Прежде чем углубиться в историю кооперативов, стоит предложить читателю несколько зарисовок из обыденной жизни кооперативов. Они иллюстрируют разнообразие институциональных форм, называемых «кооперативом».

15 апреля 1914 года кредитное товарищество Александровской волости Осинского уезда Пермской губернии созвало внеочередное собрание для избрания нового председателя, которому сразу было поручено ходатайствовать перед Главным управлением землеустройства и земледелия о получении ассигнования на устройство прокатного пункта. На собрании присутствовали 93 из 521 члена. Согласно уставу любой из жителей 18 селений Александровской волости, объединявшей 1417 дворов, имел право вступить в этот кооператив. В 1914 году его членами состояли около трети крестьянских дворов волости. Четырьмя годами ранее, когда этот кооператив был только открыт, он объединял лишь 24 двора. Низкий вступительный взнос, без сомнения, поспособствовал такому быстрому росту членства. Тем более, начальный капитал в тысячу рублей уже был обеспечен Государственным банком при создании кооператива, а последующие вклады членов только укрепляли его.

За четыре года капитал кооператива достиг 16 696 рублей, при том что сберегательные вклады членов составили 66% этой суммы. Кроме обычных вкладов под процент, часть вкладов главы семей открывали, чтобы приготовить приданое для своих дочерей, внося от 25 до 100 рублей на депозит под проценты46. Основным источником доходов кооператива служила процентная ставка на кредиты, выдаваемые местным сельским жителям на разные нужды, такие как покупка лошади, плуга или сеялки47.

В 1914 году правление кооператива предприняло первую операцию, которая не была строго банковской: собрание членов одобрило покупку сеялок и зерносортировалок для того, чтобы оборудовать ими будущий волостной пункт проката сельскохозяйственной техники. Средства для этой торговой операции правление кооператива рассчитывало получить из внешних источников. Районный агроном помог ходатайствовать перед Оханским земством о выдаче безвозмездной субсидии из средств Главного управления землеустройства и земледелия48.

Многие кредитные товарищества занялись посреднической деятельностью гораздо раньше. К 1914 году такие кооперативы способствовали созданию различных подсобных предприятий, таких как мельницы, маслобойные или сыроваренные заводы. Пункты проката сельскохозяйственных машин, например, предоставляли свою технику в распоряжение всех жителей независимо от того, были они членами или нет, однако пайщики платили за прокат меньше. Таким образом, кредитные товарищества сделали доступным оборудование, которое прежде могли приобрести лишь зажиточные дворы: сортировочные машины стоили от 75 до 100 рублей, а плуги и бороны – от 24 до 35 рублей.

Общество потребителей – это кооператив, основная деятельность которого состояла в управлении лавкой, где продавались товары повседневного обихода и продукты питания. Общее собрание пайщиков выбирало в правление из своих рядов трех членов, уполномоченных вести все торговые оптовые операции. Они ездили, например, на ежегодные ярмарки, где заключали договоры напрямую с поставщиками, или же оформляли заказ товаров в центральном офисе закупок крупнейшего кооперативного объединения – Московского союза потребительских обществ (МСПО). На роль приказчика, однако, нанимался работник извне, с опытом работы у прилавка, умевший вести бухгалтерию и кассовые операции.

Каждый пайщик общества потребителей имел специальную членскую книжку, где приказчик отмечал потраченную при каждой покупке сумму. В конце отчетного года казначей кооператива подсчитывал общую сумму, потраченную каждым членом, поскольку прибыль во многих обществах распределялась пропорционально сумме совершенных покупок, а не количеству купленных паев. Более подробные условия распределения прибылей каждое из обществ потребителей определяло в момент создания и закрепляло в уставе. C согласия общего собрания устав и правила распределения прибыли могли быть изменены.

Например, общество потребителей при станции Коврово Московско-Курской железной дороги созвало 23 марта 1900 года общее собрание, чтобы изменить устав, учрежденный двумя годами ранее при открытии кооператива49. На повестке дня стоял вопрос об изменении устава. При этом инициатива исходила не от членов кооператива, а от директора железнодорожной компании, который посчитал, что кооператив выдает пайщикам слишком большую долю от годовой прибыли (55%), что сокращает темпы роста основного капитала товарищества. Действительно, Ковровское общество потребителей сильно превысило рекомендуемые максимальные 10% и оптимальные 6%, сформулированные в тексте нормального устава потребительских товариществ. Последний представлял собой стандартный текст устава, утвержденный центральной властью, в который учредителям нового общества оставалось только ввести название, географическое расположение и имена учредителей, что упрощало и ускоряло открытие обществ. При этом доля от годовой прибыли (35%), распределяемая между пайщиками Ковровского товарищества, не превышала рекомендуемых размеров. Согласно нормальному уставу, общества потребителей должны были распределять между пайщиками не более 50% от общей суммы прибыли и выделять не менее 10% в резервный фонд. Эти ограничения, обусловленные кооперативной идеологией в вопросе использования прибылей, ставили главной целью обеспечить рост капитала общества и отодвигали вознаграждение членов на второй план.

Нередко общество потребителей создавалось для обслуживания нужд рабочих и служащих одного определенного промышленного предприятия или крупного ведомства. В таком случае кооператив чаще всего открывался с подачи администрации, а не самих работников, что не соответствовало ожиданиям деятелей кооперативного движения о спонтанной инициативе снизу. Так, в 1912 году администрация завода сельскохозяйственных машин в Люберцах Московской губернии обратилась к МСПО, чтобы заключить с его торговым отделом договор на поставку высококачественных товаров по умеренным ценам. Такой ход объясняется не кооперативным рвением администрации завода, а скорее тем, что МСПО предлагало более выгодные условия сделки, чем частные оптовые торговцы, отказавшиеся предоставить требуемые заводом скидки. Более того, вступить в общество потребителей при заводе (соответственно, получить право голоса на общем собрании) сначала могли только служащие, и только спустя несколько лет членство стало открыто для рабочих50.

Несмотря на то что типичная лавка общества потребителей, описываемая в кооперативном дискурсе, должна была находиться в городе и объединять рабочих и служащих, в реальности дело обстояло иначе. В 1914 году абсолютное большинство потребительских кооперативов работали в сельской местности и обслуживали нужды сельских обывателей, покупавших там разные промышленные товары (спички, мыло, соду, парафин, швейные иглы, чернила и бумагу) и продукты питания (чай, шоколад и кофе, рис, сухофрукты, рыбные консервы, масло, сахар, муку, табак и т. д.).

В отличие от артелей в их традиционной форме, артели нового типа, которые я отношу к кооперативам, начали появляться в России в 1860-х годах в новом контексте механизации промышленного производства. Артели нового типа создавались городскими и сельскими ремесленниками, чтобы организовать совместную покупку сырья оптом и продажу готовых изделий. Кроме причин экономического характера, вступление в товарищество было привлекательно для работников, желавших прекратить работать по найму в частной мастерской.

После революции 1905 года таких рабочих ассоциаций появлялось все больше. Зачастую они открывались без непосредственного участия кураторов кооперации. Объединившись в артель, ремесленники договаривались сами между собой о правилах разделения заказов, о тарифах и об условиях труда, но это не обязывало их работать в общей мастерской. Наоборот, вынужденные ранее работать на владельца мастерской, ремесленники в артели были ее пайщиками и сами решали, работать ли им на дому или в общей мастерской. Ставший более распространенным после революции 1905 года кооперативный дискурс об артелях как средстве эмансипации ремесленников служил распространению подобной практики. Так было и с артелью, созданной в Москве в 1909 году десятком ремесленников, специализировавшихся на производстве щеток и гребней. Четверо из ее инициаторов – Лебедев, Клочков, Блинников и Малафеев – работали по найму в мастерской Ивана Гришина, пока тот не скончался в сентябре 1908 года. Вдова продала инструменты и право далее вести ремесленную деятельность за 200 рублей рабочим, оказавшимся таким образом неофициальными владельцами мастерской. Год спустя, договорившись с другими рабочими, которые также захотели уйти от своих хозяев, и получив практические советы от активистов кооперативного движения, двенадцать щеточников зарегистрировали устав артели 20 мая 1909 года51.

В сельской местности производительные товарищества создавались для того, чтобы получить экономические преимущества за счет увеличения масштаба производства, объединив индивидуальные капиталы для осуществления оптовых операций на рынке, иначе недоступных мелким производителям. Как и в случае кредитных кооперативов, начальный капитал сельских ремесленных артелей тоже нередко составлялся при поддержке земских властей. Например, 10 сентября 1913 года 37 мастеров, производивших деревянные детские игрушки, открыли свою артель в городе Сергиеве Московской губернии. Губернское земство предоставило им помещение для мастерской, а также финансировало покупку некоторых рабочих инструментов в мастерскую. Основная роль артели заключалась в координации коммерческой деятельности: заказы приходили на имя артели и распределялись затем между ее членами.

Кроме очевидных выгод, организация артели неизбежно порождала трудности и конфликты. Частой проблемой, с которой сталкивались члены артели, кроме непосредственно экономических вопросов, было соблюдение правил и договоренностей между собой. В артели щеточников вопрос о штрафах, которые должны применяться к членам, принимавшим заказы со стороны и готовившим их в мастерской артели, рассматривался уже через несколько дней после начала деятельности, на втором общем собрании ее членов – 22 сентября 1913 года52.

Эти несколько строк, взятые из номера журнала «Современник», вышедшего в июле 1864 года, иллюстрируют многозначность слова «артель». В частности, автором статьи Н. А. Лейкиным оно использовалось как синоним слова с латинским корнем «ассоциация». Для сравнения, в то же десятилетие во Франции слово «association» также не имело устойчивого значения, поскольку обозначало как абстрактный принцип сотрудничества, так и конкретную форму организации труда, направленную на удовлетворение стремления к лучшей жизни и социальной справедливости54. Первоначально слово «артель» обозначало неформальное объединение городских или сельских обывателей для совместной деятельности в рамках натурального хозяйства, а ее первые упоминания в письменных источниках датируются XVII веком55. Что же касается «ассоциаций» в Западной Европе, то они стали появляться с первой половины XIX века в ответ на общественные проблемы, вызванные развитием капитализма, такие как пауперизация и пролетаризация промышленных рабочих56.

Так, в период реформ Александра II артели вызвали энтузиазм у сторонников славянофильства как проявление духа русского народа, по природе склонного к коллективным формам организации. Для социалистов артели служили залогом возможности устроить справедливый общественный строй в ближайшем будущем. По мере индустриализации производства с 1880-х годов сторонники технического прогресса, в чьих рядах были марксисты, начали критиковать артели как пережиток древности. В 1894 году в полемической статье против народников «Что такое „Друзья народа“ и как они воюют против социал-демократов?» В. И. Ленин заявил, что сохранение подобных средневековых объединений отнюдь не является преимуществом России, а, наоборот, свидетельствует о ее отставании в развитии57.

Как вышло, что в период с 1860-х по 1890-е годы артель из провозвестника социализма превратилась в досадный пережиток феодализма? Другими словами, каким образом постановка вопроса об ассоциации в общественной сфере была связана с успехами действительных попыток развивать подобные объединения в среде бедных классов? Наконец, как связаны артели, ассоциации и кооперативы?

Горячий вопрос, обсуждаемый в 1860-х годах в общественной сфере царской России, – это выбор пути развития страны. Просвещенные элиты неоднозначно относились к Западу, представляемому то как образец современного общества, заслуживающий подражания, то как пример нежелательных последствий индустриализации (пауперизм, забастовки, революции). Россия после освобождения крепостных в 1861 году была аграрной страной. Рабочий вопрос, обсуждавшийся в эти годы во Франции, Англии или Германии как проблема, затрагивающая промышленных рабочих, был перенесен на реалии аграрной страны, так что понятие «рабочий» подразумевало бывших крепостных.

Каким был интеллектуальный и политической контекст, позволивший развивать в России идеи об ассоциациях, понимаемых как средство социальной трансформации? В какой степени идеи и практики российского ассоцианизма следовали западным образцам, а в чем они были результатом приспособления к местным условиям?

Одно из течений социализма, связанное с идеями и политическими доктринами, разработанными в начале XIX века, в частности Р. Оуэном и Ш. Фурье, я буду называть ассоцианизмом. Это течение социализма разработало модель общества, в основе которого находились ассоциации, в то время как либеральные революции конца XVIII века отбросили коллективные формы организации как пережиток прошлого и защищали принципы индивидуализма58. Социалисты ассоциаций считали, что бедные классы не несут личной ответственности за те плачевные условия жизни, в которых они находятся, поскольку их причиной были унизительные условия труда и низкий уровень жизни. Для решения этой проблемы они предлагали создавать новые формы быта и производства, основанные на обобществлении имущества и коллективном принятии решений59.

В Российской империи тексты и идеи ассоцианизма были известны, в оригинале или в пересказе, еще до либеральных реформ 1860-х годов60. Идея ассоциации перекликалась с идеями славянофилов, видевших в сельской общине и в ее коллективизме воплощение истинного духа русской нации, утраченного образованными кругами общества вследствие их контакта с западной культурой. Собственное российское течение социализма стало формироваться по мере постепенного приспособления идей западных авторов к российским условиям. Кружок М. В. Петрашевского, созданный в 1844 году, был одним из таких мест, где обсуждались тексты западных социалистов. Петрашевский, вдохновившись моделью Фурье, попытался создать фаланстер для своих крепостных крестьян, предположив, что те естественным образом согласятся жить в общем здании и следовать новым коллективным правилам организации труда61. Эксперимент имел неудачный исход по двум причинам. Во-первых, крестьяне сожгли здание фаланстера, куда они должны были все переселиться; во-вторых, царская полиция арестовала петрашевцев.

Успешнее оказался А. И. Герцен, предложивший более продуктивную модель социализма, приспособленного к российским реалиям. Эмигрировав в 1847 году, он стал очевидцем Французской революции 1848 года. Разочарованный ее неудачей, он возложил свои надежды на российских крестьян, чей труд уже был организован, как ему казалось, согласно принципам коллективной справедливости в рамках общины. Он был уверен, что достаточно распространить эту коллективную форму организации на остальные сферы общества, чтобы Россия перешла к социализму, не проходя через стадию капитализма62. Капитализм понимался им как процесс приватизации общинных земель, ставший причиной массового обеднения сельского населения в Англии, устремившегося в города и вынужденного согласиться на унизительные условия труда в промышленности. Таким образом, Герцен одним из первых сформулировал идею, легшую в основу «крестьянского мифа»63, согласно которой русские крестьяне якобы от природы склонны к коллективизму и подозрительно относятся к рынку.

Рабочий вопрос, понимаемый через призму местных реалий как вопрос о будущем крестьянского населения, обострился после отмены крепостного права 19 февраля 1861 года. Все больше молодых людей, симпатизировавших ассоцианизму, были разочарованы политическими и экономическими условиями освобождения крестьян. Хотя 23 миллиона крепостных крестьян перестали принадлежать 104 000 землевладельцев и получили личную свободу, они тем не менее по-прежнему были обособлены от остального общества из-за принадлежности к крестьянскому сословию64. С одной стороны, они были обязаны платить налоги и отправлять солдат в армию, а с другой, имели право пользования определенной долей земли как члены сельской общины. Называемая официально «сельским обществом», это была минимальная административная единица, наделенная властью принимать судебные и экономические решения. Одновременно община была юридическим лицом, наделенным правом собственности на общинные земли65. Однако в ходе реформы площадь земли, которой могли пользоваться члены общины, была уменьшена в пользу землевладельца, а сельские жители были обязаны выплачивать выкуп этой земли в течение 49 лет. Недовольство условиями освобождения крепостных подтолкнуло образованные круги к новым поискам иных форм коллективной организации труда.

Мы подходим к вопросу о том, каким был народ в представлении образованной публики. С момента своего появления в России ассоцианизм стал той дискурсивной основой, которая позволила агентам модернизации оправдать свое намерение вмешаться в устройство жизни бедных классов. Идеи западного ассоцианизма, активно обсуждаемые в 1860-х годах, нашли благоприятную почву среди образованного общества, идеализировавшего крестьянство. Историк Кристофер Эли выделил определенный тип мировоззрения русской интеллигенции, проявившийся в художественных произведениях с 1860-х годов до 1917 года, в которых идеализированный образ крестьянина позволял не только осмыслить вопрос о будущем России, но также служил примером мудрости бедных, недоступной представителям привилегированных классов66.

Ассоцианизм был приспособлен к российским условиям творческими усилиями Н. Г. Чернышевского. В написанном в тюрьме и опубликованном в 1863 году романе «Что делать?» он предложил такой образец товарищеского предприятия, который могли бы создать без особых усилий его читатели из среды радикальной молодежи. В отличие от петрашевцев, Чернышевский создал более простую в своей реализации форму объединения: совместная занятость на квалифицированной должности в обычной квартире в Санкт-Петербурге, а не сельские работы в деревне. На примере швейной мастерской Веры Павловны Розальской в романе было подробно описано, как устроить ассоциацию. Объединение капитала и увеличение масштаба производства позволяло сэкономить средства, которые затем использовались для повышения уровня жизни работниц относительно того, как они жили и работали поодиночке. В мастерской Веры Павловны моральное и материальное состояние членов улучшалось здесь и сейчас: «вместо бедности – довольство; вместо грязи – не только чистота, даже некоторая роскошь комнат; вместо грубости – порядочная образованность»67.

Еще одним преимуществом модели ассоциации, предложенной Чернышевским, было то, что она предполагала конкретные шаги, которые можно было предпринять, чтобы изменить общество, не дожидаясь революции. Достаточно развивать подобные мастерские, чтобы постепенно все большее количество предприятий было организовано на основе товарищеского равноправия. В будущем мире справедливости, изображенном в четвертом сне Веры Павловны, не будет тяжелого труда, и даже суровый климат Центральной России смягчится: «для всех вечная весна и лето, вечная радость»68.

Хотя в романе Чернышевского не используется слово «артель», радикальная молодежь, вдохновленная на создание похожих товарищеских объединений, предпочитала этот термин слову «мастерская». После публикации романа стали появляться многочисленные «женские артели»69, объединявшие переводчиц, переплетчиц, швей и т.д. В то время как радикально настроенные студенты организовывали рабочие ассоциации, более умеренные круги создавали ассоциации, близкие к благотворительности70. Эти предприятия (точное число которых невозможно определить, поскольку они не подлежали регистрации) не просуществовали долго, но в силу самого своего эфемерного существования они способствовали более широкому распространению идей ассоциации. По словам одного из привлеченных в 1866 году к расследованию по делу о покушении Каракозова, в 1864 году «вся молодежь была увлечена романом Чернышевского»71.

Ассоциативная швейная мастерская Веры Павловны не подходит, однако, под предложенное в этой книге определение кооператива. Во-первых, потому что она подразумевает и совместное проживание, и проведение досуга, и коллективный труд. Основная цель подобных ассоциаций как в России, так и в других странах, где подобные инициативы тоже имели место, состояла в создании новых сообществ как ответ на господствующую изоляцию и пауперизацию бедного населения промышленных городов72. В ней, как и в случае с фаланстером петрашевцев, сохранялось разделение между образованными инициаторами мастерской, с одной стороны, и представителями рабочего класса, нуждающимися в моральном преображении под влиянием коллектива, с другой. Основные ожидания от мастерской заключались в улучшении дисциплины работниц: «работая в свою собственную пользу и на свой счет, они гораздо бережливее и на материал работы и на время»73.

Во-вторых, мастерская Веры Павловны не изображалась в качестве предприятия, ставящего задачу получить прибыль или выдержать конкуренцию на рынке. В результате вдохновленные этим примером ассоциации объединяли студентов, а не представителей рабочего класса. В 1864 году, за два года до того, как Д. В. Каракозов совершил покушение на Александра II, его двоюродный брат Н. А. Ишутин распространял социалистические тексты среди радикальной молодежи. Через свой кружок Ишутин познакомился с сестрами Екатериной и Александрой Ивановыми, желавшими «честно зарабатывать свой хлеб»74. Ишутин помог им создать швейную мастерскую в Москве, наняв десять работниц и купив швейные машины. Несколько месяцев спустя, однако, мастерская показала себя убыточной: ее доходов едва хватало на оплату аренды и на бытовые расходы.

Хотя вдохновленные романом Чернышевского мастерские имели короткую историю, они сыграли важную роль в процессе формирования среды социалистов. После закрытия швейной мастерской сестер Ивановых в 1866 году они продолжили свою политическую деятельность. В 1870 году Александра Иванова работала акушеркой в Тверском земстве, а три года спустя участвовала в «хождении в народ»75. Недолго просуществовавшие попытки реализовать на практике идеи ассоцианизма послужили распространению идей, но не смогли действительно улучшить материальные условия жизни рабочих.

Таким образом, к концу 1860-х годов сформировался определенный круг радикальной молодежи, которая не только обсуждала идеи ассоцианизма, но и пыталась воплотить его в жизнь. В то время, когда меньшинство революционных социалистов выбирало путь политического терроризма, более умеренное большинство предпочло ассоцианизм и стратегию постепенных преобразований, не требующих насильственных методов. Радикальная молодежь не была, однако, единственной группой, которой удалось приспособить идеи ассоциации, следуя своим политическим предпочтениям. В либеральных кругах дворянства ассоциация имела, как мы увидим, совершенно иное прочтение.

Первоначальное увлечение ассоциациями пошло на спад в 1870-х годах. У каждой из социально-политических групп, выделенных ранее, основания для разочарования были свои.

Весть об устраиваемых Лугининым и Верещагиным кредитных ассоциациях для бывших крепостных крестьян вызвала надежду в среде просвещенных помещиков преобразовать подобным образом российскую деревню. Более того, попытка создать подобную ассоциацию в своем уезде была формой общественного участия, доступной для настроенных на реформы землевладельцев и сельской элиты.

Значительный вклад в распространение идеи кредитной ассоциации для бывших крепостных внес сосед Н. В. Верещагина по имению в Новгородской губернии князь А. И. Васильчиков. С 1865 по 1872 год князь был гласным уездного, а позже губернского земского собрания. В 1872 году он опубликовал статью в книге, посвященной общим экономическим вопросам, в которой ратовал за широкое развитие народного кредита. Пример промышленных стран служил для него главным аргументом в пользу развития кредитных ассоциаций в России: «Кредит нужнее для наших крестьян, эксплуатирующих землю, чем для фабричного населения западной Европы»121. Кредитные ассоциации, по его мнению, были необходимы для процветания российской деревни, а их продвижение правомерно, поскольку они зарекомендовали себя на Западе.

Обширный круг знакомств и влияние в свете способствовали распространению идей Васильчикова о кредитных товариществах. Вокруг него сформировалась группа деятелей, занятых распространением учреждений народного кредита в России. Около дюжины крупных землевладельцев собирались сначала в доме князя в Санкт-Петербурге для обсуждения конкретных мер и распространения уставов среди заинтересованных лиц122. Уже сложившаяся группа приобрела официальный статус в качестве Комитета о сельских ссудо-сберегательных и промышленных товариществах, созданного под эгидой Московского общества сельского хозяйства в 1871 году. В 1872 году Комитету удалось получить от Министерства государственных имуществ субсидию в размере 5000 рублей123, чтобы способствовать развитию касс взаимного кредита124.

На местном уровне распространению идей народного кредита способствовали земства. Комитет высылал текст устава и другую нужную информацию по просьбе желающих внедрить подобный опыт в своей губернии. Так, например, земство Бронницкого уезда Московской губернии приобрело пятьдесят экземпляров Устава ссудо-сберегательного товарищества у Комитета125. К середине 1870-х годов Комитету удалось убедить земских реформаторов в том, что кредитная ассоциация сможет улучшить уровень жизни крестьянского населения. Следуя примеру товарищества по совместной обработке молока Верещагина, в 1871 году в Тверской губернии возникли 25 товариществ по изготовлению и сбыту гвоздей, созданных благодаря земской субсидии126.

Данные товарищества не были формой коллективной организации труда, какими себе их представляли социалисты. Как и в случае с сыродельней Верещагина, ассоциация брала на себя задачу организовать рынок, то есть обеспечить производителей сырьем и найти пути сбыта для готовой продукции. Само производство при этом оставалось без изменений: рабочие продолжали ковать гвозди на дому. Создавая подобные товарищества, земские реформаторы хотели освободить рабочих от зависимости от скупщиков, бывших центральной фигурой в организации рассеянной мануфактуры. Предполагалось, что, если посредничеством будет заниматься правление товарищества, а не сеть скупщиков, то удастся увеличить доходы рабочих.

Данный проект не принимал в расчет основной фактор, объяснявший низкие доходы рабочих, занятых в кустарном производстве гвоздей. К примеру, авторы проекта объясняли исключительно алчностью то, что скупщики занижали закупочные цены на гвозди кустарного производства, на деле виной тому было падение их стоимости в сравнении с появившимися на рынке гвоздями промышленного производства. Хотя земские деятели, устраивавшие подобные ассоциации, были осведомлены о растущей конкуренции со стороны заводов, они не подвергали критике механизацию производства, но предпочитали видеть в скупщике главного виновника в бедственном положении рабочих. Подобное некритическое отношение к механизации, несмотря на его пагубные последствия, было характерно также и для других промышленных стран, а не только для России, как показал историк Ф. Жарриж в своем исследовании сопротивления рабочих механизации во Франции и Англии127.

Исключив из расчета конкуренцию кустарного производства с механизированным, земские деятели оказались не в состоянии организовать рынок сбыта для товариществ по производству гроздей на выгодных условиях. Наоборот, они только нарушили существовавшее социально-экономическое равновесие на уровне сельского общества, так как скупщики закрыли объединенным гвоздарям доступ на местный рынок. Товарищества по производству гвоздей потерпели крах вскоре после создания, но это не остудило реформаторский пыл земцев. Уже в 1872 году в Тверской губернии были созданы ассоциации по совместной добыче торфа, смолы и по сбыту сапог128. Как и в случае с гвоздевым производством, они встретили сопротивление со стороны местных торговцев, закрывавших их продукции доступ на рынок.

Итак, попытки внедрить товарищества совместного сбыта неизменно наталкивались на одни и те же препятствия. В отличие от сыродельни Верещагина, они не предлагали технологической инновации, но, напротив, поставляли на рынок товар меньшей стоимости, чем их основные конкуренты. Данное отличие между механизированной сыродельней и товариществами кустарей, вероятно, было неочевидно для земских деятелей, для кого обе эти организации были разными проявлениями ассоциации.

Ссудо-сберегательные кредитные товарищества тоже не оправдали надежд реформаторов. Подробный анализ причин этой неудачи сделан в работе Я. Коцониса129. По данным С. В. Бородаевского, который на рубеже XIX–XX веков занимался вопросом народного кредита в Министерстве финансов, из 1586 кредитных ассоциаций, организованных с 1866 по 1898 год с разрешения Министерства финансов, 230 так и не начали работать, 667 закрылись к 1900 году и только 689 (43%) продолжали свою деятельность в 1900 году130.

График 1. Количество открываемых ежегодно кредитных и производительных товариществ в России с 1865 по 1895 год (Хейсин М. Л. История кооперации в России. C. 31–32)

Из-за этих трудностей энтузиазм начала 1870-х годов в отношении ассоциаций как инструмента, с помощью которого можно улучшить жизнь крестьянского населения, сменился разочарованием. График 1 иллюстрирует, как изменялось количество открываемых ежегодно кредитных и производительных товариществ с 1865 по 1895 год.

На графике видно, что после создания Комитета в 1871 году резко растет количество кредитных и производительных ассоциаций (с 180 в 1873 году до 202 в 1876 году), а спад последовал после 1876 года (57 в 1878 году и только 3 в 1895 году). Таким образом, к началу 1880-х годов земские деятели уже не питали прежних надежд относительно ассоциации и ее способности изменить практики крестьянского населения. Что касается социалистов, то идеи и работы поколения 1860-х годов сохранили свое влияние на народников 1870-х годов, однако их стратегия изменилась131. Поражение Парижской коммуны в 1871 году и последовавшая за ней волна полицейских репрессий в самой Российской империи побудили народников пересмотреть свои методы132. Возьмем в качестве примера А. Н. Энгельгардта, который был арестован за участие в студенческом движении в Санкт-Петербурге в 1870 году. В ссылке он пересмотрел идеи о преобразовании общества и, больше не надеясь на успех в масштабе целой страны, сосредоточил свое внимание на отдельном человеке, выбрав личное очищение через работу на земле и нравственное совершенствование133.

Ассоциации по-прежнему входили в репертуар политического действия народников, однако с 1880-х годов они воспринимались уже не как инструмент воздействия на крестьянское население и общество в целом, а как способ изменить самого себя. Отныне социалисты создавали сообщества совместного проживания, в которых объединялись с единомышленниками равного социального положения. Хотя общины коллективного проживания не отвечали критериям моего определения кооператива, я остановлюсь на их кратком анализе хотя бы для того, чтобы прояснить существующее в историографии смешение их с кооперативами134.

Более того, имеет смысл изучать эти сообщества, поскольку эта форма действий мобилизуется отчасти той же аудиторией, что и кооперативы. Действительно, те, кто в 1860-х годах интересовался социалистическими трудовыми объединениями, в 1870–1880-х годах обратились к общинам коллективного проживания. Одним из примечательных случаев такого перехода служит А. К. Маликов. Назначенный на должность судебного следователя в Жиздринском уезде Калужской губернии, в 1864 году он познакомился с рабочими Людиновского завода, принадлежавшего крупному землевладельцу С. И. Мальцеву. В 1865 году он предложил финансовую помощь группе мастеровых, чтобы они могли организовать чугуноплавильный завод на артельных началах135. Проект не успел воплотиться в жизнь, так как после покушения Д. В. Каракозова на Александра II Маликов и другие сочувствующие этой артели был привлечены к следствию и приговорены к ссылке. После освобождения Маликов обратился к формам ненасильственного сопротивления царскому режиму. В период с 1875 по 1878 год он жил в религиозных общинах шейкеров в американском штате Канзас136. По возвращении Маликов разработал вдохновленное идеями французского позитивиста О. Конта религиозное течение «Богочеловечества» и создал группу «мирного сопротивления»137. Среди его последователей особо отмечу Н. В. Чайковского, с которым мы познакомимся в следующих главах.

Общины коллективного проживания можно охарактеризовать как форму «христианского коммунизма»138, осуществляемого в границах малой группы. Христианский коммунизм основан на вере в то, что совместное пользование общим имуществом ведет к нравственному совершенствованию человека. Члены таких общин занимаются ручным сельскохозяйственным трудом, признанным нравственно очищающим. В случае Российской империи подобные общины наиболее известны под именем толстовцев, хотя такая форма объединения появилась до того, как Л. Н. Толстой опубликовал в 1884 году трактат «В чем моя вера?», ускоривший распространение подобных идей139. Кроме христианского этоса, данные сообщества объединяли людей, критически относившихся к индустриализации, а также к социалистическим и либеральным доктринам, опирающимся на идеологии прогресса140. В этом заключается еще одно отличие общин коллективного проживания от ассоциаций социалистов 1860-х годов, не ставивших под сомнение необходимость индустриализации.

Что касается причин обращения народников к идеям христианского коммунизма, то, как предполагает Ричард Уортман, это было их попыткой преодолеть кризис ценностей после разочарования от неудавшегося «хождения в народ»141. И. А. Гордеева развивает эту гипотезу и настаивает на том, что подобные общины создавали люди, привыкшие жить в городе, но не принявшие изменения, вызванные индустриализацией142. Общины коллективного проживания стали новым пространством общественного единения для людей, которые чувствовали себя изолированно и одиноко в городе.

Социальное движение, называемое также коммунализмом, участники которого устраивали общины коллективного проживания, отличалось от ассоцианизма, но имело с ним области пересечения. Оба движения критиковали индустриализацию и капитализм, в рамках которого частные интересы удовлетворяются в ущерб интересам общим. В следующие десятилетия Л. Н. Толстой, ставший одной из фигур коммунализма, проявлял интерес к кооперативному движению и даже присутствовал на втором конгрессе Международного кооперативного альянса в Париже в 1896 году143. Однако его вклад в кооперативное движение был косвенным: он заключался в продвижении ненасильственного сопротивления, совпадавшего с общей установкой на реформизм среди деятелей кооперации.

Вернемся в 1870-е годы, когда более умеренные народники уже потеряли надежду изменить общество благодаря развитию производительных товариществ, а более радикально настроенные участники движения подавно не видели в ассоциациях эффективного инструмента политического действия. Такого мнения придерживался в том числе М. А. Бакунин. В своей работе «Государственность и анархия», посвященной протестным движениям в Германии 1873 года, Бакунин утверждал, что только народная революция, ведущая к коллективной собственности на землю, принесет должные результаты144. С его точки зрения, социалистам следовало сосредоточить свои усилия на поиске стратегий по захвату политической власти, а не открывать кооперативы. В 1879 году именно вопрос о выборе стратегии действия расколол народников на большинство в составе «Народной воли», выбравшее насильственные методы протеста, и на меньшую группу сторонников пропаганды в среде крестьян – «Черный передел».

Вопреки ожиданиям народовольцев за убийством царя 1 марта 1881 года не последовало народного восстания. Крестьянское население уже не представлялось безусловно революционной силой, а все больше революционеров знакомились с идеями марксизма, предлагавшего видеть потенциальную силу революции в промышленных рабочих, то есть другой социальной группе. Российские марксисты не интересовались ни артелями, ни сельскими обществами, поскольку считали их неспособными изменить экономические структуры145. Из всех форм ассоциативного объединения марксисты интересовались только обществами потребителей, точнее ролью, которую они могли играть для поддержки профсоюзов и рабочих партий146. Для народников ассоциация была фундаментальным организационным принципом, с помощью нее трудящиеся могли не только создать некапиталистические предприятия, но также культивировать неавторитарные формы управления147. Однако создание и развитие ассоциаций больше не входило в их репертуар политических действий.

Таким образом, в 1870–1890-х годах ассоциации утратили свою привлекательность для политических движений, искавших конкретные инструменты действия. Созданные либералами ссудо-сберегательные товарищества в начале 1870-х годов, после первой волны энтузиазма, уже не казались перспективными. Народники также потеряли первоначальный интерес к ассоциативным формам организации труда, а некоторые из них перешли к созданию общин коллективного проживания. В этот период стал постепенно распространяться и третий тип объединения, связанный с течением реформистского кооперативизма: общество потребителей. Именно эта третья форма объединенного предприятия оказалась наиболее успешной, потому что она опиралась на уже существовавшие практики традиционной солидарности, поддерживая при этом надежду на будущее улучшение благосостояния. Таким образом, когда представители образованных классов утратили свой интерес к ассоциациям и кооперативам, эти формы объединения продолжали привлекать все большее количество сельских и городских рабочих.

Разные течения ассоцианизма использовали разные слова, которые обозначали различные формы товарищеского объединения. Часть из этих наименований не закрепились, другие, напротив, вошли в широкий обиход. Так, к середине 1890-х годов сформировалась совокупность кооперативных терминов, многозначность которых отражала изобилие существующих практик.

«Артель»148 – это слово тюркского происхождения, используемое в качестве синонима слову с латинским корнем «ассоциация». Однако употребление этих двух слов менялось в течение исследуемого периода. Следует рассмотреть, как значение слова «артель» формировалось в ответ на изменения в общественной дискуссии о формах объединения среди бедных классов.

Сначала проанализируем этот термин в узком юридическом значении. Существование артелей было «обнаружено» и вошло в общественную дискуссию в начале 1860-х годов. Правовая система Российской империи характеризовалась правовым плюрализмом, выражавшимся в сосуществовании на одной территории различных, в значительной степени независимых правовых систем, использовавшихся в зависимости от принадлежности человека к той или иной религиозной, этнической или сословной группе149. Манифест об отмене крепостного права в России в 1861 году признал правовую силу за местными обычаями, существовавшими на уровне сельских общин, интегрировав их таким образом в правовую систему империи. После этого теоретики права должны были систематизировать существующие обычаи, чтобы их кодифицировать. С этой целью проводились региональные исследования, в частности, Русским географическим обществом в 1864 и 1877 годах150.

Некоторые историки права, такие как Н. В. Калачов, посвятили свои работы в первую очередь формам экономического объединения. В 1864 году он опубликовал исследование «Артели в древней и нынешней России»151, в котором определил артель как «товарищество нескольких лиц, соединяющихся своим капиталом и трудами, или только последними, для какой-нибудь работы, промысла или предприятия и вследствие этого отвечающих друг за друга»152. Таким образом, слово «артель» описывает очень гибкую форму объединения труда и капитала. В зависимости от отрасли деятельности, в которой заняты участники артели, существует целый ряд конкретных форм, которые принимают артели. Они также различаются между собой длительностью существования: некоторые артели организуются для выполнения разовых или сезонных работ (для вырубки леса, покоса или распашки лугов), в то время как другие объединяют работников для постоянной работы (извозчики, носильщики, бурлаки). Артель также может объединять людей для удовлетворения их нужд в доступе к продуктам и потребительским товарам и позволяет совершать групповые покупки оптом; такую практику можно наблюдать, в частности, среди коробейников, извозчиков, заключенных и солдат153.

Одновременно с «открытием» артели правоведы обнаружили «обычное право» в 1860–1870-х годах. Это понятие предполагало, что разнообразные правовые обычаи, наблюдаемые в разные периоды в разных сельских обществах империи, являются выражением единой правовой системы. В годы, когда городские образованные классы искали выражение русскости в разных институциях крестьян, которые, как предполагалось, не были подвержены внешнему влиянию западной культуры, артель, сельская община и обычное право казались им выражением истинного духа нации154. Если в Англии общинные земли были приватизированы в конце XVIII века, вызвав массовый отток сельского населения, его пауперизацию и формирование городского пролетариата, то сохранение общинных земель в России казалось спецификой исторического пути развития страны.

После того как правоведы указали на существование артелей обычного права, их преемники выступили за развитие подобных артелей в надежде усилить таким образом специфику исторического пути России в противоположность развитию форм объединений, вдохновленных западными моделями155. Возьмем, к примеру, А. А. Исаева156, автора докторской диссертации по политической экономии под названием «Артели в России», опубликованной в 1881 году. В отличие от Калачова, давшего узкое определение артели в 1864 году, Исаев понимал артель очень широко. По его словам, любое объединение, организованное в интересах рабочих классов, особенно в сельской местности, может быть названо «артелью», независимо от его правовой формы. Поэтому для Исаева кредитные товарищества, созданные С. Ф. Лугининым по модели Шульце-Делича, также были артелями. Однако он указывал на то, что артели, организованные дворянами, «искусственные», поскольку их насадили земства извне, следуя германской модели157. У Исаева слово «артель» было синонимом «ассоциации», но приобретало нормативный оттенок. Он предполагал, что «настоящая» артель – исконно русское явление, созданное сельскими жителями без западного влияния.

Такое нормативное и националистическое определение артели размывало другую границу, различающую традиционные формы солидарности и новые формы объединения, появившиеся с развитием капиталистических отношений. В то время как первые создавались в «эпоху торговли» в обществе с незначительной интеграцией в национальный рынок, ассоциации были характерны для «эпохи заводов» и нацелены на большую интеграцию местных рынков на национальном и международном уровнях158. Исаев снимал это различие и настаивал только на культурных особенностях русского народа, якобы склонного к коллективным формам организации в отличие от ориентации на индивидуализм, характерной для западных народов:

А. А. Исаев сводил к одному понятию «артели» как объединения, возникшие в ответ на социальные проблемы, вызванные индустриализацией в Германии, так и традиционные объединения труда и капитала, появившиеся в России задолго до индустриализации. Согласно его взглядам, артель, вне зависимости от того, к какому типу она принадлежит, повышает нравственный уровень трудящихся, в ней объединенных. Однако Исаев не упоминал, что в Германии и других странах Европы, помимо новых форм ассоциации, также существовали традиционные формы солидарности, свойственные эпохе торговли160.

К 1880-м годам слово «артель» приобрело два основных значения. Первое относилось к любой форме объединения трудящихся в России, будь оно традиционного или нового типа. Во втором, более абстрактном значении, под «артелью» понимался сам принцип коллективной организации, якобы от природы свойственный русскому народу. Это двойное употребление становится доминирующим. Так, именно такое определение было дано артели в статье энциклопедического словаря Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона 1890 года. В статье говорится, что

Как и Исаев, автор словарной статьи подразумевал, что подобные российским артелям традиционные формы объединения не существовали на Западе до появления ассоциаций XIX века. Российские артели были представлены как исконная институция древнего происхождения. Их долгая история должна была внушать надежду на то, что социально-экономические структуры не будут разрушены, несмотря на рост промышленности и развитие капиталистических отношений. В действительности артели приспособились к меняющимся социально-экономическим условиям и их деятельность в конце века уже сильно отличалась от воображаемого идеала артели с полным равноправием членов.

В 1890-х годах слово «артель» приобрело новый оттенок смысла, на этот раз уничижительный: архаическая организация докапиталистической России. Это не помешало, однако, некоторым умеренным народникам увидеть в артели инструмент, с помощью которого можно модернизировать деревню, а именно как альтернативную частному предприятию форму предпринимательства.

Развитие артелей в мелкой сельской промышленности могло бы, согласно этой логике, запустить иную динамику модернизации, которая не предполагала частного присвоения прибылей и пролетаризации сельских производителей. Среди публицистов, способствовавших распространению этой идеи, был экономист В. П. Воронцов. В 1895 году он опубликовал «Артельные начинания в русском обществе», обширное исследование существующих форм объединения рабочих162. По мнению Воронцова, развитие ассоциативных форм организации труда должно было позволить концентрировать капитал в руках рабочих и защитить их таким образом от пауперизации. Кроме этого, он выступал против перехода общинных земель в частную собственность. В то время как марксисты и либеральные политики настаивали на том, что общинное землепользование менее продуктивно, чем частные землевладения, Воронцов и народники не считали исчезновение общинных земель исторической необходимостью163. Напротив, такой путь модернизации деревни был для них чуждым практике российской деревни, где уже существующие артели могли бы помочь крестьянам повысить продуктивность, не меняя режима собственности на землю.

Именно вопрос о том, необходимо ли переходить от общинного землепользования к частному землевладению, стал одним из пунктов полемики между социал-демократами и народниками. Ленин, как и марксисты в целом, не считал, что артели стоят того, чтобы их развивать и поддерживать, поскольку они были для него пережитком феодализма164. Артели, если они не превратятся в обычные частновладельческие мастерские, должны неизбежно исчезнуть под давлением промышленного капитализма165. Таким образом, по Ленину, развивать артели было равнозначно поддержке капиталистических предприятий.

В 1890-х годах за артели выступали только некоторые народники, которые не считали, что преобладание частного землевладения и крупных заводов исторически необходимо. Они казались большинству своих современников приверженцами архаической, отсталой формы организации. Кроме того, слово «артель» сохраняло националистический оттенок, в то время как существовавшая в 1860-х годах ассоциация с идеями социализма уже была утрачена.

Поэтому в 1880-х годах слово «артель» больше не использовалось для обозначения новых форм объединения труда и капитала. Слово «ассоциация» также ушло из употребления в этом значении, уступив место новому слову, которое постепенно заняло доминирующее положение: «кооперация».

До сих пор мы говорили в основном об ассоциации, тогда как в обиходе осталось другое слово – мы говорим о «кооперативном движении», а не об «ассоциативном». Слово «ассоциация» упоминается в словаре 1803 года для обозначения «соединения, сообщества к достижению предполагаемой цели»166. В последующие десятилетия оно стало использоваться для обозначения форм организации труда, разработанных, в частности, социалистами во время революций 1848 и 1871 годов167. Таким образом, слово «ассоциация» вошло в обиход, будучи тесно связанным с определенным политическим течением, и воплотило в себе надежды на преобразование общества благодаря объединению мелких производителей.

Однако к 1880-м годам проекты образования обществ путем развития ассоциации перестали привлекать новых сторонников. Социально-экономические преобразования, связанные, в частности, с концентрацией промышленного производства, создали благоприятные условия для распространения марксизма и идеи о революционном потенциале промышленного пролетариата. Идеи ассоцианизма, отвечавшие запросам малых промышленных производителей, не интересовали марксистов, обративших все свое внимание на рабочих крупных заводов. Именно в этом контексте слово «ассоциация» уступило место новому термину «кооперация», не скомпрометированному связью с ремесленным производством.

Учреждения, называемые «ассоциациями» до 1880-х годов, в работах последующих десятилетий стали именоваться «кооперативами». Например, в 1869 году экономист Н. И. Зибер в своей книге под названием «Общества потребителей» предпочитал слово «ассоциация». Словосочетание «потребительные ассоциации» встречается три раза, тогда как слова «кооперация» или «кооператив» вообще не упоминались168. Чаще всего он использовал юридическое наименование «общество потребителей».

Новое слово «кооперация» было связано с иным политическим проектом преобразования общества, нежели «ассоциация» и связанные с этим словом течения ассоцианизма. Кооперативизм начал распространяться в кругах сторонников умеренных реформ в 1880-х годах. Заимствованное из английского co-operation слово «кооперация» было впервые включено в словарь в 1866 году169. Однако оно не сразу вошло в употребление. В первые десятилетия его можно встретить в текстах редких сторонников «кооперативизма», таких как Н. П. Баллин. Этот популяризатор кооперативных идей был одним из немногих публицистов 1870-х годов, предпочитавших слово «кооперация» слову «ассоциация»170.

Только в 1880-х годах слово «кооперация» начинает вытеснять прежде доминировавший термин «ассоциация». Это стало возможным благодаря изменению социального портрета тех, кто распространял идеи ассоциации или кооперации. Ассоциации, задуманные для бывших крепостных крестьян, были в основном проектом реформаторов-землевладельцев. Проекты обществ потребителей распространялись среди городских средних классов, занятых улучшением уровня жизни промышленных рабочих, а не крестьянского населения.

График 2. Количество открываемых ежегодно новых кредитных товариществ и обществ потребителей в период с 1865 по 1895 год (Хейсин М. Л. История кооперации. C. 31–32)

Можно предположить, что разочарование землевладельцев, поддержавших кредитные ассоциации в 1870-х годах, также способствовало постепенному уходу слова из употребления. Рост количества вновь открываемых обществ потребителей и динамика ссудо-сберегательных кредитных товариществ представляют собой два независимых явления, как показано на графике 2.

Общее число организованных кредитных ассоциаций в сельской местности, безусловно, превышало число обществ потребителей, массово возникших в городах. Кредитные товарищества массово создавались на волне энтузиазма земских деятелей в 1870-х годах, но начиная с 1880-х годов новые ссудо-сберегательные товарищества почти перестали появляться, тогда как кооперативы, наоборот, начали расти.

Тенденция к росту числа потребительских обществ, начавшаяся в 1892 году, продолжалась еще долгое время. Голод 1891–1892 годов и вызванные им трудности с поставками, вероятно, объясняют подъем числа потребительских обществ в 1892 году. Потребительские общества позволили своим пайщикам получить больший контроль над источниками снабжения.

Данная динамика совпадает также с лексическими изменениями: термин «ассоциация» уходит из употребления в 1880-х годах, так что термин «кооператив» начинает постепенно использоваться для обозначения растущего количества обществ потребителей. В 1890-х годах вместо «ассоциации» стали говорить «кооперация», имея в виду в том числе связь этих сообществ с проектами социальных преобразований.

Статья энциклопедического словаря Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона о слове «кооперация», опубликованная в 1895 году, фиксирует значения этого слова таким, каким оно вошло в употребление в 1890-х годах, и дает широкое многозначное определение. В самом абстрактном смысле кооперация означает «всякое сотрудничество нескольких лиц для достижения какой-либо общей им цели»171. Понятие кооперации обсуждалось в контексте концентрации производства, ставшей возможной, в частности, благодаря строительству крупных промышленных объектов. Именно так понималась кооперация в политической экономии, в том числе в первом томе «Капитала» Карла Маркса, вышедшем в 1867 году172. В качестве иллюстрации словарь приводил классический пример из политической экономии: «10 работников в 10 часов совместной работы сделают больше, нежели один работник в 100 часов»173.

Другие значения слова «кооперация», указанные в словаре, относятся к конкретным практическим формам объединения ресурсов и/или труда, представленным в разных отраслях деятельности: торговля, кредит или производство. Таким образом, словарь способствовал разработке ставшей впоследствии доминирующей классификации кооперативов по критерию отраслевой занятости:

1)или удешевление для членов союза покупной стоимости предметов потребления – благодаря оптовой закупке товаров <…> так называемые общества потребителей (курсив автора.– А. С.); 2) или получение дешевого кредита – так. наз. общества взаимного кредита и ссудо-сберегательные кассы <…> 3) третий вид кооперативных союзов представляют производительные товарищества; они состоят из равноправных лиц, соединяющихся для производства своим трудом и капиталом каких-либо ценностей и сообща ведущих все предприятие или какую-либо часть его174.

Подобная классификация различала разные типы кооперации согласно их отрасли деятельности и экономической цели, заявленной в уставе, а не в соответствии с тем, какой политический проект они реализовывали или какие социальные классы объединяли в своих рядах. Это определение способствовало формированию единой категории «кооператив», несмотря на различия, существующие между конкретными формами. Такая классификация позволяла говорить о кооперации как о едином, хотя и неоднородном явлении.

Наконец, словарное определение кооперации игнорировало различия между традиционными формами объединения труда и новыми, возникшими в ответ на развитие капитализма в индустриальных обществах. Так, в качестве конкретных форм кооперации (понимаемой в абстрактном значении «сотрудничество») упоминались, в частности, артель и сельская коммуна:

В России – стране мелкого производства по преимуществу – встречаются все перечисленные виды кооперативных союзов. По своей организации они могут быть разделены на две группы: одну составляют такие союзы, в которых отношение членов определяется обычаем (в состав этой группы входят исключительно производительные и потребительные артели <…>); другую группу образуют союзы, действующие на основании утвержденных договоров175.

Данное определение стало результатом приспособления неоднородных идей об ассоциациях к российским политическим реалиям, где только реформистские позиции имели шанс утвердиться в долгосрочной перспективе. Словарная статья, подписанная инициалами «С. и Р.», объединила в себе идеи из политической экономии и чаяния различных социальных реформаторов. Восстановив некоторые из источников, повлиявших на данное определение, можно утверждать, что «кооперация» охватывала идеи широкого политического диапазона. «Библиография», предложенная внизу статьи, подтверждает это предположение: в ней были упомянуты писавшие об ассоциации авторы, относившиеся иногда к противоположным политическим течениям. Так, в нее вошли мыслители либерального толка, ратовавшие за банки народного кредита в начале 1870-х годов (Н. П. Колюпанов), народники 1880-х годов, выступавшие за развитие артелей (А. А. Исаев, В. П. Воронцов), а также экономисты 1890-х годов, размышлявшие о способах удовлетворить материальные нужды рабочих с помощью кооперативов, чтобы предотвратить таким образом их недовольство (И. Х. Озеров).

Авторы словарной статьи также ссылались на зарубежных мыслителей, относившихся к различным политическим течениям. Были упомянуты как британские умеренные социалисты, связанные с кооперативами176, так и немецкий католический социал-реформист Герман Шульце-Делич. Были включены также и авторы, откровенно враждебные социализму. Среди последних был французский юрист П. Юбер-Валлеру, автор исследования «Кооперативные ассоциации во Франции» (1884), предназначенного для Французской академии моральных и политических наук, в котором он отстаивал идею о неизбежном существовании социально-экономического неравенства. По его словам, именно разница в достоянии гарантирует определенную социальную справедливость, поскольку существование богатых и бедных позволяет первым осуществлять патерналистскую опеку, без которой вторые были бы брошены на произвол судьбы как в экономическом, так и в нравственном смысле177. Несмотря на разнообразие упомянутых в словаре авторов, их объединяла одна общая черта: они все выступали за развитие кооперативных предприятий как средства изменения общества к лучшему.

Наконец, в словарной статье не были упомянуты социалисты начала 1860-х годов, рассматривавшие товарищества как средство противостояния существующему порядку. Хотя последний факт частично можно объяснить существованием цензуры, в целом значение слова «кооперация», выработанное на рубеже XIX–XX веков, сформировалось как результат синтеза идей широкого политического спектра реформистски настроенных социальных групп, объединенных своим неприятием революционного социализма, с одной стороны, и либерального принципа laissez-faire, в основном в области земельной собственности, с другой.

Кооперация как абстрактное понятие и как конкретная форма предприятия воплощала в себе надежду на возможность изменить поведение бедных классов благодаря улучшению их уровня жизни. Конечной целью кооперации была не революция, а снятие социальной напряженности и дисциплинирование низших слоев общества через материальную ответственность.

* * *

Идеи ассоцианизма, а именно внушенные ими надежды на возможность достигнуть лучшего общественного устройства, дали эмоциональную силу людям, готовым перейти к действию и создать вдохновленные этими идеями товарищества. Желание перемен в контексте либеральных реформ Александра II в 1860-х годах побудило представителей разных социально-политических слоев обратиться к ассоциациям как к инструменту, способному привести изменения в жизнь. Ассоциативные идеи привели на практике к созданию трех типов объединений. Мастерские совместного производства и проживания, вдохновленные идеями социализма и романом Н. Г. Чернышевского, распространились в среде радикально настроенной молодежи 1860-х годов. Второй тип, ссудо-сберегательные кассы народного кредита, был создан в среде бывших крепостных с подачи землевладельцев, вдохновленных либеральными идеями, в надежде, что крестьяне превратятся в рассудительных и бережливых предпринимателей. Наконец, производительные товарищества, также создававшиеся либеральными землевладельцами, черпали часть своей мобилизующей силы из веры в способности новой техники преобразовать обычаи сельских обывателей. Попытки воплотить в жизнь ассоциативные проекты привели к недолговечным объединениям, ни одно из которых не принесло ожидаемых результатов.

Тем не менее, на мой взгляд, такой итог не означал провала ассоциативных идей. Пусть реализованные в жизнь объединения не соответствовали ожиданиям, но сам факт их существования, даже очень кратковременного, послужил примером для новых попыток и смог вдохновить новых людей на подобные инициативы. В 1870–1890-х годах в новом контексте более консервативной и репрессивной политики ассоциативные идеи уже были достаточно убедительным инструментом преобразования общества в глазах реформаторов и социалистов. Радикально настроенные социалисты перешли к другим формам политического действия, а политически умеренные реформаторы предложили новую националистическую интерпретацию ассоцианизма. Артель как традиционная форма объединения в среде бедных классов, чье существование якобы предшествует появлению ассоциаций на Западе, становится символом присущего русскому народу коллективизма. Выступать за развитие артелей в 1890-х годах – значит выражать свое несогласие с тем, что путь к современности обязательно приводит к исчезновению мелких производителей.

Именно в этом контексте в обиход входит слово «кооперация», лишенное, в отличие от предшествующих ему слов «артель» и «ассоциация», негативных коннотаций, отсылающих к мраку феодализма. Наоборот, кооперация была связана с более оптимистическим взглядом на преобразования, вызванные развитием промышленности и капитализма. Предполагалось, что кооперация позволит смягчить социальную напряженность и улучшить уровень жизни бедных классов.

Таким образов, в 1890-х годах идеи кооперации смогли вызвать надежду на лучшее устройство общества в среде людей, которые одновременно отвергали революционный социализм и критиковали фритредерский либерализм с его отказом регулировать рынок. Как вышло, что люди, не бывшие социалистами, выступали за различные формы объединения труда и капитала в среде бедных классов? Чтобы ответить на этот вопрос, рассмотрим более подробно, кем были люди, выступавшие за развитие кооперации, и вокруг каких организаций было структурировано кооперативное движение в следующее десятилетие.

На первом съезде представителей кооперативов Российской империи в Москве 16 апреля 1908 года присутствовало около восьмисот человек, в том числе шестьсот делегатов от местных кооперативов. Как видно из приведенного свидетельства, делегаты являли собой разнородную толпу. Съезд 1908 года ознаменовал новый этап в развитии кооперативов в царской России: этап консолидации движения, состоящего из представителей разных сословий и занятий. Мужчины и женщины, офицеры, дворяне, священники, служащие, промышленные рабочие и сельские производители собрались вместе потому, что оказались связаны одним делом. Съезд утвердил объединение российского кооперативного движения. Это следует из отчета о съезде, опубликованного Е. Д. Максимовым (1858–1927) под псевдонимом Максим Слобожанин. Сын мелкого чиновника, статистик по образованию, работавший в земских собраниях разных губерний, после революции 1905 года он посвятил себя распространению кооперативных идей в качестве члена Комитета о сельских ссудо-сберегательных и промышленных товариществах (далее – Комитет)179.

На рубеже XIX–XX веков в промышленных странах, и в России в том числе, формировалось и укреплялось кооперативное движение. Благодаря специально созданным центральным организациям распространялись не только идеи кооперации, но и новый кооперативный дискурс, настаивающий на единстве движения180. В это время количество кооперативов росло впечатляющими темпами. Это стало возможным благодаря изменению политики царского правительства после голода 1891–1892 годов и после окончания правления консервативного Александра III (1881–1894). Хотя Николай II и остался верен политике своего отца, голод, приведший к гибели сотен тысяч людей, продемонстрировал неспособность царской империи конкурировать с другими европейскими империями. Необходимость социальных реформ снова оказалась в центре общественной дискуссии181.

В отличие от западных стран, которые уже вышли из «старого сельскохозяйственного режима»182, используя термин Ж.-Б. Фрессоза и Ф. Лорше, Российская империя оставалась уязвимой перед непредсказуемостью погоды и неурожаями, за которыми следовали голод, социальные волнения и бунты. Чтобы разорвать прямую связь между неурожаями и общественными волнениями, правительство начало политику промышленного развития, задуманную министром финансов С. Ю. Витте (1892–1903).

Благодаря курсу на модернизацию экономики начиная с середины 1890-х годов кооперативные объединения трех типов (кредитные, потребительские и производительные) стали получать административную или финансовую поддержку от центральных и региональных уровней власти183. Товарищества разных форм должны были помогать мелким производителям и потребителям среднего достатка решать проблемы, связанные с развитием внутреннего рынка. Однако этих мер оказалось недостаточно, чтобы сгладить социальную напряженность. Свидетельство этому – революция 1905 года, последовавшая за поражением в войне с Японией. 17 октября 1905 года император подписал «Манифест об усовершенствовании государственного порядка». Манифест провозгласил и предоставил гражданские права и свободы. У представителей среднего и рабочего классов появилась возможность участвовать в общественной жизни, что также способствовало развитию кооперативов.

Как получилось, что люди разных сословий и профессий, занятые продвижением кооперативных идей, движимые разными мотивами, смогли сформировать единое кооперативное движение?

