Вера — это прежде всего способ познания. В истоках всякого акта познания скрыт первоначальный выбор, неуловимое стремление всего нашего существа, которое словно подносит свой живой огонек к мысли. И она вспыхивает и освещает то, что лежало в тени. Ее пробуждает некий импульс или разряд энергии, идущий из глубин нашего существа, порыв, возникающий в начале от желания обладать вещью, которая притягивает, подзывает, окликает нас. Вера, по сути, «провоцируется» Богом, потому что зависимость от Него изначально присуща человеческой природе, сохраняющей в себе следы Света, который просвещает всякого человека (Ин. 1, 9). И однажды Свет обретает в нас голос. Его звук, Его тепло сливается с тем безмолвным потоком нашего существования, который часто перекрывается, как плотиной, работой разума…

Тот разум, которым мы пользуемся в повседневной жизни, приучен к более громким звукам: трубам страстей, стуку забот, топчущих дни и часы нашей жизни. Свет же слегка касается нашей памяти, пробуждая мысль от глухого сна. Тот, Кто окликает, сотворил нас имеющими уши. Он вложил в нас внутренний слух, способный воспринимать толчки собственной нашей жизни, взывающей к Жизни издалека, как бездна бездну призывает голосом водопадов своих (Пс. 41, 8). Подобно тому, как зароненный в нас Свет хочет «проявиться» в нас, так и Жизнь Божия ищет соединиться с нашим сердцем и познанием. Иисус пришел как откровение этой Жизни, дабы в ней люди узнали Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа (Ин. 17, 3).

Но едва сделав первые усилия, чтобы познать это откровение, мы вступаем в область, в которой гаснет всякое ведение. Путь верующей мысли начинается во мгле, где разум отступает. Однако ночь познания — не предел, но лишь начало, здесь делаются первые шаги на том новом пути, который должен однажды открыться в нас. Христианская вера, выражается ли она в слове или в молчании, всегда осознает, что не способна выразить того, что ей открывается. Святой Симеон Новый Богослов где-то говорит, что мы способны познать Бога в той мере, в какой человек ночью на берегу безбрежного моря может осветить его своей горящей свечой.

Ночное море омывает наше существование со всех сторон. Оно бьется внутри нас как в тесной бухте. От нас оно проходит к другим творениям Божиим и наполняет их шумом прибоя. Оно шуршит как птенец, копошащийся в мягком гнезде. «Божье имя как большая птица, вылетело из моей груди», — это признание Мандельштама описывает самый ранний опыт богопознания. Имя Божие вылетает в ночь, когда наше сознание еще дремлет. Вот уже два тысячелетия раздаются сожаления, смешанные, впрочем, с ликованием: имя Божие может вылетать из нас, но Сам Бог пребывает всегда по ту сторону любого человеческого образа и осмысления. Он не дает Собой «овладеть», Его невозможно заключить в мысль. Ибо всякая мысль, если наполнить ее именем Божиим, словно разрывается изнутри. Помнится, св. Григорий Нисский говорил, что, если собрать все представления и добавить к ним все наше знание о Боге, открытое и разработанное лучшими богословами в течение долгих веков, мы получим лишь еще одного идола.

Следует ли вновь говорить о границах нашего разума? Мы знаем, что слова, которые способны как-то приблизить нас к бытию Божию, начинаются за этими границами, и самое произносимое из них — тайна. Возможно, к нему прибегают слишком часто. Но это всего лишь слово-свидетель. На одну его сторону падает свет, другая затенена, и светлая сторона указывает на темную. Там, в тени, нет никакого секрета, «тайна» означает просто пробуждение разума. Но вместе с тем это слово исповедует наше смирение, наш страх, наше доверие, подчеркивает непреодолимое расстояние, разделяющее нас. Оно означает: все, что мы можем произвести усилием разума, не способно выразить бытие Бога. Мы знаем, что Он есть Сущий. Сердцевина тайны — в глаголе «есть». Тайна указывает лишь на невозможность «по-знать» Бога в мерцающем и отраженном свете «ясного и отчетливого» декартова знания, но в то же время она обещает нам другое рождение. Ибо «по-знать» (сon-naître) означает, по сути, родиться в Нем, войти в свет, исходящий от Царства Его, которое где-то внутри нас есть, хотя оно и остается невидимым. Познание в данном случае подобно рождению свыше, о котором говорит Иисус Никодиму. Когда мы вступаем в это познание-рождение, тем самым мы даем Богу возможность, пусть и отдаленную — в силу нашей падшести, разделить с нами Его бытие.

Имеется ли тут в виду поэтическая метафора, просто слишком смелый или довольно необдуманный оборот? Все эти образы или обозначения богопознания коренятся в иудео-христианской традиции; они взяты из Писания, которое прежде всего говорит о познании, «свершаемом» Богом по отношению к людям. Это они «отмечены», «призваны» или «щедро осыпаны» Его познанием. Выражаясь на языке философии, более точном, хотя и более бедном, чем язык поэзии, они — Его «объекты», послушные или восстающие против Его мысли или, вернее, Его слова, Его взгляда. Истинное познание не может не быть по сути своей взаимным.

Я знаю тебя по имени, — говорит Господь Моисею (Исх. 33, 17). В Евангелии от Иоанна сказано, что Иисус не имел нужды, чтобы кто засвидетельствовал о человеке, ибо Сам знал, что в человеке (Ин. 2, 25). Бог знает нас до мозга костей, слышит голос наших помышлений и пожеланий, прежде чем они зародились в нас, и знание о Нем есть не что иное, как личностная — происходящая в одном человеческом существе — форма Его Откровения. Познавая нас, Он приоткрывает перед нами Свое Лицо, лик Того, Кто любит и «разумеет» нас. Вера откликается или вспыхивает в тот миг, когда мы встречаем взгляд, который и есть любовь, и узнаем его.

Но каким путем мысли я могу прийти к подобному ведению? Как почувствовать участие Божие в «памяти» об образовании плода в утробе матери, о котором далее говорит псалом? Мы узнаем Его руку в том же пробуждении любви, что помогает грудному младенцу узнавать мать. Человек способен предстать лицом к лицу с Любовью, Которая призвала его к жизни. Всякое человеческое существование несет в себе этот призыв, прячет, подавляет или выносит его на свет. Богопознание — не что иное, как ответ или эхо. Вера — это отклик всего моего существа, сердца, разума, плоти. Жизнь призывает к себе жизнь, Любовь выносит на свет любовь, познание Бога, которое совершается в ней, — как приглушенный голос раковины, несущей в себе отзвуки моря, того, что, по словам поэта, «витийствуя, шумит и с тяжким грохотом подходит к изголовью».

В Библии связь между Богом и Его народом не раз уподобляется супружескому союзу. Закон — это брачный договор между Господом и Его супругой, Израилем. Народ — как семья, в которой то и дело обнаруживается измена, как жена, которую соблазняют похотливые идолы — плотские, деревянные или каменные. Господь хочет владеть ею безраздельно именно потому, что познал ее и открылся ей Сам. Их союз означает подлинное богопознание, при котором человек открывается и принимает Другого, Который оставляет в нем Свое семя, и оно приносит плод в сердце. Образ, взятый из плотской жизни, — знак духовного, ибо Библия всегда мыслит человека как единое целое. И всякая плоть узнает, что Я Господь, Спаситель твой… (Ис. 49, 26). Такое познание мы обретаем самой плотью и всем помышлением, всей крепостью целостного человека. Эта «крепость» раскрепощает нас, открывает настежь и тем самым дает вере покорить наш разум. Человек, открытый Богу, — это человек, в котором Его Откровение принимается, усваивается, становится частью его самого.

Самый достоверный образ богопознания — причастие. Причастие происходит во плоти, в виде пищи, но смысл его космичен. Если бы ты знала дар Божий, и Кто говорит тебе: «дай Мне пить», ты бы сама просила бы у Него, и Он дал бы тебе воду живую (Ин. 4, 10). Если бы ты мог удерживать разум в таинстве Евхаристии, то принял бы собственную жизнь как хлеб и вино в их таинственном значении, как преложение твоего дара Духом Святым, как приношение Божие, в котором Бог отдает нам Себя как пасхального Агнца. Если бы каждый из нас знал дар Божий, то единственное призвание состояло бы в том, чтобы его принимать или, как говорит апостол Павел, за все благодарить (1 Фес. 5, 18), буквально «творить Евхаристию во всех вещах» и возвращать их в виде таинств. Быть причастником — значит открыть себя для благодати освящения посылаемых Богом даров, дабы через них соединяться с Ним Самим. «Спросите красоту земли, красоту моря, красоту рассеянного воздуха. Красота эта непостоянна. Кто сотворил ее, если не постоянная Красота?» — спрашивает Августин.

Посмотрите на полевые лилии, как они растут… Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них (Мф. 6, 28–29). Посмотрите, — говорит Иисус, — все это было Мной создано. Прислушайтесь к тому, что рождается, растет, стоит, течет, высится — в начале, в глубине всякого, даже самого малого, творения лежит семя Слова или прозрачное облако Духа. Бог ожидает нас в каждом из созданных Им вещей, чтобы явить нам Свою красоту, ибо красота — это событие, в котором Он встречается с нами взглядом. Повсюду Он оставляет знаки, ведущие на стезю боговедения. Каждый знает тропы, которые начинаются от красоты и уводят в тайну Его присутствия: любовь, которая не ищет своего, примиренное страдание, благословение жизни, бездна смерти, улыбающийся ребенок.

Богопознание есть узнавание (в двух основных смыслах этого слова): это пробуждение памяти, когда мы «вспоминаем» о Господе по оставленным Им следам, и благодарность, самый первый, самый глубинный акт боговедения. Но благодарить за все, что Им сотворено для нас, за каждый взгляд, который оплодотворил нас семенем Божиим — значит взять свечу и попробовать осветить ночное море.

Ее пламя не одолеет ночи, но все же пусть она будет зажжена.

Мы не перестаем задаваться вопросом об истоке своего существования. Что есть человек, что Ты помнишь его, — спрашиваем мы у Господа устами Давида, — и сын человеческий, что Ты посещаешь его? (Пс. 8, 5). Тело, в котором мы пребываем, ест, пьет, двигается, ведет жизнь, подобную жизни всякого животного, но его пасет, погоняет, кормит и обслуживает разум. Он говорит: пойди, и оно идет, сделай то-то, и оно делает, хотя все мы знаем, что власть разума чаще всего иллюзорна. Не только оттого, что тело отлично научилось управлять своим хозяином и подсказывает ему те приказы, которые и без всякого разума само хотело бы исполнить, но еще и потому, что те полномочия, которыми облечена наша мысль, почти никогда не принадлежат целиком ей самой. Вовсе не плоть по-настоящему владеет ею, ибо наше тело всего лишь — «брат осел», по выражению св. Франциска, или, скорее, лисенок из «Маленького принца», желающий, чтобы его приручили; нет, истинный хозяин нашего я появляется лишь в исключительные моменты, так что далеко не всем удается с ним познакомиться.

Он всегда выставляет впереди себя мысль, которая иной раз донимает нас даже во сне. Мы знаем себя только в отражении мысли, и потому, не слышав о Декарте, мы живем, завороженные формулой: «Я мыслю, следовательно, существую», приказываю себе ходить по земле, значит, земля чувствует достоверность, весомость моего бытия. Даже оспаривая эту логику, отчаянно воюя с рационализмом, мы едва ли часто ставим перед собой «основной вопрос философии»: кто же это сей господин, называющий себя я? Это живое я, искрящееся мыслями, откуда оно берется? Имеет ли оно местожительство и каков его адрес? И сама мысль не подобна ли золотой рыбке, служащей у кого-то на посылках, а разум не похож ли на слугу, отправленного в дорогу с неким зашифрованным предписанием? И действительно, не спрятан ли в нашем сознании шифр какой-то иной вести? И все дела наши, как овеществленные мысли, не выступают ли знаками чего-то иного?

Предположим, что «иное» существует, что же оно такое? Вопрос, впрочем, не нов, на него уже дано немало ответов. Иное, изначальное, то, что рождает образы, смыслы, решения, бродящие и твердеющие внутри нас, — это, скажем, общество со всей его системой воздействий и принуждений. Социальная среда, впитываемая всеми порами, внедряется в нас бесцеремонно, хоть и не всегда слышно, наущением, рыком, голодом или лязгом цепей, отдает нам приказы, которые становятся нормами поведения или идеологическими схемами, ведущими за собой наше я. Другой ответ: иное — это кладбище вытесненных желаний, куда сбрасывается все, что отсекается верхним культурным слоем сознания, и оттуда, из подполья, оно правит свой костюмированный бал. Сплющенные инстинкты надевают маску благодетелей человечества, загнанные в угол комплексы проецируют себя в виде Высшего Существа. Оба антропологических проекта, по виду соперники, по сути соратники, исходят из представления о человеке как о существе, беспросветно замкнутом в себе самом. Намереваясь раскрепостить его, сделать хозяином своего «иного», они, по сути, несут в себе начало беспощадного подавления. Пытаясь заполнить собой весь внутренний объем человека, его знание о себе, они вынуждены отсекать от него все то, что не открывается их ключом. Потому что этот ключ, как бы ни старались его подделать, никогда не подходит к замку той двери, за которой обитает настоящее наше я, или тот, по слову Апостола, сокровенный сердца человек (1 Пт. 3, 4), скрывающийся в глубине нашей мыслящей и чувствующей природы, но остающийся для нас радикально «иным».

Библия ищет начало этого «иного» в сердце человека, которое есть знак, символ, соединяющий в себе две реальности: плоть и дух, землю и небо. И больше чем небо, ибо только сердце может приютить в себе Того, Кого не вмещает и небо небес (3 Цар. 8, 27). При этой встрече исчезают всякие пространственные категории, потому что Тот, Кто превыше небес (Иов. 11, 8), может быть столь мал, что даже во внутреннем пространстве человека, казалось бы, не столь уж и безмерно великом, мы не найдем географически точного места Его пребывания. Мы знаем уверенно: все, что мы носим в себе — интуиции, взлеты чувств, волны памяти — не Он. Мы убеждены: все, что мы можем уложить в мысль или заключить в образ — тоже не Он. Но если небеса проповедуют славу Божию (Пс. 18, 2), то и в каждом из нас, из-под глыб, завалов, паутин греховности может открыться «умное небо», сложиться образ абсолютно иного, того, что нам не принадлежит. Это «не принадлежащее нам» входит в нас и «заземляется», оплотняется в сердце, духовном и физическом центре нашего существования, откуда исходит все человеческое во всех его проявлениях.

«Человек бесконечно превосходит человека», — говорит Паскаль, поскольку начало его — в том «посещении Божием», которое несоизмеримо ни с чем человеческим. Так, всякая мысль рождается из предваряющего ее внутреннего звучания, как бы подсказывается словом, которое «настраивает» наше существо. Эта настроенность предшествует мысли и даже тому, что мы интуитивно обозначаем «душой». Она возникает в споре или согласии с тем Иным, которое неотъемлемо от нас. Мы живем, не замечая этого, во внимании и противлении Богу Живому… или к Его недремлющему противнику. Сердце есть «поле битвы», как вслед за святыми Отцами угадал Достоевский, то есть область вынесения решений, и человек обладает в ней полной свободой выбора, которой он ежемгновенно пользуется, ничего даже не делая, лишь мысля, вспоминая, существуя.

Жизнь в Боге означает сознательное пользование свободой, прозревающей к Его присутствию, открывающей слух к Его голосу. Свобода всегда заключает в себе возможность делать со своим слухом и зрением все, что мы сочтем нужным. И потому идея жизни, обходящаяся без Бога, иногда достаточно зрячая, чтобы увидеть, что существование намагничено некой энергией, бывает готова «восславить» дар свободы почти как проклятие. В сущности, мы приговорены к свободе, как говорит Сартр, и если попытаться заново прочитать эту мысль, мы убедимся, что речь идет именно о приговоре оставаться лицом к лицу с Тем, Кто, будучи внутри нас, остается радикально Иным. Чаще всего мы предпочитаем уклоняться от этой прямой встречи как с Богом, так и с Его противником, пытаясь остаться «над схваткой». Самое распространенное явление в человеческой истории — «бегство от сердца», по аналогии с «бегством от свободы», если вспомнить знаменитую формулу Эриха Фромма, хотя и совершенно в другом смысле. Но побег никогда не удается, потому что никакой человек не в силах освободиться от того сокровенного, пребывающего внутри него, где живет Невместимый небом небес, не желающий его оставлять…

Это «со-пребывание» означает, что Бог не остается прикованным к месту как некий сторонний наблюдатель. Это означает, что, существуя как Слово, Он не может в нас молчать. Будучи началом движения и самой жизни, Он не останавливается в Своем поиске и завоевании каждого сердца. Об этом поиске — с Его стороны, а вслед за тем и с нашей, человеческой, — свидетельствует опыт святых всей Церкви, как на Востоке, так и на Западе. Свет истинный, который просвещает всякого человека (Ин. 1, 9), не гаснет после нашего рождения, но живет во всяком, кто им просвещен. И мы на свой лад как-то откликаемся ему даже тогда, когда хотим его затоптать. Искра его вызывает в нас тоску об утраченном и вновь обещанном рае, и любой из людей, верующий или нет, хочет, чтобы это обетование исполнилось. Мы идем за ним, иногда вслепую, но иногда следуя тем знакам, тем заповедям воспитания сердца, которыми Бог одарил нас. И если наш путь верен, Он Сам рано или поздно выходит нам навстречу. «Господь ищет сердце, полное любви к Богу и ближнему, — говорит святой Серафим Саровский, вторя Книге Притч, — ибо сердце человеческое — престол его. Сын мой, дай мне сердце твое, и я дам тебе все остальное, ибо в сердце человеческом все Царство Божие».

И все же Царство это остается хоть и близким, но неразведанным и непознанным. Оно в нас, но оно иное и бесконечно далеко. Бог к нам ближе, чем мы сами к себе, как говорит бл. Августин, пусть так, но Он — за стеной. Как будто Он заперт в клетку. Эта клетка тоже изготовлена из «материалов» или решений сердца, извергающего из себя злые помыслы, убийства, прелюбодеяния… (Мф. 15, 19), но чаще всего скуку, пустоту и томление духа. Помыслы обладают особой природой, они меняют летучую, звуковую субстанцию интеллекта, гудящего, как улей, и превращают ее в тяжелый, жесткий, окаменевающий пласт нашего существования. Через него уже не пробиться никакому зову и свету, его можно расплавить лишь огнем. Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся! (Лк. 12, 49). Конечно же, не костры обещает зажечь Иисус, Его желание в том, чтобы наше сердце коснулось пламени, способного уничтожить стену, отделяющую нас от Него. Пламя — это Он Сам; пожирая злые помыслы, оно делает наше сердце блаженным, зрячим, зрящим Бога внутри себя, в своей «клети», в сокровенно-Ином. Его жар освобождает Бога из заточения и тем самым отпускает и сердце на свободу. «Чистое сердце» — то, где Бог действует свободно; освященное именем Иисуса, оно становится знаком реального присутствия, таинством абсолютно Иного под видом всецело человеческого.

На христианском Востоке приближением к этому таинству стала практика молитвы Иисусовой. Ее текст и смысл — в призывании имени Воплощенного Слова, ее секрет — в поиске внутреннего человека. Что происходит с сердцем тогда, когда ему удается «разбогатеть» этим именем? Слово начинает биться в нем, соединившись с его ритмом; молящийся как бы становится потоком слова-имени, которым, ему кажется, он может управлять, как говорят, «устроиться с Богом». Многими усилиями накопив в себе «Иисуса», человек взывает к Нему: «Прииди и пребудь со мной, я сделал все, чтобы приготовить Тебе достойное место, принес покаяние, исповедал грехи, не усомнился в вере». И слышит ответ: «Ты говоришь. Но та дверь, в которую ты хочешь войти, все еще плотно закрыта, она открывается только изнутри». Приближаясь к концу пути, хотя и не видя конца, человек говорит: «Труды мои, видимо, пропали даром, я еще не знаю, что такое молитва сердца. Возьми только из меня сердце каменное, как ты обещал пророку, дай мне сердце плотяное» (см. Иез. 11, 19). Мы не ведаем того дня или часа, когда Господь приклоняет ухо к нашему шепоту. Но вот однажды дверь приоткрывается, сокровенный человек выбирается из темницы. Мы узнаем в нем Того, Кто был с нами всегда. Икона Его во всех одна, но каждый должен обновить ее своими красками и чертами. Его имя становится эхом каждого лица, звука, слова, предмета. Плотью сердца — как о том говорит опыт святых — одевается весь видимый, весь звучащий мир вокруг нас.

«Потаенный человек» отверзает наш ум к разумению Писания и языка твари. Мы вступаем в область сердца как в мастерскую Бога, где совершается невидимая Его работа по спасению каждой души и через нее всего отраженного в ней космоса. Так осуществляется призвание к царственному священству — в причастии ко всему, откуда Бог окликает нас. В сердце, которое Бога узрит, потаенное становится преображенным, скрытое, иное — богочеловеческим.

И боролся Некто с ним до появления зари, — читаем мы в книге Бытия. Каждого из нас эта книга делает свидетелем той космической литургии творения, которую Господь до сих пор совершал один. Он говорит: Да будет свет. И стал свет. Во свете Он творит человека — для того ли, чтобы видеть его лучше или быть видимым Самому? — однако после грехопадения свет как будто отодвигается, но не исчезает окончательно, уступая на время место мраку. Впрочем, и сама тьма отныне кажется лишь ночным одеянием света… Господь наводит на землю потоп, заключает завет с Ноем, призывает Авраама, избирает Иакова…, делая каждое из этих «посещений» зеркалом Своей покоряющей славы. Но вот внезапно цепь теофаний прерывается. Сотворивший небо оставляет Свое могущество и, словно зажав в руке исходящий из Него свет, прячется в ночи, скрывается в анонимность. Он приходит как «Некто», Незнакомец-Ангел, зачем-то вступающий в изнурительную борьбу с тем, кого Сам выбрал, на ком сам недавно остановил отеческий взгляд.

Он борется на равных и, похоже, вовсе не собирается одерживать победу над перстью земной, черепком глины, который мог бы рассыпаться от одного взгляда, не то что прикосновения. Более того, Тот, кто вступил в борьбу, кажется, даже не в состоянии ее завершить. Он хочет лишь оставить след от этой памятной рукопашной схватки. И, увидев, что не одолевает его, коснулся состава бедра его и повредил состав бедра у Иакова, когда Он боролся с ним. И сказал ему: отпусти Меня, ибо взошла заря (Быт. 32, 25–26).

С самого начала Библия обращается к нам на языке событий, которые так укореняются в нас, будто становятся частицей нашего бытия. Рассказ о ночной борьбе по-своему завораживает; перед этой сценой мы не чувствуем себя сторонними наблюдателями; ее действие разворачивается где-то рядом, в нас самих. Мы ощущаем смутный гул схватки, сплетение тел, глухую борьбу под трепещущими деревьями, и ее напряжение как будто передается нам… Что в конце концов происходило там, тысячелетия назад, у потока Иавока? Почему Господь вдруг отказался от Своей силы, явив Себя в Вефиле (видение лестницы, уходящей к небу, — Быт. 28), так странно и неожиданно «воплотился» до Воплощения, снизошел до роли ночного агрессора? Что за истину захотел Он открыть из мрака? Какое откровение решил передать человеку в этой изматывающей борьбе в полусне?

Сон (потому что мне думается, что эта борьба происходила тогда, когда Иаков не вполне владел своим разумом, был, как говорят, «вне себя», но не от какой-либо страсти, а от ошеломляющей близости Божией) обезоруживает нас, обнажает «внутренность», по выражению псалмопевца, высвобождая те силы, которые она хранит в себе без нашего ведома. О каких силах мы говорим? Едва речь заходит о брожении неведомых энергий в человеке, мы чаще всего вспоминаем о его подсознании с докучливым наследием неукрощенного «низа», ставшего законной собственностью психоанализа. Однако и духовный «верх» нашего я, также живущий по своим, не ведомым нам законам, не в меньшей мере ускользает от контроля разума. Все знают, что ночь открывает наше сердце для нападений врага, но вместе с тем делает его и более гостеприимным, восприимчивым к присутствию Божию. Сон обнажает борьбу, о которой мы не ведаем, не помним, не желаем знать днем. Бодрствующая мысль сама направляет луч света, что-то выхватывая из темноты, что-то оставляя в намеренном неведении или полузнании.

«Все это не столь уж и важно, — уговаривает она себя, задвигая в безопасную тень то зло, которое мы совершили, — здесь не о чем особенно беспокоиться». Но, засыпая, мысль перестает быть хозяйкой над собой, ее «тело» внезапно слабеет, становится слишком легким и детским, чтобы передвигать в нужном логическом порядке весомые привычные аргументы, и тогда из тени выступает другое — «чудное» как Имя — знание. Нередко оно вступает в борьбу с той дневной, уравновешенной, успокаивающей убежденностью, принимается оспаривать ее, судить, будучи при этом бесконечно более слабым, но при всей «летучести» своей неодолимо настойчивым. Его настойчивость оставляет отпечаток в действующей нашей памяти, и мы начинаем сознавать, что у нас есть свидетель или обвинитель, подстерегающий нас, показаниям которого нам нечего противопоставить. Этот зародыш знания, явившегося из ночи, подобен якорю, брошенному в наше подсознание и цепляющемуся за корень того, что вечно в людях…

«Когда Бог сотворил человека, то Он всеял в него нечто Божественное, как бы некоторый помысл, имеющий в себе, подобно искре, и свет, и теплоту; помысл, который просвещает ум и показывает ему, что доброе и что злое: сие называется совестью, а она есть естественный закон» (Авва Дорофей. Поучение третье. О совести). Совесть неотделима от нашей человеческой природы, будь она верующей или безбожной, ибо в самой ее глубине мы обнаруживаем присутствие как бы посторонней силы, действующей в нас и чаще всего против нас… Даже и ночью учит меня внутренность моя (Пс. 15, 7), и вместе с тем это знание приходит откуда-то извне, со стороны того Незнакомца. Оно кажется более чем личностным и в то же время предпочитает остававаться анонимным. Ни оно не может отделиться от нас, ни мы не в силах освободиться от него, и, принимая болезненные удары, мы бесконечно нуждаемся в нем.

Не отпущу Тебя, пока не благословишь меня, — говорит Иаков. В этой борьбе ни одна из сторон не хочет одержать победу. Бог повреждает состав бедра человека — не для того ли, чтобы он не сумел далеко убежать от Него? — но человек вовсе и не собирается убегать, он не хочет отпустить Бога без Его благословения. Ты боролся с Богом, — говорит Господь Иакову, но разве его борьба велась не ради того, чтобы быть с Богом, получить от Него частицу Его благой силы, которая могла бы наполнить собой нашу немощь (ср. 1 Кор. 12, 9)? Богоборчество есть форма нашей тоски или ревности по Богу, причиняющему нам боль, но и эта боль становится для нас благодатным даром.

Богоборчество присутствует и в совести, которая есть образ богопознания. Совесть обнаруживает себя, когда две части нашего существа, словно два соперника, наносят чувствительные удары друг другу. Связь между ними настолько тесна, что их невозможно расчленить. Но где здесь человек, а где тот ночной Посетитель? Первый одерживает верх и расширяет границы возможного, которое становится более вместительным или более сообразным с «веком сим», но эта победа ему оказывается не нужна. Одерживает верх «Некто», и тогда наша совесть выступает в роли обвинителя, становится «судьей неподкупным» (св. Иоанн Златоуст) или «кающимся судьей» (Альбер Камю). И тогда нас будит вопрос: Кто Ты, борющийся со мной? И почему, несмотря на рану, которую Ты мне наносишь, я не хочу, чтобы Ты оставил меня? Почему я не могу жить без Твоего благословения?

И увидел Бог, что это хорошо (Быт. 1, 25). То, что мы назвали бы сегодня «диалогом» Творца с творением, начинается со взгляда. Взгляд Божий, радуясь, дает благословение всей твари. Ибо Им создано все, что на небесах и что на земле… (Кол. 1, 16), и то, что создано, охвачено Его видением. И когда Господь на шестой день творит человека по Своему образу и подобию, Он дарует ему образ Своего видения и подобие слуха, дабы каждый из людей мог внимать Его слову и встречать Его взгляд. При этом, чтобы видеть Бога, как Он есть, даже необязательно обладать зрением телесным, ибо Он дает уразуметь Себя внутреннему, дарованному нам при творении зрению, услышать — сокровенному слуху. Всему, что человек слышит и видит, он дает имя, которое становится первым контактом между ним и Творцом, тем началом общения, из которого затем вырастает то, что мы называем «религией». Завет с Богом заключается через слух, зрение, сердце. Инициатива такого завета — всецело в руках Божиих, однако он должен быть принят и утвержден человеком.

Так был заключен завет с Агарью. Агарь стоит в стороне от царского пути, ведущего от Авраама к Исааку, от Иакова через множество родов к Воплощению Бога-Слова. Притесняемая Сарой, она бежит в пустыню, где Ангел Господень находит ее у источника воды. Здесь она получает один из самых удивительных даров Божиих — знание о том, что она увидена и узнана Им.

Изгнанная с дороги царской, Агарь избранием Божиим словно возвращается на нее тайно, оставаясь безымянной в видениях библейских писателей и пророков. Одной из первых она открыла тайну, которая станет затем их уверенным ликующим знанием:

Да будут очи Твои отверсты на храм сей день и ночь, на сие место, о котором Ты сказал: «Мое имя будет там», — молится Соломон при освящении построенного им храма (3 Цар. 8, 29);

…Очи Господа обозревают всю землю, чтобы поддерживать тех, чье сердце вполне предано Ему, — говорит прозорливец Ананий царю Асе, упрекая его в маловерии (2 Пар. 16, 9);

…Око Бога их было над старейшинами Иудейскими, — говорится о тех, кто начал восстанавливать храм при царе Дарии (Езд. 5, 5);

…Очи Господа… объемлют взором всю землю, — читаем в пророчестве Захарии (4, 10).

Но лишь после Воплощения, когда очи Господа начинают смотреть на нас глазами человеческими, нам открывается какое-то новое, живое, пронзительное знание о тайне этого вгляда. Мы находим его в рассказе о призвании Нафанаила в Евангелии от Иоанна:

Едва ли не в любом из своих отрывков Евангелие может раскрыться перед нами всей своей вестью и новизной. Мы вчитываемся в рассказ о встрече человека со Христом. Ей предшествуют две предыстории, одну из них можно назвать «прологом на небе», другую — «прологом на земле». На земле Иоанн Креститель узнает (пусть даже его знание было лишь мгновенным, принесенным и унесенным Духом Святым): Вот Агнец Божий (Ин. 1, 29). Один из учеников Иоанна, Андрей, следует за Агнцем и зовет брата Симона. Иисус нарекает его Кифой, что значит «камень», или Петр. Петр, собираясь в Галилею, находит Филиппа, тот зовет Нафанаила.

«Пролог на небе» остается нам пока неизвестным. Он открыт только Тому, Кто был его непосредственным участником, главным действующим лицом — Самому Иисусу. Тот пролог лишь отчасти известен Нафанаилу; но он вступает в него лишь тогда, когда Иисус вдруг обращается к нему из прошлого, общего, им обоим принадлежащего, прошлого Иисуса и Нафанаила, Бога-Слова и сотворенного этим Словом человека. Встреча с Иисусом происходит в нем гораздо раньше, чем позвал его Филипп, хотя Нафанаил не догадывается об этом. Он вспоминает об этой встрече, откликаясь личному, понятному ему приветствию: Я видел тебя. Ты был под смоковницей. То мгновение твоей жизни отпечаталось в Моем взгляде. Вся твоя жизнь открыта передо Мной, она была прожита и продолжается в Моем присутствии. От чрева матери твоей ты носишь на себе отсвет глаз, в которых ты запечатлен весь целиком. И хотя ясного видения не было у тебя, то и не встречаясь со Мной глазами, ты мог ощутить, что Я рядом. Там, под смоковницей ты мог знать, не ведая о том, что припомнил вот сейчас.

Израильтянин, в котором нет лукавства, сумел окунуться в эту память и узнать себя в ней. Взгляд Божий осветил ее и заговорил в ней. Старое, но внезапно обретенное знание сказало ему о том, что в его жизни был Свидетель, Соглядатай, Тот, о Ком говорили Моисей и пророки. Два «пролога» встречаются и становятся на миг единым действом: Иисус говорит с Нафанаилом и Царь Израилев предстает перед ним. Что он должен быть подумать, царский собеседник? Человек, который сейчас смотрит на меня, возвращается ко мне из моего прошлого, из глубины, мне неведомой, но которая и составляет суть моего я. Именно в этой сути мы наконец узнаем друг друга.

Из такого узнавания зарождается вера. Один взгляд оставляет свой отпечаток в другом. Тот, кто до сей поры оставался в стороне, на дальней периферии нашего существования, вдруг всплывает к достоверности разума и чувств и становится самым существенным. Прежде чем Нафанаил взглянул на Иисуса, Христос узнал его под смоковницей, нашел его в памяти, как и в забвении, в его «нелукавстве» и, возможно, грехе, в уединенной молитве и жизни среди людей. И Нафанаил увидел себя разгаданным Другим. Это не означает, что Бог обнаружил в человеке нечто такое, что тот собирался от Бога припрятать в темном укромном месте, ибо все вещи, припрятанные в темноте, давно известны и уныло похожи друг на друга. Скорее Бог открыл в человеке именно то, что ему самому было необходимо в себе открыть. Если бы Филипп не позвал Нафанаила, это сделали бы за него Петр или Андрей, книги пророков, ночной Ангел, боровшийся с Иаковом, или лилии, затмевающие одеянием своим славу Соломона; и от Ангела или лилий он услышал бы те же слова: Я видел тебя. И в ответ он, может быть, вспомнил слова Малахии о грядущем Мессии: Ибо Он — как огонь расплавляющий… (3, 2).

Может быть, Нафанаил столь легко нашел путь к Видящему меня потому, что, не имея лукавства, не выстроив преград между сердцем и Богом, он был доступен, раскрыт Его взгляду более нас. Мы утратили эту сердечную полновесную конкретность в отношениях с Богом, свойственную людям Библии. Однако взгляд Его по-прежнему животворит нас, он как семя, о котором рассказывается в притче о сеятеле. Семя падает в нас, всходит и приносит плод. Разумеется, и его могут заглушить сорняки или склевать птицы. Судьба его зависит от почвы, которая суть мы сами, земли удобренной, плодородной или заросшей, выжженной, каменистой. Мы можем отвернуться от взгляда, но он способен настичь и прожечь нас, пробуравить любую коросту. От Слова, даже поклеванного птицами, все же остается след, оставленный хотя бы его звуком, его тенью. Подобно солнцу, восходящему над праведными и неправедными, Слово-взгляд посылается всякому человеку, может дать ростки во всяком опыте. Оно будоражит память, тревожит, увещевает, предостерегает, но иногда молчит так, что мы слышим его молчание. Оно — не наше, но ближе к нам, чем мы сами. Оно произносит то, что мы не можем выговорить, напоминает о том, что мы не в силах вспомнить, находит нас под той смоковницей, о которой мы давно позабыли. «Вся нага и обнаженна пред очима Твоима, ведый яже о мне…», — как сказано в чине Крещения. И мы познаем самих себя лишь тогда, когда встречаемся с теми очами, предстаем «обнаженна» перед их светом, даем их взгляду встретиться с нашими глазами. Потому что Его ведение дарует знание нам, Его видение наделяет нас зрением.

«Несоделанное мое видесте очи Твои…», — молился св. Симеон Новый Богослов (из Последования ко святому Причащению). Видение Божие охватывает всего человека целиком в его прожитой и непрожитой жизни, во всем, что ведомо ему, и во всем, что неведомо, в том, что лежит во прахе прошлого, и в том, что только зарождается в нем и пробивается к будущему. Взгляд Божий внедряется в нас, падает как зерно и зачинает новую жизнь. Во всяком всплеске нашего я затеряна капля ты, зерно света, который не гаснет ни в какой тьме. Этот свет может вспыхнуть в лице любого из наших ближних, людей, зверей или бессловесных тварей, когда мы обращаемся именно к их сотворенности, хранящей след Видящего меня, но также и Видящего другого, ибо нет никого, кто был бы исключен из этого видения. «Всевидящим оком Твоим призираяй на всю тварь», — произносит иерей на утрени, зная, что это око — Христос.

Христос рождается в нас раньше нас самих. Не сокрыты были от Тебя кости мои…, когда я созидаем был втайне, образуем был во глубине утробы… (Пс. 138, 15). И когда втайне складывалась и была образуема душа человека, она вбирала в себя этот взгляд, видевший некогда Авраама, нашедший Агарь у источника, настигший Нафанаила под смоковницей еще до того, как кто-либо из них произнес имя Бога или заметил след Его.

Этот опыт, если можно назвать его так, универсален. Отцы Церкви могли, не смущаясь, находить подобие между любовью к Богу и страстью к женщине. Но есть аналогия и в прозрении. Работая над этим текстом, случайно я натолкнулся на строки Бродского:

Чужое, иное зрение отпечатывается в нас, по его следу можно найти себя самого. Человек, единственный из тварных существ, способен увидеть свое отражение в глазах другого человека и в зрачке Божием. И, увидев, узнать себя в нем, и, прозрев, коснуться непостижимого. И находить отблеск его повсюду. Кто бы ты ни был: бунтарь, язычник, агностик, вольный стрелок, скептический собиратель истин, скучающий турист по религиям, ты не можешь стереть с себя это отражение, которое может быть спрятанным в иные ценности, рассыпаться по многим лицам. Человек наделен свойством отражаться в Другом, составляющем суть его самого. И более того, весь он как бы собирает свою сущность в этом Другом, в этой невидимой точке бесконечно Иного, которая где-то спрятана в нем, но в которой он выявляется всей своей сутью, душой, жизнью. Эта есть то бесконечно малое семя, в котором Бог присутствует целиком, откуда исходит свет имени Божия или отблеск ока Его.

Среди русских икон есть образ, который называется «Всевидящее око». Небо и земля предстают здесь в виде широкого полукруга, объятого одним всеохватывающим взглядом. Созерцание словно образует колыбель, в которой, как ребенок, мягко покачивается все творение Божие. Оно собрано в одно видение, кажется, что Господь (остающийся, конечно же, за пределами изображаемого) прижимает его к груди, ласкает, несет в Себе. Взгляд, по замыслу иконописца, вбирает в себя все, что существует, прикасается ко всему, что есть, и, прикасаясь, неким тончайшим образом изменяет природу видимого. Попробуем все же присмотреться к этой перемене. Она происходит во всех вещах, но прежде всего в нас самих, делая нагим наше внутреннее я, лишая его защиты и в то же время словно покрывая «омофором» взгляда.

В том, как мы ходим пред лицем Божиим (Быт. 24, 40), самое важное, изначальное — оставаться под взглядом, исходящим от Лица, быть открытым ему. Свет Лица предшествует звуку слова. Но чтобы воспринять этот свет, надо научиться смотреть самому, надо уметь входить в общение с тем, что у нас перед глазами, начав с самого малого, повседневного. «Я смотрю на дерево, — говорит Мартин Бубер, — я могу воспринять его как зрительный образ, я могу ощутить его как движение: струение соков по сосудам, которые окружают сердцевину, я могу отнести его к определенному виду деревьев, я могу сделать его бессмертным, лишив жизни, если представлю его в виде числа и стану рассматривать его как чистое численное отношение… Однако по воле и по милости может произойти так, что, когда я гляжу на дерево, меня захватывает отношение с ним… Сила исключительности завладела мною»[5].

Изменяет ли эта исключительность контакта само существование дерева? Я могу лишь сказать, что тот образ, в каком дерево предстает передо мной и смотрит на меня, что-то изменяет во мне. Какие-то зрительные его токи вливаются в мое собственное бытие, остаются и растворяются в нем. Я говорю дереву ты, и оно входит в интимный круг событий, протекающих где-то в глубине моей жизни. Однако когда я говорю ты моему ближнему, собрату по человеческой семье, «сила исключительности» завладевает мною куда более явно и настоятельно. Весь текучий и недоступный мне объем его личности образует какой-то отпечаток, который густеет во мне, смешиваясь со множеством других отпечатков. Его образ активен, его краски, звуки, сигналы, смыслы предъявляют свои требования ко мне. Сделаем следующий шаг, попытаемся войти в область отношений с Богом и отметим то, что стоит по ту сторону парадокса: взгляд Божий еще менее навязчив, менее притязателен, чем может быть «взгляд» дерева, ручья или горы, и вместе с тем он охватывает меня до последней клетки тела и души. Он не просто примешивается к потоку других взглядов, но пронизывает и изменяет — разумеется, если я откликаюсь ему и готов участвовать в этом изменении, — мое я. Я говорю Ему Ты, но знаю, что Его ты, обращенное ко мне, первичнее, древнее, мощнее. Оно предшествует всему, что есть во мне, тому, что было и не было прожито. Более того, я открываю самого себя как личность, которой говорят ты, как существо, которое находится под оком Видящего меня. Чье-то видение облекает и предопределяет все наше существование. Когда мы находим себя в поле этого видения, мы приходим к самому удивительному открытию, которое человек может сделать в своей жизни.

Неизбежен вопрос: силой какого познания я прихожу к этому видению? Оно вырастает из моей способности, впрочем, вполне обыкновенной, быть застигнутым взглядом другого. Начало такого познания передано Блоком:

Но если человек настигает глазами именно добычу, Бог обретает утраченного друга и возлюбленного сына, ушедшего в «страну далече». Зачатие веры происходит тогда, когда наше сосуществование оказывается вдруг схваченным, словно прошитым взглядом Другого. Когда один человек смотрит на себе подобного, тот ощущает себя объектом «неизвестных играющих сил», которые часто играют против него, настигают его извне. Всякий знает по опыту: чужой взгляд может пробудить от сна. Но когда он совсем-совсем нечужой, когда он приходит не извне, но изнутри, от той силы, которая до поры дремала в нас? Человек поднимает глаза на Смотрящего, и дух его просыпается. Скрытая в нас и в то же время ворвавшаяся извне энергия касается нашего сознания, и оно прозревает, узнает. Прозрев, откликнувшись однажды, человек не может отделаться от присутствия Другого, Того, Кто настигает, пробуждает, пронизывает его…

Кто-то сказал (кажется, Сартр): я становлюсь объектом, когда кто-то смотрит на меня. Я окостеневаю в его взгляде. Правда же, по сути, заключена как раз в обратном; в самом изначальном, самом личностном смысле я становлюсь самим собой, когда открываю себя под взглядом Того, Кто видит меня. Он знает не только сокрытую часть моего я, но и то подлинное мое я, которое Он создал для Себя и хочет обрести в нас. Куда пойду, если все наши шаги, лица, помышления отражаются в зрачке Божием?

Возьмем хрестоматийный пример: Давид подстерег купающуюся Вирсавию глазами желания, а затем управил обстоятельства так, что желание его и впредь могло быть всегда удовлетворено. Но и Господь подстерег Давида глазами избрания и горечи, и Давид вдруг узнал себя в притче Нафана. Узнал, вспомнил, увидел себя подглядывающим за бывшею за Урией, отправлявшим Урию на гибель, а перед тем наслаждавшимся его женой хищно и жадно. И все это время, не зная того, он был пойман взглядом как рыба, попавшаяся на крючок. Перед Судией всей земли (Быт. 18, 25) пожравшее свое добычу желание теперь обернулось мукой, разрывающей внутренности. Яко беззаконие мое аз знаю и грех мой предо мною есть выну… Но Бог, вглядываясь в грех человеческий, расплавляет его Своим присутствием. Силой взгляда Он нисходит в самые темные низины нашего существа. И вот человеческое животное, водимое полом, как вол за кольцо, но и одаренное взглядом и совестью, становится святым, когда в его глазах прозревает око Господне. Окропиши мя иссопом, и очищуся, омыеши мя, и паче снега убелюся… Два тысячелетия мы, ученики Сына Давидова, повторяем слова покаянного псалма, ища добровольно муки, суда и получая взамен прощение. Взгляд Судьи, не отвергнутый, принятый нами, становится средством освящения.

…сойду ли в преисподнюю — и там Ты

В преисподней души, на дне бессознательного Христос ищет нас и выходит нам навстречу. Его недостаточно лишь узнать, нужно уметь встретить Его, не отвести глаз, не скрыть лица. Это видение было у Достоевского. Некоторых его героев как будто преследует взгляд Распятого, спускающегося в преисподнюю греха или своеволия. В «Легенде о Великом Инквизиторе» Иисус побеждает Своего судью и служителя лишь взглядом. Судья — тот, кто запирает себя в тюрьму своей логики, в ад замкнутой системы мысли, непроницаемой ни для какого иного слова, не включенного в эту систему. Там, где Глагол, сшедший с небес, оказывается бессильным, власть Слова отдается глазам.

Иногда небо («Плохая физика, но зато какая поэзия!» — воскликнул бы Пушкин) может оказаться в глубине, затаиться в плотных залежах греха. Под бездной преисподней может открыться другая: бездна милости Божией. Позади я, подавленного, свернутого, текучего, взрывчатого, без конца бунтующего против всех, сохраняется где-то существо прозрачное, недвижное, отражающее ясность первого дня творения. И увидел Бог, что это хорошо (Быт. 1, 21), и эту изначальную «доброту» каждой твари Бог — глазами Иисуса — хочет найти в каждом из нас. Никакой грех не способен остановить этот взгляд, освещающий сокрытое во мраке (1 Кор. 4, 5), утопить его в «бессознательном», по слову книжников века сего, хотя может его и замедлить. Мы уже привыкли к тому, чтобы извлекать все сокрытое на поверхность с помощью некой психологической техники. Мысль буравит потаенную тьму, дабы отыскать и нанизать на себя припрятанное, подавленное желание, чтобы таким путем освободиться от него. Подобно лазутчику, пробирающемуся в тыл врага, этот метод учит нас, как проползти по лабиринту того, что мы сами упрятали в подсознание. Христианский «метод», напротив, учит, как отпустить измученных на свободу (Лк. 4, 18), дать распрямиться «доброте», разбудить красоту, дремлющую в нас, расковать в нас все то, что Бог сотворил для себя, и «неспокойно сердце наше», пока Он не сотворит в нем обитель…

«Чужая душа потемки», — гласит пословица. «А в темноте — бесы», — добавляет опыт стольких святых. Но именно эта часть души может быть освещена Всевидящим Оком. Там, куда входит Бог, побеждает свет. «Божественное (око) обозревает все, все чувствует, все испытывает», — говорит св. Григорий Нисский. Дух Божий облекает меня своей зоркой любовью, служит незримым посредником между я и всеми существами, ему близкими. Бездна бездну призывает (Пс. 41, 8) как любовь притягивает любовь. Первая заповедь, данная Иисусом, — возлюби Бога всею душою твоею… — обращается к этой «нижней» бездне души, разверзстой в каждом из нас и глядящей в «верхнюю» бездну Бога. Христос зовет нас открыться этой вершине, приготовить любовью путь Господу, начав с очищения внутренней нашей «клети» или, скорее, внутренней бездны, дабы она, сделавшись прозрачной, могла отразить собой око Господне.

Если мы веруем, значит, мы даем согласие тому оку видеть себя. Без зрячего сердца, оказывающего гостеприимство взгляду, единому, но идущему словно из множества глаз, веры, по сути, быть не может. Своим согласием мы отдаем себя во власть Смотрящего, позволяем Ему видеть то, что хотели бы скрыть. И вот что нам открывается: за всем скрытым, что пронизывает собой взгляд Господень, прозревший наш дух находит отражение всего сотворенного. «Внемли себе, — говорит св. Василий Великий, толкуя слова Второзакония (Вт. 15, 9, греческий и славянский текст), — ты не будешь иметь нужды искать следов Зиждителя в устройстве вселенной, но в себе самом, как бы в малом каком-то мире, усмотришь великую премудрость своего Создателя»[6]. Благоприобретенную эту премудрость мы и рискуем назвать верой. Она входит в нас через чистоту зрения.

Светильник для тела есть око. Итак, если око твое будет чисто, то все тело твое будет светло (Мф. 6, 22). Наши глаза должны наполниться тем просветившим нас Светом, который скрыт от нас, чтобы в них мог отразиться Источник его. Чистое око видит икону вещей, невидимое лицо того, что нас окружает; молитва зажигает светильник для тела, встречающий взгляд, под которым мы были созданы и существуем поныне. Только под этим взглядом, когда мы позволяем ему войти в малую нашу «бездну», мое я может прийти в согласие с образом и подобием Божиим. Творец «доброты», скрытой во всех вещах, предстает как Свидетель, Судья, Посредник, Целитель, Художник, Который хочет, чтобы увидели Его работу и показали другим. Так и настоящее искусство рождается из диалога (хоронящегося в молчании) с той красотой, которая становится гостьей нашего взгляда.

Я вглядываюсь в дерево, и оно оставляет свой отпечаток во мне. Я обращаюсь к другому человеку, и Христос являет Себя в его лице. Когда Бог ищет во мне Свою бездну, раскрывает Себя в ней, Он ждет от меня ответного гостеприимства веры. Ибо не только мое я смотрит на ближнего, но и Тот, Чье Имя не должно произноситься всуе, нуждается в моем зрении, чтобы видеть другого. Дерево, схваченное моим взглядом, также смотрит на меня. Вся тварь глядит на меня глазами Господа и просится в гости, дабы поселиться в раю, в человеческом чистом оке.

Очи бо Господни назирают всю землю, еже укрепити сущих сердцем совершенным к Нему (2 Пар. 16, 9)[7].

Все дети задают однажды один и тот же вопрос — сначала как бы тайком, а затем родителям, словно цепляясь за соломинку последней помощи: «А что было до меня?» Или так: «А где же был я, когда меня еще не было — здесь, с вами?» Родителям не всегда просто бывает справиться с таким вопросом. За ним стоит опыт, который от них ускользает. Ведь они знают, что сами явились на свет от случайного соединения двух биологических программ, повелевших когда-то двум телам соединиться. Однако нечто, стоящее за порогом разумения, подсказывает нам, что не совсем это так. Только ребенок, не окрепнув умом, тянется к этому нечто, инстинктивно отталкивая от себя ту ничейную, недобрую пустоту, которая хочет быть его родиной. Он обладает смутной достоверностью, что за сегодняшним его существованием прячется что-то живое и личное, вмещавшее «меня до меня», откуда сегодняшнее его я вырастает как из чудотворного корня. Инфантильная эта игра догадок и прозрений, перед тем как опереться на логику, налиться тяжестью, пытается отстоять себя перед мышлением взрослых, которое вскоре одерживает свою неизбежную, нерадостную победу. Интуиция ребенка не имеет никакой защиты, как плод, созревающий во чреве, который хотят «прекратить». Его вопрошание относит его в область понятий, где наше готовое твердое знание не имеет соперников, ну а раннее детство не обладает собственными словами, которые могли бы передать эту непогасшую, еще лучащуюся в нем тайну. Мы берем эту лучинку и опускаем в мокрый песок.

О том несостоявшемся разговоре мы узнаем по следам непроизнесенных слов. Взрослея, ребенок научается передвигать мысли подобно предметам, ощущая их плотность, их вещность, их вес. Его прапамять закрывается, задвигается житейской мебелью. И все же след не стирается окончательно, и каждый из нас может вернуться по нему к тому корню, из которого вырос вопрос: «Где же я был, когда меня не было? Где тогда помещалось сегодняшнее мое я?» Позже мы догадываемся: все, что было и есть, воплощено в слове, а то, что мы хотим знать, погружено в безмолвие. Язык безмолвия доступен вере, которая умеет слышать знание, возникающее прежде слов. Из безмолвного, бессловесного знания рождается то, что есть и будет моей личностью.

