали не первой войной. Собственно, вогулы – это манси и есть, с этим фактом широкую публику познакомил Алексей Иванов в романах «Сердце Пармы» и «Тобол». Интересно, думала я, подсвечивая Вогулу, сам-то Иванов, бесспорно, где-то не с нами (где он живёт, в Манчестере?), а живой персонаж его романов, воюет здесь.

– Готовится прорыв ВСУ, – объяснил мне Вогул, когда я заинтересовалась беготней. – Сейчас идёт подготовка отряда, заряжание ленты, боекомплекта и всего остального. Не переживай, мы отобьёмся.

На матраце в коридоре лежали трубы для РПГ, рядом в кружок собралось несколько человек выщёлкивать трассеры. Волшебник – молодой парень из Мариуполя, всегда знающий главный секрет базы: пароль от вай-фая. Яндекс – Яндекс, потому что «найдется всё»: маленький, черноглазый, средних лет, ветеран силовых структур. Дон – о, Дон – это отдельная история!

– Идёт заряжание пулемётной ленты, – обстоятельно рассказывал мне Вогул. – Были заряжены трассеры – трассеры убрали. Теперь заряжаем.

Кто-то, неразличимый в темноте, заряжал РПГ пороховыми снарядами. «Забил снаряд я в пушку туго», – прокомментировал неугомонный Вогул. Дон попросил у меня сигарету.

– Только-только ведь решил бросить курить! – пожаловался он. – Даже выпил две таблетки, эти, никотиносодержащие. А тут укропы в наступление. И как тут не курить?

Не было ни паники, ни торопливости. Был отличный запас боекомплекта и профессионалы, готовые встретить украинское наступление. Страшно не было и мне: я подумала, что намного больше боялась бы, если бы знала о происходящем, но была бы где-то далеко, например, в Москве. Но я – здесь, я – ребёнок, я – бессмертна, со мной никогда ничего не случится плохого; когда я приезжаю на позиции, украинская артиллерия замолкает.

И я оказалась права. Тогда, второго сентября, когда украинские танки выдвинулись из Харькова, было весело и бесстрашно. Позже, в Донецке, скорчившись в холодной палатке в ночь на 8 сентября и читая про штурм Балаклеи, я умирала от страха и тоски. Тогда, в ночь на 8 сентября, мы думали про самарский и башкирский СОБРы, мы думали о том, чтобы они спаслись, вышли из окружения, нащупали связь – практически невозможно было представить еще, что Балаклею возьмут, ведь там – такие же ребята, такие же железные спокойные люди, знающие, что делать. Но ледяной тяжёлый страх уже подступал к горлу – тот страх, которого совсем не было второго сентября.

Почему так получилось? Когда я находилась в Изюме, на позициях численность ВСУ в 3–4 раза превышала численность наших войск. Но фронт мы удерживали. Удерживали регулярные атаки на наши позиции, не делали ни шагу назад. Практически каждый день кто-нибудь уезжал «трёхсотым» или «двухсотым», но потери ВСУ были в несколько раз больше, а вера в то, что мы пришли сюда навсегда и вот-вот двинемся на Славянск, творила чудеса. Я отказалась от идеи постигнуть происходящее с точки зрения военного искусства, приняв это как данность: самое неотвратимое оружие победы – русский солдат.

– Выдвинулись пять групп тактического наступления ВСУ в южном направлении, на Изюм, – объяснял мне Дон, куря одну мою сигарету за другой. – При поддержке бригады теробороны.

– Но мы отобьёмся?

– Конечно. Разведка уже передала координаты артиллерии.

В результате эти пять групп и бригада теробороны наткнулись на наши заслоны и получили ответ. Сработала артиллерия, часть колонны была уничтожена ещё на марше. Полночи на горизонте стояло зарево. Полноценное наступление было отложено.

Вынесли ли из этой неудачи ВСУ какие-то уроки, которые помогли в дальнейшем? Насколько мне известно, нет, просто следующее наступление было более массовым, с огромными силами, брошенными на Харьковский фронт, – теми силами, которые перевели из Киевской области, оставленной в качестве «жеста доброй воли». Отступление в Харьковской области сохранило жизни сотням и тысячам русских солдат, но я не могу перестать думать о гражданских, которые остались в Изюме и о которых я намеренно не пишу больше ни слова.

И еще: какой ценой, какими потерями мы будем завоевывать эти земли снова?

Закат.

Игорь Алькин, 33 года.

Как Илье Муромцу.

Как Христу.

В четыре утра звёзды ясные и очень холодные.

– Будет ясно ближайшие десять дней. И заморозки. Видишь, месяц ведром, – показал Иваныч, новый комбат 16-го батальона, сменивший Питера, когда того перевели командовать батальоном мобилизованных.

Ехали на раздолбанном «жигуле» – по темноте, по раннему морозу. При свете на ту позицию нельзя было пройти, кружили ®птички». Крались по ухабам на минимальной скорости, с выключенными фарами, загнали машину, прошли внутрь домика с завешенными окнами. Эта позиция выдавалась вперёд, с трёх сторон её окружали окопы ВСУ.

– «Птички» раньше только по скоплению людей работали, сейчас и по одиночкам. Поэтому по нужде мы ходим два раза в день – рано утром и поздно вечером, – смеялся Пилот.

Он пил кофе, лёжа на матрасе. Командир взвода Куба сидел за столом с рацией. В рацию трещало:

– Готовность применить противотанковые войска по всем позициям. Как понял? Прием.

Кубу я помнила, общались с ним в начале февраля, за несколько недель до начала СВО. Бодрый такой сержант, которого ставили в самые горячие точки, он стал известен благодаря виртуозному отлову украинских ДРГ. Был ранен, сначала на очередном штурме Светличного (всего их было восемь!), потом по соседству, уже тяжелее; несколько месяцев пролежал в госпитале – и гляди ты, снова на Лисичанском фронте.

Щедро сыпал сахар в кофе. От печки шло тепло.

– Сегодня тихо. Вчера наши беспилотники летали, так укропы включили РЭБ. Сейчас ни их, ни наши не летают. А до этого арта долбила.

Тихо – значит, можно пить кофе, гладить кошку, разговаривать. Да, так вот, о ранении. Куба был ранен два раза. Первый раз – в марте. Светличное, я уже говорила. Промзона. В здании засели три украинских солдата и офицер; Урал – товарищ Кубы по батальону, он погибнет в конце мая, не дойдя совсем немного до родного Лисичанска – попытался разговорить их на украинском языке. А Куба подошёл и попытался выдернуть тяжёлый пулемёт у пулемётчика через оконный проём. Тот зацепился коробом и застрял.

– Стояты, – вскинулся украинский пулемётчик.

– Никуды нэ тикаю, – заверил его Куба, уроженец Луганской области, и кинул гранату. Вынесло бронелист, ребята зашли в помещение. Лежащий на земле вэсэушник попытался отработать из автомата – пули ушли в сторону, одна, отрикошетив об решётку, ударила Кубу в лицо, он почувствовал вкус крови, а боль – потом, не сразу. Тяжелее его зацепил «дружеский огонь», когда в то же помещение прилетела ещё одна граната – от своих. Осколок попал в нерв на локте, пришлось лечиться.

Это было 8 марта, а уже 4 апреля подлечившийся Куба штурмовал «Грозовые ворота» – ещё одну позицию на том направлении. Её, кстати, тогда успешно взяли, хотя и с потерями. Нужно было тихо пройти передовой украинский блокпост и занять следующий за ним. Там-то, между ними, группа, в которой шёл Куба, и попала под перекрёстный огонь. Как раз за Кубой шёл военный психолог, Олег Кот. Когда совсем рядом разорвалась мина, Кубу изрешетило всего, а Олегу достался всего один осколок. В шею. Он так и упал – сразу насмерть. Куба кожей почувствовал тогда, как перестает быть живым человек в шаге от него. Сам он, побитый осколками, выжил.

– А вчера мы с Питоном разминулись, – смеялся он.

– С кем?

– Со смертью. Подходим с вылазки к воротам, а они закрыты. Оказывается, как раз перед нами прилетело.

Питон не смеялся.

– Светает, – сказал он, снимая с себя кошку. – Пора им ехать.

– Пора, – кивнул Иваныч. Он к тому времени выяснил у Кубы всё, что хотел – у меня в голове не слишком задержались подробности; помню, что вскоре войска ЛНР заняли Белогоровку по соседству; батальон принимал в этом участие. Я допила горький кофе, затушила сигарету, погладила кошку.

– Тяжело здесь вообще? – спросила напоследок у Кубы.

– Да как? – засмеялся он. – Как говорится: мы окружены – значит, можем атаковать в любом направлении.

…Пункт нашего назначения находился под Сватово, и удобнее, конечно, было ехать через Сватово, но транспортное средство – уазик – принадлежало не мне, а коллеге-гуманитарщику Сене Шипеленко. И Сеня повелел водителю Сане ехать через Белокуракино, чтобы не попасть под танковый прорыв ВСУ. Я уверяла Сеню, что с моим журналистским антивезением мы гарантированно не попадем под танковый прорыв – более того, хохлы почтительно перестанут стрелять, чтобы не дать мне возможность заснять репортаж. Спойлер: я оказалась права (возможно, это был единственный день артиллерийской тишины под Сватово). Но чей уазик, тот и выбирает дорогу, и мы поехали через Белокуракино.