Историки российского кооперативного движения определяют период с 1895 по 1914 год как этап «кооперативного строительства»184. Это определение предполагает существование некой схемы, согласно которой формируется общественное движение. Однако исследования по истории кооперативов в других странах показывают, что консолидация кооперативных движений не является линейной и представляет собой результат конфликтов и переговоров, как внутренних по отношению к участникам движения, так и внешних – с обществом185.

Цель второй главы – изучить изменения, через которые должны были пройти участники и возглавляемые ими институты, чтобы кооперативное движение, несмотря на его потенциально оппозиционный характер, укрепилось в политически консервативном контексте Российской империи в период с 1895 по 1914 год.

Если следовать точности, говорить о «кооперативном движении» в период до первых лет XX века – это анахронизм. До 1900-х годов люди, продвигавшие различные типы ассоциаций, еще не считали себя представителями единого движения. Первая обобщающая работа, в которой утверждалось наличие единого «кооперативного движения», датируется 1903 годом. Первый съезд представителей всех видов кооперативов, ставший материальным воплощением этого единства, был организован в Москве в 1908 году186. До этого времени отдельные активисты действовали на местах самостоятельно, не обязательно обозначая свою деятельность как «кооперативную». В отношении периода до 1903 года представляется более уместным говорить о различных течениях социального реформизма, составляющих кооперативную туманность.

Я предлагаю понятие кооперативной туманности вслед за Кристианом Топаловым, предложившим термин «реформаторской туманности» в 1999 году, чтобы обозначить совокупность созвездий социальных реформаторов, объединенных, несмотря на различия, хрупкой связью в рамках общего поля187. Я предполагаю рассматривать кооперативную туманность как часть большого поля социального реформаторства, существовавшего в промышленных странах и в Российской империи в том числе. Участники этого поля были объединены общим стремлением ответить на «социальный вопрос», поставленный развитием капитализма. Понятие социального вопроса обозначает ряд изменений в обществе, наблюдаемых благодаря инструментам статистических и этнографических исследований. Было выявлено противоречие: развитие промышленности, которое, как предполагалось, должно было повысить уровень жизни трудящихся, наоборот, ухудшало их условия жизни188. Задача реформаторов – найти путь к тому, чтобы экономический прогресс приводил также и к социальному прогрессу, то есть к улучшению условий жизни бедных классов. Понятие общего «социального вопроса» не устоялось в русском языке в отличие от входящих в него более специфических «рабочего» и «аграрного» вопросов. Моя работа дополняет выводы исследователей, изучавших «социальных агрономов», то есть социальных реформаторов, специализировавшихся на разрешении аграрного вопроса в царской России189.

Понятие социальной реформы позволяет лучше понять, почему некоторые консервативно настроенные аристократы продвигали кооперативы как признак социального прогресса. Одной из таких фигур был крайний консерватор князь А. Г. Щербатов. После того как в 1880-х годах он устроил в своем имении в Московской губернии образцовое хозяйство с новейшими сельскохозяйственными машинами, он приобрел известность как специалист в области сельского хозяйства. А в 1893 году, после голода 1891–1892 годов, Щербатов был избран на пост президента ИМОСХ, существовавшего под эгидой Комитета сельских и промышленных кредитных товариществ. Под его влиянием Комитет возобновил свою деятельность по развитию кредитных и потребительских товариществ среди сельского населения, практически приостановленную во второй половине 1870-х годов190.

Целью Комитета после голода 1891–1892 годов стало развитие не только ссудо-сберегательных товариществ, но и других форм кооперативных объединений. Также Комитет изучал уже существовавшие объединения, в частности благодаря командировке профессора экономики И. Н. Озерова в Пермскую губернию. Результаты обследований публиковались с целью ознакомить общественность с успехами кооперации191.

В конце 1895 года Комитет подготовил первый съезд своих членов, на который в мае 1897 года съехались делегаты от 117 потребительских обществ, сельскохозяйственных кредитных товариществ и рабочих ассоциаций, в том числе, например, А. Г. Штанге, делегат от Павловской артели Нижегородской губернии. Съезд решил принять меры к объединению существующих изолированно кооперативов и к упрощению административной процедуры по созданию новых192.

В контексте Российской империи Комитет играл ту же роль, что и Социальный музей во Франции, основанный в 1894 году выходцами из промышленных и правительственных кругов, придерживавшимися доктрины солидаризма. Социальный музей, как показала историк Жанет Хорн, стал одновременно местом проведения исследований общественных проблем, группой агентов влияния и ареной для общественных обсуждений193. Обе организации действовали в «параполитической сфере»194 и пользовались своими обширными связями в кругах ученых, предпринимателей и государственных чиновников, чтобы продвигать меры социальных реформ. Члены петербургского отделения Комитета, как и сторонники солидаризма Социального музея во Франции, видели в развитии кооперативов средство против распространения радикальных настроений среди рабочих.

Как члены Комитета способствовали включению идеи кооперативизма в общую политическую повестку?

На рубеже XIX–XX веков участники кооперативного движения демонстрировали четкие социальные, политические и поколенческие различия. Однако эта неоднородность не помешала различным течениям сосуществовать в рядах центральных организаций и не препятствовала возникновению в начале 1910 годов представления о принадлежности к единому движению. Как объяснить то, что разные участники согласились стать частью одного кооперативного движения несмотря на имеющиеся между ними различия?

Управляющие позиции в центральных кооперативных организациях отличались в зависимости от типа требуемых знаний и навыков. Отметим четыре области знаний, на которые опирались руководители кооперативного движения: знания о кооперативном движении на Западе, знания об экономике, опыт в управлении торговой деятельностью, а также экспертиза в области агрономии и в сельскохозяйственной экономике.

Представители первой группы кооперативных реформаторов видели себя участниками международного кооперативного движения, развитие которого символизировало модернизацию общества217. Успехи кооперативов в западных странах подогревали надежду российских деятелей на то, что кооперативы принесут изобилие и в царскую Россию. Так, профессор экономики И. Х. Озеров выражал надежду, что кооперация, эта «школа общественной жизни», также пышно распустится в России, как и на западе218. В журналах, издаваемых кооперативными организациями, регулярно появлялся раздел с биографиями деятелей международного кооперативного движения. Например, в 1912 году журнал МСПО «Объединение», ориентированный на сельское население, рассказывал о группе умеренных социалистов, выступавших за развитие кооперативов: французе Эдуарде де Бойве, итальянце Антонио Маффи и бельгийце Эмиле Вандервельде.

В кооперативном движении ценились знания в политической экономике, а руководящие должности часто занимали экономисты – вторая группа кооперативных реформаторов219. Как показала А. Блен, такая же тенденция наблюдалась в тот же период в кооперативных движениях других стран, где ведущие позиции тоже часто занимали люди с экономическим образованием220. Во Франции один из наиболее типичных примеров представляет Шарль Жид, а в России – экономисты М. И. Туган-Барановский и С. Н. Прокопович.

М. И. Туган-Барановский был экономистом-марксистом, защитившим в 1898 году в Московском университете докторскую диссертацию по политической экономии «Русская фабрика в прошлом и настоящем». Кооперация не была основной темой ни одной из его работ. Он изучал социально-экономические последствия концентрации промышленного производства в России, и его работа косвенным образом способствовала привлечению внимания к необходимости развивать товарищеские формы объединения в кругах рабочего класса. В 1909 году Туган-Барановский был назначен главным редактором журнала Санкт-Петербургского отделения Комитета «Вестник мелкого кредита» и получил таким образом еще одну возможность распространять свои идеи221.

Видной фигурой кооперативного движения был С. Н. Прокопович, экономист-марксист из умеренных социал-демократов. Он писал о рабочем движении в европейских странах, а в 1903 году опубликовал первый обобщающий текст о российской кооперации под названием «Кооперативное движение в России»222. Этот труд, переизданный в 1913 году, сделал Прокоповича одним из самых известных людей среди кооперативных деятелей, хотя большую часть своих поздних работ он посвятил более общим вопросам экономики и рабочего движения, а не кооперации.

Третья группа – люди со специализированными техническими знаниями в области торговли. Один из них – специалист по торговле М. В. Кечеджи-Шаповалов (1875 – после 1920), член Петербургского отделения Комитета, автор практических руководств по организации и управлению торговлей, например пособия «Как крестьяне могут выгодно продавать свой хлеб», опубликованного в 1910 году. Его работы имели большую практическую ценность для членов местных кооперативов, но Кечеджи-Шаповалов так и остался периферийной фигурой в кооперативном движении.

Именно административные и технические сотрудники выполняли основную работу в организациях, координировавших групповые закупки, таких как МСПО или Народный банк Москвы. Прежде чем занять руководящие должности в МСПО, секретари МСПО В. И. Анофриев и В. Н. Зельгейм, председатели МСПО С. А. Каблуков (1906–1912) и Д. С. Коробов (1913–1920) уже имели опыт административной или бухгалтерской работы. С. А. Каблуков, бухгалтер по образованию, работал в частных компаниях одновременно с выполнением своих обязанностей в МСПО на общественных началах, как и его предшественник В. И. Анофриев. В. Н. Зельгейм помог разработать стандартизированную систему бухгалтерского учета, которую МСПО рекомендовал обществам потребителей, и опубликовал практическое руководство по управлению кооперативами223.

Наконец, четвертый тип навыков, который встречается у людей на управляющих позициях,– хорошее знание агрономии, статистики и сельскохозяйственной экономики. Комитет был создан в 1871 году в рамках Московского аграрного общества. Задача внедрить более продуктивные методы сельского хозяйства среди крестьян была целью кредитных товариществ224. Эта тенденция усилилась после 1910 года, когда новое поколение экономистов-аграрников вошло в ряды центральных кооперативных организаций в Москве. Среди них особо отметим агрономов А. В. Чаянова (1888–1937) и В. И. Анисимова (1875–1920), бывших учеников А. Ф. Фортунатова, профессора Московского сельскохозяйственного института, вступивших в активную жизнь в 1910-х годах и сразу занявших руководящие позиции в московском отделении Комитета225.

Российские деятели кооперации, как и социальные реформаторы в других странах, посвятили свои научные и технические знания решению социального вопроса226. Люди на руководящих должностях имели похожие знания и навыки, что способствовало формированию общей идентичности среди деятелей кооперации.

Большинство реформаторов кооперативной туманности соглашалось с тем, что кооперативное движение должно быть политически нейтральным. В этом российское кооперативное руководство следовало позиции Международного кооперативного альянса и многих европейских лидеров, таких как Ш. Жид. По его мнению, кооперативизм сам по себе был программой социальных преобразований227. Уже на первом кооперативном съезде в 1908 году в Москве выступавшие пришли к консенсусу относительно того, что «единственный верный путь – это путь полной беспартийности (курсив в тексте.– А. С.)»228. В своей вступительной речи на съезде В. А. Поссе (1864–1940), один из инициаторов создания Трудового союза в Санкт-Петербурге в 1906 году, настаивал на необходимости держать дистанцию от политических партий:

Политическая нейтральность служила основой для построения общей идентичности и создавала ощущение нового единства, которое могло «связать людей в братскую дружественную семью»230. По выражению Е. Д. Максимова, различные делегаты на съезде использовали слово «товарищ» для обращения к представителям других кооперативов231. Отчет агента полиции, наблюдавшего за политической благонадежностью участников съезда, также подтверждает, что присутствующие охотно называли друг друга «товарищи»232.

Позиция политической нейтральности позволяла кооперативизму увеличить свои шансы на распространение идеи среди более широких социальных категорий, нежели это было бы возможно, будь он привязан к какой-то одной партии. В общеевропейском консервативном политическом контексте руководители кооперативных организаций намеренно поддерживают неопределенность относительно своей политической позиции, так как это позволяет им добиваться конкретных мер в пользу кооперативов от более широких политических кругов. В Италии, например, как показал Н. Миньеми, фигура Луиджи Луццатти является показательным примером такой стратегии: этот консервативный политик, который тем не менее оставался близок к программе социальных реформ, был признанным деятелем кооперации даже в кругах, симпатизировавших социализму233.

Нейтральность кооперации не была аполитичной. Можно предположить, что этот выбор был продиктован отсутствием на политической сцене Российской империи партии, которая могла бы представлять интересы движения в целом. Действительно, партии, в программах которых упоминались кооперативы, всегда обращались только к одному из течений кооперации и не рассматривали кооперативное движение как единое целое. Например, программа социал-либеральной Конституционно-демократической партии (кадетов) упоминала только кредитные кооперативы. Она предлагала «установление условий, благоприятных для процветания коопераций, обществ, союзов и вообще всякого рода единений, направляемых к улучшению земледелия»234. Программа другой либеральной партии, Прогрессивно-экономической партии, также поддерживала только сельскохозяйственные кооперативы, «переход от общинного землевладения и землепользования к подворному и личному» и «распространение мелкого хуторского и кооперативного хозяйства»235. Наконец, Торгово-промышленный союз, еще более правая партия, выступал за «содействие товарных, кредитных, перевозочных и иных коопераций (борьба со всеми видами недобросовестной торговли)»236.

Политическая нейтральность также позволяла кооперативному движению дистанцироваться от революционных социалистических партий. Реформистская туманность, в которой кристаллизовался кооперативизм, не имела соприкосновений с революционным движением. Однако это не исключало контактов с социалистами. Некоторые умеренные социалисты за неимением других возможностей легального участия в общественной сфере занимали административные должности в кооперативах. Например, В. А. Поссе включился в кооперативное движение после того, как посетил кооперативы, связанные с Бельгийской социалистической партией, во время пребывания в Бельгии в 1903–1906 годах237.

Термин «социальная экономика» стал центральным в дискурсе реформаторов в конце XIX века. Во Франции он использовался для обозначения леплезианцев, солидаристов и одноименной экономической субдисциплины, наиболее ярким представителем которой был Ш. Жид238. Социальная экономика определялась и как наука, и как совокупность «институтов социального прогресса», включающая в себя кооперативы, ассоциации рабочих, общества взаимопомощи, взаимные сберегательные кассы и учреждения социального страхования239. Деятели российской кооперации В. Ф. Тотомианц и С. Н. Прокопович также связывали социальную экономику с кооперацией. В своей книге, опубликованной в 1903 году, Прокопович так определил роль кооперации: «бороться против эксплуатации рабочих представителями финансового, торгового и производственного капитала»240.

Таким образом, кооперативизм смог привлечь людей, обеспокоенных отрицательными последствиями развития крупной промышленности и видевших в потребительских обществах зачаток более справедливого социально-экономического порядка. Кооперация могла компенсировать отсутствие социального страхования, которое защищало бы промышленных работников от безработицы или рисков, связанных с болезнью241. Так Е. Д. Максимов постепенно перешел от общих вопросов социального страхования к участию в кооперативном движении. В 1890-х годах он возглавил Управление по делам благотворительности и общественного призрения при Министерстве внутренних дел и написал обобщающие труды по общественной помощи, в частности о трудовых домах для безработных242. В 1905 году он вступил в Комитет и стал заниматься продвижением кооперативов, в том числе ассоциативных мастерских среди рабочих.

Революция 1905 года позволила совершить переход из широкого поля социальных реформ и социальной экономики в более узкий круг собственно кооперативизма. В. В. Хижняков (1871–1949), врач по образованию, до 1905 года был занят статистическими исследованиями в земствах, а с 1910 по 1917 год заведовал кооперативными мероприятиями в Московском губернском земстве. Между 1899 и 1904 годами, вдохновленный исследованиями западных гигиенистов, он опубликовал серию работ об условиях труда в сельском хозяйстве243. Подобно западным коллегам, Хижняков изучал питание и материальные условия жизни людей, занятых сельскохозяйственными работами. Сельское производство было сравнимо с фабричным, но в отличие от промышленности для него не было ни законодательной базы об условиях труда, ни трудовой инспекции244. После революции 1905 года благодаря тесной дружбе с Е. Д. Кусковой, супругой С. Н. Прокоповича, Хижняков вошел в ряды сторонников кооперативизма. В 1910 году он был нанят в Московское губернское земство на должность заведующего кооперативными мероприятиями.

Несмотря на различие мотивов, по которым создавались кооперативы в городе и в деревне, деятели кооперации видели в кооперативах инструменты социальной трансформации и предвозвестников нового социально-экономического порядка. В то же время они продвигали общие для участников движения принципы кооперации.

В кооперативном дискурсе с помощью понятий «дух кооперации» и «кооперативные принципы» было сформулировано представление о ряде ценностей и практик, которые люди должны были разделять, чтобы соответствовать ожиданиям других участников кооперации. С момента своего создания в 1895 году Международный кооперативный альянс определял эту совокупность следующим образом: добровольное членство, открытое для каждого, равенство голосов членов в ходе общих собраний, равное участие в экономической деятельности, независимость от местных властей, просвещение членов и сотрудничество с другими кооперативами245.

В сословном обществе Российской империи осуществление этих принципов было затруднительным. Чтобы обойти существующие ограничения, кооперативизм прибег к форме неявного проявления несогласия – созданию протестной субкультуры и народной религии. Они, согласно антропологу Джеймсу К. Скотту, относятся к формам скрытого политического сопротивления, когда невозможно открытое его выражение246. Именно так можно объяснить то, что, оставаясь светским движением, не связанным с церковью, кооперативизм обращался к христианским метафорам. Сравнение некоторых деятелей кооперативного движения с «мучениками» или «апостолами» позволяло скрыто критиковать существующий строй, препятствующий большему развитию кооперации247.

Как и кооперативные движения в других странах, российский кооперативизм строился в оппозиции к частному бизнесу248. Вредность, нечестность, ростовщичество – пороки, приписываемые купцам, рассматриваемым в качестве отрицательных фигур. Перечисление недостатков частной торговли и вывод, что единственный путь к спасению – это открытие потребительского кооператива, были повторяющимся нарративным элементом в российских кооперативных пропагандистских текстах, а также обязательной сценой в кооперативных пропагандистских рассказах и пьесах249. В. Н. Зельгейм приписывал кооперативам нравственное превосходство, так как в отличие от торговцев кооперативы всегда честны: они не пытаются скрыть цены, а, напротив, выставляют цену каждого товара на витрине, высокое качество которого также гарантируется250. Отрицательный опыт обычных потребителей в частных магазинах позволял дискурсу кооперации представить недостатки отдельных частных лавок как неотъемлемую характеристику всего сектора.

Согласно кооперативистскому дискурсу, кооперативы приобретают свое моральное превосходство над частными предприятиями за счет распределения прибыли от своей деятельности между членами и за счет финансирования потребностей местного населения. Общее собрание членов может решить распределить часть прибыли между членами и вложить другую часть в капитал кооператива или в предприятия, представляющие общественный интерес: школу, библиотеку, курсы народного образования и т.д. В отличие от частных магазинов, вся прибыль не присваивается частным образом. Так, согласно нормальному уставу потребительских обществ, 15% годового дохода должно идти на пополнение запасного капитала, 20% на «дивиденды пайщиков», 15% на вознаграждение всех служащих кооператива, 25% членам правления и 25% «членам заборщикам, пропорционально забранного каждым [потребителем] товаром»251.

Кроме того, кооператив в дискурсе кооперации обладал способностью менять поведение своих членов через положительный пример и просвещение. Кооператив представлялся как «школа, которая учит экономической и социальной ответственности и прививает своим членам идеалы самопомощи, бережливости и приверженности общим интересам»252. От кооперативов ожидалось, что они будут способствовать развитию библиотек, курсов и лекций для своих членов. По утверждению Е. Д. Максимова, кооперативная деятельность направляет внимание человека «на перевоспитание себя» и приучает «к порядку, к выдержке, к трезвости, к сбережениям»253.

Одной из особенностей субкультуры кооперативистов была оптимистическая вера в движение истории к светлому будущему, к обществу братства, мира и изобилия. С другой стороны, социальными агрономами двигал страх, что царская Россия может пойти по пути бедных и колонизированных стран, а не процветающих промышленных империй Запада. Кооперативисты хотели видеть будущее российских крестьян похожим на судьбы датских фермеров, а не на долю безземельных сельскохозяйственных рабочих Южной Африки, которые работали на «ренчах с тысячными стадами молочного скота и чудовищными маслодельными заводами, эксплуатирующими труд обезземеленного населения»254. В городе развитие кооперативов связывалось с концентрацией промышленного производства на крупных заводах, представленных в дискурсе кооперации как источник богатства и будущего изобилия. Дымящиеся фабричные трубы и локомотивы символизировали светлое будущее. На первой странице журнала «Труженик», существовавшего с 1908 по 1909 год, была изображена колокольня – христианский символ – высоко в небе, как звезда, указывающая путь к спасению. Пароход, локомотив и дымящиеся трубы фабрики также изображались как символ надежды на изобилие, которое принесет развитие промышленности. Кооперация – это обещание лучшей жизни: черный дым из трубы превращается в белую ленту, а рабочие, строящие многоэтажный кооперативный магазин, должны только выиграть от прогресса. Как показывают историки, в начале XX века дым еще не ассоциировался с отрицательным воздействием человека на окружающую среду, а символизировал изобилие и богатство255.

Кооперативный дискурс воплощал надежду на возможность справедливого общественного устройства, на светлое будущее, которое может быть достигнуто мирным путем, следуя постепенным улучшениям уже здесь и сейчас, а не насильственным путем революции. Эта надежда стала мобилизующей силой для участников кооперативного движения, направляя возмущение от переживаемой несправедливости в участие в кооперативах. Многочисленные песни, стихи, рассказы и даже театральные пьесы развивали и распространяли образы светлого будущего и кооперативные ценности, которые к нему должны привести, среди широкой аудитории256. По словам Е. Д. Максимова, «кооперативная работа невозможна без широкой самодеятельности, без самоуглубления, самосовершенствования, без подавления в себе эгоистических и индивидуалистических склонностей»257. В результате этих усилий «кооперация выйдет на широкую дорогу и в братскую жизнь превратится»258.

Суммируя различные аспекты субкультуры кооперативистов, можно сделать вывод, что она была построена на светской христианской нравственности, «братстве», «общественном согласии», «взаимопомощи» и «ненасилии». На Всероссийском съезде деятелей по кустарной промышленности в Санкт-Петербурге в 1902 году А. Г. Штанге просил, чтобы из «земской и кооперативной кустарной деятельности был исключен употребленный термин „борьба со скупщиками“, так как деятельность эта по существу творческая, созидательная и поэтому совершенно неверно характеризовалась бы выражением „борьба против кого-либо“»259.

Общие дискурс, идентичность и субкультура кооперативизма способствовали консолидации кооперативного движения на рубеже XIX–XX веков. Кооперативизм стал автономным от других направлений социальной экономики и социализма и предоставил собственную программу социальных преобразований, объединившую вокруг себя новое сообщество сторонников. Несмотря на это единство, кооперативное движение не было лишено и внутренних конфликтов.

Наличие общего кооперативного дискурса не заглушало внутренних конфликтов, существовавших между различными течениями кооперативного движения. Какие противоречия политического и социального толка скрывались за утверждениями о единстве разделяемых принципов кооперации?

Когда между различными группами деятелей кооперации возникала напряженность, она часто проявлялась не в открытом проговаривании причин конфликта, а в форме морального осуждения. Какие объективные социально-экономические и политические противоречия скрывались за этой моральной лексикой?

Первый тип противоречий возник в форме конфликта между государственными чиновниками и работниками земств, вовлеченными в развитие кредитных товариществ для крестьян. Земские работники критиковали в кооперативных журналах агентов, нанятых Министерством финансов для надзора за сельскохозяйственными кооперативами – инспекторов мелкого кредита. Нанятые земствами или союзами кооперативов работники видели в государственных служащих конкурентов. Слово «чиновник» использовалось как уничижительный ярлык, чтобы оспорить их легитимность в работе с кооперативами. В январе 1914 года, например, инспектор мелкого кредита, нанятый Министерством финансов, сообщил, что «новый агроном <…> не скрывающий своего предубеждения вообще против инспекции мелкого кредита, видит в земском инструкторе только земскую силу, которую он может выдвинуть против чиновников-инспекторов мелкого кредита»260. Обвинения государственных служащих в том, что они не способны курировать деятельность кооперативов, встречались и в ходе конфликтов между представителями разных поколений деятелей кооперации. Например, когда после революции 1905 года состав Комитета пополнился деятелями нового поколения, они представили себя как представители «неказенной кооперации»261, противопоставив себя старым членам.

Ссылка на кооперативные принципы позволяла представить противопоставление как нравственное, а не как политическое. В частности, агрономы и учителя, которые на общественных началах курировали сельскохозяйственные кооперативы, обвиняли чиновников Министерства финансов в том, что те поощряют эгоистичные стремления среди крестьян. Так, в 1907 году на съезде инспекторов мелкого кредита некий Зубов жаловался: «Интеллигенция бежит от нашего дела, она видит, что деятельность учреждений мелкого кредита – торговля деньгами, а она презирает всякую торговлю»262. Изображая государственных чиновников недостаточно нравственными, агрономы и другие наемные работники земств выражали таким образом свое неодобрение политики царского правительства.

Как показали исследователи кооперативных движений в других странах, кооперативы также не были свободны от трудовых конфликтов263. Хотя участники кооперативного движения настаивали на равном участии членов в управлении кооперативами, на практике эти рекомендации были трудновыполнимы.

Одним из наиболее распространенных среди кооперативов типов внутреннего конфликта был конфликт между наемными работниками потребительских обществ и пайщиками. Приказчики, счетоводы и работники прилавка были наемными рабочими обществ потребителей, и, видимо, кооперативные принципы на них не распространялись. На первом кооперативном съезде в Москве в 1908 году один из сотрудников Юзовского потребительского кооператива Екатеринославской губернии сообщил, что в их организации «уровень кооперативного самосознания низок так, что ниже едва ли может быть»264. Правление и собрание членов обвинялись в том, что они не следуют принципам кооперации:

Открытое выражение недовольства условиями труда в кооперативе не часто встречалось на страницах кооперативных журналов. Такое недовольство скорее сближало наемных работников кооперации с рабочим движением, нежели с кооперативным.

Другой тип внутреннего конфликта, возникавший внутри кооперативного движения в Российской империи, а также во Франции и Италии,– конфликт между сельским и городским населением. Сельских жителей обвиняли в том, что они не ведут себя в соответствии с кооперативными принципами266. Например, некий Р. Оленин в отчете, который он отправил в журнал «Труженик», в снисходительном тоне описал свои впечатления от встречи на первом съезде 1908 года в Москве с делегатами от сельских кооперативов:

Оленин обвинял сельских жителей не только в том, что те действуют исключительно из соображений личной выгоды, но и в непонимании истинных целей кооперации. У российских социал-демократов доминировало представление, согласно которому зажиточные крестьяне могут стать потенциальными капиталистами. Сам факт, что у сельского населения могут быть иные интересы, нежели от них ожидается, считался доказательством их невежества.

Социал-демократы не были единственной группой, выражавшей свое презрение к сельским жителям и обвинявшей крестьян в том, что они не следуют духу кооперации. Например, землевладелец из Черниговской губернии В. М. Хижняков, активный земский деятель с 1870-х годов и отец члена руководящего совета МСПО В. В. Хижнякова, писал в апреле 1914 года:

Как и социал-демократы, землевладелец В. М. Хижняков видел в поведении членов местных сельскохозяйственных кооперативов лишь подтверждение широко распространенных в кооперативных кругах представлений о сельском населении как об аморальном и невежественном269. Таким образом, сельскохозяйственный кредитный кооператив находился на пересечении двух сфер угнетения: угнетения деревни городом и угнетения рядовых членов кооперативов кураторами кооперации.

Промышленные рабочие, бывшие членами потребительского кооператива на предприятии своего работодателя, также оказывались на пересечении двух векторов угнетения. Люди, занимавшие ответственные должности, были склонны рассматривать рядовых членов только как пассивную массу, а не как равноправных членов кооператива. Лишь изредка этому давалось иное объяснение, нежели несоблюдение кооперативных принципов. По словам В. Т. Анофриевой, написавшей историю создания потребительского общества на Морозовской текстильной фабрике, рабочие, бывшие членами потребительского кооператива на предприятии, имели «пассивное отношение к делам» и «боялись открыто высказываться» до революции 1905 года лишь потому, что правление состояло из служащих-пайщиков270.

Равноправие членов кооператива и демократичность правления были одним из признанных международным кооперативным движением принципов271. Однако на практике это означало, что кураторы кооперации должны были поставить под вопрос само свое существование. Как кураторы кооперации разрешали этот парадокс, не ставя под сомнение ни свою функцию контроля, ни кооперативный принцип демократии?

Уже в первых текстах в защиту взаимных кредитных союзов кураторы сельскохозяйственных кооперативов отстаивали принцип «самопомощи». Этот термин означал не идею самоуправления кооператива, а отказ от финансовой помощи со стороны государства.

Сторонники потребительских обществ не считали кооперативами сельскохозяйственные кредитные товарищества, так как они были основаны с помощью государства. Например, в работе «Аграрный вопрос и кооперация» марксист В. В. Краинский утверждал, что «смешение понятий о кредите и о кооперации фатально для России»272. Существование «нескольких сотен ссудных товариществ, действующих под попечительным надзором», ничего не говорит о действительном успехе кооперативных принципов среди сельского населения273.

Симпатизировавшие социализму деятели кооперации принимали за «демократический» принцип сам факт участия трудящихся в кооперативах. Именно так считал Е. Д. Максимов, описывавший первый кооперативный съезд 1908 года:

Таким образом, деятели кооперации объясняли отсутствие реальных возможностей для равного участия в управлении кооперативов недостаточным вовлечением простых пайщиков.

Участники кооперативного движения одинаково верили в прогресс, технический и социальный, и в кооперацию как одно из средств его достижения. Однако согласия относительно того, каким должно быть будущее общество и как его построить, не было. Как разногласия в том, каким должно быть будущее общество, порождали напряженность внутри кооперативного движения?

Преобладало представление, что будущее, которое несет с собой кооперация,– это урбанизированное общество с масштабным промышленным производством. Образцом такого общества служили промышленная Англия и представление о воображаемом идеальном Западе как эталоне модернизации275. Ожидалось, что развитие крупной промышленности гарантирует изобилие товаров и их низкую стоимость.

Рассказы о процветающих кооперативах в промышленных странах стали использоваться для пропаганды кооперации в России. Для большей наглядности были организованы поездки по западным странам. В 1910 году около двадцати человек из МСПО побывали в одной из них. Один из ее участников, З. С. Ленский, опубликовал отчет под заголовком «По кооперативной Европе»276. Из-за высокой стоимости путешествия в нем приняли участие не рядовые члены кооперативов, а служащие кооперативных центральных организаций277, в том числе председатель московского отделения Комитета В. А. Перелешин и секретарь его петербургского отделения В. Ф. Тотомианц278.

Ленский в своем отчете описал универсальные магазины кооперативных союзов Vooruit в Брюсселе и Produkzion в Гамбурге, аналоги российского МСПО, изобиловавшие предметами потребления промышленного и стандартизированного производства. В 1910 году у МСПО еще не было ни собственного магазина, ни собственного склада для товаров. Через два года, однако, администрация МСПО переехала в собственное здание, построенное специально для него, где также находились склады, мастерская для упаковки некоторых рассыпных продуктов и для обжарки кофе. Следуя примеру зарубежных кооперативных союзов, МСПО начал выпускать товары под собственной маркой.

Следующая характеристика общества будущего, описанного Ленским,– механизированное производство. Делегация МСПО посетила механизированные кооперативные пекарни крупных потребительских обществ в Брюсселе в Бельгии и в Дрездене в Германии. Кооперативные пекарни были ярким примером сочетания двух представлений о будущем устройстве общества: механизированного производства и развитой кооперации. Как показал историк Ф. Жарриж в исследовании конфликтов, связанных с модернизацией пекарного дела во Франции в первой половине XIX века, пекарни потребительских обществ первыми механизировали хлебное производство279. Кооперативы установили механические тестомешалки, недоступные для небольших пекарен из-за высокой стоимости. Кроме того, работникам было сложнее противостоять механизации, когда ее вводили потребительские кооперативы во имя интересов рабочего класса. Этот пример еще раз показывает, что потребительские общества, даже те, которыми руководили социал-демократы, не были свободны от трудовых конфликтов. В то время как работникам частных пекарен удалось защитить себя от того, чтобы их труд был заменен машиной, в кооперативных пекарнях голос сопротивлявшихся рабочих остался неуслышанным, так как кооперативы связывали прогресс именно с внедрением новых технологий производства.

Восхищение машинами мешало участникам поездки увидеть, что их внедрение сопровождается социальной напряженностью: часть рабочих проигрывали от появления машин, но их мнение не бралось в расчет. Группа москвичей посетила две механизированные пекарни: дрезденскую Vorwärts и брюссельскую Vooruit, название обеих переводилось на русский как «Вперед». После посещения механизированной мельницы и пекарни в Дрездене бельгийская пекарня разочаровала Ленского: «в смысле санитарном обстановка труда» оставляла «желать лучшего»280. Ленский, как и западные гигиенисты, для того чтобы оправдать внедрение машин, писал, что пот рабочих при замешивании вручную падает в тесто281. Критика механизации, особенно со стороны рабочих, была непонятна Ленскому: «В наших головах как-то не вязалось представление о рабочем социалисте с противодействием введению усовершенствованных методов производства, хотя директор пытался нам сделать эту мысль вполне доступной»282. Из-за своего очарования перед механизацией Ленский не смог увидеть эту же ситуацию с точки зрения рабочих и понять их доводы. Как это ни парадоксально, кооперативы стали «инструментом концентрации труда и его рационализации, не вызывая беспокойства властей и угрожая доминирующим общественным отношениям»283.

В отличие от своих московских коллег, один из служащих бельгийского Vooruit, сопровождавший экскурсантов, смог посмотреть на эту проблему с точки зрения рабочих, которые вели долгую борьбу против механизации в кооперативе. Он объяснил, что меньшая степень механизации в бельгийской пекарне была результатом компромисса, достигнутого между рабочими, которые таким образом сохранили часть своих обязанностей и оплаты, и потребителями, которые требовали свежий и «гигиеничный» хлеб. Несмотря на эти объяснения, аргументы рабочих остались для Ленского неприемлемыми. Для тех, кто видел общество будущего обществом торжества механизации, протестующие против нее были отсталыми ретроградами284.

Однако в кооперативном движении были и критики концентрации производства и механизации в крупной промышленности. Сторонники мелкого производства, выступавшие за объединение кустарей в артелях, ратовали не против механизации, а против разрыва связи рабочих с землей285. Такая позиция была основана на моральной критике заводов: обнищание и пролетаризация сельских жителей рассматривались как нравственное падение. А. Г. Штанге, один из видных представителей этого течения, отстаивал необходимость объединения ремесленников в производительные ассоциации вместо концентрации на крупных заводах.

Штанге считал, что сохранение ремесленного производства не помешает обществу считаться современным. Он был уверен, что крупная промышленность придет в упадок, поскольку она не оправдывает ожиданий, порождает социальную напряженность, бедность среди рабочих и в конечном итоге обходится обществу дороже, чем производимые товары. В 1903 году на съезде социальных реформаторов, озабоченных судьбой кустарей, Штанге заявил, что все последние правительственные реформы, за исключением освобождения крепостных в 1861 году, не были направлены на благо рабочих, а защищали интересы крупной промышленности286. Однако доводы Штанге остались непонятыми в широких кругах кооперативного движения.

Период с 1895 по 1914 год был периодом реструктуризации и консолидации кооперативного движения вокруг новых центральных организаций, которые привлекли в свои ряды новые поколения социальных реформаторов от кооперации. Прогрессивные министерства царского правительства – финансов и земледелия и государственных имуществ – были готовы нанимать социальных реформаторов на службу и финансировать развитие кооперативов в сельской местности. Революция 1905 года предоставила новому поколению радикальных деятелей больше возможностей занять руководящие посты в Комитете и изменить его работу. К 1914 году кооперативное движение укрепилось благодаря координации своей деловой активности и распространению кооперативных идей. Параллельно с консолидацией кооперативного движения формировался набор общих норм и практик, складывалась общая идентичность – идентичность деятеля кооперации. Однако люди, занимавшие руководящие посты в кооперативных организациях, существенно отличаются и от представителей правлений местных кооперативов, и от их рядовых членов.

Деятели кооперации, несмотря на их политические и социальные различия, разделяли одну идеологию. Консервативные участники видели в кооперации путь к классовому примирению, который позволит сохранить существующий порядок, а более радикально настроенные, наоборот, надеялись с помощью кооперации установить новый социально-экономический порядок. Однако все участники кооперативов были едины в том, что кооперативы являются инструментом проведения социальных преобразований.

Остается открытым вопрос, в какой степени создатели кооперативов действительно были способны преобразовать практику городских и сельских жителей. Каким образом, например, сельскохозяйственные кооперативы стали инструментом для преобразования сельской местности?

Поворот к модернизации страны, ускоренный после голода 1891–1892 годов, нашел свое выражение в назначении министром финансов С. Ю. Витте, активного сторонника индустриализации, а его соратника А. С. Ермолова – министром земледелия и государственных имуществ. В 1895 году реформистски настроенные члены правительства разработали первый закон, способствующий развитию учреждений народного кредита среди сельских обывателей. По принятой в 1904 году второй редакции закона, развитие учреждений мелкого кредита – касс при сельских обществах или кредитных товариществ – должно было способствовать укреплению крестьянских индивидуальных хозяйств, их интеграции в национальный рынок и постепенному освобождению от финансовой и административной зависимости от сельской общины. Оформленная официально после отмены крепостного права в 1861 году община, она же «сельское общество» (юридическое наименование), не оправдала возложенных на нее надежд. Наоборот, обязательное закрепление освобожденных крестьян за сельским обществом способствовало перенаселению деревни и раздробленности земельных наделов, отведенных каждому из дворов288. Реформаторы все больше утверждались в мысли, что именно община затрудняла переход индивидуальных хозяйств к товарному земледелию, ориентированному на рынок.

Крестьянские восстания 1905–1906 годов придали новый импульс реформаторам, искавшим новые формы производственной организации в деревне. В такой роли, казалось, могли выступить сельскохозяйственные кооперативы, которые объединили бы сельских производителей, перешедших к товарному производству, и позволили бы им внедрить современную технику, чтобы повысить урожайность. В своей изначальной форме реформа П. А. Столыпина, назначенного председателем Совета министров в 1906 году, ставила целью сократить долю общинного землепользования за счет выхода крестьян на индивидуальные участки. Как показали исследования, основное сопротивление воплощению столыпинской аграрной реформы оказали представители местных властей, выступавших против разрушения общин. Противники столыпинской реформы, по выражению исследовательницы Трейси Деннисон, отстаивали таким образом «миф о крестьянах»289, а именно убежденность в культурной исключительности российского крестьянства (а значит, в особенности российского исторического пути в целом), проявляющейся в естественной предрасположенности российских крестьян к коллективным формам организации и их предполагаемом недоверии к рыночным механизмам. В какой степени неудача столыпинской реформы повлияла на развитие кооперативов в деревне?

Один из видных представителей кооперативного движения, экономист М. И. Туган-Барановский, цитируемый во введении к главе, также считал российский путь развития особым. Однако он видел его в чрезмерной зависимости кооперативов от государственной поддержки, тогда как настоящие кооперативы, с его точки зрения, должны развиваться самостоятельно. Опубликовавший в 1916 году свой обобщающий труд по истории кооперативов в Европе «Социальные основы кооперации» Туган-Барановский не мог не знать, что российское правительство не было единственным, финансировавшим кредитные кооперативы с конца 1890-х годов. Субсидирование кредитных товариществ активно обсуждалось в международных кругах реформаторов и уже доказало свою состоятельность как инструмент аграрной реформы в ряде западных стран. Туган-Барановский негодовал скорее против опеки чиновников, нежели против финансовой поддержки, оказываемой кооперативам государством. Эту неприязнь можно понять в рамках более широкого противопоставления интеллигенции, выступающей от имени всего общества, воплощенного в том числе кооперацией, и власти, особенно обострившегося после 1905 года. Очевидно, Туган-Барановский смешивал в одном контексте два разных значения слова «кооперация», обозначавшего и часть гражданского общества, и собственно сельскохозяйственные кооперативы.

Вопрос о развитии кооперативов был центральным в проектах по модернизации сельскохозяйственного производства и деревни в целом. Вопрос о выборе пути был связан также с размышлениями о специфике развития Российской империи и степени вмешательства государства в экономику. В этой главе я рассматриваю, какие последствия для сельских жителей, государственной политики и для кооперативного движения имело вовлечение кооперативов в проект модернизации страны.

Способность сельскохозяйственной отрасли прокормить стремительно растущее население стала острым вопросом во всех промышленных странах290. В России, однако, аграрный вопрос обсуждался особо горячо после голода 1891–1892 годов. Необходимо было срочно изменить организационное устройство землепользования в деревне, обеспечить более широкий доступ к образованию и внедрить новые приемы производства, в том числе использование удобрений, сельскохозяйственных машин, технических культур. Понятие «аграрная реформа» очень обширно и обозначает лишь проект социально-экономических преобразований. Конкретное же содержание реформы, цели и средства их воплощения различаются в каждом отдельном случае291. При обсуждении содержания аграрной реформы поднимается ряд вопросов, касающихся режимов собственности на землю (частная или общинная), типа хозяйств (индивидуальные или коллективные) и выбора технологии (экстенсивное или интенсивное возделывание). В зависимости от того, как понимаются проблемы в той или иной стране социальными реформаторами, различаются и средства их решения. Рассмотрим, какую роль играли кооперативы в проекте аграрной реформы Российской империи до 1914 года.

Аграрная история вследствие произошедшего за последние двадцать лет обновления исследовательских подходов ушла от господствовавших ранее нарративов о вечно нищей деревне, где крестьяне изображались как экономически самодостаточная, склонная к культурной обособленности и недоверчивая к рыночным механизмам однородная масса292. В работах по российской аграрной истории, например, этот общий нарратив сопровождался эссенциализиацией крестьян, то есть негласной установкой на существование неизменного набора характеристик, одинаково присущих всем сельским обывателям. В результате выводы историков попадали под влияние оценочных суждений о поведении социальной группы, представленной в своей однородности: либо отрицательного, если работы настаивали на неграмотности и косности крестьян293, либо положительного, если всем крестьянам приписывалась одинаковая способность противостоять внешнему влиянию294. Такое упрощенное представление о крестьянах было нюансировано в последующих работах, указавших не только на общий экономический рост в последние три десятилетия существования монархии, но и на различные модели поведения крестьян. Общее улучшение ситуации не решило, однако, проблему сильного экономического и социального неравенства, особенно острого в промышленных регионах России и в Черноземье295. Работы об аграрном вопросе в России на рубеже XIX–XX веков сходятся в оценке проблем деревни, нуждавшихся в решении: инертность сельской общины, препятствовавшей нововведениям; неравномерное распределение между дворами наделов обрабатываемой земли и наконец чрезмерное бремя налогов на сельские домохозяйства. Каково место кооперативов в ряду предлагавшихся решений этих проблем?

Развитие сельскохозяйственных кооперативов было лишь одним из средств аграрной реформы, которая так же включала в себя изменения в режиме собственности на землю и распространение технических знаний среди сельского населения. Сельскохозяйственные кооперативы, кроме кредитов, должны были распространять агрономические знания и технические нововведения296. В этом отношении реформы, начатые А. С. Ермоловым во второй половине 1890-х годов, а затем продолженные П. А. Столыпиным в 1906 году, следовали общей траектории реформ, проводимых в других промышленных странах на рубеже веков. Как и в других странах, кроме развития кооперативов, аграрная реформа предусматривала два типа изменений в режиме собственности на землю: внутреннюю колонизацию и устранение сельской общины.

Внутренняя колонизация определяется здесь как заселение малонаселенных районов в пределах национальных границ. Как показали исследования П. Брассли и Л. ван де Грифт на материале западноевропейских стран, внутренняя колонизация позволяла увеличить площадь посевов и одновременно утвердить господство переселенцев, приехавших из центральных районов, в отношении коренного населения, часто принадлежавшего к иной этнической группе и уже пользовавшегося данными землями на периферии страны297. В 1896 году царское правительство разработало первую программу переселения крестьян из Европейской части империи в Сибирь, а затем в Центральную Азию и на Кавказ298.

При этом менялся режим землепользования на территориях, которые центральными властями считались незанятыми, так как коренное население не выращивало на них злаковые, а специализировалось на других культурах или вело кочевой образ жизни. Благодаря финансовой поддержке Государственного банка около четырех миллионов переселенцев из Центральной России отправились на окраины империи в период с 1896 по 1913 год в рамках программы по внутренней колонизации299.

Вторым этапом реформы после изменения режима собственности на землю было создание сельскохозяйственных кооперативов. Согласно докладу заведующего Кустанайским, Актюбинским и Тургайско-Уральским уездами (сегодня на территории Казахстана), среди переселенцев в 1910 году, спустя полтора года после заселения, действовали восемнадцать учреждений мелкого кредита300.

Другим изменением в режиме собственности на землю, предусмотренным С. Ю. Витте еще в конце 1890-х годов, но осуществленным только в 1906 году Столыпиным и его единомышленниками, было упразднение общинного землепользования в пользу индивидуальных хозяйств. Указ от 9 ноября 1906 года разрешал крестьянам объединить участки обрабатываемой ими общинной земли, иногда разбросанные территориально из-за чересполосицы, чтобы затем получить право индивидуальной собственности на участок равной площади и стать таким образом самостоятельным земледельцем301. В отличие от внутренней колонизации, меры к упразднению сельской общины встретили сопротивление со стороны разных социальных и политических групп.

Как показал Я. Коцонис, первоначальным замыслом столыпинской аграрной реформы была экономическая и правовая интеграция земледельцев, вышедших из сельской общины. Конечной целью было создание общего круга землевладельцев, в который вышедшие из общин крестьяне входили бы наряду с представителями других сословий302. С этой точки зрения столыпинская реформа не удалась303. Поощрение индивидуальных хозяйств не привело к предоставлению равных прав собственности на землю для земледельцев, вышедших из сельской общины. Вместо права частной собственности, которым пользовались представители других сословий, крестьяне, вышедшие из общины в соответствии с указом от 9 ноября 1906 года, владели своей землей в режиме собственности личной. Состоящая в личной собственности земля не могла быть свободно продана лицам вне общины, а также не могла быть заложена в банке для получения крупного долгосрочного кредита на покупку новых земель. Таким образом, столыпинская реформа воссоздала правовую изоляцию крестьянского сословия, на которое не распространялось право частной собственности на землю304. Так как вышедшие из общины крестьяне не могли рассчитывать на долгосрочный кредит на покупку земель, сельскохозяйственные кооперативы распоряжались мелкими краткосрочными кредитами на покупку техники, семян или иного оборудования, а также содействовали распространению агрономических знаний.

Проведение столыпинской реформы в жизнь встретило обширное сопротивление как со стороны тех, кто непосредственно участвовал в ее реализации в регионах (представители местной власти в земствах и их сотрудники), так и со стороны более широких групп разной политической окраски305. Причиной тому была установка реформы на ослабление сельской общины. Местные власти способствовали тому, чтобы экономическая поддержка, изначально направленная на вышедших из общины крестьян, была оказана всему крестьянскому населению306. В этом смысле столыпинская реформа следовала общей тенденции крестьянских реформ царского правительства, когда за каждым законом, предоставлявшим крестьянам новые права, следовали постановления и законы, ему препятствовавшие или сокращавшие рамки его применения307.

В результате столыпинская реформа вместо того, чтобы ослабить общину и способствовать развитию индивидуальных земледельцев, привела к популяризации аграрных знаний и технических нововведений среди всего крестьянского населения. Изменилась также роль, отводимая кредитным товариществам: вместо поддержки индивидуальных земледельцев кооперативы стали ориентироваться на более широкое крестьянское население.

Команда реформаторов, готовивших столыпинскую реформу, проводила четкое различие между кооперативными и коллективистскими проектами. В книге «Наш земельный вопрос», опубликованной в 1906 году, А. С. Ермолов сравнивал кредитные товарищества с другими объединениями, предусматривающими также коллективное пользование землей, такие как артели совместной обработки земли, основанные в 1894–1897 годах в Херсонской губернии Н. В. Левицким308. Ермолов был уверен, что попытки объединить крестьян в новые формы общинного землепользования, подобные артелям, обречены на провал: «существование их было всегда крайне эфемерно», хотя «их зарождение было встречаемо с большим сочувствием и энтузиазмом»309. Кооперативы, с его точки зрения, относились к принципиально другому типу предприятия: «Говоря об утопичности крестьянского артельного хозяйства <…> я вовсе не относил к тому же разряду явлений разные союзы, кооперации, синдикаты сельских хозяев для покупки, продажи и даже переработки произведений своего хозяйства»310.

Тот благоприятный прием, который публика оказывала коллективистским проектам, подобным артелям Левицкого, а также то сопротивление, которое встретила часть столыпинской реформы, нацеленная на ослабление сельской общины, объясняется широко распространенным убеждением, что российские крестьяне по своей природе склонны к общинной самоорганизации и невосприимчивы к рыночным механизмам. В 1890-х годах такого мнения придерживались, в частности, социалисты, объединившиеся в 1902 году в Партию социалистов-революционеров311. Как показала Э. Кингстон-Манн, разногласия марксистов, возглавляемых В. И. Лениным, и эсеров во главе с В. М. Черновым касались политической программы, а не разницы в том, как представители этих двух течений социализма представляли себе деревню312. После революции 1905 года, когда обе партии вышли из подполья, ни одна из них не выступила с поддержкой кооперативов.

Принятое в 1895 году Положение об учреждениях мелкого кредита стало одним из первых шагов на пути государственной поддержки развития сельскохозяйственных кооперативов. Был утвержден текст нормального устава кредитного товарищества, облегчивший открытие новых кооперативов. До этого учредителям нужно было обращаться с просьбой в Министерство земледелия и государственных имуществ, где прошения об открытии новых товариществ изучались отдельно. Одобрения часто приходилось ждать больше года313. Например, так было с просьбой учредить потребительское общество в селе Знаменском Юхновского уезда Смоленской губернии в 1893 году. В ходатайстве учредителям нужно было объяснить цель будущего объединения и кратко описать свое имущество в доказательство собственной кредитоспособности. Юхновское общество должно было иметь «целью доставлять своим членам предметы как потребления, так и необходимые для производства сельскохозяйственного и других местных промышленностей, а также способствовать членам выгодно сбывать продукты собственного производства»314. Полтора года спустя Министерство земледелия разрешило открыть ссудо-сберегательное товарищество вместо потребительского кооператива, объясняя это тем, что форма сельскохозяйственного кооператива более подходит для заявленных целей315.

Как и в других странах, российские сельскохозяйственные кооперативы не были специализированы в своей деятельности316, поэтому я использую более широкое понятие «сельскохозяйственный кооператив», вместо более узкого «кредитный кооператив». С юридической точки зрения различаются две формы сельскохозяйственных кооперативов: ссудо-сберегательные и кредитные товарищества. Их основное различие состоит в том, как составлен их начальный капитал, с помощью собственных средств или же благодаря авансу государственного банка. В остальном оба типа сельскохозяйственных кооперативов формально могли предоставлять одинаковый ряд услуг своим пайщикам: давать кредит на покупку удобрений, семян, инструментов; сдавать сельскохозяйственную технику в аренду; организовывать совместную переработку сельскохозяйственной продукции и ее продажу. Кроме этого, ссудо-сберегательные и кредитные товарищества могли открыть лавку для торговли потребительскими товарами. Таким образом, потребности местного населения определяли периметр деятельности сельскохозяйственных кооперативов в гораздо большей степени, чем их юридическое наименование317.

Благодаря финансовой поддержке государства, после 1895 года количество ежегодно открываемых сельскохозяйственных кооперативов быстро росло. До этого помощь исходила от землевладельцев или земств. Только единичные кооперативы могли на них рассчитывать. Например, в 1893 году земство Юхновского уезда Смоленской губернии обязалось «отвести бесплатно помещение в земском доме для склада товара и выдать ссуду в размере 1000 рублей»318. После принятия Положения об учреждениях мелкого кредита любое кредитное товарищество имело право на аванс Государственного банка в размере 1000 или 2000 рублей319. Следующим переломным моментом был 1910 год. Почти половина кооперативов, существовавших в 1912 году, были отрыты в 1911 году320. В общей сложности с 1896 по 1913 год было открыто 11 247 сельскохозяйственных кооперативов, а общий объем государственной помощи кооперативам достиг к 1914 году около 151 миллиона рублей321. Накануне Первой мировой войны около половины всех сельских домохозяйств были членами сельскохозяйственных кооперативов322.

Центральные власти оказывали поддержку сельскохозяйственным кооперативам только на уровне волости, то есть на низовом уровне. Объединение кооперативов в союзы на уровне губернии или даже уезда не считалось желательным не только в Министерстве внутренних дел, но и в Управлении по делам мелкого кредита при Министерстве финансов323. Кредитных союзов почти не существовало. В январе 1914 года их было всего десять: восемь из них находились на южных окраинах империи324, один на Урале, в Екатеринбурге, и еще один в Поволжье в Нижнем Новгороде.

Запрет на объединение в союзы обрекал волостные сельскохозяйственные кооперативы на экономическую слабость на оптовом рынке. Ограничение экономической деятельности кооперативов противоречило желанию реформаторов использовать кооперативы для внедрения технических нововведений среди крестьянского населения. Как выразился в 1913 году Н. Бобынин, участник губернского кооперативного совещания в Тамбове, из-за своей разрозненности сельскохозяйственные кооперативы бессильны. В качестве образца успешного развития кооперативов Бобынин приводил американские кооперативы: они контролируют все этапы продажи пшеницы, владеют складами и элеваторами на железнодорожных станциях, так что их пайщики продают свою продукцию, минуя посредников. Слабые кооперативы не смогут убедить крестьян в их полезности: «Чем больше людей в деревне мы втянем в кооперативную работу, тем больше и осязательней будут результаты, тем быстрее разовьется кооперативный дух в деревне (курсив автора.– А. С.)»325. Как объяснить эту противоречивую политику по отношению к кооперативам, чей количественный рост центральные и местные власти поддерживали, но при этом не позволяли кооперативам укрепиться экономически?

Убийство Столыпина в 1911 году стало поворотным моментом в сельскохозяйственной политике правительства. «Аграрный поворот»326 заключался в отказе от изначальной политики против сельской общины. Вместо этого средства были направлены на внутреннюю колонизацию, а также на распространение сельскохозяйственной техники и агрономических знаний через организацию курсов и бесед с земледельцами, устройство опытных садов и огородов. Специально нанятые для этого агрономы курировали сельскохозяйственные кооперативы, где они убеждали пайщиков приобретать молотилки, сортировальные машины или племенные породы скота. Кроме того, агрономы убеждали земледельцев перейти от трехлетней системы севооборота к многополью или избавиться от чересполосицы, не меняя при этом принятый общинный режим землепользования327.

Переход к многополью и отказ от чересполосицы – классические рекомендации по модернизации земледелия в промышленных странах, сформулированные английскими и французскими агрономами еще в XVIII веке. Так же как и в России рубежа веков, дискурс аграрной реформы настаивал, что устоявшиеся практики общинного землепользования, трехполья и чересполосицы воплощают собой всю отсталость деревни328. Эти три символа деревенской косности сопровождали российский дискурс модернизации вплоть до коллективизации зимой 1929/30 года, как видно на примере фильма 1929 года «Генеральная линия» («Старое и новое») С. М. Эйзенштейна329. Особенность российского дискурса заключалась в том, что Россия была представлена как единственная страна, где встречается общинное землепользование, чересполосица и трехполье330. Однако, как показал Дэвид Керанс, такое упрощение не учитывало все разнообразие действительных практик земледельцев в разных регионах России в зависимости от географических и климатических условий331. Доминирующее представление о нехватке земель, частых переделах земли, чересполосице соответствовало реалиям засушливого черноземного района Тамбовской губернии с высокой плотностью населения.

После 1910 года не только росло количество кооперативов, но и увеличивалось число людей, курировавших их деятельность. Гибкие контуры кооператива позволяли разным типам акторов наделять его разными значениями. Когда форму кооператива заполняли либеральными идеями, как в случае с П. А. Столыпиным, А. С. Ермоловым и А. В. Кривошеиным, целью была интеграция наиболее предприимчивых земледельцев в национальную экономику страны. Более широкую поддержку находили «крестьянский миф» и идея о необходимости сохранить сельскую общину, а от кооперативов ожидалось проведение необходимых нововведений в технике земледелия и в быту крестьян. Эти два представления о значении кооперативов соперничали друг с другом. Количественно сторонники второй группы превосходили приверженцев более либерального видения роли кооперативов в деревне. К ним принадлежали как наемные работники земств (так называемый «третий элемент»332), так и их выборные представители («второй элемент»), а также чиновники министерства финансов (инспекторы мелкого кредита) и министерства земледелия. Затраты 34 земств Центральной России на агрономический персонал увеличились примерно в 18 раз в период с 1895 по 1913 год333. Тем не менее потребности в агрономическом персонале не были достаточно удовлетворены: в 1913 году в 34 земствах Центральной России насчитывалось около тысячи агрономов, то есть по одному агроному на каждые семь-восемь волостей334. Треть из них были наняты Министерством земледелия, а остальные земствами или в меньшинстве случаев – кооперативными союзами.

Сельскохозяйственные кооперативы стали прежде всего местом, где агрономы могли регулярно встречаться с сельскими обывателями и давать им советы. Как указала Миргородская уездная земская управа Полтавской губернии в своем отчете в Комитет, «[кооперативные учреждения] воспитательно действуют на население, развивая в нем самодеятельность, сознательное отношение к общественным интересам и задачам и, если можно так выразиться, чувство ответственности»335.

Кураторы сельскохозяйственных кооперативов читали лекции на общеобразовательные темы и устраивали проекции с волшебным фонарем. Так было в случае с инструктором по садоводству П. Н. Растегаевым в Царевском уезде Астраханской губернии в 1911 году, уговорившим кооператив «выписать 30 световых картин по вопросам кооперации»336. Когда кооператив не получил полицейского разрешения, Растегаев потерял всякую охоту пропагандировать кооперацию. Выпускник Пензенского училища садоводства 1909 года, он взялся за распространение кооперативных идей на общественных началах, будучи, по собственному утверждению, «убежденным сторонником кооперации»337.

Несмотря на изменившийся смысл аграрной реформы, сельскохозяйственные кооперативы остались одним из средств ее воплощения в период с 1895 по 1914 год. Агенты модернизации российской деревни распространяли с их помощью «культуры улучшения»338, убеждая, что любой технический процесс или инструмент можно и желательно сделать более эффективным. Последствия подобных усилий приводили часто к неожиданным результатам, иногда прямо противоположным задуманным изначально339.