Еще нет слова на языке моем — Ты, Господи, уже знаешь его совершенно (Пс. 138, 4). Я еще не узнал себя самого, как мое существование уже было заполнено Твоим ведением. Лишь путем этого ведения мы можем приблизиться к истоку нашего я, «сотворить» память о нем. Ведь наша память не столько вспоминает, сколько заново творит прошлое в нас, тем более, когда оно — еще не наше, но целиком находится в Слове, созидающем наше существо. От нашей памяти требуется лишь согласие услышать неспешную работу этого созидания.

Все это способна осознать душа каждого из нас, хотя ребенок и не догадывается, сколь разумен может быть его младенческий вопрос, правда, обращенный всегда не по адресу. Все «устроение» его, все «предсуществование» исходит от видения очами Божиими, как видение — от Слова, а Слово — от Отца. Я был «свернут» в любви, — говорит нам Библия, — любовь увидела и зачала меня; прежде чем я был создан, извлекла и соткала из небытия. Слово, Взгляд, Любовь — три вектора, ведущие к той благой, теплой, отеческой вести, которая образует исток всякого существования. Раннее детство — первая «дверь», которая открывается этой вести, чтобы пропустить ее вперед до нашего созревания. Оно — подарок ко дню нашего рождения. Чтобы принести этот дар, Господь как будто выходит из мглы Своего обитания, так что, вглядевшись, мы можем заметить Его следы. По тем следам мы можем приблизиться к Нему, как будто заглянуть за видимую оболочку творения, в то время, которое не измеряется нашим прошлым или будущим, но наполнено непреходящей радостью, той, что вступает в мир, распахивается в младенчестве каждого из нас.

И в нашей жизни есть забытый час веселия Премудрости, и в нем — зерно нашего знания о Боге. Зерно умирает, чтобы принести плод, и этот плод — вера — как рождение в Боге. Она несет в себе пусть стершееся, но веселящееся воспоминание об участии в пире, откуда мы зачем-то ушли. Премудрость, о которой мы не ведаем, предваряет наше существование. Она шепчет о том, что оно началось задолго до нас. Вот почему, едва выйдя из рук Божиих, мы первое время еще храним в себе их жар.

«В детстве все вещи казались мне одушевленными», — прочел я недавно в воспоминаниях одного православного епископа. Наши первые контакты с миром, которые кристаллизуются в нас, почти сливаясь с нашей личностью, станут определять затем и волю к творчеству. «Во мне — таинственно! — уцелела невинность: первого дня, весь первый день с его восхищением — изумлением — и доверием. Для меня всякий — хорош (а плохой — больной)…», — это из Марины Цветаевой, ее голос узнается сразу[8]. Всякая творческая новизна вырастает из сохранившегося в нас изумленного доверия, изначального добро зело. Нетворческих людей не бывает, как не бывает людей без детства, хотя большинству из нас удается отправить его в бессрочную ссылку, прижать его ко дну души до такой степени, что оно не смеет и всхлипнуть. «Я родом из детства», — говорил Сент-Экзюпери, как мог бы сказать всякий. Подобное происхождение вовсе не означает, что мы являемся в «разумную» нашу жизнь из некого умилительного облачка, превратившегося во взрослую слякоть. Это значит, что второй матерью моей стала память, а родиной — праздник творения. И когда-то они привели меня на земной круг, за которым, как за некой завесой, мелькнуло и тотчас отпечаталось во мне лицо Отца.

Тот праздник (который вовсе не охраняет нас ни от ушибов, ни ран, остающихся на всю жизнь) возвращает нас к памяти о начале, об устроении мира. Те, кому довелось жить в детстве истории, помнили об этом лучше. Гераклит говорит в одном из фрагментов: «Течение мира подобно ребенку, играющему в бабки, это царство ребенка». Художник ищет, как вернуться в это царство, складывая слова, образы, ощущения, словно разгадывая себя самого. «Разве судьба не сгусток нашего детства?» — спрашивает Рильке[9]. Для взрослых оно остается местом, куда бездумно хочется убежать («как часто любимого вы обгоняли в беге блаженном неизвестно куда, на простор»[10]), или землей обетованной, откуда ведет путь к истоку, к первоначалу жизни, которая зачала нас.

Где хранится оно, то «сверхсчетное бытие» (überzähliges Dasein)?

Вспоминаю наши беседы с французским поэтом и мыслителем Клодом Виже (на конференции, посвященной мистике, в Тулузе, лет десять назад), иудеем по вере. «Быть евреем, — говорил он, — означает для меня возвращение к памяти о начале. Начало — это Тора. Памятью о ней, согласно одной из наших древних легенд, обладает зародыш во чреве, но на пороге жизни, когда ребенок рождается, проходит ангел и стирает все, что тот до этого помнил». Мы бы сказали, вслед за Иоанном Богословом, что начало — Слово, из которого вышло все видимое и невидимое. Быть христианом — значит хранить память о Слове, куда все должно вернуться. Впрочем, разве обрезание сердца (см. Рим. 2, 29), по удивительной формуле другого Апостола, не прививает нас к наследию Ветхого Завета, к его духовному стволу? Разве мы не дети Авраама, получившие в наследие веры и память о празднике творения и веселии пред лицем Отца? И не приоткрывается ли то Лицо за словами Христа?

 Свет, просветивший каждого человека, говорит в нас: Я есмь. И за всяким я ребенка, в которое вложена память Авраамова, память человеческого рода со дня его сотворения, сокрыто Я есмь Предвечного Света. Его Я — в нас, как вечное, взрослое наше младенчество. Его слово пронизывает нашу память, собирая в ней «слова», логосы вещей, которые должны заговорить в нас, пробившись через толщу забвения. Вспомним Авраама; прежде чем он встретил Трех Путников у своего шатра, построил жертвенник Господу, поднял глаза к звездам на небе, Кто-то сказал ему: Я есмь. И если Авраам, отец всех нас по вере, будит память нашу, то память эта — Иисус, бывший от начала, и детство — лишь первая из дверей, которую Он открывает и входит пока еще беспрепятственно. Я есмь дверь: кто войдет Мною, тот спасется, и войдет, и выйдет, и пажить найдет (Ин. 10, 9). Пажить — парусия, которая есть и наше прошлое, когда все было в Слове.

Сохрани нас Бог от какого-то сентиментального или эстетического культа неких пеленочных, ясельных лет нашей жизни, ибо настоящее ее начало — всегда впереди нас. Переступив порог здешнего существования, мы оказываемся среди людей, орудий, предметов, окликаний любви Божией, бесшумно плещущей вокруг нас. «По крайней мере, в детстве что-то сверх былого за предметами скрывалось, и с будущим не сталкивались мы»[12]. Наша задача — донести это «что-то сверх» до конца, узнать тень Тайны, которая пронизывала нашу жизнь, услышать в нем Я есмь. Оно само скажет нам о себе, если мы не глухи к любви. Детство лишь открывает нам нечто за «былым», которое былым еще не стало, не загрузило память, когда оно было родом откровения, свободным от всякого прошлого. Господь пользуется детством, чтобы показать на минуту Свой мир, сокрытый в Нем и обещанный нам. До рождения — вопреки Августину, верившему в неистребимую заразу греха, заключенного уже в сложении двух клеточек, делающих человека, — зародыш проводит тайно свое несложившееся, нематериализованное время в том саду, откуда были изгнаны его родители. Когда он рождается, его никто не спешит прогнать, он вскоре уходит сам. Но уйдя, он всю оставшуюся жизнь будет искать, как ему туда вернуться. Если найдет, то станет святым.

Святость — это детство, дозревшее до самого себя, достигшее пажити Слова, вложенного в нас, сумевшее открыться вновь тем дарам Духа, которые были в детстве получены. Не в том дело, чтобы найти какой-то чудодейственный ключ к запертой наглухо шкатулке воспоминаний, в которой наше гипертрофированное я прячет от чужих глаз свою секретную сущность. Все секреты открыты в «царстве ребенка», в том преддверии Царства, которое прозревается всеми, хотя именуется и по-разному. Царство Божие распахнуто изначально для всех. Детство и святость — это, в сущности, единое призвание. О том сказано яснее ясного:

Это «как» в детях есть состояние, которое может длиться всегда, никогда не иссякнуть. Оно — как древняя фреска, покрывающаяся копотью, которая нуждается в непрестанном очищении. Всегда радуйтесь. Непрестанно молитесь. За все благодарите, — как сказано у Апостола (1 Фес. 5, 16). Живите под взглядом Божиим, осмелюсь добавить, — с царственной памятью о нем.

У нас, у взрослых, у несвятых, нет той памяти благодарения, от Царства Небесного нас отнесло куда-то вдаль, «в сторону этики». Над «этикой» не стоит превозноситься, она не приведет нас на небо, но не даст соскользнуть на путь тех, кому лучше было бы повесить камень на шею. Оглядываясь на наш мир, можно сказать: не так уж и мало. Но не с того ли должна начинаться «этика» взрослых, чтобы защищать ребенка повсюду, где дарованное в нем Царство оказывается под угрозой? Начиная со всякого ребенка и кончая тем, что живет в нас самих.

«Мы, — говорит также Климент Александрийский, — существовали уже прежде создания сего мира, потому что сотворение нас решено было Богом гораздо ранее самого сотворения нас, и следовательно уже ранее своего сотворения мы существовали в мысли Божией…»[13] Из мысли Его в здешнее существование мы входим через тень Царства, дверью несведущей мудрости, еще не умеющей отличить Слова от Безмолвия, просто жизни и того, что «сверх». В каждом ребенке творение повторяется, потому что Господь рассказывает о Себе по-новому.

Другой скульптор сказал: чтобы создать статую, я беру камень и отсекаю от него все лишнее. Тот, кто занимается ваянием из «камня слов», мог бы повторить нечто подобное. Так поэт берет неочищенную словесную породу из привычной языковой повседневности, в которой пребываем все мы, и убирает из нее то, что заслоняет первозданный, им найденный смысл. Чтобы высечь статую из словесной глыбы, он снимает с нее то, что пристало и налипло к ней после миллиона словообменов. Он просеивает слова в их потоке, фильтрует, отбрасывая все, что не относится к сокрытому образу, который каждый из нас смутно ощущает и носит в себе.

Но кто этот смысл изначально определил, из какой породы высек? Кто зачал его в нас для будущего рождения? Самая точная, тонко организованная речь и черновики наших разговоров прибегают почти к одному и тому же словарю. Остается загадкой: как из словесной трухи и непроглядной пыли вдруг появляется и озаряет нас краешек той невиданной истины, которая связует человека и Бога?

Эта истина должна существовать еще до всякой человеческой речи, задолго до того верного, откликающегося ей слова, которое, улавливая ее, извлекает из темноты. Как будто кто-то «проявляет» ее как фотографию с каких-то негативов, хранящихся в моей памяти, в отпечатках, оставшихся на моем существе. Я узнаю эту истину как весть о самом существенном, знакомом издавна. Окружающий мир из хаотичного и «сырого» становится иным, освоенным, очеловеченным моим сознанием, откликающимся некой правде, которая заложена в нем в качестве первозданного сокрытого смысла.

Здесь, однако, начинается другая череда вопросов: в какой степени мое, схватывающее, впитывающее мир сознание принадлежит действительно мне? Откуда возникают все эти образы, которые я могу разделить с другими? Одни говорят, что они уже заложены в предыстории всякого человеческого я, в том дрейфующем континенте ассоциаций, воспоминаний, впечатлений, всего того, что мы отсняли глазами и впитали ушами в течение жизни. Другие же возражают, утверждая, что в я каждого из нас уже спрессовано целое общество. Так, восприняв религию от родителей, от доброй няни, от ангела, коснувшегося меня крылом, я говорю, что верую в Бога. Но что значит «веровать» во всей полноте и многозначности этого слова? Чувство, вложенное в верование, может быть, и мое, но разве слово «Бог» не принадлежит языку, традиции, исторической памяти? Стало быть, моя вера, мое призвание в том, чтобы дать заново родиться этому слову во мне?

Секрет этого рождения — в исполнении имени в нас. Имя исполняется, когда вводит нас в общение с Тем, Кто укрывает и раскрывает в слове Свое бытие. Настоящий вопрос должен быть поставлен так: исповедуя нашу веру, действительно ли мы входим в общение с Тем, Кто наполняет вселенную и пребывает в нас, оставаясь всегда по ту сторону всего, что можно помыслить? Ведь истинное общение возможно лишь между существами, которые находятся в каком-то, пусть отдаленном, духовном родстве между собой, сохраняют подобие друг другу, по-своему отражают друг друга в себе.

За века до Микеланджело и Родена мыслитель, известный Церкви под именем Дионисия Ареопагита, высказал нечто, что перекликается с их интуицией. «Наподобие того, как ваятели, вырубая из цельного камня статую и устраняя все лишнее, что застилало чистоту ее сокровенного лика, тем самым только выявляют ее утаенную даже от себя самой красоту»[15]. Итак, сокрыт ли действительно в нас образ слова, притязающего стать «сокровенным ликом» и даже самим присутствием Бога, как и утаенная красота этого лика?

Если попытаться добраться до той красоты, следует отправиться за ней по ее следам, устраняя всякую не-красоту, снимая с видимого покровы, которые утаивают невидимое. Ибо невидимое Его, — говорит апостол Павел, — вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы (Рим. 1, 20). То, что неизреченно в сущности Божией, мог бы, наверное, сказать св. Григорий Палама, становится доступным восприятию благодаря энергии имен, наполняющей собой тварные существа. Сотворив животных и птиц, Господь привел их к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей (Быт. 2, 19). Однако никакое имя не есть изобретение нашего мозга, созданное им из небытия. Подлинное имя есть открытие неведомой нам сущности, предсуществующей, сотворенной ранее и предназначенной к открытию. Человеку — до грехопадения — был дарован и мир невидимый, чтобы он мог извлекать из него «сокровенный лик» тварей, запечатленный в имени, помысел или замысел Божий о словесной сущности вещей. Однако сокрытый образ их может приоткрываться и после грехопадения в повседневных словах. Имя-слово несет свидетельство о душе живой или «личности» всякой твари, приведенной к человеку, или вещи, созданной им. И энергия общения, вернее, тайна причастия возникает между моей личностью и сотворенной вещью, а через нее — и между мной и Творцом. К Нему, впервые открывшему Себя как Тот, Кто есть, человек может подняться по лестнице имен вещей существующих. Они, вещи, выявляют свою словесную природу, предоставляя человеку, первенцу из людей, Адаму, неистребимому в нас, досказать главное — образ каждой вещи, приоткрывающийся в имени.

Сущность вещей доверена Творцом человеку и облечена в имена, которые озвучивают ее. Любые слова («колодец», «дверь»…) взывают к утаенному в них образу, к лику, запечатленному на них, к своему тождеству с вещами, в конечном счете к изначальной человечности, готовой всегда заговорить, «высказаться». Всякое имя подобно ответу на неслышный зов. Оно искрится забытой истиной, промыслом Божиим или изначальным призванием, предпосланным этой вещи. Имя — путь, который ведет нас к началу всего сотворенного (Богом или человеком), обладающего своим языком, желающего выговориться через нас.

Слово, силой которого всякое произнесенное, откликающееся Творцу имя общается с сущностью вещи, заключает в себе энергию «исповедания» вещей, которое совершается через нас. Когда мы произносим «дерево» или «река», не выдаем ли мы друг другу секрет, который Бог вложил в них, как и в нас? Он заключил нас в общение друг с другом, и секрет Его — на устах у всех, тот секрет, что движет солнца и светила.

«Тот, кто не любит деревьев, не любит Христа», — сказал Нектарий Эгинский, греческий святой начала прошлого века. Не сумел ли он разглядеть за деревьями тень Иисуса? Деревья «исповедуют», что грехопадения не было среди них, что не их выгнали когда-то из рая. Можно воспринимать чудо всякого дерева, «не веря воскресенья чуду» (как заметил Г.С. Померанц, такой была вера Альбера Камю, впрочем, не только его), неся в себе неутоленную ностальгию по «небывалости вселенной» или по вечно раскрывающейся новизне жизни, проглядывающей за деревьями.

Ибо и цвет — имя. Разве не то же самое можем сказать мы об именах дорог, колодцев, лиц? Или о языке морей, облаков, тончайших инструментов, изготовленных человеком? Как не вспомнить об именах, улавливающих облик человеческого тела, передающих рисунок улыбки, повадку зверя? Они выписаны цветами дыхания Божия, из реки Его, которая течет в моих жилах. Путь к ней проходит через каждое из имен. И не надлежит ли нам обратить слух к любви, которой веет от них? Всякая любовь отмечена знаком причастия и пробуждения памяти. Некогда я оставил страну, в которой я был на ты со всем творением. Я мог сказать Ты, даже не зная Тебя, благодаря вещам, сотворенным Тобою для меня, к которым Ты дал мне прикоснуться, которые позволил созерцать, а затем и творить заново из образов, дарованных мне, озвученных (или выписанных) Твоим Словом.

Правда, между именами сущего и их сутью не существует подобия (о чем предупреждал еще св. Василий Великий). Подобия нет, но имена, данные человеком, оставляют свою печать, как бы оттиск на них. По ступенькам первых слов-оттисков, немногих, но воспринятых в качестве небывалого дара, можно двигаться к Тому, Кто приносит их мне: от дерева к траве, от ребенка к женщине, от неба к тому, что не вмещается небом. Этот путь ведет к Тебе, Слову, Лику, Спасителю, Тому, Кто спрятан в сердцевине всякого слова, которое мы по Твоему благословению открыли. Самые простые слова образуют алфавит, которому Господь научил нас. И за звучанием всякого слова не слышится ли непроизносимость тайны Отца?

«Живая вода говорит во мне, взывая изнутри: иди ко Отцу», — писал св. Игнатий Антиохийский на пути к мученичеству[18]. К Отцу несет меня поток некогда произнесенных имен, вытекающий из рая. Эти слова были совсем юными и уже вполне созревшими. От них исходила энергия Того Художника, Который создал смысл их прежде произнесения. Когда они были сказаны, каждая вещь, которой они касались, откликалась: вот я! Всякая тварь говорила: «Посмотри на меня, прикоснись ко мне. Поговори со мной, дай мне имя твоей любви. И научи меня говорить!» Всякое слово заключало в себе весть совершенно особую, личную, и Бог ходил во время прохлады дня (Быт. 3, 8) среди этих вестей. Не записана ли тайным шифром история Адама в Эдеме на том языке, на котором мы разговариваем?

Поток воды живой орошает мир вокруг нас и шепчет нам что-то весной и летом, зимой и осенью. Та вода наполняет каждое слово подлинностью, когда мы открываем ее исток. Как только этот исток открыт, человек становится дверью, устьем, через которое живая вода омывает все бытие. «Человек — пастух бытия», — говорит Хайдеггер в «Письме о гуманизме». Если же мы захотим выразить это более точным, существенным образом, не прибегнем ли мы к именам, которые Иисус избрал для себя? Я — дверь овцам. Я — пастырь добрый. Я — источник воды живой.

Бог наделил Адама способностью схватывать и обозначать первоначальную красоту мира свободными человеческими именами. Однако самым большим из Его даров была способность к раскрытию собственного Его имени. Оно дано нам с самого начала. Дано в памяти, в интуиции, в речи, сокровенном лике, утаенной красоте, которая поджидает нас всюду. Это имя нужно уметь найти на забытой родине слов. Ибо каждое приближение к имени Божию ведет нас к истоку непостижимой, словно скрывшейся красоты, растворенной вокруг. Эта красота пребывает с нами всегда, хотя приоткрывается изредка. Когда мы находим ее следы, в нас просыпается горечь, что мы пришли слишком поздно. Время встречи с ней всегда позади, но и по неизреченной милости всегда впереди — в нас самих.

Блаженный Августин был одним из тех, кто, приблизившись к ней, открыв ее в себе, сумел исповедать за всех нас:

«Поздно полюбил я Тебя, Красота, такая древняя и такая юная, поздно полюбил я Тебя! Вот Ты был во мне, а я — был внешним и там искал Тебя, в этот благообразный мир, Тобой созданный, вламывался я, безобразный! Со мной был Ты, с Тобой я не был. Вдали от Тебя держал меня мир, которого бы не было, не будь он в Тебе. Ты позвал, крикнул и прорвал глухоту мою; Ты сверкнул, засиял и прогнал слепоту мою; Ты разлил благоухание Свое; я вдохнул и задыхаюсь без Тебя. Я отведал Тебя и алчу и жажду; Ты коснулся меня, и я загорелся о мире Твоем»[19].

Спросим: каков первый знак нашего существования на земле? Восприимчивость к неизвестному. Какое открытие мы делаем прежде всего? Большинство из нас, те, у кого есть мать, обретает ее по взгляду, по рукам, по голосу, по звуку его, который несет в себе какой-то запас уютной, живой теплоты. Невесомое вещество звука слетает с материнских губ, касается нас, исчезает, возникает и скрывается вновь. Но скрывается не навсегда и недалеко, от многих ласковых незаметных касаний оно делается неотъемлемой частью нашего рождающегося я. Это срастающееся с нами звуковое тело, становящееся в нас и плотью, и смыслом, зовом, укором или побуждением, словно зацепляет за все окружающие нас предметы, вводит их в орбиту нашего существования. Каждая из вещей получает свое наименование, обретает лицо, прежде всего потому, что лицо есть у нас, потому что у нас есть имя.

Имя — универсальное средство общения, в котором происходит непрерывный обмен между словесной формой нашей вести и содержанием, которое в нее вложено. Так, в русском языке можно найти десятки игровых ситуаций, в которых наше имя ведет игру всерьез и в шутку, принимая или посылая другим любовь, иронию, нежность, фамильярность, угрозу, презрение, почтение с оттенком презрения, чувство дистанции с завистью, зависть без дистанции, упрек, мольбу, суд… Обращаясь к человеку по имени, можно обещать ему бессмертие или приговаривать его к смертной казни в сердце своем, но тем же именем можно тешить и пеленать его, как младенца, облизывать, как кошка котенка, можно отдавать приказы, передавать нечто по секрету…

И потому имя, которое носим, не просто болтается у нас как солдатский номерок на шее, оно по-своему впитывает в себя все, к чему прикасалось, наполняется воздухом, в котором носилось и произносилось. Мы живем со всеми вариациями наших имен, сохраняем их в памяти, ощущаем их как домашнее тепло, в котором оживает внезапно все, что с ним когда-либо происходило. С годами мы как бы обрастаем собственным именем, которое растет медленно, как куст на земле нашей жизни. Оно может стать мудрым как Конфуций, распутным как Казанова, кряжистым как пахарь на неплодной земле, сжимающим вам горло как Малюта, намоленным как обитель отшельника. Оно словно ручеек, по которому в нашу память перетекает обступающая нас новизна мира, оно — как малое ядро нашего существования, в котором готова уместиться вся человеческая вселенная.

Моисей! Моисей! — позвал Голос из горящего куста, и человек отозвался Голосу: вот я (см. Исх. 3, 4). Ответ означал: вот он я в слове, которое заставляет меня обернуться, обнимает мое все, что есть я. Но не только мое. Откликнувшись, я утверждаю и бытие Голоса, а за ним и реальность непроизносимого, непостижимого Сущего, открывающегося в самоочевидности Того, Кто говорит о Себе: «есмь». Голос из куста определил, окрасил собой существование, так же как и само имя Моисея. Оно стало средством связи, устойчивым контактом с этим безымянным и обжигающим Присутствием, войти в которое можно было лишь через очищение себя и собственного имени. Сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая, — говорит Господь (Исх. 3, 5). За всяким буквальным смыслом Библии теснится, набегая друг на друга, неисчислимая череда иносказаний. Не сандалиями, но голыми ногами должен ты касаться Господней земли, стоять на ней с обнаженным сердцем, с именем, произнесенным Голосом из куста, и оно уже не должно более смешиваться с житейскими кличками. Ибо все Десятисловие, за которым Закон и пророки, а в них сам огонь Неопалимой купины, будут даны «другу Божию», коего Бог позвал из огня.

Позвал, стало быть, избрал и освятил Своим голосом, ибо имя Моисея, через которое Господь вошел в общение с избранным Им народом, как и всякое имя, каким бы ни было оно случайным, несет в себе очаг, куда может сойти огонь с неба и поселиться в нем. Имя — точка, в которой мы пересекаемся с миром, окружающим нас, место встречи меня и Сотворившего всех нас, ибо Он всегда выбирает язык, который нам более всего внятен, тот, что глубже всего врезался в нашу память, потому что Он окликает нас именно из той глубины.

Однако Бог приготовил для нас иное, «неслучайное» имя, которое Он держит до времени в секрете. Иногда Он оставляет его на нашем пути, чтобы мы сами нашли его, а иногда прямо указывает на него, когда имя человеческое связано с миссией, которую надлежит исполнить. Бог же сказал [Аврааму]: именно Сарра, жена твоя родит тебе сына, и ты наречешь ему имя: Исаак; и поставлю завет Мой с Ним заветом вечным [в том, что Я буду Богом ему и] потомству его после него (Быт. 17, 19). Имя сына указывается и Захарии, отцу Иоанна Крестителя (Лк. 1, 13); имя грядущего в мир Спасителя провозглашается и при ангельском приветствии Пресвятой Деве (Мф. 1, 21).

Есть тайна имени, она слегка приоткрывается в Новом Завете. И потому Петр в своей единственной речи перед синедрионом, исполнившись Духа Святого, как бы уже urbi et orbi, народам и векам, произнес эти странно торжественные слова: Ибо нет другого имени под небом, данного человекам, которым надлежало бы нам спастись (Деян. 4, 12). Слова эти горным эхом прокатились по истории, разбились на тысячи отголосков и интонаций. Мне почему-то то и дело слышатся они в исступленном исповедании Достоевского, когда после каторги он, словно споря с собой, вознося свою осанну из горнила сомнений, повторял: нет иного спасительного имени под небом, кроме имени Распятого. Но как имя может спасать? Как может оно приобщать жизни Божией, соединяться со смертным нашим именем? Имя Христово, нестираемая печать Его Царства, Его славы, и наш «вид на жительство» в сем обреченном теле, в сем преходящем мире должны встретиться, пересечься, обменяться вестями. Этот взаимообмен есть момент причастия, когда происходит таинство имени. И потому в нашей литургии причащающий всякий раз произносит имя причастника. Бог знает его и без нас, но есть правда в том, что в таинстве Тела и Крови участвует и наше земное имя, которое произнесет и Господь, если захочет заговорить с нами. Однако Его обращение к нам несет в себе и другое, нездешнее имя, то, что хранится в памяти Божией, причастно ко Христу, предназначено для жизни будущего века. В этом имени — личное послание Бога каждому из нас, наделяющее миссией, которую надлежит исполнить, обещающее победу, которой надлежит добиться.

В древности камень служил алтарем для жертв. Может быть, Иоанн мыслил так: на алтаре оставляют ветхую душу, чтобы облечься в новую, и ей дается новое имя, знаменующее ее преображение. Таков, видимо, смысл перемены имени при монашеском постриге. Имя посылается подобно манне, оно — как пища Господня. Или, возможно, новое имя есть возвращение к тому, которое Бог дал нам при творении. Сотворение человека начинается с избрания, за которым следует наречение имени. Это наречение есть акт познания и чудо любви. Об этом в прикровенной форме говорил уже апостол Павел. Ибо кого Он предузнал, тем и определил быть подобными образу Сына Своего, дабы Он был первородным между многими братиями. А кого он предопределил, тех и призвал, а кого призвал, тех и оправдал; а кого оправдал, тех и прославил (Рим. 8, 29–30). Призвание — это узнавание двух имен, человеческого в Боге и Божия в человеке, подобно двум рукам, тянущимся соединиться на знаменитой фреске Микеланджело. Руки соединяются, Бог и человек узнают друг друга по голосу, так возникает новое «прославленное» имя, то, что написано на белом камне.

«Белый камешек, — пишет американский библеист, толкуя пророчество Иоанна, — атрибут обычая, известного в Малой Азии, состоящего в том, что царские приглашения на пиры вырезывались на маленьких камнях. То, что имя неизвестно никому, кроме адресата, выражает в апокалиптических терминах некую особую личную прерогативу, а также создает ореол таинственности. То, что имя — «новое» (ср. Ис. 62, 2), предполагает преображенное явление того, кого Бог считает истинно приглашенным»[20].

А вот толкование нового имени у о. Сергия Булгакова: «Так выражается мысль об особом таинственном откровении, содержащем «новое имя», которое названо будет в будущем веке, а может быть, подается уже и в теперешнем того удостоенным»[21].

«Имени тогда придавалось огромное, священное значение, поэтому получить новое имя означает какой-то переворот в жизни… Это относится не только к истории церквей, но и к каждому из нас, потому что каждому, кто сохраняет верность, Господь даст новое имя. Каждый знает по себе, что есть нечто такое в духовной жизни, о чем невозможно ни рассказать, ни поведать, потому что это скрыто в глубочайшем тайнике»[22].

Толкования сходятся. Их можно приводить еще и еще.

Ясно, что Бог призывает человека из этого тайника, что уже при рождении человек получает приглашение на пир Агнца. Вместе с тем он призывается к брани за место рядом с Ним. Ибо много званых, а мало избранных (Мф. 20, 16). Христианин рождается с двумя именами, одно из них дается при рождении для этой жизни, другое — имя избранника, получающего награду в ожидающей его брани. Наше подлинное имя сокрыто в Боге, и за него предстоит бороться. Это имя должен открыть в себе сокровенный сердца человек (1 Пет. 3, 4), вернувшийся к своей изначальной природе, запечатленной образом Христовым.

Однако победа состоит в том, чтобы в приглашении, которое посылается нам, открыть также имя Пригласившего, заключенное в немоте камня. Ибо в нашем новом, «белокаменном», имени Бог нам дарует Свое, то, что дается лишь победителю… (Не оттого ли о. Павел Флоренский так странно настаивал, что в Боге мы должны почитать прежде всего Его имя?) Почитать имя Божие — значит отдавать Ему до конца свое. Ибо в соединении двух имен особым образом являет себя тайна Воплощения. И потому до явления Сына Божия, до печати Духа Святого, мы не знали и имени Отца. «Ведь все божественное, явленное нам, — говорит автор Ареопагитик, — познается только путем сопричастности».

И тотчас добавляет в следующем комментарии:

Отцы наши ели манну в пустыне (Ин. 6, 31), и манна была для отцов одним из даров или именований Божиих. Так и побеждающим дается новое имя, как манна, как причастие жизни с Богом, чтобы они, произнося имя Божие, были, как говорит преп. Максим, «охвачены святым молчанием»[24].

Ненавидимы — кем?

После того, как в начале IV века прекратились гонения, а где-то еще до того, некоторые христиане, из самых ревностных, уходили из безопасных мест, выбирая для себя жестокое, беспощадное к плоти житие. Они становились отшельниками, насельниками пещер и пустынь. Было бы, пожалуй, романтично неточно называть подобный выбор поиском одиночества. Одиночество на голой земле ограждало от мирской суеты, но вместе с тем оно словно свирепело, оборачивалось когтистым зверем, с которым дрессировщики запирали себя в одну клетку. Только обуздав его, укротив, застращав, можно было из клетки вырваться и спастись. Пустыню, как и мученичество, следовало претерпеть до конца, отразив нападения невидимого ее воинства. Ибо то, что казалось мертвым безлюдьем и давящим на плечи воздухом, делалось вдруг ядовитым, шипящим, жалящим. Здесь являлись пустынножителям настоящие хозяева пустоты, и сам воздух становился полем брани. И они вспоминали о том, что Сам Иисус, — по слову Евангелия, — возведен был Духом в пустыню, для искушения от диавола (Мф. 4, 1). По Его примеру, все, кто хотел выстоять против врага, отправлялись непосредственно в самую его вотчину, чтобы там, под плавящимся небом, оказаться с ним один на один. В союзе лишь с именем Господним — против духов злобы поднебесных (Еф. 6, 12).

Бесконечно произносимое в молитве, оно становилось защитой и оружием. Им наполнялась и расцветала пустыня, полная падших ангелов. Оно служило утешением и лекарством, питьем и прибежищем. Это имя отгоняло «сонное уныние», пронизывало дневной зной и ночную стужу. С ним нужно было утолять голод, терпеть болезнь, принимать смерть. Только молитва и имя Божие, в этом была суть того огненного искушения (1 Пет. 4, 12), которого там искали. Раскаленная пустая земля оказывалась невиданной школой очищения. Главный урок в ней состоял в практике обнищания до последней крайности, в кенозисе чувств, впечатлений, образов, помыслов, слов — всего, что есть в нас.

В городах недоумевали: зачем же надо было непременно куда-то бежать? Что за необходимость заставляла пустынников начинать поиск Царства Небесного с территорий, напоминающих скорее предместья ада? Почему, уж если мы так печемся о душе своей, не заняться ею вдали от шума городского, на одной из тех италийских или византийских вилл, что иной раз, казалось, почти уже смыкались оградой с земным парадизом? И вправду, те, кто не познал так называемых глубин сатанинских (Откр. 2, 24), могли вполне обходиться без подобных крайностей, довольствуясь религией, которая умещалась в солидных, торжественно носимых книгах и столь уместно звучала во взволнованных воскресных проповедях. Разве не одна и та же истина обитала в пустынях и в городах? Можно было посещать храм Божий, выстаивать службы, не слишком длинные, опускать несколько мелких монет калекам и оборванцам, а дома и глаз не подымать на стройных своих рабынь. Но выжженная земля притягивала к себе не тех, кого называли «добрыми христианами». Туда отправлялись те, кто открывал ее в самих себе.

Пустыней было пространство, в котором не было Бога, но были — мироправители тьмы. И вот оттуда их и предстояло изгнать, чтобы, вернув эту землю Начальнику Жизни, сделать ее садом Эдемским. И приготовить путь Господу, чтобы Он мог свободно ходить по саду во время прохлады дня. Для начала следовало убрать многопудовые камни, вырыть колодец, оросить землю. И оборонять ночью то, что было сделано за день. Отшельничество становилось вызовом неприятелю: что ж, нападайте, я здесь весь перед вами, но Господь просвещение мое и Спаситель мой, кого убоюся (Пс. 26, 1); нет у меня защиты иной, кроме имени Его, и не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень (Пс. 90, 5–6).

Доводилось ли вам видеть пространство между небом и землей, исполосованное молниями во время грозы? Если можно было бы сфотографировать духовный мир, то такой, наверное, была бы фотография этих молитвенных битв, которые вели тогда (и, может быть, где-то ведут до сих пор?) насельники египетской или северной Фиваиды. Имя Божие словно претворялось здесь в «вещество» световых нитей, связующих небо и землю. Энергия, несомая этим именем, разряжалась в молниевидных вспышках, освещавших «сатанинские глубины», которые угнездились в каждом из нас, но открываются только подвижникам. И когда вспышки пронизывали их, все сатанинское уходило, проваливалось, таяло, «яко тает воск от лица огня».

Слова, которыми они молились, знал каждый, но дело было не в знании. Одни фразы могут быть звуковыми или смысловыми шариками, лопающимися в воздухе, другие — нести в себе сгустки неведомой мощи, что взрывались, встречаясь с чужеродной им силой. Одни и те же молитвы, читаемые при изгнании злых духов — мне приходилось видеть эту власть слова при экзорцизме, — или оставались лишь славянским текстом, который бубнили речитативом, или становились тараном, врезавшимся во врата адовы. Господь не открывает Себя в потоках часто повторяемых слов, но бывает так, что они вдруг самовозгораются, словно становятся Неопалимой купиной. Да святится имя Твое — взывали молнии, да наполнит оно собой все что есть, начиная с грешной и блудной души моей. Да изгонит оно власть тьмы, обступающей меня со всех сторон. Да позволит оно мне, наипоследнейшему из рабов Твоих, приобщиться огнепоядающей сущности Божией, превосходящей всякое имя на земле.

Бог — это океан сущности, говорит св. Григорий Богослов. Тот океан, что плещется за видимым обликом всякой вещи, за звуком всякого имени. В нашем речевом обиходе он привычно именуется любовью. Да, слово это давно обессолилось, обесцветилось, стало похоже на обмылок, выскользающий из рук. Оно оказалось замешанным в те словесные игры, куда затянули его тщеславие и похоть; мы хотим «заниматься любовью» со всеми словами, которые оказываются в нашем распоряжении, ласкать их, использовать, поедать, обладать ими, проникать в них, навязывать им новые роли, наконец, клонировать. Человек ощущает себя господином имен, которыми он манипулирует, подчиняя их капризной власти временщика. Наименование всякой вещи подобно раковине, которую выбрасывают, чтобы съесть устрицу, или скорлупе, которую раскалывают, чтобы добраться до ядра. Имя Божие «потребляется» чаще всего именно так: мы разбиваем скорлупу, чтобы добыть ядрышко смысла, искорку тайны, зерно того, что прорастает и прячется в нас. И она порой оказывается пуста, потому что без имени не бывает и сущности. Рече безумен в сердце своем: несть Бог (Пс. 13, 10). Лев Шестов, комментируя этот стих, говорит, что иногда слова безумца действительно служат выражением духовного помешательства (в библейском смысле), но порой они говорят о голоде, который рождает пустота. Тогда и они становятся началом пробуждения. Мы боимся пустоты и заполняем ее целиком собой, и эта полнота порой принимает вид философии или мистики. В этом случае даже «Бог» в нашей речи может стать идолом. Мы так часто износим это имя из уст, что давно потеряли ощущение невероятной плотности его «вещества».

Блаженны нищие духом (Мф. 5, 3), но блаженны также и те бедняки, которые не понастроили себе житниц, засыпанных доверху подходящими ко всякому делу речами. Чтобы заговорить перед лицом Божиим, надо опустошить себя от слов. Суметь обеднеть, обнищать до крайности. Не оттого ли самый радикальный, упорный поиск Царства Божия происходит всегда в тех краях нашего мира, которые дальше всего отстоят от образов райских пейзажей? Почему имя Божие скорее, прямее приходит к нам из пустыни, из крайней скудости? Не будем лукавить: едва ли нам, ложащимся в теплую и чистую постель, будет когда-либо дано по-настоящему узнать об этом. Но по свидетельству других мы знаем, что это именно так, и нам дано лишь удивиться их опыту. Бог пробуждается, открывает Свое присутствие там, где самые прекрасные по смысловой и звуковой плоти слова исчерпывают себя, оказываются ненужными. Авраам, первый из верующих, уходил в пустыню, чтобы услышать голос Того, Кто откроется ему и повелит куда идти и что делать. Но его обращение было возвратом к изначальной, адамовой вере. Так называемые «боги», которые явятся позднее, были уже плодом истолкования неправедного каинова богатства. Имя Божие единственно, ибо оно указует на Того, Кто не выносит не только каменных, но и словесных изваяний иных «богов».

В секте ессеев существовал обычай при переписывании рукописей, прежде чем решиться записать имя Божие, погружаться в воду и производить омовение всего тела. Это имя не могло быть просто словом, оно должно было сделаться обрядом. Возможно, это был пророческий знак того, что станет потом крещением. Вероятно, ессеи, которые были почти современниками Иисуса, воспринимали смысл имени Божия как бы уже стоящим в тени будущих благ. Они понимали, что оно несет в себе иную, неведомую нам глубину общения. Будучи записанным, произнесенным или даже мелькнувшим в мысли, это имя становится событием, которое остается и длится в нас. Представим себе тот ритуал: всякий раз надо было снять одежды, хоть ее в тех местах было и немного, подойти к купальне, погрузиться в воду, почувствовать всем телом ее прикосновение, и с этим ощущением вернуться к работе, молитве, общинной жизни. По сути, каждый раз это было как бы предпразднеством Богоявления. Имя чудно, его можно праздновать, им можно омыться, погрузиться в него целиком.

Я открыл имя Твое человекам, — говорит Иисус в Первосвященнической молитве (Ин. 17, 6), и это слово Его как будто ударяет в меня какой-то правдой. Имя Божие у всех на устах, но для того, чтобы открыть его в себе, нужно пройти путем мучительного очищения. Меру его каждый выбирает для себя сам. Выбирает свой зной, свое одиночество, свои страхи и брани, наконец, труд для пропитания, чтобы добраться до собственной души, до той клети ее, где хранится заповедное имя, связующее нас с Господом.

Казалось, эти люди вступали в бой после всеобщего поражения. Та крепость, которая называется миром, давно взята, весь свет в руках сатаны, неприятель хозяйничает повсюду. Остается последний бастион, но его-то взять никогда не удастся. И вот с того бастиона начинается отвоевывание собственной пустыни страстей и помыслов, выжигание гнезд сатанинских. Люди уходили в пустыню, чтобы победить ее в себе. Искали затвора, который должен был выразить внутреннее безмолвие. Потому что с именем Божиим можно высекать огонь, а не сплетать искусные речи. Отклик этого имени можно услышать в каждой вещи, но в то же время за ним нужно уходить в тишину, сбрасывая с себя груз бесполезных формул. Ибо сказать «Бог» так, как Он того ждет, — значит вернуться к истокам нашего бытия, к его изначальной бессловесности. Выйти из функций и ролей, прожектов, одуряющих нас картинок. И наконец отодвинуть собственное я, жиреющее от накопленного богатства. И тогда в этом обнищании Бог Сам произносит, износит Себя. Как именно — невозможно объяснить словами. Но безо всяких объяснений пришло понимание: после того, как перестали исповедовать Бога мученичеством, нужно было научиться открывать имя Его в невидимой брани.

На протяжении нашей жизни Сущий принимает множество имен, означающих существующие вещи. Имена рождаются, растут, принимают различные образы. Само наше рождение, как и все этапы нашей жизни, страдания и радость, плен и свобода, голод и пир, предчувствие рая и страх ада несут на себе печать имени Божия. Время обнимать, и время уклоняться от объятий (Екк. 3, 5). Время говорить о Боге складной речью и время нести Его в себе молчанием.

Вымолвить «Бог» — значит стать причастным этому имени. Его нельзя толочь в ступе слов чужих. Мы призваны к тому, чтобы произносить это имя, самое неисчерпаемое и загадочное из человеческих именований, перед лицом Того, Кого мы им называем… Имя Божие соучаствует в эросе творения, оживающем в евхаристической тайне мира. Но оно звучит также и в умирании эроса. Когда мы произносим «Бог», мы исповедуем также наше бессилие говорить о Нем всей крепостью своего изначального, сотворенного Богом я. Верую, Господи, помоги моему неверию (Мк. 9, 24). Говорю, Господи, внемли тому, что не умею сказать.

Открывший имя, научи нас услышать его! Дай нам призывать Тебя пустыней, нищетой, оскудением, надеждой, всей жизнью, всей смертью. Мы должны благословить и сестру нашу, телесную смерть, как говорил св. Франциск. Смерть — последний затвор, предельная скудость. Но над той пустыней вспыхнет однажды молния имени…

Первым плодом грехопадения Адама и Евы были открывшиеся глаза. Глаза эти впервые заметили наготу. Но что же они узрели такое, чего не видели раньше? Нагота стала болью их взгляда, недобрым вестником стыда, т. е. сознания некого тягостного и интимного различия. И они сшили смоковные листья, чтобы защититься от чужих глаз. Бог стал Другим, а другой посторонним. Они захотели спрятаться от собственной беззащитности перед Творцом и друг другом. После грехопадения нагота оказалась нищетой, которую надо было непременно скрыть как нечто уязвимое и постыдное перед внешними. Стыд проистекает от охранительного инстинкта, свидетельствующего о мучительном осознании неприкрытой голости нашего я, то, что видимым образом выражает себя в сокрытии признаков пола.

Но робость тела, не желающего выставлять себя целиком, выдает нечто более существенное. Чувство стыда понуждает нас охранять что-то свое, нищенски личное, сделать опоясания вокруг своей беды. Беда заключается в том, что наше я, отделившееся от Творца, со времен прародителей мучительно ощущает свою наготу перед Ним. Именно в этом древнем, необоримом, хотя и вытесняемом ощущении стыда перед Богом следует искать источник разрастания нашей самости. Она побуждает каждого старательно укрывать себя и вместе с тем одержимо настаивать на «воле к власти», воздавать себе видимый или невидимый миру культ. Однако тот, кто более о том печется, острее чувствует свою уязвимость. (Не приходило ли кому в голову осмыслить с этой точки зрения философию Ницше?)

Живущий во мне грех (Рим. 7, 17) не довольствуется только мною, но разрастается метастазами в своем притязании сделаться сверх-я. Всякое влечение к обладанию кем-то или чем-то выявляет «проект», направленный на нечто сверхчеловеческое. Опухоль сверх-я живет за счет других, требует у них славы или вожделеет власти над ними, распространяясь над все большим фрагментом мироздания. Кто-то должен иметь в своем повиновении толпы, а другому достаточно чисто интеллектуального господства: пусть моя мысль водит на поводке иные идеи, чужие головы. Предельное, самое затаенное желание человеческого эгоцентризма — стать «богом», как обещал ползучий хитрец, который ведь может сказать и правду, хотя только наполовину.

Возьмем простую вещь — деньги в богословском их аспекте; откуда берется эта неуемная и кажущаяся столь естественной жажда пожирать их в количествах, которые иной раз бесконечно превосходят наши прямые потребности (быть сытым, одетым, согретым, жить в собственном доме…)? Тайны здесь нет никакой, деньги — место инвестиции моего я, которое позволяет ему наращивать свой душевный свой капитал до бесконечности. Полный сундук, т. е. банковский счет служит моральным эквивалентом нашей способности обладать, иметь при себе вещи, пусть даже и виртуально, нам абсолютно ненужные.

бубнит себе под нос скупой рыцарь — и разве непонятно, откуда исходит волшебное это сияние? Философски выражаясь, из той самой имагинативной державы, населенной всевозможными призраками и ролями одного сверх-я.

Но в деньгах ли дело? Не от того ли златого, волшебного блеска берется желание иметь, как говорили в XIX веке, донжуанский список попрестижнее да подлиннее? Разве телесные импульсы не служат в данном случае лишь для удовлетворения своего рода злодуховной потребности — владеть как бог другими человеческими существами? Не сексуальный позыв, а скорее скулеж нищей души скрывается за человеческой комедией романов. Да разве не то же самое стоит за всякой человеческой амбицией, будь она грандиозной или совершенно ничтожной? Кто живет мечтою иметь розу в кабине роллс-ройса или Мисс Вселенную на собственной яхте, другой готов голодать, чтобы собрать лучшую коллекцию русского авангарда, третий воспален любовию к собиранию древних монет, четвертый видит себя на троне автора книг с самыми большими тиражами, у пятого смысл существования в том, чтобы получить максимальное количество научных титулов, приобрести репутацию самого герметичного поэта, ощупать глазами наибольшее количество стран, континентов, пейзажей… Ну а тот, кому все это недоступно — а их абсолютное большинство, помещает свою личность в собирательное существо разных народных идеологий, которые коллективно гордятся, властвуют, национально мыслят, движут историей, радуются быть некоей силы частицей…

Но в чем же состоит нетленный образ подобия Божия, проступающий вдруг иногда через все, что тленно в человеке? И почему существование наше берет начало от этого образа? Ответ Писания прост и загадочен: …потому что Бог есть любовь, потому что любовь от Бога (1 Ин. 4, 7–8). О любви Бога принято витийствовать больше и дольше, чем нужно. Между тем исток ее — в тишине. Когда она и вправду открывается нам — «да молчит всякая плоть человеча». Она как дождь; капли ее образуются там, где мы не видим, падают сверху, уходят в землю. Но от дождя остается след. Любой предмет, всякое дыхание, сколь бы оно ни казалось высушенным, еще хранит в себе нестираемый остаток его влаги. Капли собираются в ручей, ручьи сливаются в поток, бегущий через (или мимо) нас к тому вселенскому океану, который вздымается и вздыхает вокруг.

Для человеческой любви прозорливый язычник Стендаль нашел образ, который когда-то запомнился мне. Он сравнил ее с кристаллизацией. Если опустить веточку в перенасыщенный раствор, она покрывается кристаллами. «Раствор» нашего существования всегда перенасыщен самыми различными веществами. Некоторые из них ядовиты, другие благодатны, но не всегда их легко различить, потому что они примешаны к самым естественным чувствам. Наши реакции на окружающий мир определены этими веществами, они погружаются в них и пропитываются ими. Каждое соприкосновение с конкретным объектом, обретающим форму вовне или внутри нас (событием, впечатлением, встречей), вызывает мгновенный процесс кристаллизации при контакте с веществом, в данный момент более активным. Когда одолевает гнилостный яд, человек костенеет во зле под бесчисленными его масками, когда любовь берет верх, она кристаллизуется в делах, которые он творит, в именах, которые произносит. Добрый человек из доброго сокровища выносит доброе (Мф. 12, 35). Из сокровища имен самое доброе — имя Божие. Оно — не просто знак, а дух в словесной плоти, что рождается из молитвы.

О молитве сказано столько и сказано людьми, у которых автор сих строк недостоин развязать ремень на обуви их (Деян. 13, 25). Их не следует повторять всуе. Слова, которые берут взаймы у других без возможности их вернуть с прибытком собственного опыта, становятся воровством. И чтобы не красть из чужого молитвенного сокровища и не выдавать чужое за свое, мы коснемся здесь лишь заложенной в человеке потенции молитвы, экзистенциальной ее основы в нашем опыте.

В первое же мгновение человеческого существования «образ подобия» Божия оставляет на нем свой отпечаток. Конечно, имя Божие, которое мы произносим, есть уже плод кристаллизации, совершенной до нас верой отцов, начиная с Авраама. До того как стать нашим словом и исповеданием, Имя пребывает в нас как непроросшее зерно. Мы не знаем, как, когда, откуда оно прорастет. Но когда оно поднимается из земли, то становится славословием или мольбой. «Господи, Царю Небесный, Дух истины, душа моей души…», — говорится в одной из западных молитв. Это можно услышать так: Дух сокрыт в истине как Имя в душе. И когда мы взываем словами псалма: Изведи из темницы душу мою, исповедатися имени Твоему (141, 7), мы молим о том, чтобы Имя, несущее в себе частицу присутствия Божия, принялось, тронулось в рост. Чтобы оно вошло в нашу веру, кристаллизовалось в наших делах и помышлениях, освободило нас из темницы, куда каждый из нас, не желая того, когда-то вошел по собственной воле. Тот, кто славит Имя, возвращается к исповеданию, заложенному в нас при творении.

До того как первые ученики Христовы стали носить имя «христиан», они могли называть себя призывающими Имя Твое (Деян. 9, 14). В их призыве выражало себя упование, которое сосредотачивалось в Воскресшем Иисусе. Слово как бы вновь становилось плотью, хотя и пребывало «свернутым» как зерно. Бывшее «в начале у Бога» и призываемое людьми, оно обращалось к Тому, Кто был невероятно высок и немыслимо близок. И в этом обращении Он открывался Милосердным, Священным, Непостижимым, Грозным, Сокровенным, радикально Иным и до конца Своим. Смерть и Суд, Любовь и Воскресение — все это были называемые или призываемые имена (а их было гораздо больше, чем язык мог назвать, а разум помыслить), которые, как искры, падали в наш опыт. Они рождались из Имени, которое обрастало человеческими словами, но оставалось неисчерпаемым и безымянным. И вместе с тем они складывались из земных наших чувств, потому что пребывающий в любви пребывает в Боге, как говорит Иоанн Богослов (1 Ин. 4, 16). Через пребывание в любви — неожиданно и всегда чудом! — узнается Тот, Кто есть. Он входит в земной человеческий дом, и дом не сгорает. Из того, что переживается нами, возникает личный и видимый образ Бога невидимого, из ощущений — Слово, из призывов и упований — само Бытие. Из душевного тумана стекаются капли, капли застывают в кристаллах, и Свет отвердевает в именах Божиих. Из тех кристаллов складывается камень веры, и на камне сем созидается Церковь. Посеянные семена дают ростки и поднимаются к солнцу. Происходит таинственный взаимообмен между Богом и людьми, ибо Господь доверяет им Свои подлинные имена, и молитва «извлекает» их из дара Его присутствия и овеществляет в мудрости Церкви. Человеческая свобода выносит эти имена к нашей вере, которая есть уверенность в невидимом (Евр. 11, 1), к вере, что ходит пред лицом Господним на земле живых (Пс. 114, 9).