На шестом часу преодолевания полутора сотен километров я поняла, что в жизни не очень много вещей страшнее танкового прорыва, но они есть. И среди них, определенно, значатся дороги Белокуракинского района. Да, дороги Белокуракинского района страшнее танкового прорыва, страшнее атомной войны, и если танковый прорыв, о котором так долго говорили большевики, все же свершится, то танки не пойдут через Белокуракино.

– Найн, нихт, ноуп, – скажут инструкторы НАТО, посмотрев на спутниковые снимки.

– Это будет покруче хвалёной линии Вагнера! – скажут они.

Опять-таки, забегая вперёд: за следующие три дня мы много поездили по Сватовскому району и видели пресловутые «зубы дракона», вкопанные в землю противотанковые пирамидки. Пожалуй, я бы поставила всё же на белокуракинские дороги.

Смеркалось.

Смерклось, собственно, когда мы подъехали к месту Х. Оказалось, что ориентир «синий забор» – не самый надёжный ориентир. Мы поехали вглубь посёлка и через несколько десятков метров застряли.

Пока в Москве шли аномальные снегопады, в Луганской Народной Республике происходило аномальное потепление. Временами. Временами же происходили дожди; уазик, гружённый посылками для Ленинградского полка – от приборов ночного видения до тёплой одежды, – застрял.

Сеня и Саня пошли искать Ленинградский полк. Я осталась сторожить гуманитарку, поскольку подошва моего многострадального берца отлетела ещё по дороге, а тактический красный скотч не обеспечивал грязе– и водонепроницаемости означенного берца. Спустя час я поняла, что я совсем не бесстрашный военкор, как мне казалось. Погромыхивание на заднем плане меня не пугало. Пугало отсутствие связи с Сеней и Саней. Пугало открытое пространство и абсолютная темнота. Ещё больше пугала мысль о том, что Сеня и Саня отсутствуют, поскольку забрели на украинские позиции, и я навсегда останусь в застрявшем уазике.

От страха я плюнула на демаскировку и завела машину, включив печку и фары. Вскоре нашлись Сеня, Саня и отделение разведчиков Ленинградского полка. Они забыли, где стоит машина, и не могли найти её в темноте.

Вытолкнуть машину не получилось даже силами отделения разведки.

Выталкивать её приехал КамАЗ. И тоже застрял, опустившись в грязь по самый верх своих метровых колес.

За КамАЗом приехала мотолыга. По закону жанра следовало бы, чтобы она тоже застряла, а потом приехал танк вытаскивать её – и застрял тоже, после чего отделению разведки Ленинградского полка пришлось бы быстро-быстро убегать от сорока огорчённых товарищей. Но мотолыга успешно вытащила КамАЗ, а тот – наш несчастный уазик. Мы поехали к разведчикам.

По пути я гордо выбросила берцы в окно.

Отделение разведки Ленинградского полка отличалось тем, что воевать оно приехало в осеннем камуфляже и осенних берцах. Вместо раций бойцы связывались друг с другом по телефону. Покупать им пришлось медицину – полностью; рации – причём и дорогие «Моторолы» с закрытым каналом, и простенькие «Баофенги», которые вообще должны быть у каждого бойца; прицелы ночного видения; нателку, шапки, перчатки, носки; плитки, генератор, газовые баллоны; разгрузки – теми, что выдали им, невозможно было пользоваться; броню – двадцатикилограммовые штатные бронежилеты, полученные разведчиками, не лучшее изобретение человечества. Ну и стандартный комплект гуманитарщика – квадрокоптер «Мавик-3» (до этого они сами скинулись и купили за свой счёт дешевенький «Фантом»), прицелы ночного видения, тепловизоры. Тёплую одежду и обувь я передала им ещё в прошлый раз.

В Москве, закупая всю эту снарягу, я имела много вопросов – и к Министерству обороны, и к губернатору Санкт-Петербурга…

– На нас пошла в атаку земля, вода и ветер, – пожаловался Сеня разведчикам, садясь пить чай.

Главное, чтобы на нас не пошли в атаку хохлы.

Если на нас пойдут в атаку хохлы, мы узнаем об этом по исчезновению окружающих домиков.

Старшим у разведчиков был рыжебородый Питер – именно его жена написала мне с просьбой о помощи. Двое седоватых мужичков средних лет – Саныч и Смайл. Я их путала, пока не запомнила, что винтовку Саныча зовут Мариной в честь жены. Все они прошли Чечню. Самого младшего звали Штык – он воевал в Сирии в 2015 году с «музыкантами», а в апреле – под Попасной с добровольцами «Ахмата». Я как-то совершенно не удивилась последнему обстоятельству – высокий, худой, смуглый и чернобородый Штык казался совершенно восточным человеком, вот разве что грамотная и какая-то северная русская речь не монтировалась с этим впечатлением.

– А ты сам чеченец или русский? – наивно спросила я.

– Ха! – обрадовался Штык. – Они меня за чеченца принимали. Подходили, говорили: «Салям алейкум». Ну, я вежливый – симметрично отвечаю. Дальше они что-то на своём начинают говорить, а я уже не понимаю. Брат, говорю, я русский.

– А откуда?

– Онега. Архангельская область.

Позже, на следующий день, я познакомилась с Серёгой, младшим братом Штыка. Старший, отправляясь в «Ахмат», не взял брата с собой, но тот не усидел дома и отправился в один из БАРСов. После объявления о мобилизации оба явились в военкомат добровольно.

Штыку в «Ахмате», кстати, досталось больше, чем младшему в БАРСе, – шесть контузий, не считая первой, сирийской. После одной ему пришлось делать операцию в Луганске: отслоилась сетчатка. После операции отлёживаться не стал, сбежал из госпиталя обратно на передовую, так и дослужил контракт.

– Блин. Обещали, что мы по двести тридцать получим, а пришло меньше двухсот в этом месяце, – жаловался Штык.

– Так, может, это отчисления в Пенсионный фонд? – предположил кто-то из седых, кажется, Смайл.

– Зачем мне эта пенсия? Я до неё не доживу.

Глушили кофе в домике, что-то грохотало, но далеко.

Утром поехали на край села, по траве, покрытой инеем.

– Это наша местная инсталляция, – кивнул Питер в сторону мусорки.

Мусор действительно был аккуратно выстроен… инсталляцией. Довершал её внимательно рассматривавший нас плюшевый медведь.

– «Петербуржцы»! – подумала я.

Остановились, увидев местного жителя, он сел в кунг уазика – мест внутри не было.

– Это наш друг, – сказал Питер. – Его отец был первым, кто нас пустил в домик, ну и с тех пор помогает. Так, а знаешь, в чём прикол? Местная вэсэушница – его сестра.

– Вэсэушница?

– Ну, у неё сын в ВСУ служил, погиб. А она тут. Как видит нас, так ругается. Приходила к Толькиному отцу, орала на него, чтобы он нам не помогал. Тот ей сказал, что у него своё соображение есть, и вежливо её выпроводил.

Последний километр, на горку, пришлось идти пешком. Было тихо и ясно, но берцы почти по щиколотку уходили в грязь. Я увидела подземные блиндажи, поверх которых ленинградцы поленились насыпать земли, и остро поняла то, о чём они говорили мне до этого. О том, как даже мотивированных добровольцев расхолаживает отсутствие внятного приказа; о том, как армейское безделье расслабляет и расхолаживает.

– Я когда записывался в разведку, – пожаловался Смайл, – мне сказали: вы, мол, элита. Семьдесят процентов из вас живыми не вернётся. А вместо этого что? Сидим в десяти километрах от ЛБС, окапываемся.

…Но ещё я поняла другое: пока мобилизованные дядьки жалуются мне, что их не бросают в мясорубку, Россия будет жива. Вот эта Россия, с её передовой, протянувшейся через сотни километров, где разительно отличаются окопы тех, кто воюет два месяца и девять лет, где тянутся леса от Старобельска до Кременной и дальше – в Изюм, где от Сватово до Купянска колышутся подсолнухи, уже по-зимнему чёрные; Питер говорит, что ими топят печки.

– Где-то там Купянск, – говорит он, вытягивая руку в направлении подсолнухового поля. – Пятьдесят километров.

И я вспоминаю, как совсем недавно – на экваторе лета – я ехала через эти подсолнухи, тогда подставлявшие солнцу жёлтые лица, мимо этих позиций, от Луганска до Изюма через Купянск, и я думаю: пока у нас такие ребята, мы вернемся.

Вернемся.

Солнце светило жарко. Я приехала тогда в один из «Штормов», привезла коптер «Аутель». Обычно меня встречал тамошний старшина, которого так и звали Старшина (на самом деле позывной был Ювелир), но в этот раз его не было – в недавнем бою погиб его брат, и Старшина-Ювелир уехал домой его хоронить.