Положение об учреждениях мелкого кредита 1895 года ввело не только финансовую поддержку для новых сельскохозяйственных кооперативов, но и создало специальную должность – инспектора мелкого кредита. В задачи служащих Государственного банка при Министерстве финансов входило оказание помощи в создании новых кооперативов и укрепление существующих. Инспекторы мелкого кредита принадлежали к более широкой группе акторов – кураторов кооперации – наряду с другими земскими служащими, агрономами и представителями сельской интеллигенции. В должностные обязанности инспекторов мелкого кредита входило принятие решений об открытии или закрытии кооперативов, проверка их счетов и документации на соответствие законам. Другие представители группы кураторов кооперации сопровождали кооперативы в их повседневной деятельности, давали советы относительно возможных инвестиций и помогали с нужной документацией. На основе этих различий сложились две основные группы кураторов: инспекторы мелкого кредита в мундире Министерства финансов и наемные служащие земств. В какой степени эти влияло на их работу с местными кооперативами?

Инспекторы мелкого кредита Государственного банка при Министерстве финансов были наделены особыми полномочиями надзора, отличавшими их от остальных кураторов. Инспекторы не просто давали советы о том, как лучше организовать работу кооператива, а были уполномочены создавать или закрывать учреждения, проводить ревизию счетов и пресекать таким образом незаконную деятельность. Помимо кредитных товариществ, инспекторы мелкого кредита отвечали также за ревизию общественных касс мелкого кредита, то есть созданных при волостном или земском правлении. Число инспекторов было недостаточно, чтобы выполнять все обязанности, на них возложенные, и проводить регулярно ревизии всех учреждений. Кроме того, от инструкторов ожидалось присутствие на ежегодных общих собраниях пайщиков кредитных товариществ. Хотя с 1909 по 1913 год их количество выросло с двухсот до пятисот человек, они не успевали объяснять рядовым членам кооперативов правила ведения документации или обучать их правилам бухгалтерского учета, в основном занимаясь ревизиями340.

Инспекторы мелкого кредита были слишком малочисленны, чтобы уделить достаточное внимание всем кредитным учреждениям, находившимся в их сфере ответственности, поэтому местные отделения Управления по делам мелкого кредита стали нанимать людей на должность инструктора кооперации, изначально задуманную в качестве помощника инспектора. Вслед за этим земские правления стали открывать подобные должности, причем они могли рассчитывать на субсидию от Министерства финансов. В отличие от инспекторов, инструкторы не располагали формальной властью над кооперативами. В их обязанности входило сопровождение членов правления кооперативов в общих вопросах управления, разъяснение им правил ведения счетных книг, оказание помощи с оформлением ходатайств и практические советы341.

Агрономы составляли третью и самую многочисленную группу кураторов кооперации на местном уровне. В 1914 году общее количество инструкторов кооперации, нанятых земствами, достигло 1279 человек, а агрономов было в три раза больше – 4402 агронома342. В их рядах также встречались министерские и земские служащие, но в обоих случаях их основная обязанность состояла в распространении аграрных знаний среди сельских обывателей. Как показал И. В. Герасимов в исследовании роли агрономического персонала в модернизации деревни, кооперативы сыграли центральную роль, став основным местом регулярных встреч агрономов и крестьян343. Хотя формально агрономы не были наделены никакой властью над кооперативами, их советы по поводу того, как можно использовать предоставленные кредиты, влияли на работу кооперативов на местах.

Как и в случае с агрономами министерскими и земскими, чьи напряженные взаимоотношения были освещены в работе Герасимова, взаимное недоверие и соперничество существовали также между инспекторами мелкого кредита и другими кураторами кооперации, нанятыми земствами, а не Министерством. Их взаимное неприятие вписывается в более широкий контекст противостояния между третьим элементом земств (ветеринары, врачи, агрономы) и представителями местной власти (гласные земств и ведомственные служащие). Квалифицированные специалисты, такие как агрономы или врачи, становились все более востребованными, и их число быстро росло. Играя важную роль в работе земств, они ожидали признания в виде предоставления им большей власти в принятии решений в земской управе. Между тем они оставались простыми служащими земств и не имели равных прав с выборными гласными. Более того, их разделяла разница в социальном статусе. В ряды третьего элемента часто попадали выходцы из более скромных слоев, нежели местные землевладельцы. В отличие от местных землевладельцев, попавших в земство по праву рождения, агрономы и другие специалисты были наняты благодаря своим знаниям344.

Несмотря на различия, инспекторы мелкого кредита, инструкторы кооперации и агрономы имели общую сферу занятости и задавались одним и тем же вопросом: как развивать кооперативы? Ответ на него разные группы кураторов давали разный. Самыми обширными полномочиями были наделены инспекторы мелкого кредита, имевшие право решать, кто из сельских жителей лучше подходит для участия в будущих сельскохозяйственных товариществах. Кандидаты на должность инспекторов мелкого кредита проходили собеседование в Главном управлении в Санкт-Петербурге, одним из условий их найма была заинтересованность в идеях кооперации345. Некоторые из инспекторов, нанятых в первые годы существования Управления делами мелкого кредита, даже внесли свой вклад в теорию кооперации и стали авторами специализированных работ, как, например, К. И. Шемитов, автор «Организации торговли в потребительных обществах» (1917), и И. М. Подольский, автор «Очерков по теории мелкого народного кредита» (1914).

Нужда в специалистах превышала число людей с высшим образованием, которые были заинтересованы в кооперации и одновременно были готовы работать на Министерство финансов. Постепенно Управление по делам мелкого кредита было вынуждено набирать людей все более простого происхождения. В 1907 году число инспекторов мелкого кредита достигло 90. Часть из них представляли собой образец «человека из состава учреждения банка, неопытного, хоть и подающего известные надежды, человека, окончившего пять-шесть классов реального училища лет девятнадцати»346. Доля инспекторов мелкого кредита, выходцев из непривилегированных сословий, выросла после 1910 года. К 1913 году почти четверть (21%) инспекторов мелкого кредита имели только начальное образование347. Они знакомились с теорией кооперации по ходу своей работы. По утверждению одного из инспекторов мелкого кредита на съезде инспекторов 1907 года, «инспекторы вырабатываются практикой, они не родятся инспекторами»348.

Можно предположить, что инспекторы мелкого кредита, вынужденные обучаться профессии по ходу работы, придавали большее значение инструкциям Управления мелкого кредита касательно методов работы с сельскохозяйственными кооперативами. Возможно, по этой причине инспекторы мелкого кредита чаще придерживались первоначального проекта аграрной реформы Ермолова, Столыпина и Кривошеина, согласно которому кооперативы были ориентированы на избранную часть земледельцев, а не на все домохозяйства сельской общины.

Земские служащие, агрономы и начавшие появляться после 1910 года инструкторы кооперации не были обязаны следовать официальной линии министерства касательно развития кооперативов. Они с большей вероятностью следовали доминирующему среди земских служащих мнению о необходимости сохранить связь крестьян с землей. Сельскохозяйственным кооперативам отводилась роль инструмента модернизации при сохранении сельской общины. Как и в случае с инспекторами мелкого кредита, набранные в ряды земских служащих неопытные в деле кооперации люди с большей вероятностью перенимали убеждения и практику своих более опытных коллег349.

Нужда в кадрах значительно превышала число знакомых с кооперативными идеями людей. К 1914 году большинство кураторов кооперации на местном уровне было набрано из числа сельских обывателей с начальным образованием. Это касалось как служащих региональных отделений Управления по делам мелкого кредита (66%), так и земств (78%)350. Земства выбирали на должность инструкторов кооперации «подходящих» работников «из числа местных жителей» и «без строго установленных цензов»351. По утверждению заведующего кассой мелкого кредита Бронницкого уездного земства, найти «вообще понимающих кооперативную работу и могущих ее вести» кандидатов в 1913 году было «чрезвычайно трудно»352. Земства предпочитали полагаться на рекомендацию Московского союза потребительских обществ, единственного учреждения, способного «указать на лиц,– специальных работников в кооперации – могущих действительно инструктировать и работать»353. Должность инструктора кооперации не всегда была занята, так что задача помогать правлениям кооперативов часто падала на агрономов в дополнение к их основным обязанностям354.

Число нанятых земствами агрономов и инструкторов кооперации превосходило количество министерских инспекторов мелкого кредита, посещавших местные кооперативы гораздо реже. Таким образом, можно предположить, что советы земских служащих влияли на деятельность местных кооперативов больше.

Последнее немаловажное отличие между земскими служащими и инспекторами мелкого кредита Государственного банка заключалось в разной оплате их труда. После 1910 года, как показал И. В. Герасимов, агрономы были очень востребованы на рынке труда, так что земства предлагали все более и более выгодные условия, чтобы привлечь лучших специалистов355. В разных земствах размер годового жалованья мог значительно различаться. Казанская губернская земская управа, например, выплачивала в 1912 году двум инструкторам кооперации 600 и 900 рублей в год, а один инструктор кооперации при земском правлении Тульской губернии получал 1500356. Что касается министерских служащих, то их уровень оплаты труда зависел от ставки, регулируемой на государственном уровне. Начинающий инструктор кооперации получал 600 рублей в год, а оплата опытных инспекторов мелкого кредита могла достигать 1500 рублей357. Для сравнения, средняя годовая зарплата промышленных рабочих и городских обывателей составляла 264 рубля в 1913 году358.

Таким образом, нанятые земствами агрономы и инструкторы кооперации часто получали более высокое жалованье, чем инспекторы мелкого кредита, независимо от уровня их образования. Кроме того, земства предлагали своим служащим разные льготы, такие как возмещение расходов на проживание (около 300 рублей в год) или командировочные359. Так, Растегаев, инструктор по садоводству в Царевском уезде Астраханской губернии, закончивший училище садоводства, получал в 1911 году 1200 рублей в год, а инспектор мелкого кредита Государственного банка Астраханского отделения получал только на 300 рублей больше, несмотря на свой диплом о высшем образовании. Инспектор мелкого кредита со средним образованием мог получать только 600 рублей в год, как в Самарской губернии. С целью компенсации этой разницы некоторые местные отделения Управления по делам мелкого кредита добавляли премии, так что отдельные инспекторы мелкого кредита со средним образованием могли получать и 1500 в год, как это было в Московской губернии360.

Несмотря на существовавшие различия между земскими и министерскими служащими, общим для обеих групп кураторов кооперации было участие в миссии модернизации российской деревни. Помощь в развитии кооперативов была представлена в дискурсе этой профессиональной группы как альтруистический вклад в улучшение уровня жизни крестьянского населения и в целом в процветание всей России. В этом смысле кураторы кооперации были частью более широкого круга социальных реформаторов, поставивших свои опыт и знания на службу проекту улучшения общества. В этом они были близки земским статистикам, чей профессиональный этос альтруистического служения обществу исследовала Мартина Меспуле361. Как и в случае земских статистиков, можно выделить кураторов кооперации в единую профессиональную группу, объединенную вокруг общих профессиональных практик. В какой степени совместная работа с кооперативами сглаживала различия между ними?

Отчеты о работе на местах и протоколы собраний составляют основную массу источников моего анализа работы кураторов кооперации. Большинство документов относится к периоду после аграрного поворота 1910 года, убийства Столыпина и отказа от предложенного им проекта преобразования деревни.

К 1910 году среди кураторов кооперации утвердилась коллективная идентичность – проповедников благой вести о спасении деревни через кооперацию или «апостолов кооперации»362, как систематически писал о них автор многочисленных работ о кооперации В. Ф. Тотомианц. Общий дискурс этой профессиональной группы подразумевал, что, оказывая помощь сельским обывателям в рамках сельскохозяйственных кооперативов, инспекторы мелкого кредита, агрономы и инструкторы кооперации непосредственно участвуют в общей миссии по модернизации страны. Она помогала им преодолевать различия, о чем свидетельствует отрывок из отчета 1910 года инспектора мелкого кредита Григория Щербакова:

Хотя Щербаков был министерским служащим, он причислял себя к общей группе защитников «общественных интересов», в которую входили в основном земские служащие. Так же как и агрономы или другие земские служащие, инспекторы мелкого кредита регулярно встречались с сельскими жителями, объясняя им, как вести дела в кооперативе.

На поездки из одной волости в другую и посещение местных кооперативов у инспектора мелкого кредита уходило больше времени, чем на заполнение отчетов и бумаг в местном отделении Государственного банка. В 1913 году каждый инспектор отвечал за надзор в среднем за 29 кооперативами364. Благодаря путевым журналам, которые вели инспекторы мелкого кредита для отчетности о своих перемещениях, мы знаем не только о том, в чем именно заключалась их работа, но и сколько времени инспекторы проводили в деревне. Они посещали сельскохозяйственные кооперативы либо по просьбе самого учреждения, либо в ходе ежегодной ревизии счетов. Инспекторы мелкого кредита Георгий Щербаков в 1910 году и Андрей Чиркунов в 1912 году провели примерно половину рабочего времени в командировках (148 и 112 дней соответственно)365.

Хотя изначально помогать учредителям открывать новые сельскохозяйственные кооперативы было обязанностью инспекторов мелкого кредита, из-за недостаточного их количества в этом деле участвовали не только министерские инструкторы кооперации, но также и агрономы. К 1914 году большинство сельскохозяйственных кооперативов было создано усилиями земских служащих. Для составления заявки куратор кооперации должен был встретиться с учредителями будущего кооператива, чтобы узнать о цели заявки и убедиться в платежеспособности учредителей. Просьба об открытии кооператива содержала краткое описание имущества каждого из 25 учредителей. Хотя изначально учредители могли ходатайствовать о получении аванса только в отделении мелкого кредита при Государственном банке, постепенно земские правления стали также обзаводиться кассами мелкого кредита. Так, в 1911 году касса мелкого кредита при Казанском губернском правлении выдала аванс 84 сельскохозяйственным кооперативам, 28 из которых были открыты с помощью нанятого земством инструктора кооперации366. В 1913 году в Московской губернии треть кредитных кооперативов (41 из 122) и более половины сельскохозяйственных товариществ (13 из 22) были открыты благодаря усилиям земского агронома367.

После открытия кооператива кураторы помогали членам его правления оформить счета и всю нужную документацию. Правильное ведение счетов было центральным вопросом для инспекторов мелкого кредита, так как кооперативы проходили регулярные ревизии. Ревизия счетов могла занять у инспектора мелкого кредита от 6 до 72 часов, но в особо сложных и запутанных случаях она могла длиться две недели368. Если в ходе ревизии были выявлены ошибки в отчетности, инспектор мелкого кредита был обязан исправить их и выявить виновного. Подобные ошибки воспринимались как результат неумения, а не как намеренная недобросовестность, так как за ней не следовали серьезные санкции. Вместо этого инспектор мелкого кредита рекомендовал собрать общее собрание пайщиков, которое бы избрало из своих рядов новых членов в правление369.

Помимо ревизии, местные отделения Государственного банка, а позже и земства, организовывали для счетоводов кооперативов специальные обучающие курсы. Инспекторы мелкого кредита ставили целью научить сельских жителей вести бумаги самим, не полагаясь на помощь сельской интеллигенции370. По выражению одного из инспекторов на съезде 1907 года, «сход часто относится к интеллигенции недоверчиво»371. Даже если «учитель был хороший» и крестьяне ему доверяли, как правило, он не жил в одной и той же волости больше двух-трех лет, то есть после его отъезда сельскохозяйственный кооператив оставался без «руководителя»372. Для решения этой проблемы отделения мелкого кредита и земские правления организовывали краткие курсы и учили членов правления вести счета и бумаги373. К 1913 году члены правления некоторых кооперативов были уже настолько опытными в счетоводстве, что могли проводить постоянную ревизию самостоятельно, а инспектор мелкого кредита проверял документацию кооператива только «раза два-три в год»374.

Члены правления Пролейского кредитного товарищества, Царицынский уезд, Саратовская губерния. Справа, вероятно, инструктор кооперации Т. А. Рублев. В стенгазете позади – портрет Роберта Оуэна (Вестник мелкого кредита. 1913. № 23. С. 846)

В этом смысле российские сельскохозяйственные кооперативы не отличались от кооперативов других промышленных стран, несмотря на устоявшийся в историографии образ неграмотного русского крестьянства. Следует признать, что счетоводство, необходимое для ведения дел в сельскохозяйственных кооперативах, действительно требовало специальной подготовки. Даже в сельскохозяйственных кооперативах североамериканского штата Висконсин, где уровень жизни и образования земледельцев был выше, начиная с 1920-х годов члены кооперативов обучались тому, как вести счета и документацию375.

Участие в более широкой миссии модернизации российского общества в целом приносило кураторам кооперации удовлетворение от своей работы. Так, за шесть лет работы в должности инспектора мелкого кредита потомственный дворянин Т. И. Буйнов успел открыть «свыше пятидесяти товариществ». За это время он «конечно, не только познакомился с населением тех местностей, где они оперируют, но и сам лично приобрел уже некоторый опыт в этом деле и полюбил его»376. Хотя Буйнов проводил «идею народного кредита» только в одной губернии, он чувствовал причастность к более широкому делу по улучшению жизни всего крестьянства, чтобы понимание пользы народного кредита «прочно всосалось в плоть и кровь самого крестьянского населения»377.

Подобное удовлетворение от участия в преобразовании деревни можно наблюдать также и среди кураторов кооперации недворянского происхождения. Например, инструктор по садоводству Растегаев писал: «Считаю себя весьма уживчивым и нетребовательным. В обращении с народом ничего трудного не вижу. Но будучи сам потомственным крестьянином, даже люблю. Только вот досадные трения с начальством»378.

Наименее приятной частью обязанностей кураторов была бумажная работа и составление отчетов для начальства. Например, в 1910 году инспектор Белебеевского уезда Уфимской губернии Г. Щербаков обратился к своему начальнику, главе Управления по делам мелкого кредита в Санкт-Петербурге Л. С. Биркину в таких выражениях:

Не знаю, как у других, но у меня вся эта канцелярщина, писание на машинке, переписка <…> отнимает дни и вечера настолько, что, к сожалению, мало остается времени на поездки в товарищества. Невольно поэтому частенько стала появляться мысль. Что собственно «я» такое. Инспектор ли, канцелярист ли, писатель ли или еще что. Право, чтобы угодить управлению и хотя бы немножечко и иметь возможность и товариществам уделять больше времени, останется последовать примеру многих своих сотоварищей, т.е. смотреть на доклады как на простую формальность и писать о трактуемом предмете не более 10–15 строк или просто ответить на требуемые указом вопросы379.

Инспектор Щербаков предпочел бы проводить больше времени в непосредственном общении с членами кооперативов, но был вынужден проводить много времени за столом в отделении, писать отчеты начальству, а также отвечать на запросы обществ с мест. Хотя канцелярская работа казалась ему менее важной, он был готов составлять подробные отчеты, которые отражали бы всю сложность ситуации на местах. Щербаков осуждал своих коллег, довольствовавшихся краткими, стереотипными ответами. С его точки зрения, невозможно было выполнять работу одновременно и качественно, и быстро.

Согласно первоначальной идее столыпинской реформы учреждения мелкого кредита должны были в первую очередь помогать вышедшим из сельской общины индивидуальным земледельцам. На практике кредитные товарищества открывали обычные члены сельских общин. Инспекторы стали применять новые критерии отбора, чтобы не только определить кредитоспособность учредителей, но и удостовериться, что они будут внедрять технические нововведения в своих хозяйствах. Как показал Я. Коцонис, образцового земледельца, подходящего по таким критериям, называли «трудящимся крестьянином», так как он был достаточно зажиточным, чтобы внедрять технические улучшения, но при этом все нужные работы выполнялись силами рук своего же домохозяйства380. Одним из основных опасений кураторов кооперации было то, что экономическое неравенство в деревне усугубится, если кооперативы позволят и без того обеспеченным домохозяйствам стать еще богаче.

Кураторы кооперации стремились отбирать в ряды членов кооперативов крестьян среднего достатка. Если при личной встрече с учредителями нового кооператива инспектор мелкого кредита подозревал, что земледельцы не будут вкладывать полученные в кредит деньги в улучшение производства, а потратятся на покупку зерна, то он мог отклонить заявку, мотивируя это «полным непониманием задач мелкого кредита местным населением, ожидающим от кассы субсидий на продовольственные нужды»381. Некоторые инспекторы мелкого кредита осуждали тех членов сельской общины, которые больше не занимались земледелием. По мнению инспектора мелкого кредита в Пермской губернии А. Спасского, бросившие земледелие сельские жители не должны получать кредит:

У населения Устиновской волости почти нет никаких подсобных промыслов, оно не отличается трудоспособностью, предприимчивостью и энергией, в своем главном занятии, земледелии, не вводит никаких усовершенствований, не старается об улучшении и усовершенствовании его, но ведет дело по старым укоренившимся порядкам. Некоторые жители Устиновской волости бросают и вовсе сельское хозяйство и идут в город на различные работы, идут в Сибирь и с открытием навигации ищут более легкой работы чем хлебопашество, не потому что оно не дает им никаких доходов, но потому что они привыкли к бродячей жизни и оседлая жизнь с ее упорным трудом им не по душе382.

Согласно Спасскому, крестьяне были обязаны заниматься земледелием, другой образ жизни свидетельствовал об их нравственном упадке. Даже те, кто искал иные источники заработка и покидал деревню на сезонные работы, парадоксальным образом воспринимались им как ленивые. Конечно, данное утверждение выявляет презрительное отношение Спасского к сельским обывателям, так как он отказывал им в праве самим решать, какие занятия были для них самыми выгодными. Трудно судить, насколько пример Спасского репрезентативен среди других инспекторов мелкого кредита. Однако можно сказать точно, что устоявшиеся стереотипы о том, какими должны быть крестьяне, чтобы заслужить кредит, играли важную роль на начальном этапе создания кооператива, когда от инспектора зависело, одобрит он заявку или нет.

Для того чтобы не усугублять экономическое расслоение деревни, инспекторы мелкого кредита постепенно приходили к тому, что их рабочая практика все больше сходилась с доминировавшим среди земских служащих убеждением о необходимости сохранить сельскую общину. Хотя некоторые заявки и соответствовали изначальной идее столыпинской реформы поддержать индивидуальных земледельцев, инспекторы могли отказать в создании кооператива, если им казалось, что учредители «имеют целью устраивать чисто коммерческие дела»383. В отсутствии каких-либо формальных критериев инспекторы принимали решения, ориентируясь на личные впечатления. Вероятно, шансы отказа увеличивались, если учредители представляли собой небольшую группу живущих в одной деревне зажиточных домохозяев. Например, в 1913 году инспектор мелкого кредита Д. Н. Попов мотивировал отказ в открытии своим «личным впечатлением» об уполномоченном, который, несмотря на свою «безупречную репутацию», выглядел подозрительно: «чуется за этим еще нечто, личное»384.

Хотя может показаться, что инспекторы мелкого кредита отказывали некоторым заявкам об открытии кооператива произвольно385, все-таки эти решения следовали определенной логике. Во-первых, размер будущего сельскохозяйственного кооператива мог не соответствовать тому, каким себе его представляет инспектор кооперации. При этом среди инспекторов мелкого кредита не было согласия относительно того, сколько дворов должен объединять кооператив: несколько десятков, сотен или тысяч. На уровне Комитета разные авторы предлагали разные ответы на этот вопрос: одни авторы выступали за кооперативы от 500 до 1000 домохозяйств386, другие – за «крупные регионы» от 2000 до 3000 домохозяйств387. В своей работе инспекторы были вынуждены опираться на местные условия региона. Некоторые заявки были отвергнуты, потому что они объединяют только «112 крестьянских дворов»388 (Ново-Никольская волость Вологодской губернии). Другие, наоборот, потому что они охватывали «очень обширный район деятельности» (вся волость Подболотная Вологодской губернии)389. По-видимому, отказывая той или иной заявке, инспекторы мелкого кредита стремились не столько наказать крестьян за их предполагаемое невежество, сколько выбрать из их рядов достойных кандидатов для развития кооперативов.

Дискурс о том, какими должны быть кооперативы и как должны себя вести крестьяне, сопровождавший распространение кооперативов, уже был предметом исследований. Я. Коцонис в книге 1999 года высказал мнение, что кураторы кооперации не предполагали участия крестьян в управлении сельскохозяйственными кооперативами390. Исследования последующих лет показали, что сельские обыватели желали улучшить свое материальное положение и получить доступ к новым потребительским товарам, и это стремление стимулировало экономическое развитие391. Однако до сих пор было мало известно о том, как сельскохозяйственные кооперативы работали на самом деле. Как участие в сельскохозяйственном кооперативе повлияло на другие практики сельских жителей?

Кураторы кооперации видели в сельскохозяйственных кооперативах место, где крестьянское население сможет обучаться новым формам участия в общественной жизни, более близким к городским нормам поведения, нежели бывшие в ходу у сельского населения. После революции 1905 года появилось больше возможностей для встреч и совместной работы представителей интеллигенции и сельских обывателей. С точки зрения представителей интеллигенции, были созданы благоприятные условия для того, чтобы крестьянское население перенимало городские нормы поведения, просвещалось, соблюдало общественный порядок и таким образом превращалось в граждан392. Стали ли сельскохозяйственные кооперативы школой гражданственности для крестьян? Чему учили кооперативы?

Рассмотрим сначала, что собой представляло правление сельскохозяйственного кооператива. Формально пайщики были равны между собой, а членство открыто для любого жителя старше 18 лет в пределах обозначенной в уставе товарищества местности. В действительности пайщиками были только главы семейств, представлявшие отдельный крестьянский двор. Часто в правлении сельскохозяйственного кооператива общее собрание членов избирало людей, уже состоявших в волостном правлении, а также старост или писарей сельского общества. Например, так было со ссудо-сберегательным товариществом при Нероновском волостном правлении в Костромской губернии, открытом в 1893 году. В 1910 году председатель правления Егор Федоров был старшиной, а делопроизводителем служил волостной писарь, почетный гражданин Федор Алякритцкий393. Можно предположить, что общее собрание членов выбирало в председатели правления человека, уже признанного, наделенного символической властью и хорошей репутацией394.

Сфера деятельности и полномочия сельскохозяйственных кооперативов и сельских общин различались. Сельские общества решали в первую очередь вопросы пользования общинной собственностью, такие как распределение земель между дворами, управление непахотными землями и т. д. Кроме того, они устанавливали сроки проведения сельскохозяйственных работ и решали, как тратить средства сельского общества. Решения их носили обязательный характер для всех членов общины. В отличие от них, сельскохозяйственные кооперативы не были органом местной административной власти, их решения не были обязательными. Кооперативы служили в первую очередь в качестве сельского банка, но не решали земельных вопросов. Наконец, их границы не совпадали с границами общины, так как район деятельности сельскохозяйственных кооперативов мог охватывать целую волость или только ее часть.

Появление новой формы объединения в дополнение к сельской общине открывало новые возможности. В отличие от сельской общины, в собраниях которой могли принимать участие только крестьяне, состоявшие в ней, в сельскохозяйственный кооператив мог вступить (или просто присутствовать на общем собрании членов) выходец из любого сословия при условии, что он проживал в районе его деятельности. Именно поэтому в составе правления сельскохозяйственных кооперативов зачастую можно было встретить представителей сельской интеллигенции: учителей или священников. По данным полиции за 1910 год, в Тверской губернии половина кредитных товариществ (17 из 37) выбрали священника в качестве председателя правления, а еще в 5 товариществах они входили в состав правления395. Это можно объяснить не только тем, что священники соглашались вести бумаги и счета товарищества на добровольной основе, но также и тем, что авторитет пастыря наделял новоиспеченный кооператив определенной символической властью среди своих членов, после чего он мог восприниматься как серьезное учреждение.

В случае, если в правление попадали политически активные люди, сельскохозяйственные кооперативы могли стать для них ареной деятельности, особенно если им был закрыт путь в состав волостного правления или сельского общества. В 1910 году в той же Тверской губернии в правлении Спасского ссудо-сберегательного товарищества членом совета состоял крестьянин Ф. Галунов. По данным полиции, он «по убеждениям своим принадлежал к Партии народной свободы (кадетов.– А. С.)» и «осуждал бюрократию в своем письме к одному из крестьян»396. Его сын П. Ф. Галунов, бывший студент Санкт-Петербургского университета, был, по утверждению полиции, «политически неблагонадежен» и, кроме того, состоял «членом второй государственной Думы», действовавшей с 20 февраля по 3 июня 1907 года397.

В более консервативный период, последовавший после революции 1905 года, кооперативы предоставляли возможность легального участия в общественных делах. Пример Галуновых не был уникальным. В Замытском товариществе той же губернии один из членов правления, Смирнов, вел переписку с крестьянином В. Толмачевским, которого полиция охарактеризовала следующим образом: «очень вредный социалист-революционер и трудовик, бывший член государственной Думы»398. То, что люди, избранные на ответственные должности в кооперативах, поддерживали личные связи с другими политически активными крестьянами, проживавшими в других регионах, можно интерпретировать как свидетельство гражданского участия. Трудно сказать, насколько их деятельность в кооперативе была политизирована, но можно утверждать, что кооператив предоставил возможность таким людям участвовать в управлении на местном уровне, будучи при этом вписанными в более широкое общественное движение, в условиях, когда политическая деятельность преследовалась полицией.

Кроме того что сельскохозяйственные кооперативы позволили представителям разных сословий регулярно встречаться на условиях формального равенства, они также стали первыми объединениями, где крестьянское население массово столкнулось с новыми для них практиками политического представительства, коллективного обсуждения вопросов и тайного голосования.

Привычной практикой коллективного обсуждения был сельский сход, проходивший под открытым небом при хорошей погоде или в большой избе – при плохой. Порядок, которому следовали ораторы, участвовавшие в нем, был не совсем ясен внешним наблюдателям, так же как процедура голосования, когда побеждала та партия, голоса в поддержку которой звучали громче399. Практики сельскохозяйственных кооперативов были прямо заимствованы из установленных в представительных демократиях правилах. На общем собрании, которое часто проходило в помещении сельской школы, пайщики сидели напротив членов правления, последние следили за тем, чтобы прения следовали повестке дня.

На плечи инспекторов мелкого кредита легла задача научить крестьянское население этим новым практикам, заимствованным из городской культуры политического представительства, непривычной для сельского населения. На собрании инспекторов мелкого кредита в 1907 году один из них утверждает, что собрания членов сельскохозяйственных кооперативов «имеют воспитательное значение», так как приучают «спокойно без шума и ссор решить общественные вопросы»400.

Согласно дискурсу модернизации деревни инспекторы оправдывали внедрение новых практик несовершенством старых. Собрание, проходящее в помещении, где пайщики сидят за партами, наподобие депутатов Думы, было представлено как более современное, нежели сельский сход, при котором участники стоят в случайном порядке. Инспекторы мелкого кредита рекомендовали, «чтобы участники собрания не стояли бы беспорядочной толпой как на сходе, а сидели бы на школьных скамьях»401. При этом инспектор Т. И. Буйнов признавал, что «крестьяне чувствуют себя несколько неловко, они смущены, так как не привыкли сидеть в присутствии начальства»402. Новая практика представительства пугала крестьян, потому что обязывала их приспосабливаться к непривычным правилам поведения.

Кажется, что сельские жители достаточно быстро усваивали новые правила поведения на общем собрании членов кооператива. По крайней мере, мне не встретилось жалоб на то, что крестьяне отказываются их соблюдать, в отчетах инспекторов мелкого кредита о работе с кооперативами. Наоборот, инспекторы ценили, когда крестьяне сами следили за выполнением правил: «Чего кричишь, здесь тебе не сход!»403 Вероятно, среди крестьянского населения новые практики встречали искреннюю поддержку, так как соблюдение ими правил нельзя объяснить только тактикой притворного повиновения как одного из способов выразить свое несогласие или протест в скрытой форме404.

Общественный контроль за делами и расходами в сельскохозяйственных кооперативах открывал возможность выразить недовольство тем, как правление волости или сельского общества вело дела. По свидетельству инспектора мелкого кредита Буйнова, «крестьяне по собственной инициативе предъявляют на сходах требование к волостному начальству, чтобы оно представляло им отчет и объяснение в расходовании мирских сумм, и даже были попытки выбирать особых лиц для контроля действий должностных лиц»405. Буйнов видел в этом доказательство того, что кредитное товарищество стало настоящей школой гражданского участия: «сознательности крестьян в области общественных дел сильно помогло кредитное товарищество с организованным в нем порядком ведения дел и контролем денежных сумм»406. Хотя Буйнов оценивал эти явления как «пробуждение общественных инстинктов» и «нравственное развитие»407, подобные изменения свидетельствуют о постепенном распространении в деревне принятых в городской культуре практик гражданского участия.

Итак, сельскохозяйственные кооперативы действительно способствовали культурной интеграции сельского населения в общее гражданское пространство городских культурных практик. Более того, кооперативы открыли возможность легально участвовать в общественной жизни в условиях политической реакции после 1908 года.

Одной из основных задач сельскохозяйственных кооперативов было предоставление земледельцам доступа к кредитам по неспекулятивной ставке. Если у местных ростовщиков ставка под кредит могла превышать 50%, в кооперативах и других учреждениях малого кредита она ограничивалась 8–12%408. Цель освобождения земледельцев от власти ростовщиков была достигнута к 1910-м годам. Другой задачей было повышение производительности крестьянских хозяйств за счет внедрения новых методов и сельскохозяйственных машин. В какой степени поведение членов кооператива соответствовало ожиданиям агентов, которые их контролировали? Для того чтобы ответить на этот вопрос, рассмотрим сначала, как члены кооператива распоряжались полученными в кредит суммами.

По замыслу аграрной реформы, народный кредит должен был идти на так называемые «производственные» нужды, а не на «потребительские». Ссуды, полученные в учреждениях мелкого кредита, должны были идти на повышение производительности хозяйств. Именно поэтому земства массово нанимали агрономов, чтобы они советовали местным товариществам, какие именно меры лучше принять: использовать металлический плуг вместо деревянной сохи; купить сортировочную машину для зерна, чтобы отбирать наиболее крупные зерна для посевов; заменить трехполье многопольем; приобрести племенного производителя для улучшения пород скота; построить теплое стойло для зимовки скота; приобрести специализированные корма и т. д. В действительности земледельцы предпочитали использовать кредит не столько для более интенсивного использования уже существующих земель, сколько для увеличения площади обрабатываемых земель. Таблица 1, построенная историком А. П. Корелиным на основе статистических данных Государственного банка, позволяет проследить, как крестьянское население использовало кредиты, полученные в сельскохозяйственных кооперативах.

Как мы видим, четверть сумм, предоставленных в кредит, использовалась для увеличения вспаханной площади путем ее покупки или аренды. Еще около 20% кредитов шло на покупку скота. В исследуемый период члены кооперативов стабильно предпочитали вкладывать в недвижимость, а не в новое оборудование. Доля ссуд на покупку техники, семян или кормов была стабильно низка (3,4 и 1,8% соответственно на 1914 год). Можно ли в этом видеть неудачу кооперативов?

Таблица 1. Назначение ссуд в кредитных и ссудо-сберегательных товариществах в 1901, 1907 и 1914 годах (в %) (построена по: Корелин А. П. Сельскохозяйственный кредит в России. C. 176)

Указанные в таблице показатели не стоит принимать за четкое отражение действительности, так как числа эти являются средним арифметическим от показателей регионов всей Российской империи. Конечно, они могут быть использованы, чтобы выявить общие контуры и тенденции, но не стоит принимать их некритически. Среднеарифметические показатели не берут в расчет разницу между губерниями Центрального промышленного региона России, Западными и Юго-западными землями империи, где климатические и социально-экономические условия были более благоприятны для интенсивного земледелия. В этих регионах товарное земледелие было введено раньше, тогда как в большинстве сельскохозяйственных регионов Центральной России продолжало развиваться экстенсивное земледелие.

Использование кредитов для расширения площадей посевов свидетельствует скорее о рациональном расчете крестьян, нежели о провале кооперативов или отсталости местных хозяйств. Единственным земледельческим регионом на территории России, где было выгодно вкладывать деньги в интенсификацию и механизацию производства, был регион Черноземья, где были высокими одновременно и плотность населения, и урожайность земель. В других регионах Российской империи было невыгодно покупать дорогие сельскохозяйственные машины, так как там проблему составлял избыток рабочей силы. Таким образом, только в Черноземье переход к интенсивному сельскому хозяйству мог дать быстрое повышение урожайности, однако сохранение даже в этом регионе экстенсивных методов земледелия не объясняется лишь одним недостатком средств на покупку техники и семян409. Как показал историк Д. Керанс в своем исследовании Тамбовской губернии, начиная с 1910-х годов все больше земледельцев внедряли новые методы ведения земледелия410, при этом общие среднеарифметические показатели не отражали этих достижений, оставляя впечатление общего провала.

Если вместо средних показателей по всей империи перейти на уровень отдельного кооператива, то можно отметить явные успехи в деле распространения новых методов земледелия. Некоторые виды сельскохозяйственной техники, например машина для сортировки зерна, пользовались массовым спросом. В апреле 1914 года кредитное товарищество Александровской волости в Пермской губернии обратилось в Министерство земледелия с ходатайством о предоставлении субсидии на покупку такой машины для будущего прокатного пункта: «До сих пор мы, крестьяне, при посеве хлебов, мало заботились о том, как сеять и что сеять»411. Просители прибегли к привычной стратегии, преувеличивая свое убогое и жалкое положение. Крестьяне изображали себя невежественными земледельцами, не знающими, какую роль в урожайности играет размер семян, чтобы соответствовать господствовавшим представлениям о крестьянском сословии как поголовно невежественном. Однако в этом изображении была доля правды. Как показал Д. Керанс, большинство крестьян действительно не устанавливали связи между размером семян и урожайностью, пока агрономы не посоветовали им выбирать только крупные зерна для посева412.

Именно сельскохозяйственные кооперативы позволили обойти инертность сельской общины, способствовавшей воспроизводству уже установившихся практик, таких как посев зерен без их предварительной сортировки. Поскольку кооператив создавался в дополнение к существующим сельским общинам, он позволял агрономам давать советы тем земледельцам, которые были в этом заинтересованы, без того, чтобы остальные члены общины видели в этом угрозу для общинных практик. Еще более важным было то, что кооператив мог выделить кредит на нововведение, на которое бы сельский сход отказался давать ссуду. Как показала К. Годен, правления сельских обществ были неспособны принимать непривычные решения, которые изменяли устоявшийся порядок дел413. Это объясняется не столько активным сопротивлением нововведениям, сколько отсутствием специальной подготовки у сельских старост, перегруженных обычной административной работой.

Сельскохозяйственные кооперативы благодаря советам агрономов способствовали распространению аграрных нововведений с 1910 по 1914 год. Хотя этот период оказался коротким и только некоторые практики были изменены, но процесс изменений все же начался и встречал все большую поддержку среди крестьянского населения. Новое поколение земледельцев, интересующихся новыми методами земледелия и жаждущих улучшить свой уровень жизни, с интересом слушало советы кураторов кооперации. На собрании инспекторов мелкого кредита в 1907 году инспектор В. Танаисов рассказывал, что во время его визитов в кооператив нередко приходили жители соседних деревень. Танаисов утверждал, что среди крестьян есть любознательные люди с «жаждой знаний», которые «читают» и даже «по астрономии что-то могут сказать»414. Именно к ним обращался инспектор с целью пробудить желание изменить методы сельскохозяйственного производства. Самой сильной мотивацией для крестьян, по мнению Танаисова, было улучшение уровня жизни, поэтому он приводил им в пример датских кооперированных земледельцев:

Вы представьте себе книжку с такими иллюстрациями: положим, там будет изображена баба в поле, а одета как у нас дама, барыня, да оказывается, что у этой барыни всего каких-нибудь 5 десятин. Отработал там крестьянин, пьет кофе, спит в постели; а у нас – нет. Я думаю, это бы подвинуло наших крестьян: у нас ведь по 30 десятин, а мы в хлеву живем415.

Картины процветания и изобилия были призваны убедить крестьян в том, что необходимо активно участвовать в кооперативе и использовать кредиты с целью внедрить интенсивные методы сельского хозяйства. Участие в сельскохозяйственном кооперативе поэтому не свидетельствует о политизации крестьян. В этом смысле российские кооперативы, как и в других промышленных странах, просто предоставляли новые возможности земледельцам, как показал Н. Миньеми на примере Франции и Италии416. Даже у агентов полиции господствовало мнение, что, вступая в кооператив, крестьяне руководствуются здравым смыслом и экономическим расчетом, нежели политическими абстрактными идеями:

Общества эти, несомненно, развивают и в крестьянской среде самосознание, но попытки некоторых отдельных лиц под прикрытием кооперации отклониться от прямой цели, безусловно разбиваются о здравый практический смысл крестьянства, вкладывающего в эти учреждения свои средства и требующего от правления строгого соблюдения нормального чисто коммерческого ведения дела, опасаясь утерять свои вклады417.

Накануне Первой мировой войны все больше и больше земледельцев, казалось, были готовы изменить свои методы ведения сельского хозяйства, следуя советам агрономов в надежде повысить урожайность. Однако местные разрозненные успехи трудно измерить. Один регион, однако, ярко выделяется именно тем, что в нем сельскохозяйственным кооперативам удалось объединить производителей, перешедших на товарное производство, – это Западная Сибирь с ее кооперативными маслодельнями.

Успех сибирского кооперированного маслоделия был результатом целого ряда факторов, а не только успехом кооперативной формы организации. Как и в других странах, отрасль молочного производства в России переживала на рубеже веков этап профессионализации и технической модернизации418. Для того чтобы обеспечить продукцию стандартного качества на маслодельнях, где переработка молока была механизирована, были необходимы эксперты, получившие специальную подготовку. В 1896 году были открыты железнодорожные ветки в Курган и Томск, соединившие Южный Урал и Западную Сибирь с национальным рынком. Развитию на этом новом рынке именно кооперативных форм объединения, а не частных предприятий, способствовала государственная политика по финансовой и административной поддержке маслоделен, а также помощь агрономов и кураторов кооперации. На начальном этапе формирования рынка агрономы способствовали тому, чтобы местные производители создавали артели для совместной переработки молока в масло и сбыта вместо того, чтобы просто сдавать молоко скупщикам или частным маслоделам419. Другим важным фактором было то, что центральные власти разрешили создать Союз сибирских маслодельных артелей, учрежденный в 1907 году в Кургане. Это позволило разрозненным маслодельным кооперативам объединить свои капиталы и выступить в качестве серьезного игрока на оптовом рынке. Конъюнктура рынка была благоприятна: сливочное масло пользовалось спросом за рубежом, в основном в Англии. В 1914 году Союз сибирских маслодельных артелей вытеснил большую часть мелких торговцев и стал одним из важнейших экономических игроков в своей отрасли. Земледельцы, состоявшие пайщиками, получали достаточную долю прибыли от продажи сливочного масла на международном и национальном рынках, поэтому кооперативы пользовались поддержкой у населения. Агрономам не приходилось уговаривать крестьян, если они предлагали меры по повышению производительности молочного производства420.

Таким образом, сельскохозяйственные кооперативы действительно смогли предоставить крестьянскому населению доступ к нововведениям. Успех зависел в первую очередь от местных экономических и климатических условий, а не от степени убежденности в кооперативных идеях. В благоприятных условиях, то есть когда земледельцы могли продавать свою продукцию на национальном или международном рынке, пайщики более охотно следовали советам агрономов. Не стоит видеть в покупке малых сельскохозяйственных машин свидетельство того, что сельские обыватели представляли себе модернизацию деревни так же, как ее видели кураторы кооперации. Необходимо выяснить, какие аспекты проекта осовременивания деревни, внедряемого кураторами кооперации, действительно привлекали сельское население, а какие – нет.

Письма одиннадцати рядовых членов кооперативов, в которых они рассказывали о своих впечатлениях от заграничной экскурсии, организованной Союзом сибирских маслодельных артелей в 1914 году, являются редким источником, в котором можно услышать голос самих крестьян.

Поездка была организована с целью убедить крестьянское население в важности кооперативов и в обоснованности советов агрономов. Она состоялась благодаря энергичному немарксистскому социалисту Н.В. Чайковскому, работавшему в правлении Союза. Подобные поездки для крестьян были редки, но Союз не был единственным организатором таких выездов. Министерство земледелия также организовало несколько подобных заграничных поездок, чтобы убедить земледельцев ввести нововведения в сельском хозяйстве421. Заграничная экскурсия Союза сибирских маслодельных артелей продлилась шесть недель, в течение которых двадцать человек лично ознакомились не только с немецкими, британскими и датскими кооперативами, но также с кооперативами в Европейской России422. Большинство участников составляли крестьяне, но их сопровождали сельский учитель, агроном и сам Н.В. Чайковский. Некоторым участникам уже «приходилось бывать в разных странах», например в «Японии, Индии, Турции», как и в европейской части Российской империи423.

По возвращении в начале лета 1914 года Союз попросил участников экскурсии описать свои впечатления от путешествия. Если рассматривать эти письма с достаточной осторожностью (участники экскурсии не были среднестатистическими сельскими обывателями, а их письма были отчетом перед Союзом), то можно проследить, как земледельцы желали представить себя и какие отношения у них складывались с кураторами кооперации.

Хотя основной целью поездки было убедить земледельцев, что, объединив свои средства благодаря кооперативу, даже малоземельные хозяйства смогут повысить урожайность и продавать свою продукцию на более выгодных условиях, организаторы экскурсии опасались, что сильная разница в уровне жизни между западными странами и Россией обескуражит экскурсантов:

Переход от сибирского хозяйства, основанного на общинном укладе, с кормлением коров яровой соломой чуть не под открытым небом, к датскому интенсивному хуторскому хозяйству, с теплыми коровниками, с покупными сильными кормами, кормовыми нормами, контрольными союзами и т.д. и т.д.– может прямо-таки ошеломить экскурсантов и привести к мысли, что все это доступно только богатым датским хуторянам, а не бедным русским общинникам424.

Таким образом, основной акцент пропагандисты кооперативов, такие как Н.В. Чайковский, ставили на организационных различиях между Данией и Сибирью. С их точки зрения, достаточно было развить кооперативы и следовать советам агрономов, чтобы превратить сибирскую деревню в процветающий край. При этом мы нигде не встречаем упоминания о климатических различиях. В Дании мягкий морской климат и температура зимой в среднем не опускается ниже –5°, тогда как в Сибири с ее суровым резко континентальным климатом зима гораздо дольше и холоднее.

В письмах экскурсантов воспроизводилась основная идея кураторов кооперации: достаточно лишь перенять интенсивные методы ведения сельского хозяйства и сибиряки станут похожими на датчан. Других объяснений, почему в Дании крепкие хозяйства, кроме того что они объединились в кооперативы и ввели интенсивное земледелие, так что «все население живет на хуторах, каждый крестьянин на своей земле», письма не содержат425. Хотя дома датчан разбросаны по окрестностям, они «дорожат кооперативной жизнью». Этим они обязаны просвещению, полученному в сельских школах426. Экскурсанты предсказуемо удивлялись, что в Дании «каждый вершок земли использован, каждая вещь на своем месте», а «в свободное время они развлекаются не сивухой, а разумными увеселениями»427.

Таким образом, сельскохозяйственные кооперативы были призваны преобразовать все стороны деревенской жизни: методы производства, переработки и продажи сельской продукции, а также способы проведения досуга. Кооперативы обеспечивали правовую основу для новой формы социальной организации, чтобы вести совместное хозяйство минуя сельскую общину. Кроме того, они служили каналом распространения знаний. Все эти стороны современности, проводником которой были кооперативы, привлекали экскурсантов. В письмах, однако, можно встретить и другой запрос: желание, чтобы с ними обращались достойно, как с равными.

Во время экскурсии сибирские земледельцы увидели не только, как датчане устраивают свои хозяйства, но и то, какими правами и свободами пользуются немецкие, английские и датские трудящиеся. Эту сторону модернизации экскурсанты приняли с энтузиазмом и желали ее воплощения в России. В письмах разных экскурсантов можно встретить восхищение тем, что земледельцы других стран имеют широкий доступ к бесплатному образованию. Сельские школы в датской деревне удивляли их не только своей «густой сетью», но и тем, что датчане начинают «обязательно учить своих детей грамоте <…> с пяти лет дома, между делами обучают свое дитя азбуке и книжке» и при этом «не ждут ничего от правительства, они сами себе устраивают сборы на школы, строят их и учатся»428. Свобода слова и собраний также впечатлили экскурсантов. По выражению одного из них, «я никогда не ушел бы из Гайд-Парка (Лондонский сад), где ежедневно трудовое население может высказывать свои мысли и думы, не нарушая порядка»429.

Из этих писем можно заключить, что крестьянское население стремилось получить больше прав и свобод, чем было возможно в царской России. Они сожалели не только о притеснениях со стороны полицейского надзора, но и о своем подчиненном положении сельской интеллигенции. Когда один из экскурсантов увидел, что в других странах кураторы кооперации общаются с земледельцами на равных, он пожалел о том, что такого не бывало в его личном опыте: «Держат-то они себя не как начальство, а как товарищи и советники в крестьянском деле. Вот бы нам таких!»430 Этот вывод оказался одним из непредвиденных организаторами последствий экскурсии. Сибирские земледельцы увидели не только процветающие кооперативы в Западной Европе, но также и возможность равных отношений между рядовыми членами кооперативов и сельской интеллигенцией.

И все-таки одну сторону модернизации экскурсанты отказались принимать как изменение в положительную сторону. Крупные механизированные заводы, чье распространение было ценой, которую промышленные страны платили за процветание, не вызвали восхищения431. Посетив механизированные производственные цеха при союзах потребительных обществ в Германии и Англии, некоторые сибиряки выразили свое неприятие новых форм контроля, которые такие заводы устанавливали для рабочих. Утилитаризм, дисциплинарный контроль и рационализация каждой секунды труда рабочих вызвали отторжение у одного из экскурсантов: «Мы попали в такое положение, когда приходилось перенимать дисциплину от английского закона, который заставлял перерождать самого себя и быть весьма аккуратным»432. Другой сибиряк, казак Г. Потапов, прямо сказал, что промышленный труд создает иное отношение ко времени и самоконтролю, которое сравнимо в его личном опыте только с армейской дисциплиной:

По виду будто все чисто ходят, сладко кушают, квартиры с комфортной обстановкой в городах и селениях <…>. Само собой, точно по команде, кто-то заставил людей подчиняться общему и точному правилу, и получилось, что всюду и каждый должен знать время, и без минутного промедления. И все это потому, что люди стали слугами машин, которые не допускают опозданий или пропусков. <…> Получается точь-в-точь наш дисциплинарный батальон. Я лично так жить не могу, и не завидую западному люду433.

Сибирские земледельцы избирательно относились к разным сторонам современности и не принимали ее слепо. Если улучшение сельского хозяйства казалось им полезным преобразованием, то радикальное изменение привычных форм занятости и собственной идентичности вызывало отторжение: «Прежде чем стали мы маслоделами, прежде чем стали мы лавочниками, мы были, есть и будем сельскими хозяевами»434.

В целом экскурсия достигла цели, поставленной организаторами: побудить ее участников изменить методы ведения сельского хозяйства. Были, однако, и непредвиденные результаты. Так, экскурсанты, увидев кооперативы других стран, оказались еще более недовольны тем, что кураторы кооперации не обращаются с ними на равных. Можно предположить, что поездка подогрела у экскурсантов желание принять большее участие в управлении местным сельскохозяйственным кооперативом. Первая мировая война, начавшаяся всего через месяц после их возвращения, изменила расстановку сил между рядовыми членами кооперативов и кураторами кооперации.

* * *

В период с 1895 по 1914 год министерства финансов и земледелия поддерживали развитие сельскохозяйственных кооперативов как одно из средств проведения аграрной реформы. Изначальные содержание и цели претерпели изменения в ходе воплощения реформы. Земельный компонент, а именно ослабление сельской общины, не был реализован. В центре реформы после 1910 года оказалась задача введения технических новшеств в среде крестьянского населения с целью повышения производительности хозяйства и перехода к товарному земледелию. Правительственная поддержка кооперативов была не только финансовой, но и организационной. Открыть сельскохозяйственный кооператив стало проще. Появилась разнородная группа кураторов кооперации, задачей которых было оказывать помощь правлениям местных кооперативов в их повседневной работе.

Несмотря на различия между инспекторами мелкого кредита, работавшими на Министерство финансов, и земскими работниками, в большинстве своем агрономами, кураторы кооперации разделяли общее видение сельского мира и были объединены одними и теми же профессиональными практиками. Благодаря их усилиям сельскохозяйственные кооперативы смогли распространить среди крестьянского населения новые методы ведения хозяйства. Кроме того, общие собрания пайщиков приучали сельских обывателей к практикам представительной демократии и к нормам городской культуры.

Тем не менее сельскохозяйственные кооперативы так и не решили аграрный вопрос435. Хотя правительство финансировало наем агрономов и создание сельскохозяйственных кооперативов, оно само же и препятствовало их объединению в союзы. Без этого мелкие местные кооперативы не могли стать весомым игроком на оптовом рынке.

Вопрос о развитии сельскохозяйственных кооперативов и о содержании аграрной реформы ставился в рамках более широкого общественного обсуждения пути развития России. Идеализированный образ того, каким должно быть общество, чтобы заслужить право называться современным, был европоцентричным и больше всего соответствовал промышленной Англии. Другие страны представлялись в сравнении с ней недостаточно современными, так что страх быть отставшей страной служил для реформаторов важным стимулом к тому, чтобы развивать сельскохозяйственные кооперативы. Они были призваны приблизить Россию к образу современного общества, совпадавшему во многом с представлением о западных странах. Так сельскохозяйственные кооперативы стали одним из проявлений того, что историк Р. Фридель назвал «культурой совершенствования», то есть глубоко укоренившейся верой в то, что любое дело можно сделать еще лучше436. Все эти усовершенствования приводили не только к непредвиденным последствиям, но часто и к результатам прямо противоположным тому, что ожидалось. Рассмотрим теперь, какие формы культура совершенствования через кооперативы принимала в городах.

Несмотря на робкие завоевания революции 1905 года, жители Российской империи так и не стали равноправными гражданами. Общество оставалось сословным, каждое из сословий было наделено своим набором прав и обязанностей. Свобода слова, собраний и объединений, объявленная в манифесте 17 октября 1905 года, была фактически отменена 3 июня 1907 года после роспуска Второй Думы. Возврат к репрессивной политике в 1908 году снова сузил горизонт возможностей для разных форм объединений, в особенности для профсоюзов и политических партий. По мнению экономиста С. Н. Прокоповича, процитированного выше, эта политическая ситуация мешала развитию кооперативов. Как же объяснить то, что потребительские общества все равно продолжали развиваться? И как в кооперативах сотрудничали выходцы из разных сословий?

Российские исследователи относят потребительские общества к явлениям гражданского общества, наряду с неправительственными организациями, благотворительными обществами, кружками и издательскими инициативами438. Господствующий нарратив противопоставляет государство и общество, представленное в том числе и кооперативами. Моя работа тоже рассматривает городские потребительские общества как институт, с помощью которого жители Российской империи могли участвовать в гражданской деятельности, когда другие пути были для них закрыты. Вместе с тем я хотела бы вписать кооперативы в более широкий контекст, а именно контекст представлений элиты российского общества о Западе и современности и их влияния на практики общественного участия. В царской России, так же как и в других промышленных странах, городские потребительские общества предоставляли своим участникам возможность скрытого политического участия. Вслед за антропологом Джеймсом Скоттом исследователи кооперативных движений относят участие в кооперативах к одной из форм скрытого проявления политического протеста439. К ним относятся протест на материальном уровне (мелкое воровство, отлынивание от работы), на уровне статуса (проявление презрения) и в символическом плане (распространение слухов, гетеродоксальных верований)440.

Как именно потребительские общества создавали возможность для политического действия? Было ли оно протестным или, напротив, созидательным? В отличие от сельскохозяйственных кооперативов, потребительские общества выглядели в глазах правительства подозрительными, так что полиция пристально следила за ними. Правительство с опаской смотрело на другие промышленные страны, где рабочее и кооперативное движения выступали заодно441. Как люди, которые создавали, развивали и распоряжались кооперативами, приспосабливались к этой неблагоприятной политической ситуации?

Со времени появления первых потребительских обществ в 1860-х годах их деятельность находилась под наблюдением Министерства внутренних дел, наряду с другими некоммерческими и благотворительными обществами. Устав потребительского общества, разработанный в 1860-х годах Санкт-Петербургским отделением Комитета о сельских ссудо-сберегательных и промышленных товариществ при МОСХ, определял их как особый тип предприятия с переменным капиталом и составом пайщиков, возникающий в результате «объединения нескольких лиц, целью которого было не получение прибыли, а осуществление общей деятельности»442.

Положение 1895 года об учреждениях мелкого кредита способствовало развитию не только сельскохозяйственных, но также и других видов кооперативов. Благодаря усилиям членов Комитета, а особенно полковника Н. П. Гибнера, Министерство внутренних дел учредило текст нормального устава потребительских обществ 13 мая 1897 года443. Эта законодательная база, ставшая обязательной для всех потребительских обществ, упрощала и ускоряла открытие новых учреждений. Однако одновременно она закрепляла именно за Министерством внутренних дел роль регулирующего органа.

Важнейшим критерием, согласно которому чиновники Министерства внутренних дел оценивали прошения об открытии новых потребительских обществ, была благонадежность заявителей. Например, ходатайство на имя Московского губернатора 1897 года разрешить деятельность потребительского общества «Бережливость» при Обществе Московско-Ярославской железной дороги содержало не только имена, адреса и места службы 25 учредителей, но и обоснование целей общества. На роль председателя учредители выбрали мещанина Г. Хохлова, контролера сборов, а среди целей указали «пользу». Кроме того, они настаивали на безобидности потребительского общества, создаваемого «по примеру прочих железнодорожных и других промышленных заведений»444.

До революции 1905 года городские потребительские общества создавались только в среде служащих. Полицейский надзор препятствовал их появлению среди промышленных рабочих.

Разгон в июне 1907 года Думы второго созыва совпал с новой волной гонений на общественные организации, профсоюзы и другие связанные с социал-демократией объединения, созданные на волне новых свобод, объявленных манифестом 17 октября 1905 года445. Согласно «Временным правилам для объединений» от 4 марта 1906 года потребительские общества открывались решением губернатора, тогда как ранее на это требовалось разрешение министерства446. Хотя правила 1906 года должны были облегчить открытие потребительских обществ, они все чаще использовались как репрессивный инструмент в руках губернаторов, так как последние получили право отклонить любое прошение или закрыть уже существующее общество. Для этого было достаточно подозрения, что революционные силы используют потребительское общество как опору для организации на местах. Губернаторы могли запретить открывать лавку вне территории, заявленной в уставе кооператива. Приведу несколько примеров за 1908 и 1909 годы: Санкт-Петербургский губернатор запретил потребительским обществам открывать вторую лавку, а Астраханский обязал изменить текст устава так, чтобы лица, состоявшие под надзором полиции, не могли стать пайщиками447.