Нет, я не забыл, что любое «знание» о молитве, отсеченное от живого опыта ее, небезопасно и нечестиво. Цель этого размышления в том, чтобы уловить отблески опыта, не доступного нам, и задуматься над ним. Для аналогии здесь может пригодиться даже самая отвлеченная философия. Так, в феноменологии существует понятие интенциональности: энергия мысли как бы отделяется от предметного ее содержания до того, как оно станет «непосредственными данными сознания» (Бергсон). Прежде чем объект схватывается мыслью, он уже улавливается интенцией мысли, ибо сам акт сознания, направленный на объект, совершается прежде, чем мысль достигает его. Однако то, что годится в качестве достойной гипотезы по отношению к чисто мозговой деятельности, может найти еще лучшее применение в области сердечной. Я верю — и опыт людей, бесконечно превосходящих меня, подтверждает это, — что еще до того, как призывается имя Божие, оно уже пред-существует в интенции нашего существования, изначально намагниченного этим неизреченным именем. Еще до того, как мы делаем самые первые шаги в молитве, молитвенная энергия просыпается за горизонтом нашего существования. Еще не явились слова, чтобы исполнить это намерение, как Господь одаряет нас голосом и смыслом к их произнесению. Всякая молитва отзывается как эхо тайного зова, даже если этот зов заглушается всей нашей жизнью.

Вспомним вновь столько раз повторяемое исповедание Августина: «Ты создал нас для Себя, и неспокойно сердце наше, пока не успокоится в Тебе». Неродившаяся, несложившаяся молитва взывает к нам и беспокоит нас. Ее энергия, запертая в нас, ищет для себя выхода. У нас всегда остается выбор: либо повиноваться той вложенной в нас, таящейся где-то пра-молитве, которая хочет исполниться в нас, или же отвергнуть ее, отодвинуть подальше, засыпать песком. Всякая молитва есть акт творчества, но вместе с тем и послушания («дерзновения и покорности», как сказал бы Шестов), проистекающий как из человеческого усилия, так и сознательного подчинения интенции молитвы, данной нам вместе с дыханием. Подобно эросу, о рождении которого рассказывается на «Пире» Платона, молитва остается дочерью бедности и богатства. В ней подает голос наша эротическая природа, т. е. желание единства с Другим, более сущностным, чем мы сами, более близким нам, чем мы сами. И жар Его присутствия обнимает нас.

Некоторые святые Отцы, и среди них Иоанн Лествичник, суровейший из учителей пустыни, не смущались говорить прямо об этом эросе: «Вожделение это не дает ему покоя даже и во сне, но и тогда сердце его беседует с возлюбленным. Так бывает обыкновенно и в телесной любви, так и в духовной. Некто, уязвлен будучи такою любовию, сказал о самом себе то (чему я удивляюсь): аз сплю, по нужде естества, а сердце мое бдит (Песн. 5, 2) по великой любви моей»[27].

А вот еще прекрасней:

Молитва, как учат нас наши наставники, имеет три основных ступени: молитва трудовая, совершаемая усилиями ума и воли, горячая молитва сердца и духовная молитва, даруемая Духом Святым, ходатайствующим в нас воздыханиями неизреченными (Рим. 8, 26). Начиная с древности, учителя молитвы настаивали на важности молитвы традиционной, т. е. сложившейся в Церкви и благословленной ею, произнесенной множество раз сердцем и устами бесчисленных святых. Чтобы приблизиться к горячей молитве, сердце нужно разогревать умом. И исторгну каменное сердце от плоти их и дам им сердце плотяно, — сказано у пророка (Иез. 11, 19). Опыт великих молитвенников говорит нам о том, что наши страсти, попечения, желания, сама наша естественная религиозность суть не что иное, как окаменевшие опоясания, скрывающие образ Божий, сокрытый в сердце.

Молитва, называемая «трудовой», совершается с усилием, которому откликается другое. Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною, говорит Господь (Откр. 3, 20). Молящийся и Принимающий молитву хотят, чтобы их услышали по ту сторону двери, которая разделяет их. И тот, и Другой ищут встречи, и этот поиск, как рытье подземного перехода, состоит из труда. Когда трудовое время подходит к концу — а срока его никто не знает — человеческий слух начинает различать голос, раздающийся как слабое постукивание с другой стороны. Камень сердца начинает крошиться, и вот удары, вначале далекие и неясные, исходящие как бы ниоткуда, становятся все настойчивее, все более личными, и мы начинаем откликаться им. Тот, Кто стоит у двери, готов войти. Иногда кажется, что Он совсем рядом, хотя дверь еще остается запертой на замок.

Однажды, хотя движения благодати никак не укладываются в наши дни и часы, молитва становится почти непроизвольной, как дыхание, которое не замечают. Чередование и ритм ударов с другой стороны совпадает с ритмом биения сердца. Не я свидетельствую об этом, но те мастеровые молитвы, которые проделали весь путь ее: после стольких усилий сердце начинает следовать биению молитвенных слов или скорее молитва вибрирует в ритме движений сердца. Дверь открывается, каменная стена разрушается сама собой. Тот, кто стучал по ней, проделывает ход, чтобы войти самому, и тогда тихий, сильный, ликующий свет заливает нас. Один из этих молитвенников, преп. Серафим, оставил поразительные слова о ней: «…Когда, при всемогущей силе веры и молитвы, соизволит Господь Бог Дух Святый посетить нас и приидет к нам в полноте неизреченной Своей благости, то надобно и от молитвы упраздниться. Молвит душа и в молве находится, когда молитву творит; а при нашествии Духа Святаго надлежит быть в полном безмолвии…»[29]

Но кто из святых когда-либо признавался, что стал жилищем для Духа? Те, кто мог бы рассказать о том, предпочитали молчать. По целомудрию сердца, из-за страха вспугнуть этого спустившегося к ним духа молитвы каким-то мирским шумом или, не дай Бог, похвальбой. Вот почему один из древних молитвенников мог сказать на смертном одре: «Поверьте, братия, я еще не начинал покаяния своего».

Не бывает мастеров молитвы, есть лишь мастеровые, ремесленники, рабы неключимые (Лк. 17, 10), которые также устают, изнемогают, унывают, как и все мы. Но иногда в момент усталости или даже отчаяния стена падает, дверь открывается, и Дух входит в нас — пусть лишь не больше, чем на мгновение, — для того, чтобы научить нас безмолвию радости, молчанию полноты.

«У Бога премудрого, бесконечно всемогущего — множество тайн; я сам для себя тайна, как дело рук Его»[30], — записывает св. Иоанн Кронштадтский в своем дневнике. Но Слово, создавшее мир, дает нам заглянуть и в творение, тайна в человеке то и дело приоткрывает себя. Ее можно позвать, можно заключить в образ одно из бесчисленных ее отражений в опыте веры, в молитве, совести, покаянии, памяти, искусстве. Когда она начинает говорить в нас, человек оказывается лицом к лицу с собой. Иногда жизнь должна встряхнуть его так, чтобы тайна, где-то в нем дремлющая, сама внезапно сверкнула, как бы пробудившись от боли или ликования. И, как говорится у Гоголя, вдруг станет светло во все концы света. Человек просыпается, когда Бог открывает Себя. Верующий в Сына Божия, по слову апостола, имеет свидетельство в себе самом (1 Ин. 5, 10). До сих пор мы старались выбирать пути, которые бы не слишком мешали этому свидетельству. Словеса, которые замыкают его на самом себе, сводят к «мистическим» или каким-то иным переживаниям автора, истлевают прежде, чем их записывают. Самовозгораются от ненужности. Сгорают от стыда. Вся эта цепочка размышлений — одна из стольких безнадежных, неизбежных, может быть, и недолжных попыток рассказать о том, о чем не говорят.

Свидетельство в себе самом дано нам изначально, но ему нужно позволить проявиться в нас. Быть послушным ему, покорить ему слух. На это воспитание слуха может уйти вся жизнь, которая по-настоящему «сбывается» (Цветаева) лишь в покорности. Возьмем историю Иова, разве это не притча сбывшейся жизни или нового рождения? Вот человек богобоязненный, благочестивый, живущий в ладу с законом, идущий по утоптанной, славной дороге, вдруг проваливается в преисподнюю бед. Каждая клеточка его тела протестует, каждая рана взывает к справедливости. Но при этом само страдание его, что тяжелее песка морского, несет весть о его зависимости от Творца. Словно любящий Врач без наркоза сшивает его плоть с каким-то неведомым, мучительным Промыслом. Страдание лучше, чем что-либо иное, вразумляет нас в том, что все наше целиком принадлежит Ему. Все, что, казалось, было в распоряжении его, Иова, изначально есть Его, Божие, и тело, и дух. Именно осознание собственной жизни как дара дает Иову право и мужество задавать Богу вопросы. Если все мое существование течет из дланей Твоих, как мог Ты выпустить меня из рук и дать разбиться?

В этом есть иносказание, — скажет затем ап. Павел (Гал. 4, 24). Потому что речь идет не только об образовании и «сгущении» плоти человека, но прежде всего о зарождении, зачатии его духа — от источника жизни и милости. Боль ставит Иова перед тем, что в человеке ( — Ин. 2, 25), когда он лишен всего, чего можно лишиться, за исключением дыхания, когда он весь состоит из уязвленности, крика, вызова, который он бросает Творцу, когда вспоминает о молоке, из которого был некогда вылит. В том «молоке» бродила и огустевала мысль Божия, вливалась в его душу, отвердевала в плоти, впитывалась всем его существом. Человек возникает из попечения Отца о нем, и об этом следует знать не только духом, но и кожей и плотью. Попечение Его предваряет не только наши действия, но и мысли, хотя и не препятствует ничьей свободе. Оно пронизывает даже боль, которую мы испытываем, и по-своему высветляет ее. Тайное благословение, с которого началась жизнь Иова, никому не обещает легкой, доброй в житейском смысле судьбы. Но оно лежит в основе завета между Творцом и Его созданием. И коль скоро человек этому благословению верен, если вся его жизнь — до самых затерянных закоулков — открыта перед очами Господа, то он может — если решится на то — спрашивать у неба отчета. Иов взывает к Отцу, требуя верности завету творения. Требует, зная, что благословение Божие, данное от начала, уже содержит в себе ответ на все его вызовы. Так и классические и ребяческие: «кто я?», «откуда пришел?», «куда иду?» — как только перестанут мазохистски «недоумевать» и упиваться своей безысходностью, разрешаются сами собой. «Ты бы не искал Меня, если бы уже не нашел», — как говорит Паскаль.

Нити этих поисков связывают внутри нас все, что есть на небе и на земле. «Познай самого себя», — было написано когда-то на фронтоне дельфийского храма. Хотя до Сократа эта формула означала лишь: не заносись, знай свое скромное место в мироздании, в Новое Время она стала выражением неизбывного человеческого желания перекроить мир, исходя из собственной мысли. Настоящее познание, однако, совершается не игрой нашего мозга, но в испытании человека, которым может стать и молитва. Молитва, как и любовь, по словам Павла, не ищет своего. Не только не ищет, но из своего выходит, теряет твердое уверенное я под ногами. Человек степенно или юрко плавает в житейских водах, но случись волнам выбросить его на берег, он начинает извиваться, хватать воздух ртом. Но если ему удается вернуться в прежнюю стихию, он начинает искать в себе глубину, о которой не подозревал в бестрепетные мирные годы. «Познай самого себя», — зовет глубина. Но как познать? Как опуститься в те слои, давления которых, казалось бы, не в состоянии выдержать ни обыкновенное тело, ни срединный дух? В этом испытании глубиной берет начало опыт великих отшельников.

Помню, как в Почаеве вместе с толпой паломников, приложившись к раке с мощами преп. Иова, мы входили в расположенную рядом его пещеру. «Входили» — совсем неподходящее слово, туда можно было только вползти головой вперед, да и то с немалой сноровкой. Отверстие явно годилось лишь для тщедушного подростка (однако и весьма дородные богомольцы обоего пола бесстрашно пролезали), внутри пещеры нельзя было ни лечь, ни выпрямиться, однако туда могло набиться до десяти человек, и тогда свечи гасли от недостатка свежего воздуха. Преподобный, живший в XVII веке, проводил в этой пещере по нескольку дней, молясь перед образом. Помню, как в первый раз вдруг инстинктивно отпрянуло все мое существо, не желавшее даже на несколько минут проваливаться (руки едва могли найти опору) в эту кромешную, душную, сырую тьму, и затем всякий раз приходилось втаскивать себя туда усилием воли. Но там, в пещере, даже после совсем недолгой сосредоточенной молитвы, становилось ясно, что в этом отсечении мира (как и в эпицентре бури или на глубине молчания) может раскрыться то, что есть в глубине человека, скажем, его «божественная среда». Не за тем лишь, чтобы обрекать себя на бесполезные мучения, избирал Иов это место для молитвенных трудов, но ради того, чтобы приблизиться к тем пределам, где кончается течение обычной человеческой жизни и ощущается близость реки, берущей начало из рая…

Вспомним вновь о «шепоте» живой воды, о которой писал мученик св. Игнатий Антиохийский. В той воде его слух различил голос Слова, которое подземным течением пробивается через дух человека и несет его к Отцу. Тот, кто разбужен шелестом воды, ищет дорогу, которая привела бы его к ее источнику. Там рождается вера, возникает молитва. Кто верует в Меня, у того, как сказано в Писании, из чрева потекут реки воды живой (Ин. 7, 38). Веровать в Иисуса означает пребывать в этом потоке Слова, который от Отца исходит и пересекает нас как «чья-то» молитва, еще не нашедшая слов. Живая вода шепчет там о нашем сыновстве во Христе, в котором каждый из нас может заново открыть свое детство в Боге и вместе с тем стать в ней Богу братом или сестрой. В тот момент, когда мы открываем, что «вылиты» и «сгущены» милостью Божией, «одеты» и «сотканы» Его попечением, мы оказываемся там, откуда выбивается из-под земли первый ручеек живой воды. Он несет в себе исповедание того, что мы суть сыновья и дочери, хотя чаще всего и не покорные воле Божией, пребывающие в забвении той небесной семьи, которая усыновила или удочерила нас. «Ты создал нас для Себя» — и дал нам Себя, чтобы мы могли вернуться к Тебе как блудные сыновья Твоими же путями.

«Научи меня молиться. Сам во мне молись», — просил свт. Филарет Московский. Тот, к Кому я взываю, по сути есть образ и образец всякого моего зова. Молитвенное обращение вводит нас в любовь Отца тем, что дарует нам Сына, являющего Себя изнутри молитвы. Молитва как образ самопознания должна уподобиться Слову; опыт святых говорит нам больше: зачать и родить Его в Духе. Она «воспроизводит» Его собой, извлекая из самых глубоких слоев нашего существования. Взойду на небо, и Ты там, спущусь в преисподнюю и там Ты, — здесь голос Давида приносит свое свидетельство о Христе. Каждый человек — это существо, чья утроба готовится стать матерью, чтобы послужить рождению Господа.

«Всякая верующая душа зачинает и рождает Слово Божие по вере, Христос — это плод, и все мы суть матери Христовы», — говорит преп. Максим Исповедник. Разумеется, остается радикальное различие между всеми нами (сознающими себя грешниками или нет) и Тем, Кто есть Правда, Милость и Суд. И потому наше усыновление Христом, как и рождение Его, возможно только через внутренний суд над собой, перемену ума и — себя. Иов многострадальный, как и Иов преподобный, как бесчисленные мученики и аскеты, могли войти в полноту общения с Господом, только прикоснувшись к опыту умирания, через который прошел Он на земле.

По тварной природе своей человек задуман и предназначен быть преображенным в Боге, создавшем его по Своему образу и подобию. Не одним только разумом, повелевающим субъектом со свободной волей и ясным самосознанием, вписанным в человеческий социум и на каждом шагу склонным к измене Богу, но всем своим существованием человек нуждается в том, что его восполняет и завершает. Каждый из нас в эмпирическом своем состоянии — здесь и теперь — неподлинен и неполон. Вместе со всею тварью человек ищет благословения и очищения, чтобы войти в Царство Христово. И молитва, когда она выполняет свое предназначение, находит в нас тот источник, вîды которого на пути к «жизни вечной» омывают все «видимые и невидимые» вещи в нас и вокруг нас и уносят вместе с ними и человека. Поток благословений глубже всего, что мы способны почувствовать, к чему можем прикоснуться, что способны помыслить. Его шелест зовет нас отовсюду, из каждой твари, которая «течет» в Боге в сторону «нового неба и новой земли», из каждого имени, которое Он дал вещам в Своем саду. Когда мы молимся, то ищем контакта, уже имея свидетельство Слова, ищущего отзвука в нас.

Есть молитвы (их, наверное, большинство), которые не в силах разомкнуть наших окаменевших уст, но есть и другие, которые заряжены энергией, сосредоточенной в святости, накопленной в течение веков и тысячелетий. Сила их постепенно просачивается в нас, когда мы проталкиваем их через сердце, заставляем их работать в себе, уходим за ними на ту глубину, на которой любовь, явленная в творении и в искуплении, объединяет весь род человеческий. На «кафолическом» единстве даров, посылаемых извне, и благословений, приходящих изнутри, держится Церковь. Она утверждается на камне веры, обтесанном мыслью, но также и на потоке молитв, который несет в себе образ вселенского общения во Христе, рождения Христа в человечестве. Дети мои, для которых я снова в муках рождения, — восклицает ап. Павел, — доколе не изобразится в вас Христос! (Гал. 4, 19). Здесь Христос «изображается» изнутри того свидетельства, которое Сам же приносит, лик Его словно высветляется со дна тайны. Но кто из нас способен коснуться этого дна? Кто готов пройти через испытания, через пески, бдения, пещеры, нескончаемый покаянный труд, чтобы стать местом рождения Сына Божия? Человекам это невозможно. И все же есть в каждом из нас сокровенный сердца человек, тайный собеседник, светлый гость, вошедший к нам из неведомого потока, есть свет Христов, который так долго, мучительно пробирается к нам через тьму.

Христос хочет родиться и войти в мир через нас, ищет мать в нашей душе, и она терпит скорбь от своей безгласности и немоты, о которых, может быть, и не знает сама. Но тотчас встрепенется от радости, едва заслышит голос Христа, Который не перестает молиться в нас, хотя голос Его слишком редко облекается в «плотность» мысли, наполняется образами нужных, молитвенных слов…

Уже трудно припомнить, когда именно различные описания кризиса человеческой личности, или, как говорят, «идентичности», вошли в наш речевой обиход. Кажется, все вокруг нас на свой лад говорит о том, что человек оказывается перед опасностью, исходящей от него самого. С давних пор он состоит лояльнейшим подданным империи коммуникаций как некоей деспотически-хаотической сверхдержавы, по виду кем-то даже и управляемой, на самом же деле живущей по собственным, неписаным, независимым ни от кого законам. Дымящееся варево из разных «политик», утопий, викторин, мифов, товаров, желающих быть купленными, продуктов, умоляющих быть съеденными, вместе с горами цветастых, грудастых или мускулистых телес, производимых на фабриках спорта или соблазна, словно материализуется и застывает на наших глазах в новой породе людей, которая эту смесь и производит.

Информация, выбрасываемая в мир из неисчислимого количества скважин, утрамбовывается в компактный тесный мирок, но всегда не такой, каким замышляли его строители. Лицо земли меняется в нас самих, раскрываются секреты энергий, могущих убивать и животворить; генетический код, едва расшифрованный, вот-вот станет объектом манипуляций; клонирование человека с сегодняшнего утра стоит уже на повестке дня… К вечеру, глядишь, можно будет уже заказывать пол будущего ребенка, а завтра-послезавтра, договорившись с пробиркой или uterus’ом, нутром, взятым взаймы, включать в заказ нужный талант нашему эмбриону, а также будущие деловые качества с прилагающимися к ним «убеждениями», кому какие по средствам. Но при этом всякая новая победа человеческого интеллекта несет в себе вызов, с которым ему все труднее справляться. Словно весь мир, видимый и невидимый, становится оттиском человеческой мысли, ее образом, структурой, системой, создаваемых для того, чтобы сделать сущее частью некоего анонимного, планетарного, мыслящего манекена. Этот субъект со дня рождения занят выработкой интеллектуальных механизмов, способных все лучше служить каким-то помимо него поставленным целям. Но как только эти механизмы создаются, они ускользают из-под его власти. Утверждая свое господство над творением, наша цивилизация отделяется или, как любили говорить лет 30–40 назад, «отчуждается» от своих собственных изделий и затем в лице своей элиты находит особый вкус в пессимистически скорбных и умных речах о своем отчуждении.

Все это известно уже десятилетия.

Человек упрямо хочет стать большим, чем он есть, его страсть к овладению миром — не что иное, как желание заключить в себя всякий подвластный ему фрагмент вселенной. Разумеется, кроме нескольких наполеонов, украсивших собой человечество, такое желание не сожигает нутро всякого скромного члена социума. Но как говорит Апостол: уже не я делаю то, но живущий во мне грех (Рим. 7, 17). Грех, живущий в каждом из нас, обнаруживает себя в этом противостоянии человеческого субъекта как покорителя и завоевателя и пред-стоящего ему сотворенного «другого», становящегося неотъемлемой частью нашей субъективности. Не случайный индивид, не обремененный семьей госслужащий, но всеобщая воля, как сказал бы Гегель, проявляет себя в спонтанном, всякий раз принимающем новые формы проекте сведения космоса к провинции какого-то глобального я, к частной собственности коллективного мозгового аппарата. А от дерева познания добра и зла, не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь (Быт. 2, 17). Почему не ешь, если заповедь, данная перед тем, была обладать землею и всеми тварями? Первая экзегеза исходит от «интеллигентного» змея, и она в конце концов оказалась по-своему верной и справедливой: в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши… (Быт. 3, 5).

Мы помним, что было потом.

Предполагаю, что прародители наши не были полными слепцами и до беседы со змеем, и если глаза их и вправду открылись, как предрекал им лукавый провидец, то открылись не для того, чтобы просто видеть неподвижность вещей и движение ветра, но для того, чтобы поедать его глядением, пожирать воображением, пользующимся глазами как орудиями, зубами, челюстями. То, что открылось глазам, словно оказывалось в их владении, становилось глиной, рабочим материалом для ваяния, необозримой пищей для ума, как бы дичью, подстреленной глазами и не способной убежать от ловца. Бог сотворил мир безоружным для наших глаз, беззащитным перед любым насилием и прежде всего насилием взгляда и разума. Да простит мне Отец, если я осмеливаюсь касаться Его замысла, но не нес ли в себе запретный плод секрета того познания, предназначенного еще прежде создания мира (1 Пет. 1, 20), которое Он затем собирался даровать людям в Своем Слове? Но Бог не стал мешать змею опередить Его, предоставив творению право выбирать самому. И тот сам предпочел овладеть полнотой доступного ему познания, а не получить ее в качестве благословения и дара. Укравший яблоко вырвал то, что могло быть его наследием, сделав с той поры всякое добытое им знание военным трофеем. Он захотел поставить себе на службу Слово Божие, не ведая о нем, еще до того, как оно открылось и воплотилось. Вкусив плод познания добра и зла, Адам стал «плотью» сего плода, обреченной тлению. Отныне его материальные и интеллектуальные захваты будут возрастать до бесконечности, беспредельно увеличивая его власть, которая приводит к рабству у того господина, который есть он сам.

Эта автономия освобождающего и порабощающего нас изнутри знания была точнее всего сформулирована в немецкой классической философии, как она сложилась два века назад, и прежде всего в идее тождества субъекта и познаваемого им объекта. Познающее так поглощало познаваемое, что уже принимало себя за «одну плоть» с ним, за единую трансцендентальную сущность. Веществом, «мякотью» познания служил сам язык. «Забавное завершение: язык призван упразднить Другого, приводя его к согласию с Самотождественным»[31]. На снежной вершине своей, в опьянившем себя самого «объективном» субъективизме Гегеля всякое познание разворачивается как самосознание некоего спекулятивного и фиктивного Я, именуемого «Абсолютным Духом» или чистой Идеей, порождающей мир из себя самой и в себе же его познающей. Все это потом понизится и приземлится в марксизме, а затем осуществится пародийно в системе Научно-материалистического, т. е. Истинного Сознания, сотворяющего фикцию «разумной действительности» из головы ЦК (а «неразумную» загоняющего в подполье, тлен и гулаг). Впрочем, вполне логично, что демиург самопорождающих концепций низвергнулся на землю со своих ледяных высот и оказался во чреве экономической теории, собравшейся перевернуть землю. Может быть, Маркс и нащупал какой-то нерв истории и сумел ударить по нему, за что «демоны глухонемые», вызванные им из-под земли, отомстили трагическим фарсом его 70-летнего триумфа. Весь коммунистический опыт стал грандиозной кражей со взломом в доме Евангелия. Но ограбленный разбойниками, се, оставляется вам дом ваш пуст, так что добро его не досталось ни самим грабителям, ни потомкам их. Завершилась одна из бесчисленных авантюр «плодов просвещения», которые бывали и в прошлом, только размахом масштабней, насилием покраснее.

После ее краха змеиный проект овладения всей доступной нам реальностью с помощью знания, набирающего свою мощь, разумеется, никак не был отменен, напротив, только скорректирован и улучшен. План этот уже не зависит от чьей-то дурно направляемой воли (тайных лож, всемирных заговоров, сионских мудрецов), он реализуется вне нас, помимо нас и направляется неутолимым голодом, всегда ищущим запретного, где-то скрытого от нас плода. Всякое открытие, проливающее свет на порядок вещей во вселенной, становится пищей, утоляющей голод и разжигающей его вновь и вновь. Человеческий разум освобождает знание, заключенное, некогда «произнесенное» в творении, как бы износит его вовне, но это извлеченное из вещи знание само становится вещью-в-себе, которая во что-то воплощается и оживает. И, ожив, уже действует по своей автономной логике, каковы бы ни были идеи или намерения ее открывателя. Всякое наше проникновение в природу вещей застывает как некий слепок с сущего и присущей ему разумности, словно становится продолжением нашего духа, но духа скорее анонимного и всеобщего, а не индивидуального. Потому что всякая человеческая истина, будь она философской, строго научной, социальной, поэтической, или музыкальной, носит духовный характер. «Человек — это воплощенный дух», — сказано где-то у о. С. Булгакова, но этот дух двойственен. Он никогда не бывает нейтральным по отношению к Творцу человека, верует ли он в Него или нет. Каждая истина, открытая или созданная нами, носит на себе тень мятежа, противления или послушания, следы гордости, горечи или любви. Она может быть закрытой, агрессивной, убийственной или откровенной и спасающей. Вызов человеческого знания заключается в этой скрытой оппозиции, когда истина-для-себя человека стремится подчинить истину-в-себе Бога.

Однако там, «где опасность, таится спасенье», как говорит Гельдерлин.

Конечно же, вовсе не в простом отрицании абстрактного, научного, исторического или метафизического знания следует искать нам освобождения от его неискоренимой двойственности (что было бы просто нелепостью, неким кафтаном amish people[32], напяленным на современное мышление), но в выборе новой духовной ориентации. Ветхий Адам, живущий в нас, все менее способен справляться со всеми победами своей мысли и техники без участия Нового. Ибо без Меня не можете делать ничего (Ин. 15, 5) и менее всего — познавать. Все, что открывается человеческому разуму, предлагается или приносится ему в изначальной премудрости творения — во Христе, Который и сегодня держит все словом силы Своей (Евр. 1, 3). И то, что высвечено мыслью, названо человеческим словом, должно быть Христу возвращено. И прежде всего научные и философские наши познания. Вместо того чтобы создавать новые интеллектуальные построения для расшифровки мировых загадок, нужно сперва научиться читать их в Слове, сотворившем их и продолжающем соучаствовать в их бытии и беге во времени, т. е. не изобретать, но разгадать их в Нем Самом. Всякий подлинный научный поиск, откликнувшийся на заповедь наполняйте землю и обладайте ею (Быт. 1, 28) — ту землю, которая была тогда раем, должен начинаться духовным усилием, направленным на соотнесение познания с тем Смыслом, из которого все… начало быть. Нет, автор не заманивает никого на воскресную проповедь, речь идет об ином. Путем Слова, которое мы носим в себе, следует найти и неизвестную, ускользающую от нашего разума дорогу премудрости, наполняющей небо и землю.

Семен Франк писал: «Заранее очевидно, что Бог может открываться человеческой душе, но не может, скажем, животному или камню; ибо уже само восприятие откровения есть некая активность, предполагающая соответствующие способности разума и воли»[33]. Со всем чувством духовного родства, связующим меня с автором этих слов, я вынужден сказать «нет» сему постулату (имеющему, впрочем, за собой долгую историю). Камни и звери давно уже вопиют о том, что нам пора покончить с этой неуемной гордостью ослепленной собою души, принимающей себя за единственную восприемницу откровения Божия. При творении Бог говорил со всеми вещами, и каждая из них по-своему услышала Его. «Вообще везде мы видим царство мысли,… даже в бездушном камне и песчинке»[34]. Все, что создано, призвано быть и явить собою эту мысль. Подлинное познание — отклик первоначальному призванию, диалог между сообщниками, встреча у стола Господня, перекличка логосов, вложенных во все сущее.

Конечно, у каждой из тварей разные возможности и способы донести свой ответ. Но кто нам внушил, что нам известны все на свете языки Откровения? Разве мы способны уловить все голоса в природе, которыми наши дальние, «безъязыкие» братья и сестры по Шестодневу беседуют с Отцом? Если мозговая деятельность необходима человеку как привилегированному собеседнику для утверждения своего первенства перед животным или травой, то и они откликаются Откровению строением своих тел, «программой» их развития, образом существования, ибо все это выражает их контакт с любящей мыслью, вызвавшей их из небытия, и многим еще, чего мы не знаем. Всякое познание есть обмен приношений или открытие неведомой истины в той, которая изначально раскрыта. Мы познаем, по сути, то, к чему Бог подзывает нас голосами Своих тварей, «деятельность» которых в том и заключается, чтобы принести свою весть Тому, Кто сотворил их Своей премудростью.

И если опасность исходит от слова человеческого (в любых его видах — информации, мысли, расчета, замысла, проекта, формулы), исцеление и спасение может явиться из того же источника. Возможен иной подход, при котором всякое наше знание становится отражением Слова, когда оно не налагает себя на что-то, но открывает себя в качестве отпечатка, оставленного дождем Откровения, падающего на мир, видимый и невидимый, и омывающего всякое существо. Мы входим в мир для того, чтобы впитывать эти капли присутствия Божия, «обогащать» их, наполняя собственной жизнью. Познавая не-Я, человек прежде всего должен уметь расшифровывать самого себя, научиться читать в себе то, что Бог «произнес» в нем или оставил в безмолвии. Для начала же следует отказаться от привычки продавать слова на вес по мере их пригодности, пользоваться ими только для купли-продажи информативных сигналов, а затем вступить в школу общения Слова.

Бог повсюду оставил Свои семена: в вещах, в сердцах и помышлениях, и все это однажды может стать доброй почвой и принести свой плод во Христе. Есть древнее учение мужей апостольских об оплодотворяющем слове («logos spermaticos»), которое скрыто повсюду, заложено в природе, во всяком искусстве.

— как говорит Анна Ахматова, и здесь за словами слышен опыт русского мученичества XX-го столетия. Такое видение и есть подлинное познание, которое в сущности есть хлеб наших глаз, священная трапеза, для нас приготовленная; конечно, ею можно утолять волчий голод, но можно и принимать ее как причастие, даруемое Логосом, который есть во всяком растущем колосе, всяком живом и распятом теле. Познание может расти как колос, как дар, приносимый к жертвеннику, хотя в наших руках он чаще всего становится лишь объектом, отправляется в бессрочную ссылку отчужденных вещей. Всякое приобретенное знание несет в себе отклик голосу Божию во множестве его смыслов и речей, сказавшихся в вещах. Их можно принять лишь при обмене дарами, в Евхаристии мысли, приношении всего нашего существа.

Бог, многократно и многообразно говоривший издревле отцам в пророках (Евр. 1, 1), мог ли вдруг умолкнуть после воплощения Самого Слова? Стал ли Он нем после той непостижимой истории, которой мы живем «в последние дни» сегодня, которой выпало жить отцам и предстоит жить детям после нас? Весь мир во всех его структурах, формах, образах, людях, вещах стал Его речами, каждая клетка человеческого тела, всякое растение исповедует на свой манер вложенное в них Слово и «восстанавливает» Его. Всякая живая клетка приносит Богу свою песнь славы, боли, бытия. Всякое дыхание да хвалит Господа (Пс. 150, 6). И хвала его может стать моделью всего познаваемого нами.

Собираюсь ли я предложить здесь иную, улучшенную теорию познания? Сохрани Бог! Я говорю лишь о науке, которой учит Евангелие, о слепоте видящих и видении, которое дается невидящим, о глазах, которые отказываются повиноваться змею и начинают прозревать тайны Царства Божия. Тайны могут скрываться под всяким кустом. «Что нужно кусту от меня?» — спрашивает Марина Цветаева, вдруг встревоженная его зрительным прикосновением.

С «разверстой души» начинается познание скрытого царства вещей, оживотворенного дыханием Божиим. Оно вливается и в нас, становится нашей тайной, нашим знанием. Дыхание же Вседержителя есть научающее, — говорится в славянском переводе книги Иова (32, 8). Познание заключается в том, чтобы это научающее в себе открыть, сосредоточить на нем наш взгляд и слух, позволить ему заговорить в нас. Бог дал людям способность вновь и вновь учиться у Своих тварей, раскрывать разумеющим сердцем вложенное в них слово. Познание может научиться читать мысли вещей, как некоторые провидцы, одаренные благодатным, легким даром, научаются читать мысли людей. Они воспринимают их как образы, имеющие свой цвет, свое движение, свою глубину.

Два вида разума живут в человеке: разум-хищник и разум-причастник. Два типа знания добывают они: обладание и приношение, которые то и дело сталкиваются в невидимой брани. Однако в этой «воли к власти», живущей в нас, нет никакой непобедимой фатальности. Всякое научное открытие может явиться служением Богу, приоткрывающему тайны Своего Царства. Сама наука может стать соработничеством Слову, рожденному однажды Благословенной в женах. И потому возможен и другой вид знания, которое рождается в отказе от обладания: знание-отклик, ведение как молитва, познание, ставшее причастием тайнам. В этом знании человек возвращается к самому себе, во всякой вещи открывая дар, говорящий о любви Отчей.

Сегодня мы стоим на перекрестке нашей цивилизации, немного времени осталось для обдумывания. Либо человек обратится к тому откровению, которое непрерывно продолжается в творении, либо навсегда он будет взят в плен изготовленными и выпущенными им на свет хищными истинами, или, как говорит Хайдеггер, сделается игрушкой собственных изделий.

Но человек становится человеком благодаря технике, возражает Ортега-и-Гассет. Верно, но посредством техники он может и потерять себя. Техника — в самом широком смысле — сегодня делается его мыслью, его «идолом», протезами его тела, заменителем его поступков, суррогатом его удовольствий, частью его мозга. Техника стремится (и ничуть не скрывает своих намерений) в конце концов заменить его. Разве в прошлом столетии мы не видели, как красная и черная идеократия (примитивная форма техники как отчужденного знания и его языка) полностью подменяла собой народы и страны?

Может быть, кто-то еще помнит некогда знаменитый XI-й тезис Маркса о Фейербахе? Позволю себе переиначить его: до сих пор философы только и делали, что изменяли мир, но вот настала пора его наконец открыть.

Открыть — значит возвратить Отцу.

Начиная с Оригена, мы веруем, что Слово, ставшее плотью, оплодотворило Собой всю вселенную, сотворенную Им, ибо без Него ничто не начало быть, что начало быть (Ин. 1, 3). Оно проникло в созданные им тела и неслышно растворилось в них. И все же, уйдя в безмолвие вещей или потерявшись в их шумах, Слово, бывшее в начале у Бога, продолжает жить во всем, что было вызвано им когда-то к жизни. И постоянно дает знать о себе, окликает нас в предметах, которых мы касаемся, узнается в образах, которые принимает бытие вокруг нас. Нечаянная радость, душевная, как и телесная немощь, пересечение взглядов, корешок книги — все может стать языком Его обращения. Чаще всего мы отзываемся Ему, не узнавая. Мир полон неразличимых голосов, которые воспринимаются лишь слухом сердца, но не достигают сознания. Приглушенный фон нашего существования пронизан вниманием и послушанием этим знакам, поступающим отовсюду и пытающимся завязать какой-то начаток диалога. Всякое человеческое присутствие на земле есть неспешный разговор с вещами и Словом, которое мы слышали от начала (1 Ин. 2, 24); оно упало в нас, как зерно, хотя далеко не всегда ему удается взойти.

Из доброго сокровища, говорит Иисус, человек выносит доброе, а злой — злое (см. Мф. 12, 35), из того же запаса он черпает сны и фантазии, строит проекты, обустраивает свой мир. Работая с «залежами» смыслов и образов, отложившихся в нем, он прибегает к тому удивительному средству «вынесения себя во вне», которое называется искусством. Искусство — это способ исповедания себя, но также и труд или путь человеческого самоопределения и состоит оно в добывании того, что было когда-то занесено в нас, что когда-то было уже сказано, озвучено, осмыслено в глубине нашего существования. Оно нуждается в том, чтобы «высказать себя», облечься в форму, обрести язык, войти в общение между я и ты. И если мы носим в себе сокровище «доброй», растущей из Слова «исповеди», искусство стремится расшифровать ее и сотворить заново в человеческом обличьи.

Не спешите слишком доверять художникам, когда те наперебой — и не без усмешки тщеславности — утверждают, что созидают свой пахучий личный универсум, «исключительно мой», «каким его вижу я и никто другой». Настоящего искусства не бывает вне связи с изначальной истиной, общей для всех, присущей вещам, охваченным Всевидящим оком, дарующим всякому человеку частицу своего зрения. «Прелесть поэзии и в том, — говорит замечательная наша поэтесса Ольга Седакова, — что она — из немногих не личных (т. е. не частных дел), оставшихся на земле»[35]. Потому что поэзия выражает вселенское братство вести, посланной всем вместе и каждому на его языке. Все, чем обладают великие художники, дано любому из нас, за исключением «гения техники», то есть средства извлечения и изображения, превращения свернутого потока тугих, неразомкнутых смыслов в рассказываемое, бесформенного нагромождения впечатлений в цвете и звуках — в восприятие образа, глины в статую, черновика повседневных словообменов в стихи. Все подлинные делатели искусства создают крошечный фрагмент всеохватывающей человеческой реальности, пребывающей на ладони Того, Кто держит все словом силы Своей (Евр. 1, 3).

Однако всякий дар и прежде всего тот, который посылается художнику, несет в себе свое точное, хотя и редко разгаданное предназначение. В настоящем даровании всегда есть призыв, исходящий от Личности, ищущей общения с нами. Талант для того и дается, чтобы всякий наделенный им мог ответить на призыв войти в радость Господа (Мф. 25, 21), но также и проложить путь к ней и для других. Возвратить Ему свой дар в Слове, извлеченном из дальних корней, из секретов вещей, из «ста слепящих фотографий» (Пастернак), снятых когда-то, но все еще не проявленных нами. Ибо то, что мы не успели проявить, то, что хранится в секрете, не похоронено в глухих гробницах или в песках бессознательного, но находится рядом с нами, на расстоянии вытянутой руки, а то и ближе, гораздо ближе, «за спиной» всякого впечатления и значения. Настоящее творчество совершается в диалоге со Словом, которое выговаривает себя во всяком дыхании, в каждом комочке плоти, даже если — и это чаще всего — мы остаемся бесчувственными к тому, что нам говорится. Произведение искусства в своем изначальном замысле стремится стать копией оригинала, обращенного к нашему слуху, ибо, как помним, подобное познается только подобным. Произведение искусства, вышедшее из рук человека, исполняется, когда ему удается уловить собою малый след присутствия Божия, оставленного повсюду и приносимого в каждой вещи.

Это вовсе не значит, что всякое творчество требует от нас ясного и незамедлительного исповедания веры. Не значит — но какими-то знаками оно по-своему обращает, «ориентирует» нас к ней. У всякого слова, звука, изображения есть свой «Восток» (Orient), символ ушедшего рая, и вот искусство ведет нас к нему внутренней своей «логикой». Это не та логика, которая «довлеет» или навязывает себя какой-либо неоспоримой силой, она действует незаметно, в глубине разума или совести, живущих внутри самого искусства. Весть этой совести может подсказать то, что на поверхности сознания может и не приниматься нашими «идеями». «Поэзия — это не «лучшие слова в лучшем порядке», — говорит Иосиф Бродский, — это высшая форма существования языка. Чисто технически, конечно, она сводится к размещению слов с наибольшим удельным весом в наиболее эффективной и внешне неизбежной последовательности. В идеале же — это именно отрицание языком своей массы и законов тяготения, это устремление языка вверх — или в сторону — к тому началу, в котором было Слово»[36]. Мартин Хайдеггер, несколько более энигматический, не менее решителен: «Das Dichten ist ein Finden» («Поэтическая речь есть открытие»[37]).

Открытие чего? На первый и на последний взгляд, того, что мы видим всегда. Поэзия воспринимает повседневные слова и обновляет их собою. Она обнаруживает их в том забытом значении и произнесении, в которых мы, не сознавая того, нуждаемся. Она возвращает им невозвратимое детство, обогащенное памятью об изначальном удивлении перед всем, что есть, открывается перед нами. Как будто стихи обладают способностью понимать язык всех этих вещей и следовать их зову. Повинуясь голосам, которые он воспринимает, или силам, им освобождаемым, поэт идет к ним на службу. Они овладевают им до того, что он становится их пленником. Поэт — сын гармонии, которая ему не принадлежит, повторял Александр Блок. И Чеслав Милош признается: «Цель поэзии в том, чтобы напомнить нам, как трудно остаться единой личностью, ибо наш дом открыт, а ключей нет. И невидимые гости приходят и уходят, как им вздумается». Приходят и поселяются в чужом доме. Поэзия высказывает вещи, которые мы держим скрытыми в привычном нашем словообмене, ибо у нас нет смелости или свободы признаться в них, они остаются на полях речи, на кончике языка, в тени лежащего перед нами смысла.

Открытие Слова в слове стихотворения — своего рода обряд «вскрытия печатей»; он требует особого целомудрия в обращении с поэтической речью. Однако добродетель такого рода постепенно уходит от нее. Робость перед тем, что обнажается словами, мы хотим победить бесшабашным бесстыдством «все сказать до конца», неким «нудизмом» текста, что должен избавить нас от стыда невысказываемого. Немалая часть того, что называется постмодернистской или концептуалистской поэзией XX века, упивается срыванием набедренных повязок со всех видов человеческого общения, а затем и обнажением внутренностей, абортированием эмбрионов смыслов, которые еще не дозрели до слов, вырыванием секретов, за которыми уже не стоит ничего, кроме изматывающей пустоты. Однако обнажение слов не означает раздевания их и тем более демонстрации их мертвых тел. Искусство слова — это очищение его, освобождение, отпущение на свободу Слова, из которого родился мир. Оно встречает нас тогда, когда передает нам таинство присутствия, заключенное в любом из мгновений, которые Бог посылает нам, во всякой приносимой нам вещи, которой Слово пользуется как своим наречием и позволяет нам услышать его и отозваться ему.

Позволю себе привести пространную цитату:

Образ наделяет нас новым зрением; строка, стих, помимо своего видимого содержания, открывает нам глаза на множество вещей, которые до сих пор мы не замечали «сверху», поодаль или совсем рядом, в окрестности повседневного значения, лежащего перед нами. Любая фраза может выплыть к нам подобно тяжело нагруженной барке, хотя мы и не видим большинства ее грузов, они где-то в трюме, внизу. Искусство посылает своих матросов, чтобы извлечь их на палубу, вынести из темноты, из немоты всю эту ветошь, накопившуюся в трюме, оно стирает пыль с крыльев бабочек, очищает закопченные стекла вещей, и они становятся прозрачными. Словесные предметы начинают светиться, они делаются образами. Конечно, образ — изобретение тех, кто обладает способностью или силой сделать предметы легкими, но благодаря этой легкости они подымаются на «коммуникативную поверхность», пробуждаются и внутри нас. Все мы нагружены «планктоном» образов, большинству которых не суждено проснуться, подняться со дна. Но кто знает, может быть, все они вспыхнут на рубеже земли обетованной, в Царстве, где больше не будет ни времени, ни смертности, ни «моего», ни «твоего»?

Поэзия напоминает нам о том, что ускользает из памяти (где-то у Цветаевой), как и о том, что пытается выбраться оттуда, сказаться, «за-светиться» в нашем существовании. Мы живем в окружении несметного количества гостей, сигналов, знаков, поступающих со всех концов жизни, и они, как зерна, хотят прорасти и подняться. Художник становится доброй почвой, на которой они приносят свой плод, кто сам-тридцать, кто сам-шестьдесят; он позволяет им вырваться из темной слипшейся безобразной массы, где они задыхаются в подвале отсеченного от общения я. Поэт совершает акт милосердия по отношению ко всем своим братьям по чтению, видению и слышанию, делая их причастниками своих — и теперь уже наших — образов. Изведи из темницы душу мою! — восклицает псалом (141, 7), и вот искусство словно приходит для того, чтобы стать для нас освободителем и поводырем. Когда оно возвращается в стихию культа, из которой в незапамятные времена вышло, то становится средством нашего пробуждения к тому, что окликает нас в приходящих вещах, событиях, каплях времени. Разумеется, каждое из этих звуковых прикосновений обладает своим, почти непереводимым языком. Достаточно вспомнить хрестоматийное «Эхо» Пушкина, «На смерть Гете» Баратынского, «Художника» Блока, ожидающего, когда его спугнет

Впрочем, у любого большого поэта можно найти память о голосе, приходящем извне, о внезапных пробуждениях памяти. Осип Мандельштам определял сущность поэзии как общение с неизвестным собеседником, который скрывается внутри самого поэтического творения. Речь не идет о каком-то самоудвоении, но об ожидаемом госте с его подарками, разбросанными повсюду, или о священнослужителе, который плотностью слова открывает нам доступ к невыносимой обнаженности бытия. Однако его нагота открывается лишь какому-то оку, которое вглядывается в нас. Поэт осознает его близость, его взгляд свидетеля за спиной. Марселина Деборд-Вальмор, говоря о расстреле толпы на улице, негодует:

Но вопреки намерениям автора, сам бунт против бесстрастия Божия принимает в себя боль сострадающего взгляда, и возмущение согрето тем же огнем, из которого возникает молитва. «Бог увидел» убийство детей и женщин, ибо смотрел на него глазами матери (стихотворение называется «Женщина», автор ее — бродячая нищая актриса, мать пятерых детей, в чем-то «французская Цветаева»), принявшей все зло на себя. Но Он и нам дал ее глаза, чтобы видеть мир в его жесткой, непереносимой ясности; открыл нам уши, чтобы слышать крики, шепоты, всхлипы, рыдания и уродства жизни, совершающейся вокруг нас. Бог наделил нас и этим трудным даром быть с Ним в той боли, которую Он испытал, войти с Ним в мир, который Он сотворил и разделить с Ним наше существование со всем, что в нем есть. Ибо Бог так возлюбил мир, что доверил Свое присутствие и нашей тоске, и нашей безысходности, как и многим нашим открытиям, даже нашему бунту против Него.

Искусство, один из многих следов Его присутствия, сознательно, но чаще всего втемную, наощупь следует по разбросанным всюду следам Света и Сострадания. Их вектор направлен в сторону человека в мире и к замыслу о нем, воспоминаемых в культе, в котором вещи могут преобразиться в образы. Суть образа — в удивлении перед тем, что омыто светом, пусть даже этот свет резок и мучителен. Однако он исходит из единственого истока, радостного в самом начале своем. «Изначальная сущность радостности есть природнение в близости к изначалию, к источнику», — провозглашает Хайдеггер на своем иератическом языке[40]. «Но света источник таинственно скрыт», — откликается Анна Ахматова с другого берега того же потока. «Tak daleko do zdrodla» («Исток так далек»), — говорит Кароль Войтыла в одном из ранних своих стихотворений[41]. Потому что «близость к источнику — тайна»[42].

Искусство, когда оно служит вложенной в него, дарованной ему цели, — это паломничество к скрытому источнику (образ его в поэме молодого Войтылы — колодец самарянки). Паломничество может начаться со всякой фразы, всякого взгляда. Творение образов приближается к тому колодцу, стремится выявить то, что отражается в нем. Иначе говоря, искусство есть умение чувствовать, раскрывать, распознавать Слово во всякой глубинной связи между людьми, так что оно становится литургическим действием, освобождающим признанием, щедрым обменом дарами. Поэзия есть праздник реальности, сколь бы ни была горька земля под ее ногами, когда сердце человека приносит себя другим в качестве дара реальности-слова (то, что называется по-еврейски дабар). Вот почему в подлинной поэзии можно ощутить ностальгию по литургии, по таинству, которое совершается в тайне реальности. Ибо творение есть Евхаристия, как говорит м. Иоанн Зизюлас. Реальность, которая окружает нас и живет в нас, воплощается в языке, язык же служит для беседы с тем, кто есть часть моя на земле живых (Пс. 141, 5).

«Человек, пронзенный солнцем, не одинок более», — говорит Сальваторе Квазимодо. Но а тот, кто пронзен «Солнцем правды» на земле живых? «Твой отклик пребывает в каждой вещи», — исповедует свою веру Рильке, но когда человек выносит солнце из сердца или отпускает родившийся в нем отклик на свободу Слова, он становится молитвой, малым приношением доверенного нам дара. Молитва есть иной вид беседы, обращенной на этот раз к ведомому собеседнику. В присутствии Собеседника, Который совлекся Своей божественности (см. Фил. 2, 6), человек тоже должен совлечься себя, однако художник — и в этом его драма — чаще всего ищет как раз противоположного. Он стремится к тому, чтобы овладеть творчеством как некой завидной, твердой позицией в жизни, копить богатства, которые он добывает, служить культу, развившемуся из его способности творить. Сознательно или нет, он часто хочет покорить мир своему видению, упиваясь самым неодолимым и разрушительным из наркотиков — самим собой. Красота, созданная человеческими руками, освобождает и заточает в темницу в одно и то же время. Иногда она каменеет под нашим взглядом и любуется своей каменностью.

Пример, знакомый всякому русскому: пушкинский перевод покаянной молитвы Ефрема Сирина, которую «священник повторяет во дни печальные Великого поста». Так и останется загадкой, как первый поэт русского языка с его чувством гармонии и неподражаемым «сладкозвучием», несмотря на точность своего переложения, не смог выразить тайну духовной энергии, которой насыщена эта молитва. Художественное творение остается гениальной имитацией, изваянием, которое можно созерцать, мелодией, которую легко напеть, тогда как покаяние и мольба сирийского монаха IV века, сложенные без всякого притязания стать литературой, предстают подлинником, словно созданным теми же руками, что сотворили человека и не оставили его после грехопадения.