Меня встретил молодой усталый капитан Вася с позывным Врата, с благодарностью принял коптер и предложил показать, как далеко удалось продвинуться под Авдеевку в недавних боях, в тех самых, где погиб брат Ювелира.

Мы шли и шли, кончилась степь, началась посадка, а новые – совсем новые – территории всё не кончались. В посадке уже начались укрепления ВСУ. Вася рассказывал:

– Начинается всё по нашей линии и идёт вглубь леса, вот туда, даже видно отсюда. Здесь стоят «глаза», наблюдают за полем боя. Если случаи наступления, они сразу разбегаются по своим ячейкам и встречают нас. Но ребятишкам не повезло. Их сейчас уже нету, мы уже заняли их позиции.

– Послушай, ходили слухи, что у ВСУ под Авдеевкой очень глубокие окопы, буквально залитые бетоном, но я смотрю, тут просто траншея по колено, – удивлённо отмечаю я.

– Это не везде. Смотрите, вот в таком лесу они не смогут этого сделать. Для того чтобы лить суперские бетонные, как вы говорите, укрепы и так далее, нужны общедоступные места. А здесь-то что? Лес. Они есть где-то там, на перекрестке дорог или в открытом поле и так далее. А здесь всё своими руками. Вот противник всё своими руками копал, лопатой. Минута за минутой – и вот весь окоп. Но здесь неглубоко, это сейчас просто дует ветер. Туда тоже пойдём?

Конечно, мы пошли.

Леса почти не осталось, это работа нашей артиллерии, которая предшествовала штурму. Верхушки деревьев были выкошены, от них остались одни обломки. Подошли к ещё одному блиндажу, там лежали два тела в украинской форме, в неестественных позах. От них уже попахивало.

– Это сам он находится, противник.

– Ох, Господи. А что ж его до сих пор не вывезут?

– Там вот ещё один есть, там дальше ещё один, – махнул рукой Вася. – Но, к сожалению, мы сейчас не можем, не успеваем физически. Потом будет возможность, конечно, мы его закопаем, положим. Как бы то ни было, это человек. Вот здесь всё они вручную сделали, – показал он на блиндаж. – То есть откопали себе глубоко, брёвна… Всё как положено, блиндаж себе сделали.

Мы спустились. В блиндаже обнаружилась кошка с котятами, которые тут же полезли к нам обниматься.

– Надо вывозить, – решила я.

Как ни странно, со мной был согласен даже друг и коллега, журналист Игорь Гомольский, который обычно считает подобные мои идеи безумными. А вот Вася был настроен скептически.

– Нам ещё вперёд километр минимум идти. Может, на обратном пути заберёте?

Со вздохом я согласилась.

Котов на этих позициях вообще оказалось много. Не только наши бойцы заводят себе мышеловов, но и вражеские. У нас вообще больше общего в быту, чем может показаться на первый взгляд.

Возле брошенных блиндажей ВСУ все так же валялись неубранные вражеские тела. Своих успели вывезти, часть врагов тоже, а часть осталась лежать на месте. Кое-где можно было найти даже трофейную технику, не считая более мелких трофеев. Вася хозяйственно подобрал РПГ.

– Вот все думают, гранатомёт и гранатомёт, куда ему против более серьёзного орудия, а это – вещь! – похвастался он. – Этим можно прожечь машину, целый танк можно прожечь. Поэтому это очень ценная вещь!

– То есть это украинский РПГ? Почему его до сих пор никто здесь не подобрал?

– Ну, никому не нужно, значит. Многие не понимают ценность этого оружия на самом деле. А противник наоборот. Он очень серьёзно относится, потому что понимает, что это жизнь. С этим оружием можно остановить целый взвод – одним выстрелом.

Ещё один блиндаж. Ещё одно неубранное тело. Блиндаж разворочен.

– Вот это вот прямое попадание в украинский блиндаж. Вот, ещё один товарищ. Жалко, конечно, человека, это наш брат. Но он пошёл против нас. Мы не хотим умирать, и они не хотят.

– Никто не хочет.

– Сейчас мы будем заниматься похоронкой. Его вытащили, это он под завалами был. Мы вообще могли забыть про него. Вытащили, откопали и сейчас будем его хоронить.

Здесь хоронят павшего противника, называют его ошибившимся братом. А на стенках завалов – нацистские значки. Но, наверное, сохранять в себе человечность – это очень важно. И у Шторма это получается.

Мы шли по лесу, который ещё несколько дней назад был под врагом, это важно понимать. Шли среди тел, среди трофеев, по освобождённой земле и беседовали о философии гуманизма. Так мы дошли до крайней позиции, оттуда уже была видна сама Авдеевка и сидел грустный, усталый молодой парень – Анапа. Я виделась с ним в прошлый приезд. На руках у него была кошка, тоже денацифицированная, из местных.

– Тяжёлые были бои? – спросила я.

– Потерь много и тяжёлые, да, потому что больше месяца происходило это всё. Чтобы задержать эти позиции… Взять.

– Как происходит штурмовой бой? Ну вот отработала артиллерия, допустим, и дальше вы идёте в атаку. Со стрелковым?

– Да.

– Выбрасываетесь на опорные пункты ВСУ, вроде вот этого?

– Да, если они есть, то выкуриваем.

– То есть, получается, уже глаза в глаза, вот так, да?

– Ближний бой уже получается.

– Тяжело это даётся?

– Тяжело, конечно.

– А что всё-таки заставляет снова и снова возвращаться в строй, идти воевать?

– За победу. Чтобы это всё взять. Чтобы не просто так это всё было.

Я попрощалась с усталым Васей, Анапа отправился провожать меня обратно, и мне захотелось обнять его, что я и сделала напоследок. Вот только одна беда – блиндаж с кошачьей семьёй мы уже не нашли.

В Кременной тогда ещё стояла 4-я бригада 2-го армейского корпуса ЛНР, впоследствии брошенная на фланги Артёмовска и изрядно потрёпанная там. Я приехала по приглашению Дока, заместителя командира бригады Дениса Черникова. Знала его сто лет, ещё с тех пор, как он был командиром батальона «Призрак», и каждый раз не удавалось взять у него интервью: скромничал, отказывался, не хотел ни сниматься, ни фотографироваться. Даже не хотел говорить, за что получил звание Героя ЛНР.

Теперь уже не спросишь: он погиб под Артёмовском.

Встретили меня приветливо – я привезла Доку квадрокоптер Mavic 3T с тепловизором. В благодарность меня угостили красивым зрелищем удара по позициям ВСУ из реактивной установки залпового огня «Град». Зрелище завораживает. Искры и грохот от ракет вырывают и одновременно поджигают куски земли так, как не может сделать ни один, даже самый дорогой салют на гражданке.

Только со временем понимаешь, что «Град» – это не просто пять человек расчёта и кусок железа с реактивными «карандашами». Это смерть, которая устремляется вверх по дуге, как падающая звезда, только наоборот. Выходы реактивных ракет, сопровождающиеся высокочастотным шипением, идут один за другим, от контузии спасают наушники, в воздухе дрожит горячее марево, а вокруг – облачка белёсого дыма от реактивных ракет.

Впоследствии начарт констатирует:

– Реактивная батарея нанесла огневое поражение по скоплению живой силы. У противника имеются жертвы, с беспилотника было подтверждение. На данный момент противник занимается эвакуацией своего личного состава. Батарея справилась, всё замечательно.

Но это впоследствии. А пока тяжёлая, но удивительно подвижная установка, отстрелявшись, быстро растворилась где-то в зелёнке, и уже через несколько минут ничего не напоминало о том зрелище, которое здесь только что было.

Начарт отвёл меня к блиндажам, где располагались его подчинённые. Первой встретила собака. Я заметила, что на многих позициях есть собаки. Они предвидят обстрелы и начинают прятаться, объяснили мне. Ну и коты, куда же без котов, иначе мыши заедят. Коты, впрочем, встречать не вышли, а смешная ушастая дворняга выскочила навстречу радостно облизать руки начарту.

На позициях было тихо. Молоденький пацан пригласил меня осмотреть блиндаж: мол, как мы тут живём. Живут везде одинаково, но каждому хочется показать свой домик, своё временное жилище. Пацану оказалось 20, звали его Ярослав, и был он из Красного Луча. Пошёл служить в 2021 году, незадолго до начала СВО. Героем не притворялся:

– Пошёл служить, думал, будет всё хорошо, а тут началась такая заварушка. Как уходить отсюда? Надо защищать свою Родину.

– «Думали, будет всё хорошо» – это как?

– Думал, просто отслужу, возможно, пойду дальше, пойду по военной карьере, по лестнице этой поднимусь, стану когда-нибудь офицером, может, ещё выше. Думал, в таком плане всё будет.

– Но всё-таки не уходите, хотя надеялись на более лёгкий вариант, да?

– Да, а куда уходить уже?

Обязанность у Ярослава простая: на установке «Град» он водитель. Размаскировал установку, сел, выехал, встал на место, включил – и сидишь, ждёшь. Поначалу страдают уши. Потом привыкаешь.

В блиндаж зашёл ещё один молодой парень – Лёха. Почти ровесник Ярослава, ему 22, сам он из Луганска. Служит уже три года.