В отличие от профсоюзов, созданных во время революции 1905 года и закрытых в большинстве своем в 1908 году, потребительские общества продолжали работать448. Несмотря на все ограничения, число потребительских обществ стремительно росло. Правительственная поддержка, оказываемая сельскохозяйственным кооперативам, косвенным образом облегчила развитие и других кооперативов. В 1912 году кроме Московского союза, созданного в 1898 году449, насчитывалось уже несколько региональных союзов потребительских обществ. В их числе были открытые в 1912 году Союз потребительских обществ Северо-Восточного района с правлением в Перми и первый общекооперативный Московский народный банк.

В рассматриваемый период времени политическая деятельность профсоюзов была открытой, работу же потребительских обществ можно отнести к скрытым политическим практикам инфраполитики. Потребительские общества легко могли предстать перед внешним наблюдателем как общества совместных закупок, занятые сугубо коммерческими вопросами. Политическую опасность полиция видела не в потребительских обществах как таковых, а в том, что они могли стать местом пропаганды социалистических идей. С точки зрения агентов полиции, благонадежные потребительские общества должны объединять представителей одного сословия. В смешении сословий полиция видела опасность общественному порядку. Так, агент охранного отделения Ворончук, присутствовавший на втором всероссийском кооперативном съезде летом 1913 года в Киеве, утверждал в своем отчете, что кооперативное движение находится «в руках революционных элементов»450: «во главе этого движения стоят люди высших слоев общества, революционно направленные и по своему социальному положению ничего общего не имеющие с кооперативным делом». Ворончук делал из этого следующий вывод: «очевидно, что они решили использовать настоящее легальное движение в своих революционных целях»451. Ворончук преувеличивал роль революционного социализма в кооперативном дискурсе, когда писал в отчете, что кооперативы «воспитывают в народе <…> отрицательный взгляд на право личной собственности», так как кооперативный дискурс, в отличие от социалистического, не содержал призывов к экспроприации собственности, а, напротив, приучал пайщиков расчетливо распоряжаться собственными средствами452. Утверждение, что «в настоящем движении кроется колоссальный план переворота», явно преувеличено, что косвенно подтверждал и сам Ворончук, когда писал, что «вследствие избранной тактики подхода, наступить он может далеко не так скоро»453. Действительно, в отличие от революционных социалистических партий, тактика реформаторов заключалась в том, чтобы добиваться постепенных изменений.

Пример Ворончука показателен. С одной стороны, агенты охранного отделения признавали пользу потребительских обществ для бедных классов и понимали отличие кооперативизма от революционного социализма. В то же время они переоценивали степень участия революционных социалистов в кооперативном движении. Как и в случае с другими общественными движениями, агенты охранки были склонны видеть в отдельных инициативах результат работы единой подпольной организации, которая их координировала454. Было ли это вызвано проявлением рвения или профессиональной деформацией, выяснить сложно, но подобные отчеты полиции способствовали тому, что Министерство внутренних дел рассматривало потребительские кооперативы как потенциальную угрозу.

Таким образом, в отличие от сельскохозяйственных кооперативов, чье развитие было обязано правительственной поддержке, потребительские общества, наоборот, вызывали подозрение у центральных властей. Как показал историк Джозеф Брэдли, подобная ситуация была широко представленной в Центральной Европе тенденцией455. К примеру, немецкая полиция также пристально следила за деятельностью общественных организаций, а ее агенты присутствовали на общих собраниях и требовали от обществ высылать в полицию их протоколы. Абсолютная монархия и сословный строй общества не препятствовали развитию общественных организаций и политическому участию, но меняли их формы456.

Согласно данным Комитета о сельских ссудо-сберегательных и промышленных товариществах, к 1914 году в Российской империи насчитывалось около десяти тысяч потребительских обществ457. Темпы роста достигли 59% в 1908 году, вчетверо выше, чем до революции458. Этот год оказался поворотным и по другой причине. В 1908 году в Москве состоялся первый всероссийский съезд кооперативов, впервые объединивший представителей разных типов кооперативов, делегатов с мест и пропагандистов из центральных организаций. В то время как в 1908 году правительство вернулось к репрессивной политике в отношении политических партий и профсоюзов, кооперативы не только продолжали существовать, но их количество только росло. Открытое выражение протеста вновь стало слишком рискованным, так что политическое действие приняло скрытые формы выражения, что помогло укреплению кооперативов, так как работа в них была легальной формой участия в общественных делах.

Вопреки господствовавшему в кооперативной пропаганде образу городского потребительского общества, объединяющего рабочих и мелких служащих, большинство потребительских кооперативов были открыты сельскими обывателями459. В стране, где только 13,4% проживало в городах, это было естественно460. Реальность противоречила ожиданиям таких пропагандистов кооперации, как С. Н. Прокопович, представлявших кооперативы в их городской форме. Кооперативные журналы также были склонны замалчивать преимущественно сельскую географию потребительских обществ и уделяли большее внимание городским кооперативам.

Городские потребительские общества тоже не всегда соответствовали образу идеального кооператива. Две отдельные группы, а именно общества совместных покупок армейских офицеров и общества для мелких государственных служащих, отличались тем, что объединяли узкий круг пайщиков определенного состояния. Однако их число было стабильным и существенно не увеличилось с 1890-х годов. Потребительские общества, принимавшие в свои члены любого трудящегося, стали появляться только после революции 1905 года. Их число достигло 100 к 1914 году. В кооперативной прессе они назывались независимыми рабочими кооперативами, в отличие от потребительских обществ, созданных при предприятиях с содействия администрации. Именно потребительские общества при фабриках, заводах или железнодорожных станциях составляли большинство среди объединений, не адресованных крестьянскому населению461.

В то время как кооперативные журналы хвалили западные образцовые потребительские общества, которые по примеру общества Рочдейльских пионеров были созданы по собственной инициативе рабочих, российские потребительские общества для рабочих были открыты с помощью работодателей. Кооперативные идеалы и дискурс расходились с действительностью на местах. Иногда видные деятели кооперативного движения высказывали свое разочарование тем, что российские кооперативы не соответствуют их ожиданиям. Так, на втором всероссийском съезде кооперативов в 1913 году в Киеве секция, посвященная обсуждению «независимых рабочих» потребительских обществ, сделала следующее заключение: по сравнению со своими западными аналогами, они были «безжизненны и процветание их в будущем представляется невозможным»462.

Разочарование некоторых видных фигур кооперативного движения, сравнивавших российские кооперативы с их западными образцами, не стоит принимать за объективную оценку. Оно гораздо больше говорит о том, что образ идеального кооператива, беспрекословно следующего рочдейльским принципам, стал для пропагандистов кооперации не просто примером для подражания, но нормативной мерой успеха. Сравнение реальности с воображаемым идеалом легко приводило к разочарованию. Пропагандисты российского кооперативного движения не учитывали того, что и в западных странах кооперативы редко следовали рочдейльским принципам. Напротив, независимые рабочие кооперативы были в меньшинстве почти во всех европейских странах, кроме Англии463.

Таким образом, следует осторожно относиться к заявлениям об успехе или провале кооперативов, даже если они опираются на статистические данные. В зависимости от того, было ли обращено сообщение ко всему обществу или же только к участникам кооперативного движения, успех движения оценивался по-разному. Так, адресованные внешней публике статистические данные говорили о выдающемся успехе кооперативов. Для этого Санкт-Петербургское отделение и кооперативные журналы регулярно публиковали общие цифры всего движения, суммируя данные всех губерний и всех типов кооперативов. В итоге получались действительно впечатляющие цифры: «35 тысяч кооперативов»464. Если смотреть по отраслям, то они получаются менее внушительными. Сложно выяснить, как статистики кооперации вели подсчеты: по их данным, сельскохозяйственных кооперативов «по Империи» было около 8 тысяч в 1911 году465, потребительских обществ на начало 1914 года – около 10 тысяч466. Каким бы ни был метод, важным оставался общий посыл – показать силу кооперативного движения.

Два нарратива о развитии кооперативов преследовали разные цели. Между собой участники кооперативного движения были склонны сетовать на слабость движения в сравнении с западным воображаемым идеалом. Нарратив для внешней аудитории, наоборот, ставил целью представить кооперативное движение сильным, чтобы другие общественные группы и политические движения с ним считались.

Важной задачей для центральных кооперативных организаций было объединить кооперативных пайщиков сознанием принадлежности к единому и мощному общественному движению. С этой целью МСПО издавал с 1903 года специальный журнал «Союз потребителей», направленный на пропаганду идей кооперативизма, связанных не только с правилами ведения потребительских обществ, называемыми рочдейльскими принципами, но и с идеей о единстве разных ветвей кооперативного движения. В 1906 году благодаря свободам, объявленным революцией, благонадежного Н. П. Гибнера на посту главного редактора сменил тридцатилетний В. Н. Зельгейм, симпатизировавший ассоциативному социализму, проведший год в тюрьме и высланный в 1896 году после освобождения из-под ареста в село Павлово, где он трудился в качестве служащего в артели А. Г. Штанге, пока не был избран в правление МСПО в 1901 году.

Для того чтобы создать у читателей журнала убеждение в принадлежности к единому кооперативному движению, необходимо было противопоставить его уже существующей группе людей или организаций, против которой участники кооперативного движения должны были объединиться. На эту роль кооперативный дискурс выбрал центральные власти, мешавшие развитию кооперативов, и непорядочных частных торговцев, наживавшихся на бедных потребителях. В редакционной статье «Принципы кооперации» в первом номере 1907 года В. Н. Зельгейм настаивал на автономии кооперативного движения от центральных властей: «Кооперация по своему существу демократична. Вся она построена на созидании снизу»467. Осознание принадлежности к общему кооперативному движению, в основе которого были «самодеятельность и готовность действовать сообща», должно было позволить членам отдельных кооперативов с большей готовностью следовать ряду правил, за которые выступали пропагандисты кооперации, и осознать долю ответственности, лежавшей на каждом пайщике: «нельзя требовать, чтобы кто-то сделал что-то со стороны за них»468.

Похожий дискурс об автономии кооперативного движения распространял «Вестник кооперации», журнал, созданный в 1909 году другой центральной организацией – Отделением Комитета в Санкт-Петербурге. В отличие от «Союза потребителей», ориентированного на широкую публику простых пайщиков из рядов рабочих и служащих, «Вестник кооперации» был толстым изданием, выходившим четыре раза в год и публиковавшим теоретические размышления, рецензии на западные работы по кооперации и протоколы общих собраний Комитета. Так же как и «Союз потребителей», «Вестник кооперации» пропагандировал общие идеи кооперативизма, а не только сельскохозяйственные кооперативы, и выступал за большую автономию от властей. В статье 1909 года А. Е. Кулыжный (1878–1919), агроном по образованию, работавший в уездном земстве Курской губернии и один из будущих членов правления Московского народного банка, обрисовал в общих чертах историю кооперативного движения в России. Он подчеркивал роль, которую играли кооперативные съезды самых разных уровней в процессе создания единства движения после революции 1905 года. Съезды были «целым курсом кооперации», где делегаты от местных учреждений получали «кооперативное воспитание», чувствовали, что они «не одиноки»469. Укреплению новой идентичности способствовала не только общность практик, но и сходство сложностей, которые встречали все кооперативы: «опека сверху и предписания из центрального бюрократического пункта, стесняющие свободную инициативу и самодеятельность»470. Так же как и в случае с потребительскими обществами, учреждения мелкого кредита были представлены как часть «народного кооперативного движения <…> снизу», которое крепнет несмотря на отсутствие «минимума гражданских прав»471.

Журналы МСПО и Комитета распространяли среди рядовых членов кооперативов убеждение, что кооперативное движение было одним из выражений гражданского общества, противопоставленного царскому правительству. Кооперативы были представлены как один из возможных каналов, с помощью которых рядовые обыватели могут выражать общественное мнение, в том числе влиять на орган представительной власти – Государственную думу, созданную в 1906 году. Одним из основных требований было изменить законодательство, регулирующее кооперативы. Первый всероссийский съезд кооперативов 1908 года в Москве согласовал текст проекта единого кооперативного закона, который предполагалось передать в Думу на рассмотрение472. Кооперативное движение выступало, таким образом, не против существующего строя в целом, а против самодержавия, ограничивающего права и свободы граждан.

Сложно оценить степень влияния кооперативного движения на государственную политику, но все-таки можно видеть отдельные политические победы. В 1911 году Министерство внутренних дел разработало проект нового нормального устава потребительских обществ, усиливавший полицейский контроль за их деятельностью. В ответ на это на страницах журнала «Союз потребителей» В. Н. Зельгейм начал кампанию против законопроекта. В статье он изложил содержание законопроекта, призвав читателей выражать свое несогласие с ним всеми доступными средствами:

При обстоятельствах, которые пока не удалось выяснить, этот законодательный проект был отвергнут. Велико искушение предположить, что голос кооперативного движения в общественных дебатах действительно повлиял на этот исход.

Даже если кооперативному движению и удавалось влиять на политические решения по защите существующих прав, гораздо сложнее ему давалась борьба за права новые. Летом 1912 года, во время избирательной кампании в четвертую Думу (действовала с 15 ноября 1912 года по 25 февраля 1917 года), В. В. Хижняков, член правления МСПО и заведующий кооперативными мероприятиями в Московском губернском земстве, советовал читателям газеты «Союз потребителей» оказать давление на кандидатов. Хижняков предложил потребовать от них принятия единого кооперативного закона, а именно чтобы он был включен в программу действий новой Думы474. Хотя кооперативное движение вплоть до Февральской революции так и не добилось того, чтобы разработанный проект единого законодательства был принят, кооперативные журналы все же смогли участвовать в политической жизни и общественных обсуждениях, пусть и в очень ограниченной степени.

Несмотря на препятствия, кооперативные центральные организации, журналы, районные и всероссийские съезды смогли создать единое общественное пространство, объединившее кооператоров из разных регионов и разных сословий. Дискурс, конструировавший кооперативное движение как единое, не только позволил связать между собой разные учреждения под знаком «кооператив», но и давал право называть так даже те организации, которые были далеки от образа идеального кооператива. Как эта разница между желанием и действительностью отражалась на взаимодействии кураторов кооперации с рядовыми членами?

Основной причиной взаимного недоверия в отношениях между центральными кооперативными организациями и Министерством внутренних дел было опасение последнего, что потребительские общества вольются в протестное движение и попадут под влияние социалистов. Насколько эти опасения были оправданы, мы рассмотрим в этом разделе. Начиная с 1890-х годов на многих промышленных предприятиях стали появляться потребительские общества. После революции 1905 года эти «зависимые» или «фабрично-заводские потребительские общества» стали открываться на все большем количестве предприятий475. Что они собой представляли и почему они имели такой успех?

Первые лавки потребительских обществ были призваны заменить существовавшие прежде фабричные лавки, бывшие детищем «века торговли». Потребительские общества больше подходили новому типу взаимоотношений между промышленником и его рабочими, характерному для «века заводов»476.

Фабричные лавки появлялись на заводских поселениях, удаленных от основных торговых центров. Владельцы заводов были там монополистами как в географическом, так и в символическом плане. Хозяин полностью контролировал розничную торговлю и мог обязать своих рабочих закупаться именно в фабричной лавке. Для этого часть зарплаты выдавалась не наличными, а в форме талонов или марок, которые рабочие могли отоварить только в магазине при администрации. Таким образом хозяева снижали затраты на оплату рабочей силы, тем более что цены в фабричных лавках превышали рыночные вдвое или втрое, как на заводах Пермской губернии в 1890-х годах477.

Подобная система, известная также под английским названием truck system, существовала не только в России, но и во всех других промышленных странах478. В терминах, предложенных социологом Жераром Нуарьелем, фабричные лавки были частью отношений «патронажа», характерных для аграрных обществ: промышленники использовали свое господство среди местных жителей, не имевших другого выбора, кроме того, чтобы наниматься на единственное в округе предприятие (в противоположность «патерналистским» отношениям, свойственным для следующего этапа развития промышленного производства)479. При патронаже господство владельца завода обеспечивается его монопольным положением: он не обязан добиваться расположения своих рабочих. Патерналистские отношения, напротив, заключаются в том, что работодатели стараются предоставить рабочим более благоприятные условия труда и не связанные с работой услуги: льготная аренда жилья, школа для детей, занятия для досуга и т. д.

При переходе к «веку заводов», начиная с 1890-х годов, потребительские общества стали теснить фабричные лавки. Сначала под давлением первых социальных законов промышленники стали убирать наиболее вопиющие практики фабричных лавок. Появившаяся в 1882 году Фабричная инспекция обеспечила, пусть и очень ограниченный, контроль за качеством и ценой товаров, продававшихся в фабричной лавке480. В это время все меньше рабочие могли полагаться на подсобный участок, где они выращивали бы сами свои продукты питания, так что требование иметь доступ к недорогой и качественной пище было среди самых распространенных в ходе забастовок и рабочих выступлений в период между 1880 и 1900 годами481. Закон о взаимных отношениях фабрикантов и рабочих 1886 года запретил оплачивать рабочий труд «условными знаками, хлебом, товаром и иными предметами». При этом закон разрешал открывать в помещениях фабрик «лавки потребительских товариществ для снабжения фабричных служащих и рабочих недорогими и доброкачественными предметами потребления»482. Первые социальные законы были слабыми, их исполнение было затруднено из-за нехватки инспекторов, которые к тому же были лишены действенных средств давления на владельцев заводов, тем не менее они помогли переходу от фабричных лавок к обществам потребителей.

Свидетельства о злоупотреблениях в фабричных лавках касаются в основном периода до 1880-х годов483. С 1890-х годов, чтобы удержать квалифицированных работников, фабричные лавки уже продавали продукцию по умеренным ценам или даже по ценам ниже рыночных. В последующие годы продавец фабричной лавки мог быть даже привлечен к суду, как это произошло в 1908 году с приказчиком лавки при текстильной фабрике в Коншино, продавшим рабочему тухлую селедку484.

Потребительские общества при предприятиях начали появляться уже в новом контексте патерналистских отношений. С инициативой создания общества могли выступить как администрация завода, так и рабочие485. Потребительские общества во многом походили на фабричные лавки с той разницей, что формально они управлялись собранием пайщиков, а не одним приказчиком. Иногда потребительское общество открывалось, а фабричная лавка продолжала работать. Так было в случае с Товариществом Никольской мануфактуры «Савва Морозов, сын и К°» в Орехове Московской губернии. По свидетельству В. Т. Анофриевой, дочери бухгалтера мануфактуры, директор фабрики Н. А. Трирогов и ее отец открыли потребительское общество в 1885 году486. Оно постепенно развивалось, так что к 1913 году Анофриева оценила его как «одно из наиболее правильных и демократичных», в том числе потому, что оно ввело страхование на случай смерти и организовало библиотеку для рабочих487.

Главное отличие потребительских обществ от фабричных лавок и причина их успеха заключались в том, что это были не просто магазины, а товарищества. Рабочие и служащие могли стать пайщиками и, следовательно, получать ежегодные дивиденды с паев. На Никольской фабрике Морозова доля пайщиков потребительского общества постепенно росла: с 60% в 1890-х годах до 90% в 1910 году488. У рабочих и служащих появилась новая социальная роль – член товарищества, получающий ежегодный процент с прибылей магазина. Потребительское общество стало более сложным и неоднозначным инструментом управления трудящимися, в отличие от простой фабричной лавки. У рабочих появился не только дополнительный источник дохода, но и пространство, где они формально были равны служащим того же предприятия, несмотря на иерархические различия в рамках рабочих отношений.

Потребительские общества, открытые при предприятиях, подобные описанному Анофриевой, не следовали беспрекословно всем рочдейльским принципам, например практике распределения прибыли пропорционально сумме совершенных каждым из пайщиков покупок. Общество при Никольской мануфактуре распределяло дивиденды на пай, вознаграждая таким образом капитал, а не труд: на каждый внесенный рубль пайщик получал 12% дивидендов489.

Потребительские общества при предприятиях можно сравнить с зубатовскими профсоюзами – другим средством, с помощью которого правительство пыталось решать социальные вопросы и предотвращать рабочие волнения, не ставя при этом под угрозу существующий порядок. В 1903 году С. В. Зубатов, став главой Особого отдела Департамента полиции, создал легальный профсоюз, подконтрольный полиции. Зубатов надеялся канализировать таким образом недовольство рабочих, чтобы у них не было оснований поддаваться влиянию социалистов, предлагавших создать профессиональные общества взаимопомощи и страхования490. На практике дела пошли не так, как задумывали консервативные реформаторы, подобные Зубатову. Подконтрольные полиции профсоюзы стали основой для действительной поддержки формирующегося рабочего движения. Зубатовские профсоюзы стали легальным пространством, где рабочие могли обсуждать условия труда и формулировать общие требования по их улучшению, что позволило им осознать общность своих интересов491. Именно благодаря своему легальному характеру они подтолкнули рабочих к политическому участию, тем более что с профсоюзами были связаны люди, считавшиеся политически благонадежными, такие как священник Г. А. Гапон. Непредсказуемые последствия демонстрации 9 января 1905 года дали начало первой русской революции.

Потребительские общества при фабриках и заводах также становились пространством общественного участия для рабочих и служащих, хотя оно касалось такой узкой сферы интересов, как доступ к продовольствию.

Как показали исследователи других промышленных стран на рубеже веков, пропагандисты кооперации видели в потребительских обществах одно из возможных средств изменения поведения трудящихся, дисциплинирования и повышения их нравственного уровня492. В том числе потребительские общества должны были привить рабочим экономическую расчетливость, навыки сбережения и стремление к просвещению.

Ожидания относительно того, как должны себя вести рабочие, были сформулированы в среде образованных средних классов и представлялись как общая норма, которой должны следовать трудящиеся. Нормативное поведение должно было заменить сложившиеся практики времяпрепровождения и распоряжения деньгами, распространенные в среде рабочих. Многие из черт культуры бедных классов были признаны девиантными (уличные бои, потребление алкоголя, ярмарки, посещение кабаков и т.д.)493 именно потому, что они не соответствовали нормам средних образованных классов. Представители последних ставили целью научить бедные классы проводить свой досуг разумно, то есть так, как его проводят представители более зажиточных слоев: посещать библиотеки, музыкальные вечера, образовательные лекции и т.д.494 Потребительские общества при заводах открыли для административных служащих предприятий возможность приобщить трудящихся к новым нормам поведения. По данным обследования, проведенного Министерством путей сообщения в 1910 году, только в одном Коврове Московской губернии потребительское общество при железнодорожной мастерской участвовало в организации около полусотни разных спектаклей и вечеров в 1910 году495. Потребительское общество при Московско-Нижегородской железнодорожной дороге поддерживало литературный и музыкально-драматический кружки496. Оно также организовало рождественскую елку для детей работников предприятия497.

Потребительские общества должны были воспитывать у трудящихся бережливость, продавая продукты только за наличные. Распространенной проблемой была задолженность рабочих, не привыкших делать свои покупки в кредит498. Кооперативные журналы настаивали на том, что, покупая в кредит, пайщики сокращают оборотный капитал своего общества и тем самым ослабляют его. В специальной брошюре 1911 года, посвященной этому вопросу, В. Н. Зельгейм утверждал, что западноевропейские потребительские общества смогли так успешно развиться именно благодаря тому, что они продают товары только за наличные. Он призывал пайщиков отказаться от кредитов, чтобы превратить российские кооперативы в «крепкую и жизнеспособную организацию для защиты потребителей от эксплуатации капиталом»499.

На практике трудящиеся предпочитали покупать в кредит не потому, что их потребности превышали их уровень доходов, а потому что им удобнее было расплатиться один раз большой суммой после получения зарплаты. Именно продажа в кредит привлекала многих рабочих в потребительские общества, то есть на рынке или в других лавках это не всегда было возможно500. Вследствие распространенности такой практики большинство кооперативов продавало товары в кредит, что противоречило кооперативному дискурсу, распространяемому пропагандистами кооперации501. С их точки зрения, продажа в кредит объяснялась равнодушием к рочдейльским принципам: «К несчастью <…> многие заводские общества процветают не потому, что члены их проникнуты кооперативными идеями, нет! А потому что такие общества отпускают товар под заработок при помощи заводской конторы»502.

Пропагандисты кооперации ожидали, что потребительские общества приучат обывателей к гражданской ответственности через участие в общественных делах. Так, в статье 1912 года в журнале «Объединение», адресованной рядовым членам кооперативов, анонимный автор утверждал, что:

Действительно, членство в потребительском обществе открывало возможность участвовать в его управлении на равных правах с другими пайщиками, к какому бы сословию или полу они ни принадлежали. Члены кооператива имели право избирать и быть избранными в правление общества или в ревизионный совет. Это делало кооперативы одним из редких институтов, где рабочие, сельские жители и женщины, не наделенные даже пассивным избирательным правом, могли участвовать в представительном органе власти, пусть и в очень ограниченном масштабе.

Потребительские общества управлялись общим собранием членов, полномочным изменять текст устава, нанимать служащих и выбирать состав правления. Собрание имело право переизбрать правление до окончания трехлетнего срока, если возникнут подозрения в злоупотреблениях с его стороны504. Общества учили не только сменяемости представительной власти, но и тому, что даже члены правления могут быть смещены505.

Как и сельскохозяйственные кооперативы, потребительские общества приучали своих членов к практикам представительной демократии: коллективному обсуждению решений, ответственности уполномоченных лиц перед избирателями, а также различным методам голосования. Некоторые кооперативы просили своих членов голосовать по почте и высылали заранее конверт и имена кандидатов506. Большинство же обществ потребителей проводило голосование во время общих собраний, используя для анонимности шары или записки, хотя некоторые прибегали к открытому голосованию поднятыми руками507.

На общем демократическом фоне некоторые потребительские общества при предприятиях составляли исключение. Специальный устав обществ при железных дорогах разрешал управляющему кампании назначить членов правления508. Так было, например, в обществе потребителей Московско-Курской железной дороги, созданном в 1898 году с подачи начальника этой железной дороги Н. К. Шауфуса509. Даже после революции управляющий железными дорогами по-прежнему назначал членов правления сам. Так, в январе 1911 года высланная дирекцией телеграмма известила собрание членов, что в состав ревизионной комиссии был выбран врач Н. И. Сахаров510.

Хотя формально члены кооператива обладали равными правами, на практике равный доступ не гарантировал равное участие. После революции 1905 года все больше рабочих избирались в состав правления, прежде состоявшего в основном из служащих. Так, в 1911 году 10 из 24 уполномоченных общества при Тульской железнодорожной станции были квалифицированными рабочими (монтеры, слесари, токари, сборщики); но самые ответственные должности в правлении по-прежнему занимали только служащие (смотритель, начальник депо, мастер цеха)511.

Женщинам потребительские общества стали открывать доступ к ответственным должностям только после 1905 года512. Общество при Никольской мануфактуре в Орехове, например, предоставило своим пайщицам избирательное право только в 1907 году513. В том же году десять из трехсот мест в правлении заняли женщины. Хотя только одна из них осталась на должности до конца мандата, этот первый опыт был важным примером того, что женщины в принципе могут участвовать в общественных делах.

В статье журнала «Объединение» 1912 года Я. И. Лепилов обратился к мужчинам в статье «Привлекайте женщин» с такими словами:

Лепилов отметил общую проблему не только российских потребительских обществ, но и других общественных организаций во всех промышленных странах, которая появлялась, когда женщины получали доступ к ответственным должностям, прежде им недоступным515. Мужчины, привыкшие видеть женщин в роли домохозяек, были склонны считать подобное разделение ролей естественным и не готовы были признать за женщинами новые права, видя в этом нарушение существующего порядка. В отличие от политических организаций, в обществах потребителей решать проблему было проще. Лепилов предложил, чтобы каждый пайщик всегда приходил на собрание со своей женой: в результате все привыкнут к новой роли женщин, а кооператив только окрепнет.

Таким образом, потребительские общества открыли возможность участия в общественных делах для рабочих и женщин, не наделенных правами гражданского участия в общенациональных институтах. Оно не воспринималось как прямое политическое участие, пока потребительские общества держались далеко от революционных социалистов.

Западноевропейские социал-демократические партии не имели единой политики в отношении кооперативов. Некоторые из них были близко связаны с обществами потребителей для рабочих (бельгийская, шведская, датская и финская), тогда как остальные предпочитали держаться в стороне, либо открыто не доверяли кооперативам (французская и немецкая)516. Ортодоксальное течение немецкой социал-демократии, с которым российские социал-демократы были ближе всего связаны, позднее других социал-демократических партий стало рассматривать потребительские общества как возможную часть рабочего движения. Ортодоксальные социал-демократы не интересовались кооперативным движением, где господствовали социальные реформаторы и умеренные настроения, а участие в потребительских обществах рассматривалось ими как растрата политической энергии. Описание материальных трудностей рабочих было обязательной частью социал-демократической риторики, а кооперативы угрожали ослабить ее мобилизационный эффект517.

Революция 1905 года предоставила российским социал-демократам новую возможность воспользоваться потребительскими обществами, чтобы добиться лучшего представительства рабочих в общественных делах. Члены социал-демократической партии на местах стали добиваться участия в правлении потребительских обществ при промышленных предприятиях. Охранное отделение зачастую помогало владельцам заводов оспорить в суде законность проведенных выборов и добиться удаления политических активистов из правления. Например, в 1906 году владелец московского Товарищества шелковой мануфактуры Ж. Гужон отстранил от правления общества потребителей группу рабочих, среди которых был большевик В. П. Ногин518.

Манифест 17 октября 1905 года, объявивший свободу собраний, подтолкнул трудящихся и часть умеренных социал-демократов к созданию новых независимых потребительских обществ. По инициативе группы рабочих и благодаря организационной и финансовой поддержке меньшевиков В. А. Поссе и М. Л. Хейсина на Выборгской стороне в Санкт-Петербурге в 1906 году появилось общество «Трудовой союз»519. Несмотря на то что социалисты принимали участие в потребительских обществах, в их рядах не было согласия относительно тактики, которой стоит придерживаться в отношениях с кооперативами. Даже те социал-демократы, кто готов был включить кооперативы в рамки рабочего движения, не имели согласия относительно стратегии. По воспоминаниям супруги Хейсина Л. В. Щегло, собрания проходили в постоянных спорах между сторонниками умеренной и радикальной стратегий520.

Каковы бы ни были разногласия в среде социалистов, потребительское общество «Трудовой союз» закрылось в конце 1907 года из-за полицейского давления. Согласно ревизии финансового инспектора, общество выплатило тысячи рублей революционным партиям521. В других промышленных странах, например в Бельгии, где социал-демократическая партия близко сотрудничала с потребительскими кооперативами, они действительно финансировали профсоюзную и партийную деятельность522. Как было в действительности в случае с «Трудовым союзом», сложно сказать. По утверждению М. Л. Хейсина, именно потребительское общество нуждалось в финансовой помощи, и он вместе с другими умеренными социал-демократами предоставил ему средства523. Более того, прошел только год с открытия общества: такого короткого срока едва ли было достаточно, чтобы получить существенную прибыль.

Революция 1905 года заставила российских социал-демократов пересмотреть свою стратегию в отношении потребительских обществ. На первом всероссийском съезде кооперативов в Москве в 1908 году участники, сочувствующие социал-демократии, решили поддержать открытие потребительских обществ. Условием они, правда, поставили наличие в том же городе профсоюза, с которым общество потребителей должно было бы наладить связь524. Для того чтобы потребительские общества не превратились в «общества чисто буржуазного типа», социал-демократы должны были составлять «в каждом кооперативе сплоченную группу, находящуюся в тесной связи с местным партийным центром»525. Социал-демократы по-прежнему были осторожны в своей поддержке потребительских обществ, бывших под влиянием умеренных идей реформистов и политических соперников революционных социалистов. Однако российские социал-демократы были не единственными, кто пересмотрел свое отношение к кооперативам. Аналогичное решение было утверждено в 1910 году на съезде Социалистического интернационала в Копенгагене, признавшего кооперативы как одно из возможных средств политической борьбы рабочего движения526.

Когда в 1908 году наступил период политической реакции, большинство профсоюзов было закрыто, а социалисты снова подверглись преследованиям, многие умеренные социал-демократы не ушли в подполье, а продолжили свою профсоюзную деятельность внутри потребительских обществ. Так поступил и меньшевик Л. М. Хинчук (1868–1939), находившийся в розыске. Он работал по подложным документам грузчиком в одном из московских кооперативов, а в 1911 году был принят на должность служащего в МСПО.

Оказавшись внутри потребительских обществ, социал-демократы занимали должности служащих и рабочих и пытались убедить других наемных работников в необходимости бороться за коллективный трудовой договор, лучшие тарифы оплаты труда и сокращение рабочего дня. Как написал в статье 1908 года в журнале «Союз потребителей» М. Л. Хейсин, рабочий вопрос касается также и кооперативов. Он побуждает наемных работников бороться за свои права, а для этого – становиться членами кооператива, создавать профессиональный союз и добиваться представительства служащих в правлении. Это позволит не только «кооперативно воспитать всех членов», но побудит «кооперативы содействовать не только организации потребления, но и борьбе за улучшение труда в частных предприятиях»527. Таким образом, социал-демократы нашли возможность одновременно поддерживать и рабочее движение, и потребительские кооперативы.

Отношения между рядовыми членами кооперативов и наемными работниками были слабым местом кооперативного движения. В журналах публиковались жалобы местных потребительских обществ на сложные отношения с приказчиками, счетоводами и другим наемным персоналом. Кооперативы нанимали приказчиков через договор подряда с так называемой биржевой артелью, особым профессиональным объединением традиционного типа, специализированным на подрядных работах. Биржевая артель брала на себя юридическую ответственность за возможный ущерб, который могут совершить нанятые через нее грузчики, счетоводы, приказчики и прочий персонал, чья работа предполагает материальную ответственность528. Социал-демократы, однако, относились с подозрением к биржевым артелям, в которых видели обычного частного подрядчика. Нанятые через них работники неоднократно удостаивались отрицательной оценки в кооперативной прессе, как, например, в статье 1908 года в журнале «Труженик», издававшемся близким к социал-демократам «Трудовым союзом». В статье «Кооператив и артельщики» Г. Ерв утверждал, что биржевые артели «воспитывают в своих членах капиталистические начала», так что их приказчики приносят «дух буржуазных, анти-кооперативных отношений»529. Единственным решением было бы тщательно подбирать приказчиков из рядов людей, искренне преданных кооперативным идеям, а для этого в том числе необходимо было повысить им жалованье530.

Работы по истории индустриализации в промышленных странах показали, что одной из ее движущих сил было расширение сферы торговых отношений, как географически, так и социально531. Как в западноевропейских странах, так и в Российской империи растущий потребительский спрос активно способствовал формированию новых типов торговых учреждений и практик. На рубеже веков промышленное производство товаров потребления сопровождалось его массовым потреблением, открытием больших и роскошно устроенных универсальных магазинов, распространением рекламы преимуществ новых торговых практик над старыми532. В Российской империи потребительская культура еще не стала действительно массовой, как в это же время во Франции или Англии, где уровень жизни большинства трудящихся был выше прожиточного минимума, и поэтому они могли выбирать между несколькими товарами разного качества. Тем не менее потребительская культура, вызванная желанием потреблять больше товаров и лучшего качества, развивалась и в российских городах. Как она способствовала развитию потребительских кооперативов?

Первые универсальные магазины с большими витринами и богато украшенными интерьерами появились в России в конце XVIII века, в то же время, что и на Западе533. Доступ к новым видам товаров стал для российских потребителей одним из способов усвоения западноевропейской культуры534. Однако только в начале XX века, когда все больше товаров потребительского спроса стало производиться в промышленных масштабах, универмаги затронули более широкие слои населения. В 1880–1890-х годах новые типы торговых учреждений, такие как лавки потребительских обществ и большие универсальные магазины, стали появляться в крупнейших городах Европы. Не только росло их количество, но и расширялся социальный круг их посетителей535. В 1885 году в Москве открылся магазин «Мюр и Мерилиз», а в 1893-м «Верхние торговые ряды» (с 1921 года ГУМ). Теперь не только представители зажиточных слоев, но также и квалифицированные промышленные рабочие и мелкие государственные служащие заходили в универмаги, а иногда даже покупали там готовую одежду или другие товары.

Новые магазины сосуществовали с традиционными формами торговли, такими как рынки и ярмарки, уличными торговцами и розничными лавками. Накануне Первой мировой войны обычные лавки частных торговцев составляли 83% стационарных торговых мест в Российской империи536. Их доля в общем объеме рынка была не такой значительной: только 39%. Торговая сеть была реже в сельской местности и на периферии страны, а в некоторых местах даже образовывались «торговые пустыни»537. Тем не менее все большая часть сельских и городских обывателей сталкивалась с новыми товарами и новыми торговыми практиками и в подражание практикам более зажиточных групп стала менять свои вкусы и привычки потребления538.

Подробное исследование Джеффри Бердса о несельскохозяйственных занятиях сельских жителей Российской империи показало, насколько важную роль в жизненном выборе людей играло желание приобрести новые товары539. В частности, он показывает, как культура потребления приходила на смену культуре выживания в центральных промышленных губерниях, где крестьяне искали новые виды занятости и источники дохода уже не для того, чтобы прокормить себя, а чтобы удовлетворить желание приобрести тот или иной товар. Появлялись новые запросы: товары мануфактурного производства (готовое платье, мыло, тонкие и цветные ткани, часы, велосипеды) или продукты импортного происхождения (чай, шоколад, сигареты). Карманные часы, например, были одним из знаков материального достатка и объектом желания самых широких общественных слоев540. Даже газета «Труженик», издаваемая близким к социал-демократам «Трудовым союзом», печатала на своих страницах рекламу часового магазина в Варшаве, хотя большинство объявлений касалось разных книг или журналов541.

Открывая потребительское общество, обычные городские и сельские обыватели получали выгоду благодаря масштабу закупок и надеялись гарантировать высокое качество продаваемых в лавке товаров. В противном случае им приходилось мириться с тем, что единственный частный торговец в округе, труднодоступной и удаленной от основных торговых центров, назначал высокие цены за товары сомнительного качества. По результатам исследования экономиста И. Х. Озерова в Пермской губернии 1895 года, потребительские общества появились в ответ на «суровую нужду»: «дороговизну продуктов, дурное качество их и даже полное отсутствие возможности получить некоторые из них»542. В 1895 году Пермская губерния выделялась не только сосредоточением промышленных предприятий, но и количеством открытых обществ потребителей. В других губерниях, где меньше была развита промышленность, потребительские общества появлялись по той же причине. В Архангельской губернии, например, потребительские общества учреждали «сельские учителя, волостные писаря и немногие грамотные крестьяне из молодого поколения»543. Кроме того, потребительское общество позволяло открывать собственное производство нужных предметов, например кирпича, или совместно перерабатывать сельскохозяйственную продукцию544.

Плакат «Сила кооперации. Сообща мы обсудили, как на свете лучше жить!» Художник: А. В. Меркулов. М.: ВЦСПО, 1917. 3-е изд. (РГБ. Шифр хранения: IZO П1 VII. 7)

Кооперативная пресса распространяла убеждение, согласно которому универсальные магазины и потребительские общества являются двумя разными формами одного процесса – модернизации розничной торговли. Оба они противопоставлялись старым лавочкам «прадедовских времен»545. Однако, в отличие от универмагов, «носителей спекуляции» и «капиталистического духа», магазины потребительских обществ несли в себе дух «общественный» и развивались «правильно»546.

Лавки потребительских обществ были представлены в кооперативной прессе в благоприятном свете, по сравнению с любой другой формой частной торговли, будь то универмаг или маленькая частная лавка. Главным преимуществом потребительских обществ, согласно кооперативному дискурсу не только российского движения, но и других промышленных стран, была не только их современность, но также их высокая нравственность547. Кооперативная пресса обращалась к общему опыту читателей в качестве покупателей и приводила множество примеров безнравственности частных торговцев: высокие цены как результат спекуляции, некачественные продукты как свидетельство непорядочности и зазывания у входа в лавку как доказательство их хитрости. Возьмем для примера статью 1912 года из журнала «Объединение», где многократно описываются ухищрения, к которым прибегают торговцы, чтобы заманить покупателя: «Реклама – это расчет на глупость и стадность потребителя». Потребительское общество было представлено как «единственный способ, которым можно избавиться от этой рекламной заразы»548.

Таким образом, кооперативная пресса распространяла более широкие требования, конструируя потребителей как отдельную политическую группу со свойственными ей ожиданиями549. Исследовательница Мари-Эммануэль Шессель различает две формы движения потребителей: «этическую», борющуюся за справедливую оплату труда разных производителей потребляемого товара, и непосредственно «потребительскую», выступающую за контроль над качеством товаров550. В «Письмах к потребителям» 1909 года, где М. Л. Хейсин, популяризируя принципы потребительских обществ, настаивал на том, что торговцы эксплуатируют бедный рабочий класс:

Все подделывается теперь, все фальсифицируется. Особенно от этих подделок страдают бедные классы общества – рабочие и крестьяне. Лавочники думают, что рабочий и крестьянин «все съест», и не стараются даже и маскировать свои подделки. Но самое ужасное, потребитель, это то, что люди привыкают к подделкам. <…>. Довольно!551

Как и в случае с рекламой, единственным способом, с помощью которого потребители могли избавиться от недобросовестных торговцев, по Хейсину, было членство в потребительском кооперативе, во всем подобном профсоюзу рабочих.

В отличие от профсоюзов, потребительские общества не подвергались пристальному полицейскому контролю, потому что требования потребителей не рассматривались как политические. Действительно, проблемы, с которыми сталкивались городские обыватели, выступая в роли потребителей, освещались не только в узкоспециализированной печати. Издания для широкой публики регулярно публиковали сатирические заметки о грубом поведении торговцев, низком качестве товаров, грязи в магазинах, нередко прямо указывая имена торговцев и их заведений552. Таким образом, критика торговцев была допустимой и не рассматривалась прямо как политическое действие.

Между тем кооперативный дискурс связывал новые практики потребления с новыми формами участия в общественных делах. Например, опубликованный М. Л. Хейсином рассказ рабочего Ранецкого о том, что подтолкнуло его открыть потребительское общество при механическом заводе Глебова, Пинтша и Коппеля в Санкт-Петербурге в 1906 году, устанавливал связь между кооперативами и более широким стремлением к равенству и достойной жизни:

Как-то случилось мне <…> на военной службе столкнуться с одним рядовым, который до службы побывал в Бельгии. Этот «бельгиец» по целым часам, бывало, рассказывал нам про жизнь рабочих в Бельгии, про их народные дома, потребительные лавки, пекарни, клубы, про те порядки, которые рабочие сами установили для себя, и про то, как эти порядки помогли рабочим улучшить их жизнь, воспитать по-человечески их детей, да вдобавок откладывать копейку на черный день. <…> Крепко запали мне в душу эти речи, и я дал себе тогда еще слово, что <…> начну заводить подобные кооперативы. Так оно и вышло553.

Потребительские общества, по Ранецкому, не только удовлетворяли материальные нужды потребителей, но и позволяли им обрести достоинство благодаря повышению уровня жизни и доступу к образованию.

Применительно к сельской местности кооперативный дискурс также изображал потребительские общества как место, позволяющее отстоять свое личное достоинство. Сельские потребительские общества противопоставлялись не только торговцам, но и патриархальным устоям деревни в целом. Новые возможности заработать и получить образование, открывшиеся новому поколению крестьян на рубеже веков, давали возможность оспаривать некоторые из патриархальных норм, как показал Бердс554. Если раньше достаток приходил с возрастом, то теперь не только пожилые люди могли себе позволить приобрести статусные предметы. Старый патриархальный уклад, согласно которому младшие поколения должны не только подчиняться старшим, но и отдавать им свой заработок, столкнулся с новой культурой потребления и ценностями эмансипирующейся молодежи.

Согласно кооперативному дискурсу, посредством потребительских обществ молодое поколение могло не только освободиться от ига домашних тиранов, но и повысить нравственность остальных сельских жителей. Такое преображение было описано особенно красочно в пьесах народного театра, пропагандировавших потребительские общества. В основе их сюжетов лежало противопоставление группы молодых парней и девушек, желающих открыть потребительное общество, с одной стороны, и местных патриархальных тиранов вместе с местным лавочником, с другой. Например, пьеса С. Т. Семенова, автора многих произведений для народного театра, «Деревенские герои», разрешенная для постановки в народных театрах и опубликованная в 1900 году, показывает молодую пару: образованного, «необыкновенно для крестьянина развившегося от чтения» Евсея и его жену, сельскую учительницу Настасью Дмитриевну555. Своим поведением они бросают вызов целому ряду патриархальных норм: женитьба по любви, а не по выбору родителей; свадьба без водки; замужняя Настасья продолжает работать в школе вместо того, чтобы стать домохозяйкой, и т. д. Молодую пару строго осуждают старики деревни, тогда как другие молодые крестьяне робко поддерживают ее. Основной сюжет пьесы строится вокруг противостояния Евсея, решившего открыть потребительское общество, и деревенского лавочника Макара Большого. Он изображен не только как нечестный лавочник, но также как домашний тиран, который бьет свою молодую жену. Конфликт между новым потребительским обществом и старой деревенской лавкой предстает как противостояние угнетению человеческого достоинства и старым патриархальным порядкам.

Пьесы о потребительских обществах в деревне вписываются в более широкий контекст того, какую роль народный театр играл в построении индивидуальной субъектности в культурном пространстве деревни после освобождения крестьян. Благодаря театру крестьяне пореформенной деревни все чаще могли осознать себя индивидуальной личностью, а не только частью коллектива556. Пьесы как народных писателей, так и больших классиков знакомили зрителей и актеров с новыми для них нормами поведения, учили по-новому говорить о своих чувствах. Например, в финальной сцене пьесы «Деревенские герои» Евсей извиняется перед своей женой за все оскорбления и нападки, которым она подверглась от его родителей. Когда молодая пара решает уйти из дома родителей и завести отдельное хозяйство, герой спрашивает:

Евсей: Настя, милая, простишь ли ты меня за то, что я заставил тебя переживать – что ты теперь переживаешь?

Настасья Дмитриевна: За что же, Евсюша? Мы оба тут с тобой причиной, ведь мы оба пока здесь не ко двору557.

Дискурс, продвигавший потребительские общества в деревне, связывал их развитие не только с новыми потребительскими практиками, но и с новой культурой личности в деревне: кооператив вместо частной лавки, взаимопонимание и согласие вместо домашнего насилия, открытое выражение своих чувств вместо патриархальной грубости и оскорблений. Сложно судить, насколько этот дискурс был распространен в деревне и какое он имел действительное влияние на практики сельских жителей. Можно предположить, что он придавал силу тем, кто связывал надежду на лучшую жизнь с развитием потребительских обществ.

Итак, количество потребительских обществ росло и в городах, и в деревнях, несмотря на существующие препятствия и отсутствие финансовой помощи от центральных властей, как это было в случае сельскохозяйственных кооперативов. Как отразился успех этих двух типов кооперативов на третьем типе: производительных товариществах?

В Российской империи, как и в других промышленных странах, производительные товарищества появились в отраслях, не требующих больших капиталовложений, например в мелком слесарном, столярном или сапожном деле558. Эти отрасли были организованы по принципу рассеянной мануфактуры: рабочие трудились на дому либо в небольших мастерских и сами снабжали себя необходимым сырьем, искали сбыт готовой продукции и попадали таким образом в зависимость от посредников – скупщиков. Такой тип производства получил в историографии название протопромышленности559. В терминах рубежа веков это была кустарная промышленность. Не столь заметная, как большие фабрики и заводы, она была распространена повсеместно. В 1913 году на кустарное производство приходилась четверть всей промышленной продукции560. В сравнении с большими заводами, чьи дымящиеся трубы символизировали прогресс и современность, рассеянная мануфактура воспринималась на рубеже веков как пережиток прошлого, которому суждено уступить место концентрированному механизированному производству561.

Концентрация производства требовала значительных капиталовложений, поэтому малые мастерские по-прежнему господствовали в большинстве отраслей легкой промышленности. Решением проблемы были призваны стать производительные товарищества, а именно объединение труда и капиталов группы рабочих с целью получения выгоды от увеличения масштаба производства. К такому решению нередко рабочие приходили сами, когда создавали промысловую артель обычного права, основанную на договоре, письменном или устном. Текст его был свободной формы, как, например, договор, заключенный мастерами в 1895 году в Москве: «Мы порешили соединиться вместе, составить одну артель шапочных мастеров, заключив сей письменный артельный договор»562. Мастера обязались работать в общей артельной мастерской, не брать заказов домой и не пропускать рабочих дней. Они имели право принимать учеников и наемных рабочих, а также могли получить пособие по болезни, если она длится больше месяца, но должны были его потом возвратить. В этой книге подобные артели не рассматриваются в качестве кооперативных предприятий, потому что они не регулировались уставом, а следовали обычаям традиционных форм рабочей солидарности, и управлялись не общим собранием членов, а старостой. Наконец, учредители подобных артелей не связывали себя с кооперативным движением, как и теоретики кооперации не относили подобные артели к числу кооперативов563.

Утвержденный Министром внутренних дел текст нормального устава трудовой артели в 1904 году ознаменовал новый этап в развитии производительных товариществ564. Нормальный устав предоставлял новые права объединению мелких производителей, так как трудовая артель была юридическим лицом, в отличие от традиционных договорных артелей565. Трудовая артель получала право покупать и продавать товары и брать кредиты от имени товарищества и таким образом выходила на оптовый рынок. Если прежде в ряду производительных товариществ значилась только основанная в 1898 году артель в Павлово, то теперь подобные товарищества могли создавать простые рабочие, которые хотели устроить мастерскую и быть в ней хозяевами.

Революция 1905 года открыла новые возможности для рабочих, желавших избавиться от господства «хозяина», то есть владельца мастерской, нанимавшей рабочих. Сколько было подобных мастерских, сложно судить достоверно не только из-за разницы в определении производительных товариществ, но также из-за склонности кооперативной статистики указывать общие суммы по целому ряду губерний, включая не только российские, но и польские и прибалтийские территории империи, чтобы в итоге получилась значительная цифра. Существующих данных все-таки достаточно, чтобы убедиться, что производительные товарищества представляли собой лишь незначительную долю мастерских. По данным М. Л. Хейсина, в 1914 году в европейских губерниях Российской империи их насчитывалось около пятисот566. По другим подсчетам, только в Москве в 1913 году было около двухсот товарищеских мастерских567.

В сравнении с сельскохозяйственными кооперативами и потребительскими обществами, производительные товарищества представляли самое незначительное в количественном отношении течение кооперативного движения. В кооперативной прессе о них осталось меньше свидетельств, чем о других типах объединений. Причин тому несколько. Во-первых, в отличие от других типов кооперативов, связанных с общераспространенными представлениями о современных методах сельского хозяйства или розничной торговли, производительные товарищества действовали в области кустарного производства. Кустарные мастерские олицетворяли старину: в отличие от крупных механизированных заводов они полагались на малые моторы, приводимые в движение мускульной силой людей или животных и гораздо реже топливом. Во-вторых, сама структура рассеянной мануфактуры предполагала иной тип организации труда и капитала, нежели крупные заводы, появившиеся в результате концентрации труда и капитала. В-третьих, в отличие от крупных заводов, основанных на наемном труде рабочих, производительные товарищества поощряли самозанятость. На рубеже веков именно наемная занятость представлялась в господствующем дискурсе как более современный тип трудовых отношений, тогда как работа на себя связывалась с чертами архаичного в экономике568.

Лишь незначительная часть пропагандистов кооперации поощряли развитие производительных товариществ, как, например, В. Н. Зельгейм. С 1898 по 1901 год он работал вместе с А. Г. Штанге в организованной тем артельной мастерской в Павлово, пока не был выбран в правление МСПО. Занимая должность заведующего кооперативными мероприятиями при Московском губернском земстве, он способствовал развитию производительных товариществ и, согласно свидетельствам, «подтолкнул на мысль организоваться в артель» не одну группу рабочих, так что его не только знали, но и «отзывались с большой признательностью»569.

Ответы, высланные членами производительных товариществ на опрос, проведенный Московским земством в 1913 году, являются редким свидетельством, исходящим непосредственно от членов трудовых артелей. Члены 86 трудовых артелей, занятых в самых разных отраслях (ювелиров, щеточников, токарей по дереву, обойщиков и драпировщиков, футлярщиков, портных, кровельщиков, переплетчиков и т. д.), ответили на анкету, высланную земством. Их анализ позволяет сделать два важных вывода.

Во-первых, практики создания и работы производительных товариществ превращали их в учреждения, наиболее близкие к кооперативным идеалам самодеятельности, равноправия и самопомощи. Рабочие создавали подобные объединения по собственному решению, без финансовой поддержки от представителей средних классов. В трети ответов на опрос было упомянуто желание избегнуть произвола и гнета хозяина, а «пример процветания других артелей и знакомство с ними» послужил основным толчком к созданию собственной трудовой артели в большинстве случаев570. При этом все члены товарищества вносили равную часть в паевой капитал и в равной степени участвовали в принятии всех решений, так что ответственность была разделена равным образом между всеми членами571. Желание избавиться от господства хозяина, устроить равноправные трудовые отношения и тем самым улучшить свою жизнь было основной причиной, побуждавшей рабочих создавать производительные товарищества: «нет хозяйского гнета, каждый чувствует себя единицей в общем деле и более или менее самостоятельным», «лучше в смысле свободы и отсутствия страха»572.

Организация товарищества не приводила к серьезному улучшению уровня жизни, поскольку в секторе мелкой промышленности только удлиненный рабочий день мог возместить низкий темп производства в условиях конкуренции с механизированным производством. Тем не менее опрос показал, что в целом условия труда в артелях были лучше, чем в частных мастерских в том же секторе. Оплата труда была немного выше, а рабочий день короче: от 8 до 10 рабочих часов в артелях по сравнению с 11,5 часа в частных мастерских573. То, что производительные товарищества не повысили уровень доходов своих членов более существенно, объясняется общими условиями в отрасли, а не режимом собственности мастерской. Товарищеские мастерские находились в тех же условиях, что и частные. По выражению членов одной из трудовых артелей, «разница, главным образом, в самочувствии: свободнее и самостоятельнее, а в прочем почти одинаково»574.

Второй вывод, к которому приводит анализ этих ответов: производительные товарищества демонстрировали глубокий разрыв между рядовыми членами товариществ из бедных классов, с одной стороны, и представителями кооперативного движения, выходцами из среднего класса, курировавшими развитие кооперативов, с другой. Именно к этому досадному для себя мнению пришел Н. Г. Брянский, автор брошюры об опросе 1913 года: «общество стоит вдали», тогда как «народ» в лице членов московских артелей относится к «любопытной интеллигенции» со «значительной подозрительностью и даже враждебностью»575. В подтверждение в брошюре воспроизводился один из ответов рабочих: «Ничего хорошего мы ни от кого не видели и не ожидаем получить. Нам лучше даже, если о нас меньше знают и думают»576.

Производительные товарищества служат в этом смысле самым ярким примером того, что кооперативное движение и его участники, выходцы из средних классов, называвшие себя «обществом», продвигали разного рода кооперативные учреждения среди бедных классов, чтобы получить средство влияния на городских и сельских обывателей и трудящихся, воспринимаемых в качестве «народа». Представители интеллигенции распространяли кооперативный дискурс, восхваляя принцип самодеятельности, но на практике использовали его для того, чтобы оправдать свое вмешательство в дела низших классов. Когда рабочие создавали товарищества без вмешательства кураторов кооперации, представители средних классов объясняли это враждебностью «народа». Сама установка, согласно которой рядовые кооперативы должны обязательно находиться в тесной связи с кураторами кооперации, не ставилась под сомнение.

* * *

Динамика развития потребительских обществ с 1895 по 1914 год показывает, что в целом политика Николая II, отказавшегося предоставить действительную власть институтам представительной демократии, а гражданам – свободу объединения и собрания, еще сильнее отдалила от правительственных кругов городские средние классы. После роспуска Думы в 1906 году самодержавие находило все меньше поддержки в образованных средних слоях общества. После массового закрытия профсоюзов потребительские общества остались среди немногих форм объединения, позволявших вести общественную деятельность легально. Этим они привлекли в свои ряды новых членов и служащих, политизировавшихся в ходе революции. Более того, кооперативный дискурс оправдывал автономию кооперативного движения от центральной власти, представленной на страницах журналов ответственной за бюрократические препятствия на пути развития кооперативов. Однако на местном уровне потребительские общества привлекали тысячи новых членов другим: доступом к товарам потребления. Распространение новой потребительской культуры и новых потребностей способствовало развитию потребительских обществ при заводах, в городах и в сельской местности. Как показали работы о потребительских практиках на примере последующих эпох, практики потребления тоже входят в поле политического действия577.

Таким образом, развитие потребительских обществ было следствием более общих преобразований в розничной торговле: массового производства товаров, развития транспорта и формирования национального рынка. Однако существовал разрыв между стремлениями рядовых членов потребительских обществ – и в особенности производительных товариществ – и выходцев из среднего класса, курировавших кооперативы. Кураторы указывали, как кооперативы должны работать, как рядовые члены должны себя вести, исходя из своих представлений о том, зачем нужны кооперативы. Как повлияли Первая мировая война и Февральская революция 1917 года на этот разрыв между рядовыми членами кооперативов и кураторами кооперации? Был ли он сглажен или еще более расширился?

Начавшаяся для Российской империи 19 июля (1 августа) 1914 года Первая мировая война радикально изменила российскую экономику и общество580. 15 миллионов подданных, в подавляющем большинстве представители крестьянского сословия, были мобилизованы на войну. Не только мужчины покинули деревни, но также скот: к 1916 году 20% тяглового скота было мобилизовано на военные нужды. Железнодорожное сообщение, прежде сконцентрированное на перевозке зерна с севера на юг, было полностью дезорганизовано, так как новые условия требовали транспортировки людей и техники в другом направлении: с востока на запад. Военные потери, страх перед ростом цен и дефицитом, трудности со снабжением усугубили ксенофобские настроения и обострили социальную напряженность581. В августе 1915 года, после великого отступления и сокрушительных территориальных потерь, Николай II принял командование армией, взяв тем самым ответственность за грядущие военные неудачи.