«Звуки сладкие» и «молитвы» расходятся здесь; поэзия совлекается своей светской красоты, отдает мирские одежды, чтобы вернуться безо всяких украшений к истоку-отечеству. Однако и Слово, со своей стороны, сбрасывает свою непостижимость, оставляет священное ведение, присущее божественной природе, и приносит себя земному языку, простому как хлеб, вино, вода для причастия. Старый колодец отражает взгляд склонившихся над ним глаз, вода, пронизанная солнцем, обращается к нам на языке этого взгляда. Поэтическая речь служит чашей из слов, где происходит преложение вещей в символы, в которых высказывает себя присутствие Божие в мире. Бог и человек становятся «совладельцами» одной и той же речи, которая, казалось бы, вполне человеческая, наша и вместе с тем полностью Божия, Его. Повинуясь той речи, мы принимаем в наследие все твари, которые Бог приводит к человеку, чтобы именно он дал им нужное, во Творце, в Слове сокрытое имя (см. Быт. 2, 19).

Или, как скажет Апостол:

Сошествие Слова на землю вовлекло Ее в драму воспринятых или отвергнутых Ею благословений, однако люди и вещи не часто догадываются, что являются ее участниками. Дальнее эхо той драмы отзывается в неразличимой основе всего, что живет, движется, покоится внутри или вокруг нас. Слово, упавшее в мир, хочет прорасти в каждом его движении, соединиться со всеми проявлениями нашего существа. Оно встречает их, отвергает, судит, бродит в нашей крови, принимает очертания событий, поступков, помыслов. Все, что имеет плоть, может стать чревом для семени, которое, поднимаясь, одевается человеческой кожей, выстраивает свой дом (Прем. 9, 1), устраиваясь в нем, как в своем жилище. Назначение человека и состоит в том, чтобы стать утробой для семени Божия, тем живым теплым лоном, куда сходит Свет, чтобы принять образ человеческого существования, в нем созреть и от него вновь родиться. То, что мы называем «таинством», и есть «тайна плоти» (так остро взволновавшая наших мыслителей приблизительно век назад) или чудо зачатия Слова от Духа — в нас, нами, вокруг нас.

О том, что человеческая утроба бывает сделана из гранита самой суровой пробы или, хуже того, «хлипкой трясцы», незачем и говорить. Удивительно то, что среди стольких неудач и незачатий случаются и удачи, что зерну где-то удается прорасти и дать плод, и сочетание наших слов может сделаться литургией, местом и временем присутствия Божия. То, что однажды «нас бо ради родися Отроча Младо, превечный Бог»[45], принесло небывалую весть об изначальном Богоматеринстве неба и земли. В невидимом ядре всякого творения оказались скрытыми Рождество, Гробница, Обетование. Но Бог наш пришел в мир не для того, чтобы держать все это в секрете. Тайному с самого начала было предопределено стать явным. Вернее, не стать, а ежедневно, ежемгновенно им становиться.

Превращение мира в таинство открыло себя в Рождестве. Оно прозвенело в нас (голоса ангелов, известивших галилейских пастухов, должно быть, были сродни наречию звезд), и наш слух не сумел обратить новизну этой вести в то, что было нам знакомо, что мы слышали до сих пор. Дальность и неприступность Бога, хотя для них нет никогда подходящих слов, сами по себе могут быть и разумению доступны. В Боге непостижима доступность и близость. Но еще непонятней то, что эта близость может быть вызвана, «сотворена» человеком всякий раз, когда он того пожелает. Кто-то приносит хлеб и вино, произносит молитву, и пища на алтаре становится сущностно иной, исполненной Живого Присутствия. И остается все той же простой, давней человеческой едой.

Принимая ее, мы меняемся сами, нечто «преизбыточествующее святостью» входит в наше тело, и никакими переживаниями, сколь бы они ни были волнующе интенсивными, мы не вправе измерять меру любви или благословения, которые нам в этой пище даются. Конечно, ощущение чуда, которое вторгается в естественный порядок вещей и делает его «сверхъестественным» или, скорее, открывает его именно как чудесное в обычном, полезно для ума и для души целительно, но все же одних ощущений недостаточно. Всякое событие внутри нас приобретает крепость тогда, когда «схватывается» верой, которую мы наследуем, и она придает ему стройную, ясную достоверность, облекает его в устойчивую форму мысли. Веру часто уподобляют доверию, потому что она ощущает за собой отвагу и для нас, «эллинов», безумие, как и безумие прошедших некогда до нас апостолов, отцов, тысячелетий. Они утверждают то, во что сами по себе мы никогда бы не решились поверить: приношение наше принято. Вера открывает наш слух и дает услышать то, что Бог говорит нам в каждом из таинств: молитва твоя исполнилась, она стала Моим словом. Прошение твое услышано, оно стало Моим ответом. Твое приношение сделалось Моей плотью, твоя жизнь — Моей.

Однако мы не можем принести больше того, что имеем. Мы произносим молитвы, когда-то сложенные святыми, но, едва смешавшись с человеческим дыханием, они наполняются убогой «начинкой» сегодняшней нашей души: пугливым покаянием, смутной ностальгией, неодолимой немотой, несмелой надеждой. Однако Бог принимает и то немногое, что мы можем дать. Он входит в эту немощь и скрывается в ней, как Он вошел в человеческое тело и скрылся под «зраком раба», как Он сделал местом обитания Своего хлев, в котором появился на свет, солому, постеленную в Его ясли, пещеру, куда было отнесено Его убитое тело, предназначенное воскресению. Вся эта земная плоть отныне служит таинству Его пути по земле. Однако таинство прежде всего совершается в человеке, он весь, душа и тело, становится местом и «материей» освящения. Он приносит щепотку души, немного робкого упования, в обмен же получает гораздо больше того, что способен вместить. Приношения Божии, помним ли мы о том или нет, переполняют нас. Некоторым из них мы даем символические именования, такие, как «баня пакибытия» при крещении или «исполнение Царства Небесного» при Евхаристии, но реальность, стоящая за этими именами, превосходит наши способности постичь их, войти в их суть.

Но довольно тебе благодати Моей, — говорит Павлу Господь, — ибо сила Моя совершается в немощи (2 Кор. 12, 9). Немощь человека, в том числе и немощь разума — как «риза» или как милоть, которую набрасывает на себя дар Божий, и на этой ризе вдруг проступает икона Христа. Таинство освящения дает жизнь этой иконе; так в крещении всякий христианин символически умирает со Христом, чтобы совоскреснуть с Ним, в Евхаристии — вспоминает «крест, гроб, тридневное воскресение, на небеса восхождение…»[46], и воспоминание таинственно совершается в нем. Речь не идет об ученом, бесплотном символизме, но о той реальности нашего существования, в которой происходит действие драмы Христовой. Принимающий крещение принимает в дар жизнь, смерть и воскресение Христа, обещая в обмен «сочетаться» Ему и следовать за Ним на всех путях своей жизни.

Способен ли он остаться верным данному им (или за него другими) обещанию? Чаще всего нет, и тогда Господь вновь говорит ему в покаянии и причастии: довольно тебе благодати Моей. Просит ли Он что-нибудь взамен? Дар безвозмезден, и все же Бог нуждается в «веществе», в котором могли бы осуществиться Его дары (не только в вине и хлебе, но в молитвах, текстах, анамнезе). И потому на алтарь приносится «плод земли и трудов человеческих», как говорится в Приношении римской мессы, и освящается молитвой благодарения. «Благодарим Тебя о всех видимых и невидимых благодеяниях, бывших на нас», откликается канон византийской литургии.

В Церкви, как мы знаем, постепенно сложились семь таинств: крещение, миропомазание, Евхаристия, рукоположение, брак, покаяние, елеосвящение — ибо семь, говорят, священное число. Однако эта седмерица охватывает собой лишь «круг горячих точек» человеческого существования, куда в ответ на приношение веры сходит благодатный огонь, семь плавучих островков в океане благословений. Там, за горизонтом, их «плавает» гораздо больше. Но все они, по сути, сводятся лишь к единому таинству: воплощению Христа среди нас. «Тот, кто был видим как Искупитель, отныне переходит в таинства», — говорит св. Лев Великий. Это превращение происходит непрерывно. Вся жизнь, созданная и одушевленная Богом, предстает нескончаемым освящением мира. Христос — таинство всего творения, искупленного Им. Если начаток свят, то и целое; и если корень свят, то и ветви (Рим. 11, 16). Если корень — Воплощение, то поросли его суть те деяния, в которых Божие и человеческое соединяются воедино, и сама ткань этого мира становится чревом Духа.

«Она зачала от Духа Святого», — говорит молитва о Деве Марии. Всякое таинство несет в себе свидетельство такого зачатия, его новое возвещение, его «доказательство от благодати». С той поры, как к изумлению всякой плоти Слово стало плотью, взяв ее из элементов мира сего, каждый из них может стать гнездом, обиталищем, плодовитым лоном для Духа. Преходящий наш мир был создан для того, чтобы служить жилищем для Непреходящего, благословенным Храмом Пресвятой Девы, которую Бог избрал для Своих зачатий. Ибо Ты любишь все существующее, — по слову Премудрости Соломона (11, 25), и эта любовь, несущая благовестие Духа Святого, проникает во все, что есть.

Кто их способен сосчитать, эти зачатия? Мир был создан как одно необъятное лоно таинств. И «Дух Божий носился над водою», — говорит первая строка Библии. В самом конце ее в великом знамении является жена, облеченная в солнце; под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати звезд. Она имела во чреве, и кричала от болей и мук рождения (Откр. 12, 1–2).

Кто она, Жена Апокалипсиса? Сион, то есть Церковь Ветхого Завета, порождающая Мессию, община первых христиан, зреющая в испытаниях, или просто Мария, дающая земную жизнь Иисусу? Ни одно из истолкований не возбранено нам; вся человеческая семья подобна женщине в родах, которая должна дать земную жизнь Спасителю. Вся земля имеет Духа во чреве и кричит от мук рождения, и Церковь присутствует при этих рождениях и называет их таинствами. Весь мир предстает как таинство (прот. Александр Шмеман), однако средоточием таинств остается человек, ибо людей Бог предопределил быть подобными образу Сына Своего, дабы Он был первородным между многими братиями (Рим. 8, 29).

Когда зачинает женщина, то вместе с одним из «братьев Божиих», приходящих в мир, вновь загорается и дает узнать себя любовь Божия, освящая собой всего человека, и не его одного, но тех, кто предназначен когда-нибудь от него родиться и дать жизнь другим. Любовь «сгущается» в тело, складывается, светится в образе Божием, запечатленном уже на двух соединившихся клетках, ибо в их соединии реализуется замысел Божий о человеке, вся его «программа»: цвет глаз, наследственность, душа. Сотворенный из «персти» и дыхания Отца, человек несет в себе отражение Того, Кого не могут вместить и небеса небес (3 Цар. 8, 27), и все это дается ему с самого начала, с первого мгновения жизни. Задумавшись об этой непрерывной череде зачатий и рождений «не Бога постижимого, недоведомого…», Который приходит, чтобы обитать с нами, чтобы обрести нашу любовь, чтобы всю Свою силу отдать нашей немощи, могу лишь повторить за Иовом:

Любовь от Бога, читаем мы слова ап. Иоанна в Первом послании, но Его способ любить состоит в «младенческом», безоружном существовании среди нас. Рождественское «С нами Бог!» возвещает прежде всего, что Бог есть любовь (1 Ин. 4, 8). Иным словом: Бог есть приношение, дар Самого Себя. Во всех бесчисленных зачатиях, которые совершаются в Божьем мире, Он многократно и многообразно приносит Себя всему живому и неживому, так что Его творение становится теофанией. «Тайны веры» одеваются материей и словами веры, очагами, у которых человек согревается рядом с Господом. Но дальше, за пределами тех семи, сколько скрывается невидимых освящений, но также и таинств несовершенных, погасших очагов, бесполезных, никакими родами не завершенных зачатий, скажем грубее — абортированных эмбрионов присутствия Божия в мире? Ибо любовь Божия безвозмездна и беззащитна, как ребенок во чреве, который «жить собрался» и обитать с нами, чтобы никогда уже жизни не покидать.

Все, что Бог благословил руками, взглядом, существованием, остается рядом с нами и по-своему «тайноводствует» внутри нас. Воплощение Слова стало источником неиссякаемых освящений, ключом к загадке всякой тайны творения. Преп. Максим Исповедник, вслед за св. Иустином Мучеником и другими, говорит о логосах, разбросанных повсюду, и прорастание каждого из них становится знаком любви Божией, скрытой во всей твари. Сущность всякой сотворенной вещи изначально «таинственна», человеку остается лишь обнаружить ее и помочь этой сущности выявить себя как таинство. Каждое из таинств церковных требует для себя вещества (хлеба, вина, воды, масла, слова, сердца, разума), потому что Бог дает нам открыть во всякой материи (в том числе «материи мысли») ее изначальную святость, память о премудрости Его в те времена, когда…

Премудрость и святость скрыты в каждой клетке этого мира, они открываются нашему взгляду, когда мы вспоминаем об их зачатии. Во всяком зачатии Бог тайно приносит миру Самого Себя. Сие есть Тело Мое (Лк. 22, 19), — откликается в глубине мира, в сердце вещей. Но только человек способен принять Тело и осознать себя Его жилищем. И мы придем к нему и обитель у него сотворим (Ин. 14, 23). Придем, но лишь к тому, кто, по слову Иисуса, любит Меня…. Приношение не может обойтись без принятия. Основа таинства веры — в восприятии логоса, исполняющегося в человеке, то есть в собственной дарованной ему святости. Каждой из тварей святость дана изначально, она носит лик любви Божией, которая сотворила нас, но она же остается недостижимым, неисполнимым человеческим призванием. Святость в том, чтобы быть там, где скрыто Мы Троицы, или там, где есть Я Христово. Она есть всего лишь попытка приношения малого своего я Тому, Кто избрал человека как Свою обитель, Свое тело, Свой крест.

Вера говорит нам, что Слово, зачавшее нас, хочет жить в нас и стать нами. Но свои Его не приняли, как не принимают и сегодня, и едва ли примут и завтра, и потому любовь Божия кричит от мук рождения всякий раз, когда входит в мир. В таинствах оживает эта мука рождения мира в Боге. Изредка мы можем ощутить ее в себе. Но во всяком таинстве звучит приглушенно и песнь Рождества: «Яко Отроча родися нам, Сын, и дадеся нам: яко с нами Бог!»

«Живые закрывают глаза мертвым, мертвые открывают глаза живым», — говорит мусульманская пословица. Когда человек уходит «путем всея земли», лицо его вдруг светлеет на пороге. По крайней мере на миг. Но этот миг может войти и остаться в нас, живущих, чтобы когда-нибудь мы могли его вспомнить и на «луговине той, где время не бежит»[47]. Чаще, однако, отблеск былой — или уже предстоящей? — жизни, коснувшийся каким-то благословенным лучом лица другого, тотчас гаснет, не дав разглядеть его как следует. Предоставь мертвым погребать своих мертвецов, — говорит Иисус (Мф. 8, 22). Живым нужно удержать в себе частицу вечности усопших, очистить в себе их икону, чтобы не дать ей смениться ледяным, мертвым лицом.

И все же память смертна. Она умирает легко, быстро, мучительно. Приглядевшись, мы можем проследить за ее умиранием. «Есть три эпохи у воспоминаний, и первая — как бы вчерашний день…»[48]. Но вчерашний день неуловимей всего, — сказано где-то у Аверинцева. Он хранит живую теплоту вот-вот минувшего, которое еще остается с нами, но его уже почти невозможно отыскать. Затем память замерзает, твердеет, становится мумией, чужой и отчасти враждебной.

С их лицами окаменело время — их и наше. Однако горечь не только в странном отчуждении прожитого, но и в том, что удаляясь от нас, оно оставляет свой нерастворимый осадок, несмываемый след. Ничто не исчезает бесследно, ни мысли, когда-то мелькнувшие, ни впечатления, пробежавшие через наше существование. Все подлинно человеческое хочет вернуться в нас и ожить, все тянется к воскресению в духе, как и в плоти, оставшейся где-то «за гранью прошлых дней»[50].

И не только малое наше я, но вся плоть вселенной, собравшаяся, соткавшаяся в нем, хочет вернуться на свою былую обетованную землю как личностно целое. Личность есть еще и персонализированный мир; жизнь «изъясняет» себя, овладевая им, формируя его, ваяя — намерениями, линиями тела, разрезающими пространство. Человек постоянно вписывает себя в государство объектов, куда он принят временным гражданином. Он вкладывает себя в проекты и начинания, из которых слагается его бытийственный облик. Из совокупности отпечатков, оставленных всяким человеческим существованием, создается его собственный вариант картины мира — контурами, цветами, запахами жизни, чей смысл или замысел чаще всего ускользает от земного нашего разума. Тот, кто был сотворен по образу, не может уклониться от свободы пересоздавать заново то, что было дано ему в начале. Незачем говорить, что новое творение — в качестве свободного акта — может быть и убийственным по отношению и к миру, и к самому человеку.

Он творит лихорадочно и вслепую, но вот смерть, прерывая поток намерений и деяний, иной раз неожиданно позволяет взглянуть на то, что ему удается создать. В час агонии — конечно же, не всегда — она освещает какое-то главное мгновение жизни, собранное из всего отжитого и пережитого. Те, кому удается освободиться от скользких смертных колец, говорят иногда об ослепительном и неуловимом возвращении оставшейся позади жизни, которая вдруг сгущается до невероятной плотности. Как будто отпечатки прошлого, давно зарывшиеся в какой-то душевный подсознательный ил, внезапно настигаются взглядом и рывком выносятся на поверхность. Собранные в неизвестном хранилище, островки нашего я, рассеянные по жизни, вдруг подступают к нам, когда стирается — медленно или мгновенно — граница, отделяющая жизнь от смерти. Словно вся наша жизнь бежала именно к той минуте, которая озаряет все, что было пройдено до нее.

В этих опытах, назовем их так, я не стремлюсь показать, как следует правильно мыслить и науку правильных мыслей преподать другим, по примеру людей, твердых в своих познаниях и уверенно восходящих по их ступеням. Я пытаюсь не столько построить из собственных мыслей что-то убедительное и поучительное, сколько заглянуть за них и поделиться увиденным с теми, кому это может быть интересно. «Как океан объемлет шар земной»[52], дневная реальность ясных и отчетливых наших мыслей окружена реальностью нездешнего света, который изредка пробивается к нам. О. Павел Флоренский в своем исследовании об иконописи говорит о возвращенном времени как об онтологическом ключе к этому искусству. Во сне, говорит он, мы замечаем, что время может течь вспять, навстречу настоящему, иногда вопреки движению времени бодрствующего сознания. Заснув, оно словно бы уже знает, куда станет двигаться тропой сновидений, почему-то стройно организованных, прилаженных друг к другу, рождающихся в нашем спящем я, имеющем перед собой заранее поставленную цель, предустановленный образ, ожидающий нас в конце пути.

Вот одно из таких путешествий[53]: начинается оно с мирной прогулки к деревенской церкви, скоро начнется служба, звонарь подымается на колокольню, звон колоколов, поначалу мелодичный, мягкий, становится все более резким, неотвязным, пока мои глаза не начнут различать на месте колокольни дребезжащий будильник и рука не прихлопнет взломщика последнего утреннего сна. Согласно этой прихотливой аналогии рождается икона — из глубины опыта, отложившегося от предыдущих поколений, которые из какого-то дорационального, выкристаллизовавшегося внутри меня знания движутся к своей цели, известной заранее, к некому образцу, неизвестному мне, который вдруг являет и раскрывает себя в символах горнего мира. Но если материя снов разлетается быстрее пыли, видения «атомов вечности»[54] остаются воплощенными во времени и красках, которые мы находим для них.

«Художество есть оплотненное сновидение», — говорит Флоренский в «Иконостасе». Но разве самое первое сновидение, толкающее нас к художеству, не вложено в нас Архетипом всех снов, Моделью, которая предваряет то, что нам снится, нами мыслится и чувствуется? Разумеется, сия аналогия состарилась уже во времена Гомера, но не спим ли мы, чтобы открыть глаза при завершении нашей жизни? Конец, бывает, освещает начало. «In my end is my beginning»[55], — говорит Т.-С. Элиот. Иной раз и ветхие, изношенные до дыр истины сохраняют под подкладкой то, что никогда не изнашивается. Не изнашивается же наше начало, ибо оно едино у всех. То, что освещает смерть — если вслушаться в рассказы тех, кто едва избежал ее, есть именно сгусток нашей жизни, магический кристалл ее. И в этом кристалле отражается некий первообраз, изначальный лик. В нем вспыхивает последнее знание в жизни, «единственное, нужное», к которому мы хотим пробудиться.

«Так хорошо и вольно»

Доколе есть день (Ин. 9, 4), жизнь выбирает извилистые пути, свои любимые лица, игры, расчеты, победы, сновидения, подчиняя их какой-то внутренней логике, непонятной нам мудрости, чтобы добежать — если благодать изволит и душа сумеет вместить — к какой-то неведомой, скрытой в темноте точке назначения, по сути, к реальности, укорененной в нас. И тогда наше сумеречное, ночное состояние умирающих становится иногда осуществлением ожидаемого (Евр. 11, 1). Завершительное это знание рождается в кенозисе, в последнем уничижении нашего существа, двигающегося, дышащего, мыслящего.

Так умно, логично, искусно снится нам жизнь, чтобы пробудить к заданной модели, предначертанной, вписанной в нас в виде образа Божия. Просыпаясь, душа человека входит в такие слои, куда в обычное, «сонное» время ей нет доступа. Писание называет их местом обитания Твоего[56]. Здесь таится скиния славы Божией и ковчег завета, здесь скрыты пещера Рождества, Лобное место, гробница с отваленным камнем и ангелом на пороге. Все это свернуто, заложено в зерно — не в памяти даже, а в самом сотворении человека Словом Божиим, дарующим ему Свой образ, печать Своего творчества. Его дар ложится в нас и как будто засыпает, оттесняется неугомонной работой наших свободных, снующих мыслей. Но когда свобода оскудевает вместе с телом, мысли лишаются легкости и замедляют бег, дар может пробудиться и прорасти.

О том рассказывает о. Сергий Булгаков в своей исповедальной «Софиологии смерти». Ум здесь соучаствует в агонии тела, и все существо проходит через опыт небывалого обнищания, отказа от накопленных им земных богатств. Таково одно из самых подлинных «откровений смерти»[57], которые мне доводилось читать:

«Где была мысль, никогда во мне не угасавшая? Где «проблематика», всегда меня сверлившая? Я был пуст, мне была, очевидно, мысль уже непосильна. Мое существование оскудело, упростившись до телесного бытия, ставшего лишь возможностью страдания. Чувствовалась ли близость Божия? Да, она была ощутима, поскольку меня ничто от Бога не отдаляло, кроме телесного страдания, потому что отошло все другое. Эта близость Божия, стояние перед Ним лицом к лицу, было трепетно. В своей болезни ни раньше, ни после, никогда и ни в чем я не противился воле Божией, не роптал, не просил Его о помиловании и освобождении от страдания, принимал его как неизменное и несомненное Божие определение. И в этом смысле была близость страшная и святая, как у Иова. Но… она не была радостная, ибо… была насквозь пронизана одним чувством: вскую меня оставил еси? Однако наряду с этим еще одно, чего я не ведал доселе и что явилось для меня настоящим духовным событием, которое останется навсегда откровением — не о смерти, но об умирании — с Богом и в Боге. То было мое умирание — со Христом и во Христе. Я умирал во Христе, и Христос во мне умирал. Таково было это страшное и потрясающее откровение, которое тогда я, пожалуй, не мог бы выразить в словах и осознал только позднее. Одно лишь не поддающееся исчислению времени мгновение прошло между «вскую Меня оставил» и «испустил дух», между умиранием Христа в Его богооставленности и смертью. Но оно содержит в себе безмерную длительность и полноту умирания для всякого человека, поскольку он им и в нем умирает. Иначе как в богооставленности человеку и нельзя умереть, как нельзя было умереть всечеловеку, в Богочеловеке. Я ведал Христа в своем умирании, мне была ощутима Его близость ко мне, почти телесная, но… как лежащего со мной «изъязвлена и ранена мертвеца»[58].

Никто из нас, не прошедших через подобный опыт, не вправе разбавлять комментариями эти строки. Только одно: образ Распятого, который проступает в этом вещем умирании, неожиданно воскрешает в моей памяти лик, явленный Туринской плащаницей, «изъязвленный» физически и психически. Лик Распятого возникает перед нами словно в глубине, в начале нас самих вдруг обновляется Его икона. Умирая в человеке, Он открывает ему глаза.

Но здесь неизбежен вопрос — если мы носили Его всю жизнь, со дня нашего создания, почему не узнавали раньше? Или Он Сам предпочитал хранить свою анонимность, оставаться незамеченным, проходить мимо или сквозь нас? Или в повседневном нашем существовании мы были недостаточно чисты и светлы для Него? Знаю, что образ Его — с нами всегда, но Он никому Себя не навязывает, приказов на расстоянии не передает. Его при-сутствие по-своему отпечатывается на материи наших надежд, на ткани снов и слов, на рисунке поступков как некий заданный изнутри образец. Как лик Плащаницы, который открывается нашим глазам лишь в событии, которое настигает и поражает нас, когда потрясаются основания земли (ср. Ис. 24, 18). Это стенание не всегда исторгается из нас клещами боли и смертной истомы, но всяким ударом, нанесенным по скорлупе нашего я с его здравым смыслом и соображением, с его добрыми, полезными, дурными свойствами. Этот шок вызывает смертное обезвоживание нашей жизни. Влага ее с живой радостью, заботой, мыслью, «проблематикой» уходит куда-то, и наше я — как рыба, оставшаяся в пересохшем устье. И тогда лицо, сокрытое в нас, яснеет.

Апостол говорит: когда умножился грех, стала преизобиловать благодать (Рим. 5, 20). А там, где жизнь содрогается до оснований, по логике того же парадокса, лик Божий может вспыхнуть внезапно, из какой-то искры. Юрген Мольтман, прославившийся своим «богословием надежды», в недавней книге[59] рассказывает, что первое пробуждение веры произошло в нем в момент бомбардировки его родного Гамбурга, когда союзная авиация в последние месяцы войны бессмысленно и мстительно стирала Германию с лица земли. Подросток из либеральной, неверующей семьи, увидев вокруг себя смерть тысяч неповинных людей, бросил небу, откуда извергалась смерть, свой вопрос, эхо которого отдается по всей истории: «Бог, где Ты?» Столько людей утратило веру при этом вызове, но, может, еще больше душ обрело ее. Ибо сам вопрос уже несет под сердцем это Ты.

Ты? Но разве неопровержимая «виновность» Твоя не есть ли еще более неопровержимое доказательство Твоего бытия? Если есть боль, зло, уродство, абсурд, стало быть, есть и правда, и смысл, и красота, и упование, которые позволяют мне увидеть и не принимать их, а правда и смысл — в Тебе. И красота, и осуществление ожидаемого. И значит — Ты еси. Потому что Ты дал мне глаза, которые не могут примириться с бессмыслицей и гибелью. Ты еси — и не мне входить в суд с Твоими судами. Вызов Богу и нерассуждающее Его принятие связаны какой-то общей силой, неведомой правдой, ибо правда Ты еси предшествует знанию имени, знанию, боговидению, богомудрости, и оправдание — человеческому суду. Если Ты — истина, которая проявляется в основе нашего я, когда проявителем становится близость смерти? И Истина отвечает нам не словами, но из глубины воззвах, из заброшенного ею зерна, из вложенного в человека Ты. Потому что Ты пробуждается не только в светлой свободной покорности, но и в ропоте, богоборчестве, бунте. Но когда оно приходит и открывает себя, гневные рассуждения человеческие уступают ему место. Когда Истина говорит с нами, всякие наши ответы умолкают, чтобы дать дорогу очевидности властного Я. Оно рождается из этого невесть откуда взявшегося, оказавшегося под судом Ты, тайком пробравшегося в наш вопрос, в наш смертный ужас или только его и ждавшего. Так мы осознаем, что вся наша жизнь ходит кругами вокруг далекого маяка истины, неподвижного светящегося образа, данного от начала, подобно прориси иконы, которая еще должна быть написана нашими собственными, источившимися из сердца красками. И конец жизни — это особый, единственный момент обнажения ее сути. Он несет в себе доказательство моего существования во Христе: я (человек) умираю — значит, Я (Иисус) есмь. Ты, тело и душа, умаляешь пламя в светильниках, Я источаю Свой свет.

Иван Бунин в «Жизни Арсеньева» вспоминает русскую пословицу: «Знаете, как говорят мужики: «Смерть как солнце, на нее не глянешь». Источник ослепляющего и «кормящего» света и смерть сопрягаются здесь в одной, онтологически верной интуиции: непроглядная ночь и сияющий день неотделимы друг от друга.

Их трудно увидеть, ибо смерть защищает свои секреты и пропускает лишь образы прошедшей жизни, которые разбиваются, исчезают перед последней очевидностью, остающейся нераскрытой. Старость — это время, когда свет последней встречи чуть меньше прячется за обычными вещами жизни. И они незаметно меняют свой облик, свой язык, которым разговаривают с нами, так что мир становится метафорой прощания. Как в этом «поющем» отрывке из Екклезиаста:

…и зацветет миндаль;

и отяжелеет кузнечик, и расссыпется каперс.

Ибо отходит человек в вечный дом свой,

и готовы окружить его по улице плакальщицы; —

доколе не порвалась серебряная цепочка,

и не разбился кувшин у источника,

и не обрушилось колесо над колодезем.

И возвратится прах в землю, чем он и был;

а дух возвратится к Богу, Который дал его

(12, 5–7).

Когда человек уходит, его вселенная — все, что построили его руки, впитали уши, удержали глаза — торопится за ним. Попробуем войти в ритм этих слов: жизнь «оскудевает», как ей и предписано по закону всего живущего, без вопля, без вызова, лишь с сожалением во взгляде, не хотящем оторваться от этого медлительного угасания… Лик Христа еще не открыт, и все же нам кажется, что все движется к невечернему свету, который стоит за спиной вещей и ложится на картину ухода. Обжитый нами мир возвращается в землю, матерь и могилу всякой твари. Дыхание человека освобождается от тяжести, неизбежной в земном существовании, а дух — от образов, которые окружали его, и нагим, оскудевшим возвращается к Богу, Который дал его. Дыхание, та ruah, которая наполняет собой все, облекает формы всего, чем и в чем мы живем, ныне уходит как малый луч, который «отступает» и прячется в солнце.

Вот почему смерть может стать обновлением иконы внутреннего нашего лица (Оливье Клеман), на котором выступают черты лика Христова. Мы носим его в себе. Ап. Павел призывает нас обновиться духом ума вашего и облечься в нового человека (Еф. 4, 23–24). Часто, слишком часто, всей жизни ветхого человека не хватает для того, чтобы только приступить к этой нелегкой работе облечения. Тогда то, что жизнь не успела совершить, довершает смерть. Она (не само умирание, конечно, но Бог, Который говорит с нами, когда не только уста, но и дух наш бывает не в состоянии произнести ни единого слова) открывает нам эту иную реальность, но мы не имели ни смелости, ни времени взглянуть ей в глаза. Христианство поставило смерть в центр своей веры: мы крестимся в смерть Христа, попирающего «смертию смерть». И эта смерть срывает сросшиеся с нами маски и облачения, упрощает нас, т. е. доводит до изначальной простоты вздоха, дыхания, чистого страдания, отнимающего все, вплоть до самосознания. Убывание жизни, отбирая все роли (даже самые героические и благородные), может обратить наши глаза к началу нашего существа, туда, где просыпаются Любовь, Суд, Лик. Вот почему эвтаназия, эта подслащенная смерть, не должна бы искушать христианина, ведь она крадет возможность той последней горечи, в глубине которой происходит очная ставка с окончательной истиной прожитой жизни, для которой мы не успели прозреть, с той главной, может быть, вестью, которую Бог приготовил для нас напоследок. Своей смертью Христос может крестить нас в нашей, чтобы тотчас облечь — как разбойника на кресте — в нового человека, созданного по Богу, в праведности и святости истины (Еф. 4, 23–24).

Святость истины нуждается в живых красках, они идут на создание иконы премудрости Божией. И Премудрость может открыться нам в смерти, чтобы принять во всеобщее спасение. Но мы должны быть достойны этого часа. «Веруяй бо в Мя, рекл еси, о Христе мой, жив будет и не узрит смерти во веки…»[60].

Смерть всегда представала в облике перехода. Христос Своей смертью сказал нечто гораздо большее: смерть — пасхальная радостная тайна, преображающая, страшная, лишающая нас накопленной тяжести, притягивающей к земле. И потому она может стать просветлением нашей изначальной богоодаренной человеческой природы. Конечно, и до воплощения Христа существовала ясная, профетическая интуиция Богоявления, Боговстречи. Так хмель ожидания того, что Господь придет и спасет, слышится в восклицании Иова:

…я во плоти моей узрю Бога.

Я узрю Его сам;

Мои глаза, не глаза другого, увидят Его.

Истаевает сердце мое в груди моей!

(19, 26–27).

Смерть — последняя весть жизни, когда гаснущие мои глаза могут узреть незримое, но это незримое иногда посылается нам и для того, чтобы с ним или в нем — жить. Испытания могут схлынуть (как у Иова), а силы еще на какое-то время вернуться, чтобы научить новому знанию (как у о. Сергия), оставив память об агонии как встрече с Лицом, когда-то осветившим нас. Некоторые из стоящих здесь, т. е. учеников Христовых, пожелали посвятить поиску этого Лица все отпущенное им время. И этот поиск всегда требовал отказа от той манящей, благословенной красоты, к которой столь жадно тянутся все пять наших чувств. Словно скудельные сосуды надо наглухо закупорить, чтобы в них мог просиять таящийся где-то свет изначального образа. Так затвор с его добровольным отказом от «картин жизни», стоящих между Ликом и нами, не есть ли попытка пройти через умирание ради поиска Того, Кто умирает и воскресает в нас? Блажен муж, которому, как Иову, дано было истаять сердцем, и в последнем покаянном оскудении, предельной немощи своего существа прозреть образ Божий в себе, сделаться полотном, послужившим некогда плащаницей, на которой отпечатались следы Страстей Христовых.

Унесли Господа из гроба, и не знаем, где положили Его, — говорит плачущая Мария Магдалина ошеломленным Петру и Иоанну, а затем двум Ангелам в белом одеянии сидящим…, где лежало тело Иисуса (Ин. 20; 2, 13).

Его положили в тебя.

О. Павел Флоренский в «Водоразделах мысли» припоминает такой анекдот.

«Умный мужик» допытывается у ученого мужа:

«Я понимаю, — говорит он, — что можно сосчитать звезды и определить их расстояния, но скажите, ради Бога, как вы, — спрашивает он астронома, — как вы узнали их названия?»[62]. Первым ответом может быть только взрыв смеха, последним же — изумление. Удивление перед неожиданностью собственного знания. И вправду, откуда приходят имена вещей? «Словотворчество есть взрыв языкового молчания, глухонемых пластов языка», — говорит Хлебников[63]. Но как возникают «глухонемые пласты»? От умения безмолвно общаться с предметами. Ранний Флоренский так передает свой «лирический» опыт рождения слова из созерцания:

«Каплею висела у горизонта Утренняя Звезда. Но знало сердце, что эта Звезда дрожит не вовне его, не на своде небесном, а во внутренних пространствах самого сердца, расширенного до небосвода. И восходя в сердце, восходящая Звезда была прохладна, и девственна, и чиста»[64].

Звезды, как и все, что носит имя, находят в нас путь к своей перво-зданности, перво-названности. Где-то они существуют как светящиеся точки, но их нужно найти, вызвать из молчащей памяти о творении. Ибо в нас живет память о пра-именах. Бог, едва сотворив человека, благословил его войти в полноводье пока неведомых, никем не произнесенных слов, позволил ему вольно плавать в океане идей и форм, которые предстояло запечатлеть на всем сущем, освоить для них пространство. И все эти печати хранятся в Адаме, скрытом во всех нас. Они суть ключи сегодняшней нашей «говорящей» культуры, которыми можно отомкнуть все, что человек открыл, создал, организовал, придумал. Пути навигации мысли и следующих за ней поступков сложились в некий внутренне согласованный строй, стали наукой, выкристаллизовались в искусстве, основали человеческую общину. Писание начинается со слов: В начале Бог сотворил небо и землю. Земля же была безвидна и пуста (Быт. 1, 1–2). Но Дух Божий, носившийся над водою, повелел, чтобы «безвидное» стало доступным воздействию человека, Им задуманного, чтобы то, что было вызвано из небытия Словом, было отчеканено в понятиях, ознаменовано в символах, представлено в языке или художестве силой его творческих актов.

Но не только это. Бог наделил человека собственным образом, тем, что присуще только Ему, принадлежит Его сокровенным глубинам. Его глубина вошла в человека и растворилась в нем, чтобы человек мог наполнить ею среду своего обитания. Да светит всем в доме — как говорит Иисус (Мф. 5, 15). Одно из чудес христианства заключается в его светлой, редко замечаемой щедрости; среди монотеистических религий лишь оно одно легко позволяет переводить невыразимое, не поддающееся никакой догадке, в то, что может стать видимым, схвачено мыслью, совершено, изображено, высказано, изготовлено человеком. Оно несет весть о данном нам от века таланте наделять невысказываемое ответственным и прозрачным смыслом, обращать тайну присутствия Божия в межчеловеческое общение. Язык вещей, связующий нас и все бытие в единое целое, мы можем прочитать как тайнопись, обладающую безмерной значимостью. «Космос — лестница разной степени словесности, — говорит А.Ф. Лосев. — Человек — слово, животное — слово, неодушевленный предмет — слово. Ибо все это смысл и его выражение»[65]. Вся тварь в своей совокупности разве не образует свод Писания, всякое творение не есть ли одно из благословенных имен в Господнем словаре?

Писание твари некогда было священным, и она мучится и стенает, чтобы стать им когда-нибудь вновь. Все, что из Слова вышло, стремится в него вернуться. Его наследие имеет различные формы, которые легко перетекают друг в друга; слово как объект предстает в звуковом физическом аспекте, оно несет смысл, который мы ему придаем, служит орудием, которым мы пользуемся, или символом, который может быть вызван нашей памятью или угадан ею вновь… «То разум говорит «слушаюсь» звуку, то чистый звук — чистому разуму»[66]. Но слово может служить и внутренней своей иконе, и тогда в нем может обновиться и блеснуть то, что некогда было хорошо весьма. Потому что все сущее, тварное хранит свою перво-красоту, вложенную в него Творцом. Однако то, что было хорошо когда-то, не утрачено нами окончательно, оно живет в каких-то невидимых пластах и его еще можно найти, восстановить в себе, со-творить заново. Одно из главных призваний человека — возвращение или восстановление языковых и пластических образов, коими он был некогда одарен. Близость Божия посылает добрую весть о себе в именах вещей, в их символах, в молитвах, обращенных к Нему, в предметах, созданных «трудом человека». Благодаря Его открытости мы входим в семью тварей, носящих на себе печать Его любящего соседства. Тот, Кто есть, Сущий (Исх. 3, 14) — по ту сторону всего, что человек способен построить, выразить в словах, представить в воображении. И все же его человеческие «труды» (дела, храмы, сказания) пролагают пути, которые ведут к месту Его обитания, принимают на себя печать руки Его.

Приношение образа в качестве неисчерпаемой возможности для творчества, знака ничем не стесненного доверия, есть один из даров, принесенных на землю Воплощением Бога-Слова. Незримое отдает себя зримому, позволяет узнавать себя в том, что человек создает словом или руками, обживает в пространстве, в котором он существует. «Сын Божий стал Человеком для того, чтобы человек мог стать сыном Божиим», как говорили св. Ириней Лионский и св. Афанасий Александрийский. Однако разве Бог не стал Человеком и для того, чтобы лилии одевались лучше, чем Соломон одевался во всей славе своей, чтобы деревья могли беседовать со звездами, пчелы колдовали, жужжа, над цветами, чтобы вода принимала в себя солнечные лучи и человеческие лица могли отражать их. Бог вочеловечился для того, чтобы распахнуть, сделать видимой несказанную человечность созданного Им мира, ту, что была «от начала» во всех его способах быть для нас. Все предано Мне Отцом Моим, — говорит Иисус (Мф. 11, 27), и то, что было предано Сыну, отдано людям. Отныне (после Воплощения каждый день начинается с «отныне») то, что Христос воспринял от Отца, Он вручает человеческой свободе. Свобода способна принять и вместить этот дар, стать для него сосудом, почвой, чревом, руками и тем самым — новым источником откровения Бога в мире.

Ибо откровение — не столько внезапная молния с неба на пути в Дамаск, но скорее поток, непрестанно текущий в невидимой основе нашего существования. В этом потоке вновь и вновь «изображается» Христос во всем, что чрез Него начало быть (Ин. 1, 3). Его можно найти повсюду. Но лишь человеку, чья свобода смогла вместить или «стяжать» в себе дар Духа Святого, дано стать этим изображением и узнавать его в других, ближних и дальних. «Благодаря Духу Святому мы носим образ Сына так же как Сын есть образ Отца» (св. Кирилл Александрийский).

И мы приняли этот дар, как бы и не заметив его.

Кто может сосчитать все изображения Сына или иконы Богоматери? Искусные, поразительные или посредственные, все они стремятся к тому, чтобы «творить воспоминание» о своих прототипах. Те, Кто изображен на них, сами дали Свое согласие на то, чтобы быть «объектами» видения, созерцания, воспоминания, любви. Они согласились и на то, чтобы стать также и «предметом пререканий», отторжения или бунта. Их Лики открыты и беззащитны перед нашим взглядом. Если заповедь: Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно (Исх. 20, 7), не слишком исполняется, но и не совсем забыта, то другая, скрытая или скорее вложенная в нее христианством заповедь — не воспроизводить того, чего не видел, не понял, не почувствовал — никогда не была услышана. Однако «неисполнение» ее допущено, в каком-то смысле даже и предусмотрено. Коль скоро Бог вошел в человеческое тело, Его зримый облик становится подвластен законам мира. Присутствие Божие может быть внесено в любой из скудельных сосудов, даже самый ненадежный, наименее подходящий для хранения каких-либо сокровищ.

И все же почему же Он решился на этот риск? «Cur Deus Homo», как озаглавлен знаменитый трактат св. Ансельма. Ответы на этот вопрос могут быть столь же многообразными, как и изображения Богочеловека. Помимо «великих решений», заключенных в церковном Предании (тайна искупления, в которой век за веком мы открываем новый неразведанный смысл), всякий ученик Христов наделен харизмой искать собственные ответы, облеченные в его опыт, его систему символов, в язык встреч и открытий, освоенный им в жизни. Его ответ становится его личной, им хранимой иконой. Имя, которым он наделяет Бога (даже если он не может его выговорить, если оно для него непроизносимо), может нести на себе отсвет Того, Кто пребывает за словом. Посланный Адаму талант находить имена тварей, кажущийся нам столь естественным, способность изображения словами вещей телесных и духовных, несет в себе обетование грядущей, тогда еще не раскрытой человечности Бога.

До грехопадения вещи говорили о ней яснее и громче, чем теперь. Они отражали собой присутствие Сущего, которое сегодня мы пытаемся передать зримыми образами. Ценность их — не в абстрактной или иной произвольной живописи, не в прихотях закусившего удила субъективизма, но в предельной верности — пусть до конца она не осуществима! — сокрытому оригиналу. «Оригинал», первообраз запечатлен где-то в безмолвных пластах, и потому нам бывает необходимо о нем припомнить, чтобы рассказать о том, что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши... (1 Ин. 1, 1). Не спрашивайте — где, когда, почему. Нигде, в те времена, когда нас не было, просто так. Но именно в верности этой памяти о том, что мы видели, даже и не своими глазами, но глазами святых, тому, что мы осязали, — не своими руками, но крылами наших Ангелов-хранителей — мы возвращаемся к тому, не находящему для себя слов «началу». Слово стало плотию, однажды и навсегда, во плоти Иисуса из Назарета, но — множество раз в красоте, теле, голосе, форме Им сотворенных вещей. Каждая из них, будучи носительницей Логоса, способна стать отражением Его образа или скорее вернуться к своей иконе, предварявшей ее создание. Всякому человеку, пришедшему в мир, надлежит написать ее заново, «уплотнить» в собственной жизни, увидеть Слово глазами Матери.

Стало быть, призвание каждого из нас в том, чтобы найти в себе «изначального» иконописца? Конечно же, речь не идет только о живописи, но и о нравственном законе, удивлявшем Канта, о молитвенном приношении Богу, о всяком «изображении» Христа словом, делом, помышлением. Человек наделен талантом, правом, дерзновением облекать в образ, в видимую форму, в энергию мысли бытие Того, Кто сказал, что Он благоволит обитать во мгле (3 Цар. 8, 12). Речь не идет о каком-то интеллектуальном платонизме, но о соучастии в «работе Господней», соработничестве Слову, которому, по словам св. Иустина Мученика, причастен весь род человеческий. И не только один человеческий род, но и племя самых дальних наших родственников из необъятной семьи тварей. Каждому из них присуща своя утаенная красота, всякая вещь несет свое «умное небо», видимое лишь на лоне Господнем. У рода человеческого есть долг перед ними, и долг этот — в том, чтобы все сотворенное выносить к свету, лицо за лицом, предмет за предметом, чтобы смотреть в глаза Премудрости, изъясняющейся в именах звезд, в строении молекул, на всех, пока невнятных, ждущих своей дешифровки языках вещей. Именно от постоянной измены этому долгу вырастает вся та дурнопахнущая масса продуктов, произведенных человеческой мыслью. Бог изгнан из нее бесповоротно, как Он может быть изгнан из гекатомбы абортированных эмбрионов, из отравленного неба, моря, языка, взгляда, сердца, разума.

Но умы их ослеплены, — говорит о нас апостол Павел, и когда мы читаем книгу сотворенных вещей, покрывало… остается неснятым (2 Кор. 3, 14). Оно не снимается какими-то особыми усилиями, оно исчезает во Христе, в Ком сокрыты все иконы вселенной, созданные «до основания мира». Они были сотканы во чреве матери (Пс. 138, 13), вышли из Слова Божия, истока всего живущего. Войдя в историю людей, став Человеком, рожденным от Жены, Иисус принес в Себе дарящие жизнь глаголы Отца — в их божественной плотности и человеческой неповторимости, произнесенные во всех вещах, видимых и невидимых. Христос — сосредоточие изначальных имен, приходящих из бездны… и премудрости и ведения Божия (Рим. 11, 33). Они родились не от нашего сочинительства, но вышли из света первого дня творения, того, который должен вернуться на землю лишь в Царстве Христовом…

Ибо оно приблизилось (Мф. 3, 2), и его близость, его движение к нам есть состояние нашего искупленного мира, которое находит для себя непрестанно обновляющийся, все более неожиданный смысл. Близость Царства выражает себя и в том, что иконы, заложенные в творении, стремятся через человека к своему обновлению во Христе. Каждый из тех, кто создан по образу Божию, призван к собиранию первоначальных образов вещей, чтобы вернуть их Богу и даровать им жизнь вечную вместе с людьми. Речь не идет об «идеях», платоновых или иных, но об очищении и прозрении сердца, ослепляющего себя фантазиями и страстями. Но когда обращаются к Господу, — говорит Апостол, — тогда это покрывало снимается (2 Кор. 3, 16). Снимается покрывало — и Царство предстает перед нами несказанно близким во всем, что Бог сотворил.

Так почему же Слово стало плотью? — спрашиваем мы у сотворенных Им вещей. Для того, чтобы «всякое дыхание» и всякое молчание плотью хвалило Слово, которое вызвало ее к жизни и всякая плоть своим голосом, своим образом, своей немотой могла воспеть свою новую песнь Творцу.

«Cur Deus Homo?» Не пришел ли Бог в мир, чтобы стать открытым Лицом, отражающимся в других лицах? Хлебом Жизни, готовым напитать собой все живущее? Человеком, дабы вернуть мир к его утраченной человечности, которая раскроется лишь в Царстве Христовом? «Явление Христа было даром людям», нередко говорим мы, но оно было также и вызовом, призывом, долгом, служением, судом. На суд пришел Я в мир сей, чтобы невидящие видели, а видящие стали слепы (Ин. 9, 39).

Но мы помним, что подлинное лицо суда в мире — любовь, которая милосердствует… и сорадуется истине (1 Кор. 13, 4), когда открывает и узнает ее за преходящим обликом мира сего.

Некто Каиафа, первосвященник, тотчас переставший быть «некто», как только вписал свое имя в круг убийц Иисуса, едва ли не постиг «христианский» смысл Его смерти, когда предсказал, что Иисус умрет за народ, и не только за народ, но чтобы и рассеянных чад Божиих собрать воедино (Ин. 11, 51–52).

В буквальном смысле, если следовать словам Евангелиста, пророчество Каиафы явило свою правоту уже в те дни, когда оно было сделано, и будет сбываться и впредь до конца истории. Однако оно было произнесено тем, кто приходит, чтобы украсть, убить и погубить (Ин. 10, 10). Ненависть ослепляет дух, говорили отцы-пустынники, гнев обкрадывает наше зрение. В его спазмах наше существо теряет способность к восприятию прозрачной реки реальности, к нам доходит тогда только видимость ее или тень. Тень прячет в себе духовную ложь, которая возвращает нам лишь зеркальное отражение наших страстей. И, может быть, самая зловредная из сих страстей состоит в нарушении заповеди «не укради», т. е. яростного желания присвоить себе мир, захватить для себя наибольший и наивкуснейший кусок его, чтобы затем утащить его тайком в камеру ненасытной человеческой самости, подчинить его первосвященству нашей субъективности. Разумеется, в нарушении этой заповеди можно, как всегда, найти и попрание всех остальных. И потому страстью сильнейшей становится гнев, обращенный на тех, кто встает на пути такого захвата и обладания.

Грех этот гораздо более распространен, чем думают, ибо он увертлив и ускользает от нас. Он обращен против Духа, подающего нам ясность зрения, в котором мир открывается — пусть на мгновение — под взглядом Божиим. Вещи, согласно сокрытой их природе, люди, какими они были сотворены и кем предназначены стать, всякое творение Божие в первоначальной радости замысла о нем — все это может стать доступным нашему духу в семенах Слова, упавших в нас и разбросанных повсюду. Воспринимать мир в оригинале, читать его в подлиннике, таким, каким он был когда-то записан, дано нам от начала, ибо слова, некогда составившие эти записи, хранятся в первом Адаме, живущем в нас. Но они стерлись, забылись, и Христос пришел к Адаму и для того, чтобы слова Божии в нем вызвать из немоты.

Со дня создания своего человек предназначен к тому, чтобы слышать Слово (Лк. 11, 12) и видеть Невидимого (Евр. 11, 27), откликаться сердцем на премудрость и разум (Иов. 12, 13) Небесного Отца, Который доныне делает (Ин. 5, 17), т. е. дарит нам Свое творение. Увы, тишина Его делания всегда закрыта от нас неуловимым шуршанием мыслей, неустанным шевелением страстей, подземным кишением грешной души. И все же изначальная прозорливость, когда-то осенившая нас, не притупилась окончательно. Столько человеческих лиц еще сохраняет в себе какой-то отпечаток дальнего, незримого света. И в этом свете приоткрывается его источник, как сказано у ап. Павла с присущей ему ликующей отвагой:

Мы же все, открытым лицом, как в зеркале, взирая на славу Господню, преображаемся в тот же образ… (2 Кор. 3, 18). По сути же, «то, что человек созерцает, он отражает», — говорит комментарий к Новому Завету[67]. Однако то, что человек отражает, тем он внутри себя и становится. И преображается в тот отражаемый образ. Он был им в начале, когда был создан помышлением и произволением Господним. Следуя за этим помыслом — а усилием духа мы можем повернуться к нему — мы приближаемся к секрету образа, дарованного человеку. Открытое лицо — лицо, отразившееся в очах Божиих, которое не таит себя от Его взгляда, впитывает Его свет. И такое лицо становится таинством общения, преображающимся в образ, по которому было сотворено.