– До СВО пришёл. Когда 18 лет стукнуло, я подумал: взрослые дядьки землю защищают, а я не могу? Ну и я решил пойти.

– Получается, начало войны застали ещё школьником?

– 14 лет было как раз. 14-й год…

Я задала этому мальчику тот вопрос, который задавала уже тысячу, кажется, раз:

– Ну вот что вас заставляло воевать, когда не пришла ещё Россия, когда эта война казалась бесконечной и какой-то безнадёжной?

– Не хотелось, чтобы к матери домой приходили всякие, – коротко и ёмко ответил он.

Когда я уже собиралась уезжать из Кременной, прощалась с суровым начартом и улыбчивым Доком, к нам подошёл дедушка. Седенький, улыбчивый, угостил конфетами. Я отнекивалась. Говорила, что не военная.

– Ты с военными, значит, и сама военная. Бери, бери.

Я взяла, потом потихоньку, пока никто не видит, ссыпала в карман Доку.

– Сильные обстрелы здесь? – спросила.

– Последнее время я бы уехал отсюда. Но дом бросать… Это родительский дом, нельзя. Стреляют сильно, был разбит дом, я немножко восстановил, всё нормально пока.

Их много, таких стариков, которые не хотят уезжать из родительских домов. И добрый этот дедушка, представившийся Леонидом Васильевичем, вдовец с разлетевшимися внуками, – такой. Он не уедет, даже если Кременная превратится в пыль. От этого чувствуешь боль и растерянность.

Дока я тогда видела не в последний раз. Последний был через месяц, я привезла несколько приборов ночного видения, заночевала у них, пообщалась с первым батальоном бригады. Они стояли как раз на выезде из Лисичанска – Док всегда хитрил, чтобы не пустить меня на передовую, держать подальше от опасности. Я ужасно обижалась.

Прошло ещё меньше месяца – и… его не стало.

В тот день, когда я должна была приехать в Клещеевку, туда зашла малая группа вражеской пехоты.

Зашла и потерялась.

– Вообще, отвлечённо рассуждая, бои за фланги Артёмовска даются противнику нелегко, – это я услышала не в интервью, не по телевизору, а в случайно подслушанном диалоге.

– Помнишь, какие у нас потери были? Помнишь, как они разгоняли? Я думаю, если сейчас их потери опубликовать, они вообще охренеют. Так мы-то наступали! Мы вперёд шли!

Малую эту группу пехоты нашли и уничтожили на следующий день после моего отъезда, но мне в Клещеевку попасть не удалось. Первой точкой на пути стал сам Артёмовск, который я то и дело пыталась назвать Мариуполем, так он напоминал мне мёртвый, практически уничтоженный апрельский Мариуполь, который до сих пор стоит перед глазами, закрывая картинку нового, оживающего города, в котором работают кафе и мобильный интернет, есть вода и ездят трамваи.

Только в Артёмовске совсем не видно было местных жителей. И еще, если в Мариуполе оставались хоть какие-то целые здания, то здесь не было видно ни одного.

И цвели розы. Буйные, словно сопротивляющиеся окружающей разрухе.

Множество надписей от упрямо цеплявшихся за город нацистов сводилось к единственной национальной идее – «смерть русне». Мне кажется, ничего другого у них не осталось после того, как их методично перемалывали и уничтожали столько времени. Одна мысль: вцепиться зубами в горло, доказать, что это всё не напрасно. Бессмысленно: в конечном итоге они всё равно проиграют, и марево жёлто-голубых флагов над украинскими кладбищами будет лишено почёта и славы.

Такси, впрочем, по городу катались, несмотря на перманентный грохот стрельбы и на то что по самому городу продолжали лететь снаряды. Офицер 1-го мотострелкового батальона 4-й бригады 2-го АК ЛНР с позывным Канцлер рассказал мне, что вызвать такси отсюда на передовую будет стоить рублей пятьсот.

Мы ехали по городу. Надписи были практически на каждом разрушенном доме.

– Артёмовск – исконно русский город, поэтому этим надписям здесь не место, – хмуро сказал Канцлер.

Нашим пунктом назначения были позиции к востоку от Клещеевки. По пути мы остановились у бронегруппы 1-го мотострелкового батальона: Канцлер очень хотел познакомить меня с её командиром – Денчиком. Этот худощавый, застенчивый, невысокий человек не так давно получил орден Мужества за совершенно невероятную операцию: когда БМП его товарищей подбили, Денчик прыгнул в свою БМП и рванул вытаскивать вторую машину, отчаянно отстреливаясь. В него тоже попали, но ему удалось уйти. Он объяснил: просто в той подбитой БМП были его старые друзья, с одним он служил с 2014 года, другой – односельчанин.

Километров за десять до позиций пришлось надевать броню – на блокпосту сказали: недавно прилёт был прямо на дорогу. По рации было слышно, что где-то снова завязался бой. На подъезде к позициям проехали ещё дымящуюся воронку от «Градины», чудом не пропоров колёса осколками.

Навстречу мчалась медицинская «буханка».

На дальней линии обороны людей было мало. Так, в пункте, где стояли парни из «Шторма Z», приданные 4-й бригаде, мне довелось пообщаться только с двумя. Один – щуплый невысокий мужичок средних лет, Ташкент. Сам из Татарстана, сидел за угрозы, много о себе рассказывать не пожелал. Второй – личность интересная. Шрам, бывший военный, убил человека. Осуждён за нанесение тяжких телесных повреждений, по неосторожности повлекших за собой смерть. По факту – превышение самообороны: подрался с двухметровым боксёром и выхватил нож. Неудачно ударил, начал оказывать первую помощь, но не получилось – повредил артерию, тот истёк кровью. А скорая приехала поздно, хоть он её и вызвал.

– Противник пытается занять стратегически важный объект – село Клещеевку, – говорил Шрам. – Мы организовали там оборону и пытаемся их сдерживать. Нам очень хорошо помогает артиллерия.

(Как хорошо помогает артиллерия, было слышно прямо в процессе!)

– Снарядов не жалеют. Сдерживают. Бои идут, насколько я знаю, успешно.

– Насколько я знаю, сегодня был бой. Противник попытался занять позиции в Клещеевке? – уточнила я.

– Противник попытался идти вперёд и какой-то краешек занять, – подтвердил Шрам. – Но парни наши отбились.

(На самом же деле разговор наш шёл утром, а отделение противника, которое зашло в Клещеевку, было ликвидировано только ночью, через несколько часов после этого разговора.)

У «штормов» играли два лопоухих щенка. Глаза у них были почему-то грустные.

– А котят у вас нет? – спросила я.

– Тут вообще нет кошек, – ответил Ташкент. – Наверное, ушли.

Следующая позиция была по соседству, и тут располагались уже снова бойцы 1-го мотострелкового батальона 4-й бригады. Так я познакомилась с Кахой. На самом деле звали его Ярославом, просто этот начитанный, насмотренный и весьма постироничный парень обожал скрытые цитаты из фильмов. Он оказался девяносто первого года рождения, а выглядел солидно, упитанный и бородатый.

Он рассказал, как тяжело пришлось «четвёрке» в боях за Артёмовск.

– Мы тогда только заехали и сразу потеряли много… Потом как-то оправились, очухались. Примерно поняли обстановку, поняли, что нужно делать. Реорганизовались, можно сказать. Сейчас полегче. Понимаем, что происходит, и понимаем, что с этим делать. Как только заехали, да, было сложно.

Пояснил, что сейчас люди и обучены лучше, и введены в контекст ситуации. Тогда этого не было.

Чтобы понять больше про 1-й мотострелковый батальон 4-й бригады, надо знать, что после боев за Артёмовск командиру батальона Шеру звонил президент России Владимир Путин – поблагодарить. Но не дозвонился, потому что Шера на месте не было. Он был на позициях. Он и сейчас оказался занят: его повысили до должности заместителя командира бригады, поэтому с ним пообщаться не удалось.

Я провела у 1-го мотострелкового батальона два дня. Узнала, что у них воюет парень на протезе – Король, который отказался проходить комиссию, чтобы его не демобилизовали. Что медик Ярик получил крайнюю награду за то, что через его руки за раз прошло восемьдесят раненых. Что Денчик – тот самый, с орденом Мужества – нашёл где-то рыжую беременную кошку и притащил в расположение бронегруппы. Что в пункте временной дислокации батальона поспевает черешня и созрела земляника. Но все это, пожалуй, не поместится в репортаж – а суть его такова, что группа врага, зашедшая в Клещеевку, была успешно уничтожена.

Ярик был маленький, меньше меня ростом, и молодой – наверное, что-то около двадцати пяти. Военмед, весь увешанный наградами, – ну то есть это про него так говорили: «увешанный», а на самом деле он держал их где-то дома, если у него был где-то дом кроме пункта временной дислокации 1-го мотострелкового батальона 4-й бригады 2-го армейского корпуса. Он ведь местный был, элэнэровский.