Экономическая разруха поставила кооперативы в центр нового общественного конфликта, противопоставившего производителей главного продукта питания, хлеба582, его потребителям583. Понятие «потребитель» употребляется в этой главе в широком смысле как разного рода юридические и физические лица, которые выступали на рынке финальными покупателями хлеба для его непосредственного потребления или хранения. В качестве «производителей» я рассматриваю земледельцев разных сословий и состояний. В официальном дискурсе это противостояние было представлено как конфликт между городом и деревней. Война радикально изменила соотношение сил между различными социально-политическими группами, составлявшими кооперативное движение. Вместо прежнего настроя на сотрудничество разных сословий в общих интересах развития кооперативов все большее место занимали взаимные недоверие и враждебность. Первая мировая война положила конец социальному реформизму не только в Российской империи, но также и в других промышленных странах, где общественное напряжение взяло верх584.

Города российской империи столкнулись с настоящим кризисом снабжения в 1916 году. В северной столице, переименованной в Петроград, дороговизна, инфляция и безработица вызывали растущее недовольство. Оно вылилось во все более частые и многочисленные забастовки, в том числе в демонстрации работниц 23 февраля (8 марта) 1917 года, к которым присоединились мелкие государственные служащие, солдаты из гарнизонов и представители политических партий. 2 (15) марта Николай II вынужден был отречься от престола585.

Перед управляющими кадрами центральных кооперативных организаций открылись новые возможности участвовать в снабжении армии и городов хлебом и другими товарами. В. А. Кильчевский (1873–1941), член Партии социалистов-революционеров с 1904 года и член правления МСПО, был не единственным, кто считал, что сложились благоприятные условия для того, чтобы кооперативы заменили собой целую сеть посредников. В контексте войны частное обогащение, в особенности на поставках на нужды армии, казалось более безнравственным, чем когда-либо ранее. На второй год войны, когда центральная власть оказалась неспособной предотвратить хаос со снабжением в тылу и рост цен на хлеб, средние классы, организованные летом 1915 года вокруг органов местной власти во Всероссийские союзы земств и городов (Земгор), в патриотическом порыве включились в дело снабжения армии и городов. В июне 1915 года Кильчевский надеялся, как и в целом городские средние классы, что кооперативная торговля заменит частную586. После Февральской революции, летом 1917 года, он выразил уже другое господствовавшее в гражданском обществе мнение о необходимости центрального регулирования экономики. Кильчевский рассчитывал на то, что кооперативы не только заменят собой мелких торговцев, но и послужат основой для новой организации общества и будут наделены одновременно и административной, и экономической властью587.

Как так получилось, что управляющие кадры кооперативных организаций, выступавшие за независимость кооперативов от центральной власти, вдруг заняли противоположную позицию? Чтобы понять эту перемену, посмотрим, как война и Февральская революция отразились на кооперативном движении.

Все страны – участники Первой мировой войны столкнулись с кризисом снабжения разной степени. В среде культурных и правящих элит воюющих стран сложился консенсус о том, что для решения этого кризиса государство должно больше вмешиваться в экономику588. Потребительские общества как общественные организации, занятые нечастной формой торговли, принимали участие в снабжении армии и тыла589. В историографии о российской военной экономике кооперативы упоминаются, но только в самых общих чертах590. Моей целью будет понять, в какой степени управляющим кадрам кооперативного движения удалось усилить свои позиции в условиях продовольственного кризиса, войны и революции.

В исследовании аграрных реформ и продовольственной политики в России с 1860 по 1930 год историк Д. Яни подробно показал, как в первый же год войны беспорядочные закупки для армии, совершаемые военным руководством без единого плана, дерегулировали продовольственный рынок591. Генералы имели право производить закупки в любых объемах и по любым ценам в обход других государственных органов снабжения. К большому удивлению правительства, уверенного в том, что Россия сможет снабжать союзников зерном, хлеб стал исчезать с рынков, несмотря на хороший урожай в 1914 и 1915 годах. Как отметил экономист А. Н. Анциферов, участник аграрного течения кооперативного движения, работавший в 1914 году статистиком в Харьковском земстве: «В начале войны никто не мог себе представить, что в стране, столь богатой сельскохозяйственными продуктами, может быть продовольственный кризис»592. Уже осенью 1914 года городские и сельские жители, местные администрации и предприятия стали закупать в панике хлеб в больших количествах, чем обычно, и делать запасы. Это паническое потребление окончательно дерегулировало продовольственный рынок593. Распространились слухи, что хлеб подорожал из-за вредительства враждебных иностранцев, спекулирующих на нем594.

При этом предотвратить спекуляцию на закупках для фронта было одной из основных целей продовольственной политики правительства. В общественном мнении в роли спекулянта представлялись разного рода посредники, оптовые скупщики зерна. Казалась немыслимой идея, что ими могут оказаться непосредственно производители, крупные и средние земледельцы, пользовавшиеся, напротив, благосклонностью общественности595. Министерство внутренних дел, ответственное за поставки для армии, рекомендовало делать закупки непосредственно у производителей либо у ряда других организаций, куда с 1911 года были включены сельскохозяйственные кооперативы596. Когда Германия объявила России войну 19 июля (1 августа) 1914 года, правительство передало задачу снабжения армии Главному управлению землеустройства и земледелия597.

Это не было очевидным решением, потому что Главное управление землеустройства и земледелия не имело ни кадров, ни опыта в области снабжения армии. Оно было мотивировано тем, что экспертиза аграрных специалистов и их знание местных условий должны были компенсировать этот недостаток. Действительно, сотни агрономов, статистиков и других аграрных специалистов работали при земствах в непосредственной близости с сельскохозяйственными кооперативами, в то время как у Министерства внутренних дел не было на местах агентов, настолько хорошо знакомых с местными особенностями сельскохозяйственного производства, способных рассчитать урожайность того или иного региона. Для решения новой задачи Главное управление землеустройства и земледелия срочно набрало около двух тысяч местных уполномоченных по заготовкам продовольствия, которые должны были тесно сотрудничать с земствами и сельскохозяйственными кооперативами598.

Кураторы кооперации, как и представители третьего элемента, земств, приветствовали это решение. Они рассчитывали на то, что участие сельскохозяйственных кооперативов в поставках для армии ускорит концентрацию их капиталов, а доля частных скупщиков на рынке уменьшится. Участие кооперативных организаций в закупках для армии представлялось людям, их продвигавшим, как бескорыстное служение на общее благо. Кооперативы представлялись в господствовавшем общественном дискурсе нравственно превосходящими, с одной стороны, корыстных частных торговцев, а с другой, некомпетентных чиновников центрального правительства599. Кооперативная пресса представляла кооперативы как наиболее подходящее средство сделать торговлю более нравственной в условиях национального единения, когда возникли подозрения, что военные заказы могут послужить личному обогащению600.

С первого же года войны уполномоченные не смогли купить запланированное количество хлеба из-за организационных проблем, а вовсе не из-за нехватки хлеба на рынке601. В начале второй зимы войны, в 1916 году, дезорганизация продовольственного рынка уже обернулась настоящим дефицитом хлеба. Из-за обесценивания рубля, отсутствия промышленных товаров и запрета на продажу алкоголя у мелких земледельцев пропали основные экономические стимулы вывозить зерно на продажу. Все большая доля зерна шла на домашнее потребление, на откорм скота и на самогон602.

По мере того как городским жителям все сложнее было обеспечить себя продуктами, все больший резонанс имели требования большего участия общественности в деле снабжения. В августе 1915 года областной кооперативный съезд в Вологде был закрыт полицией, так как докладчики призывали к «равноправию всех граждан, свободе и амнистии», а также критиковали правительство, у которого «есть вагоны, чтобы отправлять заключенных в Сибирь, но нет вагонов, чтобы перевезти хлеб»603. Поздней осенью 1915 года МСПО выслал «во все кооперативные учреждения Империи воззвание», критиковавшее продовольственную политику правительства и призывавшее объединиться «в одну могучую организацию». Агенты полиции получили поручение изъять их604.

Требования кураторов кооперации были теми же, что и у более широкой общественности, как называли себя люди, относившие себя к гражданскому обществу, противостоявшему центральной власти. Как показал историк Питер Холквист, с 1912 года российское общество переживало «кризис поляризации»605, который представлял собой противостояние власти и средних классов, требовавших реформ. Военное напряжение обострило этот конфликт, так что сложились два основных лагеря: проправительственные круги, состоявшие из чиновников разных ведомств, с одной стороны, и общественность, представленная образованными слоями общества, не участвовавшими непосредственно в управлении страной, с другой. Исследователь Ларс Лих проанализировал пути выхода из продовольственного кризиса, предложенные каждой из сторон. Поскольку они не были ни совместимыми, ни взаимодополняющими, согласия относительно общей политики достигнуто не было606.

Первого пути придерживались губернаторы и разные чины Министерства внутренних дел, поэтому Л. Лих назвал его «губернаторским»607. Они предлагали обязать всех сельскохозяйственных производителей в исключительном порядке и только на время войны поставлять определенную долю своей продукции государству. Остальную часть земледельцы могли бы продавать свободно на рынке608. За снабжение в этом случае отвечали бы губернаторы, а принятие решений носило бы вертикальный характер: из центра на места. Этот проект предполагал также сохранение существующего порядка распределения власти. Сильной стороной проекта было то, что каждый земледелец знал заранее, какую часть продукции ему придется отдать на государственные нужды, а обязательный характер этой меры делал ее более приемлемой, так как она касалась каждого. При этом у земледельцев оставалась свобода распоряжаться остальной частью урожая.

Второе решение выдвинули оппозиционные политические партии, экономисты, статистики и, в более широком смысле, средние классы, связанные с земствами. Л. Лих предложил называть его «гражданским вовлечением»609. Оно подразумевало регулирование рынка, установление твердых цен на продукты питания вплоть до введения государственной монополии на хлеб. В основе этого предложения было убеждение, что производители во имя общего интереса будут готовы продавать хлеб по твердой цене, определенной государством, если ему можно будет доверять. По этой логике, центральным вопросом было обеспечить это доверие, что подразумевало создание действительно представительных органов управления и передачу власти экспертам в области экономики и агрономии. Проект гражданского вовлечения был вдохновлен примером западноевропейских стран, где гражданское общество было лучше структурировано множеством горизонтальных связей между различными социальными группами. Слабость этого решения заключалась именно в том, что подавляющее большинство российских земледельцев из крестьян не было включено в гражданское общество, а горизонтальные связи между сословиями были очень слабы610.

Ни одно из этих двух решений не давало гарантии, что цены на хлеб перестанут расти, а урожай будет достаточным. После отступления российской армии весной и летом 1915 года под давлением общественности победило решение гражданского вовлечения.

Лето 1915 года стало поворотным в ходе войны. Российская армия оставила Галицию, Польшу и Литву, потеряв 2,5 миллиона человек. Это было сильным потрясением для общественности, которая стала настоятельно требовать участия в снабжении армии. После того как Николай II принял командование армией и покинул столицу, правительство еще больше ослабло.

Видные фигуры центральных кооперативных организаций вели активную пропаганду гражданского вовлечения. Так, в июне 1915 года В. В. Хижняков открыл съезд кооперативов Московской губернии следующими словами:

По мнению В. В. Хижнякова, проблемы со снабжением были вызваны неправильной организацией экономики, а не недостатком ресурсов. Именно поэтому дело снабжения, с его точки зрения, должно было быть передано экспертам, в том числе из рядов кооперативных организаций, имевших опыт по объединению разрозненных инициатив в союзы кооперативов: «нельзя жить раздельно, как какой-то человеческой пыли»612.

Политический проект, стоявший за идеями гражданского вовлечения, предполагал, что кураторы кооперации будут наделены новой властью по отношению к рядовым членам кооперативов, не созревшим еще как граждане. Если поведение рядовых членов кооперативов не соответствовало ожиданиям кураторов кооперации, они объясняли это политической незрелостью сельских обывателей. Так, на съезде представителей кооперативов Московской губернии в июне 1915 года инспектор мелкого кредита В. Н. Беляев высказал мысль, с которой могло бы согласиться большинство присутствующих:

Каковы бы ни были истинные причины, почему сельские жители не приходили на собрание в точно назначенное время, это скорее отражало несовпадение их интересов с интересами инспектора мелкого кредита, нежели отсутствие у них интереса к общественным делам.

В августе 1915 года было создано Особое совещание по снабжению армии, состоявшее из представителей центральных (Дума и Сенат) и местных органов власти (земства и их работники), а также общественных организаций, в том числе кооперативов614. Помимо Особого совещания, был создан другой представительный орган власти, занятый распределением государственных оборонных заказов среди производителей мелкой промышленности – Главный по снабжению армии комитет Всероссийских земского и городского союзов.

Благодаря участию в этих новых органах власти представители центральных (МСПО, Комитет, Московский народный банк) и местных кооперативных организаций добились того, что стали участвовать в снабжении армии615. Особое совещание было наделено действительной властью, в том числе правом регулировать цены. Твердые цены на сахар, мясо, муку, масло и т.д. были введены в июле 1916 года, а на хлеб – в сентябре 1916 года616. В ноябре были произведены первые реквизиции зерна согласно заготовительным нормативам, рассчитанным Министерством земледелия для каждого региона617.

Напряженная экономическая обстановка и затянувшая война, сопряженная с тяжелыми людскими потерями, усилили ксенофобские настроения в обществе. Городские жители все больше были склонны винить в нехватке хлеба земледельцев, которые отказывались продавать хлеб по твердым ценам во имя общих интересов. Уже существовавший разрыв между городом и деревней стал настоящей пропастью в контексте войны. Вместо прежнего положительного образа трудового земледельца возник новый образ крестьянина, эгоистичного, не способного пренебречь личной выгодой ради всеобщего блага618. Редкие голоса напоминали, что обмен между городом и деревней неравен, так как город неспособен ничего предложить в ответ на хлеб. После Февральской революции, когда пала цензура, журнал МСПО «Объединение» опубликовал в июне 1917 года статью В. Эбера, признавшего, что нехватка хлеба в городах – это проблема организационная, а не следствие безнравственного поведения производителей: «город вследствие общего расстройства промышленности не в состоянии удовлетворить запросы деревни, и деревня отказывает городу в хлебе»619. По мнению автора,

Отныне не только частные предприниматели и скупщики представлялись как спекулянты, пренебрегающие общественным интересом в пользу личной выгоды, но и земледельцы.

Таким образом политический проект, на котором основывались претензии средних городских классов на участие во власти, предполагал передачу им контроля над всей экономикой. Кооперативные учреждения рассматривались как каналы этой политики, но не как полноценные субъекты принятия решений. Так, решение гражданского вовлечения было не чем иным, как передачей власти экспертам (экономистам, агрономам, статистикам), но отнюдь не подразумевало действительное включение рядовых членов кооперативов в процесс принятия решения.

Февральская революция радикально изменила тип отношений между руководителями кооперативных организаций и центральными властями. Кооперативное движение лишилось своего главного противника – самодержавия. Поддержав Временное правительство большинством голосов на Всероссийском кооперативном съезде 25–28 марта 1917 года, господствующий кооперативный дискурс перестал быть критичным по отношению к власти621. Напротив, кооперативы должны были, по словам В. Н. Зельгейма, члена правления МСПО, построить «настоящий заготовительный и распределительный аппарат», так что «деятельность некоторых кооперативов должна совершенно видоизмениться. <…> В некоторых случаях им прямо-таки придется стать подчиненными агентами публично, правовых продовольственных органов»622.

Круги лиц, близких к Временному правительству, во многом пересекались с кругами руководящих кадров кооперативного движения. Одной из первых мер нового правительства стало принятие единого кооперативного закона, проект которого, по выражению В. А. Кильчевского, был «выработан самой демократией»623 на всероссийских кооперативных съездах в 1908 году в Москве, в 1912-м – в Петербурге и 1913-м – в Киеве. Положение о кооперативных товариществах и их союзах, принятое 20 марта 1917 года, предоставило право открывать новые кооперативы и их союзы без предварительного разрешения властей.

Сближение центральных кооперативных организаций с центральными органами власти сопровождалось асимметричным процессом: социал-демократы, напротив, покидали кооперативы и уходили в организации, более открыто связанные с рабочим движением, например в советы или профсоюзы. Лишь малая часть социал-демократов остались в кооперативах и только потому, что они смогли занять руководящие позиции. Так было, например, с Л. М. Хинчуком, который проработал семь лет под вымышленным именем в МСПО, а в сентябре 1917 года был избран в высшее руководство МСПО624. После падения самодержавия разные политические течения внутри кооперативного движения стали соперничать за влияние, но господствовали умеренная политическая программа и поддержка Временному правительству.

Оказавшись на стороне правительства, кооперативные организации теперь по-новому строили свои отношения с рядовыми членами. Раньше руководители кооперативных организаций и кураторы кооперативов были в оппозиции, пусть и умеренной, к существующему режиму и законам, и это их объединяло с рядовыми пайщиками. Кураторы кооперативов были готовы закрывать глаза на то, что «при старом порядке товарищества очень часто прибегали к „обходу“ постановлений устава или попросту нарушали навязанные им и стеснявшие их деятельность уставы»625, по утверждению А. Н. Анциферова. После падения монархии их отношения стали более напряженными, потому что кураторы кооперативов были отныне на стороне правительства и закона против рядовых членов. Поскольку они поддерживали новый строй, они больше не могли мириться с тем, что местные кооперативы нарушали установленные правила.

Новое соотношение сил больше всего сказалось на сельскохозяйственных кооперативах. Инспекторы мелкого кредита именно потому, что они были министерскими чиновниками, а не представителями третьего элемента, стали одной из мишеней нового кооперативного закона, предусматривавшего закрытие Управления по делам мелкого кредита и перевод его сотрудников в штат земств и кооперативных союзов. Целью этой меры было сделать группу кураторов кооперации более однородной, исключив из нее государственных служащих и наделив земских работников монопольным правом контролировать деятельность местных кооперативов. Инспекторы мелкого кредита, по словам земских работников, вели себя слишком покровительственно с сельскими жителями: «их учили, как малых школьников, наставляли думать и поступать так, как было написано в последнем циркуляре»626. Однако Февральская революция не поставила под вопрос саму идею о том, что кооперативы должны находиться под надзором специального персонала.

Не только были ликвидированы должности инспекторов мелкого кредита, но исчезли и агенты общего полицейского надзора. Вновь открытые должности заняли не только «лучшие силы»627 из ряда инспекторов мелкого кредита, но и кураторы кооперативов в целом. При этом нередко один человек мог занимать одновременно несколько должностей. Например, в Пермской губернии инспектор мелкого кредита Касторский был избран депутатом городской думы и совмещал эту должность с должностью вице-президента Пермского профессионального союза чиновников правительственных организаций628. Инспектор Лебедев состоял членом совета солдатских и рабочих депутатов в Сарапуле Пермской губернии629. В городе Великий Устюг Вологодской губернии инспектор мелкого кредита Голубев был избран председателем земской управы630. Инспектор Н. В. Кербицкий состоял одновременно членом Олонецкого продовольственного комитета и членом революционного комитета при Петрозаводском союзе кооперативных товариществ631.

Заняв руководящие должности как на центральном, так и на региональном уровне, деятели кооперативного движения оказались не в состоянии решить кризис снабжения, потому что не исчезли его глубинные причины. В результате Временное правительство было вынуждено ввести ту же меру, которую царское правительство ранее приняло под давлением оппозиции в январе 1917 года: государственную монополию на хлеб. С 29 апреля 1917 года земледельцы были обязаны продавать свое зерно только государству и по твердой цене. Руководство МСПО, переименованного в июне во Всероссийский центральный союз потребительских обществ (ВЦСПО, называемый чаще Центросоюз), поддержало эту меру в июне, надеясь принять на себя «обязанности распределительного центра»632. По мнению В. Н. Зельгейма, необходимо было ввести монополию не только на хлеб, но также и на товары промышленного производства, но для этого нужна была гражданская сознательность: «я хотел бы верить, что кооперативные организации, кооператоры-граждане свободной народной России найдут пути и средства довести до минимума начала принуждения»633. При этом Зельгейм придерживался распространенной идеи, что часть земледельцев придерживают хлеб в спекулятивных целях, поэтому заслуживают наказания: «хочется верить, что <…> начало реквизиции новым продовольственным органам придется применять лишь к хозяйствам и запасам не трудового происхождения»634. Управляющие кадры Центросоюза предполагали, что в руках кооперативов окажется не только экономическая власть заготовлять и распределять продукты, но также и полицейская власть принуждения и наказания.

Действительно, Временное правительство разрешило уполномоченным применять меры принуждения, в том числе физическую силу, при хлебных заготовках 20 августа 1917 года635. Однако пожелания, подобные тем, о которых говорил В. Н. Зельгейм, оставались тем, чем они и были – амбициями, поскольку не были подкреплены средствами для их реализации. Так в новом свете после падения самодержавия предстали более четко истинные цели управляющих кадров кооперативного движения – получить доступ к власти.

Кризис снабжения был не единственной особенностью периода между февралем и октябрем 1917 года. Двоевластие раскололо не только политические силы, но и кооперативы: Временное правительство пользовалось поддержкой городских средних слоев общества и большинства кураторов кооперации, в то время как Советы рабочих и солдатских депутатов были ближе к промышленным рабочим. Что касается большинства мелких земледельцев, то их интересы не были представлены нигде.

Четыре раза Временное правительство меняло свой состав в надежде заручиться поддержкой более широких слоев общества, связанных с Советами. После июльского кризиса и вооруженной демонстрации рабочих в состав Временного правительства вошли министры из ряда умеренных социалистов и управляющих кадров кооперативных организаций. Новый глава правительства, член Партии социалистов-революционеров А. Ф. Керенский назначил С. Н. Прокоповича министром торговли и промышленности. После попытки генерала Л. Г. Корнилова совершить государственный переворот в конце августа, правительство стремилось заручиться широкой поддержкой и создать правительство, включавшее в свой состав умеренных социалистов. Для этого было созвано Всероссийское демократическое совещание с 14 по 22 сентября 1917 года, на котором собрались представители различных политических партий, советов, профсоюзов и кооперативов636.

Позиции, занятые некоторыми управляющими кадрами кооперативного движения во время Всероссийского демократического совещания, показали разрыв между интересами средних и бедных слоев городского населения. Дискурс об общественном интересе явился одним из способов оправдать претензии городских средних слоев на господство, как это видно из речи одного из членов правления Центросоюза, А. М. Беркенгейма на демократическом совещании: «Мы, внепартийные кооператоры <…> заявляем, что противопоставления этих двух классов (горожан среднего достатка и бедных слоев.– А. С.) сейчас не должно иметь места», во имя общего блага нужно делать взаимные уступки, в том числе «рабочим надо привыкнуть к мысли о необходимости голода и холода»637.

Общественное напряжение, вызванное войной, еще больше подчеркнуло социальные и политические различия между руководящими кадрами Центросоюза, настроенными умеренно, и рядовыми членами потребительских обществ. В сентябре 1917 года большинство городских трудящихся поддерживало Советы и радикальных социалистов, стремившихся в своей риторике подчеркнуть раскол между рядовыми пайщиками и управляющими Центросоюза. Так, вскоре после Всероссийского демократического совещания, 20 сентября 1917 года, близкий к большевикам поэт Демьян Бедный опубликовал в газете Российской социал-демократической рабочей партии «Рабочий путь» сатирическое стихотворение, направленное против Беркенгейма.

Стихотворение «Кооперация» представляет собой вымышленный ответ городских рабочих на заявление Беркенгейма и выражает взаимное классовое неприятие. Управляющие кооперативных организаций, заклейменные как «буржуи», уже не могли рассчитывать на массовую поддержку рядовых членов потребительских обществ.

Именно в сентябре 1917 года, когда управляющие кадры Центросоюза были как никогда далеки от рядовых членов, в новый состав коалиционного Временного правительства вошла значительная часть представителей кооперативного движения. Пик политического успеха руководителей Центросоюза соответствовал моменту их наибольшего отрыва от местных организаций. Однако управляющие кадры кооперативного движения, наконец-то заняв высокие должности в правительстве, надеялись ввести плановое и централизованное снабжение с помощью кооперативов. Так, С.Н. Прокопович занял пост министра снабжения, а его заместителями были В.Н. Зельгейм, Д.С. Коробов, А.Е. Кулыжный и В. И. Анисимов, члены правления Центросоюза и Московского народного банка. Этот успех был обманчивым. Временное правительство не обладало полнотой власти. 25 сентября 1917 года, в день, когда А.Ф. Керенский объявил новый состав правительства, руководство Петроградским советом перешло к большевикам. Последний состав Временного правительства с представителями кооперативных организаций проработал лишь месяц до октябрьского переворота.

Первая мировая война изменила работу местных союзов потребительских обществ, инспекторов мелкого кредита и работников земств, курировавших деятельность разных кооперативов. Их основной задачей отныне стало организовать снабжение армии и городов с помощью кооперативов. Эта работа значительно отличалась от того, чем они занимались при развитии кооперативов в мирное время. Как война изменила работу кураторов кооперативов и как это отразилось на их отношениях с рядовыми членами сельскохозяйственных кооперативов?

С началом войны появился новый тип правительственного чиновника, взаимодействующего с кооперативами, – уполномоченные по снабжению продовольствием. Это нововведение нарушило отношения, уже сложившиеся между инспекторами мелкого кредита, земскими работниками и рядовыми пайщиками.

С первого месяца войны отношения между уполномоченными и инспекторами по мелкому кредиту разладились, потому что они преследовали разные цели. Уполномоченным нужно было как можно быстрее закупить заранее определенное количество хлеба, а у инспекторов мелкого кредита была долгосрочная цель: укрепить сельскохозяйственные кооперативы финансово. Инспекторы рассчитывали, что уполномоченные будут закупать хлеб у производителей, объединившихся в сельскохозяйственные кооперативы, тогда как уполномоченным было удобнее оформлять более объемные заказы у крупных землевладельцев или торговцев. Уполномоченные не могли терять время на то, чтобы составлять заказы из мелких партий, рассеянных по разным амбарам мелких товариществ. Не все инспекторы мелкого кредита были готовы молча наблюдать за этим, некоторые жаловались в Главное управление делами мелкого кредита на то, что уполномоченные пренебрегают кооперативами и покупают хлеб «у кого попало»639, по словами одного инспектора Тамбовской губернии.

Инспекторы мелкого кредита обвиняли уполномоченных в безнравственности и в отсутствии гражданского сознания, когда те предпочитали покупать хлеб у оптовых торговцев, а не непосредственно у производителей, объединившихся в кооператив. Так, инспектор Громеко из Борисоглебска Тамбовской губернии жаловался Главному управлению по делам мелкого кредита, что уполномоченные пренебрегают кооперативами:

Инспектору Громеко не были понятны экономические причины, из-за которых уполномоченные предпочитали крупные заказы торговцев. Он видел в этом злой умысел и недобросовестность. Вероятно, что возможность получить комиссионные с покупки хлеба у частника играла свою роль в деятельности уполномоченных, но не она была главной причиной. Были случаи, когда кооперативы готовили заказ объемом до восьмисот килограммов, но уполномоченный за ним не приезжал, потому что выполнял план закупок заказами в десятки тонн641. Инспектор мелкого кредита Громеко пришел к заключению, что правительство не смогло предотвратить спекуляции при снабжении армии642.

Как показал Ларс Лих, уполномоченные не имели опыта в торговле зерном и не всегда брали в расчет особенности рынка643. Например, они не всегда учитывали стоимость доставки при оформлении заказов, так что, купив дешево пшеницу, они бывали неприятно удивлены, что расходы на транспорт сводили на нет разницу в цене. Транспортные расходы были одной из основных причин, почему уполномоченным не было выгодно покупать зерно у кооперативов.

Только столкнувшись лично с задачей вести оптовые закупки, инспекторы понимали, насколько это сложная задача при слабо развитой инфраструктуре. Поскольку уполномоченные отказывались покупать зерно у кооперативов, инспекторы мелкого кредита взялись сами за это дело. Так, Николай Ланской, инспектор в Тамбовской губернии, решил помочь пяти «хорошим кооперативам» вокруг села Сарайск, так как «представители товариществ произвели на [него] прекрасное впечатление, особенно умница старшина председатель сарайского товарищества»644. Первое препятствие, с которым столкнулся Ланской, заключалось в том, что без гарантии, что хлеб будет куплен, правления кооперативов не рисковали закупать хлеб у земледельцев в округе. Дело в том, что в первые месяцы войны земледельцы ожидали падения цен на хлеб. Сначала товарищества вокруг Сарайска отказались авансировать семь тысяч рублей, не будучи уверенными, что смогут продать хлеб без потерь645.

Неожиданно для себя инспектор мелкого кредита признал, что недостаточно одного желания, чтобы кооперативы занялись снабжением, также нужно иметь опыт в торговле зерном и специальное оборудование для его обработки, хранения и перевозки. Председатель Сарайского кредитного союза предложил инспектору назначить ответственным за заказ для армии одного из членов кредитного союза, А. М. Лобикова, земледельца, занятого также торговлей зерном. Инспектор Ланской был вынужден согласиться:

Парадокс, с которым столкнулся инспектор мелкого кредита, выявляет противоречивость отношения кураторов кооперации и социальных реформаторов к мелким земледельцам. С одной стороны, они ожидали, что сельскохозяйственные кооперативы позволят земледельцам совместно продавать зерно, минуя посредников. С другой стороны, они подозрительно относились к тем земледельцам, кто уже имел необходимое оборудование, которого не было у самих кооперативов. Даже если более опытные в оптовой торговле зерном земледельцы состояли в товариществе, кураторы кооперации не доверяли им. При этом до войны российские сельскохозяйственные кооперативы почти не занимались продажей хлеба и не имели ни опыта, ни оборудования647.

Только незначительная часть кураторов кооперации лично сталкивалась с этим противоречием и признавала, что кооперативам необходима помощь опытных в торговле земледельцев. Для этого было необходимо, как Ланскому, увидеть проблему снабжения с точки зрения рядовых членов кооперативов. Даже он называл опытных в торговле земледельцев «кулаками». В целом кооперативный дискурс по-прежнему подозрительно относился к мысли о том, что сельскохозяйственные кооперативы должны научиться вести коммерческую деятельность. Простой критики частных торговцев не было достаточно для того, чтобы кооперативы преуспели на рынке.

Теперь посмотрим, как начало войны отразилось на потребительских обществах. Если до войны они развивались в ответ на растущий спрос в условиях неразвитой сети розничной торговли, то кризис снабжения и сложности с транспортировкой товаров способствовали еще более быстрому их развитию. По данным Центросоюза, в период с 1914 по 1917 год количество потребительских обществ удвоилось и достигло примерно двадцати тысяч в 1917 году648. При этом, согласно расчетам С. Н. Прокоповича, их относительная доля в розничной торговле выросла с 7 до 39% за этот же период649.

Этот рост объясняется тем, что потребительские общества предоставляли пайщикам возможность иметь больший контроль над источниками снабжения, когда некоторые продукты не просто дорожали, но постепенно исчезали с прилавков. За первый год войны цены на продовольствие удвоились или даже утроились: цена на хлеб выросла на 50%, на сахар – на 36%, на муку – на 125%; цены на промышленные товары также выросли, например спички стали вдвое дороже650. Как отметил один из делегатов на съезде рабочих кооперативов летом 1917 года, «вздорожание жизни, а затем и все растущая разруха, поставили перед рабочим классом во весь рост кооперативный вопрос, и как грибы стали расти рабочие кооперативы»651. Особенно стремительным был рост потребительских обществ в сельской местности, так как из-за затруднений с транспортировкой товаров расходы мелких торговцев начинали превышать доходы, так что начиная с 1916 года мелкие лавочники стали массово разоряться652.

Местные жители были вынуждены вступать в потребительские общества или открывать новые. После того как Временное правительство разрешило открывать потребительские общества без предварительного разрешения органов надзора, к лету 1917 года почти в каждом селе имелось общество потребителей. В Олонецкой губернии, например, летом 1917 года потребительские общества были созданы во «всех селах», то есть в пяти уездах их было 336, притом что большинство открылись в 1916–1917 годах653.

Союзы потребительских обществ также окрепли и даже смогли наладить собственное производство. Так, с самого начала войны правление МСПО хотело запустить собственное производство товаров «массового потребления»654. В 1916 году МСПО выкупило у государства шоколадную фабрику «Эйнем» и универмаг «Мюр и Мерилиз» в Москве, конфискованные у немецких владельцев655. Как показал Эрик Лор в своем исследовании об иностранных гражданах и их предприятиях во время войны, ксенофобские настроения против подданных Германской, Австро-Венгерской и Османской империй облегчили конфискацию их имущества. Фабрика «Эйнем» была закрыта по закону от 10 мая 1915 года, так как большая часть ее акций принадлежала подданным вражеских государств656.

После Февральской революции союзам потребительских обществ стало еще проще выкупать обанкротившиеся или конфискованные предприятия. Война и экономическая разруха позволили союзам расширить свою производственную и транспортную инфраструктуру и стать более сильными игроками на оптовом рынке. Союзы выкупали в основном предприятия пищевой промышленности (мукомольные заводы, маслобойни, консервные, колбасные заводы, цехи по упаковке чая или по производству сахара), предприятия в сфере производства товаров повседневного спроса (мыла, спичек, марок, бумаги), а также необходимые для транспортировки средства и склады (речной транспорт на Волге, амбары) и источники энергии657. Конечной целью было контролировать не только распределение товаров, но также их производство и транспортировку.

Кризис снабжения способствовал развитию потребительских обществ в большей степени, чем сельскохозяйственных кооперативов, занятых до войны в основном кредитными операциями, а не посредническими. Сельскохозяйственные кооперативы не были готовы выполнять крупные военные заказы в том числе потому, что они не были объединены в союзы, в отличие от потребительских обществ. Только в 1912 году, после создания Московского народного банка, появился специальный торговый центр, способный координировать не только оптовый сбыт сельскохозяйственной готовой продукции (яйца, лен, пшеница), но также и оптовую закупку средств производства (семена, корма, оборудование, удобрения и т.д.)658. В отличие от Центросоюза, тоже координировавшего торговые операции потребительских обществ, Московский народный банк не был одновременно идеологическим или организационным центром. У ветви кооперативного движения, связанной с сельскохозяйственными кооперативами, не было другого специализированного журнала, кроме «Вестника мелкого кредита», ориентированного на более узкую публику кураторов кооперативов, а не на рядовых членов.

Из-за того что сельскохозяйственные кооперативы были менее сконцентрированными, чем потребительские общества, они не могли отстаивать свои специфические интересы на общекооперативных съездах, где их голос не был представлен пропорционально их количеству. Это отчетливо проявилось в резолюции первого съезда Совета всероссийских кооперативных съездов в августе 1917 года, созданного после Февральской революции для координации деятельности союзов всех типов кооперативов. Резолюция обязала сельскохозяйственные кооперативы продавать хлеб по твердым ценам для снабжения городов и армии659. Как написал позже А. А. Евдокимов (1871–1942), работавший в Харькове с 1905 года секретарем Комитета содействия сельской кооперации до того, как был избран в правление МСПО в 1915 году, главный редактор газеты «Вестник кооперативных союзов», эта резолюция была принята представителями городских слоев общества, тогда как делегаты сельскохозяйственных кооперативов не смогли «выразить полным голосом стремления организованного в кооперативы крестьянства»660. По словам Евдокимова, «у многомиллионной по составу Сельской Кооперации не оказалось в Москве своего гнезда, своей избы», потому что «всюду, куда не толкнется Крестьянская Кооперация – руководители горожане, взгляды городские, устремления городские»661.

Итак, в августе 1917 года кооперативное движение раскололось на две неравные группы: линия разлома пролегла между городом и деревней, между производителями хлеба и его потребителями, между сельскими обывателями и средними классами. Хотя представителям городских кооперативов казалось, что решения Совета всероссийских кооперативных съездов могут иметь вес в деревне, в действительности руководители центральных организаций, по утверждению Евдокимова, были «совершенно не влиятельны в провинциях»662. Как и в случае с Беркенгеймом, полагавшим, что рабочие должны привыкнуть к холоду и голоду, представители Центросоюза и городских кооперативов заявили, что «деревня хлеб даст (курсив автора.– А. С.), даст при всяких условиях, без каких-либо встречных требований»663.

В то время как другие ветви кооперативного движения разрывались из-за партийных разногласий, кооперативы, представлявшие крестьянское население, имели единые требования. По утверждению Евдокимова, крестьяне требовали равного обмена между городом и деревней, «напряжения производительности труда всех классов, а не только одного земледельческого класса», также они опасались «диктатуры какого-либо одного класса», которая бы навязала «узкоэгоистические классовые» интересы остальному обществу664. Выше было рассмотрено, как война и Февральская революция изменили центральные организации кооперативного движения, чье руководство стало более отчетливо, чем прежде, защищать интересы городских средних классов. Война по-настоящему расколола кооперативное движение и рядовых членов местных кооперативов. Кроме того, они по-разному восприняли новость о начале войны. Образованные круги общества встретили ее патриотическим подъемом, тогда как бедные слои населения были настроены более сдержанно665. Как война изменила работу местных кооперативов и их отношения с рядовыми пайщиками?

Кооперативный дискурс представил кооперативы как единственный институт, способный укротить хаос разрухи. Действительно, потребительские общества позволили совершать оптовые закупки в момент сбора урожая, когда зерно и другие продукты были наиболее дешевы, и продавать их потом по розничной цене пайщикам. Кризис снабжения подтолкнул государственных служащих разных ведомств, чье жалованье не успевало за ростом инфляции, открывать потребительские общества. Например, служащие Управления акцизными сборами Воронежской губернии ходатайствовали в мае 1916 года перед своим начальством, чтобы их потребительскому обществу была выдана безвозмездная субсидия для закупки товаров на зиму666. Инфляция сделала служащих еще более зависимыми от работодателя, ставшего основным источником дополнительных капиталов для потребительских обществ. Служащие оправдывали свою просьбу тем, что потребительское общество избавит их от стояния в очередях часами, а значит, повысит их производительность667.

Как и государственные служащие, промышленные рабочие тоже становились более зависимыми от заводской администрации, финансировавшей потребительские общества. Тем не менее после Февральской революции потребительские общества при некоторых предприятиях перешли под контроль рабочих. В Москве, например, подобных обществ было достаточно, чтобы летом они могли объединиться в Московский центральный рабочий кооператив (МЦРК). Его первый съезд принял резолюцию, провозгласившую, что «рабочая кооперация <…> является одной из основных форм международного рабочего движения, в его стремлении к социализму»668. Для этого МЦРК рекомендовал рабочим потребительским обществам отчислять часть прибыли профсоюзам и рабочим партиям. Среди партийных делегатов меньшевики и эсеры были в большинстве (83 и 29 соответственно), а большевиков было только девять669.

Таким образом, из-за кризиса снабжения все большее количество служащих и промышленных рабочих вступали в потребительские общества, зависели от них и поэтому принимали более деятельное участие в их управлении. Война и разруха сделали членство в кооперативе необходимостью для горожан, не имевших других источников пропитания. Одновременно с этим интересы местных потребительских обществ совпадали с интересами, которые защищали центральные кооперативные учреждения.

Ситуация была совершенно иной для кооперативов, находившихся в сельской местности, особенно для кредитных товариществ, занявшихся торговлей зерном. Начало войны не сразу изменило их деятельность, средняя норма их прибыли была в целом стабильной с 1910 года по октябрь 1917 года670.

Поскольку средние показатели скрывают местные различия, я предлагаю рассмотреть пример отдельного кредитного товарищества, расположенного в производительном регионе. До того как были введены твердые цены на хлеб летом 1917 года, Костинское кредитное товарищество Ирбитского уезда Пермской губернии было прибыльным671. Однако доля прибыли снижалась из года в год. Как в 1917 году, так и в предыдущие годы после распределения прибыли между пайщиками товарищество сделало отчисления на кооперативную школу (10 рублей), на библиотеку-читальню (50 рублей), в пользу церкви (162 рубля), в фонд постройки собственного здания (800 рублей) и на приют детей воинов (10 рублей)672. В январе 1916 года часть прибыли была отчислена на покупку бычка-производителя, на наем счетовода, ямщика, рассыльного и т.д.673 После утверждения твердых цен на хлеб прибыли товарищества должны были упасть. По этому поводу было созвано чрезвычайное собрание пайщиков, и большинство (62 против 37) согласилось покрыть ожидаемые убытки за счет прибыли в следующем году, поскольку они были уверены, что хлебная монополия долго не продержится674.

Пример кооператива Костинского товарищества показывает, что земледельцы были согласны продавать хлеб по заниженным ценам по просьбе государства во имя общего блага, даже если это было им в убыток. Однако важным условием для этого было то, что такая ситуация воспринималась как временная, как необходимая жертва во время войны, которая не продлится больше года.

Война и кризис снабжения привели к повышенной напряженности в обществе и разрушили социальные связи, а Февральская революция позволила выражать недовольство открыто, не боясь полицейских репрессий. Кооперативное движение, чей дискурс основывался на идее примирения социальных классов, раскололось не только из-за политических разногласий среди руководящих кадров, но также из-за внутренних противоречий. Этот второй раскол, менее заметный, но имевший более глубокие последствия, проходил по двум линиям: между кураторами кооперативов и рядовыми членами, а также между разными течениями кооперативного движения.

Рассмотрим сначала раскол между кураторами кооперативов и рядовыми пайщиками местных товариществ. Уже осенью 1914 года обе эти группы были разочарованы тем, что сельскохозяйственные кооперативы не смогли участвовать в закупках для армии в том объеме, в каком ожидалось. Благодаря редкому совпадению реакций обеих групп на поведение уполномоченных по снабжению голос земледельцев получил возможность быть услышанным. Так, инспектор мелкого кредита Тамбовской губернии Громеко с разочарованием отметил, что при военных закупках «мелкий производитель остается в проигрыше, выигрывает только крупный зажиточный крестьянин или мелкий скупщик»675. Он выразил сочувствие простым пайщикам: «При таких условиях у правлений товариществ пропадает энергия, да и самолюбие затрагивается. „Чего мы со своим добром будем навязываться“»676. Ситуации, в которых кураторы кооперативов принимали точку зрения местного населения, не меняли природы их отношений. Более того, доклады инспекторов о реальном положении дел на местах, подобные отчету Громеко, не получали широкой огласки в кооперативной прессе. Рядовые пайщики по-прежнему сталкивались с тем, что их мнение не принималось в расчет.

На второй год войны, после отступления весной – летом 1915 года, угнетающе сказавшегося на моральном состоянии людей, отношения между кураторами кооперативов и их рядовыми членами ухудшились. В новой напряженной обстановке сельское население было менее склонно скрывать свое недовольство. Большинство конфликтов, о которых известно из отчетов инспекторов, высланных в Главное управление мелкого кредита, относится к 1915–1916 годам. Сам факт того, что инспекторы мелкого кредита упоминали о напряженных отношениях с членами товариществ, свидетельствует о том, что изменились их методы работы. Довоенные доклады не затрагивали подобные темы. Это не значит, что ранее их отношения были безоблачными. Скорее это указывает на возросший уровень требований и ожиданий с обеих сторон и на меньшую терпимость в условиях продовольственных трудностей. Если до войны обе стороны сдерживались и не выражали открыто взаимной неприязни, то в 1915 году дело могло дойти до оскорблений, с одной стороны, и до административного преследования, с другой.

Возьмем для примера конфликт, возникший между инспектором В. Е. Кутасовым и товариществом в селе Кривозерье Пензенской губернии в ноябре 1915 года677. В отчете инспектор утверждал, что товарищество развивается «не только ненормально, но и неудовлетворительно», причиной чему, с его точки зрения, были «косность татарского населения наряду с недоверием его к правлению, совету и темной репутацией счетоводов»678. Кутасов обвинял пайщиков в том, что они брали ссуды «по выражению счетовода „чтобы проесть“», при том что состав правления «не только не понимает задач кредитного учреждения, но с трудом разбирается в самой простой речи на русском языке, люди темные в смысле интеллектуального развития»679. Таким образом, рядовые члены оказывались на пересечении двух сфер господства: как объекты надзора со стороны представителя государственной власти и как татарское население мусульманского исповедания по отношению к православному русскому680.

Трудно судить из текста доклада, что подвигло Кутасова на открытый конфликт и почему он решил конфисковать документы, доказывавшие, с его точки зрения, факт растраты. До войны такое поведение было маловероятным, поскольку инспекторы были снисходительны к ошибкам в счетоводстве. Конфисковав бумаги, Кутасов вызвал ответную враждебную реакцию членов правления. Счетовод, которому угрожало административное преследование, стал оскорблять инспектора через закрытую дверь комнаты и угрожал расправой. Когда Кутасов вызвал полицейского урядника, то столкнулся с враждебным отношением к нему всех жителей. Ему долго пришлось ждать лошадей из соседнего села, потому что Кривозерские крестьяне отказывались его везти.

В отчете можно найти опровержение словам Кутасова, назвавшего жителей деревни отсталыми. Например, в селе была телефонная линия, с помощью которой Кутасов смог вызвать лошадей681. Кроме того, члены правления были хорошо знакомы с уставом общества и знали, как использовать правила в своих целях. Например, председатель правления отказался подписать протокол, составленный Кутасовым, выражая таким образом свое несогласие682. Как показала Джейн Бербанк в своем исследовании волостных судов на рубеже веков, крестьянское население ценило соблюдение законности и предпочитало решать разногласия через тяжбу, а не с помощью рукоприкладства, вопреки сложившимся стереотипам о невежественности сельского населения683.

Подобные столкновения не переходили грань между словесными оскорблениями и рукоприкладством. Члены товариществ выражали недовольство в скрытых формах, не приходя на общее собрание, созванное инспектором, отказываясь подписывать протокол или высылая письмо с жалобой в вышестоящие инстанции. Инспекторы, как кажется, искренне боялись физического насилия со стороны рядовых членов. Следует с осторожностью относиться к отчетам, в которых уровень напряжения может быть преувеличен из-за страха инспекторов, оказавшихся окруженными толпой недовольных сельских обывателей.

Февральская революция, безусловно, обострила это взаимное напряжение. Так, из других отчетов можно увидеть, что «среди сельского населения <…> наблюдалось весьма неприязненное и даже враждебное отношение к интеллигенции, земским служащим и земским работникам по кооперации»684.

Хотя отношения между рядовыми членами и кураторами кооперативов становились все более напряженными, в целом они оставались в рамках законности до октября 1917 года. В этот период становятся более явными уже накопившиеся взаимные претензии, которые в некоторых случаях выражались открыто, в том числе на совещаниях по продовольственному вопросу. Сохранились свидетельства того, как делегаты кредитных товариществ высказывали свое недовольство тем, как земские служащие вели закупки. Другой причиной их недовольства было то, что интересы представителей крестьянского сословия не были представлены ни одной из общественных организаций. Так, в июне 1915 года на собрании представителей кооперативных организаций Московской губернии из двенадцати присутствовавших крестьян выступили только трое. Эти три делегата ясно осознавали, что у крестьян как сословия не было возможности принимать решения автономно, а земства защищали интересы крупных землевладельцев. Представитель Салтыковского ссудо-сберегательного товарищества Бронницкого уезда П. Г. Глебов высказался следующим образом:

Глебов открыто возмущался тем, что земство предпочитало закупать зерно у торговцев, а не у сельскохозяйственных кооперативов. Этот единичный пример становится для него основанием для требований лучшего политического представительства крестьян.

Земские служащие не были готовы принять требования мелких земледельцев, объединенных в сельскохозяйственные кооперативы. Напротив, они твердо отстаивали существующий порядок, как об этом свидетельствует ответ на другое открытое выражение несогласия с земством на том же заседании. Так, А. Г. Богданов, представитель молочной артели села Васильево Бронницкого уезда, сделал замечание земским служащим, вызвав жесткий и недружелюбный ответ члена губернской земской управы, председательствовавшего на собрании, А. В. Выборни:

Несмотря на то что журнал съезда наверняка смягчил выражения, даже в опубликованной версии отчетливо видно напряжение между земскими служащими и сельскими обывателями. Эта старая взаимная неприязнь была усугублена войной, так как не все общественные группы с одинаковой вероятностью могли оказаться на фронте687. На примере других стран, воевавших в Первой мировой войне, Франции, Великобритании и Германии, было показано, что наибольшая смертность на поле битвы была среди сельских жителей, а не горожан, хотя именно служащие и зажиточные слои общества с энтузиазмом встретили весть о войне и шли на фронт добровольцами688. Вполне вероятно, что подобное положение было и в Российской империи. В этом контексте становится понятнее возмущение Богданова, касавшееся не только того, как ведутся прения на собрании, но, в принципе, насколько малой долей власти наделены делегаты из крестьянского сословия.

Несмотря на то что некоторые из инспекторов мелкого кредита посвятили себя другим задачам после Февральской революции, большинство оставшихся на своих должностях продолжали выполнять указания центра. Характер их работы, однако, изменился: если прежде инспекторы советовали товариществам, как ходатайствовать о субсидии, теперь они убеждали вложить деньги не только в производство, но и в заем свободы, то есть кредитовать государство на нужды войны. Судя по отчетам инспекторов, эту задачу им не удавалось выполнить, потому что предложение финансировать войну «всегда встречалось населением индифферентно»689. Более того, солдаты и матросы, вернувшиеся с фронта после революции, чтобы участвовать в разделе земли, «своими рассказами подрывают всякое желании на подписку»690. В условиях, когда сельские обыватели не были готовы продолжать войну, инспекторы мелкого кредита, пропагандируя государственный заем, окончательно отдалились от чаяний рядовых пайщиков и не могли предложить им то, что их действительно интересовало.

Вторая линия раскола кооперативного движения прошла между разными его течениями. Если прежде их объединяло противостояние самодержавию, то после отречения Романовых от престола в марте 1917 года стратегический союз против одного общего противника потерял актуальность. Отныне различные течения могли открыто выражать свои политические симпатии и больше не были обязаны прикрываться позицией политической нейтральности.

На первый взгляд кажется, что Февральская революция укрепила кооперативное движение, в том числе потому, что Временное правительство наконец позволило создавать союзы и открывать новые товарищества без предварительного разрешения властей. Весной 1917 года появился новый координационный орган, имевший целью стать единым идеологическим центром всего движения, – Совет кооперативных съездов.

Однако не все течения были одинаково представлены в этой новой центральной организации. Социал-демократы, с одной стороны, предпочитали сближение с рабочими партиями и профсоюзами, а не с общегражданскими кооперативными союзами, придерживавшимися более умеренных позиций. Так, на первом после революции всероссийском съезде кооперативов, проходившем с 25 по 28 марта 1917 года, представители потребительских обществ промышленных рабочих в больших городах заявили, что «рабочая кооперация» отличается от «крестьянской и всесословной кооперации»691. Как пояснял меньшевик М. Л. Хейсин в брошюре «Рабочая кооперация и социал-демократия», по своему социальному составу потребительские общества при промышленных предприятиях были «одной из линий рабочего строительства для борьбы с капитализмом»692. При этом Хейсин признавал, что потребительские общества «с крестьянским составом» составляли больше половины всех потребительских обществ, но выражал уверенность, что удельный вес «рабочей кооперации» скоро сравняется. Итак, представители потребительских обществ для промышленных рабочих намеревались создать специальную организацию и отделиться от общего кооперативного движения.

Что касается потребительских обществ и сельскохозяйственных товариществ, объединявших мелких земледельцев, то Совет кооперативных съездов не представлял их интересов по другой причине. Таким образом, несмотря на намерение Совета кооперативных съездов стать единой организацией движения, в действительности он выражал интересы городских жителей и служащих, объединенных в потребительские общества.

В ответ на центробежные тенденции, запущенные Февральской революцией, управляющие кадры Центросоюза призывали соблюдать политическую нейтральность, чтобы сохранить единство движения. На заседании правления Центросоюза 14 июня 1917 года, где обсуждался вопрос о партийности или нейтральности кооперации, некоторые уполномоченные выразили тревогу, что риторика классовой борьбы раскалывает единство кооперативного движения693. Так, А. В. Меркулов (1875–1941) выразился категорически против сближения с какой-либо политической партией, объясняя это тем, что «кооперация представляет интересы широких масс населения, а не отдельного социального класса»694. Другие члены правления Центросоюза согласились с тем, что кооперативное движение не может предоставить преимущества только одной общественной группе, сблизившись с партией, защищающей ее интересы: «Если Центросоюз поддерживает кооперацию рабочих, он не должен пренебрегать кооперацией крестьян»695. Таким образом, кооперативная идеология классового примирения потеряла свою притягательность в революционном контексте, когда промышленные рабочие и мелкие земледельцы получили возможность отстаивать свои специфические интересы.

Социал-демократы ускорили раскол кооперативного движения, противопоставив риторике общесословного объединения риторику классовой борьбы, пользовавшуюся все большей поддержкой в рядах простых пайщиков. Между рядовыми членами кооперативов и руководителями центральных организаций возникла пропасть. Как выразился инспектор мелкого кредита К. Граневич в газете «Вестник кооперативного кредита» в 1918 году, на кураторов кооперации навесили «ярлык с самой ненавистной для народа кличкой буржуй»696. Инспектор писал, что за последние годы выросли «взаимное непонимание» и «непримиримая взаимная злоба» между «большинством интеллигенции и подавляющей массой народа»697. В условиях революции умеренная риторика уже не имела поддержки ни среди рядовых членов кооперативов, ни среди кураторов кооперации.

Окончательный раскол кооперативного движения произошел в конце лета 1917 года, когда ряд руководящих кадров умеренного течения вошли в состав Временного правительства 25 сентября 1917 года, а социал-демократическое течение поддержало Советы. Когда в середине сентября А. М. Беркенгейм выступил на Демократической конференции от имени «восемнадцати миллионов членов кооперативов» всех типов в защиту стратегии социального примирения, а не классовой борьбы, это вызвало возмущение делегатов из рядов трудящихся. Беркенгейм, заявляя, что «мы, беспартийные кооператоры, утверждаем, что классовое противостояние не должно иметь места698», демонстрировал желание умеренного течения кооперативного движения сохранить существующий порядок.

Руководители Центросоюза больше не выражали интересы городского населения и в особенности жителей Петрограда, чью поддержку смогли привлечь Советы699. К 10 октября В. И. Ленин убедил большевиков и Исполнительный комитет Петроградского Совета перейти в наступление, захватив власть. Когда Временное правительство узнало об этом, его председатель А. Ф. Керенский приказал закрыть две газеты, связанные с большевиками, в ночь с 23 на 24 октября700. На следующую ночь Петроградский совет, заручившись поддержкой солдат и промышленных рабочих, арестовал министров Временного правительства701.

Первая мировая война коренным образом изменила расстановку сил как внутри кооперативных организаций разного уровня и отраслей, так и в части их отношений с местными учреждениями и местным населением. После отступления армии весной – летом 1915 года и разразившегося продовольственного кризиса управляющие кадры кооперативного движения стали все больше претендовать на доступ к политической власти. Дороговизна и массовое банкротство мелких торговцев способствовали численному росту потребительских обществ, а руководители МСПО (Центросоюз c 1917 года) были все более склонны говорить от имени всего кооперативного движения. При этом два течения внутри движения, одно, связанное с социал-демократами, а другое, объединявшее мелких земледельцев, наоборот, все больше отдалялись.

Другой раскол, прошедший между производителями и потребителями, городом и деревней, не мог быть преодолен риторикой классового примирения во имя общих интересов, а отношения кураторов кооперативов с местными пайщиками были хуже, чем когда-либо прежде. В то время как Временное правительство и поддержавшая его часть кооперативного движения теряли опору среди бедных классов, большевикам удалось сформулировать политические требования, выразившие чаяния большинства, однако кооперативы не входили в их программу действий. Как изменились кооперативы и люди, с ними связанные, после прихода большевиков к власти?

В первые месяцы после того, как сельскохозяйственные товарищества были снова разрешены в декабре 1923 года, их количество быстро росло. Так, в 1925 году в Невьянском районе Свердловского округа Уральской области были зарегистрированы пять сельскохозяйственных кредитных товарищества, два товарищества по аренде сельскохозяйственных машин, два коневодческих и одно товарищество по животноводству и, наконец, мелиоративное товарищество по улучшению почв704. К этому моменту сельскохозяйственное кредитное товарищество села Глинское насчитывало уже 226 хозяйств. Несмотря на название, согласно уставу товарищество объединяло не только жителей села Глинского, но и пяти соседних деревень. Кредитное товарищество села Глинское вело посреднические операции (продажа товаров широкого потребления), выдавало займы (под 24%) и принимало вклады (под 36% годовых), а также содержало кожевенную мастерскую и распоряжалось прокатной станцией сельскохозяйственных машин705. Таким образом, деятельность сельскохозяйственных товариществ в годы НЭПа во многом продолжала дореволюционные практики.

Сельскохозяйственное кредитное товарищество «Новая жизнь» в селе Притыка Оханского района Пермского округа Уральской области, основанное в апреле 1924 года, в июне 1924 года насчитывало уже 84 члена. В первые месяцы его деятельность ограничивалась управлением сельской лавкой по продаже товаров повседневного спроса. В будущем товарищество планировало открыть прокатный пункт, где местные жители могли арендовать разные сельскохозяйственные инструменты, такие как сеялки, зерносортировалки и плуги. Для этого товариществу необходимо было увеличить свой капитал. Товарищество рассматривало возможность обратиться за кредитом в Государственный банк (под 18% годовых) или в единый кооперативный банк «Всекобанк», чтобы из этих средств выдавать займы своим членам706.

Еще один сельскохозяйственный кредитный кооператив в том же районе, в деревне Чистая Переволока, созданный 20 марта 1922 года, в 1924 году насчитывал 85 членов. Торговля товарами ежедневного обихода и содержание сельской лавки составляли его основную деятельность. Кроме того, этот кооператив смог закупить сельскохозяйственные машины для пункта проката: семь сеялок, три плуга и один сепаратор. Члены кооператива пользовались ими бесплатно707.

Вовлеченность местных жителей в управление кооперативами казалась недостаточной кураторам кооперации. Так, 18 октября 1925 года финансовые инспекторы Курбатов и Голомолзин провели ревизию счетов сельскохозяйственного кредитного товарищества в деревне Тюбук Каслинского района Свердловского округа. Во время обследования они столкнулись с тем, что, по их мнению, было проявлением пассивности: высокий процент воздержавшихся от голосования на последнем общем собрании. Из 358 членов только 131 принял активное участие в выборах в члены правления, а остальные 227 просто не явились708.

В 1924 году в Мотовилихе, на окраине Перми, сохранялась унаследованная со времен Гражданской войны структура: в городе существовал единственный потребительский кооператив, объединявший одиннадцать филиалов, расположенных в семи районах. Кроме лавок, кооператив располагал своей пекарней и столовой, где могли питаться его члены. В конце декабря 1924 года состоялись общие собрания отделений, сгруппированных по районам, после чего было проведено общее собрание центрального кооператива. В отличие от собраний местных отделений, открытых отчетом председателя правления за прошедший год, повестка дня центрального кооператива затрагивала общие политические вопросы. Заседание начиналось с доклада о внешнем и внутреннем положении СССР, а не с доклада о деятельности кооператива в Мотовилихе.