«В бесконечной темнице мира лицо пробивает брешь, становится прорывом трансцендентного»[68]. Однако даже и в темнице любая вещь, вышедшая из рук Божиих, обладает каким-то незаметным своим лицом. Часто, едва ли не всегда, оно закрыто маской. Но и под маской пробиваются черты, по которым можно угадать любовь, которая сотворила лики вещей. Та человеческая любовь, в которой весь закон и пророки, находит себя и в том, чтобы узнавать помысел и промысел Божий о всяком творении, искать за ним первообраз, Прототип… Все буквы алфавита земли, из которых сложены вещи, вращаются вокруг Альфы и Омеги, все имена их на свой лад откликаются на зов Пастыря.

Я… знаю Моих и Мои знают Меня (Ин. 10, 14). Иисус — центр, к которому обращены все энергии, пронизывающие творение, как говорит преп. Максим Исповедник. Лица людей и иных овец не сего двора втайне обращены к Доброму Пастырю, уши их изначально настроены на Его голос, интенции наших мыслей были когда-то намагничены силой, исходящей из отдаленного истока первоначального Слова. Но если Христос — Лик Бога Живого, открывающий нам человечность Бога, то и все творения носят образы любящей мысли Божией, воплощенной уже в строении их плоти, в самой их телесности, в их соотнесенности с человеком. Человеку даны глаза, способные прочитать весть, заключенную в каждом дыхании, он наделен слухом, настроенным на Слово, откликающееся во всех одушевленных и неодушевленных тварях.

Восточная традиция напоминает нам об «умном небе», задуманном и сотворенном как икона творения. Но разве не вправе мы предположить, что и земля под ногами бывает «умной», как и трава, звезда, молекула или пролетевшая мимо нас хлебниковская «стая легких времирей»? Можем ли мы говорить о божественном уме как о сокровищнице первообразов, заложенных как в основании вещей, так и у корней нашей способности видеть их лики, воспринимать их сущность? «В Боге, — учит преп. Иоанн Дамаскин, — пребывают изображения и образцы тех вещей, которые имеют от Него быть, т. е. Его совет — предвечный и всегда остающийся неизменным»[69]. Все творения рождаются от Слова как Его дети, сосуды, хранящие в себе Его энергии, Его понятия, облеченные в плоть. «Понятия не суть образы, хотя они и не лишены образов», — говорит Аристотель («О душе»). Каждое существо по-своему «проповедует славу Божию» (ср. Пс. 18, 1), являя нам изначальный свой ум или образ, начертанный когда-то в лоне Слова… Но для того, чтобы они могли что-то явить или рассказать, люди, как высшие из тварей, должны взять на себя их немоту, найти и подарить им средства общения с нами, способные передать их способ бытийствовать. И эти средства (все смыслы их, все краски бытия, биение крыльев…) организуются, собираются, высветляются в человеческом духе. Ибо человек несет и открывает в себе общий язык творений.

Евагрий, один из отцов древнего восточного монашества, говорит, что Господь доверил человеку, как агнцев доброму пастырю, все мысленные представления этого мира. «Дело любви — предоставлять себя каждому образу Божиему так же, как и Первообразу, даже если бесы и стараются осквернить эти образы»[70]. Каждый из нас переполнен потоком мечтаний, приливами зрительных впечатлений, океаном знаков, добрых и злых, без спроса входящих к нам в сердце. Бог вручил Свой космос «мыслящему тростнику», простер звезды над нами, учредил нравственный закон внутри нас, дабы привести все это к изначальному их разумению, сокрытому под внешним, столь часто оскверненным обликом «чего-то жаждущей души» и преходящего мира. Он послал нас в страну Своих тварей в качестве делателей — тех, кто творит вслед за Ним, по Его образцам, чтобы мы продолжили Его труд, пришли к познанию Его мудрости. Человек пребывает, трудится, странствует посреди необъятного количества предметов, одаренных душой хрупкой, робкой и прячущейся. Ее следует открыть, облечь символами, откликающимися той сущности, которая была дана им в момент творения.

Что стоит за словом символ? Общение между видимым и невидимым, очищение первого вторым, примирение между ними на пороге Царства, в котором символов уже не будет, потому что все станет тем, что есть и неотделимо от реального. Все наши познания, будь они истинными или не вполне, все образы, которые мы производим, хорошие они или не очень, суть лишь заблудшие овцы, доверенные попечению пастырей, собирающих детей Божиих. Так же, как и горы и реки, города и заводы, «идеи» Платона и инструменты хирурга, цифры и электронные аппараты должны когда-нибудь составить единое стадо….

Паси агнцев моих, — повелевает Воскресший Петру (Ин. 21, 15), и одно из последних Его слов на земле стало Его ключевым заветом. Он оставлен пастырю, нареченному камнем Церкви, но также и Кифе, сыну Ионину, а в широком, щедром смысле и каждому из нас, детям наших отцов, называются ли они Ионой, Иохананом или Иваном. Если Христу дана всякая власть на небе и на земле (Мф. 28, 18), то Петр облечен «председательством в любви», как учит св. Игнатий Антиохийский. Однако каждый человек — Петр, когда открытым лицом, … взирая на славу Господню (2 Кор. 3, 18), он председательствует в любви у творений Божиих…

Иисус не спрашивает Симона, любит ли он тех, кого должен пасти. Он говорил об этом раньше. На этот раз вопрос Его звучит прямее, настоятельней, универсальней. Опечаленный Симон недоумевает: Господи! Ты все знаешь; Ты знаешь, что я люблю Тебя (Ин. 21, 17). Но, может быть, вопрос заключал в себе нечто другое: «Любишь ли ты Меня в Моей пастве, любишь ли ты Меня в братьях и сестрах Моих, в этих телах, зачатых и сотворенных Словом, Которое стало плотью, чтобы спасти всякую плоть?» И тогда твоя любовь станет единственной формой вселенского священства, и в ней исполнится задача, возложенная Богом на человека, — собирать воедино всех агнцев Божих. Повиноваться Слову, вложенному или «произнесенному» в них, возвратить их милосердию Христову, вернуть им ум Христов, восстановить в них достоинство детей Его мысли, привести их в Его Царство. И все это охватывается заветом:

Но пастух без любви — чаще всего вор или мясник. Он губит изначальный замысел, вложенный во всякое творение, переиначивает разум, в нем скрытый. Мы знаем: человек способен все перестроить, переиначить мир в своем эго. Однако утаенный замысел вещи, внутренняя ее форма будут по-своему сопротивляться этой перестройке. Скрытый спор внутри художественного творения, как и научного открытия, составляет невидимую драму больших художников, мыслителей, ученых, как-то слышащих отдаленное эхо работы Господней. Ибо они, мастера красоты или знания, ведают лучше, чем их подмастерья, «природу вещей» тварных, которая вовсе не всегда — скажем прямее — очень редко открывает себя после их обработки. Самые великие из них приближаются ближе всего к Тому, Кто превосходит всех художников, оставаясь все же именно «Изряднохудожником»[72] по сути Своей. Они воспринимают Его — сознательно, но чаще всего как-то двоемысленно, темно, бессознательно как Соперника. Об этом говорит православный богослов митрополит Иоаннис Зизулас:

Однако что нам в конце концов «дано»? Когда птица перелетает с куста на куст, повинуясь какому-то неведомому нам расчету и желанию крыльев, не следует ли она в то же время маршруту, уже предначертанному для нее? Существует ли какой-то предварительный план ее перелета? Мы всегда готовы порассуждать о свободной воле, но все те, кто взлетает, крадется, переползает с места на место в поиске пищи, следует путями жизни, предписанной им Премудростью, действующей в каждой из тварей как двигательная сила, как основа ее бытия, как первоначальный образ. Однако именно человеку дана особая отзывчивая ясность при восприятии всех этих образов, дан слух для того, чтобы слышать совет Божий, хотя мы можем и прекословить ему. Человеческое творчество и слышит и прекословит одновременно. «Здесь, — говорит Достоевский, — Бог и дьявол борются…». Художники прошлого и настоящего невольно становятся пророками и свидетелями драмы, которая изнутри разрывает нас: столкновения между проектом, вложенным в творение Богом, и «восстающим на Бога» (как протестант Эмиль Бруннер определяет человека).

Сегодня мы открываем, что завет Христов распахивается в широту космоса, он выступает из тени всеобщего кризиса, угрожающего всему живущему. Кризис вызывается насильственной человеческой рациональностью, которую глобальное эго нашей цивилизации навязывает создаваемому им образу мира. Этот образ создается человеческой похотью власти, обладания тем, что предстает перед нашими глазами и мыслью. Воля к обладанию противоположна тому, что подразумевал Иисус под тем пастырством, которое Он трижды возложил на Своего рыбаря. Пасти овец — значит отвечать тайному призыву, который исходит от каждого из творений Божиих. Пасти овец — значит вести их в сторону рая, который они утратили после грехопадения человека. Пастырство Христово состоит в том, чтобы соединить всех детей Божиих в образе Сына, чтобы все проросшее от Слова возвратить Духу: смысл, форму, строение, но прежде всего святость, данную при творении. Святой Марк завершает свое Евангелие другим заветом: Идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари (Мк. 16, 15), по сути, это то же, что и паси…

Идти и пасти — в этих словах открывается пространство, распахивается широта земли и души. Идите по всему миру, но идите также и в глубь самих себя, неизменно повинуясь голосу: Ты иди за Мною (Ин. 21, 22). Будь тем, кто ты еси, стань Моей любовью, и Моей смертью, Моей жертвой и Моим священством.

Символ веры первых христиан был краток, плотен и прост; само его звучание было в чем-то подобно вспыхнувшему внезапно свету. Апостол Павел передает его так: Ибо если устами твоими будешь исповедовать Иисуса Господом и сердцем твоим веровать, что Бог воскресил Его из мертвых, то спасешься (Рим. 10, 9).

Исповедание это легко можно свести к его ядру: Иисус — Господь. Некогда оно обладало громадной, как будто взрывной энергией, выражавшей себя в небывалом излиянии Духа. Сила, заложенная в имени Иисуса, проникала во всякую плоть, разряжалась во все новых обращениях и соединяла обращенных в общины, облекалась в молитвы, собирала Соборы, чеканила догматы, наполняла видения молящихся. Она простирала облако свидетелей (Евр. 12, 1), проливалась с кровью мучеников, посылала одних проповедовать Евангелие даже до краев земли, других уводила в пустыню, слагалась в пророчества, в каноны катакомбных литургий…

Символ веры, заключенный лишь в имени, утверждал мессианское достоинство Иисуса и обетование спасения. Он был обращен к непроницаемому прошлому первого дня творения и одновременно к будущему, уходящему за пределы времен. Он связывал собой «мир сей» и тот, который должен прийти, соединял реальность сегодняшнего дня с чаемой жизнью будущего века. Ибо исполнилось время (Мк. 1, 15), значит, исполнение его вошло во всякое «здесь и теперь», которое открывает себя в бесконечном.

Власть имени, которое Господь избрал для Своего существования во плоти, могла покорить или растопить в себе всякое иное владычество. Крепость его и жар не иссякли и в наши дни. Мы просто не замечаем всех искр, падающих из его невидимого ядра, из опаляющего начала. Никакое ледяное потустороннее не заставит свернуться кровь имени Божия, никакое Вечное Возвращение не поймает его в свою ловушку.

Здесь, ныне, с ближними, с дальними — Иисус (есть) Господь. Он — с нами и не только с нами живущими; Его присутствие освещает собой всю историю людей, бывшую до нас. Его имя странствует со столетьями, служит устам, путям, движению, дыханию Духа во всякую эпоху. Исповеданное однажды, оно не каменеет, не запечатывается в хранилище вплоть до Страшного Суда, но несет в себе бесконечную причастность ко всему, что было, будет, есть. Оно вспыхивает вновь и вновь, окликает нас по дороге, идет поодаль или совсем рядом.

ΚΥΡΙΟΣ ΙΗΣΟΥΣ

Все Евангелие умещается здесь в двух словах, несущих три вести: одна возвещает историчность Иисуса из Назарета, Который пребывал с нами, другая предоставляет нам язык для нашей веры в Отца, Которого не видел никто никогда, третья открывает таинственную полноту того, что Их союз, Их единство, конкретного Человека и непостижимого Бога, обнаруживает, являет себя в то мгновение, когда мы провозглашаем Иисуса Господом — в беспредельности настоящего. То, что мы произносим сегодняшними словами, и то, во что веруем сердцем, соединяет в себе отделенное от нас историческое событие и обетование новой встречи. Слово стало плотью в лоне человеческого существования, неотделимого от его жизненных ритмов: рождения, возмужания, старения, кончины. Господь обитает по ту сторону наших сроков, но Он — «с нами Бог», Бог той эпохи, которая выпала нам на земную долю, — «при Понтийстем Пилате», как говорит наш Символ, но также и при Нероне, Константине Великом, Грозном Иване, Сталине, в лето благоприятное, под тайной беззакония или под чем-то иным. Он — Тот, кого пророк называет Ветхий денми (Дан. 7, 13), и возраст Его включает в себя пропасть шести дней творения, но также безмерность эсхатологического чаяния о преображении всей твари.

Следуя по следам этого имени, мы находим и Младенца в пеленах, лежащего в яслях (Лк. 2, 12), Которого Его Мать когда-то носила на руках и, улыбаясь, показывала родным, которые приходили взглянуть на Него. Мы видим крест, тянемся к Воскресению, и все это вписывается в то неиссякаемое настоящее, которое было, есть и грядет и пребывает с нами как нетускнеющая икона Его обитания на земле.

Бог, став Человеком, соединил Свое бытие и с теми периодами человеческой жизни, которые составляют ткань или природу временности. Он подчинился им добровольно, хотя и остался их Господом. Назовем эту природу тварью и, может быть, даже упрямой тварью. В эпоху творения мира бывшая одной из Его овец, она стала теперь Его ярмом, пастырем, хозяином, спутником, небом, землей, друзьями, встречными, судьями и в конце концов палачом. Войдя в человеческую жизнь, Иисус уничижил Себя Самого, приняв образ раба (Фил. 2, 7) времени, которое господствует над всякой жизнью. Он не уклонился от обреченности смерти и не отклонил простой радости побыть среди Своих созданий, осененных Его благословением.

Сохранил ли Он память о начале, которое предваряло собой все то, что чрез Него начало быть? Или то благодатное мгновение, когда Мария зачала от Духа Святого, тотчас стало непреодолимым пределом между вечностью Господа и пребыванием человека на земле? Исполнилось время, — повторяем мы вслед за Иисусом, — и приблизилось Царствие Божие (Мк. 1, 15), когда, выйдя из бездны до-времени, Слово сошло на землю. Вот оно рождается, растет, входит в возраст и сознание своего служения, встречает первых учеников, вступает в беседу с ними, приглашает их к себе. И они входят в дом Слова Божия, бывшего в начале у Бога.

И пробыли у него день тот. Было около десятого часа, — почему-то уточняет Евангелист (Ин. 1, 39) в интонации той же космической симфонии Воплощения, которая овладевает нами с первых звуков Иоаннова Пролога.

Хочется задержаться здесь, на минуту умолкнуть перед этим кенозисом вечности. История Бога среди собственных Его творений как-то неожиданно и непринужденно изливается в этот день и час, который становится теперь пространством ее главного свершения. Шехина, слава Божия, невидимо наполняет человеческое, временное, непритязательное жилище. И остается там навсегда.

Кажется, Иисус «устраивается» отныне во времени, как в яслях после Своего рождения. Рожденный от Отца «прежде всех век», Он пересекается с галилейскими рыбаками около десятого часа (четырех дня по нашему измерению), часа, который становится «малой церковью» на Его пути к новому небу и новой земле, когда времени больше не будет. Звук Его голоса, тени, падавшие от Его фигуры, слова, начертанные на песке Его тростью, — все они остаются как фрески, написанные красками часов, которые никогда не сотрутся в храме Его жизни.

К чуду Воплощения мы можем приблизиться, не только исповедуя догматами его непостижимость, но и рассветами, которые заставали Его на молитве, и закатами, видевшими Его беседующим с учениками, прохладой и зноем, облекавшими Его тело, протяженностью дорог и веселием трапез, наконец, смертной истомой и покоем, пережитыми вместе со Словом, носящим плоть. После Его пребывания на земле мы призваны жить в тени царства часов и лет Иисуса, дабы они соединились с днями нашего существования так же, как Его Тело и Кровь соединяются с нашим телом и нашей кровью в таинстве Евхаристии. Евхаристия служится и в исполненном времени, которое есть таинство настоящего — прозрачная тайна реальности, пребывающей здесь и теперь.

«Таинство Воплощения Слова, — говорит преп. Максим Исповедник, — содержит в себе смысл всех загадок и образов Писания, а также знание являемых и постигаемых умом тварей. Познавший таинство Креста и Гроба (Господня) познает и цель, ради которой Бог первоначально привел все в бытие»[75]. Это таинство совершается прежде всего в таком существовании, в котором неразрывно соединяются некогда бывшее с еще не бывшим, но ожидаемым, чаемым нами.

Ветхий денми сотворил мир в начале, Слово облеклось в плоть в последние дни, как говорится у ап. Петра и в евхаристической молитве св. Василия Великого, и Сын Человеческий придет в тот день, когда солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются (Мф. 24, 29). И все эти три проявления времени сойдутся в Царстве Божием, которое уже приблизилось, но остается свернутым, узнаваемым лишь в тайне Христовой. Под образами преходящего мира, в сосудах глиняных, обитает некое личностное, обжигающее Присутствие. Тайна его чуть приоткрывается в именах, которые Сидящий на престоле дает Себе в Апокалипсисе: Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, Первый и Последний (Откр. 22, 13). Все эти имена Его Существа означают и Его одновременное пребывание среди нас и у Бога, в двух несопоставимых измерениях, наконец соединенных друг с другом. Мы знаем прошлое, настоящее, будущее в четком их разделении, в их грамматических и психологических нюансах, в их противостоянии друг другу и даже в непримиримом их споре, однако в Слове Воплощенном, в Альфе и Омеге, противостояния не существует. Бог обитает во времени, в котором прошлое и будущее воплощены и сосредоточены в их неуловимой одновременности, в едином живом источнике вод (см. Откр. 7, 17), и поток его не имеет ни начала, ни устья. Ибо исток и устье Слова, текущего, бегущего вместе с историей людей, можно открыть во всяком мгновении Его пребывания с нами.

Согласно Преданию, восходящему к апостолу Петру, Христос после смерти Своей, ожив духом, которым Он и находящимся в темнице духам, сойдя, проповедал (1 Пет. 3, 18–19), для того, чтобы отпустить измученных на свободу (Лк. 4, 18). Свободу? Есть лишь одна свобода, которая существует за пределами здешней жизни, о которой ап. Павел сказал: разрешиться и быть со Христом (Фил. 1, 23). Но положил ли Христос канонические или нравственные границы безумию любви Божией? Господь вошел или, скажем несколько смело, ворвался в ад, ибо Сын Человеческий пришел взыскать и спасти погибшее (Мф. 18, 11). Что значит «погибшее»? Вспомним пасхальный тропарь, который читается на проскомидии и повторяется при переносе еще не освященных Даров на алтарь. Вот он:

Однажды Ты вошел в какое-то скопление абсолютного не-времени. Был час третий и распяли Его (Мк. 15, 25). Плоть Его пережила агонию, дух Его познал нищету человеческого удела до самого немыслимого предела осуждения. Возмездие за грех — смерть, — говорит послание к Римлянам (6, 23). Христос сошел в ад, дабы принять возмездие всех грешников мира в самом плотном средоточии зла. Потому что ад — тоже время, но скованное и судимое в грехе. Христос сошел в жилище греха с душею или духом, согласно ап. Петру. Дерзнем ли мы, предположив, что воплощение Христа продолжалось и после смерти? Разве мертвая Его плоть — ибо смерть Его была не кажущейся, но реальной — не принадлежала Воплощенному Слову, Второму Лицу Пресвятой Троицы?[76]

Человеческое смертное время приобрело жесткость, недвижность, окостенелость в смерти плоти… И тогда дух сошел к находящимся в темнице духам. Человеческое тело было погребено, но тайна и сила Христова продолжала жить и совершаться в этом теле и во аде — со всеми его муками и во всей абсурдности этих мук, пережитых «душею яко Бог» — и вошедших в душу каждого из нас, в смерть Его крестившихся, во Христа облекшихся.

Тугие волокна времени расплетаются перед нами, арамейская речь, прозвучавшая два тысячелетия назад, безо всяких препятствий становится сродни слуху сердца, наполняя присутствием Христовым всякое мгновение, когда я вспоминаю о Нем, — но также и тогда, когда я далек от Него. Здесь речь идет о чем-то большем, чем просто память, которую я могу разбудить своей мыслью. Ибо и тело мое вспоминает о Христе в смерти, и душа моя, бывшая с Ним. Жизнь Иисуса из Назарета достигает нашего существования и прививается к древу всякой человеческой жизни, которое рождается, вырастает, умирает, падает, чтобы воскреснуть в последний день от звука трубы и Слова.

Возлюбленные! мы теперь дети Божии; но еще не открылось, что будем. Знаем только, что когда откроется, будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть, — пишет в Первом послании Иоанн Богослов (3, 2). И когда откроется (если вообще это откроется для нас), то был, есть, будет сольются во времени, где времени больше не будет (Откр. 10, 6). В человеке, сотворенном по образу, высветляется и тварный образ времени как тайны богоприсутствия среди нас. Воспринимаем ли мы это среди нас как особое измерение длительности или слепы к нему, оно изначально и универсально, оно простирается даже до ада, наполняет собой вечность[77].

Ибо там, где Он есть — жизнь жительствует, но не преходит, не оскудевает, т. е. не покидает невыразимого своего настоящего. Свет Его незаметно наполняет все забытые уголки нашего существования, однако есть «магический кристалл», в котором «Ты был», «Ты есть», «Ты грядешь» собираются в единство приношения и упования — таинство Евхаристии. На престоле время человеческое прелагается во время Христа, и мы входим в него, принимая Его Тело и Кровь. Ибо всякая Евхаристия несет в себе три измерения:

— пасхальной вечери, совершившейся однажды в далекой древности и затем творимой в воспоминание смерти и Воскресения Господа Иисуса до дня Его возвращения;

— воспоминания как «события души», воспроизводимого здесь и сейчас, пересозидаемого вновь и вновь силой литургической молитвы;

— и оно же становится горизонтом эсхатологическим, обетованием встречи с Господом в том мире, где будет Бог все во всем (1 Кор. 15, 28).

Это обетование не относится только к какой-то невообразимой дали, исчезающей из поля зрения. Царство приблизилось, и вот исполнившееся время открывается как бы в трех «ипостасях», в которых Бог является нам:

— конкретная историчность Воплощения;

— нисхождение в ад в душе человека, дабы явить Себя Богом во аде;

— чаяние Царства Божия, пришедшего в силе, и новой встречи с Иисусом.

В евхаристическом Его присутствии время, данное человеку в трех его измерениях, становится таинством со-существования с Тем, Который есть, был и грядет (Откр. 1, 8). Земное время может свернуться, как свиток (ср. Откр. 6, 14) или, напротив, распахнуться настежь, когда оно исполнено Христом, Который вчера и сегодня и во веки Тот же (Евр. 13, 8).

«Вчера, сегодня, во веки», нераздельно собранные в Нем, становятся единым потоком, с которым неслиянно сливается человеческая история. История слишком часто пролагает себе путь в окрестностях ада, задевая его или пересекаясь с ним. Но Бог сходит в души людей, чтобы соединить их в Своей, делая каждого из нас «благоразумным разбойником» с возгласом на устах: Помяни меня, Господи... И те, кто не имели ни трезвой силы, ни мужества для «благоразумия», могут быть возвращены к разуму и изначальной их доброте молитвами святых, которые берут на себя огустевшую затхлую тяжесть зла. «В раи же с разбойником яко Бог…»

Такова этика нашего пребывания здесь: собирать все временные пласты моей жизни, чтобы заключить их в реальное, т. е. евхаристическое присутствие Господа. Человек может и должен принести Ему свои дни и часы как хлеб и вино, дабы Он мог прийти, чтобы освятить их. Каждая из мер нашего пребывания на земле — как зерно, которое может прорасти в небо, как скудельный сосуд, который способен вместить в себя полноту Его присутствия. Ибо под «шатром» такого присутствия, соединяющего в себе историю и эсхатологию, здешнее существование и обетование спасения, можем мы услышать голос из вечности: Войди в радость господина твоего (Мф. 25, 21).

Если позволить себе парафраз ап. Павла, то скажем так:

«Вот что достойно особого поиска: понять, как приходит Тот, Кто всегда присутствует», — говорит св. Григорий Нисский.

В одной из утренних молитв Восточной Церкви есть слова, которые как будто ударяют в меня какой-то нерассуждающей, сжимающей сердце правдой всякий раз, когда я не ленюсь их читать. «…Или хощу, спаси мя, или не хощу, Христе Спасе мой, предвари, скоро, скоро, погибох: Ты бо еси Бог мой от чрева матери моея. Сподоби мя, Господи, ныне возлюбити Тя, яко возлюбих иногда той самый грех…» То, что неожиданно проступает в этом исповедании, нельзя увидеть ни в каком черно-белом фильме, если бы кто-то вздумал снимать его по моей жизни. Старая, стершаяся пленка, которую я могу прокрутить в своей памяти, не показывает мне ни единого следа какого-то удостоверенного мной посещения Божия в начале жизни и даже до самого порога зрелости. «От юности мнози борют мя страсти…», — сих борений с постыдными поражениями было сколько угодно. Но чтобы какая-то добрая няня хоть раз провела меня мимо храма, указав на него взглядом, чтобы кто-то из живущих рядом хотя бы помянул имя Божие с ощущением не пустого звука, но живого присутствия… Явившись на свет под мутным и беспросветным небом, тотчас нахлебавшись той перебродившей сивухи обманного антихристова добра и смешного злого мечтания, опоившей три поколения в России, могу ли я обращаться ко Христу как к Господу и Спасителю со дня рождения, «от чрева матери»? Но правду сказать, это старое и честное кино, которое хочет показать «все, как есть», ничего не утаивая, не дает увидеть самого главного. То, что Бог говорит нам еще до того, как мы выучим язык, на котором разговариваем, до того, как исчезнувшее в нас младенчество начинает наполняться воспоминаниями, к которым мы можем как-то прикоснуться, доносится к нам другой, изначальнейшей речью.

Творящее Слово, которое вызывает нас к бытию, не нуждается в обычном человеческом словаре. Наши слова как средство общения, как информативные блоки бывают слишком громоздки и тяжелы для него. Оно доносит себя иначе. Как птица — образ св. Василия Великого, оно кружит над безвидной и пустой человеческой породой и оплодотворяет ее собой. И рождается из безмолвия, свернутого где-то внутри нас. Просыпается и подает голос. Словно клювиком стучится из скорлупы нашего оплотнившегося я. И потом, если сумеет выпростать себя из шелухи (идей, мировоззрений и всяких грез…), легко находит приготовленное, тысячелетия назад устроенное гнездо — веру Предания, собранного, выстроенного Духом. Хорошо, конечно, когда отец с Библией, когда мать с молитвой, а если им совсем уж не до того, то Арина Родионовна, оказавшаяся вблизи, ежевечерним крестным знамением перед детским сном примут эту веру на свои руки. Однако Слово Божие, как здоровый младенец в здоровом чреве (ибо природа человеческая, от Бога данная, — все же благая), может обойтись и без акушерок. Потому что душа человека оплодотворена Словом и должна непременно родить, а роды — хоть и трудное, но естественное и благословенное событие. Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею (Быт. 1, 28). Ибо нет жизни не от Бога, и во все живущее вложен дар от Него. Так и человек рождается под знамением завета, заключенного уже в самом событии его создания. В тот момент происходит «совет на небесах» (назовите, как хотите), выносится «решение», вспыхивает мысль, зачинается «эмбрион» умного света, который входит в плоть будущего существа как залог дарованного ему богоподобия.

Разве Бог не подумал о нас в вечности раньше, чем мы вспомнили о Нем во времени? Но эта вызванная из небытия, сотканная любовью мысль Божия остается пока лишь первоначальным замыслом о человеке. Потом она вступит во время, войдет в нужные клетки, соединит родительские тела, обрастет земной, знакомой нам личностью с ее жизненным путем, характером, психологией, национальным типом. И незаметно уйдет в тень, как бы прячась от человеческой скверны. Но именно это сотворенное начало человека составляет его подлинную природу. Она принадлежит эсхатологическому прошлому, но должна быть возвращена настоящему, восстановлена в нем. Природа человека несет в себе искони ей присущую, сокрытую Божию истину, которую следует вспомнить, выявить, восстановить, осуществить. И «мятется сердце наше», как говорит блаж. Августин, пока цель эта не будет достигнута.

Призвание человека — искать тот «ветхий завет», чтобы сделать его новым и вечным в себе, прочитать неразличимые письмена Божии (Исх. 32, 16), которые были некогда вписаны в нашу плоть, в наши гены, и «чувств простую пятерицу». И блажен, кто не забывает о таком призвании. Но ту запись нелегко отыскать, она кажется зашифрованной. Не Бог скрывает ее от нас, а мы сами. Потому что так или иначе сознаем: добравшись до подлинного нашего я, нам уже не ужиться в старом. Ибо всегда легче спать, чем бодрствовать. То, что называют обращением, есть лишь пробуждение к любви Божией, заложенной в факте нашего бытия. Блажен и тот, кто уже родился проснувшимся, кто никогда не засыпал.

Да, Завет был вписан в нас до нашего рождения, и весь пробег нашей жизни с ее событиями, решениями, открытиями, заблуждениями, грехами, поисками, размечен едва заметными знаками, помогающими опознать посланную нам Весть. Завет един, и вера есть его открытие. Мы говорим «верую» и тем самым отправляем «уведомление о вручении», о принятии Вести, открывшей свое лицо. Овладеваем азбукой реальности, которая есть скрытый праздник теофании. Мы пробуждаемся к тому, что когда-то было нам сказано, к тому, что пронизывает собой то, что есть в нас и вокруг.

Пробуждение происходит медленно, мучительно, исподволь, но, бывает, обнаруживает себя внезапно. Но как бы оно ни проявлялось, всегда кажется, что оно происходит «слишком поздно», как говорит бл. Августин. Конечно, «поздно» или «рано» не относятся к миру мер Господних. Работники третьего и одиннадцатого часа получают ту же плату, потому что эта плата — Христос. Полнота Его неделима; она дается вся целиком и должна быть принята или не принята вовсе. Слово предваряет всякое существование и сопровождает его; Его следует найти, а найти можно, лишь действительно пожелав.

Еще нет слова на языке моем, — Ты, Господи, уже знаешь его совершенно (Пс. 138, 4). Ты знаешь это Слово, которое только еще вынашивается — и даешь услышать Его и мне. Я лишь должен обратиться слухом к Твоему знанию. Собственной волей выбрать то, что было во мне всегда.

Истинно Господь присутствует на месте сем; а я не знал! — восклицает Иаков, увидевший во сне лестницу с Ангелами, восходящими и нисходящими по ней (Быт. 28, 16). Да и мне откуда было знать? — спрашиваю я себя после пробуждения. Но по сути, вопрос — не Иакова, конечно, но мой — поставлен неверно. С самого начала он исходит из необсуждаемой суверенности рационального я моего сознания, обнимающего собой то, что было ему угодно заметить, «подобрать», включить в округу своего понимания. Но если это я усомнится в том, что существует лишь то, что оно может увидеть или помыслить, сойдет со своего владычного трона, откуда оно озирает вселенную, то должно будет признать: с самого начала я уже знал очень многое. У меня не было тогда — это верно — лишь средств опознания того, что я воспринимал и чувствовал. Слух мой не доносил до разума зов, который окликал меня «за видимой корою вещества». А он звал отовсюду. Потому что нет в мире Божием, даже и падшем, таких тварных вещей, которые бы не были Его иносказанием. Бог всегда обращается к нам; в каждом из предметов можно найти «линию связи», которая ведет к Отцу. Он пользуется ею для Своих секретных сообщений, для Своих светлячков, рассеянных там и здесь. Беда лишь в том, что мы не способны зажечься, что, коснувшись нас, они гаснут.

Господь посылает Ангелов, чьи крылья оставляют следы и на земле. И по тем следам мы можем, если действительно захотим, добраться до Начала, до Царства, сквозящего в творении. Тайна, любовь, падение, покаяние, боль, совесть, гора, птица, река, снег — старые, всем знакомые надписи, которые всякий человек разгадывает на свой манер, переводит на общедоступный язык песнь древнего исповедания, которое удивляется славе Божией. Вера, молитва, Церковь важны тем, что переводят иносказания Царства Божия в прямую, нам доступную речь, которая «от Отца исходит». Эта речь остается немой, пока я не захочу услышать ее. Ее смысл не будет разгадан до тех пор, пока я не поверну к нему взгляда. Страницы моего путевого дневника были уже заполнены — как это называется? — симпатическими чернилами — прежде чем я отправился в свою дорогу. Я волен написать там что угодно, но Бог ждет от меня, чтобы я разглядел написанное Им, чтобы по Его письменам провел линии своих путей. Истина нашей жизни рождается раньше жизни самой, раньше того, когда наше я способно назвать себя. Нужно только, чтобы разум не сплоховал, чтобы сердце оказалось на месте и могло сказать: Вот я!, когда Слово Отца на мгновение просветлеет в нас, пройдет рядом или удостоит видимого присутствия…

Всякому человеку необходимо самому разгадать правду своего бытия. Слишком часто — понимаешь это уже на закате — всей жизни нашей не хватает для того, чтобы «быть на месте» в момент посещения Божия, войти в эту полноту и радость присутствия или только прикоснуться к ним. Ее мало бывает даже для того, чтобы только приблизиться к нему. В обычной жизни мы не дома, не у себя, говорят нам опыт и вера. Подлинный человек, как настаивали восточные Отцы, это не тот эмпирический персонаж, которого мы знаем, носим в себе и встречаем на каждом шагу, но человек едва сотворенный, вызванный умной, любящей силой, призвавшей его из небытия, Адам до его падения. Его следует найти, иными словами, вернуться к этому Адаму. Может быть, обращение — это прежде всего обретение божественных корней, заложенных в человеческой природе. Живая вода, которая струится в тех корнях, шепчет нам, что Бог так возлюбил мир, что захотел, чтобы каждый из нас был соткан Его Словом еще до того, как был зачат. Прежде нежели Я образовал тебя во чреве, Я познал тебя, и прежде нежели ты вышел из утробы, Я освятил тебя (Иер. 1, 5). Познание человека Богом оставляет свои прикосновения, вкладывает в него свой замысел, который несет в себе истину его существования. Я познал тебя — значит подарил тебе частицу своего Я, вошел в тебя любящей мыслью. Отпечатки той мысли — повсюду. «Для обладающих (духовным) зрением весь умопостигаемый мир представляется таинственно отпечатленным во всем чувственном мире посредством символических образов» (преп. Максим Исповедник).

Два человека отправились в селение, называемое Эммаус, когда сама Истина нагнала их. «Ибо истина — странница», — говорит Бубер в «Хасидских преданиях». Странствуя, она останавливается на ночлег, располагается у очага, который люди разводят для нее. Она садится с ними за стол, разделяет их трапезу, проводит несколько мгновений под их крышей. Привалом истины может стать каждый из нас, но редко кто из нас ее ждет или хотя бы знает об этом. Потому что Истина обитает в таком прошлом, которое ускользает от повседневного взгляда.

Мы живем в иллюзии настоящего, которое нам никогда не удается застать, остановить на мгновенье. Время, которое мы в данный момент изживаем, — маленький островок, плавающий по поверхности океана. Под ним колышится бездна с неисчислимым количеством знаков, печатей, зрительных и звуковых образов. Где-то они живут в невостребованной памяти и однажды, если кто-то позовет их, могут сложиться в воспоминания. Но представим себе: всей этой глубины больше нет, она исчезла — и мы тотчас погружаемся в ил. «Истина для меня — это освобождение от тяжести памяти», — говорит Кришнамурти. Перед нами готовая формула будущей утопии — утопии нирваны, которая уже прокладывает себе дорогу через всякую экзотическую «духовность». Древняя мечта о тотальном забвении, которая надвигается из страны завтрашнего дня. Угроза «сладостного» тоталитаризма, раззолоченная клетка наркотического беспамятства, откуда нет выхода. На самом деле человек не может жить без этого глухого, теплого дыхания моря Божия, которое дремлет, вздымаясь, за порогом видимого и осознаваемого. Но со дна его всплывает Истина, и вот мы оказываемся на берегу ее скрытой памяти.

Та память из глубины ударяет в нас теплыми волнами, и человек, слыша ее прибой, хочет, чтобы его разбудили для той Вести, которая словно разбивается у порога его сознания. Но если мы просыпаемся, то жизнь, вчера еще казавшаяся бесцельным блужданием в пустотах, вдруг освещается Промыслом, т. е. правдой нашего существования, мыслью, некогда в него вложенной и требующей «опознания». В Промысле мы узнаем то, что было некогда сказано нам, но затем утрачено и забыто. Когда-то мы слышали голоса, но откуда они шли, куда звали? Не почудилось ли нам? Но и некоторые женщины из наших изумили нас… (Лк. 24, 22).

Да будут благословенны эти женщины, изумляющие странными новостями! Первая из икон Радостной Вести — ликующие лица мироносиц, спешащих к апостолам от пустого гроба. Упаси нас от фантазии или ереси, но не устроил ли Бог так, чтобы и у всего Откровения Его были глаза и ладони Девы-Матери? Разве Церковь, вера, молитва не потаенно женственны? Как, может быть, и сама истина? (О чем когда-то предполагал Ницше с его невинным сарказмом гениального и больного подростка). Руки благости Божией привлекают нас к себе с лаской и мягкостью, которых нет в мужской стати. Разум спорит, горячится, сражается за права, стоит на камне сем, заботится о многом, а душа избирает благую часть. Не отсюда ли необъяснимая благоуханная теплота Православия? Повсюду — присутствие Богородицы. Благословенна Ты в женах…. В добрых традициях Александрийской школы можно было бы сказать, что эти женщины, изумившие нас, суть лишь способности — естественные или данные свыше? — души, открывающие нас голосу Духа, помогающие нам ощутить Слово, которое вот-вот готово родиться и заговорить…

Да нет же, это вовсе не хитросплетенным басням последование, это сама очевидность! Любой из нас способен открыть в себе местопребывание Истины, найти орошенную землю, готовую зазеленеть весной. Всякая душа бывает подобна женщине, которая, когда рождает, терпит скорбь, потому что пришел час ее; но когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости (Ин. 16, 21). Истина рождается в человеке, он дает ей плоть (религию, традицию, уклад) и становится «судьбой» ее в мире. Ее рождение одаряет радостью, но душа всегда мала, тесна и узка для нее, роды причиняют ей боль. Но Истина должна родиться от ее живого тепла, и всякая душа ответственна за ее жизнь на земле, как за свое дитя. Конечно, каждый из нас волен перетолковывать все по-своему. «Скорбь» рождения мы всегда готовы принять за бесплодные доказательства абсурдности человеческой жизни. В наше время стало легко и привычно облекать это открытие в хорошо структурированную доктрину. Или создавать миф о роке, об Ананке-необходимости.

Но Истина, как евангельская жемчужина, скрыта на дне моря. Нужно глубоко нырнуть, чтобы достать ее оттуда. Иногда это требует сверхчеловеческих усилий. Ныряя, можно невзначай угодить в пасть морского чудовища, в скрежет зубов сердца… Иона, когда решает убежать от своей миссии, оказывается во чреве кита. И вот именно там — в бездне души, сбившейся с путей своих. Истина находит его и выводит из ада. Как настигает она Эммаусских путников, конечно, при обстоятельствах менее драматичных, но не менее значимых.

И, начав от Моисея, продолжает Евангелие, из всех Пророков изъяснял им сказанное о Нем во всем Писании (Лк. 24, 27). В тот момент, когда Иисус открывает Себя, Он истолковывает Священную историю времени, написанную Им Самим. Он выносит на свет судьбу Промысла, которая должна исполниться в двух путниках. Как и в каждом из нас. Писание — не только священный текст, но также и время, прожитое Богом совместно с людьми. Его подземный смысловой поток — сказанное о Нем — исходит от самого Слова Божия, становится историей, общей для Бога и людей. И начав с Моисея, с того, что мы помним, что знаем, что мы пережили, во что уверовали, Иисус входит в наше существование. Ибо на самом деле память наша напоена Христом; так было от начала. И когда мы входим в это эсхатологическое начало времени, мы возвращаемся — как Эммаусские путники — к нашему пребыванию здесь и теперь, к самим себе во Христе — из неисследимого, сокрытого в Нем прошлого, из писания нашей жизни, составленного прежде нас. Ибо путь в настоящее, пребывающее в Господе, открывается из эсхатологической памяти.

Истина пребывает в пути рядом с нами, и когда мы узнаем ее, она становится Одигитрией, той, кто ведет нас. Итог пути окончательно откроется в День Суда, но и здесь, на земле, Одигитрия подает голос отовсюду, принимает множество имен, приносит, открывается во многих ликах. Тогда открылись у них глаза…, — говорится в истории Эммаусских путников, признавших вдруг Иисуса в миг преломления хлеба. Узнавание Истины есть также и вспыхнувший огонек изначального самосознания, посылающий нам сигнал о встрече с Промыслом, с тем богоприсутствием рядом, в котором Закон и Пророки, обетование и Царство. В миг узнавания все то время, которое мы прошли вместе с Истиной, просвещающей всякого человека, возвращается к нам в невиданной, незамутненной ясности, сокрытой в Боге. Но не о возвращении житейского нашего прошлого речь, но о памяти Истины, приблизившейся к нам в ее — и нашем — пути.

Так входит Промысл — словно из пустоты, где, казалось, не было никаких видимых следов Божиих. Знаки, оставленные в прошлом, подозвали к себе, письмена, в нас записанные, заговорили. Те двое, кто шли в Эммаус, наконец поняли: перепутья их жизни вывели на ту дорогу, на которой Истина выходит из Своего укрытия и, приблизившись, настигает из памяти и обжигает Своим теплом.

И они сказали друг другу: не горело ли в нас сердце наше, когда Он говорил нам на дороге и когда изъяснял нам Писание? (Лк. 24, 32). Не стенало оно, как Иона во чреве кита? Оба времени пересекаются друг с другом: время, которое принадлежит нам и обладает нами, день земного пути в Эммаус, час смутных догадок и «удержанных глаз», и то евхаристическое, царственное событие, которое Иисус приготовил для встречи с нами. В какой-то избранный Богом момент наше время «пресуществляется» в иное, приближается в Истине, узнается на ужине в Эммаусе, становится нашим хлебом на пороге Царства… Наша жизнь «вспоминает» себя в горении Его Божьей, проходящей рядом с нами жизни, открывает себя перед Ликом Его, находит себя в Слове, произнесенном когда-то о нас. Иона, выйдя из тесноты кита, отправляется в Ниневию, преломление хлеба продолжается, но Хлеб Жизни становится вновь невидим.

Но может быть, он на самом деле видим, только глаза наши по-прежнему удержаны? И настоящая наша вера, подлинное обращение, наш Эммаус и путь к нему все еще впереди?

Из того начала, вместе со Словом, силой которого все приводится в мир и держится в мире, выходит время, одетое в «вещи» неба и земли, света и тьмы, зверей, трав, звуков… Оно облекается плотью всего, что создано, и в каждой из тварей совершает свой жизненный круг. Нет отвлеченных, чистых, общих времен, но у всего на свете — предуказанный путь, неотменимый срок, от возникновения до распада. Все наше существование пронизано терпким ощущением положенного предела: Восходит солнце, и заходит солнце… Время рождаться, и время умирать. И все же, когда свой восход и закат мы приносим Отцу, сухая, злая горечь обиды на круженье времен прелагается в плач, благодарение и надежду. «Сам един еси Безмертный, Сотворивый и создавый человека, земнии убо от земли создахомся и в землю туюжде пойдем…»[78]. Наше я растет, опоясываясь, как дерево, кольцами лет, течет к далекому своему устью, зреет, наливается силой, теряет ее, ложится в землю и ею становится, замерев в ожидании. Но у листьев — время свое, оно зеленеет и осыпается, у насекомых — свое, оно ползает, летает, шевелится, свое — у росы, которая выступает к ночи и исчезает к утру, свое — у инея, свое — у снега. «Есть естественное сходство, — говорит св. Василий Великий в «Беседах на Шестоднев», — между этим миром, животными и растениями, которые находятся в нем, и течением времени, которое всегда торопится и убегает, никогда не оставляя своих усилий».

В тот день, когда был сотворен человек, время стало телом его и духом, встало на его ноги, принялось трудиться его руками, погрузилось в его мысли. Когда он «пал», то и оно оказалось замешанным в краже яблока и вместе с двумя сообщниками было изгнано из рая. Однако тот, кто побывал там, рассказывает, что видел в саду его легкие, нестираемые следы. За его оградой время тотчас отяжелело, покрылось смертным и трудовым потом (В поте лица твоего будешь есть хлеб. — Быт. 3, 19). Соль, выжженная солнцем на лбу пастуха, пена на губах солдата, горячая влага объятий, потуги родов, испарина агоний… Свой пот, свой путь человек обратит затем в миф и назовет «судьбой», которая покорных ведет, непокорных тащит.

Изгнание называется в Чине отпевания «морем житейским», откуда притекают к «тихому пристанищу». Время там не «отходит яко дым от земли», но яснеет, что-то открывая, в вечности. У каждой из хрупких, ломких, приговоренных к смерти вещей где-то есть невидимая пристань, где сохраняется «образ неизреченной славы» его первого, давнего, тварного бытия. Когда Иоанн Богослов говорит: Все чрез Него начало быть, что начало быть (Ин. 1, 3), он свидетельствует не только о едином, «райском» корне всего сущего, но также о его нерасторжимом единстве с тем истоком, откуда все пришло на землю, отправилось в путь, явилось в бытие. Стоит убрать это подразумеваемое когда-то у того, что начало быть, и мы окажемся в пустоте. Потому что бывшее, начавшееся некогда — не только ветхая одежда творения, но и сегодняшняя дышащая его кожа. Ее нельзя содрать, не убивая живой плоти под ней.

Согласно видению Отцов, время, все сотворенные вещи содержат заложенные в них логосы (смыслы, вести, первообразы), которые пребывают во Слове Божием, вошедшем во все, чему оно дало жизнь. Когда Слово вызывает вещи из небытия, то вместе с плотью наделяет их часами, днями, веками. Каждому — сколько может «вместить» его душа и способно вынести тело. Предметы вокруг, события, вовлекающие нас в свой ход, слова, снующие или крадущиеся мимо, сновидения, мечущиеся внутри, — все имеет длительность и вместе с тем прерывность. «Не таково ли время, — продолжает св. Василий, — в котором прошлого больше нет, будущего еще нет, и настоящее, до того, как его узнают, ускользает от наших чувств? Таковой кажется природа существ, подчиненных становлению…». Не в этом ли становлении заложен и первоначальный логос самой временности? И не пожелало ли Слово разделить его путь с погибшей овцой? Логос входит в плоть, обреченную распаду, чтобы на всем, что возникает и исчезает, оставить отпечатки вечности. И когда мы открываем их, то делаем иконами пребывания Слова на земле.

Первым иконописцем стал сам Иисус, собравший вокруг Иосифа и Марии при Своем появлении в земную жизнь пастухов с их овцами и волхвов с дарами. «Дева днесь Пресущественного раждает и земля вертеп Неприступному приносит»[79]; в этой картине мироздания есть место и для зверей, пришедших к яслям, откликнувшись на зов Рождающегося, и для ликования утренних звезд[80], которые сгрудились у Вифлеемской пещеры. Весь космос с его безмерными, соразмерными далями уместился вблизи одной колыбели рядом с историей, прошлой и будущей, обвившейся вокруг нее бесконечными кругами. У каждой из тварей был свой малый или великий круженья ход[81], который Господь пожелал разделить вместе с нею. Новорожденный, подросток, проповедник лет тридцати, Христос подчинился человеческим возрастам, чтобы возвратить им исчезнувшее, сотворенное для них обличье. Преданный в среду, распятый в пятницу, воскресший на третий день, Он был послушен сменяемости дней даже до смерти (Фил. 2, 8). Он . возшел на небеса, обещав вернуться со славою, и слава Его будет и в том, что времени уже не будет (Откр. 10, 6). Не будет проклятия, пота, возвращения в прах, но обнажится исток всего, что, родившись от Слова, заявит о своем родстве. Твой день и Твоя ночь, — восклицает псалом (73, 16). Твои — эпохи, горы, глыбы, обломки, бури, капли, зернышки времени. Твоими пребудут Вечеря с Двенадцатью, завтрак на берегу Тивериадского озера, дорога в Эммаус…

«Твоя от Твоих, Тебе приносяще о всех и за вся!» — анафора исповедует таинство сотворенности, соотнесенности всего с Царством, притаившимся за всякой вещью. Поистине все, что Твое, хочет вернуться к Тебе, стать даром, восстановить образ, запечатленный на всем, что было Тобой создано. Ибо все, что чрез Тебя начало быть, предназначено служить Твоей иконой. И в конце концов сделаться Тобою, когда Ты будешь во всем. Но и теперь, оставаясь невидимым, Ты остаешься спутником, художником всего видимого, что движется в Твоем потоке. Господь, приблизившись, приносит Себя и время Свое каждому из Его творений. Он освобождает его из обреченного, пленного, спешащего к концу круженья к тому царственному «днесь», которое не иссякает в Нем. Он — в каждой из «судеб», каким бы тяжким потом она ни была покрыта. Воплощение — как океан, его дыхание можно различить в самом малейшем из созданий, «силуэт» Слова тает и возникает вновь всегда где-то рядом, вблизи, у нас за спиной.

«То, что существует, зависит от Того, Кто существует, и ничто не может существовать, что не обладает существованием в лоне Сущего», — говорит св. Григорий Нисский. И коли так, в чем же тогда «корень» времени? Как найти лоно его? Вспомним о первых именах Господа в Ветхом Завете. В момент Богоявления, открываясь Моисею, Он описывает Себя в настоящем прошедшего:

Я Бог отца твоего, — говорит Господь, — Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова (Исх. 3, 6). У пророков же мы находим обращение к «настоящему будущего», когда Господь возвещает о грядущих наказаниях и благословениях:

Прошлое и будущее сложены в непреходящем, свернуты в мысли Божией, которая «возвещается», реализуясь в пути, в истории. Благовестие (Слово, Радость, Лик) дает о себе знать в самом истоке разворачивающихся времен. Человек, может быть, для того и отправлен в путь по земле, чтобы к этому истоку приблизиться, дать ему заговорить в себе, помочь заложенному в нем Лику подняться из глубины, «изобразиться» во временности земного существования. Каждому из нас дано сделать эту мутную текучесть дней освященной иконой прозрачности и света, которая некогда, еще до нашего рождения, уже написана, уже явлена Словом.