Рассказывал, как подключал систему жизнеобеспечения прямо в машине. У бойца из соседнего подразделения было проникающее ранение в лицо возле носа, и Ярик даже удивился, что тот был жив и в сознании. Тампонировать было опасно, Ярик передавил вену жгутом и подключил систему. Каждые несколько минут щупал пульс, открывал ему рот – посмотреть, не началась ли рвота, всё-таки сотрясение мозга. Довёз живым.

Рассказывал, как оказывал первую помощь бойцу, у которого от ноги остался десятисантиметровый огрызок.

– Повезло! – с медицинским цинизмом сказал Ярик, пояснив, что из-за взрыва кровь спеклась и не было сильного кровотечения.

Менял жгуты и турникеты, вливал физраствор – и так, пока не довезли до госпиталя, всё это прямо в машине.

Крайняя награда Ярика была за Артёмовск, за оказание первой помощи. Не за какой-то единичный случай, а массово, потоком, когда через тебя идёт один раненый за другим и ты не успеваешь передохнуть, поднять головы.

– Работали с южной стороны Бахмута, за Клещеевкой. Было, скажем так, очень жарко. Команда приходит, все выбегают, начинаем работать. Приходилось и по 80 человек за ночь принимать, когда были наступления с украинской стороны или с нашей. Это тяжёлые были моменты, много было раненых, – рассказал он.

Мы постоянно говорили о том, что самое тяжёлое для военмеда. Ярик сказал: очень сложно, когда к тебе привозят друга или старого товарища. Сразу становится страшно сделать что-то не то, начинаешь вспоминать всё, как по книжке, теряются куда-то выработанные рефлексы. Из технически сложного – подъезжать к позициям эвакуации. Потому что, как только враги видят медицинский крестик, машину сразу пытаются уничтожить.

Врачи обычно едут в незащищённых машинах, бывает это ночью, бывает рано утром, бывает в течение дня. Обязательно запрашивают, как обстановка. Стараются максимально ускориться, чтобы доехать. Половина медицинских машин не один раз пострадала от прилётов, половина – в решето. Ну что делать, латают.

– А самое сложное, – сдвинув брови, сказал Ярик, – у меня был один случай, наверное. Как только начиналась СВО, я из-за продолжительности эвакуации… в общем, она настолько длинной была, что я не успел спасти человека… Вот это потом пережить тяжело. Да, всё было по-другому, и у меня не настолько много было опыта. Мы только прошли Трёхизбёнку, зашли в Смоляниново. Там у нас была не колёсная техника, а мотолыга, в которой крайне тяжело оказывать помощь, плюс ещё только пять часов занимала эвакуация. Это самое тяжёлое. Я до сих пор помню, как всё происходило, как вчера.

Он потом решил, что рассказал мне слишком много личного. Но он говорил правду.

Садилось солнце, под Артёмовском созрела земляника, остро пахло степью и полынью. Подступала летняя донбасская жара. Враг штурмовал позиции под Клещеевкой, Ярик ненадолго вырвался на пункт временной дислокации. Я спросила, какой у него позывной.

– Да так и зовут – Ярик, – улыбнулся он.

Со Шрамом, командиром группы «Шторм Z», я вновь встретилась в госпитале, где он восстанавливался после недавнего боя под Клещеевкой.

Неизменно жизнерадостный, улыбчивый, пожаловался: заживает всё как на собаке, неделю назад дырка была с кулак размером, а сейчас вдвое меньше, почти заросла, так, глядишь, и не отдохнешь. Пулевые ранения – редкость, обычно в госпитале лежат с осколочными. Пулевое – это значит прямой огневой контакт с противником, и если уж противник успел по тебе выстрелить и пуля пробила бронежилет (а Шраму досталась именно такая, бронебойная), то шансов выжить у тебя очень мало.

Шрам выжил, его противник – нет. Хотя Шраму очень повезло, пуля прошла совсем рядом с печенью, пробив ребро. Сантиметр бы в сторону – и он бы не смеялся, сидя на госпитальной лавочке.

– 24 августа мы проводили разведку боем в составе четырёх разведчиков и меня как командира группы, – рассказывал он. – Задача была укрепиться, подойти как можно ближе. Наш блиндаж находился где-то в ста тридцати метрах от противника. Пошли мы на разведку, и правая двоечка у нас нарвалась на противника. Заметили их, открылась стрельба. Чтобы прикрывать их отход, мы со второй двоечкой вдоль посадки снизу начали работать. И когда мы прикрывали, я увидел двух вэсэушников, открыл по ним огонь, они были за деревом. Они залегли и… видимо, мой корпус был открыт, и они успели в ответ стрельнуть мне в грудь. Я получил ранение, пробило бронежилет бронебойной пулей. Но как бы… Почувствовать почувствовал, но – терпимо. С двумя разведчиками мы также не прекращали огонь в прикрытии, потом отошли в блиндаж. Нашли, где у них пулемётные гнезда, две штуки. Эта информация была важна для последующего захвата этих позиций, который произошёл на следующей день. Захватили эти опорные точки, два блиндажа. Четырёх украинских военных взяли в плен, около восьми было убито.

Несмотря на то, что пресловутые блиндажи впоследствии ещё переходили из рук в руки, Шрама за этот бой представили к Звезде «Ахмата» – его подразделение находится в оперативном подчинении у «Ахмата».

– Плюс идёт в том, что мы работаем малыми группами. Спецназ «Ахмат» к нам пришли на помощь, получается. Малая группа – это 6–8 человек. Разделяемся на двойки, на тройки. Если 8–9 – разделяемся на тройки, если 6, то идём двоечками. Разделяемся и идём полумесяцем, подходим к огневым точкам, где-то подползаем. Кто-то отвлекает, кто-то закидывает гранатами.

Это особенность работы «Шторм Z». Работа малыми группами и максимально плотный контакт с противником.

– Нас так учили, нас к этому готовили, – объяснил Шрам, – но есть же и разные тактики. Есть работа четвёрками, есть работа тройками. Смотрим в зависимости от задачи, кое-где четвёрка просто не подойдёт. Понимаете, у них артиллерия очень сильно пристреляна. Вот где мы наступали, у них каждая точка пристреляна. Им не надо целиться, не надо наводить миномёт, у них всё это уже есть и все оружия пристреляны. Наш единственный шанс выжить – это сближение с врагом. Если мы от него отдаляемся хотя бы на 50 метров, то сразу же по нам летят миномёты, кассеты. Когда мы вблизи, они стараются по своим не бить. По своим не бьют – и здесь только стрелковый бой, стрелковый бой они не вывозят, в основном сдаются сразу. Боятся, если так сказать. Нет у них либо опыта, либо рвения. Но если только мы отходим, то их артиллерия, да, работает. Как говорится, противника надо уважать, и работают они очень хорошо артиллерией. И ещё «птички». Их «птички» очень много чего контролируют. У них просто всё на ладони, всегда над тобой «птичка» и может гранату скинуть. Чтобы вы понимали, мы в блиндаже сидели. Туда каждые 20 минут падает граната. «Птичка» прилетает и бросает, пока ты там сидишь. В первый день они кидали каждые 20 минут, потом поняли, что это действие не даёт эффекта, и перестали. Начала ночью прилетать «Баба Яга» и кидать уже восьмидесятые мины, её все боятся.

«Баба Яга» – это крупный fpv-дрон с большой грузоподъемностью, который действительно может добросить до блиндажа и восьмидесятую мину. Настоящий бич наших окопов.

– Какие потери у штурмовиков? – спросила я.

– Я бы сказал, средние. Много раненых. Если сравнить наш штурм с украинскими потерями, то один к шести. Если у них шесть убитых, то у нас один.

– То есть слухи про огромные потери среди «Шторма Z» – это слухи?

– Я вам говорю про потери именно когда мы штурмуем. Например, нам нужно держать позицию, да. Мы её штурманули, мы её заняли, но укрытий там нет, веточками блиндажи прикрыты. Через сорок минут начинается ад. Вот представьте ямку 22, и туда влетает дрон-камикадзе с килограммом тротила. А мы должны сидеть и держать – и держим до тех пор, пока не понимаем, что потери пошли, и нас уже ничего не спасёт. В этих случаях потери есть. В данный момент – вот за два дня из сорока человек в строю пять осталось. Они будто с ума сошли после тех пленных, что мы здесь брали. Они как с цепи сорвались. Все деревья, всё перемалывают, как мясорубкой. Но штурмы не прекращаются.

Тем не менее Шрам стоял на своём: большинство потерь – раненые, а соотношение убитых – один к шести.

Кроме Шрама удалось пообщаться с Филологом, инструктором, который тренирует отряды «Шторм Z» перед тем, как отправить их в окопы. Он тренировал и группу Шрама, и ещё четыре группы. Я задала ему вопрос о потерях. Он задумался и сказал, что группе Шрама везет. По его словам, у предыдущей группы, которую он тренировал, в строю осталось 40 % личного состава. С другой стороны, Филолог признал: 60 % – это и раненые, и убитые.

– В целом говорить, что все штурмы стачиваются под девяносто процентов – это не так, даже под Марьинкой. Были у нас ребята, которые пришли после четырёх месяцев контракта, некоторые из них работали как раз под Марьинкой, и у них было около 70 % потерь, но не «двухсотыми», а общих. Скажем так, есть и обстоятельства, есть и гиблые участки, на которые людей периодически кидают.