Примечательно, что листовка с приглашением членов кооператива на собрание кроме времени, адреса и повестки дня каждого собрания содержала заявление о проблемах: «Товарищи рабочие, служащие и домашние хозяйки! Не шепчите за углом о недостатках своего Кооператива, от этого толку мало, идите на собрание пайщиков и уполномоченных и смело заявите о них, вот тогда они бесспорно изживутся»709. На общем собрании центрального бюро 1 января 1925 года председатель правления Буторин укорял членов кооператива за их пассивность: «Все кооперированное население принять участия в работе не хочет, а требования по части товаров предъявляет»710. Такой упрек был вызван тем, что дела кооператива шли неважно и за последние три месяца он уже накопил дефицит в двенадцать тысяч рублей.

В 1925 году в городе Свердловске были зарегистрированы артели, объединившие работников разных отраслей деятельности: деревообработчиков (артель «Красный плотник»), слесарей («Трубопроводчик» и «Свой труд») и кондитеров («Миньон»). Артель «Красный плотник», например, насчитывала 10 членов-плотников и имела в штате наемного бухгалтера. Производство артели было основано на ручном труде, поскольку мастерская не была оборудована мотоприводом. Сама мастерская существовала еще до революции, когда она принадлежала Алишеву. В новых условиях Алишев занял должность председателя правления артели. Ему по-прежнему принадлежали мастерская и дом. Он сдавал их артели в аренду за 23 рубля в месяц в дополнение к своей зарплате председателя, составлявшей 100 рублей. В артели «Трубопровод» 44 члена-сантехника и три наемных работника, не вступивших в нее, занимались монтажом труб на заказ. Председатель правления получал 300 рублей в месяц, а рядовые члены – по 200 рублей. Артельная пекарня «Миньон» была самой маленькой: всего 5 членов и 12 наемных работников.

22 февраля 1929 года на собрание членов артели слесарей «Свой труд» пришли 22 из 30 ее членов. На повестке дня было решение о распределении заказов, рассмотрение заявки о вступлении новых членов и избрание уполномоченного представлять интересы артели на собрании районного союза промысловых кооперативов. Кроме этого, общее собрание обязало трех членов артели выйти из ее состава, так как они были недавно лишены гражданских прав. Три слесаря, Гофман, Кроль и Гликман, просили дать им отсрочку на несколько месяцев, пока они будут ходатайствовать о восстановлении в правах. После прений 11 членов из 22 проголосовали за их исключение, остальные воздержались711.

Оказавшись у власти, большевики сразу приняли декреты о земле и о мире и заручились таким образом широкой поддержкой бедных слоев населения. В течение ноября был введен восьмичасовой рабочий день и рабочий контроль, сословные и национальные различия в правах были упразднены, банки были национализированы и облигации внешнего долга царского правительства объявлены недействительными715. Предполагалось централизовать розничную торговлю. Согласно черновикам В. И. Ленина, датируемым ноябрем – декабрем 1917 года, все граждане должны были состоять в комитете снабжения и сбыта, ответственном за распределение товаров716. Когда проект декрета о потребительных коммунах был опубликован в «Правде» 19 января 1918 года, большевики еще не закрепили за собой власть, хотя советы большинства крупных городов их поддержали717.

Что касается членов правления Центросоюза, то они были готовы сотрудничать с большевиками в деле организации снабжения в первые месяцы, но между ними существовали значительные политические разногласия. На заседании правления Центросоюза в январе 1918 года Д. С. Коробов, председатель, приветствовал намерения новой власти предоставить потребительским обществам монополию в розничной торговле. Е. О. Ленская, секретарь правления, напротив, видела в этом угрозу. В частности, она была обеспокоена тем, что, став единственным источником снабжения, потребительские общества потеряют их сравнительное преимущество с другими источниками снабжения и превратятся в мишень для недовольства голодных потребителей. Руководители партии большевиков тоже не имели сначала четкого представления о том, как именно использовать разные виды кооперативов в новом строе. Разгоревшаяся Гражданская война изменила приоритеты: необходимо было срочно решать кризис снабжения. Ответом на него стал декрет от 20 марта 1919 года «О потребительских коммунах», объединивший потребительские общества в единую систему снабжения, подчиненную Народному комиссариату снабжения, ставшую основным каналом заготовки и распределения продовольствия. Только после окончания Гражданской войны стали восстанавливаться и кооперативные учреждения, хотя членство в потребительских обществах времен Гражданской войны оставалось обязательным для всех граждан вплоть до приказа ЦИК от 28 декабря 1923 года718. Кооперативные учреждения стали восстанавливаться только в 1924 году, когда экономика вернулась к относительно нормальной работе после денежной реформы и после возобновления торговых отношений с западными странами719.

Как же объяснить возврат новой советской власти к кооперативам, бывшим оплотом кооперативного движения, к которому большевики не были доброжелательны до революции? В какой степени новая советская кооперация воплощала в себе итог взаимного приспособления представителей новой власти и кооперативных учреждений, их руководителей и рядовых членов?

Существующие работы по истории российских кооперативов настаивают на конфликтном характере отношений между руководящими кадрами кооперативных организаций и большевиками. Это противостояние показано не столько как борьба за власть двух разных общественных групп, а как столкновение двух несовместимых представлений о том, зачем нужны кооперативы720. Чтобы понять, почему руководители кооперативных организаций выбрали ту или иную стратегию по отношению к большевикам, рассмотрим этот вопрос в более широком контексте Гражданской войны, голода и экономической разрухи721.

Придя к власти в октябре 1917 года, большевики, кажется, имели весьма смутное представление о кооперативах и кооперативной идеологии. Того, что они знали, им было достаточно, чтобы заключить, что речь идет о реформистском общественном движении, с которым политический союз был немыслим722. Оказавшись у власти, большевики в первую очередь обратили свое внимание на потребительские общества, ставшие одним из источников снабжения для горожан, тогда как большинство мелких лавочников начали закрываться еще в 1915 году.

Большевики руководствовались в первую очередь прагматическими соображениями: как наилучшим образом использовать доставшиеся им от старого режима учреждения: «кооперация – огромнейшее культурное наследство, которым нужно дорожить и пользоваться»723. Количество потребительских обществ удвоилось между 1914 и 1917 годами, они стали важной частью ежедневного быта горожан и сельских жителей724. Именно потребительские общества стали первыми вводить карточки для нормированного распределения дефицитных товаров в 1916 году. Потребительские общества, объединенные на региональном уровне, продолжали вести оптовую торговлю, чтобы обеспечить своих пайщиков необходимыми товарами, несмотря на все большую дезорганизацию рынка и транспорта. Именно это больше всего интересовало большевиков, так как эта система могла послужить основой для новой централизованной системы снабжения.

Судя по черновикам, большевистское руководство сначала решило организовать единую систему контроля над товарами, и только затем стало думать о том, как практически это реализовать. По разным вариантам, встречающимся в текстах В. И. Ленина, можно судить о том, как шел поиск подобной организационной формы. Еще в сентябре 1917 года в работе «Государство и революция», размышляя о централизованной системе учета производства и снабжения, Ленин использовал слово «синдикат», в котором будут состоять все граждане, так как при коммунизме все общество «будет одной конторой и одной фабрикой с равенством труда и равенством платы»725. В конце декабря 1917 года, в черновике проекта декрета о потребительских коммунах, Ленин искал слово, чтобы обозначить этот новый орган: «снабуправа», «делегатком», «районный совет народного хозяйства», и склонялся к варианту «комитет снабжения и сбыта»726. Неизвестно, в какой момент данная система связывается с термином «потребительское общество», но именно это слово появляется в проекте декрета после редакции народным комиссаром по продовольствию А. Г. Шлихтером (1868–1940). Трудно сказать достоверно, почему в предварительных текстах Ленина не упоминаются потребительские общества: было ли это намеренным отмежеванием от кооперативного движения или простым упущением. Важно то, что приоритетом большевистского руководства стало изменение всей системы снабжения, а потребительские общества были одним из возможных для этого средств. Согласно проекту, существовавшая сеть потребительских обществ должна была стать основой единой системы снабжения, координируемой из центра. Только они были уполномочены производить торговые операции с продуктовыми и промышленными товарами и были ответственны за их заготовку, перевозку и распределение. В финальном варианте проекта «общество» было заменено словом из лексического ряда революции: «коммуна».

Согласно проекту декрета о потребительских коммунах, опубликованному 19 января 1918 года в «Вестнике Центрального исполнительного комитета», все потребительские общества подлежали национализации. Они должны были напрямую подчиняться власти советов, а их деятельность обеспечивалась государственным финансированием (§10 и §11 законопроекта)727. Декрет радикально менял юридический статус товариществ, прежде формально принадлежавших пайщикам, переводя их в ряд государственных предприятий. Потребительские коммуны должны были не только заменить собой все прежде существовавшие торговые учреждения (§1 и §2 законопроекта), но также стать местным органом административной власти728. Потребители обязаны были вести учет всех полученных товаров и продуктов на своем текущем счету, а специальные инструкторы должны были проверять правильность отчетности729.

Проект декрета о потребительских коммунах свидетельствует об оптимистической надежде большевистского руководства контролировать все экономические операции из центра, чтобы их рационализировать730. Продовольственный кризис обострялся с каждым годом, так что идея о центральной регуляции рынка находила все большую поддержку. В отсутствие соответствующей инфраструктуры, а тем более без бесперебойно работающего транспорта, подобные проекты оставались несбыточными. Большевики возлагали всю вину за кризис снабжения на торговую отрасль, то есть на посредников и торговцев. Обвинять производителей в дефиците они были не готовы731. Возможно, руководители большевиков опирались на личный опыт потребителей и были меньше склонны оценивать сферу торговли с точки зрения предприятий. Это усугублялось их враждебным отношением к рынку и намерением в корне изменить сферу розничной торговли732.

Проект декрета о потребительских коммунах содержал внутреннее противоречие: одновременно предполагалось и вертикально централизовать сферу снабжения, и ввести принцип местного горизонтального самоуправления. С одной стороны, все разнообразие экономических участников рынка должно было быть сведено к одному типу отношений с монопольным учреждением, управляемым местным советом и финансируемым из государственной казны. Лишение как производителей, так и потребителей выбора, обязанность осуществления всех операций с единственным учреждением, пусть и исходя из соображений рационализации, вели к принудительному преобразованию общества.

С другой стороны, заявленной целью проекта было участие обычных граждан в непосредственном управлении снабжением. Как более подробно писал Ленин в работе «Государство и революция», коммуны, включенные в состав местных советов, должны были стать минимальной единицей власти, занятой не только снабжением, но и другими административными вопросами, а потребители и рабочие должны были в ней активно участвовать. Когда Ленин разрабатывал этот проект, партия большевиков все больше отдалялась от ортодоксальной линии западноевропейской социал-демократии и приближалась к более анархистским принципам упразднения государства. Его должны были заменить новые единицы самоуправления, включающие в свой состав все местное население,– коммуны733. В ознаменование этого идейного переворота Российская социал-демократическая рабочая партия большевиков была переименована в Российскую коммунистическую партию большевиков (РКП(б)) в марте 1918 года. Через год восьмой съезд партии провозгласил коммуну универсальной формой организации общественной жизни734.

Принятие решений, основанных в большей степени на идеализированных образах желаемого общества будущего, чем на реальных возможностях и обстоятельствах, было одной из характерных черт власти большевиков. Примером может послужить статья «Как организовать соревнование»735, в которой Ленин утверждал, что силы воли и «энтузиазма» новых граждан революционного общества должно было быть достаточно для того, чтобы преобразовать общество. В какой-то момент, трудно сказать какой именно, этот риторический прием, используемый для мобилизации политических сторонников, превратился в средство выражения власти.

Сразу после публикации проекта декрета о потребительских коммунах 19 января 1918 года руководящие кадры Центросоюза выразили несогласие с ним в кооперативной прессе. Однако члены правления Центросоюза придерживались разного мнения. Некоторые, как председатель Д. С. Коробов, приветствовали идею потребительских обществ в сфере снабжения на заседании правления 30 января 1918 года736. Пять дней спустя, 17 февраля 1918 года, представители шести центральных кооперативных организаций в Петрограде также поддержали идею закрепить за потребительскими обществами центральную роль в деле снабжения737. Например, К. П. Давыдов, делегат Центрального рабочего кооператива, утверждал, что «нужно воспользоваться благоприятной конъюнктурой для кооперации, воспользоваться элементами благожелательности к кооперации со стороны власти», поэтому «нужно оказать государству помощь в проведении монополий» и при этом «оставить за собой преимущественное право на распределение продуктов»738. Таким образом, руководители Центросоюза надеялись укрепить кооперативы, в том числе за счет присвоения все большего числа национализированных предприятий.

Не все увидели в проекте декрета возможность будущего укрепления кооперативов. Наоборот, некоторые опасались, что, оказавшись монополистами на рынке, потребительские общества будут ответственны за все сбои в снабжении. Так считала секретарь правления Е. О. Ленская, высказавшая опасение, что кооперативы будут лишены своей власти в пользу местных советов739.

В первые месяцы после октября, пока Гражданская война еще не перешла в фазу открытого военного столкновения, руководители и большевистской партии, и потребительских центральных организаций рассматривали возможность найти компромисс. После ряда встреч представителей потребительской кооперации, в частности Л. М. Хинчука, Д. С. Коробова и В. Н. Зельгейма, с представителями Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) с 21 марта по 11 апреля обе стороны действительно пришли к взаимной договоренности, воплотившейся в новом тексте декрета, вступившего в силу 11 апреля 1918 года740. Представители Центросоюза обязались выполнять распоряжения центральной власти относительно заготовки и распределения товаров по нормированным ценам, а большевистское руководство отказалось от того, чтобы подчинять потребительские общества местным Советам, вводить принудительное членство и переименовывать их в «коммуны»741.

Взаимная договоренность, однако, просуществовала недолго. Отношения большевиков с другими революционными течениями социализма испортились во время мирных переговоров с Германией742. После подписания сепаратного мирного договора в Брест-Литовске 3 марта 1918 года новое советское правительство столкнулось с массированной пропагандистской кампанией со стороны формировавшихся антибольшевистских сил. Ленин был объявлен немецким шпионом, а накопившееся за годы продовольственного кризиса напряжение теперь было направлено против большевиков743.

Отношения с левыми эсерами, состоявшими в коалиции с большевиками в Советах, обострились после того, как 9 мая 1918 года большевики приняли декрет о принудительной реквизиции сельскохозяйственной продукции у сельских производителей, чьи хозяйства уже и так сильно пострадали от экономической разрухи и войны744. В условиях возрастающей политической напряженности большевики становились все менее терпимы к любой критике в их адрес. 29 мая 1918 года Центральный комитет партии большевиков объявил, что в Советах не могут состоять члены других социалистических партий745.

Уже в мае 1918 года большевики объявили всеобщую мобилизацию в Красную армию и готовились к столкновению с вооруженным антибольшевистским движением746. Ситуация быстро и резко изменилась. Летом и ранней осенью 1918 года стали появляться антибольшевистские правительства: после создания Комитета членов Учредительного собрания (Комуча) в начале июня 1918 года в Самаре появились правительства в Оренбурге, Омске, Екатеринбурге и Уфе. Уже не могло быть речи о том, чтобы следовать взаимной договоренности с руководителями Центросоюза, тем более что разразившаяся война снова поставила вопрос о срочном снабжении армии. Обеспечить монопольный контроль над снабжением казалось единственным решением. Осенью 1918 года большевикам удалось взять под контроль основные центральные кооперативные организации: Центросоюз и Народный банк Москвы.

Угрожая распустить Центросоюз, большевики заставили его правление изменить устав и правила представительства в правлении, обеспечив большинство мест своим ставленникам747. В сентябре 1918 года состоялось последнее общее собрание уполномоченных в старом составе. С горечью утраты они отметили двадцать лет с момента создания МСПО в 1896 году, закрыв тем самым эпоху в его истории748. 2 декабря 1918 года Народный банк Москвы был национализирован и преобразован в отделение Государственного народного банка749. К началу 1919 года потребительские общества больше не располагали ни собственными капиталами, ни идеологической или оперативной автономией от советских властей.

Большевики взяли под контроль центральные кооперативные организации, чтобы гарантировать снабжение армии в условиях разворачивающейся Гражданской войны. В их официальном дискурсе это решение было представлено как исторически необходимое. На Третьем съезде рабочей кооперации в Москве 9 декабря 1918 года Ленин заявил, что монопольная власть большевиков над кооперативами необходима, чтобы создать «единый мировой кооператив»750. Под контролем оказались не только общегражданский Центросоюз, но и рабочие кооперативы. Ленин, оправдывая политику большевиков, уверял, что любые «иллюзии о какой-то „независимости“ как отдельных слоев, так и рабочей кооперации» должны быть «изжиты»751. Обеспечив большинство в правлении кооперативных организаций, большевики не получили, однако, никакой гарантии, что местные учреждения будут беспрекословно и последовательно следовать указаниям центра.

Устойчивость новой власти зависела от того, сможет ли она обеспечить Красную армию провиантом. Весной 1919 года над большевиками нависла реальная угроза потери власти по мере того, как территории, ими контролируемые, с разных направлений окружали белые армии. На востоке генерал А. В. Колчак продвигался от Омска к Волге, намереваясь соединиться с силами генерала Е. К. Миллера в Архангельске752. На северо-западе армия генерала Н. Н. Юденича подошла к Петрограду в мае 1919 года.

Потребительские общества на контролируемых советской властью территориях были подчинены органам власти. Декретом Совета народных комиссаров 20 марта 1919 года «О потребительских коммунах» весь торговый и производственный аппарат союзов потребительских обществ вошел в подчинение губернским продовольственным комитетам и Народному комиссариату продовольствия. Капитал обществ перешел под управление Государственного банка, а членство в них стало обязательным для всех граждан. В действительности, несмотря на попытку большевиков переименовать потребительские общества, слово «коммуна» не прижилось, а новые подчиненные советам учреждения стали называться «единое потребительское общество» (ЕПО).

Подчинив потребительские общества власти Советов, большевики не спешили возвращать им прежнюю торговую и политическую свободу даже после того, как к концу 1920 года основные силы белых армий были разгромлены. В истощенном после семи лет войны обществе недовольство коснулось и тех слоев, на которые опиралась новая власть: городского населения, матросов и военных. Весной 1921 года голод угрожал жизни 30 миллионов человек: площадь обрабатываемых земель резко сократилась из-за нехватки рабочей силы и семян, и без того малые урожаи погибли из-за засухи 1919–1920 годов и морозной зимы 1920 года753. Земледельцы не располагали достаточным количеством хлеба не только из-за погодных условий, но также и из-за военных реквизиций обеих сторон во время Гражданской войны754.

Голод, затронувший городское население в период с 1918 по 1919 год, а с 1921 по 1922 год – сельское, сопровождался волнами эпидемий, вызванных недоеданием. Выражение недовольства властью, неспособной улучшить условия жизни советских граждан, приняло формы вооруженного сопротивления городского и крестьянского населения в Тамбовской губернии и в Западной Сибири, забастовок рабочих в Москве и восстания матросов в Кронштадте в марте 1921 года755. Потеряв широкую общественную поддержку, большевики больше не могли продолжать продовольственную политику так называемого военного коммунизма и были вынуждены пойти на уступки.

Начиная с марта 1921 года массовая демобилизация Красной армии и возвращение общества к мирной жизни ознаменовали переход к новой экономической политике (НЭП). На десятом съезде партии Ленин признал, что в некоторых случаях потребительские общества были действительно чрезмерно ограничены в своих действиях наркомом продовольствия756. Серией декретов весны и лета 1921 года были отменены меры продовольственной политики времен Гражданской войны, в том числе декрет о потребительских коммунах. Новый декрет «О потребительской кооперации» от 7 апреля 1921 года перевел потребительские общества с распределительной на торговую деятельность, а их финансирование больше не было обеспечено из государственного бюджета757. Кроме этого, декрет разрешил создание новых учреждений, не обязанных объединять все местное население: добровольные потребительские общества (ДПО).

Меры относительной экономической либерализации не сопровождались либерализацией политической. Напротив, большевистские руководители стремились ужесточить контроль над потребительскими обществами именно потому, что их торговая деятельность уходила из-под их власти. Потребительские общества по-прежнему были обязаны выполнять государственные заказы и сдавать Наркомпроду хлеб по нормированным ценам.

Таким образом, несмотря на взаимное политическое недоверие между руководителями Центросоюза и большевиками, их объединяла уверенность в том, что потребительские общества способны рационально организовать рынок розничной торговли и являются подходящим средством для решения проблем с продовольствием. Именно их общее стремление организовать снабжение стало почвой для сотрудничества.

Руководители Центросоюза были не единственными, кто верил в необходимость централизованного управления экономикой и нормирования цен. Подобный консенсус сложился среди экономистов всех промышленных стран, вовлеченных в Первую мировую войну. Они рассматривали экономику страны как сложную, но слаженную систему, подобную машине, которой можно управлять из единого командного центра758. Ленин также сравнивал экономику со сложным механизмом, поддающимся контролю. В марте 1918 года на съезде партии он говорил о необходимости «превращения всего государственного экономического механизма в единую крупную машину, в хозяйственный организм, работающий так, чтобы сотни миллионов людей руководились одним планом»759.

Как в России, так и в других промышленных странах потребительские общества были привлечены государством во время Первой мировой войны для решения проблем со снабжением. Как показал Питер Холквист, главной особенностью политики большевиков было то, что принципы военной экономики понимались ими не как экстренная мера на время войны, а как отличительный признак социалистической экономики760. Что касается руководящих кадров Центросоюза, то большевики нуждались в их технических знаниях и опыте в сфере снабжения.

Вернемся к моменту, когда большевики обеспечили большинство своим представителям в составе правления Центросоюза в конце 1918 года и готовились национализировать Народный банк Москвы. Руководство партии видело в потребительских обществах важный технический аппарат, но местные активисты продолжали рассматривать работников кооперативов как своих политических соперников. Ленин стремился убедить местных активистов быть терпимее к сотрудникам кооперативов и учиться у них делу снабжения. В речи перед членами партии в Москве 27 ноября 1918 года Ленин настаивал на том, что «самый вопиющий недостаток [партии] – недостаток в практических руководителях, в организаторах», поэтому работник кооператива, «если он умеет строить лавку, распределить товар, если он может хоть чему-нибудь научить, если он человек практики, это большое приобретение»761.

Партийному руководству не удавалось сдерживать рвение коммунистов, направленное против работников местных кооперативов, воплощавших в их глазах старый режим. Как показал Арч Гетти, советы на местах понимали революцию и пришедшую с ней демократизацию как децентрализацию, предоставление большей власти местному уровню, в том числе как разрешение применять красный террор без санкции центра762. Именно на этом основании местные советы грабили и захватывали местные потребительские общества, их работники были объявлены буржуазными элементами и, по выражению одного из делегатов на собрании 27 ноября в Москве, в их адрес звучало, что «от кооперативов пахнет плохо»763. В конце ноября 1918 года Ленин призвал прекратить нападки на ценных технических работников:

Для того чтобы умерить нападки местных советов против работников, занятых вопросами снабжения, Ленин напоминал, что только центральные власти имеют право решать, кто заслуживает политического преследования, в то время как работники кооперативов уже находятся под достаточным контролем. Местные советы, по мнению Ленина, должны были позволить потребительским обществам продолжать работать, чтобы перенять у них необходимые навыки управления экономикой:

Поскольку центр не мог контролировать действия местных советов, местные потребительские общества по-прежнему подвергались нападкам, несмотря на указания центральных властей.

Позиция Ленина в этом случае была обусловлена следующей логикой: поскольку большинство мест с 28 января 1919 года в правлении Центросоюза занимали ставленники большевиков, то местные советы могли предоставить решение технических задач старым работникам, так как политический контроль уже в руках новой власти. Действительно, обе стороны были заинтересованы в том, чтобы потребительские общества продолжали снабжать население страны необходимым продовольствием. Кроме того, некоторые старые работники Центросоюза надеялись, что смогут незаметно для большевиков вести самостоятельные торговые операции.

Из стенограмм общих собраний правления Центросоюза видно, что старые работники, оказавшись в меньшинстве, держали себя сдержанно. Так, на первом собрании уполномоченных 3 мая 1919 года Д. С. Коробов, бывший председатель правления Центросоюза, представил отчет за четыре месяца работы по новому уставу. По его утверждению, рабочие «заседания правления проходят у нас более или менее в нормальном виде. Мы вопросы также ставим на обсуждение, как и раньше ставили. <…> У нас не было различий»766. Коробов высказал сожаление, что часть большевиков, слишком занятых на своей основной должности в Совнаркоме, не приходили на заседания Центросоюза: «Мы желали бы, чтобы они вообще запряглись в работу Центросоюза и желали бы видеть их в качестве наших работников, чтобы они все свое время отдавали делам Центросоюза»767. Однако только трое из семи большевиков, вошедших в правление, участвовали в рядовой работе, а не просто посещали общие собрания. Похоже, что целью включения представителей партии в правление Центросоюза было не столько управлять ежедневным ходом работ, сколько обеспечить общий политический контроль над организацией.

Коробов указывал также на разногласия между новыми и старыми членами правления. Так, была закрыта газета «Объединение», адресованная крестьянскому населению, несмотря на протест старых работников768. Хотя выступления старых работников занимают большую часть времени собрания, их голос не влиял на итоговое решение, поскольку новые члены были в большинстве.

Стратегия, которой придерживались старые работники Центросоюза, похоже, состояла в том, чтобы поддерживать рабочие отношения с большевиками и сохранить тем самым свое, пусть и ограниченное, участие в принятии решений. Тем не менее, по словам О. Ю. Шмидта, одного из их новых ставленников в правлении Центросоюза, старым работникам следовало смириться с новыми порядками, так как кооперативное движение «закончилось»769. Хотя старые работники не выражали открыто свое несогласие с решениями большевиков, они были вынуждены работать с ними вместе и реорганизовывать сеть потребительских обществ.

Одной из поставленных большевиками задач было объединение множества местных учреждений в единую «нормальную сеть»770. Следовало объединить существующие в одном городе или селе потребительские общества и сельскохозяйственные кооперативы в одну организацию – ЕПО, а бывшие отдельные общества превратить в его отделения, рассеянные по городу. Подобные общества, имевшие ряд филиалов в городе, назывались «многолавками».

Проект «нормальной сети» не был идеей большевиков. Он возник как реакция на быстрый и стихийный рост количества новых потребительских обществ с 1915 года после появления трудностей со снабжением. Так, в своем докладе «О нормальной кооперативной сети» на совещании уездного кооперативного комитета в октябре 1918 года инструктор Ф. М. Соколов сожалел, что война и разруха «породили безудержный, а при отсутствии разработанной сети, бессистемный рост потребительских обществ»771. В 1919 году Центросоюз опубликовал работу французского социалиста Э. Пуассона, написанную в 1912 году, в которой он подробно объяснял преимущества больших кооперативов, управляющих рядом местных отделений и специализированных магазинов772. Один из основных доводов в пользу объединения – это возможность объединить капитал и создать экономию за счет увеличения масштаба, чтобы спасти мелкие общества от разорения773.

Хотя идея объединения потребительских обществ следовала экономическим соображениям, она также позволяла осуществить политический проект по централизации контроля над ними. В этом отношении большевики также не были единственными, кто стремился преобразовать общественные учреждения, сделав их управляемыми, или «читаемыми»774, в терминологии антрополога Джеймса Скотта. В своем исследовании проектов по преобразованию общества в разных странах, он развивает предложенную географом Дэвидом Харви идею о существовании «идеологии высокого модернизма»775. Она заключается в вере в возможность рационализировать общество и природу с помощью достижений научно-технического прогресса, следуя схемам будущей организации, представленным в геометрически регулярной форме. Высокий модернизм ставит целью упрощение сложных систем, делая их понятными внешнему наблюдателю. Проект нормальной сети кооперативов можно рассматривать как одно из проявлений идеологии высокого модернизма, так как он ставил целью организацию кооперативов по единой схеме. Согласно французским исследователям П. Франсуа и К. Лемерсье, желание «организовать» и «рационализировать» самые различные аспекты общества является характерной чертой новой эпохи капитализма, начавшейся в 1880-х годах776. Централизация снабжения, концентрация капитала и рациональное управление предприятиями рассматривались современниками как исторически необходимые меры, без которых общество не может претендовать на то, чтобы называться современным.

Многолавки были введены декретом еще 11 апреля 1918 года. Закон обязывал все потребительские общества города или волости объединиться, так чтобы остался один состав правления и единый бюджет, а местные отделения превратились в «распределительные пункты»777. Крупные общества с местными отделениями существовали и ранее. Например, основанное в 1915 году в Москве потребительское общество «Кооперация» имело в начале 1919 года 99 торговых точек, 9 столовых и механизированную пекарню778. В состав его правления входили некоторые видные деятели московских кооперативных учреждений, такие как, например, А. В. Чаянов779. Таким образом, объединение всех кооперативов в ЕПО декретом от 20 марта 1919 года продолжило уже существовавшую тенденцию к концентрации учреждений, хотя ее отличительной особенностью было полное подчинение обществ контролю местных советов.

Не все работники Центросоюза приветствовали ту форму рационализации потребительских обществ, которую навязал декрет о потребительских коммунах. В мае 1919 года, когда собрание представителей Центросоюза обсуждало опубликованный месяцем раньше текст декрета, его участник Булатов высказался против сведения всех обществ согласно единой упрощенной схемы: «Есть очень много экономических явлений в кооперации, которые наблюдателю кажутся беспорядочными, но это только потому, что в этом-то кажущемся беспорядке и есть сама жизнь»780.

Большинство присутствовавших отвергли мнение Булатова, заявив, что упорядочение местной системы учреждений упростит задачу их снабжения. Булатов не был, однако, принципиально против концентрации кооперативов, он выступал против ее принудительного характера, против навязанной схемы из центра, которая не учитывала все разнообразие местных особенностей. Отвечая запросам Центросоюза, нормальная сеть не соответствовала конкретным потребностям местного населения.

Гражданская война обострила потребность большевиков в создании централизованной системы для снабжения городов и Красной армии. Опыт и умения работников Центросоюза оказались очень ценными. Обеспечив политический контроль над правлением Центросоюза, большевистское руководство еще не могло контролировать местные потребительские общества, но вскоре и они оказались подчинены советской власти. Внимание большевиков было направлено на борьбу за власть, поэтому Центросоюз, самая сильная организация кооперативного движения, оказался первой мишенью. Что же касается сельскохозяйственных кооперативов, то с ними дела обстояли по-другому, поскольку большевистское руководство заметило их существование позднее.

Ортодоксальная социал-демократия, взгляды которой во многом были определены членом немецкой Социал-демократической партии К. Каутским, не видела в крестьянском населении общественной основы для революции. Российская социал-демократическая партия также не проявляла особого интереса к аграрному вопросу781. Программа партии, составленная в 1903 году, оставалась в силе до марта 1919 года782. Уже в ходе Гражданской войны руководству партии пришлось пересмотреть ее, чтобы заручиться поддержкой сельского населения, необходимой для удержания власти. В какой степени аграрная политика большевиков следовала соображениям идеологическим, а в какой – прагматическим?

Рассмотрим сначала, кем были люди, занимавшие руководящие должности в организациях, координировавших действия сельскохозяйственных кооперативов после прихода большевиков к власти. Среди них были выходцы из разных течений дореволюционного кооперативного движения, хотя их состав менялся по мере того, как менялась аграрная политика большевиков. Многие из людей, занимавших разные административные должности в Союзах сельскохозяйственных кооперативов, были членами Партии социалистов-революционеров, объединявшей очень разнородные с точки зрения идеологии течения немарксистского социализма. Эсеры опирались на широкую поддержку как сельского, так и бедного городского населения, а их программа включала требование земельного раздела. Оставался, однако, открытым вопрос о том, в каком именно виде пройдет обобществление земли, какую долю автономии сохранят за собой сельские общества и каким будет режим собственности на обрабатываемые земледельцами земли783. После того как большевики пришли к власти 26 октября 1917 года, готовые с ними сотрудничать эсеры организационно оформились в самостоятельную Партию левых социалистов-революционеров.

Многие эсеры, оказавшиеся на руководящих должностях в союзах сельскохозяйственных кооперативов после начала войны, были в первую очередь членами своей партии. В качестве примера можно привести С. Л. Маслова. Член партии эсеров с 1902 года, он только в 1915 году вошел в кооперативную организации в качестве члена правления Центрального товарищества льноводов784. Благодаря своему участию в кооперативных организациях он оказался на короткое время на посту министра земледелия в последнем составе Временного правительства. Потеряв эту должность в октябре, Маслов перешел в открытую оппозицию большевикам и участвовал в создании Комуча, объединившего многих эсеров785. Поскольку открытая политическая деятельность была важна для многих эсеров, таких как С. Л. Маслов, они не долго занимали должности в кооперативных организациях, поэтому я отношу их к эсерам, а не к группе непосредственных руководителей кооперативных организаций.

Большинство работников кооперативных учреждений, оставшихся на своих должностях после октября 1917 года, показали свою приверженность кооперативному принципу политической нейтральности. Этот прагматический выбор не означал, что у них не было своих политических симпатий786. В эту же группу я включаю аграрных экономистов, подобных А. В. Чаянову, чья экспертиза оказалась востребована для решения продовольственного вопроса после начала Первой мировой войны и после революции. Чаянов прославился тем, что ввел понятие «крестьянского хозяйства», которое он понимал как предприятие, руководствующееся целью семейного воспроизводства, в отличие от предприятий, следующих либеральной рациональности и ставящих во главу угла преувеличение прибылей787.

Эсеров и аграрных экономистов, ближе связанных с кооперативными организациями, разделял один принципиальный вопрос – какие именно изменения должны произойти в деревне после революции. В вопросе о типе местного управления деятели кооперативного движения отстаивали автономию сельскохозяйственных кооперативов от центральных органов власти, а эсеры – наоборот, стремились их подчинить788. Кроме того, партия эсеров требовала земельного передела, тогда как кооперативные деятели выступали против. Так, эсеры С. Л. Маслов и экономист Н. Д. Кондратьев (1892–1938), выступали за немедленную экспроприацию частных владений и перераспределение земель между крестьянским населением789. Согласно идеям того течения внутри партии эсеров, к которому они принадлежали, земля должна быть распределена между земледельцами по стандартной, но гибкой норме, чтобы каждому домохозяйству достался достаточный для проживания надел790.

Требование земельного передела для партии эсеров было основано на политическом соображении (заручиться широкой поддержкой населения), а не на размышлениях о том, как обеспечить высокую товарную производительность хозяйств. Между тем раздробление крупных землевладений на малые индивидуальные хозяйства означало резкое сокращение объемов зерна, поставляемого на рынок, так как индивидуальные хозяйства не обязательно были заинтересованы в ориентации производства на рынок и могли обходиться продажей только части своей продукции.

Аграрные экономисты, связанные с кооперативным движением, были против черного передела и выступали за сохранение крупных хозяйств, основных поставщиков хлеба на рынок. А. В. Чаянов настаивал на этом еще летом 1917 года во время совещаний Главного комитета аграрных реформ при Министерстве земледелия Временного правительства791. Он подробно объяснил свои доводы в работе «Что такое аграрный вопрос», написанной между февралем и октябрем 1917 года для Лиги аграрных реформ. В ней Чаянов доказывал, что «всякому экономисту ясно», что экспроприация крупных хозяйств малыми и бедными земледельцами только понизит общую производительность сельского хозяйства, так как индивидуальные землевладения будут сами потреблять большую часть свой продукции792. В этом смысле позиция аграрных экономистов, работавших с кооперативами, была близка позиции большевиков, которые связывали современные способы ведения сельского хозяйства с сохранением крупных фермерских хозяйств.

Аграрная политика большевиков после октября 1917 года была очень гибкой и зависела от непосредственного стратегического интереса. Декрет о земле в целом повторял программу эсеров, признавая законной экспроприацию крупных землевладений и провозглашая принцип уравнительного землепользования. Конституция РСФСР, принятая 10 июля 1918 года, закрепила эти принципы793. Хотя в долгой перспективе большевики предпочитали крупные хозяйства, поддержав передел земли, они пошли на стратегическую уступку и привлекли на свою сторону поддержку сельского населения.

Большевистское руководство не отказалось от долгосрочной цели организовать крупные хозяйства. «Основной закон о социализации земли» от 19 февраля 1918 года объявил развитие коллективных хозяйств одной из задач нового режима794. Он предоставил право пользования землей не только физическим, но и юридическим лицам, таким как товарищества, сельские общества или коммуны. Более того, закон провозгласил исчезновение индивидуальных форм ведения хозяйства по мере развития крупных коллективных хозяйств исторической необходимостью795.

Летом 1918 года в ответ на начало военного сопротивления новой власти большевики порвали со своими союзниками левыми эсерами, исключив их из состава советов. Одновременно с этим они совершили поворот в аграрной политике в сторону коллективизма, поскольку стало ясно, что раздробленные индивидуальные хозяйства не повысили общую производительность796. Именно в этот момент большевистскому руководству понадобилась экспертиза аграрных экономистов, занимавших руководящие должности в Наркомземе. Большая часть сотрудников бывшего Министерства земледелия остались работать при новой власти и продолжили начатую еще до революции пропаганду мер по землеустройству и внедрению новых методов земледелия797. Наркомзем, в состав которого большевики почти не входили, получил от Совнаркома задачу создать крупные хозяйства, в том числе коллективные, чтобы повысить товарность сельского производства798. Уже летом 1918 года некоторые крупные имения были преобразованы в коллективные хозяйства799.

Аграрный коллективизм большевиков был несовместим с тем кооперативизмом, каким его представляли себе деятели сельскохозяйственных кооперативных организаций. Если они, подобно Чаянову, выступали за объединение капиталов, то большевики стремились к объединению не только капиталов, но и всех процессов производства, в том числе земли800. Предпочтя коллективные хозяйства, большевики выбрали меру, противоречащую развитию сельскохозяйственных кооперативов.

Стоит подробно остановиться на различиях между разными формами неиндивидуальных хозяйств, чтобы прояснить различие между коллективизмом и кооперативизмом. Существовавшие до революции сельскохозяйственные кооперативы позволяли индивидуальным земледельцам объединять капиталы, чтобы вести совместные торговые операции или организовать совместную обработку продукции: например, совместное производство масла из молока, произведенного в каждом отдельном хозяйстве. Юридическая форма кооперативов – по уставу кредитного или ссудо-сберегательного товарищества – подходила для этой цели, так как именно обобществление капитала лежало в их основе.

Коллективизм же подразумевал обобществление не только капитала, но и личных орудий производства, будь то техника, скот или обрабатываемые земли. В зависимости от того, что именно обобществлено, различались следующие юридические формы не индивидуальных хозяйств. Члены товарищества совместной обработки земли (ТОЗ) обобществляли все процессы производства зерна и вместе обрабатывали земли, которые находились в их пользовании. «Коллективные, общественные земледельческие предприятия»801 (колхозы) отличались тем, что обобществляли не только все производственные процессы, но также орудия труда и землю. Колхоз как юридическое лицо был их правообладателем. Имущество «советских хозяйств»802 (совхозов) было государственной собственностью, а его члены были наняты для осуществления работ. Наконец, коммуны были сообществами совместного проживания, члены которых обобществляли не только капиталы и орудия труда, но также личное имущество, работая, отдыхая и проживая вместе803. Несмотря на различия, все эти объединения преследовали одну цель – увеличение производительности благодаря увеличению масштаба деятельности.

Не все разделяли убежденность большевиков в том, что крупные хозяйства обязательно более производительные, чем малые. Аграрные экономисты, близкие к Чаянову, были уверены, что при интенсивных методах производства, малые индивидуальные хозяйства ни в чем не уступают крупным. Единственной их слабостью был меньший капитал, поэтому, объединив капиталы в сельскохозяйственном кооперативе, малые производители могли быть вполне конкурентоспособными на оптовом рынке. Таким образом, аграрные экономисты не считали коллективные хозяйства принципиально более эффективными, чем объединенные в кооперативы индивидуальные804.

Экономическая разруха, кризис снабжения и разразившийся в конце 1918-го – начале 1919 года голод в городах отодвинули экономические рассуждения о наилучшем устройстве хозяйства на второй план: нужно было срочно обеспечить верный источник хлеба для городского населения805. В январе 1919 года большевики заменили государственную монополию на хлеб продразверсткой на все виды продовольствия, чтобы снабдить ими армию и города806. Преобразования декрета 20 марта 1919 года касались только потребительских обществ, сельскохозяйственные кооперативы продолжали работать на прежних основаниях до января 1920 года.

Большевики как будто «забыли» про сельскохозяйственные кооперативы, оставшиеся одним из немногих легальных способов ведения оптовых операций807. Пока они были заняты тем, чтобы обеспечить контроль над Центросоюзом, сельскохозяйственные кооперативы не только продолжали свою деятельность, но также и объединялись в новые союзы, а в декабре 1918 года даже появилась первая специализированная центральная организация: Совет центров сельскохозяйственной кооперации (Сельскосовет)808. В его правление вошли видные фигуры кооперативного движения, активно работавшие в нем с начала 1910-х годов: А. В. Чаянов, В. А. Перелешин и А. Е. Кулыжный809. Сельскосовет должен был стать не только операционным, но также и идеологическим центром, которого прежде не хватало этому течению.

Сельскосовет просуществовал в течение всего 1919 года, а его работники координировали снабжение продовольствием, насколько это было возможно в условиях Гражданской войны. Члены правления Сельскосовета приспособились к новой власти и участвовали в разрешении вопросов снабжения, в том числе на заседаниях ВСНХ. Несмотря на несогласие с продовольственной политикой новой власти, члены правления Сельскосовета осознавали слабость своего положения и не шли на открытую конфронтацию с большевиками. Так, в докладной записке для Совнаркома 11 марта 1919 года руководители Сельскосовета выразили свое несогласие с реквизициями, введенными в январе, в частности потому, что продотряды не всегда оставляли земледельцам достаточно хлеба, нужного для посева весной810. После обнародования декрета о потребительских коммунах 20 марта 1919 года члены правления Сельскосовета сочли благоразумным не передавать эту записку, опасаясь усложнить свои отношения с большевиками.

Несмотря на попытки руководителей Сельскосовета приспособиться к новой власти и сохранить сельскохозяйственные кооперативы, соотношение сил было не в их пользу. Осенью 1919 года советские власти расторгли договоры с союзом сельскохозяйственных кооперативов на поставку продуктов, предназначенных для нормированного распределения Советами811. Столкнувшись с таким неблагоприятным поворотом событий, правление Сельскосовета было вынуждено пойти на новые уступки.

Именно в этом контексте Чаянов выступил на заседании правления Сельскосовета 17 января 1920 года с докладом «Сущность и значение сельхозкооперации», в котором он призвал найти форму соглашения хозяйств на местном уровне с центральной властью: «вне этой формы организация нашего социалистического народного хозяйства в стройную систему, планомерно работающую по единому плану, немыслима и заранее обречена на неуспех»812. Как и большевики, Чаянов оправдывал подчинение сельскохозяйственных кооперативов власти советов тем, что это не только исторически необходимая мера, но и единственная возможная. Десять дней спустя был принят декрет «Об объединении всех видов кооперативных организаций», обязавший все сельскохозяйственные кооперативы войти в состав потребительских обществ813. Трудно сказать, какую именно роль играл Чаянов в написании этого декрета, но он явно смирился с необходимостью сотрудничать с новой властью. В январе он был назначен председателем Сельскосовета, а после его ликвидации в мае 1920 года занимал руководящие должности в Наркомземе до 1923 года814.

По мере того как советы поглощали кооперативные организации, большевистские руководители постепенно знакомились с кооперативным дискурсом. Декрет от 27 января 1920 года «Об объединении всех видов кооперативных организаций» был первым законодательным текстом, включившим элементы чуждой для них кооперативной лексики. Так, декрет утверждал, что «кооперативные организации <…> могут явиться лучшим техническим аппаратом для осуществления государственных задач в области распределения и отчасти заготовок, как продовольственных, так и прочих продуктов сельского хозяйства»815. Слово «кооперация» впервые было использовано большевиками не только для обозначения потребительских обществ, но и сельскохозяйственных кооперативов.

Вернемся снова к весне 1921 года, когда голод, разразившийся в разгромленных Гражданской войной зерноводческих районах Поволжья и Западной Сибири, усугубленный засухой 1919 и 1920 годов, а также эпидемии тифа и испанского гриппа поставили перед большевиками срочную задачу – изменить методы снабжения. Ситуация была настолько отчаянной, что большевистское руководство согласилось принять гуманитарную помощь от капиталистических стран, в том числе из Соединенных Штатов816.

В марте 1921 года большевики объявили переход к НЭПу, при котором кооперативам следовало играть новую роль. Так как земледельцам было разрешено распоряжаться оставшимся после сдачи продналога хлебом, кооперативы могли заняться оптовой заготовкой этой продукции, обменивая ее у сельского населения на промышленные товары, поставляемые кооперативам Наркомпродом817.

Предоставив относительную автономию потребительским обществам в деле торговли, большевистское руководство хотело заручиться полным политическим контролем над ними. Причины для опасений у них были: партия не располагала достаточным количеством людей, чтобы следить за ежедневной деятельностью кооперативов на местах, поэтому большевистское руководство не спешило вернуть сельскохозяйственным кооперативам статус самостоятельных от потребительских обществ учреждений. На заседании правления Центросоюза в мае 1921 года представитель Тамбовской губернии Мичурин предупреждал о том, что «давая полную свободу в настоящее время, мы должны будем распылить свои силы», поэтому «кооперация в настоящее время должна быть единой»818. Не имея специалистов по аграрному вопросу в рядах своей партии, большевики были вынуждены мириться с тем, что непартийные аграрные экономисты составляют большинство в составе правления созданного в мае 1921 года Сельскосоюза819. Так же обстояло дело в Наркомземе, единственном комиссариате, где большевики были в меньшинстве820.

Недоверие большевиков к сельскохозяйственным кооперативам имело и экономическое обоснование. Разрешить крестьянскому населению создавать сельскохозяйственные товарищества означало позволить им торговать зерном по свободным ценам вне контроля советской власти, поэтому оптовые операции были разрешены постепенно. Весной 1921 года были дозволены совместные закупки необходимых для производства средств производства (семян, инструментов). Только в августе 1921 года сельскохозяйственным кооперативам было разрешено покупать и продавать сельскохозяйственную продукцию, что могли прежде делать только потребительские общества821.

Важный поворот в аграрной политике произошел в декабре 1921 года, когда девятый съезд партии отложил воплощение принципов коллективизма на неопределенное будущее. Съезд высказался в пользу мер по восстановлению земледелия, которые до этого времени отстаивали аграрные экономисты Наркомзема: распространение новых методов ведения сельского хозяйства, имеющих целью увеличить товарность производства822. Реализация этих мер была невозможна без специального государственного финансирования. В 1910-х годах аграрная реформа подразумевала кредитование сельскохозяйственных кооперативов из Государственного банка, а в 1920-х годах кооперативы должны были сами находить средства для своей деятельности. Ссудо-сберегательные операции были разрешены только 24 января 1922 года, но начальный капитал товариществ должны были составлять сами пайщики.

Несмотря на то что сельскохозяйственные кооперативы снова стали самостоятельными учреждениями, их деятельность по-прежнему была ограничена по сравнению с дореволюционной ситуацией. Отныне сельскохозяйственные кооперативы находились в конкуренции не только с частными оптовыми и розничными торговцами, но и с новыми государственными закупочными конторами, располагавшими неограниченным бюджетом и важными административными ресурсами, такими как Хлебопродукт, созданный в 1922 году. Кроме этого, после национализации Народного банка Москвы кооперативы зависели от государственного банка, а условия кредитования определялись Центральным сельскохозяйственным банком823. Основным ограничением в деятельности кооперативов было то, что они были обязаны снабжать Наркомпрод хлебом по твердой цене, тогда как закупали они этот хлеб у производителей по свободным ценам. Таким образом, сельскохозяйственные кооперативы были обязаны вести убыточные для себя операции.

Несмотря на то что часть большевистского руководства пересмотрела свое отношение к кооперативам, большинство коммунистов на местах по-прежнему относились к ним с подозрением. В конце 1922 года частично парализованный после майского инсульта Ленин ближе ознакомился с работами экономистов и теоретиков кооперативного движения, таких как М. И. Туган-Барановский, С. Н. Прокопович и А. В. Чаянов824. 4 и 6 января 1923 года он надиктовал текст статьи «О кооперации», который был опубликован в «Правде» только 26 и 27 мая 1923 года825. В этой статье Ленин утверждал, что кооперация является одним из шагов к социализму, так как она подразумевает экономическую концентрацию в отрасли сельского производства, где господствуют малые индивидуальные хозяйства. Кооперативы рассматривались уже не как пережиток капитализма, а как промежуточная форма предприятия на полпути к социалистической форме. Хотя в статье говорилось о сельскохозяйственных кооперативах, благодаря многозначности слова «кооперация» она положительно повлияла также и на развитие потребительских обществ.

Выход этой статьи знаменовал собой важный поворот не потому, что она была направлена в защиту сельскохозяйственных кооперативов, уже разрешенных декретом от 24 января 1922 года, а потому, что слово «кооперация» вошло в официальный большевистский дискурс. Ортодоксальная социал-демократия прежде интересовалась в основном потребительскими обществами, а Ленин ввел в политическое поле зрения сельскохозяйственные кооперативы. Более того, он настаивал на том, что кооперативы нуждаются в материальной поддержке от правительства в форме налоговых льгот, кредитов и субсидий, потому что кооперативы превращают индивидуальных земледельцев в «цивилизованных кооператоров»826. Однако в статье было использовано абстрактное понятие «кооперация», конкретные формы не уточнялись. Читатели были вольны понимать ее как текст в поддержку не только кредитных товариществ, но и других форм объединения труда и капитала производителей и потребителей.

Как и социальные реформаторы до революции, в 1922 году Ленин возложил на кооперативы в самом широком смысле надежду на модернизацию деревни. Как изменения в политике большевиков по отношению к кооперативам отразились на руководящем составе центральных организаций?

До сих пор только мельком было упомянуто о том, как именно члены правления Центросоюза приспосабливались к новой власти. В этом разделе я рассмотрю более подробно, в чем выразилось политическое противостояние между большевиками и представителями кооперативного движения.

Знаковые фигуры кооперативного движения, занимавшие видные руководящие должности, могли себе позволить открыто выступить против большевиков, особенно если они уже лишились своей должности. Что касается большинства обычных административных и технических работников кооперативных учреждений, то они предпочли приспособиться к новому режиму и остаться на своей должности. Именно благодаря этим незаметным внешнему наблюдателю работникам, оформлявшим заказы и занятым счетоводством, союзные кооперативные организации продолжали свою работу827.

Наиболее открыто свою оппозицию большевикам выразили наиболее видные фигуры кооперативного движения. К ним относятся, например, С. Н. Прокопович, занимавший пост министра торговли и промышленности во Временном правительстве в октябре 1917 года. Он был единственным министром, которого не арестовали члены Военно-революционного комитета Петроградского Совета в ночь с 25 на 26 октября828. Сначала Прокопович попытался организовать новое правительство, попросив поддержки у других деятелей кооперативного движения в Совете кооперативных съездов829. Для этого утром 27 октября он встретился в Москве со своим давним другом В. В. Хижняковым, бывшим также заместителем министра внутренних дел распущенного накануне Временного правительства, и с экономистом Н. Д. Кондратьевым, заместителем министра снабжения, однако не нашел поддержки вне своего узкого круга друзей.

Другая стратегия активного сопротивления прослеживается в кругу деятелей, связанных с партией эсеров и вошедших в состав антибольшевистского движения, сформировавшегося весной – летом 1918 года. Н. В. Чайковский даже возглавил правительство Северной области в Архангельске 2 августа 1918 года, в том числе благодаря дипломатической и военной поддержке Антанты830. 67-летний Чайковский, политизировавшийся еще в 1870-х годах, активно содействовал развитию сельскохозяйственных кооперативов до революции, в том числе в Союзе сибирских маслодельных артелей в Кургане. В первую очередь он был политическим деятелем и в 1917 году вошел в состав центрального комитета партии эсеров. Именно репутация Чайковского обеспечила ему место во главе правительства в Архангельске, объединившего в своем составе более консервативно настроенных представителей белого движения и членов Союза спасения России831. Последний был создан в апреле 1918 года умеренными социалистами (эсерами и меньшевиками) и социал-либералами (кадетами)832. Когда в августе Чайковский оказался во главе правительства Северной области в Архангельске, он пригласил в его состав четырех аграрных экономистов, принадлежавших к более молодому поколению и включившихся в дело снабжения и координации деятельности сельскохозяйственных кооперативов после начала войны, в том числе С. С. Маслова, агронома из круга Чаянова833.

Правительство Чайковского, состоявшее из эсеров, не удовлетворяло более консервативные круги Архангельского дворянства; 6 сентября 1918 года оно было отстранено от власти834. Чайковский оставался в Архангельске до января 1919 года, когда армия генерала А. В. Колчака потеряла Сибирь, и уехал в Париж, где образовался новый центр антибольшевистского движения835. Как и многие другие эсеры, Чайковский работал в кооперативных организациях, потому что это открывало возможности легального политического действия. Как только у него появилась возможность открыто участвовать в политике, он покинул кооперативное движение.

Большинство работников центральных кооперативных организаций сделали выбор, отличный от траекторий Прокоповича и Чайковского. Идентичность деятеля кооперативного движения была для многих членов правления Центросоюза связана с их принадлежность к малой группе близких друзей и коллег. Участники последнего заседания уполномоченных в старом составе в сентябре 1918 года выразили надежду, что смогут продолжать работать при большевиках, как прежде, в качестве группы друзей и сторонников одного дела836. Когда повестка дня была исчерпана, «заседание принимает теплый интимный товарищеский характер» и продолжается до ночи, а члены правления Е. О. Ленская, А. Н. Лаврухин, А. В. Меркулов вели «задушевные речи о <…> невозможном отделении жизни Центросоюза от личной жизни»837. Заседание было закрыто словами В. Н. Зельгейма:

Как позже написал в своих воспоминаниях М. Д. Шишкин, один из сотрудников Центросоюза, отвечавший за народное образование и театр, члены правления Центросоюза были тесно связаны между собой839. В один из кругов входили В. Н. Зельгейм, «кооперативный кормчий <…> с большой эрудицией в области кооперативного движения <…> всеми уважаемый, ценимый и любимый»; ему «помогали верные друзья: кооперативный трибун и душа движения Елена Ленская» и З. С. Стенцель, главный бухгалтер, председатель Д. С. Коробов и А. М. Беркенгейм840.

Более широкая сеть знакомств, сформированная вокруг этих узких кругов, отличалась более слабыми профессиональными, идеологическими и дружескими связями. Она начала распадаться уже во время Первой мировой войны. Окончательно связи были разорваны во время Гражданской войны. Некоторых уносили болезни, в тяжелый 1919 год умерли М. И. Туган-Барановский и А. Е. Кулыжный841. Другие связи разрывались из-за политических разногласий, а новые формировались уже с трудом: из-за постоянных организационных перестановок не было единой площадки для встреч и совместной работы. По окончании Гражданской войны, даже когда кооперативы возобновили свою деятельность, бывшие деятели кооперативного движения не могли восстановить прежнее чувство принадлежности к общему делу. Те из них, кто остался на своей должности и решил сотрудничать с новым режимом, не могли без риска для себя поддерживать связи со своими бывшими коллегами и друзьями, выступавшими против большевиков.

У оставшихся работать с большевиками деятелей были разные судьбы. Некоторым удалось сохранить за собой руководящие должности и влиять, пусть и в очень ограниченной степени, на решения новой власти. Так было с А. В. Чаяновым, участвовавшим в разработке аграрной политики нового правительства с 1919 года842. Большинство бывших деятелей кооперативного движения оказались далеко от Москвы и связанных с ней дружеских кружков. Д. С. Коробов, бывший председатель правления Центросоюза, как ценный специалист занимал с 1922 года разные должности в сфере снабжения и торговли843. Тем, кто занимал менее важные должности до революции, было проще остаться в Москве. В. В. Хижняков, например, вернулся в Москву в 1922 году, переждав Гражданскую войну в Черниговской губернии, где у него было родовое имение844. При новой власти Хижняков также продолжал работать в кооперативных организациях, занимался издательским делом и профессиональным обучением новых поколений кооперативных работников845.

Ряд видных деятелей кооперативного движения не только приспособились к новому режиму, но даже вступили в партию846. Некоторые из большевиков, как, например, Н. И. Бухарин, были более благосклонны к кооперативным учреждениям и внушали некоторым из работников Центросоюза надежду, что новая власть сохранит кооперативы. По воспоминаниям одного из старых работников Центросоюза, В. П. Ногин, нарком по делам торговли и промышленности, «корректно держался в кооперации» и был «противник полицейских репрессий против кооперации»847. Некоторые меньшевики из правления Центросоюза и вовсе вступили в партию большевиков, как Л. М. Хинчук в 1919 году. В том же году он был назначен председателем Всероссийского центрального кооператива, а в 1921-м – председателем Центросоюза848.

Наконец, некоторые деятели покинули страну и кооперативное движение. Так было с группой членов правления Центросоюза, В. Н. Зельгеймом и А. М. Беркенгеймом, добровольно уехавшими за границу в 1918 году849. Другие же оказались высланы против собственной воли, как С. Н. Прокопович, Е. Д. Кускова и В. А. Кильчевский. Они были арестованы в ночь с 16 на 17 августа 1922 года наряду с другими экономистами, философами и литераторами, обвиненными в «связях с международной буржуазией», позднее расстрел был заменен высылкой за границу850.

Оказавшись за границей, деятели кооперативного движения смогли найти себе новое занятие благодаря своим знакомствам и репутации жертв большевистских преследований. Так, В. Ф. Тотомианц переехал в 1919 году в Париж, где его радушно встретили старые знакомые, в том числе экономист и теоретик кооперации Ш. Жид851. В 1922 году Тотомианц получил приглашение от президента Чехословакии Томаша Масарика, и уже со следующего года он преподавал в разных университетах Праги вместе с Прокоповичем.