Откровение по сути своей — обновление иконы присутствия. Когда Господь впервые открывает Свое имя, Он обнажает две его грани: прежде всего, Его Сущность не может быть как-то названа, т. е. включена в тварное, человеческое время. И вместе с тем сама Сущность именует и обнаруживает Себя, потому что здесь и сейчас при-сут-ствует перед человеком:

В европейских переводах это загадочное библейское имя «Ehieh-Ascher-Ehieh» передано дважды подчеркнутым настоящим: Я есмь Тот, Кто есть[82]. Но по мнению ряда толкователей, имя, в котором являет Себя Господь, включает в себя пред-ставление и становление. Говорят, его можно передать и так: «Я стану Тем, Кто есмь». Или же в переводе иудейского издания Пятикнижия Моисеева: «Я Сущий, Который пребудет». Именно в этом становящемся, пребывающем и пред-стающем есмь Слово стало плотию и обитало с нами. Оно пришло к Своим (Ин. 1, 11), зажило жизнью существ, созданных по образу Его и подобию. Оно вошло в это днесь, в это сегодня, пребывающее в тайне и имени, несущее в себе прошлое творения и будущее спасения. История, на которой Он остановил Свой взгляд и в которую вошел навсегда, измеряется чередованием поколений: Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду и братьев его… (Мф. 1, 2). По ступеням этих родов Слово из вечности нисходит во время, которое не «оставит усилий» вплоть до полноты времен (Гал. 4, 4).

Таков ритм Его непостижимого нисхождения в историю людей. «Днесь Безначальный начинается», — поется на службе Рождества, а затем, войдя в наше падшее время, предается, распинается им, умирает. И проводит Страстную Субботу во гробе. «Да молчит всякая плоть человеча…»[83] — все земное возвращается к своему изначальному покою. И останавливается в ожидании.

Пусть, по словам Апостола, проходит образ мира сего (1 Кор. 7, 31), и все же, проходя мимо или через нас, самой тенью своей он свидетельствует о воскресении, которое сквозит и «звучит» в нем. Каждое творение на языке, ему присущем, способно рассказать о том, как Иисус отправился в путь за ним, как за потерянной овцой, или как добрый самарянин нашел его на дороге ограбленным и избитым. Ибо все, что сотворено, открывает собой сотворившее его Слово, которое воскресит его в последний день. Каждое творение и прежде всего человек становится местом посещения Слова, которое уничижает себя, разделяя условия всякой телесной преходящести. Оно принимает образ раба[84], чтобы все, что существует и рабствует времени, вернуть вечности. Однако здесь, «в мире сем», где человек создан как место длящегося посещения, он остается — страшно вымолвить — временным господином дома, куда приходит Господь. Бог говорит с ним испытаниями или «воздыханиями неизреченными», но всякий ветхий Адам свободен открыть или замуровать двери и окна этого дома. Имеющий глаза видит, как Бог проявляет себя в «плоти» мгновений, в дыхании образов, жажде очищения, оклике красоты, в посланиях повседневных встреч… Он может отвести глаза, но может и обогатить эти образы, открыть их заново, вернуть обновленными; кажется, именно в этом Бердяев искал смысл творчества.

Каждый из нас наделен данным ему лично талантом воссоздавать иконы Слова, образцы которых заложены в Царстве Небесном, обещанном Им. Когда глаза наши откроются, как у Эммаусских путников, мы увидим, что огрузневшее течение нашей жизни, беспощадная река времен, которая топит в себе все и вся, несет в себе целый невидимый иконостас, как бы повисший в воздухе. Он отделяет «космический ковчег»[85] храма, где толпится народ, от алтаря, где земная жизнь становится иной, сливаясь с жизнью Божией. Имеющий уши слышит, в какие слова и «судьбы» складывается для нас Слово. Имеющий глаза видит, как оно раскрывается в радостном или горьком беге дней, в незаметных дарах, наполняющих каждый из них…

Когда Бог сотворил небо и землю, Его любовь уже отбрасывала свои лучи из глубины тварных вещей и светилась в них. Его Слово прикоснулось ко времени еще до того, как вошло в человеческое существование. Начало, протяженность, и конец были в Его настоящем прежде создания мира (1 Пет. 1, 20). Или, как говорится в книге «Иудифь»:

Помысл Божий усыновляет и сопровождает всякое существо во время его пути. Всякое дыхание наполнено и согрето Им, ибо как только это тепло отнято, дыхание гаснет. Дух дышит и в этом плотском времени, под непроницаемой толщей его, дабы мы могли услышать Его дыхание в каждой вещи, наполнить Им пространство нашей жизни, раздвинув его до порога Царства.

Обычно почти любой из нас поступает наоборот: простор, который Бог дает нам для жизни, мы ужимаем, сокращаем, чтобы сделать его нашей частной собственностью. Однако сколько бы временных богатств, мы ни откладывали в свою копилку, их у нас отнимают бесцеремонно и грубо. «Но кто нас защитит от ужаса, который был бегом времени когда-то наречен?»[86] — затаенный ропот всякой души. Бег этот кажется нам грабителем, от которого нет защиты, тело старится, жизнь идет не так, как мы бы хотели. На протяжении всей истории человек только и ищет, как бы замедлить бег своего существования, остановить его в египетских пирамидах, накопить его в желтом металле, вложить в дело, которое тленья убежит, обладать им в господстве над другими или же жадно собирать его во всяких бабочках и цветах для малого своего персонального гербария, заключить свое прожитое в бессмертные творения искусства, увековечить мечты в утопиях.

При всей «высокой страсти» подобных намерений, не слышна ли за ним старая Адамова мечта добиться божественной власти над нашим падшим, мятым, ускользающим временем? Или, по крайней мере, попытка убежать от него, подобно тому, как Иона когда-то убежал от повелевшего ему Голоса. И эта попытка заканчивается иногда тем, что мы оказываемся во чреве морского животного, порожденного нашими же фантазиями и проектами. Если взглянуть на ушедший ХХ век, то, скажем, нацизм разве не был похож на громадного кита, проглотившего целую нацию? А коммунизм не явился ли другим чудовищем морским, который набил свое чрево множеством стран и душ без числа? Столь многими, что не мог удержать их и — расселось чрево его. Сегодня глобализация объявляет себя хозяйкой дома, ибо чрево кита стало поистине планетарным. Мы возвели стены вокруг себя из наших проектов, снов, фантазий, коммуникаций, мы почти овладели искусством управления китом изнутри, чтобы вести его в желанном, нужном нам направлении…

И все же мы сохраняем какое-то смутное воспоминание о нашем плене. Наш взгляд смертельно устал от мелькания прутьев, как у той пантеры в клетке из стихотворения Рильке[87]. Человек — вечно спешащее животное, способное при этом осознать, что сковано миром, влачащим его за собой. И это сознание несет в себе надежду на освобождение. В темнице был, и вы пришли ко Мне, — говорит Христос (Мф. 25, 36). В камере людей-смертников Иисус отождествляет Себя со всеми нами. Он сходит во ад, гнездящийся в каждом из живущих под игом смертной череды лет. И преображает эту череду в безначальность Его днесь, в Его сегодняшнее пребывание с нами, свернутое в вечности. Слово обитало с нами, и эпоха Его «обитания» стала временем Христовым, текущим в истории человечества, начиная с Адама.

Человек в его темнице есть время и место пребывания Бога на земле, Его «остановка в пустыне». «Лабиринт корней»[88], корочка льда, цвета, спрятанные в раковине, птица, тонущая в небе, пересечение взглядов… Все сотворенное готово принять Того, Кто неприступен и невместим, напомнить о только что оставленном Им убежище. Казалось, Он прошел лишь вчера или минуту назад, а теперь Его нет, но в нас живо и свежо Его обещание вернуться. Мы ждем, что Он придет к нам из новой земли, новой жизни, из времени, выпущенного из темницы. Слово обитало с нами, и мы слышим, как все вокруг нас говорит о том, что Его обитание не закончилось, не иссякло, ибо все в мире «словесно» и окликает нас, притягивает своей неизведанностью, прозрачностью, какой-то поющей сутью.

И это притяжение истока можно ощутить повсюду, стоит лишь прислушаться, оглянуться.

Все, что сотворено, что живет рядом с нами, несет весть всегда об одном — о близости, присутствии, посещении. Все чрез Него начало быть.

Имейте веру Божию, — говорит Иисус. И затем обращается к нам: «Ибо истинно говорю вам, если кто скажет горе сей: «поднимись и ввергнись в море», и не усомнится в сердце своем, но поверит, что сбудется по словам его, — будет ему, что ни скажет» (Мк. 11, 23).

Но с нами не бывает такого. Гора стоит и не думает двигаться. Она наваливается на землю победно и грузно, как очевидное доказательство бессилия наших верований. Слова умоляют, приказывают, суетятся, срываются в крик, темная же масса камня, жесткая и глухая, ничуть не усомнится в своем праве выситься на облюбованном ею месте. И море лишь разбивается волнами у подножья ее. Среди стольких загадок, оставленных человеку, слышащему Слово Божие и соблюдающему его, есть и этот холодный темный секрет скалы, которая и вершка не готова уступить законной своей территории. Перед таким триумфом тоскливой неподвижности мы с потайным ли ропотом или явным недоумением спрашиваем себя: может, и вправду вера наша меньше зерна горчичного? И голос ее так слаб, что не то, что горе, комару не услышать? И по совести должны признать: да, так оно и есть. Или, может быть, Господь просто решил посмеяться над нами? Преподать урок смирения на века? И все же, даже и потерпев кораблекрушение в вере, мы пытаемся выплыть, ухватившись за первые попавшиеся под руку вопросы. Не идет ли здесь речь скорее о каком-то иносказании, проливающем свет на неведомую связь, соединяющую то, что пребывает в нас, и все то, что вовне? Разве не Он воздвиг эту гору Словом Своим? И не тем же Словом пробудил и веру? И не обратил ли и ту, и другую вершинами к небу?

Прежде чем приобрести власть над вещами, нужно войти с ними в контакт. Взглядом, знанием, расположением сердца. Нельзя управлять камнем, если не разгадать сокрытое в нем первоначальное веселие. Все человеческое искусство, по сути, в этом и состоит — не в ребяческом «самовыражении» некой персоны, которой важно, чтобы и о ней «узнали в Петербурге», но в обретении точного взгляда, настраивании нашего слуха на веселое звучание мира. Здесь оно сродни мастерству веры, также наделенной даром видеть то, что открывается, собирать в себе радостное средоточие увиденного.

«…Разоблаченная с утра, сияет Белая Гора как откровенье неземное», — писал Тютчев о Монблане. «Разоблаченная» — кем? Кто и какие совлек с нее одежды? И что невидимое, недосказанное живет под ними? В хоре великого разнообразия тварей горы разговаривают с нами языком по-своему твердым и ярким, но и отчасти двойственным; одна весть, которую они несут, передается цветами неба над ними, темного, прозрачного, сияющего; иная — непроницаемой плотностью их тел. Кто привык смотреть на вершины под снегом, легко постигает азбуку языка, на котором они разговаривают с людьми. Белизна под лучами иногда читается как письмо, которое только что было написано. А горные вершины, заросшие зеленью, под солнцем покрываются «жаркой охрою», словно на них осталось что-то от цвета Неопалимой купины. Ослепительный холод, как и красноватый жар, несут на себе отблеск откровения, которое передает нам свет, соприкасаясь с горами. Пойди и скажи…

И все же горы с их жаркими или ледяными речами утаивают больше, чем говорят. Именно в них острее всего ощущается то смешение тяжести и благодати, которое присуще всем существам на земле. Эта громада непонятной, сдавленной в себе самой материи, извергнутая из недр земли, вызывает какое-то смутное отталкивание. То жесткое, немое «внутри», которое заключено в камне, когда мы на миг проникаем в него мыслью, непроизвольно заставляет вздрогнуть от отвращения. «Тошнота охватила меня» (La nausée m’a saisi), — признается Ж-П. Сартр, разглядывая булыжник. (Впрочем, может быть, это «естественная» реакция каменности нашего сердца, которое стыдится и не хочет пустить на свой порог убогого «троюродного братца»?). Потому что тошнота есть спонтанная форма наших отношений с мертвой природой, с самой смертью, как будто спрятанной, застывшей, заледеневшей в камне.

О древнем ужасе, который гнездится в человеке, знал и Иисус. Но, вспомнив о горе, не хотел ли Он сказать, что «песнь» света, разоблачающего ее на рассвете и днем играющего на ней, должна быть сильнее, убедительней для нас, чем утробная реакция отторжения? Что достаточно понять язык или «душу» горы, чтобы войти в ту светлую тварную сущность, которую доверил ей Господь, и она откликнется и станет повиноваться нам?.. И тогда немощное наше слово обретет ту же власть, что и Его, так что повинуясь нашей воле как голосу Божию, по словам псалма, горы будут прыгать, веселясь, как овны, и холмы, как агнцы (113, 4).

Значит именно такой, власть имеющей веры Ты ждешь от нас, Господи? Той веры-ведения, которая получает доступ к Слову, подающему голос во всякой твари, в том числе и в нас самих? Веры, земной и небесной, которая вместе со всей землей исповедует себя вершинами гор, муравьями, звездами? Но самое изначальное ее исповедание — человек, душа, мысль, тело. Иметь веру — не значит владеть ею как собственностью, но скорее однажды выпустить ее как птицу из клетки и позволить ей летать, где пожелает. Освободить ее вместе с тем необъятным, изначальным, утробным знанием творения, которое заложено в человеке.

В таком знании Господь когда-то испытывал Иова: Где ты был, когда Я полагал основания земли? Скажи, если знаешь (Иов 38, 4). Вера, приоткрываемая нам Собеседником Иова, должна владеть Господним языком, на котором небо изъясняется с землей. Она причастна той неслышной нам беседе, в которой день дню передает речь, и ночь ночи открывает знание (Пс. 18, 3). Она дает приказания утру и указывает заре место ее (Иов 38, 12). Ей известно время, когда рождают дикие козы на скалах (39, 1), она приклоняет ухо к ритмам земли, владеет силой, воздвигнувшей и держащей горы. Такая вера овладевает грамотой общения, которую Господь вписал во все Им созданное: повсюду она хочет быть рядом, вместе с творящей мыслью Его, которая «изводит» человека из рук Божиих.

«Кто услышал молчание Божие» (св. Игнатий Антиохийский), может воспринять и отдаленное его эхо в нас. Он способен постигнуть творение как поток веселящейся премудрости[91], которая проливается в мир и придает ему те формы, очертания, тела и звуки, которые мы знаем. Слово, исходя из глубины безмолвия, способно облекаться в вещество любого творящего языка, — не для того, конечно, чтобы воплотиться в нем (событие, совершившееся однажды и навсегда, не годится ни для каких аналогий), но для того, чтобы отбросить свет на всякую сотворенную плоть. Человек весь целиком вытекает из того радостного «fiat» Творца, которое положило начало его существованию. Но в отличие от других тварей, он, как не устанем повторять, обладает полной свободой не подчиняться умной воле, которая призвала его к жизни, и избрать собственную «судьбу». Чаще всего он так и делает. Едва сформировавшись, став независимым от составляющих его веществ, «человеческое молоко» густеет, сворачивается, костенеет. Всякий атом нашего существа наливается тяжестью. Всякое желание теряет невинность. Всякий взгляд противополагает нас другим.

Речь не идет лишь об импульсах или «приключениях тела», ненасытно желающего чем-то себя ублажать, но о более неуловимой материи всего человеческого существа, которая становится массивной каменной собственностью, таскаемой нами. Мысли, решения, сами грехи наши, проистекающие, казалось, от животной, изначально безгрешной природы, в невесомом нашем я тяжелеют, как булыжники. Они отвердевают в непробиваемой гранитной породе, слагающейся из мелких частиц нашей жизни, отделившихся от ее истока, застывших, достигших невероятной, тяжелой плотности. Крупицы закручиваются ветром, и спонтанно, незаметно вырастают в холмы-общества, составленные из закрытых «эго», из вздымающихся к небу гордынь, из Тибета честолюбий, Гималаев самодостаточности. В конце концов со всеми охлажденными головными идеями и горячими переживаниями души они переплавляются в какую-нибудь из идеологий. Из многих «я-камешков» воздвигается курган анонимной коллективности, «навеянных снов золотых», оказавшихся лавиной, стихийным бедствием для целых материков. Идеология есть то «незанятое, выметенное и убранное» пространство, населенное абстракциями или снами, которыми исподволь хороводят семь злейших духов (Мф. 12, 45).

Человек останавливается в тупике перед своим я, как Эдип перед каменным истуканом. Он задает сему изваянию вечные, взволнованные вопросы: Откуда я пришел? Куда иду? На что могу надеяться? И сфинкс, подмигивая, улыбается в ответ неподвижным каменным ртом. И вопрошающий в конце концов догадывается: сей идол угрюмости, который кажется ему непроницаемым, есть, по сути, его двойник. Он уже встречал его: на всех экранах, в карьере, в спорте, в политике, компьютере, в череде «романов», наедине со стаканом виски… Мир напоминает череду зеркал, отражающих человеческие «я», откуда никто не может вырваться. Ныне глобализация заставляет зеркалами весь космос. Куда ни пойдешь, найдешь лишь себя, трудного, вездесущего, но на свободу не выйдешь. Две воли снедают гомо сапиенса и спорят между собой: воля загнать все творение за ограду собственного «мира-субъекта» и ностальгия о невозможной свободе от сего концлагеря. И все же человек есть то божественное животное, в котором после его падения живет две души: одна из нависшего, спрессованного из зерен камня, другая из волн, разбивающихся о камень, и не могут они помириться. Каменная тяжесть, давящая на него изнутри, вызывает тошноту и тоску. Застывшая улыбка двойника-сфинкса над нами и тошнота внутри нас лежат в основе психоанализа.

Классический психоанализ, ведущий начало от карты сновидений, составленной венским доктором, возник как метод проведения раскопок в горе, выросшей из желаний, окаменевших в бессознательном нашей индивидуальности. С помощью этого метода, которому не откажешь в некоторой проницательности, под горой было обнаружено множество тайных проходов, берлог и всяческих дурнопахнущих дыр и укрытий. Там прорыта целая система туннелей, ибо гора, как давно выяснилось, не состоит из одной непробиваемой породы. Психоанализ, если брать духовную его основу, смело отправился на поиски подлинного, незакамуфлированного я, местонахождением которого, предполагалось, и были лежащие под горой подземелья. Он проникает в ту классическую платоновскую пещеру (из 7-й книги «Государства»), на стенах которой, мы, закованные пленники, с жадностью разглядываем отражения подлинных вещей. Ну, а настоящие же вещи суть, как известно, голые, разоблаченные желания. Вера психоанализа — в том, что ничем не прикрытая, себя самой стыдящаяся и унылая наша суть прячется именно здесь, под горой «заповеди седьмой» (Цветаева), и наше я приковано к своим подспудным иллюзиям, а его попытки выбраться из-под горы суть лишь фантазии, рожденные пленом.

Сойдем на минуту в эти пещеры в поиске, как полагают, настоящей нашей личности-идентичности, лишенной культурной маски. Это хранилище сжатой, упрятанной, подавленной мысли называют «бессознательным». Однако все зависит от того, с чего мы начнем бессознательное отсчитывать. При самом беглом взгляде можно различить по крайней мере три уровня psyche, ускользающих от контроля отчетливого, картезианского разума. Первый уровень — как неясная фотография прошлого, всегда неуловимого, наполненная только что пережитыми событиями, уже слегка отодвинутыми попечениями текущего дня. Вещи, слова, лица, имена, происшествия уже как бы и позабылись, но они могут явиться из временного своего убежища, как только мы позовем их, если мы скажем, что они важны и сегодня и что мы в них по-прежнему нуждаемся. Это бессознательное вчерашнего дня, некая тень, бегущая от дыма нынешнего мышления. Другой уровень — область, где прячутся страсти, вытесненные желания, незажившие, еще кровоточащие раны от всяких несправедливых «ударов судьбы». Здесь, наверное, и пребывает то разведанное, размеренное психоанализом подполье, напоминающее скорее трюм корабля в штормовом море, где заперт нижний состав, который без просыпу пьян и бунтует, однако его крепко держит в страхе твердая рука офицеров с верхней палубы, представляющих, так сказать, цивилизованное наше сверх-Я. Оно старается не выпускать это нижнее я из трюма, которое если и появляется на публике, то лишь в качестве подсудимого перед лицом «общечеловеческих ценностей», перед трибуналом нравственности. Перед нами разверзшийся подпол, созерцаемый как последняя истина настоящей нашей природы. В этом видении есть всегда «свернутое», интуитивное сознание греха.

Но о каком же грехе идет здесь речь? О грехе обладать своим эго, запихивать в подвал всю невместимую его гору? Все глубинные психологии советуют идти дальше, копать глубже, делать раскопки в психологических слоях еще неизведанных, обещая там чудеса. Однако разрытая, сверху донизу раскопанная гора остается столь же нерасшифрованной и даже еще более тяжелой. Вросшая в самые основания земли, она ни на миг не сдвинется, никуда не ввергнется, сколько бы ее ни просили. Все ее лабиринты служат лишь для того, чтоб мы, заблудившись, повлекшись за всякими пещерными огоньками, не могли уже никогда выйти на волю. Чем больше мы прорываем подземных переходов, тем более агрессивной становится каменная масса в своей тяжести, враждебной в своей плотности, полной ощущения дурноты, теснящейся внутри нас.

И вот здесь однажды, бывает, случается чудо. В пещеру, полную тяжелых, отравленных испарений, проникает неизвестно откуда взявшийся свет. Именно здесь, в пещере, как говорят нам иконы Рождества, в мир входит Слово и всякий раз заново облекается в каменную плоть нашего сердца. И вся каменность наша проливается, как молоко. Это может произойти в одно мгновение, это может длиться всю жизнь. Человек, поднимаясь к истоку своего творения, встречает Бога, Который нисходит к нему. О, если бы Ты расторг небеса и сошел! горы растаяли бы от лица Твоего, — восклицает Исайя (64, 1) с сердцем, истаевающим от радости. Ибо Бог стал человеческим я, — позволим себе парафраз святоотеческой максимы, — для того, чтобы каждое я могло стать Я Божиим. Когда его Я входит в наш слух и сердце (А Я говорю вам… — из Нагорной проповеди), небеса расторгаются и плавятся горы. Это Я Божие, расторгнув небеса, нисходит на призыв веры и устраивает малый очаг света, который греет и сжигает, освещает и растопляет пирамиду камней, ставших в нас горой. Тогда обнажается третий уровень «бессознательного», в котором подлинное наше я — уже не наше, но Христово, освещенное Солнцем правды.

Из дневника Дага Хаммаршельда, генерального секретаря ООН, найденного после гибели его автора в Африке в сентябре 1961 года:

Слова, которые несут что-то существенное, обычно просты и прозрачны для понимания. Забытое да, произнесенное в ответ Кому-то или даже чему-то, еще себя не назвавшему, однажды просыпается в нашей памяти. В повседневной жизни оно чаще всего оттеснено и заглушено в той толкотне вещей, которые нас окружают. Но человеку не удается уйти от некогда поставленного ему вопроса; он по природе своей — существо спрошенное и осознает себя в полной мере тем, кто он есть, лишь тогда, когда спрашивающее касается его разума, достигает духа. И все же, как определить Того, Кто стоит за тем вопрошанием, различить лицо неведомого Собеседника? Христос говорит о траве, которую Господь одевает краше Соломона, но красота ее со всем травным ее обликом, собранием запахов, красок, форм и есть образ обращения к нам. На ней лежит печать другой красоты, которую, не видел глаз, не слышало ухо (1 Кор. 2, 9); ибо и на нее, как говорит св. Климент Александрийский, «показует Логос»[96]. Вопрос ли то, оклик, «таинственная сага», которую расслышал Лермонтов, — нам не сказать. Но мы знаем, что Господь вступает в разговор с нами голосами птенцов Своих — цветами лилий, немотой кустов, говором океанов, и вся яже в них. Как нередко и тем, что придумано и осуществлено человеком. Его обращение не уложено ни в какое человеческое время, нам не удается его заметить. При этом речь Его все время меняется, но обетование красоты иной, живущей за порогом здешней, видимой, остается тем же.

Допустим, что Творец мира прячется в траве (уходит в тень, скрывая Свою любовь, если вспомнить удивительный образ Николая Кавасилы), чтобы оттуда подать знак о Себе. Если бы не так, зачем бы стал Он одевать малых Своих чад пышнее Соломона? Почему не сшил для них единый казеный мундир, более подобающий для ношения далеко за оградой рая? Не потому ли, чтобы мы, Соломоновы потомки, не уставали возводить вокруг себя начатый им некогда храм? И первым камешком, полагаемым в его основание, будет то непонятное да в ответ на неслышный давний вопрос. Мы забыли, чей, не помним ответа. И все же по-своему ведаем, что и нашему ответу откликнулись.

Из такого отзыва и растущего из него диалога возникает то, что мы пытаемся понять как происхождение веры. Постепенно — но бывает, что и внезапно — возникает связь между Тем, Кто позвал нас, и той неисследованной, дрейфующей в тумане частью человеческого я, которая наделена способностью отзываться. Вера — как судно, которое находит причал у этого вернувшегося к нам, принявшего твердые очертания ответа; с нею после долгой качки, измотанные морской болезнью, мы сходим, наконец, на берег. Страна на берегу с хорошо очерченными границами называется Закон и Пророки, Писание и Предание, догмат, таинство, молитва, испытующая мысль… Они уводят вглубь материка, чьи очертания удивительны, но еще неясны. Вещей обличение невидимых открывает упование, в глубине которого и лежит то проснувшееся в нас или никогда не засыпавшее да.

«Зарождение веры в душе человеческой есть тайна» (о. А. Шмеман). Разумеется, тайна; мы охотно ссылаемся на нее и встречаем недоуменный взгляд собеседника, не знающего, как «отвалить камень» от немотствующего сего слова. Означает ли это, что нам нечего больше сказать? Что тайна запечатана во гробе и приваленный камень слишком тяжел и непроницаем для любого из средств человеческого общения? Но Mysterium fidei — не особый секрет, хранимый в сейфе для имеющих допуск к закрытой информации, она — для всех, в том числе и к ней не причастных, недогадавшихся, «недопущенных в храм». И если попробовать застать эту тайну, когда она лишь вот-вот готова явить себя, если взглянуть на зародыш ее (Зародыш мой видели очи Твои. — Пс. 138), то не окликнет ли нас безотчетное, младенческое согласие, родившееся в ответ Кому-то? Не начинается ли тайна с нерассуждающего доверия окружившему нас бытию, в котором мы расслышали чей-то язык или чью-то любовь? И не от того ли самого доверия родилось и «решение о вере», пробуждающее Гостя, Который пришел инкогнито и скрылся в нас?

Пытаясь очертить или окружить тайну вопросами, я не лгу, утверждая, что не знаю ответа. Знаю лишь, что едва произнесенное и осознанное да указует нам путь, который мы всегда искали и ищем до сих пор. Не одно позабытое слово, а несчитанное их множество уводит к границам того, что может быть ощутимо и осмыслено. Путь берет начало от крошечной тропки, проложенной светляками, на которую мы выбираемся наощупь. Одна искорка, другая, третья, и так незаметно все наше существо заполняется точечными сигналами света, поступающими отовсюду. За каждым доверчивым откликом им скрыто какое-то обращение, обещание, обетование дара, который превосходит нас. И тем даром заполнено все, что создано.

Дар приносится нам, мы еще не знаем как. Ибо странно будет сказать человеческим языком: мол, не бойся того огонька, что тлеет и вдруг загорается в сердце, того тепла, что передается по каким-то капиллярам, пропускающим лишь мельчайшие сообщения, каждое мгновение посылаемые из жизни вокруг. Попробуй отличить одно от другого. Подыскать для них мысль, приложить слова. «Произнося, исповедуй» — как у Рильке — то, что Господь хочет сказать нам во всякой твари. Мы привыкли говорить «прощай» своим близким, людям и предметам, которые уходят, но в каждом разделении или отсечении есть задушенное «да», скрытое «не уходи». Любая встреча между людьми протягивается в вечность. Никакая память не хочет потерять ни единого осколка, даже и причиняющего боль.

Общение с миром создает свой особый очаг, куда Бог, когда пожелает, приходит и освящает Собой. Встречи, контакты, ответы гудят, как пчелы вокруг ульев. Знакомый их гул более различим, разнообразен, загадочен в начале жизни, чем в позднем, деловом или к земле склонившемся возрасте, когда все живое, неуловимое общение с миром мы склонны заталкивать куда-то в глухой угол, подальше от памяти и собственных глаз. Знаки этого общения снуют и движутся как эмбрионы идей, зиготы проектов, клетки снов, которым мы не даем развиться. Но едва позволив им зачаться, мы чаще всего тотчас стираем их, перемешиваем эти бессознательные да и нет, ну а всякие нет рассудок наш всегда готов оправдать и выставить напоказ. Помню, как в романе Милана Кундера «Бессмертие» женщина, любящая своего мужа, спрашивает себя, хочет ли она повстречать его после смерти, и, задумавшись, решает, что нет. Матрица культуры, в которой мы живем, скроена по формуле, что «ад — это другие»[97]. Истина же проще и драматичней и заключается как раз в обратном: ад — это я сам, приговоренный оставаться всю вечность напролет в клетке себя самого, безо всякой возможности выйти, кого-то встретить, кого-то позвать и услышать, взглянуть в лица вещей, людей и Бога.

Мы нуждаемся не в случайном и ускользающем контакте, но в ощущении вечности, вспыхнувшей внутри нас и разделенной с другими, малыми братьями и сестрами по Шести Дням. В те Дни под взглядом Божиим всем было хорошо весьма. Нам и сегодня было бы хорошо, если бы большинство «зачатий» Богообщения не разрушалось, не начав и расти. Но Бог смерти не сотворил, и прежде всего не сотворил смерти тех тонких, живых, нервных, нервущихся волокон, которые связуют нас с Ним. Он извел из Себя жизнь, и жизнь была свет человеков. Свет, если вглядеться в него, встречает нас повсюду, исходит от реки жизни, текущей из рук Божиих. Семена света отказываются умирать, как недавно зачатое, но уже развившееся одно— или двухмесячное тельце противится насильственному своему изгнанию и выбрасыванию вон. Они созревают во тьме, пока вера не пробудит их.

Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом (Евр. 11, 1). Будучи неопределимой, она определяет себя тем благом, на которое надеется. По-славянски: Уповаемых извещение, вещей обличение невидимых[98].

Любители звуковых аллитераций легко найдут здесь поле чудес: весть приносится уповающим и оплотняется в вещности, в вещах, порождаемых светом во тьме, наделяемых ликом, знакомым человеческим лицом. Пусть это толкование слишком вольно, но разве та невидимая мгла, которая одевается светом яко ризою, не становится лицом? Кто мог бы говорить о «тайне веры», если бы какая-то видимая ее частица не была бы нам доступна, не давала бы знать о себе? Осуществление ожидаемого — излияние света, упавшего на лицо. Определение Павла — как зеркало, в котором одна сущность (или вещь), отражая другую, в нее преображается, оставаясь сама собой.

Я думаю, что эта молниеносная интуиция, которая бросает свет на непознанное, угадываемое в познанном, воспринимаемом в свою очередь через не-угадываемое, составляет загадку гениальности его апостолата. В павловых посланиях не чувствуется труда обдумывания, все дается сразу даром и целиком, и такое принятие дара остается «моделью» всякого исповедания веры в распятого Бога. Вера открывает себя в мысли, которая зажигается верой. А иначе как Слово Божие могло бы поместиться в словах человеческих? И каким путем один человек мог бы передать свою веру другому? Он может сделать это благодаря универсальному языку, своего рода эсперанто, которое есть spes[99], упование наше.

«В вере невидимым образом нам дается реальность, которая в то же время есть объект нашей надежды»[100]. Вера рождается от человеческой, почти телесно ощутимой реальности, которая затем силой слов Первосвященника… Иисуса (Евр. 3, 1) прелагается в божественное присутствие: Дух сходит и пронизывает эту реальность Собой. Ткань души, где гнездятся бесчисленные ответы Творцу, продолжающему творить (Отец Мой доныне делает — Ин. 5, 17), становится обителью, где Бог готовит место и нам (см. Ин. 14, 23). Вера есть преложение (т. е. сущностное изменение) нашей надежды, таинство изначального да, произнесенного в ответ на дар быть сотворенным, изведенным любовью в жизнь и существовать. Такой дар превращает наше падшее, приговоренное к смерти существование в залог близкой вечности. Не страх смерти обращает нас к вере (те, кто обрел ее с психологического нуля, могут присягнуть, что это не так), но открытие полноты и бьющего в нас источника жизни, которая всеми устами и глазами своими свидетельствует о Том, Кто нам дал ее и разделил ее с нами. Вера — лишь дверь, ведущая к Его жилищу (Я — дверь овцам, Ин. 10, 7) и открывается она усилием или всего лишь всплеском надежды.

Но что если человек, как ему кажется, теряет ее навсегда? Если он хочет отсечь ее насовсем, выбирая добровольную смерть? Да и вообше, есть ли такая душа человеческая, которая полностью освободилась от сего беса, который норовит прикинуться лучшим ее другом, и замкнула слух перед его зовом в ничто? Разве это ничто, глухое, сырое, удушливое не примешивается какой-то отравой, большой или исчезающе малой долей, ко всякому существованию на земле? Один мой друг суицидолог[101] когда-то уверял меня, что всякая добровольная попытка положить конец своей жизни есть не что иное, как отчаянное усилие оживить себя смертью. Сделать что-то согласно нашептыванию рассудка в подспудном яростном споре с затаенной и безрассудной надеждой, пробудить ее нашей местью ей, спровоцировать ее нашим бунтом против нее, хлопнуть как следует дверью, чтобы достучаться до собственной совести.

Зло, которое убивает или оскверняет жизнь, гнездится в отчаянии. Отчаяние лучше умеет лгать и потому слишком часто говорит настоятельней, чем надежда с ее наивностью и пресекающимся голосом. Но надежда не постыжает (Рим. 5, 5), скорее мы постыжаем надежду. Иногда добровольной смертью, самой горькой из измен. Однако смутное упование и ожидание как противоядие смерти составляет часть нашего существа, которую нельзя ни изгнать, ни вытравить. Оно — безнадежным соображениям вопреки — незаметно, исподволь перекидывает мост по ту сторону от всего, что видимо, понятно, перемолото горькой, сухой мыслью. Надежда приносит «вещества» сокровенного нашего мира, которые Бог принимает, превращая в Свое Тело, в уголок пришедшего уже Царства. Вера есть плод евхаристического преложения, но для того, чтобы таинство совершилось, нужно принести наши малые дары, чтобы Бог освятил их.

Надежда и есть начаток тех даров, хлеб, который выпекается из множества проросших в нас зерен, вино, выжатое из созревших ягод и принесенное к алтарю. Мы попробовали его уже когда-то раньше, и оно развеселило сердце (см. Пс. 103, 15). От такого веселия и начинается трезвость веры, которая ясна, но при всей строгости и даже беспощадности своей «весела». Я вспоминаю Шарля Пеги, в поэме которого Бог удивляется человеческой надежде, но, может быть, стоит удивиться ее наивному бесстрашию? Потому что надежда, когда она не боится следовать за свечой, зажженной ночью над морем под всеми ветрами, дрожащим своим огоньком пронизывает и раздвигает тот мрак смерти, который все мы носим в себе. И от того незаметного, почти исчезающего огонька возгорается вера. Но разве субстанция, «основа» света не одна и та же? Как говорит Рембо: «Она обретена. Вечности глубина; полоска солнца по морю проведена»[102]. Разве струя солнца на закате — не икона Второй Добродетели (как ее называл Пеги), которая всякий день заново пишется на морской воде? Ибо светило, которое заходит, гасит день и зажигает его вновь, есть образ Солнца правды (Мал. 4, 2). Призвавший нас из тьмы в чудный Свой свет (1 Пет. 2, 9) выходит навстречу нам из света, и каждый из лучей Его несет, в сущности, одну весть — весть о Воскресении.

«Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века», — возглашает Символ веры. Но чаю, что в той жизни по полоске света, протянувшейся по морю, ручью или лесной просеке, смогу найти путь и к источнику света невидимого, каким-то дальним, дальним краем коснувшегося и моей жизни. Идет ли речь о разных верах? В этом мире, обреченном прейти, разрушиться и погибнуть, есть нестираемые тропинки солнца, проложенные для наших глаз, ног, ушей, в меру наших зрительных или слуховых способностей воспринять их. Тот, кто умеет находить дорогу по этим следам, как бы видя Невидимого, был тверд, говорит апостол Павел (Евр. 11, 27). Христос, идущий по воде, не оставил ли на ней отпечатки света, ставшие пророчеством, которое надлежит исполнить?

Но откуда мы знаем о свете в этом мире, полном теней? И о Благом Творце? Мир несправедлив, но как же я сумел догадаться об этом? Значит, кто-то вложил в меня чувство справедливости, и этот Кто-то… Ну что ж, можно и так. Если ваш разум так близко расположен к сердцу, что может пришить его к вере одним или всеми пятью доказательствами бытия Божия, дай Бог… У меня нити всех этих рассуждений лишь подводят к тайне и перед ней обрываются. Но становится внезапно светло, просторно от ощущения близости и полноты незримого Лика, когда множество спящих да вдруг просыпается во мне и, «крылышкуя золотописьмом тончайших жил» (Хлебников), подает из каких-то диких, детских трав свой едва-едва различимый голос. На память мне приходит девятилетний Данте, впервые взглянувший в лицо восьмилетней Беатриче, и мне кажется, что подобный нездешний луч пронзил однажды и его глаза. Оставим в стороне все великое, прославленное и фантастическое, что было создано потом. Вглядимся лишь в эти следы в вечности, оставленные взглядом двух детей. Всякий раз, когда прохожу по Старому Мосту во Флоренции, ощущаю вдруг, что те следы не заросли окончательно, что тропинка солнца пролегает где-то здесь, рядом со мной. Нам говорят: мир во зле лежит. Потому и лежит, что положен не на месте, а надлежит ему находиться в храме Божием, на месте обитания Твоего (3 Цар. 8, 30), в Царстве, куда нас позвали.

Прославляйте Бога и в телах ваших и в душах ваших (1 Кор. 6, 20). Но как прославлять? Верой душ, но и упованием тела. Ибо «мы ожидаем весны и для нашего тела», — говорит Минуций Феликс, древний апологет. «Бог, Который, как ты знаешь, есть Восстановитель всего, так же воскресит и плоть»[103]. Воскресит — значит чудным светом Своим созиждет заново. Весть о Солнце-Христе вовсе не относится к привычным метафорам; она — естественная религия, данная от рождения, от самого зачатия. И когда мы повторяем, что «душа человеческая по природе своей христианка», то имеем в виду прежде всего то, что вопреки суете, которой душа покорилась, и идеям, которым отдалась, она продолжает жить предчувствием Воскресения.

Упование ведет нас туда, где исчезает непреодолимая граница между тем, что прежде мы полагали естественным, и сверхъестественным. Контрольный пост, разделяющий реальность и тайну или две страны, ту, которая лежит у нас под ногами, и ту, которая манит в Царство, оставлен таможней и стражей. Здравый смысл, говорящий о всеобщем тлении, ушел в бессрочный отпуск, берлинская стена очевидностей рухнула навсегда, и нам дана полная воля надеяться! На любое из творений Божиих ложится полоска Слова, идущего навстречу каждому из нас. И всякий раз, когда мы узнаем Его в Духе, чаемое, данное в уповании, становится почти зримым, неодолимым. Тот, кто поистине наделен даром веры, мог бы сказать, что она есть воля жить в радости изначального да, в веселии о Боге, но и в непрестанной, памятливой горести об измене Ему. Не один я, но и всякое дыхание и недыхание могло бы возвестить о секрете своего веселия, рассказать о нем, только не чернилами и тростью, но устами к устам, как говорит Иоанн Богослов…

…Да, вера вырастает из упавшего в нас и затерявшегося зерна доразумного упования, в котором нередко мы не отдаем себе отчета. Но затем это зерно начинает прорастать, касаясь многих граней человеческого существования. Каких же?

Как-то собираясь выступить в местной реформатской (вальденской) церкви с кратким размышлением на тему о понятии правды Божией в Православии, куда меня пригласили вместе с представителями иных конфессий, я пришел одним из первых. Народ запаздывал, в ожидании я, как всегда, начал просматривать книги. Раскрыл сборник избранных работ Эберхарда Юнгеля[105] и неожиданно зачитался одной из них — «Мое богословие (вкратце)». Впрочем, известный реформатский богослов поставил задачей не столько разъяснить свое исповедание, сколько попытаться осмыслить «архетип» христианской веры в себе. Из чего вера «состоит», из каких элементов личности слагается? Когда я говорю «верую», утверждает Юнгель, это означает, что я:

Таково — неизбежно сведенное к схеме — исповедание немецкого богослова. Конечно, усиленный протестантский акцент на первом лице единственного числа глагола «веровать» тотчас выдает произношение иностранное. (Да и сам автор признает: если у него есть какое-то «свое» богословие, то лишь как талант, который был ему доверен). В Православии, нам думается, талант веры дается, скорее, всей Церкви и в ней уж каждому поименно. Даже и конкретно: когда мы поем «Верую (начинает хор и подхватывает весь храм) во Единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли», тотчас весь мир видимого и невидимого в его слаженности, сотворенности и непостижимости распахивается перед нами. И язык наш и разум словно сливаются с тем миром, так что не знаем, где кончается личное наше «верую» и начинается поющее присутствие Бога-со-всеми-нами. Вера в Церкви — не столько уединенное упование-осмысление, сколько догмат, обряд и уклад. За первым — Отцы, за вторым — Предание, за третьим — Божий народ. Быт, страна и душа устрояются на единый лад. «Это просто, как кровь и пот»[106]. Прочно, как земля и время на ней. Но если вдруг — все не просто и вовсе не прочно? Когда свечи гаснут, хоры молкнут, храмы рушатся, молитвы стираются из памяти?

Мы, кажется, так и не поняли до конца, что случается с нашим соборным «верую», когда резко ли, постепенно ли, отнимается у него весь привычный, едиными устами поющий, свечами мерцающий строй, сложившийся вокруг. Почему в Церкви остается в лучшем случае пятая часть ревностных былых прихожан? Куда разбегаются дети ее, остающиеся, как любят они говорить, с «Богом в душе»? Однако «в душе» у них Он почему-то едва слышен, чаще всего анонимен, бессилен, безлик или, по крайней мере, до предела… стеснителен? «В душе» Он изъясняется с нами только «шестым чувством», ноющей болью вины, зовом, интуитивной подсказкой, вдруг вспыхивающей и тотчас гаснущей радостью, но не тем, что мы называем крепкой верой. И почему язык Его лучше слышат немудреные, много пожившие, немало испытавшие женщины, званые и ведомые в Церковь тропою мироносиц, а мужчины (если брать не чью-то личность, но лишь среднестатистическую особь), кипящие разными идеями, начиненные делами, проектами, фантазиями, спешат обычно совсем иною тропой?

Да, конечно, «Бог в душе», кристаллик, горошинка, осколочек Света — в каждом. И та горошинка порой не дает нам завернуться в самих себя и уснуть. Но как все же соединить ее с этим твердым «Верую», произносимым всем сердцем и разумением? И когда я произношу это слово, что за ним стоит? Возможно, у каждого от тайны в душе к Откровению, явленному в Церкви, и кредо ведет какой-то собственный личный след. Попробую здесь наметить и свой. Скажут: иду стопа в стопу за протестантом? Ну что ж. Вера есть деяние всего нашего существа, по крайней мере, должно им быть. Деяние состоит из ряда душевных, вполне или не до конца осознанных актов. Так сложилась эта глава. Я начну свой ряд, всякий, кто захочет, может продолжить или, скорее, проложить путь свой заново.

Труднее всего начинать. Мне думается, говоря «Верую», я всегда по-своему выбираю.

Интересную параллель нахожу в книге известного нашего филолога Ю.С. Степанова:

Однако, прежде всего, мы выбираем не только между «богами», мы выбираем себя, добрым или злым, верующим или неверующим, Фомой или Иудой, себя «с Богом» или себя «без Бога». Выбираем то вполне сознательно, то наполовину, ибо, как только перестаем выбирать, «река времен», «половодье чувств» относит нас назад к заводи, к безвыборности, застою. Конечно, и на болоте в хорошую погоду цикады что-то поют о «религиозном чувстве», но приходит зима, и нет цикад. Вера несет в себе энергию выбора и в то же время несома ею, ибо выбор по большей части доразумен, он совершается раньше, чем мы находим свою «картину мира» или обращаем взгляд на своего ближнего. Он содержит в себе «программы» несовершенных поступков, интонацию не произнесенных еще слов. Я не полноправный родитель, не зачинатель собственных мыслей, но лишь хозяин дома, который принимает их как гостей. Даже научные открытия являются на свет в недрах интуитивного решения, которое выносится в нас и как бы «до нас». Из глубины того неисследимого омута существования, предваряющего сознание, подымается и вера. Пусть на первых порах она знает лишь «Бога в душе». Но чтобы узнать Его повсюду, ей надо для Него прозреть.

И этим своим затаенным знанием-прозрением она задает работу всем органам чувств.

Осязаю то, что сотворено рядом, вокруг.

Я всматриваюсь в лес в начале апреля, лес моего детства. Снег уходит, но не до конца, над маленькой колдобинкой он становится почти неразличимой, прозрачно ледяной корочкой, и под ней прячется робкая синева, с просвечивающей темнотой под цвет обнажившейся земли. Через недели две-три все это зацветет и зашерестит насекомыми, а пока молчит, и оттаявшая почва поглощает влагу, чтобы сохранить ее для лежащих в ней зерен. Побежденный снег готовится уйти в подземные воды и на пороге прощается с нами, почти как старец Иоанн Богослов, пишущий некой госпоже возлюбленной. Чтобы услышать чье-то прощание (снега, дома, слова, зерна) или чье-то приветствие, надо уметь обратить к нему слух. Все в мире приветствует нас, прощается и откликается любви, вложенной в творение. И когда откликаюсь, поворачиваюсь к Тому, Кто зовет, остаюсь обращенным. Ибо когда верую, обращаю слух, взгляд, лицо.

Обращение изначально предопределено выбором. Выбор совершается мгновенно, однократно — но вместе с тем и постоянно. Временный промежуток между одним решением в пользу «Бога в душе» и другим делается все меньше. Он вырастает из души и становится «Богом вокруг». Еще не Всем во всем, но уже узнаваемым во всяком событии, приходящем из жизни. Однажды одиночный выбор должен стать незаметным, естественным как дыхание или ток крови в наших жилах. Если мы вкладываем в него усилие, он становится состоянием.

Всегда радуйтесь. Непрестанно молитесь. За все благодарите! (1 Фес. 5, 16) Воля Христа о нас, чтобы мы пребывали в неустанной верности выбору: радости, молитвы, благодарения. Выбору надлежит стать потребностью и инстинктом. Так рождается святость святых, живущих в постоянном неодолимом притяжении Бога. «Скучает душа моя о Господе и не может жить без Него» (старец Силуан). Вера, пусть даже и новоначальная, слабая, есть опыт святости, не в мгновенном соприкосновении, но в постоянстве обращености к Богу. Но способны ли мы не уметь, не желать «жить без Него»?

Состояние обращенности есть «беседа ума с Богом». Предание вносит в наш ум слова, которыми беседовали с Богом святые, и Он отвечал им. Но если Бог говорит с нами, а мы не слышим Его? Какою мерою мерите, и вам будут мерить (Мф. 7, 2). Сколько слуха сердца открываете, столько получаете Слова. Сколько приносите, столько и способны воспринять. Кому подать, подать, кому оброк, оброк (Рим. 13, 7). А кому «веселие» Его слова, благословения, присутствия, тому радость. Ибо

Но если я не радуюсь, не веселюсь (унываю, отчаиваюсь, ненавижу)? Значит, ухожу от своей веры, откладываю ее в сторону, не живу ею. Но потому я и верую, что радуюсь «добру», умею находить его повсюду, на небе и на земле. Правда, на земле найти его бывает безмерно труднее. Добро на земле бывает невидимо за жесткой скорлупой зла; «религиозному чувству» трудно бывает через нее проклюнуться. Но если верую, ликую, то «яко с нами Бог». И если верую, то благословляю Его присутствие даже за кажущейся оболочкой вездесущего зла. Но источник всякого благослове. ния на земле — Тот, Кто его дает. И всякое мое благословение Ему — лишь отражение, слабый отблеск, попытка сказать да.

Ибо Сын Божий, Иисус Христос,… не был «да» и «нет»; но в Нем было «да» (2 Кор. 1, 19). Принимая Его «да» как благословение, я вхожу во взаимообмен радости, разлитой в твари. Само пребывание в предметности мира (сухой лист, человеческое лицо, икона), становится источником благодарности. Вера есть наше приношение Богу в ответ Его дару «быть для нас», любить нас сотворенными Им вещами, восходить на Крест «нас ради человек и нашего ради спасения».

Но становясь перед Крестом, понимаю, что еще не успел принести ничего. Мой ничтожный дар — пока лишь намерение. И с благим, допустим, честным, горячим намерением повторяю: жизнь мою положу за Тебя, но пока сберегаю ее для себя. Во всякой, думаю, не только моей вере есть ощущение контраста между огромностью дара и малостью ответа. И потому, утверждая, что

Оттого, что ничего не имею предложить. Руки мои пусты, вера так и не принесла видимого плода. Кажется, вот-вот начну собирать сокровища на небеси, а пока лишь называюсь верующим. Ношу имя христианина, восседаю на седалище Моисеовом, раздаю советы, которые сам не всегда умею исполнять. Когда думаю, почему, собственно, называюсь верующим, застаю себя не столько за верой, сколько за неверностью ей. И потому, веруя, каюсь. И, может быть, именно когда каюсь, только и верую. Вхожу в дом Твой как полномочный посланник могучей небесной державы, чьи ангелы грозно стоят у входа, но что за входом, за именем? В почести вышнего звания (Фил. 3, 14) есть тягостное ощущение контраста между званием и очевидностью того, кто или что мы суть. Однако само это ощущение есть уже следствие веры, точнее, того открытия, того дара, который она несет. Потому что если

непостижимо близкую, согревающую меня своим дыханием, реальность Того, Кто бесконечно меня превосходит. Жизнь Лика, звук Голоса, необъятность Любви. И как же я мал перед ней. Но пусть ничтожной частицей, но эта близость коснулась и меня. Отчетливо помню момент, когда стал верующим: вернулся к себе самому. Быть самим собой — иметь доступ ко всему, что от нас скрыто и от нас неотъемлемо. И потому так вечно неуютно было в неверии, чего-то не хватало в себе. Не было якоря в душе, носило, шатало, грозило перевернуть и утопить в пустоте и тоске.

которое происходит в глубине того, что открывает вера. Я молод, я стар, я умер — событие продолжается и за гробом. Для Бога мы всегда живы. «Событие» Бога совершается в истории мира и в истории сердца. Оно во мне, и даже неверная душа моя — как отпечаток евхаристического канона. «В нощь, в нюже предаяшеся, паче же Сам Себе предаяше за мирский живот…»[110]. И это никогда не иссякает, оживает вновь и вновь. В центре творения — Евхаристия. Христианин причастен этому центру, отнесен к нему памятью, со-вместным бытием с Распятым Богом. За догматом, за текстом, за кредо сокрыто Его присутствие как событие, которое бытийствует здесь и теперь. Мы вправе называть себя верующими лишь тогда, когда входим в его событийность, отдаем себя его ходу, его ритму, становимся причастны его человеческой длительности. Каждый из нас — участник Тайной Вечери, один из среды Апостолов. Мы приближаемся и вот издали узнаем Иоанна, возлежащего на груди Учителя, но готового сбежать, Петра, любящего, преданного, но уже скрывающего в себе отречение, Иуду, который «сребролюбием недуговав омрачашеся…»[111]. Мы узнаем их в себе. Вечеря продолжается, ты остаешься на ней, бежишь, предаешь, но в конце концов возвращаешься. И принимаешь Тело и Кровь, растворяешь их в себе, делаешь их своими. Хорошо нам здесь быть, и я отдаю себя этой радости, хорошо … быть.