Здесь надо сказать: я всё-таки спросила у Шрама, за что тот был осуждён. Филолог не стал спрашивать.

Наверное, это и правильно на войне – оставлять статьи позади.

Из-под Клещеевки раненых привозили в небольшой полевой медпункт, расположенный в тени деревьев. Именно там им оказывают первую помощь и отправляют на эвакуацию. Медпункт выглядел чистым и опрятным – ровно до первого тяжёлого раненого, который залил кушетку кровью.

Эвакуировать солдат из-под Клещеевки приходилось часто, практически каждый день. Бывали по два-три дня спокойствия, но редко. Ранения были в основном осколочные – множественные проникающие осколочные ранения, называется это на языке медиков.

Под Клещеевкой работала преимущественно артиллерия, стрелковых ранений было мало. В штурмах наши солдаты оказывались сильнее, а вот превосходство в воздухе – коптеры, корректирующие огонь арты, – держалось за врагом. Ранения были от ВОГов, сбрасываемых с коптеров, мин и кассетных бомб.

Эвакуация происходила в несколько этапов. Группы солдат, которые забирают раненых с передовой, вызывали на определённую точку ребят из медпункта. Уже оттуда они забирали и старались стабилизировать раненого, чтобы довезти его до госпиталя.

– Приходилось стабилизировать раненых в очень тяжёлом состоянии, – рассказал командир медвзвода Елисей. – Например, ранение в грудную клетку или пневмоторакс. Один парнишка был, сильное ранение в голову, практически полголовы снесло. Слава Богу, довезли, живой. На данный момент в Москве. Там очень сложно было, замотали просто и увезли. Влажные салфетки положили, умотали и повезли на свой страх и риск. Но довезли. Естественно, поставили капельницы, стабилизировать кровь. Довезли до больницы, там уже дальше – врачи-специалисты. С пневмотораксом проще. Ребята вывели, просто замотали, приложили ИПП, упаковку, а мы уже поставили клапан и повезли дальше. Довозим в основном всех. У нас гуманитарка очень сильно помогает: всё есть для всех тяжёлых ранений.

В медпункте было всего две койки, и пока мы вели разговор – ещё по светлому, не смеркалось, – обе они были пустые и чистые.

– Был недавно мальчишка из «Ахмата» с оторванной рукой. Уже потеряли его, на связь не выходит, рация не отвечает, найти никто не может. А он немножко в ямку отполз, пролежал там практически двое суток с оторванной рукой. Вышел без нашей помощи. Сам себе наложил турникет. Мы перед каждым выходом ребят на позиции проводим занятия по оказанию первой помощи, и это очень хорошо помогает, – сказал Елисей.

Накануне им пришлось спасать парнишку. Жизни его ничто не угрожало, а вот правой руке – да. Там были множественные осколочные ранения.

– Вчера тоже троих вывозили. Сейчас вот мои группы будут эвакуировать раненых. По рации предположительно передают, что ранение в лёгкое. Будем смотреть.

Дроны-камикадзе стали настоящей проблемой на всех направлениях, в том числе на Клещеевском. Передвигаться здесь обычно приходилось в сумерках, когда обычная камера тебя уже не засекает, а тепловизор не засекает ещё.

– Было дело, наверное, несколько дней назад. Привезли нам товарищей из спецназа «Ахмат», с которыми мы сотрудничаем. По дороге подобрали, их кассетными снарядами обстреляли, и один парень сильно попал под обстрел. Правая сторона тела полностью была в осколках, от плеча до стопы. Нога максимально – как только можно придумать. Но в том плане, что все проникающие осколочные ранения – полностью как ёжик. Куча отверстий, от маленьких до больших. Правый бок, район лёгких. И интересный случай в чём: когда человек получил ранение, причём довольно тяжёлое, много потерял крови, много ткани повреждено, особенно в ноге. И он сам сумел наложить себе два жгута. Один – на ногу, один – на руку. И причём так идеально, будто он всю жизнь это делает. Это в стрессовой ситуации насколько красиво смог сделать – и правильно, и быстро. И сильной кровопотери особо даже и не было, – рассказал уже знакомый мне Ярик.

При ранениях бойцы нередко демонстрировали завидное мужество. Наложивший себе жгуты парень – это редкой случай, поскольку ранение было слишком уж тяжёлым, но зачастую можно было столкнуться с тем, как раненые бойцы сами уходят из-под обстрела.

– Тоже был интересный случай. Привезли парнишку. По-моему, он из «Ахмата» был. Получается, получил пулевое ранение в ногу и осколочное в руку, в левую. Скорее всего, от гранаты. Тоже сам вышел, сам дошёл отлично, никто его не нёс. Ещё случай помню, был боец, не помню позывной. Они держали сутки оборону. Товарища его ранило, и у него не было пакета (потратил на других). Он себе руки скотчем замотал и дальше производил бой с перебитыми руками, – объяснил Ярик.

Недавно при оказании помощи Ярик сам чуть не оказался под огнём дрона-камикадзе. Впрочем, в окрестностях Клещеевки более или менее успешно уходить от камикадзе приходилось почти любой машине.

– Если бы мы не остановились покурить, переждать… Какая-то чуйка сработала. Только перекурили, начали двигаться, услышали взрыв. И мы уже подъезжаем, видим следующую машину, ускоряемся. Перед «буханкой» союзников был камикадзе. Если бы не решили остановиться, может быть, были бы на их месте, – поделился Ярик.

Линза, бывший шахтёр из Краснодона, раненых обычно возил на «буханке». Машина оказалась два раза подбита, вся в дырах, но на ходу. Пробили её кассетными бомбами, два раза в один день. Повезло, что в тот день не было выезда и машина просто стояла пустая. Её подремонтировали, и она снова стала летать. Уже второй год она возила людей, уходя от обстрелов.

– Вот недавно от камикадзе уходили, раненых увозили. Заметили вовремя. Одну ходку отвезли, возвращались за вторыми, и над нами летел камикадзе. Вовремя заметили, спрятались под деревом, выключили свет. Подождали, пока он сработает, и двигались дальше, вывезли вторую партию раненых, и нормально всё.

– А обо что он сработал? – поинтересовалась я.

– Что-то нашел, куда-то упал. Мы увидели вспышку, значит, сработал. Он пошёл вниз, была вспышка.

Ночью медпункт ожил. Привезли двух раненых бойцов со штурма Клещеевки. Оба они в запале горячки говорили, что Клещеевка уже практически отбита нашими войсками, но, увы, наутро это не подтвердилось. Дмитрий, тяжелораненный в руку, рассказал, как шёл за штурмовиками и как ему перебило предплечье. Его перебинтовали и наложили повязки. Второй был ранен меньше, у него оказалась контузия и осколок в мягких тканях. Если кушетка под Дмитрием промокла от крови, то его товарищ вполне бодро держался и даже предпочитал сидеть, а не лежать.

Эвакуация пришла через полчаса, когда состояние раненых уже стабилизировалось. Теперь им предстояло лечиться в госпитале, а медицинскому пункту на линии фронта – ждать новых подопечных и молиться, чтобы те оказались «лёгкими».

Окрестности Кременной особенно выделялись в пейзажах Донбасса – в первую очередь благодаря лесистой сосновой местности, которая так отличается от степей, которые лежат в остальных местах. Я приехала к уже знакомым миномётчикам «Отважных». Чтобы добраться до боевых позиций, надо было проехать по ухабам на «буханке», а потом несколько километров пройти пешком, вовремя укрываясь от вражеских «птичек» под деревьями. В «буханке» мы завели разговор с командиром батареи Мышью.

– Мы стоим с северо-западной стороны, – объяснил он, – до этого мы стояли с северо-восточной, и там были дела на лайте. Сейчас поинтереснее, потому что у противника появилось много дронов. Мы стоим против батальонов «Азов» и «Кракен». То есть первая позиция пехоты – это мобилизованные люди, а за ними стоят заградотряд и спецподразделения «Азова» и «Кракена». Как наши дела? Дела отличные.

Место, где расположились миномётчики, – это Торский выступ. Несмотря на то что ВСУ регулярно предпринимают атаки на этом направлении, нашим штурмовикам при поддержке, разумеется, артиллерии удаётся довольно успешно продвигаться здесь. И контратаковать, разумеется.

– Был случай, что заехал танк в лесополосу, а у нас не было гранатомёта, не было ничего, чем бы мы могли поразить его. Я не нашёл ничего умнее, чем взять две гранаты и пойти на танк. Правда, танк наш оказался, – со смехом рассказал Мышь. – Он был небоеспособен, потому что у него заклинило систему наведения, ему приходилось стрелять, поворачивая корпус. Это было справа, на север, наверное, метров тридцать. А на юг, наверное, метров сорок, ехал уже далеко не наш танк, далеко не наши две «Рыси», далеко не наш «Урал» с пехотой. Опознавательным знаком был белый крест на капоте техники и по бокам. Я вызвал огонь на себя. Поскольку я миномётчик, то вызвал огонь гаубицы. То есть я даю свои координаты, и от них уже начинают плясать.