Уехавшие из новой Советской России деятели дореволюционного кооперативного движения оказались таким образом в гораздо более правой части политического спектра, нежели та позиция, которую они занимали до октября 1917 года. Эмигранты были менее терпимыми к представителям новых советских кооперативных организаций, чем их зарубежные коллеги, деятели кооперативных движений западных стран. Например, на первом съезде Международного кооперативного Альянса после войны в Базеле в августе 1921 года советский Центросоюз представляли три делегата. Присутствовавшие на правах представителей дореволюционного Центросоюза В. Ф. Тотомианц и В. Н. Зельгейм выразили протест секретарю Альянса, заявив, что новые делегаты не являются законными представителями Центросоюза. Международному кооперативному Альянсу было важнее наладить отношения с новым Центросоюзом, поэтому большинство высказалось за признание нового советского Центросоюза. Альянс был прагматичен, представители союзов некоторых стран уже подписали торговые договоры о поставках из советской России (Чехословакия, Италия и Великобритания), хотя ее новое правительство еще не было признано на официальном уровне. Что касается Тотомианца и Зельгейма, то они были провозглашены почетными членами Альянса и получили право присутствовать на последующих съездах в личном порядке.

Дружеские и профессиональные связи, объединявшие прежде деятелей кооперативного движения, были не просто утеряны, но и едва ли могли быть восстановлены. Оставшимся на должностях людям было опасно общаться с попавшими в опалу. Как вспоминал М. Д. Шишкин, высланный в 1922 году вместе с Прокоповичем и другими пассажирами «философского парохода», последние прощальные встречи «были коротки, осмотрительны и происходили часто на темных лестницах, на дворе, в коридорах», чтобы оставшиеся не были скомпрометированы связью с высланными: «Здесь соединились все ветви кооперативных организаций. Здесь были осознаны взаимное уважение и дружба. И в этих воспоминаниях лежит наша вера в лучшее будущее»852.

В новых условиях оставшиеся работать в кооперативных учреждениях работники уже не могли воссоздать дух единства: кто-то причислял себя к ряду старых работников, кто-то осторожно не высказывал никакой политической привязанности дореволюционным кооперативам, а кто-то активно сотрудничал с большевиками. Хотя некоторые люди и организации остались, между ними уже не было единства. В связи с этим я считаю неуместным говорить о кооперативном движении после 1917 года. Сами кооперативы остались. Задачей как большевиков, так и работников кооперативов было придать новый смысл этим учреждениям, все еще связанным со старым кооперативным дискурсом.

Выше было показано, какие стратегии выбирали деятели кооперативного движения после прихода большевиков к власти. Кто же занимал оставшиеся вакантными должности? Какой новый смысл придавали кооперативным организациям большевики, не проявлявшие до революции особого интереса к этим организациям?

Среди членов партии было очень мало людей, имевших опыт работы в кооперативах до революции. На ответственных должностях в кооперативных организациях оказывались люди, получившие хоть какой-то опыт в деле снабжения. Из семи ставленников большевиков, вошедших в состав правления Центросоюза в январе 1919 года, ни один не имел опыта работы в кооперативах. Однако это не значит, что они не имели совсем никакого опыта. Так, О. Ю. Шмидт был до революции профессором математики в Киевском университете, именно авторитет обеспечил ему руководящую должность в Наркомпроде в 1918 году853.

На должность председателя Центросоюза большевиками был назначен человек, связанный с кооперативами. В январе 1919 года Д. С. Коробова сменил А. М. Лежава. Член РСДРП с 1904 года, он политизировался в студенческие годы, а после ареста в 1894 году и пятилетней ссылки перешел к легальным формам политического действия в потребительских обществах854. В 1917 году Лежава состоял в правлении московского городского потребительского общества «Кооперация». В декабре 1918 года он стал председателем правления Московского центрального рабочего кооператива (МЦРК), а уже через месяц, в январе 1919-го, стал председателем Центросоюза855. На этой должности он оставался до лета 1920 года, а затем был переведен на должность Народного комиссара торговли.

Второй большевик на посту председателя Центросоюза Л. М. Хинчук имел политическую траекторию, схожую с биографией своего предшественника. Родом из семьи еврейских ремесленников в Полтаве, он обучался философии в Берне, где и политизировался в кругах российских социал-демократов за рубежом856. Вернувшись в Российскую империю в 1890 году, он был не раз арестован и вел подпольную деятельность. В 1906 году ему удалось устроиться в одно из московских потребительских обществ по поддельным документам857. В 1917 году Хинчук тоже оказался в составе правления потребительского общества «Кооперация». Будучи меньшевиком, он не был согласен с позицией Лежавы, выступавшего за сближение с большевиками. В ходе Гражданской войны Хинчук был вынужден пересмотреть свою позицию: в 1919 году он вступил в партию большевиков, а в 1920 году был назначен на должность председателя Центросоюза, которую он занимал до 1926 года.

Таким образом, большевики назначали на пост председателя Центросоюза людей, непосредственно знакомых с потребительскими обществами. А. М. Лежава и Л. М. Хинчук благодаря их опыту в московских потребительских обществах были известными фигурами среди работников Центросоюза, поэтому их назначение могло выглядеть оправданным. После перехода к НЭПу кандидатура Хинчука была тем более удобна, что он мог представлять Центросоюз за рубежом. Поскольку в юности он жил в Германии и Швейцарии и владел иностранными языками, то мог стать представителем новой советской кооперации на международной арене.

Большевистское руководство было заинтересовано в том, чтобы сохранить Центросоюз, координировавший деятельность потребительских обществ на территории всей страны не только потому, что это позволяло управлять снабжением. Международная репутация Центросоюза также была важна: страны Антанты были расположены торговать с представителями кооперативного движения до признания власти большевиков858. Исходя из прагматических соображений, большевики использовали потребительские кооперативы для восстановления дипломатических и торговых международных связей. Позиция большевиков на международной арене изначально была слабее, чем позиция старых членов правления Центросоюза, представлявших антибольшевистскую Россию. Обе стороны пытались использовать репутацию Центросоюза и всего российского кооперативного движения в свою пользу.

Так, в декабре 1918 года, когда большевики взяли под контроль правление Центросоюза, он сохранил за собой право вести международную торговлю в условиях, когда она стала монополией государства. Первые договоры на покупку продуктов были заключены с союзными или нейтральными странами. Примерно в мае 1919 года Центросоюзу удалось закупить продукты питания не только в соседней Украине, но и в Германии, а также в нейтральных Персии и Дании859. Вопреки ожиданиям старых работников правления Центросоюза, прибывшие товары распределялись не только среди потребительских обществ, но также и в советских учреждениях.

Летом 1919 года, в самый опасный для советской власти период Гражданской войны, старые работники Центросоюза оказались перед сложным выбором: как поставить продовольствие голодающему населению страны, не укрепив при этом власть большевиков. Сохранились архивные свидетельства того, как А. М. Беркенгейм, эмигрировавший в 1918 году, пытался уговорить североамериканских предпринимателей и оптовых торговцев подписать договор о поставке продуктов в Россию через посредство Центросоюза. При этом Беркенгейму необходимо было убедить их в том, что он не помогает большевистскому правительству, а, напротив, ведет политику, направленную против них. В своем обращении в июне 1919 года Беркенгейм использовал целый ряд доводов:

Беркенгейм призывал США помочь своему бывшему союзнику в Первой мировой войне, настаивая на том, что поставки продовольствия через Центросоюз являются гуманитарной помощью, в которой нуждается мирное население. Он утверждал, что голодное население вынуждено обращаться к советской власти за помощью. Потребительские общества, если бы они получили зарубежные товары, смогли бы напомнить населению, что западноевропейские страны готовы помочь, несмотря на антикапиталистическую пропаганду большевиков.

Летом 1919 года страны Антанты ослабили торговую блокаду против России и согласились поставлять помощь через представителей кооперативных учреждений при условии, что снабжаться будут только те территории, которые не находятся во власти большевиков861. В августе Архангельское правительство Н. В. Чайковского получило продовольствие и промышленные товары, приобретенные в Лондоне представителями Центросоюза862, которые не признали деятельность российского отделения своей конторы и объявили о финансовой независимости от Москвы863.

Находившиеся за границей старые члены правления Центросоюза Е. О. Ленская, В. Н. Зельгейм и А. М. Беркенгейм надеялись на то, что белая армия генерала Юденича возьмет Петроград и свергнет большевиков. Летом 1919 года некоторые из оставшихся в Петрограде работников Центросоюза, поддерживавшие связи со своими эмигрировавшими товарищами, стали готовиться к переходу власти и готовили склад, полный продуктов с этикетками стран Антанты, чтобы заполнить ими витрины потребительских обществ сразу после падения большевиков864. В письме от 30 июня 1919 года из лондонского отделения Центросоюза его председатель А. М. Беркенгейм обещал, что еще больше продуктов будет выслано после взятия Петрограда. На первое же время Лондонская контора обязалась передать «100 тонн английского сахара, 150 тонн риса, 100 тонн мыла, 20 тонн маргарина»865 и прочих продуктов. Эмигрировавшие работники Центросоюза надеялись использовать потребительские общества, чьи витрины наполнились бы товарами после падения власти советов, в своей борьбе против большевиков. Однако международной репутации кооперативного движения и личных связей группы старых работников не было достаточно в этой борьбе.

Армия Юденича не смогла взять Петроград. Большевики закрепили свою власть над Центросоюзом. Несколько месяцев спустя, в феврале 1920 года, при обыске квартиры одного из работников Центросоюза по делу о спекуляции, сотрудники ВЧК обнаружили переписку с эмигрировавшими в Лондон Ленской, Зельгеймом, Беркенгеймом. В апреле 1920 года три члена правления Центросоюза, Д. С. Коробов, А. Н. Лаврухин и В. А. Кузнецов, были арестованы по обвинению в антибольшевистской деятельности866.

По окончании Гражданской войны, когда большевики закрепились у власти, одной из задач нового советского Центросоюза было добиться признания у Международного кооперативного альянса. Это было непростой задачей, потому что власть большевиков не была признана большинством западных стран вплоть до 1924 года, а созданный Лениным в 1919 году Коминтерн ставил своей целью экспортировать революцию в страны Европы, в первую очередь в Германию.

Международный кооперативный альянс не был правительственной организацией, а после Первой мировой войны в нем стали господствовать социалисты. Альянс не сразу признал новый советский Центросоюз, несмотря на усилия влиятельных деятелей кооперативного движения, таких как Ш. Жид, стоявших за политическую нейтральность и, следовательно, за признание советской кооперации. На съезде Альянса в Базеле в 1921 году советские делегаты от Центросоюза заявили, что будут строить отдельный «Кооперативный Интернационал», если они не будут признаны как законные представители вместо старых работников Центросоюза867.

Центросоюз в 1922 году устроил поездку делегатов Альянса в Москву, чтобы они могли лично удостовериться, заслуживает ли советский Центросоюз звания законного участника международного кооперативного движения. До поездки представители западноевропейских кооперативов считали, что кооперативы неотличимы от «государственного аппарата», так как они существуют исключительно на его средства и ему подчиняются868. Действительно, советские кооперативы не следовали рочдейльским принципам. В 1922 году членство в потребительских обществах еще не было добровольным, а члены не были обязаны платить членские взносы, поэтому средства обществ формировались не самими пайщиками, а ассигновались из государственного бюджета.

Во время поездки и знакомства с кооперативами в Москве, Петрограде, Нижнем Новгороде и Владимире новому правлению Центросоюза удалось переубедить делегатов Альянса. В своем докладе по итогам визита они признали, что «советская кооперация велика, мощна, деловита и демократична»869. После этого советский Центросоюз был принят как полномочный член Международного кооперативного Альянса, а его председатель Л. М. Хинчук был принят в члены правления Альянса870.

Центросоюзу удалось с успехом создать положительный образ новой советской кооперации. Репутация кооперативного движения помогла в деле культурной дипломатии молодой советской республике, одной из центральных задач которой было создать положительный образ СССР во всех сферах деятельности: в культуре, экономике, спорте и науке.

Хотя историю российских кооперативов во время Гражданской войны до сих пор принято было описывать как противостояние большевиков и деятелей кооперативного движения, более детальный анализ показывает, что только большевики действовали как единая политическая группа. Руководство центральных кооперативных организаций выбирало самые разные стратегии сопротивления, приспособления или бегства. В то время, когда самые видные фигуры из правления Центросоюза пошли на открытое сопротивление большевикам, подавляющее большинство сотрудников оставались на своих должностях и обеспечивали ежедневную работу кооперативов на разных уровнях. Однако профессиональные и дружеские связи, на которых держалось дореволюционное кооперативное движение, распались. Хотя кооперативные организации остались, даже большинство работников были прежними, но их уже не объединяла ни общая идеология, ни ощущение принадлежности к одному общественному движению.

Дореволюционное кооперативное движение прекратило свое существование, но потребительские общества, сельскохозяйственные товарищества и артели оставались, так же как и целая сеть союзных организаций, координировавших их деятельность, вместе со всем административным и техническим персоналом. Совокупность этих организаций и стала советской кооперацией, унаследовавшей часть старых черт и практик, преобразованных в соответствии с требованиями нового режима, новой идеологии и нового проекта преобразования общества. Как именно местные кооперативы, их союзы и работники приспосабливались к новым условиям, мы рассмотрим в следующей главе.

Те немногие работы, которые подробно анализировали кооперативы и кооперативное движение в период революции и Гражданской войны, рассматривали изменения только на уровне видных фигур движения и центральных организаций, в основном в Москве и Петрограде, через которые не прошел фронт боевых действий. До сих пор мало было известно о кооперативных организациях на региональном и местном уровнях. Гражданская война протекала по-разному в различных губерниях, поэтому примера конторы Центросоюза в Москве недостаточно, чтобы понять, как работали местные кооперативы и организации, осуществлявшие надзор над ними. Как видно из доклада инструктора кооперации Пермской губернии Б. Николаева, написанного в марте 1921 года, часть старых работников осталась работать при новой власти. Однако это мало походило на то, как работали инструкторы до революции. Николаев, бывший дворянин, привык к тому, что крестьянское население встречало инструкторов благожелательно, а сам он чувствовал удовлетворение от того, что мог давать им полезные советы. Вернувшись на должность инструктора в начале НЭПа, Николаев не ожидал, что население будет встречать его с недоверием, а призывы вкладывать деньги в новые потребительские общества – с откровенной враждебностью. Инструкторы Губернских союзов потребительских обществ (губсоюзов), подчинявшихся Центросоюзу, должны были восстановить отношения между местными кооперативами и союзами, ставшими в 1917 году также и надзорными организациями. К 1924 году губсоюзы разработали для молодых инструкторов специальные брошюры для пропаганды новой советской кооперации, подобной той, что была опубликована Тульским союзом рабочих кооперативов в 1924 году. Новый официальный дискурс, на этот раз о кооперации советской, пытался возродить кооперативную мечту, связав с кооперативами надежду на будущую лучшую жизнь.

Как местные городские и сельские кооперативы изменились за годы Гражданской войны, голода и разрухи? Удалось ли региональным союзным организациям восстановить связь с населением, объединенным в местные кооперативы, и вернуть их доверие к кооперативам с приходом НЭПа?

В период с 1917 по 1924 год союзные кооперативные объединения разных губерний и их сотрудники пережили по меньшей мере одну смену власти, были вынуждены приспособиться к мерам военного коммунизма и потом снова переходить на условия свободного рынка весной 1921 года. Однако у каждого региона были и свои особенности: проходил ли через него фронт Гражданской войны или нет; далеко ли он находился от центральной власти; специализировался ли он на промышленном или аграрном производстве и т.д. Исследования, посвященные отдельным губерниям в годы революции и Гражданской войны, позволили лучше понять особенности местной борьбы за власть. На примере Архангельска, Казани и Нижнего Новгорода было показано, что местные органы власти преследовали региональные интересы, а центр в значительной степени утратил контроль над ними873. Мое исследование опирается на примеры из разных регионов, но основные материалы касаются Пермской губернии, вошедшей в 1923 году в состав Уральской области с административным центром в Свердловске874. Этот выбор обоснован не только тем, что уже в 1890-х годах там было больше потребительских обществ, чем во всех других российских губерниях, но также ее политической и географической отдаленностью от центральной власти. В этом смысле Пермская губерния была довольно типичным примером российской периферии, как показал И. В. Нарский, в том числе потому, что через нее не раз проходил фронт Гражданской войны, как и через другие периферийные регионы875. Сам город Пермь был захвачен армией Колчака в декабре 1918 года, а затем взят Красной армией в июле 1919 года.

В годы Гражданской войны страна была разделена не только потому, что боевые действия нарушили транспортные связи. Москва потеряла власть не только над территориями, контролируемыми белыми армиями, но также над органами местного самоуправления в отдаленных от центра регионах. Между тем деятельность союзов потребительских обществ и сельскохозяйственных кооперативов опиралась именно на торговые связи регионов с центром. Как местные кооперативные организации и их работники приспосабливались к работе в условиях катастрофы? Сначала рассмотрим, как октябрьская революция отразилась на союзных кооперативных организациях и их работе.

Несмотря на то что большевистское руководство рассчитывало использовать уже отлаженную кооперативами торговую сеть, оно оказалось не в силах повлиять на то, как население отреагировало на весть о свержении Временного правительства. В первые месяцы революции лавки потребительских обществ в городах стали одним из объектов стихийного революционного насилия, направленного против символов старого режима и общественного неравенства, с ним связанного. Погромам подверглись, однако, не только лавки потребительских обществ, но и магазины и склады, содержащие хоть сколько-нибудь ценные товары, а также жилые дома и квартиры876. В некоторых отдаленных губерниях информация о захвате власти большевиками в Петрограде доходила с опозданием на один-два месяца. Первой реакцией на эту новость была волна грабежей или погромов, названная И. В. Нарским «пьяной революцией»877. В Пермь известие о захвате власти большевиками пришло 5 ноября 1917 года. В этот же день склады и магазины потребительских обществ, частные лавки, разного рода магазинчики и винные склады были разграблены солдатами и местными жителями878. Наиболее сильная волна погромов в Перми пришлась на ноябрь – декабрь, но отдельные вспышки возникали на протяжении всего 1918 года.

Погромы потребительских обществ были одним из проявлений иконоклазма – насилия, направленного против символов власти, потерявшей свой авторитет. Наряду со свергнутыми статуями членов царской семьи и сбитыми двуглавыми орлами, потребительские общества, магазины, склады товаров воплощали несправедливость старого режима, неравный доступ не только к материальным богатствам, но также и к продовольствию, необходимому для выживания. Исследователи сходятся в своей оценке революции и Гражданской войны как периода, в течение которого насилие было повсеместным: не было ни одной общественной группы, которая бы в нем не участвовала879. Создание советов вместо старых органов власти тоже было одним из проявлений иконоклазма: новые институты были призваны заменить земские управы, волостные правления, сельские общества, олицетворявшие царский режим.

Зимой 1917/18 года советы возникали на всех уровнях власти. Советы и их исполнительные органы – исполкомы – брали на себя больше полномочий, чем те, которыми располагали старые органы местной власти. Как показал Л. Лих, «центробежные силы»880 революции привели к тому, что действительная власть оказалась в руках у беспрецедентно широкого слоя людей, состоявших в разных комитетах при советах: исполкомах, продкомах, ревкомах, комбедах и т.д. Десятки тысяч писем, адресованных за 1917–1919 годы Наркомату государственного контроля (с 1920 года Наркомат рабоче-крестьянской инспекции), содержат жалобы на самые разные злоупотребления местных советов881. Превышение полномочий и произвол были широко распространены, в том числе потому, что представители советов во многом руководствовались своими личными соображениями, а не только постановлениями из центра.

Одним из видов подобных злоупотреблений было вмешательство в деятельность потребительских обществ, воплощавших в глазах местных советов пережиток старого режима и находившихся поэтому под подозрением. Вмешательство принимало разные формы: представитель продовольственного комитета совета мог быть приставлен к потребительскому обществу, имущество или товары могли быть конфискованы, наконец, члены правления могли быть арестованы. Один из членов потребительского общества писал, что, как только в Ростове-на-Дону в декабре 1917 года был создан ревком, «назначен был „комиссар по кооперации“, который просиживал у нас в товариществе целые дни и наблюдал за отправками, подписывая разрешения на вывоз»882. В городе Никольске Вологодской губернии исполком взимал с местного потребительского общества два процента с прибыли в 1918 году883. В Перми, пока город не был взят армией Колчака в декабре 1918 года, комитет снабжения силой изымал у кооперативов товары по особой схеме. Сначала он требовал оформить заказ на поставку ему продуктов, а потом изымал их, не выдав ничего в обмен, разорив таким образом три крупных союза потребительских обществ губернии884.

Вмешательство местных советов в деятельность кооперативных учреждений можно объяснить тем, что кооперативы представлялись им конкурирующей организацией в вопросах снабжения, угрожавшей их собственному положению. В некоторых случаях представителю потребительского общества было достаточно выказать недостаток уважения к членам исполкома, чтобы оказаться под арестом. Например, в декабре 1918 года некий А. И. Лачев, член Подмонастырского потребительского общества Кинешемского уезда Иваново-Вознесенской губернии, был арестован по окончании собрания уполномоченных союза местных кооперативов «за улыбку во время голосования вопроса об ассигновке на сооружение в Кинешме памятников К. Марксу и т. Беляеву»885.

Разнородность притеснений, которым подвергались кооперативы со стороны местных советов, указывает на их стихийный, некоординированный характер. Исполкомы не следовали указанию Москвы, а исходили из собственных соображений борьбы за власть на местах. Подобное самоуправство стало более проблематичным после того, как большевики обеспечили себе большинство в правлении Центросоюза в конце 1918 года.

В ноябре 1918 года большевистское руководство призвало партийных работников беречь потребительские общества, которые, по выражению В. И. Ленина, представляли собой «мощный демократический, хозяйственный аппарат, созданный самими трудящимися»886. После того как партийное руководство впервые выступило в защиту целостности кооперативов, инспектор кооперации ВСНХ С. Л. Мильнер, в 1918 году работавший в Центросоюзе, передал ему в январе 1919 года доклад «О современном положении кооперативного движения»887. В нем Мильнер систематизировал донесения с мест и пришел к выводу, что злоупотребления местных исполкомов участились после ноября 1918 года. Доклад содержал вывод, что местные советы осознанно бросают вызов центральной власти. Например, председатель одного из уездных исполкомов Царицынской губернии Кузнецов выслал 6 ноября 1918 года телеграмму народному комиссару продовольствия А. Д. Цурюпе, в которой отказался передать дело снабжения в руки кооперативов:

Кузнецов отстаивал право местного совета контролировать снабжение и отказывался выполнять директивы из центра. Еще более ясно эта позиция была выражена в телеграмме, высланной в Совнарком исполкомом города Мотовилихи Пермской губернии:

Местные советы сами решали, как они должны поступить с существующими в их местности кооперативными учреждениями на правах революционной демократии. Одним из последствий самоуправства местных исполкомов было то, что они препятствовали поставкам продовольствия в другие регионы. По утверждению инспектора Мильнера, местные советы усугубляли и без того сложную ситуацию со снабжением: «десятки и сотни различных „властей“, под всякими наименованиями <…> совершают, под тем или иным видом, невероятные преступления над рабочим классом и по отношению к Советской власти»890. Значительная часть продуктов, которую местные советы получали от кооперативных учреждений, терялась, разворовывалась или отправлялась иным получателям891. Например, исполком села Мучкапское Тамбовской губернии не разрешил в конце 1918 года продажу партии кур, подготовленной для Центросоюза. Склад, где восемь тысяч кур ждали отправки, был опечатан, и птицы погибли892. Трудно сказать, что произошло, но можно предположить, что местный исполком рассчитывал таким образом получить продукты, саботировав их отправку в Москву.

Перед инспектором кооперации Мильнером стояла задача осудить действия местных советов, не очернив при этом новую советскую власть. Мильнер представлял центральное большевистское руководство как гаранта общенациональных интересов, а злоупотребления на местах, в его изложении, были делом рук «самозванцев». Как показал историк Клаудио Ингерфлом893, слово «самозванец» глубоко укоренилось в российском политическом воображении как способ выразить недовольство по поводу злоупотреблений людей, находящихся у власти. Мильнер цитировал в своем докладе статью, опубликованную в газете Наркомзема «Голос Трудового Крестьянства» от 28 декабря: «махровым цветом <…> распустилось историческое явление русского быта – самозванство. Десятки тысяч прохвостов реквизируют, национализируют, пьянствуют, наводят страх и ужас и обирают население. И все это под флагом Советской власти»894. В заключение Мильнер просил привлечь к ответственности представителей местной власти, искажающих декреты, изданные центральной властью, за «преступление против советской республики»895.

Кооперативные учреждения оказались таким образом одним из косвенных средств утверждения власти местных советов. Вмешательство исполкомов в деятельность кооперативов объясняется не только материальными причинами (доступ к продуктам в условиях острого кризиса снабжения), но также их желанием получить контроль над неподвластными до сих пор учреждениями.

Рассмотрев, какие внешние силы оказывали давление на кооперативы в первые месяцы после прихода большевиков к власти, обратимся к тому, что происходило в это время в союзах потребительских обществ. В отличие от представителей советов, чья власть строилась на разрыве с институтами и практиками прошлого, кооперативные союзы, напротив, делали ставку на преемственность. Их главной задачей было обеспечить бесперебойные поставки продовольствия и других необходимых товаров. С самого начала продовольственного кризиса в 1915 году административный и технический персонал союзных объединений был вынужден приспосабливаться к растущим перебоям на рынке и к разрушенной транспортной инфраструктуре. После революции и прихода большевиков к власти ситуация только ухудшилась. В то же время работники союзных объединений уже привыкли работать в сложных условиях и поэтому были готовы сотрудничать с новыми властями, если те не будут мешать их деятельности. Так, весной 1918 года три потребительских общества Очерского уезда Пермской губернии выслали телеграмму в Совнарком с просьбой «оставить эти общества продолжать свою деятельность по-прежнему» и защитить их от вмешательств местных советов. В качестве аргументов они не только указывали на их «громадную пользу» для населения, но и подчеркивали свою долгую историю обществ, существующих уже «сорок шесть лет»896.

Из-за трудностей, вызванных кризисом снабжения, обесценивания денег и из-за вмешательств местных исполкомов, многие кооперативные союзы вели торговлю себе в убыток. Когда в конце 1918 года большевики получили контроль над правлением Центросоюза, региональные союзы потребительских обществ обязались поставлять советам по твердой цене продукты, даже если они были приобретены у производителей дороже897. На основании того, как кооперативы и исполкомы понимали «товарообмен», возникали конфликты.

Местные советы подозрительно смотрели на кооперативы, ожидавшие, что обмен товарами подразумевает взаимовыгодный акт. Исполкомы же требовали от кооперативов выдать им продукты по праву силы. В обмен на продукты кооперативы получали квитанции, позволявшие получить промышленные товары из расчета стоимости выданных продуктов в твердых ценах. Эти квитанции не имели почти никакой реальной стоимости не столько потому, что продукты изымались по заниженным ценам в условиях, когда из-за инфляции деньги потеряли всякую ценность, а потому что по этим квитанциям было почти невозможно получить промышленные товары. В контексте революции исполкомы не считали себя обязанными считаться со старыми правилами торговли. Когда кооперативы вели торговлю не по твердым ценам, представители местных советов воспринимали это как прямой вызов их власти. Например, новгородский губернский комиссар по продовольствию Литорин охарактеризовал это как «противодействие»898 в январе 1919 года. В своем письме Наркомпроду он так объяснял действия Новгородского губернского совета:

Литорин ссылался на договор, подписанный между Новгородским губернским советом и потребительским обществом «Кооперация» 21 октября 1918 года, согласно которому последнее обязалось покупать продукты у производителей по твердым ценам900. Закупщики потребительского общества были вынуждены нарушить это условие, потому что ни один производитель не соглашался отдать товары ниже рыночных цен. Потребительскому обществу пришлось нарушить условия договора с исполкомом, чтобы поставить ему продукты, выполняя таким образом договор. Представители местных советов были расположены понимать это как свидетельство преднамеренного неподчинения кооперативов советской власти. В этих условиях любая критика внутреннего противоречия продовольственной политики советов была невозможной.

Кооперативные организации оставались в конце 1918 года единственным несоветским экономическим субъектом, который мог заниматься оптовой торговлей легально. Однако они не были способны удовлетворить все потребности в снабжении. Большую часть продуктов перевозили сами потребители, а также мелкие продавцы и перекупщики, «мешочники», перевозившие на себе продукты и товары из одного региона в другой, чаще всего для собственного потребления901. Кооперативы могли задействовать всю доступную им инфраструктуру, опыт и умения, чтобы обеспечить снабжение городов и армии продуктами питания, поэтому советы нуждались в них.

Несмотря на полную разруху в экономике, кооперативы смогли продолжить свою деятельность во время Гражданской войны. Их устойчивости способствовало то, что они существовали за счет совокупных усилий целой сети сотрудников. Именно заменимость работников оказалась важной в период Гражданской войны, когда руководящие кадры постоянно сменялись, но кооперативы все равно продолжали работать.

Напряженные отношения с исполкомами были не единственным препятствием в работе кооперативов. Гораздо большие потери они понесли в тех регионах, через которые проходил фронт боевых действий Гражданской войны. Возьмем пример Союза потребительских обществ Северо-Восточного района (СПОСВ), созданного в 1912 году, с главной конторой в Перми. Еще в ходе Первой мировой войны сотрудники Пермского союза были вынуждены приспособиться к перебоям в поставках и перевозках. Во время Гражданской войны союз по меньшей мере дважды терял свои капиталы и товары со складов. В декабре 1918 года, когда войска Колчака взяли Пермь, и в июле 1919 года, когда Красная армия снова отвоевала город. Каждый раз при приближении вражеских войск счетоводы и члены правления Пермского союза увозили с собой деньги и продукты со складов, чтобы они не достались наступавшей армии. Летом 1919 года при приближении Красной армии члены правлений как союзных объединений, так и местных кооперативов «эвакуировались, увозя с собой ключи от несгораемых шкафов»902, а также продукты со складов, какие могли увезти903. Оставшиеся работники тщетно пытались убедить войска победителей не трогать товары на складах, так как они «принадлежат населению»904, а не представителям прежнего режима. Несмотря на все эти потери, Пермский союз продолжил работу после того, как Пермь снова перешла под власть советов в июле 1919 года. Ответственные должности, освободившиеся после того, как часть работников ушли с отступавшими белыми, были заняты сотрудниками, занимавшими прежде подчиненное положение в Союзе, обеспечив таким образом преемственность в его работе.

Настоящие перемены в работе Пермского союза произошли не сразу, потому что новая власть была занята другими более срочными задачами после захвата города. Местный исполком приступил к воплощению декрета о потребительских коммунах от 20 марта 1919 года только осенью.

Прежде всего предстояло реорганизовать всю сеть местных кооперативов, объединив их в единое общество (ЕПО) на уровне каждой волости и обязав участвовать в центральном распределении и сборе реквизиций под руководством Наркомпрода. Союзные объединения были подчинены новой власти согласно той же схеме, которую большевики применяли к унаследованным от старого режима институтам: реорганизация и назначение своих людей на руководящие должности905. Как и другие региональные союзы, Союз потребительских обществ Северо-Восточного района стал одним из 98 Губсоюзов при наркоме (Пермский губернский Союз рабоче-крестьянских потребительских обществ), в состав его правления вошли представители местного совета. После публикации декрета от 27 января 1920 года Губсоюзам необходимо было объединить местные сельскохозяйственные кооперативы с потребительскими обществами.

Новые границы единых потребительских обществ, называвшихся также «интегральными» или «многолавками», должны были совпадать с административным делением на волости. В 1920 году Пермский губсоюз стал одним из 98 губсоюзов, объединявших 707 районных союзов, в которые в свою очередь входили 24 559 ЕПО по всей стране906. Целью реорганизации было упростить сеть кооперативов: совпадение границ административного деления с районом действия кооперативов должно было облегчить централизованное распределение продуктов среди населения.

Другой целью реорганизации было преобразовать унаследованные от старого режима кооперативы, сделав из них полноценные советские учреждения. С этого момента местные исполкомы стали говорить о новой советской кооперации. Так, в своем докладе на партийном совещании представителей губернского исполкома в Перми в начале зимы 1920 года представитель Губсоюза Попов провел четкое различие между «старой кооперацией», которая «представляла из себя кучку спекулянтов, извлекающих барыши из торговли», и тем, какой должна быть будущая советская кооперация после реализации декрета от 20 марта 1919 года907. При этом он настаивал, что это преобразование не должно быть результатом принуждения: нужно «стараться обработать их политически <…> коммунистам не надо насиловать воли масс, тяготеющих к кооперации, но представлять инициативу»908. Этот пример показывает, что местные советы были вынуждены считаться с кооперативами, потому что нуждались в поддержке населения в вопросах снабжения.

На деле губсоюзам реорганизация местных кооперативов давалась не так уж легко. Сделать Пермгубсоюз из Пермского Союза было легко, потому что это было простой административной работой на уровне головной конторы. Задача была гораздо сложнее на уровне уездов и волостей, где кооперативы исчислялись сотнями. В октябре 1919 года Пермгубсоюз поручил числящимся в его штате инструкторам кооперации донести до местного населения смысл новых декретов и реорганизовать местные кооперативы. Представители от Наркомпрода требовали от губсоюзов выполнить задание в спешном порядке, но самим инструкторам требовалось время, чтобы вникнуть в суть декретов, прежде чем объяснять нововведения местному населению. Например, Пермский губсоюз не мог выслать полный текст декретов своим инструкторам ни в 1920-м, ни в 1921 году, так что они сами были вынуждены искать текст в официальных газетах909. Эта проблема не была решена и после окончания Гражданской войны. Когда в 1922 году районные союзы потребительских кооперативов были реорганизованы в более крупные отделения, инструкторы долго не могли выезжать с визитами в товарищества.

Инструкторы не успевали развернуть работу по одному декрету, как им приходило новое задание. На одном из первых инструкторских совещаний Пермского губсоюза в июне 1920 года они пытались понять, как им следует сливать сельскохозяйственные кооперативы с потребительскими обществами. Они сошлись на том, чтобы при «ликвидации кредитных товариществ» бережно отнестись к «тем отраслям работы, которые могут быть отщеплены в самостоятельные» отделения при обществах потребителей910. Присутствовавший на совещании представитель от Наркомпрода Овечкин не был доволен проделанной ими работой из-за «бессистемности в организации нормальной сети», поскольку большинство товариществ так и не были объединены911. Он призывал выполнять декрет в большой «спешности», чтобы «во всех районах были многолавки от 8 до 25 тысяч едоков и с расстоянием езды не более суток»912. Присутствовавшие на совещании инструкторы решили объединить все общества каждой волости в одну многолавку, приступив к работе в августе 1920 года. Уже в ходе своих визитов осенью – зимой 1920 года инструкторы столкнулись с тем, что большинство кредитных товариществ не работали со времени отступления белых войск летом 1919 года913. Это обстоятельство усложняло работу инструкторов, потому что им нужно было их ликвидировать, а значит найти счетовода и составить ликвидационный отчет.

Декреты, принятые в Москве, не обязательно воплощались в жизнь в отдаленных от центра регионах. Главными причинами тому были задержка во времени из-за Гражданской войны и голода, а также материальные трудности. Реорганизовать кооперативы – значило посетить каждый из них, созвать общее собрание членов, проверить счета и утвердить новый устав. Инструкторам эта работа давалась нелегко главным образом из-за нехватки самых необходимых вещей: зимней одежды и обуви, продуктов, свечей и бумаги. Пермгубсоюз не мог их снабдить даже лошадьми, так что инструкторы посещали местные общества только в хорошую погоду. Даже если лошадь и находилась, часто она была настолько слаба, что инструктор вынужден был идти рядом с ней пешком914. Зимой они вовсе отказывались выезжать в район с визитами в товарищества, пока не будут оснащены всем необходимым. Весной 1920 года инструкторы потребовали от Пермского губсоюза, чтобы их должность была приравнена к должности ответственных работников915. Они были возмущены тем, что, обязанные проводить половину рабочего времени в районе, снабжались хуже, чем «конюхи и рабочие, [которые] получили пальто цвета хаки и сапоги, тогда как некоторым инструкторам дали какие-то фартуки»916.

Даже в начале НЭПа не только инструкторы, но и местное население было занято тем, чтобы выжить, а не реорганизацией кооперативов. Как объясняла в своем отчете Пермскому губсоюзу в июне 1922 года инструктор А. Томилова, работа в ее районе не сильно продвинулась, потому что местному голодающему населению было не до кооперативов, тогда как каждая поездка местных обществ в головную контору многолавки обходилась в 32 килограмма зерна. Томилова поясняла: «В ЕПО – нет средств <…> но самое главное – голод! Все население в настоящее время форменным образом голодает и все выборные и вольное население, служащие стараются как-либо доставить насущный кусок хлеба для семьи, забыв свои прямые обязанности»917.

Сама Томилова, хотя и не страдала от голода, тоже не могла свободно перемещаться по району, потому что на путевые деньги «ничего не купишь», а «возчики везут по вольным ценам – большинство за хлеб», так что ей «приходится идти пешком и голодом»918.

Правление Пермского губсоюза и исполком могли судить по докладам инструкторов, что декреты не были исполнены дословно на местах не столько из-за открытого сопротивления инструкторов или рядовых членов, а из-за нехватки средств и из-за голода. Тем не менее некоторые уезды, казалось, отличались от других большей степенью сопротивления. Так, по выражению Попова, представителя от Наркомпрода в Пермгубсоюзе зимой 1920 года, «Оханская кооперация является темным пятном в кооперации Пермской губернии»919. К сожалению, Попов не уточнил, что именно не устраивало партийных работников в том, как были устроены потребительские общества Оханского уезда. Известно только, что Пермский губсоюз и исполкомы были не в состоянии проконтролировать, как потребительские общества работали на местах. Вполне возможно, что советские декреты времен Гражданской войны так и не были воплощены в жизнь в отдаленных деревнях периферийных губерний.

Работа Губсоюзов снова резко изменилась с началом НЭПа весной 1921 года. Потребительские общества вновь обрели финансовую независимость и больше не были ответственны за центральное распределение продуктов за счет Наркомснаба. Губернские союзы и множество потребительских обществ, ими объединенных, снова должны были привлекать капиталы, собирая паевые взносы со своих членов. В то же время потребительские общества по-прежнему были обязаны поставлять государству продукты по твердым ценам в рамках продналога.

Когда кооперативные объединения должны были снова перейти к коммерческой деятельности, состав их служащих уже значительно отличался от состава дореволюционного. С переходом к НЭПу кооперативные объединения в Москве и в регионах нуждались в опытных работниках. На ответственных должностях оказывались люди, уже имевшие тот или иной опыт в деле снабжения, полученный за последние десять лет.

Возьмем для примера потребительское общество «Коопцурки» при Рабоче-крестьянской инспекции (РКИ) в Москве. В марте 1921 года в состав его правления вошел ряд тридцати-сорокалетних мужчин, бывших до 1917 года служащими в различных ведомствах920. Так, сорокалетний А. Гаухер, имевший университетское образование, служил в Московском губернском земстве до Первой мировой войны921. По мере демобилизации Красной армии зимой 1920-го – весной 1921 года на ответственных должностях все чаще оказывались более молодые сотрудники, получившие свой первый опыт в деле снабжения во время Гражданской войны. Более скромное, нежели у старых работников, социальное происхождение бывших солдат и матросов Красной армии делало их более благонадежными в глазах новой советской власти. Так, в марте 1922 года на пост председателя правления потребительского общества «Коопцурки» был выбран тридцатилетний П. Костин, член партии с июля 1917 года, «из крестьян», служивший на крейсере «Рюрик» Балтийского флота922. Также в состав правления вошел двадцатилетний Н. Бранчев, бывший железнодорожный служащий, работавший инструктором по инспекции путей сообщения до октября 1917 года923.

Потребительские общества и их союзные объединения позволили целому ряду выходцев из бедных слоев избежать тяжелого физического труда и устроиться служащими в конторе. Поскольку потребительские общества были призваны возобновить торговлю в первые годы НЭПа, часть людей, занимавших ответственные должности в их составе, были знакомы со снабжением по опыту Гражданской войны. Как показали исследователи на примере более широкого ряда советских учреждений, бывшие солдаты, оказавшиеся на новых должностях, влияли на то, как работали ведомства с переходом на мирное время924.

Все институциональное многообразие, которым были представлены организации, осуществляющие надзор над кооперативами, после революции упростилось до одних союзов. Разные задачи, которые прежде выполняли инспекторы мелкого кредита (проверка и контроль правильности счетов, отбор местных товариществ для предоставления им субсидий), земские агрономы (распространение сельскохозяйственных знаний), инструкторы кооперации (помощь с ведением документации и повседневной работой), отныне должны были решать инструкторы кооперации при губернских союзах потребительских обществ. Кроме этого, перед ними была поставлена дополнительная задача – следить за тем, чтобы местные общества соблюдали рекомендации новых властей. Как складывались новые отношения между губсоюзами и местными обществами в новых условиях? Кем были новые инструкторы кооперации, на чьих плечах лежала задача построить новую советскую кооперацию?

Отношения между местными кооперативами и разными организациями, осуществлявшими над ними контроль, начали меняться сразу после начала Первой мировой войны, потому что их интересы расходились все дальше. До реорганизации союзов потребительских обществ в Губсоюзы обмен с местными обществами еще мог происходить на взаимовыгодных условиях. В условиях Гражданской войны Губсоюзы стали одним из средств, с помощью которого советская власть получала от сельских производителей продукты. Поскольку она не могла предложить взамен ни субсидии, ни кредиты, ни промышленные товары в нужных количествах, этот неравный обмен глубоко изменил Губсоюзы и их отношения с местными обществами, которые он объединял925.

Кадровый состав инструкторов региональных союзов кооперативов постепенно размывался в годы революции. Самые большие кадровые потери союзы понесли в тех губерниях, через которые прошел фронт боевых действий. Когда Красная армия окончательно завладела Пермью летом 1919 года, одной из задач советской власти стало удержать опытных служащих. Недостаток в работниках был «острым как никогда», так как старые работники «распылились», так что губсоюзы были вынуждены организовывать курсы для молодых работников, не имевших опыта926. Проблема с кадрами оставалась острой также из-за голода. Летом 1920 года губернский комиссар по продовольствию обязал всех работников Пермгубсоюза явиться на место службы, угрожая им судом: его служащие были заняты на огородах или добывали себе продукты питания927.

Постепенно губсоюзам удалось заполнить вакантные должности людьми без опыта работы в кооперативных организациях. Кроме того, впервые в рядах инструкторов оказались женщины, как и на многих других должностях, которые до войны занимали только мужчины928. Для подготовки этих новых кадров союзам потребительских обществ приходилось организовывать специальные курсы. Например, 11 из 17 человек, записавшихся на курсы будущих кооперативных работников при Московском товариществе кооперативов в июне 1918 года, были женщины, при том что половина из них уже имела опыт счетоводства929. Региональные союзы, как, например, Пермский губсоюз, тоже организовывали подобные курсы. В декабре 1920 года он набрал в ряды инструкторов-стажеров несколько женщин. Некоторые из них, в том числе А. Томилова, член партии, и А. Зырянова, кандидат в члены партии, остались работать и при НЭПе.

Новые работники были моложе и имели более низкий уровень образования, чем старые инструкторы. Это были люди «из массы рабочих и крестьян»930, с начальным или средним образованием, нередко состоявшие в партии или в комсомоле. Губсоюзы предпочитали нанимать на должность инструктора людей, не обремененных хозяйством или семьей, которые могли бы проводить половину рабочего времени в командировках. Многие новые сотрудники, особенно молодые девушки, чувствовали себя неуверенно по сравнению со своими старшими коллегами-мужчинами, часть которых имели высшее образование. В своем первом докладе о работе с районными кооперативами в декабре 1920 года Томилова выразила неуверенность в себе, сравнив себя с более опытными сотрудниками: «Взаключение могу сказать что я немогу говорит красивыми фразами и учеными словами как это делают формальные доклатчики или агитаторы»931.

Хотя переход к НЭПу с весны 1921 года и вернул местным потребительским обществам определенную автономию по отношению к Наркомснабу в деле торговли, губсоюзы по-прежнему были ответственны за местные общества, в него входившие. На инструкторах лежала обязанность доносить до местного населения последние требования в деле ведения кооперативов и следить за их выполнением. В 1921 году Пермский губсоюз снова искал новых сотрудников на должность инструктора, в том числе старых работников.

Работа инструктора кооперативов в Пермгубсоюзе после Гражданской войны только отдаленно напоминала дореволюционную работу в Союзе потребительских обществ Северо-Восточного района (СПОСВ). Изменились не только состав инструкторов и содержание их работы, но также их отношения с населением и местными властями. Упал и социальный статус инструкторов кооперации. Последнее особенно болезненно ощущалось инструкторами, имевшими до революции дворянский титул, как, например, сорокалетним Б. Николаевым, работавшим инструктором в СПОСВ с момента его создания в 1912 году. Быть инструктором кооперации до 1914 года означало нести благую весть кооперации крестьянскому населению, участвовать в народном образовании и способствовать будущему процветанию деревни. У инструктора были покровительственные отношения с крестьянским населением. Революция, видимо, не поколебала такой народнической установки у Николаева: в анкете 1922 года на вопрос о своих политических взглядах он ответил, что симпатизирует «толстовскому анархизму»932. В одном из докладов Николаев жаловался на то, что профессия инструктора потеряла весь былой авторитет, особенно в отношениях с начальством. По его словам, «инструктор был чем-то вроде „чиновника для поручений“ при особе управляющего»933 районным отделением, где у него не было «стола и кресла собственного»934. Николаев чувствовал, что инструктор потерял свой былой вес среди местного населения, где «играют доминирующую роль как „знатоки дела“ <…> бывшие торговцы, подрядчики»935.

Должность инструктора кооперации потеряла в весе не только в символическом плане, но также и в материальном. Старые инструкторы устроились в Пермский губсоюз в условиях голода 1921–1922 годов, когда на обесценившиеся командировочные деньги было невозможно ничего купить в деревне936. Инструкторы получали заработную плату хлебом в объеме, который зависел от количества членов его семьи. Так, другой пермский инструктор, пятидесятилетний Г. Корелин, более десяти лет проработавший в кооперативном союзе Самарской губернии до революции, должен был прокормить свою семью из семи человек. Из-за личных разногласий с начальством летом 1922 года Корелину стали выдавать меньше хлеба. Возмущенный своим руководством, он решил и вовсе покинуть должность инструктора кооперации937.

О том, в чем заключалась работа новых инструкторов кооперации и какие отношения складывались у них с местным населением, мы можем судить по их докладам о командировках в район и по путевым журналам, где указывалась цель каждой поездки и ее назначение. С формальной точки зрения отчеты времен НЭПа не слишком отличались от их дореволюционной модели: за кратким описанием потребительского общества следовала характеристика членов правления, их занятий и имущества, и наконец, дается общая оценка деятельности кооператива. С точки зрения содержания, однако, отчеты времен НЭПа были более подробны. Инструкторы обязаны оценить, насколько местные общества соответствуют ожиданиями советской власти: например, какова доля женщин, комсомольцев или партийных на ответственных должностях. Несмотря на различия, сохранялась значительная преемственность в работе инструкторов, в том числе потому, что молодые инструкторы-стажеры обучались у своих старших коллег.

В отличие от дореволюционного периода, когда инструкторами нередко назначали людей без специального кооперативного образования, потому что таковое еще не было доступным, инструкторы-стажеры времен НЭПа проходили обязательную теоретическую подготовку. Во время стажировки они обязаны были ознакомиться с литературой о кооперативах, доступной в библиотеке губсоюза. Список литературы стажеров Пермского губсоюза в 1922 году неизбежно состоял из книг, опубликованных до революции938. Так, инструктор-стажер В. Белоусов указал в своем отчете за декабрь 1922 года, что он в течение месяца ознакомился с отрывками из работ А. В. Меркулова и Ш. Жида939. Оба – классические авторы по теории кооперации и немарксистские социалисты. А. В. Меркулов, член Петербургского комитета с 1908 по 1914 год, высказывался в 1917 году против планируемого объединения потребительских обществ в ЕПО, но уже в 1918 году он перешел на сторону новой власти и стал преподавать в Коммунистическом университете имени Свердлова, а его работы входили в программу кооперативных курсов вплоть до начала 1930-х годов940. Наличие этих работ в курсе обучения работников кооперации указывает не только на относительную терпимость к разным течениям социализма в первые годы НЭПа, но и на отсутствие новой литературы в принципе.

Только инструкторы, нанятые в период Гражданской войны, не были знакомы с дореволюционным кооперативным дискурсом. Они начинали свою работу в период, когда кооперативы находились в прямом подчинении исполкомов. Когда они посещали местные кооперативы, их основной задачей было привести их в соответствие с требованиями последних декретов: изменить устав, объединить несколько местных обществ в одну многолавку и приписать к нему все местное население. Таким образом, эти инструкторы начинали работу не с того, что советовали местному населению, как улучшить их кооператив, а с того, что навязывали изменения, часто вопреки открытому нежеланию населения. Когда потребительское общество одного села становилось простым отделением районной многолавки, это подразумевало подчинение его членов одному правлению, находившемуся в другом селе, на что жители отдаленных населенных пунктов не всегда были согласны941. Как писала в своем отчете за декабрь 1920 года А. Томилова, ей непросто давалась приписка сельского населения к многолавкам, необходимая для того, чтобы рассчитать объем продуктов, заготовлявшихся в рамках реквизиций, а также ввести систему распределения с ее раздаточными ведомостями и карточками942. Кроме того, инструкторы не всегда могли быть уверены, что сообщаемые им данные верны: они должны были работать в спешке, поэтому не могли перепроверять всю получаемую информацию.

В тех случаях, когда местное население выступало против предложенного губсоюзом слияния, инструкторам приходилось выступать посредником между союзными объединениями и населением, чтобы найти решение. Так, в июне 1920 года Томилова столкнулась с тем, что между двумя потребительскими обществами в Очере шла «борьба», потому что «крестьяне хотят образовать свое крестьянское общество потребителей», не желая сливаться с городским потребительским обществом, потому что «очерское население не выполняет государственных разверсток наравне с крестьянами, а товаров получают больше, чем крестьяне»943. Правление городского потребительского общества не отказывалось «выполнять всю работу по волости»: вести счетоводство за соседнюю деревню, проводить общие собрания и т.д.944 Томилова оказалась посредником в конфликте между сельским и городским населением Очера, вызванным неравным доступом к продовольствию945. Она обратилась за помощью к старшим коллегам, но, несмотря на их усилия, Очерское сельское потребительское общество было слито с другим обществом в соседнем Лужкове, где была устроена главная контора многолавки946. Городское общество продолжило работать отдельно.

Таким образом, инструкторам не всегда удавалось реорганизовать кооперативы именно так, как это было задумано в главной конторе губсоюза, потому что им приходилось приспосабливаться к требованиям местного населения.

Другим важным отличием в работе инструкторов кооперации по сравнению с дореволюционным периодом была их большая с социальной точки зрения близость к местному населению. Если до революции местное население было в подчинении у инструкторов, принадлежавших к более привилегированным классам, то после отмены сословных привилегий оно уже не было обязано сдерживать свое негодование или недовольство, если советы и указания инструкторов их не устраивали. Томилова отмечала в отчете, что она держит себя проще при общении с населением, чем ее старшие коллеги: «Я <…> путем частной беседы указывала им на самую сущность дела и представители были довольны»947. По ее мнению, рядовым членам было проще разговаривать с ней, тогда как более опытные инструкторы с большей легкостью могли держать длинные речи перед общим собранием.

После революции инструкторы кооперации должны были найти новое равновесие сил в отношениях с местным населением. С одной стороны, символическая дистанция между ними сократилась: инструкторы больше не могли похвастаться принадлежностью к высшему сословию или большей материальной состоятельностью. Бывшие работники земств, учителя, агрономы, кооперативные инструкторы, чье жалованье прежде выплачивалось из земских взносов населения, после преобразования земств в советы, потеряли свою работу и были вынуждены завести собственное хозяйство и огород, чтобы выжить948.

Наиболее болезненно утрату символического господства над местным населением переживали старые инструкторы, которых снова стали нанимать на работу губсоюзы с началом НЭПа. Так было, например, с инструктором дворянского происхождения Б. Николаевым. Несмотря на изменения, которые профессия инструкторов претерпела во время Гражданской войны и революции, некоторые старые работники не изменили своего мнения об общей отсталости сельского населения. Так, в отчете за март 1921 года Николаев объяснял отказ населения покупать паи снова ставших финансово независимых кооперативов «абсолютной отсталостью и непониманием целей кооперации»949. Между тем сельское население, помня о своих паях и сбережениях, потерянных за годы Гражданской войны, не спешило вкладывать деньги в новые кооперативы в первый же месяц НЭПа.

Открытка «Ревизионная комиссия Казанского общества потребителей проверяет книги кооператива». (Государственный каталог музейного фонда Российской Федерации, Санкт-Петербургское государственное бюджетное учреждение культуры «Государственный музей истории Санкт-Петербурга»)

В этом смысле отношение старых инструкторов кооперации к сельскому населению совпадало с требованиями новой советской власти, которая нуждалась в том, чтобы восстановить иерархические отношения между объединениями, осуществлявшими надзор над кооперативами, и местным населением. Таким образом, работа инструкторов даже в большей степени, чем до революции, состояла в том, чтобы убеждать рядовых членов выполнять указания надзорных организаций вопреки их желанию.

НЭП позволил старым инструкторам вернуться к более привычным им методам работы, как это было в случае с Николаевым. Молодые инструкторы, обучившиеся этой профессии в годы Гражданской войны, продолжали воспроизводить многие навыки и принципы общения с товариществами, приобретенные ими до НЭПа. Поскольку они не были знакомы с кооперативной идеологией, существовавшей до Первой мировой войны, все их знание о кооперативах было сформировано официальным дискурсом новой советской власти. Так, после двух лет работы инструктором Томилова чувствовала себя увереннее и смелее проявляла инициативу. В одном из отчетов за начало 1923 года она докладывала, что была «заинтересована в возрождении Богдановского ЕПО и поехала на свой риск»950. Это общество, созданное в 1920 году в деревне Богданово, прекратило свою работу в 1922 году, после того как члены правления посмотрели «все протоколы районных общих собраний по проведению агитации» и, «не видя никакой пользы [общества], желают его совсем ликвидировать»951. Томилова уговаривала население Сергинской волости внести паевые взносы, чтобы восстановить деятельность общества. Однако местные жители были не готовы ездить за шестнадцать километров в Богданово и согласились вносить деньги «с условием, если им разрешат открыть самостоятельное ЕПО в селе Сергино»952. Усилия Томиловой оказались тщетными. Она писала в отчете, что ей трудно «поднять авторитет потребкооперации в глазах населения»953.

Этот пример показывает, что Томилова по-прежнему основывала свою работу на представлениях о том, как должны быть организованы общества, сформированных в годы Гражданской войны: крупные многолавки, чья организация продумана в конторе губсоюза без связи с потребностями местного общества. Поскольку Томилова начала работать в период, когда от инструктора не требовалось вникать в интересы местного населения, а нужно было выполнять задания губсоюза, то и в годы НЭПа она не готова была согласиться с тем, что мнение местного населения может быть рациональным. Недостаток опыта у молодых инструкторов, таких как Томилова, восполнялся тем, что они стремились четко следовать правилам.

При этом у инструкторов было очень мало способов действительно повлиять на местные кооперативы. До конца 1923 года, пока членство в потребительских обществах было обязательным, общества, прекратившие свою деятельность, как Богдановское, нельзя было ни восстановить, ни ликвидировать. Как сообщала Томилова в начале 1923 года, в некоторых случаях ей только «при помощи исполкома» удавалось созвать собрание членов и ликвидационную комиссию, которым она сообщала, что «на основании существующих законоположений о кооперации, ЕПО не может быть ликвидировано», но может быть слито с другим обществом954. В таких условиях не удивительно, что местное население быстро разочаровывалось в потребительских обществах в начале НЭПа и предпочитало не иметь с ними дела.

Можно было бы предположить, что молодые инструкторы, в отличие от тех, кто начал работу до революции, относились к сельскому населению с меньшим пренебрежением. Однако, несмотря на их более скромное происхождение, в отчетах молодых инструкторов читается такое же снисходительное отношение к рядовым членам кооперативов. Если до революции профессиональная группа кураторов кооперации причисляла себя скорее к гражданскому обществу, организованному вокруг земств и кооперативных союзов и противопоставленному царской администрации, то инструкторы после 1917 года относили себя к представителям новой советской администрации. Инструкторов обоих периодов объединяет то, что они противопоставляли себя крестьянскому населению и не поддерживали их в разногласиях с надзорными организациями.

В случаях, когда инструкторы не понимали причин действий земледельцев, потому что они не соответствовали их ожиданиям, объяснением служили либо злонамеренный умысел и лукавство, либо неграмотность и отсталость. Так, Б. Николаев негодовал в одном из отчетов на то, что председатель правления одного местного общества был до 1917 года приказчиком в частной лавке, и оценивал его с нравственной точки зрения: «производит впечатление чрезвычайно пронырливого и юркого „малого“»955. Вместо того чтобы признать, что прежний опыт председателя может оказаться ценным для потребительского общества, Николаев возмущался, что тот «пользуется неограниченным доверием населения»956. Деятельность этого общества, ускользавшего из-под контроля, казалась еще более подозрительной, потому что оно провело выборы нового состава правления «без ведома» губсоюза957.

Если молодые инструкторы довольствовались в своей профессиональной практике тем, что следовали указаниям новой советской администрации, то старые работники не были готовы их принять с той же легкостью, так как имели сложившееся до революции представление о том, какой должна быть работа инструкторов. Некоторые из старых инструкторов оставляли работу, отказываясь приспосабливаться к новым условиям труда. Главной причиной их ухода все-таки было резкое ухудшение материальных условий в течение голодных 1920–1922 годов. С началом НЭПа инструкторы, поселившиеся в деревне в голодные годы, могли вернуться к городской жизни, рассчитывая найти работу в другом месте. Кроме того, некоторые инструкторы не были расположены воплощать в деревне директивы новой советской власти, если они противоречили сформировавшимся до революции представлениям о том, какими должны быть кооперативы и работа инструктора. Так было с Г. Корелиным, написавшим в июле 1922 года в своем последнем письме руководству Пермского губсоюза, что работа потеряла для него всякий смысл. Корелин чувствовал свое бессилие, так как не мог убедить население вкладывать деньги в потребительские общества, потому что губсоюз не был способен снабдить их нужными товарами, но при этом обязывал сдавать хлеб по твердым ценам. Население предпочитало совершать покупки и торговать на базаре на более выгодных условиях. В таких условиях Корелин не был готов признать новые потребительские общества настоящими кооперативами:

Такое положение ставит в полный тупик и инструкторов кооперации – пропаганда, обещание благих результатов кооперации и все прочее разбивается вдребезги о суровую действительность, обнаруживающую перед крестьянином что-то совершенно иное – некооперативное. И это «что-то иное» еще больше увеличивает в потребителе то недоверие, которое имеет он в отношении Потребительской кооперации, со времени увоза из них кооперативных ценностей в разные периоды гражданской войны. <…> я как инструктор кооперации считаю свою дальнейшую работу совершенно бесполезной, а потому принципиально ухожу из этого дела958.