А если плохо? И это «плохо» раздавливает нам лицо сапогом? Но, веруя, доверяю доброму и тогда, когда оно приходит во зле. Если веру сравнить с чем-то физическим, материальным, то «упругость» ее, устойчивость, сопротивляемость — как раз в доверии. Чем безотчетней, полней доверие, тем вернее вера. Дневники о. Александра Шмемана, умирающего от рака, завершаются почти ликованием. Кто-то из онкологов говорил, что хотел бы умереть от рака, ибо рак — болезнь, сначала низводящая тебя до утробного воя Ивана Ильича у Толстого, но затем пробуждающая в тебе то изначально благодатное, которое возвращает тебя Богу и Бога тебе. Пробуждение бесконечно интимно, но вместе с тем и удивительно общинно. Потому что, когда верую, нахожусь в общении и, стало быть, в общине.

О таком общении я пытаюсь рассказать на каждой странице этой книги. Попробую говорить теперь об общине. Церковь есть устроение такого общения, которое созидается многими, собирающимися вместе. Она есть то интимно общее, в чем мы неожиданно понимаем друг друга. «Бог в душе» открывается в сердце других. Строй наших мыслей, наших ощущений схватывается воедино. И здесь уже — не «я в Боге» великих мистиков, но мы, узнающие себя друг в друге в Церкви. Не себя, конечно, мы узнаем, но свою тайну, часто говорящую иным языком, пусть даже чужими словами. Всякий подлинный опыт о Боге — бесконечно личностен и предельно общинен. Тот огонек, который вспыхивает в каждом из нас под лучом пролившегося Света, в глубочайшем смысле кафоличен, но вместе с тем спрятан в нас и незрим. Соборно не только богословие, но и все то (покаяние, упование, ликование), что связует нас с Богом. Не потому ли и сказано: не судите? Потому что немилосердный наш суд хочет погасить огонек Божий в чужой душе, стирает тот след, по которому Бог сходит в человеческий мир и устрояет там место обитания Своего.

Неведомое Бога не бывает изобретением моего ума, произведением моего случайного я, смотрящегося в мир как в зеркало. (Кстати, разве большинство произведений словесного или иного искусства не состоит именно в этом себя-созерцании, проецированном на все окружающее? И оттого скукой иногда веет от всего этого). Здесь, в вере, неведомое есть именно то, что мне неизвестно, недоступно по «подстриженнос-ти» (ремизовское слово) моего зрения, укороченности разума. Но оно есть прежде меня.

Но не той любовью, которая любит оповещать о себе. «Люби Бога и делай, что хочешь» — так, кажется, у блаж. Августина? И нам хочется молчать. О любви к Богу столько сказано, что и словечка своего не добавишь. И все же, думается, что любовь к Богу в основе всегда стыдлива и немного косноязычна. Она не ловится сетями ораторского искусства, не умеет себя разъяснить. Она блаженствует даже в неназванности своей и свидетельствует о себе безмолвными жестами.

Все, что мы можем сказать о вере, можно выразить любовью. Любовь, собственно, тем себя и исповедует, что верит, разглашая реальнейшую тайну невидимого и ожидаемого. Однако сама ее реальность не столько открывается, сколько созидается любовью. Легко сказать: любовь всегда фантазирует. Но если Бог есть любовь, то и фантазирует она о Боге, исходя из Его дара быть в нас и для нас. И Он дает нам способность воспринять Его дар. Любовь человека к Богу есть только свободное принятие Его любви. Одна любовь вглядывается в другую и узнает себя в ней, ибо Бог один. Как легко. Как просто. Как единственно. И никаких мук, поисков слов, оттенков, определений.

День дню передает речь, и ночь ночи открывает знание… (Пс. 18, 3). И, открывая, позволяет ему зародиться и вспыхнуть в нас. Знание, любовь, «извещение» в вере едины.

Любовь не ищет своего, — говорит Апостол. Она обладает всем.

Не могу доказать, пытаюсь исповедать: Слово, бывшее в начале у Бога, ложится в человека подобно хлебу, одождившему в пустыне сынов Израиля. Слой его тонок как паутинка, но она не рвется.

Вера — еще не земля обетованная, но лишь паутинка манны, белеющая как иней на сухом песке.

Сии три — что они или кто? Чувства, состояния? Тени будущих благ (Евр. 10, 1), отбрасываемые на землю? Или, возможно, изначальные свойства Адама в те до-времена, когда он еще не назывался «ветхим», но был юным и вечным, и таковым еще остается даже до сего дня? «Богословские добродетели», как их определяли в учебниках нравственного богословия, творят добро тем, что возвращают нас к первочеловеку, которого Бог наделил Своими дарами. «Пусть никто не осмелится притязать на то, что он милосерден, — говорит бл. Августин, — это Бог через Духа Святого дал ему любовь, без которой никто не может быть милосердным. Бог не избирал делающих добро, но верующих, чтобы сделать их творцами добра».

Принимая «плоды Духа», подобно тому, как Авраам принял трех путников в пустыне, мы узнаем о том, что было от начала — при творении человека в каждом из нас. Благость творения приоткрылась, мелькнула когда-то в доразумном детстве, а затем словно затерялась, стерлась, опустилась на дно. Но остались и пребывают с нами сии три, как следы когда-то дарованной нам, скрывшейся неподалеку реальности. Вера дает зрение, чтобы различать то, что невидимо смертным глазам, да и надежда в конце концов придает ясные очертания тому, как Бог «распахивает Себя (eclate) в творении» (Шарль Пеги), и все же только любовь дает жизнь вере и крепость надежде. Любовью мы веруем и надеемся, ею — позволим себе перефразировать Апостола — живем и движемся и существуем (Деян. 17, 28). Любовью к Богу мы открываем себя Его знанию, присутствующему и охватывающему нас. «Во всякой мысли о Боге именно Бог мыслит себя в человеческом разуме и непосредственно создает религиозный опыт Своего присутствия»[112]. Его присутствие мыслит и познает. Ты испытал меня и знаешь… и отпечаток такого знания остается в нас как семя любви Божией. «Божественное за всем наблюдает, все слышит, все испытует», — говорит Григорий Нисский[113]. Когда оно прикасается к нам взглядом, он пронизывает камень или ил, мрак и мусор и добирается до того дна, где замерло Слово, где хранится образ, коим Бог наделил нас в вечности…

Но если все это и впрямь в человека заложено, то почему, спросят, существование наше, которое берет начало от прозрачной струи, от любви, сотворившей нас, вскоре тяжелеет, мутнеет, заполняется отравленными отходами? И вообще, где и когда в нас рождается зло? Вопрос столь древен, что оброс своим «культурным слоем» — многоступенчатыми наносами разных эпох. Странно: все богословские ответы на него оставляют какой-то чуть слышный скрежет неудовлетворенности; так и хочется кому-то признаться: «Нет, не то». Но вот личный, невыговариваемый ответ, который мы даем себе сами, оказывается той догадкой, которую ищем, только общезначимым сделать не можем. Вопрос о зле уводит в какую-то напряженную немоту, насыщенную тайной присутствия Божия. Приблизиться к ней можно, только сняв обувь свою, иным словом, оставив в стороне привычные слова, готовые, лежащие на поверхности решения. Как часто к истоку добра нужно добираться через завалы зла, не разгадывая его загадку, но на первых порах просто отсекая ее от себя, снимая окаменевшие напластования, нанесенные всеми нашими страстными, горькими вопрошаниями. Такова мудрость, которую нам не постигнуть: войти в подлинное свое я с «Богом внутри» можно, лишь победив наше я эмпирическое с его «тяжбой о Боге», умалив себя до первоначальной, еще не скопившей грешных богатств, не спрятавшейся в себя души, до младенческого Адамова духа. Там, под плотными одеяниями, сплетенными немолчной работой psyche, отыскать в себе того человека, на кого еще до его создания Он положил око Свое (Сир. 17, 7), кого наделил жаром Своей близости. Принимая Его тепло, вера становится любовью.

Таково — «сжатое до точки» — святоотеческое учение о человеке. Оно заключается в обретении или освобождении из плена нашего цельного и «богоодаренного» естества. «Душа, которая постоянно занята восхвалением Бога, пребывает в тварности естества своего» — говорит св. Исаак Сирин[114]. Она ищет первоначальный образ, носимый Адамом до грехопадения, она занята добыванием залегающего где-то в нас райского опыта в борьбе с разъедающей его отравой, раскалывающим его законом греха. «Достойная порицания страсть есть противоестественное движение души»[115], — говорит преп. Максим Исповедник. Отсюда начало аскезы, смысл которой заключен во внутреннем возвращении к утраченной, но не растраченной до конца человеческой природе путем победы над природой страстной, словно навязанной, хаотической, карнавальной. Карнавальной потому, что лукавые духи являются к нам править свой бал с чужими, заемными лицами. Отсюда и «правило веры» для действий вовне, называемое этикой: всякая душа, которая не пожалеет для другой чаши холодной воды в палящий зной или горсти тепла в стужу, не теряет награды, размыкая тесную «клеть свою» для любви Божией. Пусть Бог непостижим, но любовь есть постижимость Бога, и ощутить ее можно в тех образах или логосах, которыми пронизаны все созданные Им вещи. От нее становится вдруг «видимо далеко во все концы света», как сказано у Гоголя. Или, словами Максима Исповедника:

Но не безумно ли верить, что Солнце Правды живет и в нас, спрятанное на той глубине и высоте, которая нам недоступна? И все же мы узнаем его по прикосновениям, оставившим свой след на некоторых предметах. Мы узнаем его, когда — вспомним Евдокимова — cамо оно водит нашей мыслью.

Тогда познаю, подобно как я познан (1 Кор. 13, 12). И если я познан и сотворен любовью, то однажды — не знаю, принадлежит ли оно земному времени или времени Царства — должен познать любовь и в себе. Она — логос нашей природы, печать, положенная в день создания ее, семя Божие, упавшее в человеческое существо. В том-то весь и парадокс, вызов, ум Христов Слова, ставшего плотью, что Его любовь ближе к нам, чем мы сами, но ее еще надо найти, уметь проложить к ней путь, прямыми сделать стези ее, чтобы она могло выйти к нам навстречу. Ибо в «эту невозможность, которая есть любовь Божия[117], я могу войти лишь вратами «бесстрастия, из которого (возникает) любовь»[118]. Нам кажется, что любовь Бога есть нечто радикально иное, что она — луч, который падает с неба отвесно, но она скорее птенец, который стучит клювиком в невидимую скорлупу. Употребляющим усилие (Мф. 11, 12) удается ее разбить, выпустить птенца, дабы, став птицей, он сумел взлететь в высоту. В момент создания нам был послан свободный дух, покорившийся затем суете, но «когда же любовь Божия овладевает им, то она разрешает ум от уз»[119].

Между такой духоносной любовью, и той, которой мы иногда возгораемся на земле, нет строгой границы. Согрешившее «естество» человека не разделено стеной на две половины, здесь вот чулан, а где-то там поднебесье. С любого места начав, если в нас не иссохла, не сгнила крупица любви, можно идти дальше, вперед и выше, и вот мы вдруг замечаем, что земля кончилась, мы на горе, у самой Неопалимой купины. Любовь долготерпит (1 Кор. 13), но что знаем о долготерпении Божием? Любовь милосердствует — и потому мы смеем надеяться. Любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится… — и, сойдя на землю, принимает «зрак раба». Не ищет своего — разве нельзя здесь найти решение стольким неразрешимым загадкам, которые Он загадывает нам? «Если Бог всемогущ, откуда всесилие зла?..» «Если Он так добр, почему сегодня умираю я?» Но Он не ищет Своего ни в могуществе, ни во влиянии в мире, ни в умножении славных чудес и еще менее в поспешных ответах на настойчивые наши вопросы, на метафизические вызовы, на богоборческие взрывы. Его единственный «интерес» в том, чтобы Его встретили и полюбили. В том, чтобы Его постигли в любви. Ибо в таком постижении мы обретаем себя.

Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий, — восклицает ап. Павел. И все же… Если я имею дар пророчества… и знаю все тайны и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять… и если я раздам все имение и отдам тело мое на сожжение, а не имею любви, то я ничто. Смысл прозрачен: человек есть остывший пепел, доколе не обретет, не расчистит в себе источник огня. На горстке пепла воздвигается мораль, этика, религиозное чувство. Затем приходят прометеи-философы и со всей силы дуют на пепел, и он разлетается во все стороны. А затем оседает в ученых трактатах и академических курсах.

Но как узнать об этом огне? И где он живет? Пойди, все, что имеешь, продай и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах (Мк. 10, 21), — говорит Иисус состоятельному господину. Многие из нас обращают этот вопрос к себе. Мы же часто отвечаем на него: «А где имение наше?» У кого оно есть, еще как-то знает, что раздать, а у кого нет? Апостол отвечает непрямо, приглашая нас догадаться. Разве все те удивительные вещи, которые он перечисляет, не принадлежат ему? И он их запросто «продает», скорее отдает даром, отказывается от всего, о чем по праву он мог сказать: таковы весомые плоды моего служения, мои ангельские языки, мои жертвы, понесенные мной труды, перенесенные мною муки, до седьмого неба мои восхищения. Он «опустошает» себя, чтобы быть заполненным Богом, и дает простор… себе самому. Он открывает, что секрет нашего существования — в откровении «бытия» как «любви», причастии тому истоку ее, который не видел никто никогда (Ин. 1, 18), но воды ее текут и через нас, и Божий лик вдруг отобразится в них.

Любовь Божия приходит на землю, «зрак раба при-им, в подобии человечестем быв»[120], ее судьба на земле открывает человека в человеке. Любовь Бога — и в вольной смерти Иисуса на кресте, и в космическом самоуничижении Слова Его во всем творении. В каждой из тварей под «зраком раба» заложена любовь, которая хочет поселиться в нас. «Бог приходит и заявляет о Своей любви, — говорит Николай Кавасила. — Будучи отвергнут, Он ожидает у дверей»[121]. Нигде Он не ищет Своего, отказывается от «божественного», от всесильных прерогатив, скрываясь за дверью видимого. Он всегда поблизости, но чаще всего укрыт, анонимен. И вот именно из этого укрытия следует помочь Ему выйти. Любовь Божия становится новой вестью, новой плотью всякий раз, когда человек одалживает ей свое зрение, руки, лицо. «Христианин — это обездоленное существо, но он знает, что есть еще Некто более обездоленный, нищий (проситель) любви, стоящий у порога его сердца»[122].

Мы слышим Его. Но сам акт или дар узнавания включает в себя усилие, оно «употребляется» на создание нового, на вочеловечение того, что бесплотно. Когда мы кого-то узнаем, то облекаем его в знакомый нам образ. Когда мы говорим, что Бог есть Любовь, то наделяем Его знакомым человеческим обликом. Любовь придает земные, зримые выражения незримому присутствию Бога. Яви нам свет лица Твоего, Господи! (Пс. 4, 7), позволь нам приблизиться к тому, что, оставаясь непостижимым, приоткрывает себя через рассматривание творений (Рим. 1, 20), приобщает Своему веселому художеству (Пр. 8, 30). Не ища своего, оно обнаруживает себя в человеческих делах, служениях, жертвах, лицах, искусствах. Бог любит тварь через тварное, скрываясь при этом, уходя в тень, отдавая славу Свою милосердию людей и «естественной» красоте мира, но, стоя за порогом «явленных и неявленных благодеяний, бывших на нас»[123], просит о том, чтобы Его узнали, приняли, полюбили. Любовь побирается повсюду, в то же время ускользая от нас как отблески света, играющего на воде. Взгляните же на меня, вот я… Существует ли хоть одно творение Божие, в котором бы любовь не возвещала о себе голосом, образом, логосом этого творения? Ибо всякое творение Божие хорошо и ничто не предосудительно… (1 Тим. 4, 4), т. е. полно внутренней, нестираемой, скрытой доброты, которая хочет проявиться в видимом, стать иконой Божией, обновиться благодаря усилию человека…

Присутствуя повсюду и оставаясь неузнанной, доброта Божия нуждается в том, чтобы человек придал ей телесность, предложил ей душу, волю и мускулы. Чтобы он подарил ей свое время и засеял ею поле свое. Изваял ее в слове и деле, открыл в помышлении, воспроизвел в красоте. Сумел к ней хотя бы прислушаться. Мы играли вам на свирели, и вы не плясали (Мф. 11, 17), — говорят нам лица святых и детей и те вещи, видимые и невидимые, на которых так легко различить отблеск лица Божия. «Так что в тех, в ком не помрачилась красота, отчетливо видна верность сказанного — что человек стал подражанием Богу»[124].

Тот, кто стремится к этому подражанию, ищет ее с «усилием», направленным на восстановление своей утраченной красоты. Латинская поговорка говорит, что подобное познается подобным[125], и никто не может воспринять красоты Божией, кроме того, кто уже обладает ею. Потому что любовь Божия, — как говорит Апостол, — излилась в сердца наши Духом Святым, данным нам (Рим. 5, 5). И тогда для тех, кто сумел Духа принять, приютить в себе, любовь делается событием, которое длится, чудом, которое ждет, обещанием того, что должно исполниться. Любящий Бога соучаствует и в делах Его, входит в космический круговорот твари, и сам становится местом богоявления. Если вера и упование суть два «детоводителя», два пути литургии Слова, любовь — это евхаристическое присутствие, по формуле того же Апостола, преизбыточествующей радостью:

Христос живет повсюду, где любовь Божия дает знать о себе. Там, где она воплощается, нищает, идет на крест, воскресает. Уже не я живу…, ибо такова евхаристия познания: человеческое я приносится на невидимый престол, где оно прелагается в я Христово. Речь не идет о какой-то мистической волне, которая захлестывает с головой, а потом уносит неведомо куда, но о встрече с личностью, приходящей, чтобы разбудить нас и вернуть самим себе. Там, где проявляется любовь Божия, она изменяет и претворяет нас — в реальном и таинственном смысле, т. е. делает нас такими, какими мы были Богом задуманы и сотворены. Она приводит падшую нашу природу к ее изначальному состоянию, освещенному красотой, которая послужила тканью для Духа, плотью для Слова. «Смерть Господа нашего была не для искупления нашего от греха и не для какой-либо иной «цели», а единственно для того, чтобы мир познал любовь, которую Бог имеет к твари»[126]. Для того изливается любовь в сердца людей, чтобы через них сделать мир таинством любви.

Мы приносим Ему для начала невзрачные «вещества» трех или двух «этических» добродетелей, которые суть скорее обещания, предпосылки благих намерений, чем подлинные евхаристические дары. Отец принимает их в Своем жилище такими, каковы они есть, такими, каковы мы суть. Примите, ядите… и здесь слова Христа приглашают к трапезе все творение, которое служит даром для Евхаристии. Евхаристия — сердце мира, милосердие Божие соединяется в ней с приношением человеческим. Иисус низводит на землю любовь с небес, полагает жизнь Свою в каждом из Своих чад, чтобы вернуть его обновленным Отцу.

Я есть Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь (Откр. 1, 8), любовь от Него исходит и к Нему возвращается. Исходит из красоты и указует на красоту иную. Ибо «если мир видимый столь прекрасен, каким же должен быть мир невидимый?» — спрашивает Максим Исповедник. Красота бьется за порогом видимого нашего дома как огонь, несущий ему тепло. Все невидимое хочет стать видимым во Христе. Ибо Он есть «видимое» Бога и «невидимое» человека. И тварная природа в нем, ожидающая откровения сынов Божиих, стенает и мучается, чтобы невидимое сделать видимым, вернуться к явленности, образ-ности Сына в себе, к прозрачной «доброте» нестираемого лика Божия. Оттого древняя мудрость предлагает нам избавиться от злых, громоздких накоплений своего я, освободить себя от бремен неудобоносимых. Оттого она зовет нас употребить усилие, чтобы поднять гору своего я, ибо в глубину его брошено семя Божие, там журчит живая вода, которая зовет нас к Отцу…

Но, по совести говоря, не правда ли, надо пожертвовать здравым смыслом, чтобы всерьез верить в нечто подобное? Даже сейчас, когда я говорю все эти слова, покрывало лежит на моем уме, ибо в одиночку мне не понять страны, куда ведет меня вера. Я лишь доверяюсь следам тех, кто углубился в эту страну бесконечно дальше меня, находя в их словах то, что хотелось бы выразить самому.

«Поток тайн Христовых, подобно волнам океана, захлестывает разум мой, — говорит Исаак Сирин. — Хотел бы я, Господи, умолкнуть перед ними и не говорить, но они оказались подобными горящему пламени в сердце моем, пожигающему кости мои. Тайна Твоя ошеломляет меня, но принуждает меня взирать на нее. В молчании она указывает мне: «Не медли, о грешник, ибо именно через размышление о них скверна греха будет удалена из разума твоего»[127].

Каждый, кто побывал на Святой Земле, мог видеть в Назарете немногие сохранившиеся еврейские жилища времен Иисуса. Загон для скота, рядом комната с земляным полом, единственная для всего семейства, две-три лежанки, очаг, чаша для умовения, стол, за которым отец семейства произносил молитвы.

«Благословен Ты, Господь Бог наш, сотворивший плод земли…»

«Благословен Ты, Господь Бог наш, Который избрал нас из всех народов и возвысил нас над всеми языками и освятил нас заповедями Своими…»

«Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь Вселенной, Бог Отец наш…»

Малыш, имеющий уши, вслушивался не только в звучание, но и в саму манящую, праздничную глубину этих слов. Глубина эта жила в Нем, она вбирала в себя эти благословения и откликалась им. Как и все отроки в Израиле, Он ждал пасхальной ночи, когда на вопрос младшего сына: «Чем эта ночь отличается от всех остальных?» Иосиф отвечал литургической формулой, полной торжества и ликования о Господе, однажды и навеки освободившего Израиль от горьких египетских работ…

«В тот день ты скажешь сыну твоему: Господь совершил это для меня, когда я вышел из Египта».

Для меня да и для тебя, кто еще слишком мал даже для того, чтобы задать этот вопрос.

В ту ночь Ему всякий раз казалось, пусть на какое-то ошеломительное мгновение, что избавление Божие, начавшееся в неисследимом прошлом и уже теряющееся в нем, произошло именно с ними, Иосифом, Марией, самим Иешуа. Словно сегодня, сейчас, когда луна и звезды заняли свои светлые гнезда на небе, Предвечный, сойдя с высоты Своей, вывел их из рабства рукою крепкою и мышцей простертою. Тому, кто не дошел еще до отроческих лет, непривычно думать о Запредельном, Кого никто не вправе изобразить на доске или в камне. Но и в малых Своих годах Он твердо знал, что Господь — имя Ему; да не будет оно произнесено напрасно. Но за тем непроизносимым именем открывалась живая, необозримая даль, населенная множеством сказаний, приносимых с замирающим сердцем, с гордостью, страхом, хвалой… За всяким благословением жило Событие, обладавшее своим, пусть неясным, образом и словом.

Творение, Избрание, Исход, Завет, Вождение по пустыне, Шехина-слава, Гнев, Обетование…, да святится имя Твое. У Него было еще множество иных священных имен, не менее крепких, благословенных, таинственных: Свет, повелевший свету быть, Создавший Адама по образу Своему, Святой Иакова, Простерший лествицу Ангелов, Даровавший Субботу, Воспетый Давидом, Обитающий в Храме, Избравший Иерусалим городом Великого Царя… Все это исходило от Незримого, на вопрос об имени ответившего: Я есмь Тот, Кто есть… И никакая душа живая не могла приблизиться к этому Я есмь, но могла жить во свете и правде Его, возлюбив заповеди Его, приняв милующую и карающую длань Закона…

Любовь Божия становилась праздником в эту ночь. И тем она отличалась от всех других ночей, что Создавший твердь посреди воды, Заставивший расступиться море и Проведший по нему Израиль как посуху, входил, раздвинув ночной полог, под крышу каждого семейства в Израиле. Входил вместе с ликующей памятью, заставлявшей содрогнуться утробу всякого израильтянина, бывшего некогда странником в земле Египетской. Словно Исход продолжался, праздник открывал его неиссякаемость, его одновременность с сегодняшней пасхальной ночью, сопричастность всякой семье, собравшейся за столом для благодарения. Милость Господня становилась столь близкой, что, казалось, Видящий бездны, Восседающий на Херувимах (Дан. 3, 54) запросто посещал дом Иосифа, садился за стол рядом с Матерью, так что Отрок мог почти видеть Его лицо, и душа Его истаевала благодарностью.

Мог ли подумать Иешуа (возможно, дома имя Его было каким-то иным «малым», семейным именем), не говоря о том, чтобы поведать другим, что Господь все так и сделал? Что выйдя из Своего «далека», Он вошел в «сейчас» и присутствует здесь? Что Слово Божие, через которое все вступило в бытие, заговорит устами Младенца? И что Ветхий денми (Дан. 7, 9) воспринял человеческий удел в Нем, малолетнем сыне Марии и, как думали, Иосифа (Лк. 3, 23)? Ибо Сидящий на небесах (Пс. 2, 4) теперь должен поднимать голову, чтобы взглянуть на солнце, на грозу, на жуков, роящихся в воздухе в вечерний час. Художник, руками и словом создавший Египет (как и все народы земли), Голос, позвавший Израиль, Слава пасхального торжества, о которой через века запоют:

Огнь поядающий, из которого вышла вселенная, со всем богатством имен, означающих лик и славу Царя Израиля, сумел уложиться в теплой тесноте детства. Завтра эти имена вырастут, «во Христа облекутся» и станут Его делами. Теперь же, когда течет мирная пасхальная ночь, Ему, младшему в семье, не позволено еще произносить благословения над трапезой…

Кто способен расслышать шорохи мыслей двухтысячелетней давности? Или угадать мгновение, когда Бог-ребенок, игравший с другими детьми в уличной пыли, осознал, что Я и Отец одно? Мы входим в область мрака в тот момент, когда он одевается в свет. Слово, которое было у Бога, явившись на землю, поселилось среди других родившихся существ и затерялось среди Своих творений. Но из укрытия своего, из младенчества, оно позвало все, что некогда начало быть, и начавшее быть откликнулось на зов. Войдя в тело, сделавшись частью видимого мира, оно внесло что-то небывалое в телесное существование твари, хотя едва ли кто заметил какую-то перемену. Тени отодвинулись, огонь, скрывающийся за вещами, оставшись за пределом видимого, согрел собой вселенную. И на всем, что есть, проступил образ Слова, узнаваемый в Духе Божием, проницающем все. Отец каждый день открывает Сына, говорит св. Афанасий. Ибо Твой день и Твоя ночь (Пс. 73, 16), ночная немота пустыни и безмолвная речь куста. Все мы, кому Он дал жизнь и дыхание и все (Деян. 17, 25), продолжаем обитать в построенном Им жилище, запечатленном Его присутствием среди нас: в пещере Рождества, за столом в Кане Галилейской, на Голгофе.

Богословы веками спорят: в какой момент возникла Церковь? При исповедании Симона-Петра? На Тайной Вечере при преломлении хлеба? В Гефсиманском саду, когда Он молился на вержении камня? У Креста, где стояла Мария с учениками? В день Пятидесятницы с сошедшими огненными языками? Возможно, что этот день нельзя отделить от других, да и сама Церковь часто не может вспомнить, где именно она хранит свое свидетельство о рождении. Мне думается, да простят мне дерзость, что она существовала уже в дыхании волов, согревавших Новорожденного. И в утренних звездах, которые восклицали от радости над Его колыбелью. Ориген сказал, что творение было цветком, распустившимся с Воплощением. Все, что несло в себе жизнь и дыхание, раскрыло уста для исповедания Слова, обрело язык, который был изначально вложен во все, что сотворено. И когда Слово стало младенческим телом, все чада Слова повернули к нему лица. И раскрылись у них глаза… И они стали Церковью, общиной Слова, братством прозревших. Я пришел в мир сей, чтобы невидящие видели, а видящие стали слепы, скажет затем Иисус (Ин. 9, 39), ибо Дух Его дарует зрение каждому, кто готов Его принять, и для видящих все сущее становится отблеском Царства, праздником Преображения.

С самого начала тот праздник, как шатер, покрыл собою всякую плоть, которую Бог-ребенок освятил Собою. «Зачала еси, Пресвятая, Содержащего весь мир…»[129]. И в этот мир, Им содержимый, в сад, Им возлюбленный, в этот дом Пресвятой, где течет праздник, мы хотим, чтобы нас когда-нибудь приняли вновь. Признаюсь, мне по душе вертепы при всей их рукодельной наивности (неаполитанские особенно), которые выставляют на Рождество: крошечный Иисус из дерева, слегка потрескавшегося, Мария, Иосиф, пастухи в праздничных крестьянских нарядах XVIII века, волхвы в невиданных одеяниях с раскрашенными лицами, протягивающие свои ларцы. А рядом верблюды, быки, куры, зимние дожди, трава, колодцы, облака над головами и все те же домашние вифлеемские звезды… Детская модель изумленного мира. Никто не чувствует себя чужим в этом космосе, собравшемся на праздник, устроенный Отцом Небесным для неисчислимого Своего семейства. И тем прихожанам-умельцам, которые, не задумываясь, превращали в игру свою незамысловатую веру, незачем стыдиться лубочных своих фантазий, с которыми они мастерили свои вертепы как оконце во вселенную, как забаву для своих малышей.

Но благая, веселая, радостная весть оттого и блага, и полна весельем, что праздник не кончился, что он длится и что Церковь на земле и есть его длительность. Она есть собрание всех обративших удивленные лица к колыбели, ко Кресту, к пустому гробу, а слух к благовестию. Всякий, кто от истины, слушает гласа Моего (Ин. 18, 37). Что есть истина? — спрашивает высокое должностное лицо. Спрошенный, как мы знаем, оставляет вопрос без ответа, и с того момента мы пытаемся заполнить Его молчание своими голосами, догадками, словесными формулами. Истина — позвольте изложить здесь малое свое кредо, которое ведь есть у каждого — это молитвенное празднование Слова, которое приводит нас в жизнь. Это ликование о Духе, Который касается нашего дыхания, но и плач о наших погасших светильниках. Истина — в соучастии всего нашего существа в чуде бытия, но и в трудном очищении себя для чуда. Овцы слушают голос Слова, источники отвечают ему языком где-то бьющих подземных вод, всякий, кто от истины, просыпается к жизни, которая пришла в Иисусе. Пришел к своим, и свои Его не приняли. Истина, пришедшая к своим и пребывающая среди них, найденная всеми вместе и каждым поодиночке утрачиваемая, и есть Церковь. Иисус обитал с нами, и мы остаемся в стране Его обитания. Крест стоит здесь неподалеку от яслей, Мария и Ирод населяют одно время, Вифлеемская звезда освещает собой и Страстную Пятницу. Пришел к своим, чтобы поселить нас у Себя, в Своем доме, чтобы открыть нам, что мы суть дети Божии (Рим. 8, 16), неразумные, испорченные дети, но свои.

Свои — уже потому, что мы призваны разделить с Богом Его жилище. Мы суть члены Церкви творения, в которой всему, что создано, даровано лицо; каждый волен обратить его к истине или отвратить от нее. Церковь состоит из тех, кто касался Слова руками, видел Его глазами, обращал к Нему голос… Но «вкусили смерть свидетели Христовы»[130], ученики учеников их оставили землю в незапамятные времена, через несколько мгновений истории оставим ее и мы, сегодняшние. Мы уходим, Слово остается. Праздник творения, освященного Шехиной (присутствием Господа), живущей в храме вечной памяти, идет своим чередом.

Говорят, святой Франциск Ассизский любил проповедовать птицам и даже рыбам. На каком же языке он говорил с ними и что собственно хотел сказать? Возможно, он ощущал себя одним из тех созданий на празднике, когда от избытка сердца говорят уста. (Мф. 12, 34). В избытке сердца он мог завязать диалог со всем живущим, стать частицей «нас» — людей, птиц, вод, световых волн, воздушных потоков, насекомых. Как и древние святые, умевшие взглядом приручать хищников и самих ночных духов, окружавших их. Они открыли волшебное слово, отворявшее двери праздника, который Христос приготовил для своих. Лес был в числе приглашенных и все обитатели его. Деревья следовали науке молитвы, дождевые капли подходили к причастию.

Ибо во Христе мы имеем общение друг с другом (1 Ин. 1, 7). Мы допущены в братство или сестричество тварей, которое обнаружит свое родство с нами, когда Бог будет всем во всем. Когда Он заговорит повсюду, воспоет новую песнь там, где ее пропело Слово. Мир, который во зле, стряхнет свой багрово-свинцовый налет, чтобы воспринять свет, который проникает за занавес видимого. Когда Сын Человеческий явит Себя вновь с силою и славою великою (Мф. 24, 30), то вернется к славе, которую Он имел прежде сотворения мира, к силе, сокрытой Им в племени тварей. И суд Его станет исполнением тайны Церкви, ибо невидимая святость, присущая ей, станет зримой, опаляющей всех, званых на ее праздник.

Святость Церкви есть путь к тому жилищу Божию, где не проходит Рождество, не кончается Пасха, где Преображение и Суд напоминают о призвании нашего мира. Святость есть искусство обретения достоинства Божия в нас, тех своих, которые наконец захотели принять Его. Придя на землю, Он более не покидал Своего дома, это мы обрекли себя на ссылку. И тем самым и Его. Но все же мы остаемся единосущны Ему по крови Сына, по звуку и смыслу Слова, просветившего нас.

Иногда я спрашиваю себя, совсем не риторически: что могут сделать наши вражды, наши разделения против этой единокровности, лежащей у рождения Церкви? Шехина пришла в мир, чтобы быть видимой, созерцаемой, празднуемой всей человеческой, всей тварной семьей. Становясь свидетелями славы Божией, мы ищем для нее образы, хотим заключить ее в наши ясли, храмы, алтари, огранить истину в догматах, выразить в обрядах, наполнить ее звучанием мир. Хотим, чтобы все пришли на семейный наш праздник, чтобы не иссякали благословения пасхальной ночи…

«Ризоположение» тайны

Задержимся еще ненадолго у порога этих имен. Переступая его, следует снять привычную «обувь» повседневных средств общения; здесь говорят на ином наречии, ибо само обращение к Богоматери становится «благословенным в языках». Каждое из Ее имен подобно двери, за которой происходит обмен даров. Мы приносим Ей себя из дословесной глубины, и слова отвечают нам благодарностью. Они приходят из Божьей тишины, как будто желая удивить нас. «Удивила еси воистинну ныне на мне, Владычице, благодеяния Твоя, Отроковице…»[154], — говорится в тропаре канона молебного ко Пресвятей Богородице. Воплощение остается тайной, непрестанно открывающейся во времени и обнимающей собою все, что сотворено. В том числе и имена, которые Адам давал в раю всякой живой душе (все тогда было живым), как и слова, которыми мы и сегодня обмениваемся, хотя жизнь порой едва-едва теплится в них. Но они вышли из дара Слова, чья доступность и очевидность не умаляет его неразгаданности. Всякий раз, когда тайна его выступает на свет, она сохраняет в себе нестершуюся память о своем истоке и неостывшее тепло материнского лона.

И потому Мария остается неиссякающим таинством веры. Таинство, в отличие от бестелесной тайны, не обходится без материи, без «умозрения в красках», без созерцания в событиях, устроения в плоти. «Плоть (Марии), замешанная на человеческой материи, стала носительницей Бога» (св. Афанасий Александрийский). Но не вправе ли мы говорить также и о таинстве мысли, чья смысловая и звуковая «материя» выносит на свет то, что чуждо материи и сокрыто в Боге? И оттого «плоть» богородичных образов и имен несет на себе ощутимый отблеск Того, Кто, одеваясь светом яко ризою, соблаговолил обитать во мгле. Удивленное мышление способно изредка приблизиться, скажем так, к «ризоположению» тайны, к теофании ее в качестве доступной нам вести. И тогда разум, пусть даже оставаясь в тесных своих границах, ищет рассказать о том, что было им тогда воспринято и пережито. Так происходит постоянное «расширение» таинственного присутствия, открытие его во всех новых и неожиданных вещах и явлениях. Поклонение Марии вырастает из этого длящегося открытия Ее пребывания рядом с нами, в материальной наполненности нашей жизни, нашей веры.

Обратимся теперь еще раз на минуту к тем путям русского богословия, которые вели к постижению Церкви в пневматологическом и мариологическом ее начале, то есть, в близком, бытийном и духовном ее родстве с Матерью Божией. Об этом родстве начали задумываться с тех пор, как стали размышлять о природе Церкви. Епифаний Кипрский (IV в.), вероятно, первый из «мариологов», сравнивает чрево Марии с книгой, написанной Духом Святым. Книга дала Слово, Церковь же родилась от ребра Слова-Христа, когда после удара копьем из Его груди истекла кровь и вода. Церковь, основанная на Голгофе, живет в Марии, а Мария — в Церкви, в каждой Евхаристии, происходящей силой Святого Духа. Он одевает Слово языковой тканью благословений и молитв, гимнов и догматов, подобно тому, как Мать дает человеческое тело истине, ставшей жилищем Бога.

Корни всякой истины, исповедуемой в Церкви, — вернемся еще раз к очерку «Всесвятая» Владимира Лосского — находятся во Христе, проявляют себя в Духе и скрываются вновь в Матери Господа как Хранительнице Предания и Откровения Сына. Лосский называет Церковь «расширением человеческой природы Христа», способной хранить в себе такую полноту Откровения, которую, будь она записана, весь мир не мог бы вместить. И потому лишь Матерь Божия, избранная для того, чтобы Бога сделать телом в Своем чреве, может полностью осуществить все, что сопряжено с непостижимым даром Воплощения, неотъемлемым от Богоматеринства. И все наши молитвы, славословия, упования исходят из лона Церкви-Марии, пробуждаясь в памяти Духа.

Утешитель же, Дух Святой, Которого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему и напомнит вам все, что Я говорил вам (Ин. 14, 26). В словах, когда-то собранных в сердце Марии, Дух Святой сохраняет и обновляет память о том, что Христос сказал однажды и по сей день продолжает нам говорить. Слово, приносимое Духом Святым, извещает о Себе и безмолвием Богоматери.

Ее безмолвие знает множество языков. Оно порождает Слово, которое умножается и растворяется в тех словах, в которых Церковь узнает и исповедует себя в образах-именах Матери. Каждое из них, когда они подлинны, остается праздником, отражающим собой какое-то длящееся событие церковной жизни. Ибо «Мария — это архетип и персонификация Церкви, тела Христова и храма Духа Святого»[155]. И потому силой Духа имена-образы Богоматери приобретают такую устойчивость, что становятся мостами, по которым переходят из осязаемого в неосязаемое, из видимого в невидимое. Многие из них остаются временными, возведенными на мгновение, достаточное для того, чтобы донести лишь один молитвенный возглас, другие приобретают такую прочность, что остаются навсегда как богородичные иконы или предания. В сознании Церкви каждое из преданий представляет собой как бы канонизацию Духом Святым коллективной памяти или человеческого созерцания, застывшего на непреходящем, отданном Богу знании.

Что знаем, что помним мы о Марии? Прежде всего то, что Она — «Богородительница чистая»[156], «Богородице Дево». Уже это первое имя Ее возникло при осознании общей веры, отстоявшейся у самых ее истоков. Дух Святый найдет на Тебя, и сила Всевышнего осенит Тебя (Лк. 1, 35); рождение истины, соборной и в то же время интимной, подобно зачатию Слова в памяти Церкви и в сердце веры. Слово нисходит в каждого человека, приходящего в мир, но, откликаясь ему, душа становится подобной чреву, принимающему Духа, сошедшего на Марию. Она есть изначальный образ того лона, в котором возникает наша связь с Богом.

Об этом говорит преп. Максим Исповедник: «Всякая верующая душа зачинает и порождает Слово Божие по своей вере. Христос — плод всех нас, все мы матери Христовы».

Ему вторит Исаак Звезды, цистерцианский монах XIII века:

«Наследие Господа во всеобщем смысле — Церковь, в особом смысле — Мария, в единственном смысле — всякая верующая душа»[157].

Но верующая душа лишь тогда может называться «матерью», когда действительно приносит плод — Христа. Иными словами, когда достигает святости. И потому человеческая святость — и не в этом ли признак глубинной неразделенности Церкви? — пронизана Христом, но носит на себе лик Матери.

Выразим это тверже на более строгом языке Павла Евдокимова:

«Если Дух Святой (panaghion) персонализирует само качество божественной святости (святой Кирилл), то Дева, агиофания (святоявление), олицетворяет человеческую святость… Бытийно связанная со Святым Духом, Мария предстает как животворящее утешение и Ева-Жизнь, оберегающая всякую тварь и заступающаяся за нее, и, соответственно, выступает в качестве образа Церкви с ее материнской защитой»[158]. Иными словами: лицо христианской веры — образ Матери Божией, иконы Церкви Христовой.

«И потому слова Символа веры «воплотившегося от Духа Свята и Марии Девы» означают для Отцов Церкви также и тайну рождения каждого верующего, — продолжает Евдокимов, — рожденного «ex fide et Spiritu Sanctu». При этом вера каждого верного коренится в подвиге Пресвятой Девы, имеющем всеобщее значение, в Ее да будет. Благовещение, называемое Праздником Начала (святой Иоанн Златоуст), создает новый эон; и домостроительство спасения восходит к «мариологическому корню», так что мариология предстает органической частью христологии»[159].

Церковь узнает себя в Марии как Матери и Дочери. Иисус есть благословенный плод чрева Ее и в то же время Дева становится, по слову св. Ефрема Сирина, и особым плодом Христа, неизреченным цветением Его любви. Эта мысль появится у св. Бернарда, на нее сошлется и Иоанн Павел II в энциклике «Redemptoris Mater».

Вячеслав Иванов, в послании к итальянскому германисту Алессандро Пеллегрини (1930 г.), заключающем триптих его писем-исповеданий («Переписка из двух углов», 1920 г., «Письмо к Шарлю дю Босу», 1926 г.) неожиданно находит слова, которым однажды, может быть, суждено лечь в основу будущего христианского единства:

«Анамнезис» — молитвенное поминовение Тайной Вечери, литургическое участие в ней, составляющее евхаристическое средоточие нашей веры. (С. Аверинцев переводит «памятование», но, я бы оставил «анамнезис», сохраняя верность терминологической церковной точности и таинственной полноте, сгустившейся в этом слове). Ибо оно обращает нас к «таинству воспоминания»[168], которое, по мысли Иванова, призвано стать «вселенским», объединяющим всех в изначальном опыте, дарующем нам способность видеть и вспоминать друг друга во Христе. Образом такой памяти для Вяч. Иванова должна стать «гуманистистическая культура» (выражающая собой опыт самопознания человека), под которой он разумеет не столько потоки книг или галереи полотен, сколько круговорот идей, основанных на причастности Слову, откликающемуся во плоти великих «культурных событий». «Всякая большая культура, — говорит он, — поскольку она эманация памяти, всегда есть воплощение важного духовного события, представляющего собой своеобразный аспект воплощения Слова в истории»[169].

В таком видении ивановская идея выглядит, пожалуй, излишне упрощенной или чрезмерно доверчивой, ибо в ней, как это случается в католической философии, а у «Великолепного Вячеслава» в особенности, неприметно стирается неодолимая дистанция между вестью культуры (оплотненной в тексте, изображении, звуке, камне…) и единственной Вестью, ставшей плотью. Мы не вправе говорить ни о каком ином явлении Слова на земле, кроме вочеловечившегося однажды, однако отдаленное эхо его может отозваться и в «плотской» массе культурного творчества, окликнуть из той «тяжести недоброй», откуда, по выражению поэта, рождается прекрасное. Конечно, когда оно появляется на свет, прекрасное пользуется устами и усилием художника, ведомого прежде всего страстью «высказать себя», и уж затем, изредка, становится осмысленной попыткой рассказать о таящемся в нем истоке. И все же сокрытое иногда дает увидеть себя в отражениях культуры, позволяет вспомнить о себе, произнести вслед за Словом, вызывающим мир из небытия:

Евхаристия позволяет увидеть первозданную красоту творения. Ибо если элементы этого мира, крошечные фрагменты творения становятся телом Господа, когда мы Его о том молим, то значит из всего, что Им создано, человек может построить для Него жилище, всякую вещь сделать местом Его пребывания. Тайная Вечеря, до того, как она совершается на алтаре, остается «сложенной» в памяти общины, которая соучаствует в таинстве, становится неотъемлемой частью его. Мы причащаемся Телу и Крови под видом хлеба и вина, как и «под видом» воспоминаний о Христе, обитающем в нашей вере. Воспоминания молятся и молитвы вспоминают Пасху в иерусалимской горнице, совершая ее здесь и сейчас. Тот хлеб и то вино сохраняются в предании Церкви подобно «преждеосвященным дарам». Не только анамнезис, но и вся литургия есть «свиток воспоминаний», обращенных в молитву. Да и Писание не заключает ли в себе единую священную память, связующую Бога и людей? И не живет ли эта память в Предании, растущем из века в век?

***

Иногда, чтобы убедиться в благословении этого дара, нужно прибегнуть к доказательству от противного: не от беспамятства ли совершается в мире большая часть зла? Когда приходит враг человека, он похищает посеянное в нас Слово (Mк. 4, 1), по кусочкам воруя первым делом память или наводя на нее столбняк. Иной раз он грабит в открытую, среди бела дня, ошеломляя наглостью, даже и не прячась особенно. Всякий полагает, что может держать в жесткой узде если не поступки, то по крайней мере содержимое своего сознания. Ибо нам в слепоте нашей кажется, что все мыслимое нами — целиком наше, неотделимо от подручного нам я, которым мы можем распоряжаться по своему усмотрению. Но бывает, кто-то вдруг словно отрубает это усмотрение от всего, что им движет и его держит, не только от системы «нравственного оповещения», но иной раз и от здравого смысла, даже инстинктивного чувства опасности. Вошел же сатана в Иуду… (Лк. 22, 3), и вот, не зная, как и почему, Иуда отдал в его распоряжение глаза свои, мысли, расчеты и пути шагов. Но не с одним Иудой могло такое случиться, и тогда с одной стороны, сатана вершит свое дело, а с другой — отданный ему в наем человек поодаль за ним наблюдает, но помешать сатане не в силах, да и не хочет, ибо в то мгновение отдан ему.

Впрочем, это мгновение, бывает, длится чуть ли не всю жизнь.

Так, большинство преступлений совершается в забвении о незакрытой клетке с рыкающим хищником. Случилось мне однажды читать признания одного достаточно образованного убийцы, и не кого-либо, а прокурора по профессии, способного к детальному анализу своих действий. И вот в момент убийства, как он признается, память его была полностью парализована. Прошлое (положение в обществе), как и неотвратимое будущее (наказание и бесчестье), не говоря уже о том, что оставалось от соображений моральных, почему-то перестало вовсе существовать. Он действовал в жестких рамках логики заранее выработанного плана, на трезвую голову, но повинуясь при этом заранее сложившейся необходимости, как будто продиктованной извне. Все время убийства, казалось, свелось к этому длящемуся и застывшему мгновению абсолютно рационального безумия, отсеченного от времени впереди и времени позади, но едва словно чье-то извне навязанное «задание» было выполнено, заколдованное мгновение испарилось, разум очнулся от столбняка, оглянулся на самого себя, но ему осталось теперь лишь разбираться с содеянным. Сколько же людей, что называется «оступившихся», могли бы рассказать о себе нечто подобное? Внезапное ослепление, словно выпавшее из времени, и затем оторопь: как же я мог? Да был ли то действительно я? Не идет ли речь о состоянии наваждения, снимаемом на пленку памяти, наблюдающей за собой со стороны, но не способной оказать ни малейшего сопротивления некой чуждой силе, управляющей нашими идеями и руками?

Недаром вся аскетическая литература настаивает на необходимости владения собой, на «достоинстве трезвения», которое следует «стяжать». Но что же такое «владение» и «трезвение»? Мы владеем по-настоящему своей личностью, когда соотносим себя с внутренним образом, сложившимся в нас, с иконой, с первообразом, о котором обычно не вспоминаем, но интуитивно осведомлены. Мы становимся собой, когда, трезвея от угара страстей, начинаем оценивать себя с высоты призвания, которое кто-то вложил в нас. Ибо «само-стоянье человека» (о чем говорилось уже не раз) несет в себе не только здешнее, но давнее, вышедшее из «Света истинного», христоносное наше я. И потому, творя воспоминание о Христе, мы должны вспомнить в Нем и себя. Молитвенная память, о чем говорит опыт святых, «взрывает ключи» подлинного, когда-то «втайне созданного» человека, сотворенного по образу и подобию, падшего в Адаме, восстановленного в Иисусе. Память изводит этот опыт из тени житейских воспоминаний, одни очищая, от других очищаясь.

«Всякое бо житейское отложим попечение», — зовет Херувимская песнь на пороге Евхаристии. «Очистим чувствия и узрим неприступным светом воскресения Христа блистающаяся…», — вторит Пасхальный канон.

По сути, это призыв стать наконец самими собой.

***

В человеке скрыты две истории, житейская и священная, мирская и пасхальная. Христос — путь, который ведет из одной в другую, от «мира сего» к таинству Царства, скрытого внутри и вокруг. Нет ничего ближе и дольше этого пути. От замаскированной клетки с хищником он ведет в сторону врат, открытых в жизнь вечную, но в торопящейся нашей жизни мы в лучшем случае лишь успеваем вступить на него. К тому же у нас на выбор множество путей, уводящих совсем в иные стороны, и самый удобный, проторенный из них тот, который кружит нас вокруг самих себя как вокруг замка за высокими стенами. В конце концов нам начинает казаться, что за ними обитает какая-то настоящая наша сущность, замкнувшаяся в радикальном и горько-сладком своем одиночестве. Но одиночество — лишь одна из избираемых нами утопий. Секрет человека в том и состоит, что он, как бы ни пытался, не может окончательно остаться один. Не-одиночество как раз и делает его существование бесконечно более напряженным, драматическим, как и более радостным. Ибо все вокруг нас напоено Словом, оно «слышимо и видимо»[170] во всех окружающих нас вещах, ибо все они на свой лад вступают с нами в общение[171]. Мир полон голосов мирских, адских и райских, которые собираются в памяти и, проходя через нас, делаются нашими голосами, созданными нами образами.

Во всякой вещи заключено воспоминание о Боге, вызвавшем ее к бытию, и это воспоминание можно, узнав, сотворить, как и загнать в тень, не узнав. Отзвуки, отсветы людей и вещей теснят нас отовсюду, но на пороге памяти стоит поставленный нами сторож, который впускает одни, оставляя за воротами другие. Устроитель, цензор, строитель и охранник нашей личности, такой, какой мы ее для себя выбрали, открывает и закрывает врата нашей памяти, осаждаемой бесчисленным количеством сигналов. Небо, на которое мы глядим, тоже заглядывает в нас, колодец, над которым склоняемся, всматривается в поток нашего существования, не говоря уже о множестве взглядов, которые мы встречаем, делаясь точкой пересечения времен, знаков, энергий. День дню передает речь, и ночь ночи открывает знание (Пс. 18, 3), и человек служит местом общения их, диалогом или спором между ними. В этом диалоге, часто споре скрыта основа нашей личности, но человек всегда свободен выбрать, кого слушать, кому повиноваться.