Путь «буханки» кончился, пришлось идти ногами. Миновали покосившуюся табличку «добро пожаловать в ад» и подбитый заржавевший танк с жёлто-синей украинской символикой. Ближе к линии фронта стали попадаться неразорвавшиеся снаряды «кассет». Такие трогать было нельзя. Мышь рассказал про группу мобилизованных, один из которых поднял такой снаряд и зачем-то запустил им в дерево. Получил травму руки, по счастью, не очень серьёзную.

– Когда ты приезжала в апреле, эти позиции были ещё украинскими, – объяснил Мышь. – Сейчас идём плотно, ты ступаешь туда же, куда и я. Мы тут прошлись с миноискателями, но сюрпризы ещё могут быть.

Наконец, дошли: в тяжёлом бронежилете прогулка в несколько километров показалась довольно длинной. В блиндаже около миномёта, как и орудие, замаскированном сосновыми ветками, находилось несколько миномётчиков. С одним из них, Пеплом, завязался разговор.

– Был на Донецке сначала, потом под Изюмом, теперь вот здесь, – рассказал он. – Обстановка тяжёлая, противник постоянно предпринимает попытки наступления, постоянно запускает своих камикадзе-дронов, их много очень. Самое сложное сейчас – это погодные условия: сырость, вода, слякоть.

Работают ребята на 120-м миномёте, его максимальная дальность – свыше семи километров, так что располагается он относительно далеко от позиций противника, порядка трёх километров, но все же в радиусе поражения fpv-дронов.

– Каждый день почти поражается живая сила, какая-то техника, но самое запоминающееся – это блиндажи противника. Когда видно, как враги забегают в блиндаж и на них летит мой снаряд, – объяснил Пепел. – И получается поразить противника непосредственно в блиндаже, это подтверждается разведкой. Сам противник в блиндаже тоже погибает, естественно.

– Пойдём, – позвал Мышь, – сходим на ещё один опорник, а потом вернёмся к этим ребятам, они как раз работать будут.

Мы пошли. По дороге Сосна, сержант Мыши, внезапно поднял голову и крикнул:

– Воздух!

Мы бросились к деревьям. Я стояла, прижимаясь бронежилетом к сосне – так было меньше вероятности, что дрон-камикадзе меня заметит. Звук у него был противный – словно маленькая бензопила летает в небе.

Мы переждали, когда всё затихнет, и пошли дальше. На новой позиции привлёк к себе внимание молодой парень с нашивкой на бронежилете «Душнила».

– Буквально раз в неделю по 100–150 метров наши штурмовики и пехота заходят на новые позиции, и каждый штурм по сравнению с прошлым годом заканчивается успехом, – бодро рассказал он. – Недавно работали с штурмовой группировкой «Зет-1», у противника был подвоз боеприпасов, мы по ним отработали. Потом показали видео с квадрокоптера: оказалось, уничтожили пятерых противников с первого попадания. А буквально вчера на ту же точку подъехал КамАЗ противника, мы работали зажигательными боеприпасами и сожгли его.

По словам Душнилы, больше всего бойцам мешали дроны-камикадзе: они одноразовые, себестоимость невысокая, печатаются на 3D-принтере, а вреда приносят много.

– Но так как холодно сейчас, дроны особо не летают, на холоде батарейка садится быстрее, – заявил Душнила.

Спойлер: то ли Душнила оценил ситуацию слишком оптимистично, то ли летом здесь было ещё тяжелее, но прятаться под деревьями нам пришлось ещё четыре раза.

Вернулись обратно к орудию. Мышь выкрикнул команды, миномёт отстрелялся по заранее намеченной цели – блиндажу противника. Разведка потом донесёт, насколько успешным было попадание. Расчёт готовился ко второму выстрелу, как вдруг прозвучала команда:

– Воздух!

Снова «птичка». Орудие спешно закидали ветками, расчёт ушёл под деревья.

Отправились в обратный путь. Несколько раз прозвучала команда «воздух!» и пришлось прятаться под соснами. К тому же начался артиллерийский обстрел. Работали не по нам, а левее, так что мы отлично слышали противный свист прилётов. Но от тяжёлого бронежилета была двойная польза: я устала под ним так, что страха не было.

Доходим до «буханки», возвращаемся на «домик», пьем чай. Там я разговорилась с ещё одним бойцом с позывным Вихрь.

– Дело было вечером, делать было нечего, была дождливая погода. Смотрю, бежит кот, шелковистая шерсть, видно, что домашний. Решил забрать под крышу. Кот помурлыкал, побежал. И была мышеловка клеевая. Поскольку была дождливая погода, кот не выходил из блиндажа. Ночью я слышу шорохи. Включаю свет и вижу, что мышка попалась в ловушку, и кот ничего умнее не нашел, как наступить туда лапами и в рот её взять. Отлепили кое-как лапы, а он зубами добычу держит, не отпускает. Еле оторвали от него эту мышь.

На этом мы попрощались с гостеприимными миномётчиками и отправились в Луганск. Дорога на подъездах к Кременной была сильно разбита, надо было её проехать до темноты.

Райан был командиром одноимённой группы спецназа, выполняющей задачи на Артёмовском направлении в районе многострадальной Клещеевки. Этот бесстрашный парень прошёл долгий боевой путь: Мариуполь, Харьковское направление, Белогоровка, и сейчас командовал штурмовой группой.

К зиме, когда мы общались, обстановка в Клещеевке несколько изменилась по сравнению с летней, когда практически весь посёлок контролировали ВСУ. Сейчас большая часть деревни была нейтральной зона. За Клещеевкой, в начальных домах находились вэсэушники, а с другой стороны, опять-таки, в самом начале – российские войска. Но сама деревня не имела такого стратегического значения, как высоты над ней.

С поставками иностранного вооружения на этом участке фронта у ВСУ было всё в порядке. Райану и его группе неоднократно приходилось, поддерживая штурм пехоты и вбегая в блиндаж противника, трофеить американские гранаты, провизию, как-то попалась винтовка М-16.

Кроме трофеев, нередко приходилось брать пленных. Про один особо запомнившийся случай Райан рассказал:

– Ребята в засаде сидели, ждали. Противник подошёл на расстояние пятидесяти метров и начал окапываться. Ребята это увидели, сидят в тишине, ждут. Услышали вражеские голоса и поняли, что те просто копают. Говорят им: «Ну привет, давайте сюда». Человек восемь хохлов они тогда взяли и спокойно ушли.

После этого через сутки противник забеспокоился: восемь человек не выходят на связь. Выслали вперёд разведку. И эта разведка снова наткнулась на российский спецназ. Те уничтожили пять вэсэушников и ранили троих.

До того как возглавить штурмовую группу, Райан долго проходил заместителем командира другой группы, разведывательной – «Вьюга».

«Вьюга» воевала здесь же, под Клещеевкой.

– Как-то у нас была задача дойти до нашей крайней позиции и оттуда выявить пулемётные расчёты снайперов противника. У нас снайпер был, он сидел, пас эти позиции. Мы наблюдали в тепловизоры целые сутки, снайпер и мы рядом с ним, три человека нас было. Он выявил точку. А мы знали, что там блиндаж, и он обязательно выйдет оттуда в туалет. И он вышел. Расстояние было до него где-то четыреста-пятьсот метров, снайпер отработал хорошо. Противник «затрёхсотился». Далее мы уже вели корректировку с помощью «птичек» и удачно уничтожали позиции противника.

Задачи разведывательной группы иногда были не менее убойными, чем у штурмовой, а то и более.

Вьюга, бывший командир, рассказал про Райана так:

– Его главное качество – смелость. Ещё упёртость, он в лепёшку расшибётся, а задание выполнит, но у нас вся группа такая была. А так главное, что можно о нём сказать, – он очень храбрый. Любое задание готов выполнить.

Летом Райан, тогда ещё в составе группы «Вьюга», попал под Клещеевкой в окружение. Пехоте пришлось отступить, и «Вьюга» оказалась в одиночестве на острие передовой. Если бы не они, на этом фланге были бы потеряны три километра фронта.

– Очень было жарко, полное господство в небе со стороны противника, да и артиллерия была у них намного лучше. Из шести орудий одновременно стреляли по нашим позициям. Мы сидели на передке, метров триста до противника. Не знаю, как мы выжили. Бывало, три танка выезжали, боекомплект откидывали – каждый по 22–28 снарядов. Миномёты с АГСами даже не считали. На малюсенький участок больше 1000 снарядов тяжёлых за сутки. И мы сутки держали этот фланг. Только тогда пришла группа «Раптор» на помощь, а с ними наш майор. Но он в тот момент попал под выстрел из танка и получил ранение в голову. Мы два часа его вытаскивали. Потом приехала бэха, мы закинули, и его увезли. Впоследствии командир то впадал в кому, то приходил в себя, и, к сожалению, спустя полгода организм не выдержал, и он умер.

Самому Райану вместе с командиром Вьюгой пришлось идти в ночную вылазку занимать позиции, с которых отошла пехота. Благодаря этому они не были потеряны. Главную задачу «Вьюга» выполнила, удержала этот фланг. И дождалась подкрепления, не потеряв ни единого человека.