***

Существует школа молитвы, которая учит «обнажению» нашего существа, умению заглянуть в подлинное свое я. Оно открывается, согласно восточной традиции, с обретения смертной и покаянной памяти. Но та память, которая, как цепью, приковывает нас к неизбежности смерти, в то же время освобождает от нее. «Память в видении аскезы, в глубинном зове веры… открывает, что Некто, победно сошедший в ад и сходящий в него, навсегда становится преградой между ничто и нами»[172]. Преодолевая плотную породу «беззакония», явного, как и скрытого, образующего преграду между Богом и нами, память освобождает или очищает себя для Него. Подлинное наше я открывается в таком воспоминании — не скользящем, как тень от дыма, но деятельно творимом, исповедуемом, прелагаемом в образ, данный нам от начала, и тогда Христос изображается в нашем существовании. Он выходит из мглы, таящейся в человеке, со словами: Ныне же будешь со Мною в раю. Это то самое адамово наше я, которое «вспоминает» себя в раю, находит свои корни, сокрытые со Христом в Боге (Кол 3, 3), Который…

…проникает в бездну и сердце

И видит все изгибы их.

Ибо Господь знает всякое ведение,

И прозирает в знамения века (Сир. 18, 42).

***

Человек измерен взглядом Божиим, отсюда неопределимость его существования. Некогда Его взгляд проник в нас и скрылся в памяти. «Ты удостоил мою память Своего пребывания… сделал ее Твоим жилищем с того дня, как я узнал Тебя», — восклицает бл. Августин в «Исповеди»[173]. Источник Богопознания — здесь, в творимом воспоминании. Ибо — «Ты всегда был со мной, был еще до того, как я пришел к Тебе»[174]. Об этом пребывании Бога рядом, вблизи, даже когда Он был еще не узнан, Августин догадывается, допрашивая свою память, хранящую «в самых отдаленных ее пещерах» формы, звуки, запахи, образы вещей, каждая по-своему говорящих ему о Боге. Все, что воспринимается человеком, может — как только мы захотим — служить Его вестником или свидетелем. «А что же такое этот Бог? — допытывается Августин. — Я спросил землю, и она сказала: «Это не я»; и все живущее в ней исповедало то же… Я спрашивал небо, солнце, луну и звезды: «Мы не бог, которого ты ищешь», — говорили они. И я сказал всему, что обступает двери плоти моей: «Скажите мне о Боге моем — вы ведь не бог, — скажите мне что-нибудь о Нем». И они вскричали громким голосом: «Творец наш, вот Кто Он». Мое созерцание было моим вопросом, их ответом — их красота»[175].

Их красота — пожалуй, самая живая и доступная нам речь того «анамнезиса во Христе», который несет в себе «ведение Господа». Узнавая ее, мы легко открываемся Его взгляду и начинаем видеть себя. Тогда познаю, подобно как я познан, — говорит Апостол (1 Кор. 13, 12), познаю себя в вещах, познаю в грехах, познаю в людях, вижу — пусть и сквозь тусклое стекло — себя перед Богом. Это познание рождается в памяти, которую мы для себя выбираем. Вспоминая, мы выбираем свое прошлое. Когда выбираем Бога, то открываем себя Его познанию. Когда выбираем радость, то она приходит к нам отовсюду. Когда выбираем зло, память навязывает его как нечто неотвратимое. Когда говорят, что абсолютная власть развращает абсолютно, ни к кому это не относится в большей мере, чем к памяти. Она развращает ничем не стесненной свободой выбирать саму себя. Ошалев от нее, память готова метаться весь век между дебрями прошлого и миражами будущего. Она есть своего рода «мечущаяся необходимость», живущая в нас[176].

И потому всякое воспоминание о Христе, когда мы творим его, должно начинаться с приношения Ему мечущейся нашей свободы-необходимости. Речь не идет об отречении от трона для последующего удаления в упоительную ссылку, но о постоянном усилии памяти, охватывающем все наше существо. Изменить память означает преобразить свою свободу, замагнетизированную прошлым, освободиться от него как от ненужной собственности, ибо из прошлого, угнездившегося в сердце, исходят злые помыслы (Мф. 15, 19). Свобода человека состоит в «обращении» прошлого в настоящее, которое дано как дар, как приблизившееся Царство. Можно назвать это изменение «евхаристией памяти».

***

Вместе со свободой Бог дал человеку сердце и память, чтобы сделать их местом обитания Своего, как и разум, чтобы помочь ему отыскать их. Но — возразят — разве сердце и память не вместилище помыслов ветхого человека? Здесь проходит граница между человеком ветхим и новым, тем, в кого Бог вселяется со Своим знанием, со Своей памятью. Что это значит? Что вспоминает та пра-память, о которой мы чаще всего не знаем? Платон полагал, что в основе наших знаний лежит врожденное воспоминание, указуя устами и диалектикой Сократа на интуитивное знание квадрата[177]. Возможно эта догадка относится к тем «архетипам», которые никогда не исчезают из «тезауруса» философских идей. Мой опыт человека, однажды вспомнившего о Боге, о Котором он до тех пор не знал, говорит, что в основе нашей прапамяти лежит пра-воспоминание о Лице. Когда Давид говорит, что созидаем был втайне в утробе (см. Пс. 138), его воспоминание обращено не к тому зародышу, каким он когда-то был, но к Лицу. Это Лицо становится началом нашего узнавания других лиц, ибо каждый из нас узнается (или не узнается) другими, людьми и вещами, но прежде всего узнается Богом, Который хочет найти в нас собственный образ.

Все мы обладаем лицами, и каждое из лиц — это особая, единственная в своем роде весть. Вспоминая другого во Христе, мы «причащаемся» его единственности, но не его самости. И особая весть о лице нашего ближнего не кончается с его смертью. Мы можем стать ей причастны и в этом заключена «предпосылка вселенского Апокастазиса» — узнавании Лица в других. Воспоминание о Нем заключается и в «преложе-нии» человеческих лиц в Одно, в припоминании в каждом из лиц его иконы. Вселенская Память как Церковь собирает жатву тех зерен Слова, которыми осеменен весь род человеческий. И коль скоро Слово не может умереть, то и все, с чем оно породняется, не должно исчезнуть окончательно. Тайная Вечеря есть завещание жизни в воскресшем Теле Господнем, в непреходящести Слова и в радости взаимного узнавания. И наша память, «отложив попечение», «убелив» себя от смертных и «лютых» воспоминаний, становится антиминсом, на котором творится реальное присутствие Христа, которое однажды явит себя во всем.

***

«И Евхаристия, как вечный полдень, длится…»[178].

И память наша вновь становится ее временем, здесь и сейчас. Восточное богословие избегает слишком точных и рациональных объяснений этого изменения: как, когда, в какой именно момент, в каком смысле. Оно предпочитает оставаться лицом к лицу с тайной, обнаженной, незащищенной, не зная, «как» и «когда», доверяя лишь откровению глагола «есть», непостижимому равенству Хлеба и Тела.

Тот, Кто остается единственным источником бытия, пребывая по ту сторону всякого бытия, входит в него, принимает плоть Сына Давидова, плоть Тела и Крови Евхаристии, но также соединяется с тканью нашей памяти, какой бы она ни была бедной, грязной, неверной. Бог входит в эту человеческую плотность, которая Ему знакома до мельчайших складок. Ибо под ними скрыто Его жилище, отблеск Его Царства.

Вот и разбойник, распятый по правую руку, откуда мог набраться благоразумия и вспомнить о Царстве, о котором никогда не слышал? Помяни меня, Господи…. Между тем его подельник, мучась и умирая, был смертельно укушен забвением… Память Божия есть дар целиком безвозмездный и врожденный, и в то же время его следует выбрать, найти, облечь в вещество мысли, тепло благодарности. За все благодарите: ибо такова о вас воля Божия во Христе Иисусе (1 Фес. 5, 18), говорит апостол. Нам следует вернуть то, что мы уже получили. По-гречески «о всем благодарить» (έν ράντι εύχαριστεϊτε) вещах. Благодарение вещей — это один из тех языков, на котором Творец говорит нам о Себе.

Во блаженстве слышащих Слово и соблюдающих Его, рождается и настоящее наше я. Оно творится как воспоминание о Христе в людях и ангелах, тварях и «всяком дыхании», в живых и усопших… Бог не сотворил для нас смерти.

«Не каждому — знайте это — не каждому подобает рассуждать о Боге, — говорит св. Григорий Богослов. — Это не способность, которую можно приобрести задешево, не дело тех, кто влачится по земле»[179]. И столько духоносных мужей настаивали на том же. Но разве недопустимо рассуждать о собственном незнании? Задаваться вопросами о поиске? Если бы мы знали дар Божий…, то не смогли бы говорить о том, о чем невозможно молчать. Немыслимо приблизиться к природе Бога, но как возбранить жить мысли, прикованной к Его судьбе среди нас?

Вольнодумец сказал:

Да не вменится мне во грех эта дерзость — начинать главу цитатой одного из самых зловещих и преуспевших подмастерьев отца лжи[180]. Генеральный Секретарь Центрального Комитета, в частной жизни читатель Анатоля Франса, должен был ощущать некое усмешливое самоудовлетворение: бывший семинарист, он нашел наконец ахиллесову пяту, на которую опирается мнимая рациональность религиозных иллюзий. Если бог есть «А», почему бы ему не быть и всеми прочими буквами алфавита? Если бог есть все, то не сводится ли его существование лишь к «мозговой игре», шелесту звуков, пене снов? Если его можно поместить в каком-то одном суждении, кто может помешать запереть его и в любое другое? Если его можно включить в одно из логических звеньев автономных, господствующих и над «богом» законов, то их цепь, увертливая и мускулистая, как тело питона, в конце концов обовьет его и задушит.

Вернемся к старому примеру: если Бог существует, как рассуждает Ницше вслед за Кирилловым, то как примириться с тем, что я не бог? Если, не в силах вырваться из кольца своих умозаключений, герой «Бесов» решает убить себя, то Генеральный Секретарь шестой части земли в результате социальных спазм, напоминающих в чем-то мышечные сокращения удава, не был ли утвержден — князем мира сего, втершимся в историю? — не послужил ли орудием попытки медленного и мучительного самоубийства целой страны? Но в конце концов, как подчеркнуло орудие, разница невелика. В обоих случаях «бог», слово или концепт, позволяет заключить себя в капсулу некой «идеи», бросить себя в круговорот дефиниций. Пусть он будет «все», допустим. Но ведь человеческий мозг может изготовить клетку еще большую, чем это «все», чтобы потом запереть в ней того, кого мы называем «богом». Если же и такая клетка покажется нам малой, он может и переименовать ее, назвав «ничто». Наша мысль легко подбрасывает эти словечки подобно разноцветным надутым шарам и ловит их на кончик носа, как дрессированный тюлень в цирке.

Бог нисходит на землю, рискуя оказаться в плену пустот, надутых человеческим воображением. Он идет на риск «объективации», как сказал бы Бердяев, Он словно позволяет заключить Себя в некий умозрительный или физический предмет. Бог как объект, противостоящий нашей субъективности, но ею же и проецированный, неизбежно становится для нее проблемой, которую следует разрешить или разрубить, или раздробить на мелкие псевдопроблемы. «Проблема» нередко создает вокруг себя замкнутое пространство, своего рода вольер, где бегают по кругу наши тяжело-копытные мысли или летают легчайшие идеи-стрекозы, то и дело натыкаясь на жесткие прутья, которые сами для себя соорудили. От постоянного биения о железо «идеи о Боге» впадают в умозрительное возбуждение, все ускоряя свой бег, пока в конце концов не сваливаются на землю в смертельной усталости. Тогда приходит врач-философ, констатирует их кончину то от дистрофии, то от паралича дыхательных путей. Остается лишь мумифицировать их виртуальные тела и почтительно перенести в музей, созданный для самых важных изобретений человеческой культуры.

Проходит время, и однажды в этот музей под видом экскурсантов проникают иконоборцы и начинают ломать все устаревшие конструкции нашего cogito, которые представляются им слишком громоздкими и самодовлеющими. «Бог» для них — некий неудобный тяжелый сосед, который теснит их, грозя занять их жизненное пространство, украсть их у самих себя, и они хотят избавиться от него во имя борьбы с отчуждением ради неведомой им подлинности. «Всякий объект — изгнание», — говорит современный мыслитель, и если где-то существует ссылка или Гулаг для объектов, тот из них, который обозначается словом «Бог» (поминаемый всуе, или бог наших спекуляций), пребывает там в самом гиблом, незавидном месте. Если Бердяев мог говорить, что Бог имеет меньше власти, чем полицейский, то не вправе ли мы сказать, что Он еще «слабее» представлений и умозрений о Нем? И потому наша мысль, может быть, именно потому, что она хронически больна собственной гипотезой Бога, периодически устраивает на нее интеллектуальные засады, и всякий Калигула, любой Чингизхан, даже и не прочитав Анатоля Франса, легко обыграет эту гипотезу в шашки. «Идея Бога» страдает от «вещности», которой мы ее наделяем, от самовластия языка, распоряжающего всем на свете, ибо Господь на земле, может быть, еще менее властен, чем мысль, в которую Он позволил Себя заключить, или имя, коим Он дал Себя обозначить.

Объект, отбывающий срок в камере под номером «все» или любой другой глобальной идеологии, действительно, не слишком отличим от невидимки из соседней камеры «ничто». И здесь могут быть правы иконоборцы, ратующие за человеческое освобождение от трансцендентных объектов, ибо те запускают в небо лишь наши фантазии. Небо Чистого, пусть даже и мелкого Разума состоит из астральных объектов, они выстраиваются в систему, упорядочиваются, приватизируются в его обширном мыслительном хозяйстве. Но не был ли этот риск предусмотрен с самого начала? Явив Себя в Слове, Бог тем самым стал одним из человеческих знаков, затерялся в толпе повседневных слов, позволил сослать Себя в «вещь», как камень или лист на дороге, ничем Себя не защитив, нигде не спрятав.

Давно замечено, когда человек запирает Бога в суждение о Нем, то и сам вскоре оказывается под замком. Уже с Каина, убившего брата в состоянии «аффекта» разделения (унаследованного от родителей), между я и он, начинается история спора, яростного конфликта или ненадежного перемирия между я и не-я. Бог, как и Авель, оказывается в пределах не-я, в области, за чьим забором сразу же простирается зона смерти, поражает ли она оружием, проклятьем или презрением. Не-я всегда есть империя другого, чаще всего врага, заклятого, скрытого или замаскированного. Не судите…, — предостерегает Иисус (Mф. 7, 1), не ссылайте никого в ледяную пустыню не-я, ибо можете, не заметив, оказаться там сами. Не принимайте маску за лицо, ибо и Бог может скрыть от вас Свой лик. От лица Твоего я скроюсь, я буду изгнанником и скитальцем на земле (Быт. 4, 14), говорит Каин Господу после убийства брата. Уходя в изгнание, он уносит память о Боге, которая постепенно тает в мысли о Боге, гипотезе или загадке. Загадка о Боге, облеченная в паутину идей, догадок, предположений, становится «судьбой» Его в нашем мире.

Реальность Его осталась у нас за спиной. Мы стоим у порога истории всех разделений.

Переступив его, отныне человек должен будет скрывать свое лицо перед Богом. Он надевает маску раба, не слуги Божия, а прислужника я, сосланного в субъект, без устали производящий из себя объекты, но неспособный сквозь них взглянуть в глаза Того, Кто прикован к нему любовным, судящим взглядом. Каждый из нас встречался с Ним хотя бы однажды, при творении, когда времени еще не было, и будет Им позван и принят, поставлен лицом к лицу, когда времени больше не будет. Но здесь, на земле, в истории, общей и личной, каждый человек испытывает томительное притяжение обеих этих встреч, носит на себе нестираемые прикосновения остановившегося на нем взгляда. Его ностальгия порождает одно из высочайших, хотя чреватых двойственностью деяний: искусство верования, мастерство создания символов и священных изделий (в камне, металле, тексте, мысли, мелодии…). Двойственность — в постоянном искушении, подстерегающем человека, овладеть источником Живого в себе, запереть Небо Небес в один из феноменов истории и культуры. Конечно, и феномены могут хранить в себе несколько капель Неба, когда-то на них упавших, но чаще всего они прячутся в тяжелой массе нашей субъективности.

Господь запретил произносить имя Его напрасно, т. е. подчинять его игре господина ума, обряжать его в солому абстракций, топить в болоте опавших слов, размокших и раздувшихся от собственной сакральности. Подлинное Его имя должно было оставаться отсеченным от фантазий, житейских попечений, но всего первее от человеческих притязаний штурмовать эту крепость, поднявшись на ее стены по какой-нибудь лихо заброшенной философической лестнице. Стало быть, Бог отделен от нас неодолимым расстоянием, и к Нему нельзя ни прикоснуться, ни даже приблизиться? Нет, «Неприкасаемый» не был бы нашим Богом, но еще одной запущенной в небо струей безрассудной мысли. Бог наш «соприкасаем», сопричастен, принимаем, и соприкосновение происходит тогда, когда мы открываем ему лицо. И Его лицо приближается к нам. Весь Первый завет пронизан зовом: Да призрит на тебя Господь светлым лицом Своим и помилует тебя (Числ. 6, 25); здесь человек ищет озарения лица, возникающего перед ним — Ты поставишь меня перед лицом Твоим навеки (Пс. 40, 13).

Становясь пред лицом Его, что видим? Видим мир как инобытие Его славы и себя самих как беглецов от Его бытия. Быть для Бога означает звучать в слове, приоткрывать Себя взгляду, манить к себе разум, источать Себя из всех творений, судить устами заповедей, наставлять голосом святых, извещать о Себе сокрушением сердца, напоминать премудростию страха, говорить с нами ростом и увяданием нашего тела, плеском воды, струением воздуха, запахами земли, ликованием звезд, тенью Креста. Но даже и сей распинающий мир может донести до нас весть о Его существовании в вольном переводе на язык творений. Лишь малая часть из этих языков любви доходит до нашего слуха. Слово Божие нельзя свести к одной какой-либо речи; воплощенное единожды, оно было, есть, остается устьем, через которое входит все сущее и начинает быть в бесконечном разнообразии дарованного ему бывания, своего исполнения в жизни каждого существа. Выводя мир из своих недр, Слово вступает в беседу со Своим творением; иногда разговор их может стать бесконечно трудным и «крестным», подобным «диалогу» безмолвия Иисуса и толпы, требующей распятия. Помнит он о том или нет, хочет или не хочет, но, приходя в мир, человек оказывается перед лицом Божиим, и это лицо обращено к нему. И оно говорит и будет говорить с нами всю вечность нашей жизни.

Отсвет лица Божия ложится на все сущее. Оно отсылает нас к тому первоначальному слову или имени, которое о нем произнесено. Бог возвещает о Себе в каждой Им созданной вещи, но открывает Себя до конца лишь в Сыне, имя Которого должно родиться, заговорить или освободиться в нас. Изведи из темницы душу мою, исповедатися имени Твоему (Пс. 141, 8). В ветхозаветном храме было пространство, отведенное одному только имени, т. е. Святая Святых, несущее в себе лишь чистое присутствие. Это пространство было полым (там находился лишь ковчег Завета, т. е. прообраз Слова), совлеченным всего человеческого и «нагруженным», исполненным присутствием Того, Кто есть, словно скрывающимся в сотворенном Им свете.

Огонь «служит» имени Божию, и его искорка заброшена в каждое из творений. Но разве само это имя не было сотворено и подарено нам? Только оказалось, что у нас нет ни вместилищ, ни слов, ни рук, чтобы его принять. Господь запретил пользоваться Его чужими, остывшими, давно вынутыми из жаровни именами, оставив, в сущности, лишь то единственное, подлинное, к которому нельзя прикоснуться.

Здесь мысль — словно бабочка, которая летает вокруг огня, едва не сгорая в нем. Безымянное и невместимое мыслью притягивает ее, рождая в ней тоскующе-радостное бессилие когда-либо войти внутрь и даже приблизиться. У Того, Кто превыше имен, нет имени, но есть имена, обращенные к Нему. Открывая свое лицо, мы сами становимся одним из Его имен. Наше я делается сыновним в Нем. Безличные имена Божии, имена, которые некий индивидуальный или коллективный субъект дает Всесильно-Далекому, Гневному или Благосклонному Объекту, имеют свою холодную, горькую судьбу на земле. Этот Объект населяет храмы энциклопедий, общих понятий, больших и малых имперских идеологий, богословских полемик. Но Бога нет для нас вне нашего сыновства, т. е. кровно-духовного родства с Ним. Древняя загадка, которая вновь и вновь раскрывается в Воплощении, оставаясь неприступной тайной, — это превращение, исхождение «Бога» в Отца. Как Обитающий во мгле одевается светом как ризою? Как недоступный никакому познанию принимает благодарение?

Как не имеющий имени становится плотью, путем, жизнью, беседой, улыбкой, страданием, пребыванием во гробе?

Неописанному даруется человеческое подобие, безначальное обретает лицо. Неизглаголанное имя Божие вместе со всеми секретными именами сущих раскрывается в Иисусе. Я открыл имя Твое человекам, — говорит Он (Ин. 17, 6) — тем, что дал им Отца. В Его имени становится зримым свет отцовства, падающий на лица всех тварей. В нем видимым становится Взгляд, который смотрит в сердце всякого человека, но чтобы ответить ему, человек должен сделать это имя в себе святым. Молитесь же так, Отче наш, сущий на небесех, да святится имя Твое… Отвечая на молитву, Бог может из камней сих воздвигнуть детей Авраама, превратить субъектов в Своих сыновей. Все, что создано, может обрести достоинство сынов и дочерей, братьев и сестер Слова, облеченного в «безглаголанность» и заговорившего среди нас и в нас. В Иисусе одевается светом Святое Святых творения, предназначенное вновь стать Царством Отца.

Бог-Троица, Которого мы исповедуем, — не слово, а житие. Его имя, которое не может окаменеть в идее какого-либо Высшего Существа, ибо, открываясь, оно несет в себе бесконечную возможность преображения. Имя — путь, ведущий в Царствие Твое, врата в жизнь вечную, имя — Сын, образ Бога невидимого… (Кол. 1, 15), исток, икона, зерно творения, неисследимое прошлое и непредсказуемое, царственное будущее каждой твари. Иисус несет в Себе тайну всегда раскрывающегося сыновства мира и человека. В Нем Элохим, Ягве, Саваоф, Святой Израиля, Бог — имя, которое мы произносили всегда с ностальгией и страхом, со смутным ощущением вины, что этот остывший словесный сосуд остается несогретым никаким огнем изнутри, Бог пересек границу недоступного, чтобы высказать то, что имя Его несло в своих недрах с основания мира. Знание, которое день передает ночи, не исходит ли от Него? То, что рассказывают небеса, не отмечено ли звучанием Его голоса?

Бог стал Человеком, чтобы каждого из нас усыновить в имени Христовом. Усыновление начинается с того момента, когда мы говорим Ему «да», когда приносим свидетельство о том, что открыл нам Отец. Мы выходим Ему навстречу, выносим из своей глубины имя Сына, исповедуем неизглаголанность в Слове, без-начальность в историчности, неопалимость в «купине» плоти. Наше свидетельство состоит в том, чтобы следовать за Сыном, куда бы Он ни пошел, принимать все, что посылает нам жизнь из рук Его, соразмерять все нами произносимое с Его словами, разделять с Ним время, даже и тогда, когда оно входит в агонию и смерть. Ибо и в смерть мы входим, разделяя Его сыновство. Быть христианином — значит стать сыном в Сыне, преложиться в Него, претвориться в Его путь, запечатлеть Его истину в своем существовании, войти в таинство Его жизни.

Познание Отца — это и есть наше усыновление в Нем. Для него еще не найдено должных слов, но и без слов нельзя обойтись, если мы хотим прийти к Нему. Неприступное и несказанно близко-далекое облекается речью в Сыне. В Нем становится видим Отец как «Владыка всех, Господи небесе и земли, и всея твари, видимыя же и невидимыя, седяй на престоле славы и призираяй бездны, безначальне, непостижиме, неописанне, неизменне…» (литургия св. Василия Великого). Слова точками протягиваются к невещественному свету и теряются в нем. «И несть меры великолепию святыни Твоея…»

«Бог полностью недоступен, — говорит Оливье Клеман, ссылаясь на св. Григория Паламу, — и Бог полностью открыт причастию». Это причастие одного лица, открытого другому. Моисей, приближаясь к Богу, должен был закрыть лицо свое, потому что боялся воззреть на Бога (Исх. 3, 6). Но Христос пришел для того, чтобы мы открыли лицо свое и узнали лик Отца по лицу Сына.

Мы вплотную подходим к истоку, вблизи которого привычная речь тает, как снег, когда в детстве мы брали его на ладонь, удивляясь, как твердое мгновенно становится жидким. Так и сейчас мы пытаемся вглядеться в эти образы, но то, что было разумной игрой смысловых кристаллов, растворяясь, стекает с наших рук. Минуту назад они были «твердыми» понятиями и назывались любовью, милосердием, состраданием, праведностью, миром… Но теперь они теряют свою кристаллическую основу, и мы уже неспособны удержать то, что остается от их застывших структур. И тогда лучше воспользоваться мистагогическим языком молящегося собрания, которое взирает на Отца глазами Сына и молится в Нем. «Ты бо еси приносяй и приносимый, и приемляй и раздаваемый, Христе Боже наш…»[184]. Смысл литургии как живого события Христа, которое происходит с нами, — это таинство нашего усыновления. В Сыне мы вновь находим слова для молитвы Отцу, обретаем себя в бытии и чуде Его любви. Причастие есть исповедание нашего сыновства, обретение себя в Сыне.

«Поэтому и душа, равночестно с Ангелами, восприняв ясные и доступные для твари логосы Божества…, приводится к усыновлению по благодати, — говорит преп. Максим Исповедник. — Через это усыновление, в молитвах имея Бога как своего единственного и таинственного по благодати Отца, исступая из всего, душа соединяется с Единством сокровенности Его»[185]. Таинство соединения или отождествления со Христом, немыслимое на земле, есть дар Отца, Который так возлюбил мир, что отдал миру Мистическое Тело Сына, послал миру дар усыновления в Церкви, которую преп. Максим уподобляет духоносному человеку.

Кто же он, этот человек литургии? Разбойник, едва раскаявшийся, боязливый херувим, поющий тайну Троицы, и Сам Христос, Который исходит от Отца и становится в нас человеком, когда мы принимаем Его Тело и Кровь. Лишь Христу, живущему в грешнике, Отец открывает Свое лицо. В Церкви как Живом Христе мы вступаем в опыт Отца, который не можем определить. Все старые имена, служившие обособлению нашего я, работавшие на противопоставление я-для-себя всем другим, исчерпывают себя. «Духовный человек», о котором говорит преп. Максим, приносит к алтарю свое ветхое я, бросает его в чашу, где оно смешивается с другими и, растворяясь в других, становится Христом, тем единственным Я, которое рождается в нем. Не в этом ли смысл одних из самых загадочных слов Евангелия: Кто хочет душу свою сберечь[186], тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня, тот сбережет ее (Лк. 9, 24)? Утрата души в предельном ее выражении становится актом мученичества, добровольным закланием субъекта в себе ради Меня и слов Моих, тем, что мы называем очищением от страстей, бесполезных знаний, мечтаний, всего того, что служит продолжением нашего я-в-себе. Очищая себя, мы возвращаемся к тому первоначальному я, которое стоит перед Ликом Отца.

Стать одним из приносимых даров, одним от Твоих, по слову Евхаристического канона[187], — это и есть усыновление в имени. То, что человек не может видеть, предстоит нам, входит в нас, заполняет нас… Я видел Бога лицом к лицу, и сохранилась душа моя, — говорит Иаков после битвы с таинственным Посетителем (Быт. 32, 30).

Видевший Меня видел Отца: как же ты говоришь: «покажи нам Отца»? (Ин. 14, 9), — откликается Иисус. Но кто наделил нас зрением, способным взглянуть Ему в лицо? В век «затмений Бога», крушений веры, постхристианских философий все те вопросы встают перед нами…

Но когда и где могли мы видеть Его?

На иконе? В воспоминаниях о том, где нас быть не могло? У святых Отцов? В учебниках богословия? Религиозном чувстве? Опыте, называемом мистическим?

Святой Григорий Нисский говорит, что сумма самых возвышенных идей о Боге и собрание самых прекрасных Его образов, созданных человеком в течение веков, может произвести лишь идола. Боюсь, что то же самое можно сказать и о «собрании» религиозных чувств или «коллекции» исторических воспоминаний. Может быть, незачем нам искать их, осваивать горы чужого опыта, бросаться за падучими звездами, а лучше довериться той единственной свече, которая освещает лишь горсть океана, вырывает из мрака какую-то малую добытую тобой истину. Стоит приблизиться к ее огоньку вплотную, пусть на мгновение, пытаясь разглядеть лик Бога Живого, который отражается в колеблющемся крошечном пламени, и Он окажется рядом, в этой горсти, перед нами, лицом к лицу.

«Всего дороже в христианстве для нас Сам Христос», — говорит старец Иоанн у Соловьева. Сколько людей жило и умирало в этом исповедании? Я не знаю почти никого из них, но Христос их жизни и смерти живет сегодня во мне. Да, и они принимали Его от отцов, и Он становился их Иисусом, чья жизнь была им ближе своей. Был Человек в земле иудеев, бродивший из города в город, учивший в Храме и в синагогах, исцелявший, воскресавший мертвых, осужденный по наущению синедриона и казненный римской властью, — сколько проповедников имело подобную биографию? Но именно Его существование, как молния, ударило в древо человечества, и оно вспыхнуло в нем и горит до сих пор. Когда свершилось, Он умер на Кресте, не осталось от Него иного наследства, кроме подаренной плащаницы, лежащей во гробе, да немногих фраз, запомнившихся ученикам, да ангельской вести: Его нет здесь, Он воскрес. Но от той вести, раздавшейся у пустого гроба, слова, сказанные Им когда-то, вдруг ожили, воскресли воистину как глаголы жизни вечной. И мы узнали их, ибо слышали от начала, ибо они уже где-то хранились в нас.

«Всего человечества сердце, что заброшено в нас»[188]. Ибо сердце глагольно, чревато именем, которое, открывая себя, становится человеком, чудом, силой Божией.

…а что имею, то даю тебе: во имя Иисуса Христа Назорея встань и ходи, — говорит Петр (Деян. 3, 6) И внезапно имя Иисуса становится для хромого исцелением,

Говорит ли Иисус о событии, совершившемся в нас, о блаженстве Симона или Филиппа, коим неожиданно было дано познать тайну, сокрытую от веков и родов (Кол. 1, 26)? Лик Отца проступает из нетварной красоты, из невремени, из огня поедающего, из непроницаемого безмолвия, дабы открыться и заговорить в Сыне перед святыми Его. Святость и означает здесь событие веры (начиная с Петра, Иоанна, Андрея… вплоть до детей завтрашнего дня), открывающее Отца повсюду, где мы находим Иисуса. В Нем Бог встречается с творением, они видят, узнают друг друга. Любовь — имя, пространство, время, чудо их узнавания. Кто-то по милости Божией пребывает там даже во сне, другой входит лишь на полмгновения однажды в жизни, и Дух Святой принимает его в общение…

Бог, допуская человека к общению с Собой, дает ему узнать и самого себя. Перед откровением Того, Кто есть, ты становишься тем, кто есть ты. Точнее, кем призван стать. Ты получаешь свою сущность от Сущего. Ты еси, лишь потому что Я есмь. Ты возвращаешься — навсегда или на минуту — к утраченному тобой достоинству детей Божиих[198]. Подлинное, хотя и скрытое наше достоинство взывает к нам, судит нас, вызывает на брань с собой. Ибо после того, как мы взглянули в лицо Господу, наши глаза изменили свое строение, отразив в себе то, на что «не смеют и чины Ангельстии взирати»[199]. И слух наш настроился на неслыханные частоты, когда где-то около 30 года нашей эры вместе с камнями, травами, птицами уши наши впервые услышали весть:

Слова Иисуса еще не растаяли в воздухе Галилеи, когда со всех уст был уже готов сорваться вопрос: приблизилось, значит, оно уже где-то рядом? И может быть, уже среди нас? Но коли так, где доказательства его близости, где признаки, начатки, плоды или хоть малые ростки его? Вызывающий, недоуменный, жесткий, робкий, мучительный тот вопрос будет повторяться из рода в род. И будить сомнения едва ли не во всякой душе. «Если Царство возвестило о себе так давно, то где оно было, что делало все эти прошедшие века? И сколько еще расстояний прошло?» Конечно же, скажут, так о Царстве не спрашивают, его пути не меряют пространствами и годами. За исключением, может быть, той меры, которая отделяет образ Невидимого от его явлений, касаний, чудотворений среди людей. Нам говорят, что не всем дается разведать, по каким тропам приходит Дух, чтобы возвестить о Себе. Дух дышит, где хочет, и голос Его слышишь, а не знаешь, откуда приходит и куда уходит (Ин. 3, 8). Мы делаем усилия, чтобы расслышать Его голос, но не всегда, скорее, лишь изредка узнаем его, он доходит до нас в иносказаниях. Мир исполнен иносказаний, прообразов, метафор Духа, Который приближается в них. Казалось бы, все и вне, и внутри нас говорит об обратном, однако мы продолжаем ждать, что Царство вот-вот приблизится вплотную, явит себя во всей силе, славе и очевидности, и ни время, ни зло, царящие на земле, ничего не могут сделать с этим детским неиссякающим упованием.

Оно здесь и всегда — по ту сторону. Век за веком мы обходим его ограду, чтобы отыскать вход, который скрыт как будто неподалеку, стоит лишь руку протянуть. Оно пронизывает какими-то тончайшими световыми волокнами даже повседневный наш опыт, но до этих волокон не дотронешься, а вот тьма, которую мы ощущаем в себе, всегда грубо вещественна, напориста, сыра, тяжела. И все же в течение всей истории мы так и не привыкли к ней. Все нам кажется, что было дано нам узнать иное, нездешнее, царственное, и его нельзя забыть. Словно на глазном дне у нас остался какой-то отсвет первых дней творения. А в памяти запечатлелся покой седьмого и обещание дня еще неведомого. Мы ищем тот день в каких-то заповедных уголках своей жизни, у притоков правды, милости, красоты, детства, там, где они сливаются неразлучно.

Сладкое вино, напоившее апостолов в день Пятидесятницы, все еще бродит в наших жилах и говорит нам о том, что мы входим в область бытия Божия. Оно обещает, что Бог внезапно откроется, начнет быть открыто во всем, кроме зла и греха, хотя мы никогда не находим верных слов, чтобы как-то бытие Его обозначить и исповедать. Но, по сути, большинство наших открытий и обретений присутствия Божия разве не остается безымянным?

О Царстве Небесном говорят, что однажды оно станет Царством прощеных грешников. И примут их не как беженцев и погорельцев, едва спасшихся из мира сего, но как благословенных Отца, ибо с самого начала Отец не пожелал оставаться один. Тогда оно станет настолько близким, что тот день, когда оно вдруг навсегда распахнется, будет — кто знает? — таким же, как и остальные дни. И всецело, непредставимо иным. Мы будем думать, что власть тьмы торжествует, но едва ее покрывало будет сдернуто, Царство Божие прольется как гроза в засуху.

Благая Весть, возвещенная без слов сердцу человечества еще до того, как мы узнали, что Галилейский Пророк облек ее Своей плотью, — прежде всего весть ликующая. «Радости исполнил еси вся, Спасе наш, пришедый спасти мир»[201]… Радость пред лицем Твоим не усомнится и не устрашится произнести: Ты не оставишь, не можешь оставить души моей во аде, придешь со Своим блаженством… Ибо и сама радость исходит от Тебя, она есть Твоя весть, Твое Я есмь — в нас. Она имеет свои доводы, которых не знает уныние и не ведает скука. Она знает, что в недрах человека, в пустыне космоса стоит палатка Авраама, очаг гостеприимства, икона Духа, инкогнито живущего на земле. Нет иного доказательства Его присутствия, кроме того, который рождается от Шехины, коснувшейся или затопившей нас, несущей в себе все, что было и есть хорошо весьма. Грехопадение покрыло плотной тенью славу Божию, но радость о ней просачивается через все творения Создателя, которые мучаются, стеная (см. Рим. 8, 22), рождая славу, которая хочет открыться в них.

Неопалимая купина: огонь охватывает куст, не сжигая его. И он остается кустом, как и был. Мир, объятый Шехиной, остается тем же миром, который лежит в грязи и зле. Однажды Царство выйдет из-под углей, и пожрет зло, звезды падут на землю, небо свернется, как свиток, но горящий куст останется кустом, чтобы поведать о Славе, объявшей его пламенем.

Царство Божие водворяется неприметно, оно придет, и все озарится, но даже снег не растает, как не тает он во время беседы в лесу преп. Серафима с Мотовиловым. Огонь, что живет «под грубою корою вещества», не сжигает коры, не разрушает холода и материи снега, не возвращает стати и юности «убогому Серафиму». Он являет себя лишь в начатках Духа, в том хорошо весьма, созревающем в вере. Ибо если это вера преп. Серафима, то она — не только теплота сердца и твердость исповедания, но и место Богоявления. Когда всей крепостью мы веруем в Сына, Отец посылает Духа, и Богосыновство раскрывается в нас и в мире вокруг. Мы обретаем мир и себя в Иисусе, Который, по слову литургии св. Василия Великого, «печать равнообразная» Отца и образ создания рук Его.

Что же такое вера? Она есть предание себя такой реальности, которая высветляется изнутри как некая духо-очевидность. У каждого из нас есть множество внутренних глаз, но побеждает то зрение, которое уверенней в себе и сильнее. Но едва ли глаза наши могли бы прозреть, если бы Кто-то не помазал их брением, не сообщил остроту. Мы так бы и не увидели ничего за тусклым стеклом, если бы там что-то не вспыхивало, не освещало мир и нас самих.

Вера находит себя, не исходя лишь из того, что нам дано в житейском, повседневном опыте. Скорее напротив. Она останавливается перед массивной дверью «эмпирического» и «логического» и стучится в нее. Она знает, что ей самой, собственными силами никогда не сладить с тяжестью этой двери, если бы Кто-то не пожелал войти к ней первым. Дух входит стенанием и радостью, обустраивает Свое жилище нашим покаянием и обетованием, так что вера, наше земное, душевное приношение Богу, словно «продолжает» собой чудо Его Воплощения. Малая эта триада — приношение верования, зачатие Превечного, «зародыш» присутствия Того, Кто хочет родиться в нас, — как благословенное чрево пребывания Параклета.

Но у Него еще столько жилищ, никем не открытых, на известных нам картах Духа еще не обозначенных. Чтобы их обнаружить, нужно стать одной из Его обителей. Дух «кенотичен», Он входит в человека, чтобы явить в нем Сына, оставаясь при этом как бы позади, в умалении. И уже не я живу, но живет во мне Христос, — восклицает Апостол (Гал. 2, 20), и, собственно, в реальности глагола «живет», обитает, скрываясь, Дух. Мы черпаем силу верить от Его дара, но исток дарований далек, мы не знаем его начала. Мы слышим Его в Слове, дышим Им, не чувствуя своего дыхания, которое входит в плоть смысла, в дар жизни.

Уходя, Дух остается в воздыханиях неизреченных. Там, где побывал Утешитель, Он утешает всегда. Все мы думаем, что Его следы ведут неизменно к нам, что Он посещает лишь наш Эдем. Уже столько веков, как мы спорим о путях Духа, отмеченных печатью неопровержимой, удостоверенной подлинности. Он веет там, где хочет, не имея никакого образа, даже ментального (голубок над Старцем и Иисусом — подарок детям на Рождество). Он — вопреки воле Своей — предмет пререканий (Лк. 2, 34) для семьи христиан.

Дух Господа наполняет вселенную, знает всякое слово в ней. Нам доступна лишь ничтожно малая часть Его слов. Его образов.

Возможно ли — это всего лишь тихий вопрос — на место богословия обладания («эта истина — моя», «моя религия безошибочна»), того ожесточения света, которое ослепляет нас, поставить богословие доверия ко всем дарам Божиим, которые непреложны? Разумеется, не в смысле сентиментального всеприятия и не в романтическом ключе, но лишь в надежде, что однажды родится богословие от восхищения детей, которые вдруг что-то находят вместе. Или богословие радости женщины в тот момент, когда она заметила наконец монету, закатившуюся под половицу. Или другую монету, куда более ценную, которой у нее никогда не было. Дух пожелал наполнить Своим прикосновением все, что есть, ибо Господь излил Премудрость на все дела Свои и на всякую плоть по дару Своему и особенно наделил ею любящих Его (Прем. 1, 9-10), коснулся ею человека и того, что исходит из глубины его сущности, ибо Испытующий же сердца знает, какая мысль у Духа (Рим. 8, 27). Наверное, это единственная форма экуменизма, которая еще не потерпела поражения: мы начинаем искать общую радость в совместных находках не для того, чтобы делить их («все доброе — мое, остальное — ваше»), но для того, чтобы узнавать друга друга в мыслях Духа, посылающего нам катящиеся «волны» своих даров.

Пути волн вымощены открытиями, которые навсегда остаются с нами, как и теми, которые еще придут. Может быть, тех, новых, будет безмерно больше, чем прежних. Ибо Дух Святой — нелегко это сказать — движим или несом ностальгией по воплощению. Он хочет, чтобы мы служили Ему мускулами, хлебом, формой, устами, жестом, иконой, мыслью, воспоминанием, глиной, руками, … всем тем, чего у Него нет и в чем Он нуждается. Мы нужны Ему для того, чтобы приоткрыть реальность, говорящую с нами о Царстве Духа многими наречиями, алфавитами и ритмами твари, чтобы, овладев ими, мы могли войти в него. Мысль у Духа в том, чтобы освободить нас от темной и липкой плененности миром сим, чтобы в Иисусе, облеченном плотью и человеческой историей, открыть нам Себя и Отца.

Мы все, реки, листья, муравьи, планеты, небесные воинства, люди.

Во всяком из тварных существ Дух хочет освободить «образ Твоея благости»[203], запечатленный на всем, что стало быть. Дух «вскрывает» печать творения, освещая Собой ту светлую мерцающую тайну его, которая от Отца исходит. И у нас открываются глаза, и мы узнаем веяние Духа всюду, где Он явил Себя в Слове мироздания или в устроении нас самих…

…и ты слышишь голос Его

Загадочны и тревожны слова о хуле на Духа Святого, которая не простится человекам. Иисус оставил нам свободу истолкования их, ни одно из которых не упраздняет другого. Конечно, не подразумевал Он закона, где-то записанного прямым, жестким текстом, который мы нарушаем, не догадываясь о его существовании. Закон живет в нас самих, его нужно уметь найти и прочитать, и слепота и безграмотность не прощаются человекам. Если Духом всякая душа живится, а творение «светлеется священнотайне», то не делается ли попрание этих священных тайн с помощью технического ratio, ищущего безграничного господства над ними, той самой хулой? Коль скоро Господь дал каждому из нас частицу Себя Самого, то не предстает ли насилие над человеком (прежде всего самым юным, начиная с зародыша) войной против Духа? И что значит не простится? Начинающееся умирание земли уже отвечает нам.

Судьба человека — искать Царства в глубине, в сердце и создавать миражи или муляжи его в истории.

Когда же придет Утешитель…, Он будет свидетельствовать обо Мне (Ин. 15, 26). Когда придет, то явит Иисуса повсюду, там, где Он был, есть и грядет. Слово грядет из Им сотворенных вещей, где Оно пребывало как Замысел, как бездонное Присутствие, посылающее нам сигналы. Дух Святой отверзает нам слух, чтобы помочь услышать Слово, живущее в сотворенных вещах, которые хотят жить с Богом, очистившись от скверны мира сего.

«Ибо в самом акте творения, — говорит св. Василий Великий о творении ангелов, — Дух Святой присутствует в существах, чье совершенство не возникает в результате развития, но которые совершенны, начиная с момента творения; Он восполняет их существо, наполняя Своей благодатью»[204].

Но каждая из тварей не скрывает ли в себе своего Ангела-хранителя?

Премудрость построила себе дом, взяв для строительства все, что мы ей могли предложить: неверную память, мятущиеся чувства, двоящиеся мысли. Убожество средств не могло помешать ей воспользоваться ими и позволить себе служить. Дух сотворил из них начала любви, покаяния, стыда, страдания, надежды, веры. Вера открывает в себе малый очаг посещения Божия, вся внутренняя моя учится благодарению, память воплощается в таинстве, и Господь дарит Себя в нем….

Что, собственно, мы знаем о Духе?

Он обнажает благости Божией «неисследимую бездну»[205]; освобождает Ангелов, скрывшихся в сотворенных вещах, озаряет лицо мыслящего животного, позволяя увидеть лицо человека с его видимой и невидимой красотой, с загадкой его глаз, встретивших взгляд Божий.

Из тяжелой повинности пола, из хотения мужа и влечения жены Он вьет гнездо, называемое любовью, и вынашивает в нем новое человеческое существо, душу и тело, которым предстоит стать храмом Его.

Он касается обычной пищи, лежащей на престоле, и делает ее длящимся событием Искупления…

Он изменяет или скорее открывает суть того, что было лищь веществом, и это изменение-открытие принято называть «преложением» (дабы не соединять действие Святого Духа ни с одной из философий), и оно дает увидеть мир как таинство, каковым он был, есть, будет.

Дотрагиваясь до нашего слуха, Дух отверзает Слово Божие в словах человеческих; а паутину мыслей, вырабатываемую неустанной работой мозга, делает крепчайшим и нешитым хитоном истины.

Так силой Его из ломких наших воспоминаний возникает Предание;

Из смятенной жизни сердца — прорыв веры;

Из простого удивления — Премудрость, различимая в творении;

Из Дочери Сиона — Честнейшая Херувим;

Из толпы молящихся — Мистическое Тело Христово;

Из кельи монаха — обитель Бога Живого;

Из супружества — союз Христа и Церкви;

Из освященного масла — печать благословения;

Из образа, написанного на дереве — откровение будущего века;

Из хлеба, вина и молитвы — заклание Агнца Божия;

Из сокрушения — прощение, принимаемое небом;

Из кающихся грешников — род избранный, царственное священство;

Из нас самих, праха и пепла, — будущих граждан Царства…

…безмерно далекого и стоящего у нашего порога, подошедшего вплотную теми путями Духа, которые мы научились чуть-чуть различать, и теми, которые мы не знаем совсем и едва ли узнаем на земле. То, что мы называем путями Духа, суть проявления подобия или сообразности Ему. Сообразность тварного мира Богу — у каждого из созданий она своя, по способу бытия, по образу тварности, по замыслу о нем — должна совершиться в человеке. Нам дана священническая власть преложений, не только тех, которые мы знаем и совершаем, но и тех, о которых пока не знает еще никто. Служение Духа не прекращается, ибо Он приносит Себя твари, открывая Свой лик. Когда Господь говорит устами пророка: Излию от Духа Моего на всякую плоть (Деян. 2, 17), то не слышится ли здесь обетование персонализации мира, в котором всякая плоть, — вино, хлеб, дерево, мысль, любовь — облечется дыханием Божиим, обретет лицо?

Дух носился над землей, когда она была безвидна и пуста, и почил после шести дней. Но не начинаются ли за днем покоя другие дни, когда Он будет искать новые воплощения, новые освящения, нуждаться в иных сосудах, чтобы их заполнить, в ночах, чтобы их осветить, в телах, чтобы наделить их жизнью? Церковь взяла семисвечник, чтобы пролить немного света в окружающее ее пространство, но в стране далече, которая начинается за пределами семи таинств, скрывается целый сонм других, которые ждут своего освобождения, своих служений и празднеств… Если мир не праздновать в Троице, он высохнет и иссякнет.

Ум бо есть Нерожденный Отец

Образно премудрым предречеся,

Слово же собезначально, соестественный Сын

И Дух Святый

Иже в Деве

Слова создавший воплощение[206].

Апостол Павел услышал, как вся тварь совокупно стенает и мучится доныне… ожидая усыновления, искупления тела нашего (Рим. 8, 22–23). «Трудна работа Господня», — прошептал Соловьев, умирая. Ощутил ли он подземную брань между плотью и Духом, прахом и свободой в Боге? В этой невидимой брани, которая совершается в сердце мира, мы слышим голос Духа, Который хочет наполнить его Иисусом. Приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему (Mф. 3, 3). Распрямите сердца, дела, мысли, взгляды, замыслы. Пока звезды все еще смотрят на нас, Царство ощупью находит по ним свою дорогу.

Среди этих звезд, этих «нас», можно заметить полоску небесных тел, за которыми узнается «силуэт» Церкви, той Церкви, которую пожелал основать Христос…

Отсюда вновь начинается наше паломничество по стопам Духа к истокам Слова, становящегося плотью здесь, сегодня, с тобой.

Сними обувь свою, ибо место, где ты стоишь, есть земля святая. Войди в море, зажги свечу и вглядись в комок света, доносящий ее речь. Вернись к памяти о младенчестве людей и вещей, повернись ко взгляду, прикованному к тебе любовью, научись за старостью и смертью, за словом, за временем, за «пиршеством живых», за солнцем, ручьем, играющим в овраге, видеть Лицо, обращенное к тебе из самой глубины краткого твоего существования. Может быть, оно покажется теперь более далеким, чем было в начале. Наша книга не умолкает с последним словом. Завтра к утру голубка Ноя принесет в клюве кому-то свежую оливковую ветвь. Пусть она упадет на твой ковчег, неведомый собрат! Доброго плавания к земле обетованной! Благослови тебя Бог!

Мы так давно живем в постхристианскую эпоху, что не заметили, как она подошла к концу. На исходе ее закат становится еще более явным. По следам вчерашних учителей подозрения явилась толпа владык равнодушия, болтливых, анонимных и торжествующих. Вольнодумство больше не нуждается в философии, не стыдясь глухоты и опустошения памяти. Незримое закрывает свои консульства в нашем обиходе, и вместе с тем матрицы мысли, скульптуры верований, созданные горячим благочестием былых эпох, кажется, остывают на наших глазах.

Но не бойся, малое стадо! ибо Отец ваш благоволил дать вам Царство. Тропы, ведущие к нему, остаются прежними и всегда обновляются, их предстоит открывать вновь и вновь, ибо каждая из них — дар Бога Живого, и он, как всякий дар, неожиданен. Диалог человека с тайной Христа, сокрытой внутри него, в сущности, не меняется, но она всплывает все время из какой-то новой глубины. Она подает ему весть, но тайна может звучать всякий век, всякий раз иначе, и каждый раз на нее нужно уметь настроить слух. Мир и человек в их вечном движении останутся теми неизменными текстами, в которых Господь будет открывать и дарить неисчерпаемость и неизведанность Своего присутствия среди нас. Эти дары собираются в церковной сокровищнице с ее освященным богатством, но всякому времени на основе благодарения памяти дается свое особое свидетельство о Лице, обращенном к нему.

Живущие, мы призваны перевести тишину этого обращения в празднество веры, ощутить Дух в истоке жизни, побеждающей смерть, обратить ветхие подозрения в обновленные иконы, прочитать печать Слова на всем, где она запечатлена, и обратить ее в молитву. Христос — видимое Отца, — говорит св. Григорий Нисский, но Он остается и невидимой частью человека, окликом, ликом, обетованием Царства, созревающего в человеческих руках Божиих.