В новом составе группы у Райана пока тоже не было потерь. А это, возможно, главное для командира.

Белгородская область чем-то напомнила Белоруссию: аккуратные поля с картошкой, кукурузой, подсолнухами и другими сельскохозяйственными культурами, красивые, словно нарисованные домики. Сложно было представить, что в нескольких километрах отсюда идут боевые действия. И, однако, они шли, и по этим лубочным домикам раз за разом прилетали снаряды.

Мы приехали в Головчино, чтобы встретиться с моим родным дядей. Он жил в Козинке, но Козинки больше не было.

Встретились на автостоянке, обнялись. Здесь было кафе, где работал его друг, армянин дядя Миша, который тоже помнил меня с детства.

Дядя Миша и дядя Юра раньше жили в Козинке. Туда дважды заходил РДК – Русский добровольческий корпус. В первый раз – в прошлом году, во второй раз – в марте текущего. Во время второго их захода и сопутствующих боевых действий Козинка была практически полностью уничтожена. Дядя Юра и дядя Миша остались без домов. Сейчас дядя Миша жил в Грайвороне, снимая квартиру, а дядя Юра – в селе Гора-Подол, в доме знакомого.

– Дом у меня мёртвый, – сказал дядя Миша с сильным акцентом. – Одна сетка осталась. И крыша рассыпалась, и гараж, и кухня. Я на работу тогда поехал, сюда. Ребёнок тоже на работу. Приехали – сказали, что надо бежать с Козинки. Мать забрали и поехали. Лупили тогда неплохо. Мы все убежали, остался один Георгий Васильевич. Я к однокласснику обратился, говорю, надо его вывезти. А он никого не слушал, сказал: я тут буду, и все.

Он вспомнил, как в прошлом году вэсэушники заходили в Козинку. Тогда их улица не пострадала, потому что заходили на другую. С вэсэушниками они тогда даже не виделись.

– Там все собственными руками было сделано. Без родного дома остаться очень тяжело. Бывает, приезжаешь туда, смотришь и обратно едешь.

Машина дяди Миши тоже пострадала. Старенькая «копейка» вся в дырках от осколков. Но за неё государство выплатило компенсацию. Кроме того, ежемесячно ему выплачивали по 10 тысяч рублей на съём квартиры. Скотины у дяди Миши не было, только разбежавшиеся куры. Рыжего кота он забрал с собой в Грайворон.

– Ничего не осталось, – горько сказал он. – Одна чистая душа осталась. Как у покойника. Приходишь домой, хочешь двери открыть, зайти отдохнуть – а негде отдохнуть. Одна душа…

В разрушенном доме дядя Миша прожил тридцать лет, переехав в начале девяностых из Еревана.

Ночевать мы поехали к дяде Юре. Дядя Миша отправился с нами за компанию. Там нас ждал стол, накрытый дядиной женой. На столе стояли картошка с тушёнкой и котлеты. Первый тост дядя Юра поднял за Победу.

– Этой картошкой с тушёнкой я солдат кормил в Козинке. Первый день смотрю – ходит молодой капитан. Я его спрашиваю: еда есть? Он так уверенно: да, есть. На второй день опять спрашиваю. Он помялся и говорит: у нас сухие пайки, но огонь запрещают разводить. Я пошёл, картошку потушил, тушёнки добавил, позвал его к себе. Он пришёл со старшим лейтенантом, заместителем своим. Покормил…

Дяде Юре исполнилось семьдесят. Разрушенный дом в Козинке строил ещё его отец, мой дед. Дядя Юра, выйдя на пенсию, приехал сюда и вложился в ремонт дома. Даже скамейка была с баром.

Он вспомнил, как заходил РДК 22 мая прошлого года:

– Три километра отсюда – центральная таможня, федералка там проходила. Они зашли оттуда, а там на федералке типа линия Маннергейма: пирамиды, окопы, блиндажи. Но они не дураки, они туда не пошли, а пошли тут, по Козинке. А тут ничего, никого не было. Прошли, постреляли, где-то что-то порушили, что-то забрали. И дальше пошли, почти до Грайворона дошли. Потом их выгнали, и у нас блокпосты появились. Солдаты то в одном, то в другом доме жили. Но те об этом узнали, и начались прилёты. Улицу, где они встали, расколотили совсем.

В тот раз в Козинке убили молодого парня в форме теробороны. В ходе дальнейших обстрелов погиб один пенсионер.

На следующий день мы встали в пять утра. Так дядя Юра поднимается каждый день, и каждый день он едет в Козинку к своему разрушенному дому. Там у него остались две собаки и четыре кошки. Он варит для них куриные головы и кормит их. Заодно собирает смородину, из которой его жена готовит вареники и компот. Ездит он только рано утром: уже к семи по Козинке начинают работать дроны и артиллерия. Но собаки сами не найдут себе пропитание, и каждый день он ездит туда с куриными головами в кастрюле.

Дядя Миша поехал с нами – посмотреть на свой дом, который находится через два от дома дяди Юры.

Я провела здесь детство. Каждое лето мы с матерью и братом проводили в Козинке, ходили в лес и на речку. Сейчас в лесу и на речке рассыпаны «лепестки». Туда нельзя.

Дом, который строил мой дед, разрушен, от него осталось три выгоревшие стены. Дядя Юра прилёг на диванчике рано утром, когда мина 155-го калибра упала на дом. Осколки прошли через спальню, прямо в кровать, где он обычно спал. Ему повезло, что он был не там. Начался пожар, и дядя Юра бросился спасать нажитое добро. Больше всего он жалеет, что не успел вынести фотоальбомы.

– Я пришёл к выводу, что чем дальше находишься от места событий, тем страшнее кажутся эти события, – невесело говорит он. – Когда рядом с тобой это всё случается, не так страшно. Я вот в Курске когда был, казалось, что это кошмар: артиллерия работает. А приезжаешь – и вроде бахает, стреляет, уже не обращаешь внимания. У нас один алкаш кирпичом дрон сбил. Два дня назад у меня было: через один дом прилетело кассетой, а я в огороде был. Пошёл, думаю, в погреб зайду, что ли. Походил по двору, не стал. Но неприятно, конечно, было.

Четыре кошки оказались пугливыми и разбежались от незнакомых людей. Собака нас встретила одна, её звали Баська, и она жалась к дяде Юре. Вторая куда-то подевалась.

От Козинки практически ничего не осталось. Ни одного целого дома; она выглядит как мёртвые села, которые переходили из рук в руки на линии фронта. Не пожалели даже церковь – старинный храм Иоанна Богослова, построенный в 1907 году.

Дядя Юра встречался с губернатором Вячеславом Гладковым, когда тот приезжал в разрушенную Козинку. Тогда Гладков пообещал, что разрушенные дома восстановят. Но затем в сельсовете ему сказали, что восстанавливать его улицу слишком затратно, и предложили отселение.

Дядя Юра потихоньку наводил порядок возле разрушенного дома. Он надеялся, что всё же, когда боевые действия возле Козинки прекратятся, его дом восстановят.

Когда мы уезжали, собака Баська долго бежала за машиной с жалобным визгом.

– Заберу её завтра, наверное, – сказал дядя Юра. – Сердца не хватает смотреть, как она мучается.

Сейчас, когда я пишу эти строки, война длится уже десять лет.

Почти треть моей жизни занимает она.

В 2014 году я думала, что это ненадолго. Вот только придёт на помощь Россия, признает Донецкую и Луганскую Народные Республики – и всё закончится.

В 2015–2022 годах я продолжала думать, что это ненадолго. Вот только изменится что-то, придёт на помощь Россия… и далее по тексту.

В 2022 году я снова думала, что это ненадолго. Вот дойдём до Днепра, возьмём Киев, а дальше и не надо.

В 2024 году я больше ничего не думаю.

За эти годы ушли тысячи чудесных бойцов – живых, горячих, неравнодушных, ярких, пылающих. И мирных жителей, закрученных войной.

Изменились десятки тысяч судеб.

Изменилось российское общество.

Я полюбила и потеряла человека. Потом снова. Меня прозвали «чёрной вдовой Донбасса».

Русская армия победно шла вперёд, а потом отступала. Откатывалась под Харьковом, оставляя успевших поверить ей людей. Потом снова шла вперёд.

Я помню, как жарко и душно в степи перед грозой и наступлением.

Я помню глаза сына, оставшегося без матери.

Я помню опустевший город, полный обездомевших котов.

Я помню, как цвела земляника на полянке, откуда командир наблюдал за группой, идущей на штурм.

Я помню золотые лица подсолнухов под Изюмом.

Из этого всего рождается новая Россия. Россия, в которую будут верить дети. Россия, которую не будут стыдиться её сыновья.

Но в этой России не будет тех, кто до неё не дожил. Их имена перебираю я в своей голове на церковных службах. Их имена написаны на крестах и памятниках.

Кто-то останется частью истории, о ком-то через много лет не вспомнят даже близкие. Время смывает с памяти зарубки, оглаживает её, как морские камни.

Я написала о тех, кого знала, чтобы их помнили немного дольше.