Корелин указывал на внутреннее противоречие своей работы в новых условиях: дискурс о процветающих и благополучных кооперативах больше не звучал убедительно ни для местного населения, ни для самих инструкторов. Экономические условия и административные обязательства, наложенные на потребительские общества, обрекали их на убыточную деятельность. Как заключал Корелин, никакая пропаганда не сможет восстановить доверие населения к кооперативам.

Были ли обоснованы опасения секретаря правления Центросоюза Е. О. Ленской, что, став единственным легальным источником снабжения, потребительские общества подвергнутся резкой критике населения за нехватку товаров? Какую роль кооперативы играли в жизни городского и сельского населения в период Гражданской войны? Насколько переход к НЭПу изменил отношения между населением, кооперативами и союзными объединениями, осуществлявшими над ними надзор?

Несмотря на намерения большевиков сделать кооперативы единственным источником снабжения, они лишь дополняли собой другие, в том числе вольный рынок, так как торговля никогда не прекращалась несмотря на запрет. Количество потребительских обществ продолжало расти после октября 1917 года, в том числе из-за закрытия частных магазинов. Количество потребительских обществ достигло максимального показателя в 1919 году (около 53 тысяч – вдвое больше, чем в 1918 году)959. Однако рост свидетельствовал не об экономическом успехе кооперативов, а об обострении продовольственного кризиса. После октября 1917 года средний оборот резко упал на 80% на фоне общего сворачивания торговли960. Несмотря на это, с 1916 по 1918 год, по данным Центросоюза, на потребительские общества приходилось около трети розничной торговли961.

Когда в конце 1918-го и в течение 1919 года большие города были охвачены голодом962, ЕПО и их отделения, называемые «распределительными пунктами», сформированные согласно декрету от 20 марта 1919 года, стали каналом снабжения городского населения продуктами, заготовленными в сельских обществах по разверстке963. Однако доля продуктов, получаемых по карточкам, не превышала четверти от общего объема пищи, в действительности потребляемой городским населением964. Неравный обмен между городом и деревней не был единственным способом установить новую социальную иерархию, в которой промышленные рабочие и партийное руководство должны были получить привилегированный доступ к продовольствию965. Размер выдаваемых пайков зависел также от того, насколько умело добывало продукты руководство того или иного предприятия или ведомства. В результате оказалось, что именно конторские служащие смогли сохранить объем потребляемого ими продовольствия, тогда как пайки промышленных рабочих уменьшились в объеме966.

Как и до революции, потребительские общества при промышленных предприятиях позволяли администрации завода обеспечить своих рабочих и служащих необходимым продовольствием, чтобы производство не останавливалось. Рассмотрим более подробно, как администрация предприятий искала источники снабжения для своих рабочих на примере Люберецкого завода «Международной кампании Жатвенных машин в России» в Московской губернии. Уже в декабре 1917 года заводоуправление открыло хлебопекарню, чтобы печь хлеб из муки, получаемой от продовольственных комитетов по распределению, передав ее в заведование потребительского общества, которому перешли «функции по распределению среди заводского населения хлеба и других предметов необходимости»967. Одновременно заводоуправление выдало обществу потребления ссуду на покупку «не менее четырех вагонов продовольственных продуктов по сравнительно дешевым ценам» на свободном рынке968. Кроме этого, общее собрание постановило просить в аренду у заводоуправления участок земли и сельскохозяйственную технику, чтобы ее обрабатывать, чтобы рабочие не «ослабевали и не падали у станков, вследствие недоедания»969.

Чем ближе руководство предприятия или ведомства было к советской власти, тем большей была вероятность найти необходимое для его работников снабжение. К ряду наиболее привилегированных потребительских обществ относилось потребительское общество «Коммунист» при управлении Совнаркома, созданное в ноябре 1918 года в Кремле970. Формально это был один из кремлевских распределительных пунктов при Московском центральном рабочем кооперативе (МЦРК). К нему было приписано около тысячи человек (сотрудники Совнаркома и члены их семей), имевших таким образом привилегированный доступ к продуктам, недоступным обычным советским гражданам: орехам, сыру, грибам, маслу, табаку, разным сладостям971. Например, в декабре 1918 года потребительское общество «Коммунист» отправило одного уполномоченного в Могилевскую губернию, чтобы заготовить пятнадцать вагонов дичи, другого – в Вологодскую губернию за сушеными ягодами и пятью вагонами яблок; а третьего в Курскую губернию – заготовить вагон меда972.

Во время голода, затронувшего города зимой 1918 года, даже потребительское общество при Совнаркоме не смогло достать для своих пайщиков все желаемые продукты. Так, уполномоченный общества «Коммунист» не заготовил такие дефицитные товары, как импортный кофе, скудные запасы которого были рассчитаны для потребления в больницах973, хотя ему удалось достать цикорий, заменяющий кофе. Таким образом, в то время как рядовым рабочим угрожал голод, потребительское общество при Кремле обеспечивало своим пайщикам из правительства наилучшее снабжение.

Именно неравный доступ к продовольствию вызывал возмущение в рядах городского и сельского населения. Как и опасалась Е. О. Ленская, общественное недовольство было направлено в том числе против потребительских обществ с их пустыми прилавками и длинными очередями. Одним из способов выразить недовольство, доступных гражданам, были жалобы в высшие инстанции. Так, осенью 1919 года один домовой комитет подал жалобу в Нарком РКИ на магазин №8 московского ЕПО, обвинив его в «неотпуске товара» по имеющимся у местных жителей купонам на конфеты974. Ревизия РКИ выяснила, что потребительское общество само долго не получало ни сахара, ни каких-либо кондитерских товаров975. Голод и продовольственный кризис действительно подорвали доверие населения к работникам потребительских обществ, на которых падали первые подозрения в случае нехватки товаров.

Продовольственный кризис стал настоящей угрозой большевистской власти, когда недовольство стали все более активно проявлять именно те общественные группы, на чью поддержку новая власть опиралась. Вопреки обещаниям революции, материальное положение промышленных рабочих не улучшилось. Количество забастовок на промышленных предприятиях увеличивалось в 1919 и 1920 годах976. Рабочие не только добивались улучшения снабжения, но и выдвигали политические требования. Так, во время забастовки 6 декабря 1919 года в Пермской губернии среди рабочих раздавали следующую листовку:

Рабочие были возмущены тем, что после революции снова возникли привилегированные группы, в то время как широкие слои обычных городских жителей голодали. Бастующие рабочие не возлагали своих надежд на лучшее будущее на потребительские общества. Их требования касались всего политического устройства, а не только продовольственной политики. Далее в той же листовке они требовали установить «свободу слова и собраний», а также «отмены смертной казни без суда и следствия»978. Опыт революционной борьбы еще был свеж, поэтому рабочие продолжали требовать больших прав и более широкого участия в политической жизни.

Голод, охвативший города осенью 1918-го – зимой 1919 года, вызвал массовый отток населения в деревню, где можно было вести собственное хозяйство, а шансы выжить были выше, чем в городах, вплоть до 1921 года (кроме регионов, где проходил фронт Гражданской войны)979. Поскольку проблемы с продовольствием касались сельской местности в меньшей степени, продразверстка даже не предусматривала снабжение продовольствием сельских жителей. Только горожане могли рассчитывать на продукты по распределению, если они не имели собственного хозяйства. Если же у семьи рабочего имелся огород, то паек полагался только ему самому980. Как в городах, так и в деревне, за снабжение отвечали единые потребительские общества. Формально, сдав продукты по разверстке в местное потребительское общество, земледельцы должны были получить в обмен товары промышленного производства. Вместо этого они получали квитанции, а сами товары были недоступны, в том числе из-за резкого спада производства во время Гражданской войны981.

Потребительские общества, расположенные в сельской местности, также изменились с начала Гражданской войны. Судя по доступным источникам, большинство из них управлялись одним человеком, имевшим опыт в торговом деле, который совмещал обязанности приказчика и председателя правления. Таким в январе 1918 года было потребительское общество в селе Андреевское Сходненской волости Московской губернии, созданное в конце марта 1917 года для снабжения четырех соседних деревень с населением около тысячи жителей982. Согласно докладу инструктора кооперации А. С. Вдовина, «инициатива основания общества принадлежит местному крестьянину В. Е. Кузьмину, владельцу небольшого стеклянного завода»983. Кузьмин «исполняет обязанности казначея и заведует лавкой», а собрания членов «проводятся редко»984. Таким образом, общество, зарегистрированное по уставу потребительского, позволяло легально вести оптовую торговлю.

Сельскохозяйственные кооперативы продолжали свою деятельность, как и потребительские общества. Число их продолжало расти (примерно с 16 до 17 тысяч в 1918–1919 годах) вплоть до их слияния с ЕПО в январе 1920 года985. Именно торговля, которая никогда не прекращалась в сельской местности, позволила избежать всеобщего голода в деревне вплоть до 1920 года, когда засуха и холодные зимы погубили урожай. Торговали не только мешочники, но также и кооперативы.

Таким образом, после того как частная оптовая торговля была запрещена, сельское население продолжало торговать с помощью кооперативов. При этом трудно судить, как именно управлялись подобные общества, но наиболее вероятным кажется, что устав юридической кооперативной формы не соблюдался, всеми делами управлял приказчик, а не собрание членов. В этом заключалось наиболее глубокое изменение кооперативов в деревне со времен революции: юридическая форма кооператива позволяла вести легальную торговую деятельность, но практики, бывшие отличительной чертой кооперативов (управление через общее собрание членов, выборность правления, разделение прибыли между членами), не воспроизводились.

Юридическая форма потребительского общества позволяла сельским обывателям защищать свои интересы от имени коллектива, а не индивидуальных земледельцев. Если жалобы отдельных обывателей против реквизиций были менее легитимны, потребительские общества могли пожаловаться в центр на злоупотребления местных советов. Так, правление Кудринского потребительского общества Мещовского уезда Калужской губернии направило 12 декабря 1918 года в Совнарком письмо с жалобой на представителя губернского продовольственного комиссара Тульской губернии986. Письмо призывало центр привлечь местных советских работников к ответственности за злоупотребления: «недопустимо допускать, товарищи председатели комиссары, чтобы государственное учреждение грабило трудовое крестьянство, просим предписать уплатить убытки»987.

Подобные жалобы не имели силы в годы Гражданской войны, когда центральная власть, даже при желании, не могла контролировать действия местных властей. Кроме того, в контексте революции изменились понятия о законности и дореволюционные правовые нормы больше не имели веса988. Еще меньше шансов на успех имели просьбы возместить материальный ущерб, нанесенный в ходе реквизиций. Когда правление Кудринского общества обратилось в Совнарком, оно ссылалось на дореволюционное представление о законности. Уполномоченный Кудринского общества закупил овса 2 июня 1918 года в Тульской губернии, но не смог его привезти, так как овес был реквизирован Тульским комитетом снабжения, а в обмен была выдана квитанция. При этом стоимость овса была занижена, потому что она была рассчитана по твердой цене, бывшей в пять раз ниже той, по которой овес был закуплен изначально. Потери Кудринского общества не были возмещены, но сам факт просьбы показывает, что потребительские общества продолжали свою деятельность несмотря на риски, а члены правлений чувствовали себя вправе требовать у центра компенсации за потери.

Представители новой советской власти и члены правлений потребительских обществ имели разное представление о том, каким должен быть обмен товаров. Задачей комитетов снабжения было заготовить нужное количество продуктов для отправки в центр. Задачей кооперативов было обеспечить местное население нужными продуктами, товарами и семенами для нового урожая. Хотя формально комитеты снабжения обменивали продукты на товары, из-за нехватки последних производители не получали ничего, кроме квитанций, поэтому продукты реквизировались принудительно. По оценке самого Наркомпрода, он терял около 13% продуктов в ходе транспортировки из-за кражи и порчи продуктов989. Члены потребительских обществ были больше озабочены тем, чтобы заготовленные товары добрались до потребителей, и в Центросоюз приходили жалобы от местных обществ она то, что комитеты снабжения небрежно хранят продукты, которые портятся, так и не достигнув потребителя990. Подобные жалобы не только не могли помочь местным обществам, но, наоборот, убеждали работников Наркомата госконтроля в том, что местные потребительские общества противодействуют советской власти991.

Потребительские общества прекращали свою деятельность только в тех регионах, где проходил фронт боевых действий, как это произошло с большинством обществ в Пермской губернии. В Осинском уезде, например, в начале 1918 года все кооперативы прекратили свою работу, а их имущество перешло в собственность местных комитетов снабжения992. Та же участь постигла и Осинский союз потребительских обществ993. По окончании боевых действий новые советские власти стремились восстановить товарооборот между городом и деревней, но за это отвечали комитеты снабжения при местных советах.

По окончании Гражданской войны и после перехода к НЭПу весной 1921 года кооперативы были выведены из подчинения Наркомпроду и могли возобновить торговую деятельность, а с 1922 года было снова разрешено создание сельскохозяйственных кооперативов. С какими трудностями сталкивались правления новых кооперативов в первые годы НЭПа и как им удавалось с ними справляться?

Одним из главных препятствий была экономическая разруха: в начале 1922 года более половины ЕПО не вели никакой деятельности994. У потребительских обществ не было достаточно средств, а членам правления нужно было снова приспосабливаться к работе в условиях свободного рынка. Как писал в своем отчете инструктор кооперации Лунев, в Перми и его пригородах на ноябрь 1922 года имелось 16 потребительских обществ, три четверти из которых существовали только на бумаге, а в других «жизнь чуть теплилась»995. С переходом обществ на собственные средства, правления, по выражению инструктора Мелентьева, «оказались в положении рыбы, вытащенной из воды»996. Бывшие раньше «приказчиками и распределителями Наркомпрода, лишенными всякой инициативы», члены правления «не привыкли заботиться ни о товарах для населения, ни о средствах на содержание» общества, поэтому в начале НЭПа «даже сильные кооперативы борются за свое существование с большим напряжением сил»997. С этой проблемой столкнулись не только кооперативы. Вся розничная торговля была слабо институционализирована после семи лет войны: в 1924 году три четверти торговцев продавали товары с рук и не имели постоянной торговой точки (для сравнения, в 1914 году две трети всех продаж делались в лавках)998. Только когда голод ослаб к концу 1923 года, потребительские общества возобновили более активную деятельность. К 1924 году число реально действующих потребительских обществ удвоилось по сравнению с 1922 годом999. Также появлялись новые добровольные потребительские общества (ДПО): они составляли 13% от общего числа в период 1921–1924 годов1000.

Сельское население постепенно убеждалось пропагандой, что большевики уже не вернутся к реквизициям и запрету торговли. В первые два года НЭПа, по общему наблюдению инструкторов, «в состав правлений выбирали в порядке общественной повинности кого попало, без живого интереса», поскольку не было уверенности, что новые общества при НЭПе действительно стали организациями для обслуживания потребительских нужд населения и больше не являются «агентами продорганов, куда нужно сдать продукты продналога»1001. Как заметил инструктор Б. Николаев, в Пермской губернии в марте 1921 года «граждане умышленно избирают из своей среды заведомо непригодный элемент»1002. Два года спустя, в мае 1923 года, другой инструктор отмечал, что оживилась не только торговля, но и вообще культурная жизнь деревни: «по воскресным дням, когда идет самая бойкая торговля, около потребиловок толпа народа, клуб на воздухе»1003. В 1923 году на должность председателя правления уже старались выбрать человека опытного в торговом деле, который был бы занят в кооперативе целый день и получал бы за это от общества вознаграждение. Так, к 1923 году все потребительские общества Кунгурского района Пермской губернии поставили размер такого вознаграждения в зависимость от оборота общества1004.

Когда в 1922 году сельскохозяйственные товарищества смогли возобновить свою деятельность, они отсчитывали свою историю с довоенного периода, подчеркивая преемственность. Правления сельскохозяйственных товариществ ходатайствовали у местных советов, чтобы те вернули им изъятое имущество: здания, складские помещения, сельскохозяйственные машины и т.д., чтобы кооперативы снова могли выдавать сельскохозяйственную технику в аренду, организовывать совместные закупки и сбыт. Например, сельскохозяйственное товарищество «Земледелие» в селе Табарское Оханского уезда Пермской губернии возобновило свою деятельность в 1923 году, но при этом продолжало отсчет своей истории с 1906 года1005. В июне 1923 года Табарское товарищество обслуживало население всей волости, хотя формально в нем числилось только 257 пайщиков. При товариществе также имелась лавка, «библиотека, довольно удачно подобранная для пользования ее крестьянством», «сортировальный пункт, зерносушилка, опытный огород». По выражению инструктора И. Синегубова, настроение у правления было «бодрое, сознательное»1006. Так после первых лет НЭПа сельскохозяйственные товарищества снова стали привлекать земледельцев и вселяли в них надежду на то, что кооперативы позволят им улучшить условия жизни.

Однако разрыв между потребностями сельского населения, с одной стороны, и тем, что действительно они могли сделать с помощью сельскохозяйственных товариществ, с другой, оставался очень сильным. Сельскохозяйственные товарищества уже не могли рассчитывать на гарантированную финансовую поддержку при открытии. За весь период НЭПа больше всего ссуд сельскохозяйственным товариществам Сельхозбанк выдал в 1924 году (около семи миллионов рублей), в последующие годы их размер уже не достигал и трети от этой суммы1007. Этих ссуд было недостаточно, чтобы восстановить разрушенное в годы войны хозяйство. Например, открытое в марте 1924 года Шерьинское сельскохозяйственное товарищество «Трактор» в Нытвенском районе Пермского края намеревалось «открыть прокатный пункт и купить сеялку, несколько плугов, а также сортировку»1008. Получив от Сельхозбанка ссуду в 800 рублей, товарищество смогло купить только нескольких лошадей. Кроме того, оно обратилось в райисполком с просьбой выделить ему опытный полевой участок, но ответа не получило. Правление также надеялось открыть лавку для товаров ежедневного потребления, потому что ближайшая находилась в районном центре городе Нытве, в 13 километрах от села Шерья. Шерьинское товарищество было не единственным обществом, оказавшимся в этом положении: все кредитные товарищества, открытые в 1924 году, начинали с того, что искали средства, чтобы обзавестись сельскохозяйственной техникой, доходными предприятиями и землями1009.

Потребительские общества также разочаровывали своих пайщиков. Поскольку губсоюзы не снабжали местные общества промышленными товарами в достаточном количестве, сельские жители покупали их у частных торговцев, тем более что некоторые товары продавались ими дешевле1010. Так, в четырех потребительских обществах Щадринского округа Уральской области в 1923 году в продаже не было «лучших и ходовых сортов товаров», потому что они «из складов Потребсоюза идут в его розничный магазин, а для низовой кооперации остается плохой выбор»1011. В потребительских обществах имелись невостребованные населением «бумажные ткани и трико», но не было ситца, упряжи, масла, красок, тогда как «население окрашивает самотканые изделия»1012. В частной лавке же ситец имелся, поскольку торговец пополнял ассортимент своего магазина, исходя из местных потребностей населения.

Хотя потребительские общества получали промышленные товары от губсоюза, они не приходили в достаточном количестве и ассортименте, поэтому правления обществ закупали дополнительные товары на свободном рынке. По данным за апрель 1923 года, в Кунгурском районе Пермской губернии потребительские общества закупали на рынке 62% товаров, еще четверть они получали от конторы Пермгубсоюза (23%), а наименьшую долю составляли промышленные товары, получаемые от госорганов (15%)1013.

Местные потребительские общества проигрывали частным магазинам не только в выборе товаров, но и в цене. Хотя из-за гиперинфляции торговля велась главным образом «торговообменная»1014, стоимость товаров, обмениваемых на хлеб, по-прежнему рассчитывалась на рубли в золотом эквиваленте. В Пермской губернии в декабре 1922 года потребительские общества, например, делали наценку в 30–40% на товары, приобретенные на базаре, и 50–100% на ткани, поставляемые им губсоюзом1015. Из-за этого многие товары продавались в кооперативе дороже, чем у лавочника той же деревни1016. Высокая наценка объяснялась тем, тем потребительские общества вынуждены были покрывать транспортные и операционные расходы: нанимать повозку, оплачивать наемный труд. Лавочники могли рассчитывать на труд членов своей семьи и возить товары на собственных лошадях, так что они не включали эти расходы в стоимость товаров. Кроме того, им было достаточно минимальных средств, чтобы начать торговлю. Раз в неделю в волости проходил базар, на который съезжались торговцы, торговавшие прямо с воза. В Уральской области на такие базары приезжали по два-три десятка торговцев, специализировавшихся на рыбе, мясе, бакалее или галантерее1017.

Несмотря на ограничения, наложенные на потребительские общества губсоюзом, правления находили способы их обходить. Так, кооперативы получали промышленные товары по твердым ценам, установленным ниже цен, по которым этот товар продавался на свободном рынке. Когда уполномоченный от местного кооператива отправлялся в губсоюз получать товары, он мог продать часть из них по более высокой цене на рынке и закупить нужные товары для потребительской лавки. Так в 1923 году сделал уполномоченный Янычевского общества Пермской губернии. Получив от Пермгубсоюза 2,8кг сахара по цене 9,9 рубля за кг, он перепродал его частному торговцу в Перми за 11 рублей за кг1018. На полученные деньги он смог совершать другие закупки для лавки. Эта операция была замечена работниками губсоюза, но они не применили никаких санкций к правлению Янычевского общества. Когда на следующий год собрание членов переизбрало правление в том же составе, Пермгубсоюз не вмешался. Такая терпимость работников губсоюза свидетельствует о том, что подобные операции были широко распространены и надзорные организации смирились с ними, поскольку нарушение правил было единственным способом обеспечить общество потребления необходимыми ему товарами.

Несмотря на разрушения и потери, понесенные в ходе Гражданской войны, местные кооперативы продолжали работать. Изменились, однако, условия, в которых они были вынуждены торговать: продразверстка и распределение товаров по заданиям советских продовольственных комиссаров позволили производить неравный обмен между городом и деревней. Сельские потребительские общества заготовляли продукты, которые затем распределялись по карточкам в городских. Несмотря на запрет торговли, наиболее привилегированные или находчивые потребительские общества по-прежнему могли проявлять самодеятельность и находить дополнительные источники снабжения. У союзных объединений, осуществлявших надзор над местными кооперативами, сложились новые иерархические отношения с местным населением. Инструкторы советской кооперации после революции уже не были похожи на дореволюционных земских работников, озабоченных тем, чтобы улучшить материальное положение крестьянского населения. Новые инструкторы кооперации были советскими служащими, ответственными за то, чтобы местные кооперативы выполняли все указания властей. Местное население не сразу приспособилось к НЭПу, но уже в 1923 году сельские и городские кооперативы снова перешли к торговле на свободном рынке и восстанавливали свою деятельность, остановленную в годы Гражданской войны.

После смерти Ленина 21 января 1924 года был принят ряд мер, благоприятствовавших развитию кооперативов. Постановлением ЦК от 28 декабря 1923 года членство в потребительских обществах было объявлено добровольным для советских граждан1019. Денежная реформа и возвращение к золотому стандарту в 1924 году положили конец гиперинфляции, начавшейся в 1918 году. В какой степени меры по поощрению кооперации после смерти Ленина способствовали развитию кооперативов в годы партийной борьбы и постепенного возвышения Сталина?

Борьба за партийное руководство, обострившаяся после смерти Ленина, стала благоприятной почвой для использования кооперативов в политических целях1022. Изменение партийного курса стало особенно заметным в 1924 году, когда среди большевиков началась конкуренция за право называться продолжателем дела Ленина. Слово «кооперация» благодаря своей многозначности стало одним из инструментов этой борьбы: оно позволяло использовать репутацию дореволюционного кооперативного движения и связывать его с идеями коллективизма. Деятели старого кооперативного движения, оставшиеся работать в советском аппарате кооперации, настаивали на более корректном использовании слова «кооперация», обозначавшего скорее учреждения, нежели абстрактный процесс объединения. Так, процитированная выше брошюра В. В. Хижнякова «Что такое кооперация и зачем она нужна» стремилась воссоздать положительный образ кооперативов. Автор настаивал на том, что общества потребителей не обречены быть плохими лавочками, знакомыми его современникам по горькому опыту, а могут стать процветающими современными магазинами, если пайщики кооператива будут активно участвовать в управлении ими.

После 1924 года большевики обозначали термином «кооперация» и конкретные сельскохозяйственные кооперативы, и абстрактный процесс объединения индивидуальных производителей. Когда И. В. Сталин в речи «На хлебном фронте», опубликованной 2 июня 1928 года в газете «Правда», ставил знак равенства между колхозами и кооперативами, могло показаться, что он высказывался в поддержку кооперации. Как стало возможным подобное смешение конкретного понятия «колхоз» с абстрактным «кооперация»? Можно ли в этом видеть признак постепенного размывания смысла «кооперации»? Или скорее это последствие того, что «кооперация», о которой говорилось в официальном дискурсе, служившая инструментом политической борьбы в партийной верхушке, была очень далека от того, что действительно происходило в местных обществах потребителей, сельскохозяйственных и производительных кооперативах, и от того, какими смыслами их наделяли рядовые пайщики?

Прошедший в мае 1924 года съезд Коммунистической партии выдвинул лозунг «лицом к деревне». Кооперация была объявлена средством, с помощью которого можно объединить малых земледельцев и повысить товарность их производства. Другой задачей было гарантировать хлебозаготовки по низкой цене, чтобы на вырученную от экспорта зерна валюту можно было приобрести больше оборудования для индустриализации страны1023. Как и до революции, сельскохозяйственные кооперативы рассматривались как инструменты преобразования общества, способ ввести новые методы и техники земледелия. Какие изменения должны были произойти в официальном дискурсе партийного руководства, чтобы в 1928 году кооперация стала использоваться как оправдание для коллективизации?

С 1924 по 1927 год понятие «кооперация» использовалось в политической борьбе против Л. Д. Троцкого и так называемой «левой оппозиции». В этот период внутри партии выделялись два направления, по-разному понимавшие роль кооперации и сельскохозяйственного производства в переходе к социалистической экономике. Одно из них возглавляли Н. И. Бухарин и А. И. Рыков. Они выступали за то, чтобы аграрное и промышленное производство развивались одновременно за счет постепенного развития внутреннего рынка и производства потребительских товаров благодаря высоким закупочным ценам на сельскохозяйственную продукцию1024. Сталин поддерживал это течение вплоть до конца 1927 года. Ко второму направлению относились Г. Е. Зиновьев, Л. Б. Каменев, Л. Д. Троцкий и их сторонники. Они ратовали за неравный обмен между аграрной и промышленной отраслями и за ускоренную коллективизацию сельскохозяйственного производства.

С 1924 по 1927 год в партии преобладало первое течение. Статья Ленина «О кооперации», в которой развитие кооперативов связывалось с построением социализма, служила основанием легитимности этого партийного курса. Уже в 1925 году противники сельскохозяйственных кооперативов были объявлены «левой оппозицией». Союз Бухарина и Сталина, продержавшийся вплоть до 1927 года, позволил партии проводить относительно доброжелательную политику в отношении сельскохозяйственных кооперативов1025.

Создать позитивный образ кооперативов в официальном дискурсе партии оказалось возможно благодаря многозначности абстрактного понятия «кооперации», использовавшегося для обозначения как местных кооперативов и их региональных союзов, так и для других форм экономического объединения мелких производителей. Понятие «кооперация» легко поддавалось сближению с другими понятиями, обозначающими разные формы обобществления капиталов или труда. Так «кооперация», прежде связанная с реформистским кооперативным движением, была приближена к коллективизму, который защищали революционные социалистические партии, социал-демократы и социалисты-революционеры. Переосмысление понятия «кооперация» можно проследить на примере работ Д. И. Илимского, бывшего члена партии эсеров, вступившего в партию большевиков в 1920 году. Юрист по образованию, до октября 1917 года он занимал руководящие должности в центральных организациях сельскохозяйственной кооперации в Сибири, а во время НЭПа – в Центросоюзе1026. За это время Илимский успел опубликовать ряд теоретических работ о кооперативах, отражавших новый советский дискурс о кооперации.

Этот дискурс строился на предположении, что концентрация капитала и производства является необходимым этапом в развитии любого общества, будучи таким же естественным процессом, как рост для живых организмов. Подобно тому как в ходе эволюции вслед за микроорганизмами появлялись все более сложные животные, так и в экономике простые организационные формы служат первым этапом появления сложных. Развиваясь, мелкие производственные единицы претерпевают метаморфозу и превращаются во все более обобществленные формы. Этот процесс объединения и называется «кооперацией».

В работе «Очерки по теории кооперации» 1925 года Илимский утверждал, что «все хозяйственные процессы стремятся к консолидации, объединению, все объединительные процессы носят определенное название и часть этих процессов носит название кооперативных»1027. В аграрной отрасли «кредитная и кредитно-сельско-хозяйственная крестьянская кооперация» была призвана явиться «служебным аппаратом», который объединит «крестьянские хозяйства в их отношениях к рынку»1028.

Так кооперативная лексика и связанные с ней ассоциации, сформированные в дореволюционный период, постепенно вплетались в новый советский политический дискурс, служивший обоснованием для решений большевистского руководства. В своем новом значении термин «кооперация» уже не отсылал к кооперативному движению и его идеологии, а обозначал процесс, в ходе которого индивидуальные единицы производства объединялись в общественные экономические структуры. Чтобы четче обозначить разницу с дореволюционным кооперативными дискурсом, Илимский называл представителей международного кооперативного движения идеалистами и противопоставлял им материализм марксистского подхода. Он утверждал, что создание «новой теории кооперации» потребует борьбы с идеализмом, так как «мы не можем считать, что крупное общественное движение порождено каким-то духовным своеобразием»1029.

В годы НЭПа советский официальный дискурс был гибким и легко поддавался изменениям партийного курса. С 1924 года кооперативная лексика служила в партийной борьбе против так называемой «левой оппозиции»1030, возглавляемой Троцким, пока он и его сторонники не были отстранены от власти в 1927 году. Троцкистов обвиняли в том числе и в том, что они отрицали способность сельскохозяйственных кооперативов обеспечить коллективизацию производства. Рассмотрим более подробно, как изменился дискурс о кооперации за эти три года.

В мае 1924 года, на первом съезде партии после смерти Ленина, развитие кооперативов было признано средством построения социализма. В своей отчетной речи Сталин говорил о потребительских обществах, призванных стать «связующим звеном между индустрией и крестьянским хозяйством»1031. Через месяц в докладе на курсах секретарей уездных комитетов при ЦК партии Сталин снова говорил о потребительских обществах как о канале, через который идут «промышленные товары в деревню», обеспечивая смычку рабочих и крестьян. Он утверждал, что работа партии в деревне должна идти под лозунгом «кооперирования крестьянских масс»1032. В июне Сталин более подробно остановился на сельскохозяйственных и кредитных кооперативах, говоря отдельно о пользе «дешевого кредита для улучшения крестьянского производства»1033. С его точки зрения, кредитные кооперативы обеспечивали помощь «государству со стороны крестьянина», так как позволяли партии влиять на крестьянское население: «это один из вернейших путей насаждения <…> идеи и методов коллективизма»1034.

1924 год был исключительным в истории российской ортодоксальной социал-демократии, так как впервые официальный дискурс партии, переименованной в 1918 году в коммунистическую, признал кредитные сельскохозяйственные товарищества одним из средств строительства социализма. Этот важный поворот по отношению к сельскохозяйственным кредитным товариществам обосновывался тем, что в условиях диктатуры пролетариата, как писал Ленин в статье «О кооперации», кооперативы играли другую роль, нежели в дореволюционной России.

Благодаря этому повороту в дискурсе партии, вызванному борьбой против «левой оппозиции», некоторые из видных фигур дореволюционного кооперативного движения включились в создание нового дискурса о советской кооперации. К ним относится в том числе В. В. Хижняков, заведовавший кооперативами при Московском земстве до 1917 года. В 1920-х годах он издавал справочники для «Кооперативного издательства». В одной из первых работ, опубликованных в 1925 году, он писал, что «кооперация является одним из способов, какими трудящиеся борются с частным капиталом, с капиталистами»1035.

Поворот «лицом к деревне» не был долгим. В декабре 1925 года в отчете ЦК XIV съезду партия вернулась к более жестким формулировкам в своей аграрной политике. Если в 1924 году речь шла о безусловной необходимости финансово поддержать малых земледельцев, то в конце 1925-го отношение партии к деревне было представлено двумя взглядами: либо поддержка кооперативов, либо введение принудительных мер воздействия. Согласно Сталину, вторая опция представляла собой «левый уклон», следование которому могло привести к «политике раскулачивания», «гражданской войне» и «к отрицанию кооперативного плана Ленина в смысле включения миллионов крестьянских хозяйств в систему социалистического строительства»1036. Хотя эта позиция была отвергнута, важен сам факт того, что подобная возможность рассматривалась на съезде и озвучивалась. Фактически это было сигналом, что, если партия не будет удовлетворена темпами добровольного кооперирования индивидуальных хозяйств, то возможен переход к принудительной коллективизации.

Выражение «кооперативный план Ленина» позволяло осудить «левую оппозицию», отвергнув путь принудительной коллективизации, опираясь на ленинский авторитет. Конкретные меры аграрной политики партии не долго опирались на лозунг «лицом к деревне». После того как осенью 1925 года объем полученного в рамках государственных заготовок по твердой цене зерна не оправдал ожиданий руководства партии, с 1926 года они велись уже с участием ОГПУ1037. 30 декабря 1926 года постановление ЦК «Об итогах совхозного и колхозного строительства» призвало ускорить «объединение (обобществление) крестьянских хозяйств» в «производственные объединения»1038. Помимо крупных совхозов, уже достигших высшей стадии обобществления, постановление предполагало существование и промежуточной стадии обобществления – кооперативов для совместного использования сельскохозяйственных машин и орудий.

В официальном дискурсе партии постепенно сливались понятия объединения производственных капиталов (кооперирования хозяйств для выполнения совместных операций) и объединения обрабатываемых земель (коллективизации производства). Объясняется это тем, что партийное руководство все меньше верило в готовность крестьян продавать зерно государству по твердым ценам, заниженным относительно рыночных. К 1927 году, когда «левая оппозиция» и сторонники быстрой коллективизации были устранены, выражение «кооперативный план Ленина» стало использоваться уже против так называемого «правого уклона» партии. Наиболее известными фигурами «правой оппозиции» были Н. И. Бухарин, А. И. Рыков и М. П. Томский, выступавшие против принудительной коллективизации.

Поворот в аграрной политике был вызван тем, что объем хлеба, заготовленного государством в 1927 году, не оправдал ожиданий партийного руководства. В своих планах партийная верхушка опиралась на прогнозы будущего урожая, данные статистиками. По их расчетам, произведенного хлеба из-за засухи и неурожая едва хватало, чтобы избежать голода. Более точных сведений о действительном объеме урожая партийное руководство не имело. Малое количество зерна, вывозимого производителями на продажу, было воспринято партийным руководством не как сигнал о неурожае, а как осознанный отказ сельских жителей поставлять свою продукцию на рынок1039. Проблема недостаточного объема производства виделась как проблема несовершенства механизмов сбора зерна у производителей1040. Ее решение партия видела не в улучшении методов земледелия и повышении производительности, а в том, чтобы лучше контролировать институции – посредники между земледельцами и рынком.

Государственный контроль над продажей продукции могло бы облегчить объединение разрозненных мелких и средних индивидуальных хозяйств. Партийное руководство утверждало, что эффективно использовать сельскохозяйственную технику и гарантировать достаточный уровень производства могут только крупные хозяйства. Как показал историк Роберт Аллен в сравнительном исследовании земледелия в СССР и на Великих равнинах США, схожих по экологическим параметрам, урожайность малых и средних крестьянских хозяйств была не такой уж низкой, как казалось большевикам. Напротив, она была даже выше, если сравнивать с производительностью крупных американских хозяйств, находившихся в аналогичных климатических условиях1041. По сравнению с Америкой, гораздо меньшая доля произведенного зерна попадала на рынок, причиной чему была перенаселенность сельской местности. Значительная часть производимого зерна потреблялась на месте людьми и тягловым скотом1042.

Новый поворот в аграрной политике был провозглашен постановлением ЦИК и СНК СССР от 16 марта 1927 года «О коллективных хозяйствах». Оно начиналось с утверждения, что «рост коллективных хозяйств подтверждает всю жизненность движения к коллективизации земледелия», «коллективные хозяйства» приравнивались к «прочим кооперативам»1043. Коллективные хозяйства были объявлены высшей формой эволюции, которой естественным образом должны были достигнуть индивидуальные хозяйства, пройдя через стадию сельскохозяйственных кооперативов. «Коллективное земледелие»1044 было представлено как финальная стадия метаморфоз, происходящих на разных стадиях концентрации производства. Поскольку этот процесс был представлен как естественный, он должен был проходить на добровольной основе: «какое бы то ни было принуждение <…> или искусственное форсирование перехода от простейших форм коллективных хозяйств к более сложным неизбежно нанесли бы коллективному движению огромный вред»1045. Однако, как и раньше, сам факт того, что возможность принуждения рассматривалась в постановлении, указывает на то, насколько популярна она была среди партийных работников.

За постановлением последовала реструктуризация сети центральных организаций, заведовавших сельскохозяйственными кооперативами. 10 апреля 1927 года был создан Всероссийский союз сельскохозяйственных коллективов «Колхозцентр», который должен был координировать деятельность существующих коллективных хозяйств. Союзы сельскохозяйственных кооперативов подлежали объединению, согласно постановлению Политбюро ЦК от 2 июня 1927 года «Об объединении сельскохозяйственной кооперации». Для этого создавался Союз союзов сельскохозяйственной кооперации, в который должны были войти все союзы кредитных и сельскохозяйственных кооперативов, все отраслевые, а также региональные и республиканские союзы1046. Союзы, существовавшие отдельно с начала НЭПа, теперь должны были управляться из одного центра.

В это время в официальном дискурсе понятие «кооперация» продолжает сближаться с понятием «коллективизация». В постановлении от 16 марта термин «колхоз» использовался как гипероним для обозначения трех организационных форм, регулируемых различными уставами: артель, товарищество и сельскохозяйственная коммуна. Вместо более конкретного слова «кооператив» было употреблено отвлеченное понятие «кооперация», чье размытое значение позволяло объединить различные организационные формы.

Слово «кооператор» с 1927 года также изменило свое значение. Теперь оно могло обозначать человека, осуществлявшего кооперирование в том смысле, который придавали этому слову большевики: концентрация мелких и средних хозяйств в колхозы. В 1927 году, выступая с речью в поддержку коллективизации обрабатываемых земель, народный комиссар торговли А. И. Микоян заявил, что трактор является лучшим «кооператором»1047. Механизация сельскохозяйственных работ, выгодная только крупным хозяйствам, рассматривалась как главный аргумент для индивидуальных земледельцев добровольно вступать в коллективные хозяйства.

Большевики надеялись, что сельские жители примут ту же логику экономической рациональности, что и они сами. Механизация, однако, уменьшала количество необходимого труда, поэтому сама по себе не была способна решить проблему низкой производительности, поскольку усугубляла проблему перенаселения. Вопрос, как убедить избыточную рабочую силу добровольно покинуть деревню, оставался без ответа в проектах коллективизации, в которых предпочтение отдавалось принуждению и насилию. Большевики считали, что города сами по себе более привлекательны для жизни и работы, чем сельская местность.

В конце 1927 года, столкнувшись с тем, что государственные закупки зерна оставались низкими, руководство партии решило применить меры принуждения1048. В своем докладе о работе Центрального комитета, прочитанном по случаю XV съезда партии 3 декабря 1927 года, Сталин настаивал на срочной необходимости объединить сельскохозяйственное производство, заявив, что иного выбора нет1049. При повороте к принудительной коллективизации понятие «кооперативный план Ленина» снова стало способом заклеймить оппонентов: Н. И. Бухарин и его сторонники были обвинены в «правом уклоне». Сталин утверждал, что они желают остановиться на полпути, отказываясь «переделать индивидуальные и раздробленные производственные единицы» в «крупное обобществленное хозяйство»1050. Два различных процесса – объединение производственного капитала и объединение обрабатываемых земель в крупные хозяйства – были представлены Сталиным как два этапа ленинского «кооперативного плана», причем оба были обозначены термином «кооперирование»1051.

В своем выступлении перед студентами Института красной профессуры, Комакадемии и Коммунистического университета им. Свердлова, опубликованном в «Правде» 2 июня 1928 года, Сталин определил колхозы как одну из форм сельскохозяйственных кооперативов. По этому случаю он назвал такой тип объединения земли и рабочей силы «колхозной кооперацией»:

Подобное неразличение кооперации и коллективизации позволяло задействовать репутацию кооперативного движения, чтобы оправдать политическое решение слить существующие сельскохозяйственные кооперативы с коллективными хозяйствами.

Как только слияние двух понятий было достигнуто, слово «коллективизация» стало вытеснять кооперативную лексику. Реорганизация кооперативного аппарата, начатая одновременно с принудительной коллективизацией в ноябре 1929 года, сопровождалась исчезновением связанной с ней лексики из официального дискурса партийного руководства, а слова «коллективное хозяйство», «колхоз», «колхозный» массово входили в оборот1053. Слово «кооперация» использовалось уже не для того, чтобы обозначить конкретные учреждения, а употреблялось в его абстрактном значении как синоним объединения капитала, земли и труда. Концентрация производства – или «кооперация» в абстрактном значении – осуществлялась на практике через коллективные хозяйства. Так, согласно постановлению пленума ЦК ВКП(б) от 17 ноября 1929 года, коллективизация определялась как процесс образования колхозов, а кооперация как более широкое понятие концентрации капиталов, куда входят и сельскохозяйственные кооперативы, и колхозы1054.

В статье «Год великого перелома», опубликованной в «Правде» 7 ноября 1929 года в честь двенадцатой годовщины Октябрьской революции, Сталин объявил успешное «наступление социализма»1055. Зима 1929/30 года ознаменовалась первой репрессивной кампанией против деревни, когда конфискации имущества, аресту или депортации подвергались простые крестьяне. Тогда же Н. И. Бухарин был публично исключен из Политбюро, а его сторонники были сняты с важных постов1056. При переходе к принудительной коллективизации в ноябре 1929 года реорганизация сельскохозяйственных кооперативов ускорилась. Она преследовала как политическую, так и экономическую цели. При коллективизации предполагалось передать все капиталы и имущество сельскохозяйственных кооперативов и их союзов новым учреждениям, которые должны были обеспечить работу колхозов.

Сельскохозяйственные кооперативы были лишены права вести совместный сбыт продукции, которую они покупали у индивидуальных производителей. Оптовые операции с продукцией были переданы государственным заготовительным органам1057. Постановление ЦИК и СНК СССР от 18 сентября 1929 года «О сельскохозяйственной кооперации и ее работе» ликвидировало кооперативные организации по снабжению и передало эту функцию новым органам снабжения: специально созданному для этого в 1928 году «Хлебопродукту», переименованному вскоре в «Союзхлеб»1058. Это акционерное общество, находившееся в государственной собственности и подчиненное Народному комиссариату торговли, отвечало за закупку, переработку и транспортировку зерна, предназначенного для потребления городским населением. 23 сентября 1929 года постановлением Наркомторга все сельские потребительские общества обязаны были передать «Союзхлебу» свои складские помещения1059. Отныне потребительские общества в деревне могли заниматься только торговлей товарами ежедневного обихода, а сельскохозяйственные кооперативы могли только снабжать земледельцев сельскохозяйственной техникой, зерном или племенным скотом. Оба вида сельских кооперативов были лишены возможности выступать посредниками между производителями и рынком для заготовки и сбыта сельской продукции.

Созданный летом 1927 года Союз союзов сельскохозяйственных кооперативов 21 ноября 1929 года объявил о ликвидации всех местных организаций. 11 марта 1931 года был упразднен и сам Союз союзов, а все его функции по производству переданы Наркомзему, а по заготовкам – Наркомснабу1060. Решением Политбюро от 20 января 1930 года «О реорганизации системы сельскохозяйственного кредита» сельскохозяйственным кредитным кооперативам было запрещено вести любые финансовые и коммерческие операции, а Центральный сельскохозяйственный банк был переименован в Центральный Кооперативно-колхозный банк и переходил в подчинение Наркомзема1061.

К февралю 1930 года примерно половина крестьянских хозяйств на территории СССР была коллективизирована с беспрецедентной жестокостью. Таким образом партийное руководство не только надеялось укрепить свое политическое господство в деревне, но и модернизировать страну. Насильственная коллективизация, продолжавшаяся волнами вплоть до 1935 года, стоила жизни миллионам граждан советских республик, расстрелянным, умершим в лагерях или специальных поселениях ГУЛАГа или погибшим от голода1062. В более долгой перспективе колхозы не оправдали возлагаемых надежд на их высокую продуктивность. Коллективизация приостановила модернизацию деревни и продуктивность производства оставалась на уровне 1928 года вплоть до 1939 года1063.

Коллективные хозяйства стали новой формой организации как производства, так и рынка, заменив целую серию институций и экономических акторов: сельское общество, частных скупщиков, а также сельскохозяйственные и кредитные кооперативы. Впервые такие широкие функции оказались у одной формы объединения, однако устав, которым регистрировались колхозы, наоборот, подчеркивал их преемственность с существовавшими прежде формами объединения. Устав первых коллективных хозяйств воспроизводил ряд правил, привычных для сельскохозяйственных кооперативов: добровольное членство, управление через общее собрание, которое выбирает состав правления; вознаграждение членов за степень их участия и вложенные капиталы. С юридической точки зрения колхозы были сельскохозяйственной артелью, чей примерный устав ЦИК и СНК СССР утвердили 1 марта. Цель ее была определена в уставе уже по-новому: не как достижение материального благополучия членов, но в следующей декларативной форме:

Устав в очень абстрактных выражениях воспроизводил ожидания партийного руководства и был скорее политическим заявлением, нежели конкретным описанием того, как артель должна работать. Созданные наспех колхозы не имели четкого устава, определяющего правила их работы, кроме тех, которые прямо воспроизводили пункты кооперативных форм объединений. Однако новые колхозы, объявленные инструментом классовой борьбы, не могли на практике следовать принципам, разработанным в рамках противоположной политической программы – социального реформизма.

Можно предположить, что за колхозами был закреплен устав артели из прагматических соображений. Это позволяло воспользоваться репутацией кооперативов и оправдать новые коллективные хозяйства как их институциональное продолжение. Юридическая оболочка артели оказалась подходящей формой, которая была наполнена новым политическим содержанием в ходе коллективизации.

Окончательный отказ от НЭПа ознаменовал собой не только запрет частной торговли, но и возврат к ортодоксальным идеям социал-демократической партии большевиков о роли кооперации. Статья Ленина 1923 года «О кооперации» ввела сельскохозяйственные кооперативы в горизонт политического действия большевиков, а конец НЭПа ознаменовал уход от них и возврат к более узкому определению кооперативов. После «Великого перелома» слово «кооператив» стало употребляться только для обозначения потребительских обществ. В отличие от сельскохозяйственных кооперативов, отношение большевиков к которым не раз менялось, потребительские общества играли в глазах партии всегда одну и ту же роль: обеспечивали снабжение населения продуктами и товарами обычного обихода.

Однако, как и в случае с сельскохозяйственными кооперативами, потребительские общества должны были выполнять не только экономическую, но и политическую функцию. В годы НЭПа, вплоть до 1928 года, существование потребительских обществ оправдывалось следующим образом: во-первых, они должны были перетягивать капиталы из частного сектора в государственный1065. Пропаганда настаивала, что потребительские общества должны вытеснять частных торговцев с рынка, предлагая покупателям товары лучшего качества по более низким ценам1066. Во-вторых, потребительские общества должны были стать одной из форм общественной организации, объединяющей всех рабочих и служащих, где они приучатся участвовать в управлении социалистическими предприятиями1067. Вплоть до 1929 года официальный дискурс о потребительских обществах не изменялся, так как главной заботой партийного руководства были сельскохозяйственные кооперативы, а не организация розничной торговли.

Затруднения со снабжением продуктами, вызванные репрессивными мерами против сельских производителей, начавшиеся с 1927 года в отдельных городах и ставшие повсеместными с 1929 года, снова поставили перед большевиками вопрос о потребительских обществах1068. Как и в годы мировой и гражданской войн, потребительские общества снова были призваны служить инструментом для централизованного распределения товаров. Частные розничные магазины массово закрывались либо в административном порядке местными представителями власти, либо самими торговцами. С начала 1929 года подавляющее большинство (90%) частных розничных лавок было закрыто, и в конце 1930 года их оставалось около 18 тысяч1069.

Одновременно с этим сеть потребительских обществ, развившихся за годы НЭПа, была реорганизована, чтобы ее структура соответствовала четкой пирамидальной схеме подчинения, облегчавшей контроль из центра. Местные потребительские общества подлежали объединению по территориальному признаку. В октябре 1929 года слово «многолавка» вновь появилось в официальном дискурсе1070. К 1930 году около 28 тысяч местных потребительских обществ были объединены, образовав сеть из примерно 800 городских и около 13 тысяч сельских потребительских многолавочных обществ1071.

Эти административные меры не привели к ожидаемой цели: городские потребители испытывали острые перебои в снабжении, а качество товаров оставляло желать лучшего. В годы НЭПа от потребительских обществ ожидали высококачественных товаров, благодаря работе рыночных механизмов. С 1930 года потребительские общества должны были достигать этой цели, отказавшись от них и приняв социалистические методы распределения. Как и в случае с сельскохозяйственными кооперативами, юридическая форма потребительского общества наполнялась разным политическим смыслом и использовалась для разных целей в зависимости от меняющейся линии партии.

Официальный дискурс о кооперативах менялся вслед за изменениями партийного курса, однако практики потребительских обществ не только не успевали за этими изменениями, но часто находились с ними в противоречии. Не официальный дискурс, а непосредственный опыт покупателей определял их отношение к потребительским обществам. Поскольку партийная пропаганда утверждала, что потребительские общества предлагают товары дешевле, чем в частных лавках и лучшего качества, неприятный опыт покупателей, убеждавший их в противоположном, воспринимался особенно остро. Как обманутые ожидания потребителей формировали представление о том, что такое советский кооператив?

История торговли и потребления в течение всего советского периода характеризуется неравным доступом к товарам и продуктам, хроническим дефицитом и неудовлетворительным качеством большинства товаров широкого потребления. При этом коммунистический проект преобразования общества подразумевал повышение уровня жизни советских граждан, в первую очередь городских жителей и промышленных рабочих, гарантировав им доступ к широкому ряду товаров1072. Какую роль сыграли в развитии розничной торговли городские потребительские общества? В какой степени их деятельность соответствовала ожиданиям как партийного руководства, так и простого городского населения?

Одной из целей большевиков было превратить сеть потребительских обществ в регулярную систему розничной торговли, управляемую сверху. Большевики рассчитывали, что переходная форма потребительских обществ, подчиненных местным властям, но следующих рыночным принципам, позволит им влиять на рынок и вытеснит с него частный капитал. В этом смысле проект большевиков был схож с представлениями руководителей дореволюционного кооперативного движения. Тем проще было старым работникам кооперации, оставшимся работать при большевиках, публиковать агитационные брошюры и распространять новый советский дискурс о кооперативах. Так, В. В. Хижняков в своей работе 1925 года «Что такое кооперация», адресованной самой широкой публике, объяснял, что потребительские общества нужны для того, чтобы постепенно сокращать «организованную частную торговлю», «заменяя ее организованной торговлей общественной»1073. С его точки зрения, потребительские общества, «являясь для трудящихся способом улучшения их положения и средством борьбы с эксплуатацией капитала», служат «путем к новому, справедливому хозяйственному строю – к социализму»1074.

Административно-технические работники союзов потребительских обществ разного уровня получили из центра новые инструкции о том, как им следует работать в условиях зрелого НЭПа. На первом собрании делегатов губсоюзов, подчиненных Центросоюзу, 25 октября 1925 года, председатель Л. М. Хинчук объяснял работникам региональных союзов, что потребительским обществам нужно вновь завоевать потребителя, чтобы перетянуть его от частных торговцев. По словам Хинчука, «мы прежде всего страдаем именно от того, что нам население мало доверяет»1075. Для того чтобы привлечь покупателей, Хинчук призывал потребительские общества быть конкурентоспособными на рынке и больше вовлекать своих членов в управление. Именно принципы кооперации, действовавшие до Гражданской войны, должны были позволить потребительским обществам добиться поставленных целей: «только переходом на добровольность и на привлечение к активности и к самодеятельности населения она (кооперация.– А. С.) может надеяться стать тем здоровым рычагом, который будет двигать всем товарооборотом страны»1076.

Одной из основных задач, которую решали работники местных организаций, инструкторы кооперации, было вернуть доверие рядовых членов. Серьезным препятствием в этом было непостоянство политики большевиков относительно кооперативов и горький опыт их подчинения советам в годы Гражданской войны. Именно поэтому председатель Центросоюза призывал местных работников доверять партийному руководству, заявившему о своем положительном отношении к кооперативам. Хинчук уверял делегатов: «мы должны решительно и твердо сказать, что никакой ревизии, никакой перемены по отношению к кооперации со стороны советской власти и партии нет и не будет»1077. Трудно сказать, насколько убедительно эти слова звучали для представителей региональных союзов, где Гражданская война, память о которой еще была свежа, со всей своей разрушительной силой показала, насколько изменчивой может быть политика центра по отношению к местным потребительским обществам. Сам факт, что Хинчук вынужден был убеждать присутствовавших в том, что политика большевиков не будет меняться, свидетельствовал о хрупкости этого утверждения. Таким образом, недоверие характеризовало не только отношение рядовых членов к потребительским обществам, но также отношения между разными уровнями кооперативного аппарата и особенно с центральной властью.

Если судить по показателям официальной статистики, потребительские общества действительно смогли успешно развить свою деятельность за годы НЭПа. В период с 1924 по 1928 год доля частного капитала в отрасли розничной торговли сократилась с 55 до 25%1078. Доля торговых сделок, осуществляемых кооперативами, в общем объеме торговли выросла с 15 до 35% с 1923 по 1926 год, превысив показатель 1917 года (13%)1079. Последнее особенно показательно, так как к 1926 году общее количество различных точек розничной торговли почти сравнялось с уровнем 1913 года (94–98%)1080. Успеху потребительских обществ способствовали налоговые льготы, предоставленные кооперативному и государственному сектору, чтобы дать им преимущество перед частными торговцами1081.

При ближайшем рассмотрении оказывается, что потребительские общества не соответствовали описанию официальной пропаганды. Они не предлагали товары в большем ассортименте, дешевле и лучшего качества, чем частные торговцы. С первых лет НЭПа вплоть до конца советского периода для системы розничной торговли, будь то потребительские общества или государственные магазины, был характерен структурный дефицит1082.

Можно выделить три взаимосвязанные причины, почему количественный рост потребительских обществ не привел к улучшению их деятельности. Во-первых, успех потребительских обществ, в отличие от частных торговых предприятий, действительно зависел от степени доверия, которое испытывало к ним население. Капитал потребительских обществ формировался благодаря членским взносам пайщиков, которые надеялись таким образом не только стать постоянными покупателями потребительской лавки, но и получать отчисления от ее прибылей. Помня об опыте Гражданской войны, когда потребительские общества потеряли все свои капиталы в пользу местных советов, жители городов и деревень не спешили снова вкладывать деньги в кооперативы. Все отрасли экономики страдали от общей нехватки капитала с 1925 по 1928 год, но потребительские общества, в отличие от государственных предприятий, не могли рассчитывать на государственные кредиты. Зависимость потребительских обществ от их репутации среди населения и от степени его доверия в годы позднего НЭПа стала их слабостью. Эта особенность кооперативов, которая в другое время могла бы стать их преимуществом, ставила кооперативы в тупик. Неуверенность в будущем экономическом успехе кооператива приводила к тому, что его члены неохотно предоставляли капитал для начала или развития бизнеса.

Во-вторых, потребительские общества оказались в невыгодном положении на рынке, структурированном вокруг неравного торгового обмена между городом и деревней. Обязанные выполнять государственные заказы по заготовке сельскохозяйственной продукции, потребительские общества приобретали требуемый объем зерна и другой продукции по рыночным ценам, но затем продавали их государственным заготовительным конторам по твердой цене, установленной ниже рыночной1083. Далеко не всем потребительским обществам удавалось возместить эти убытки более выгодными операциями. Так, уже осенью 1925 года после заготовительной кампании по зерновым в кассе Центросоюза образовался дефицит почти в полтора миллиона рублей1084.

В-третьих, потребительским обществам приходилось конкурировать не только с частными торговцами, но также и с государственными заготовительными конторами. В отличие от кооперативных учреждений, заготовительные конторы получали лучшее снабжение как дефицитными промышленными товарами, так и государственными кредитами. По мере того как рос спрос на дефицитные промышленные товары, заготовительные конторы смогли добиться поставок в больших объемах, нежели потребительские общества. Постепенно доля промышленных товаров в общем ассортименте потребительских обществ падала. Например, в период с 1924 по 1925 год она снизилась с 40 до 34%1085. Сельские производители предпочитали сдавать свою продукцию заготовительным конторам, а не кооперативам. Сибирские кооперативные маслодельни, в отличие от государственных заготовителей, обязывались по уставу вкладывать прибыли от продажи молока в улучшение сельскохозяйственных методов. Однако они не могли предложить сельским производителям в обмен на молоко ни промышленных товаров в нужном ассортименте, ни наличных денег. Соответственно, они не располагали достаточными капиталами, чтобы помочь производителям приобрести специальные корма или племенных производителей. Таким образом, переработка молока в масло постепенно была перетянута в государственный сектор. Это произошло благодаря механизмам неравной рыночной конкуренции и государственной поддержки1086.

Из-за этих трех взаимосвязанных факторов потребительские общества не смогли накопить достаточный капитал, чтобы вытеснить частных торговцев с рынка, обновить свои магазины, улучшить качество своих услуг или расширить их ассортимент. Потребительские общества не смогли стать той витриной социалистической торговли, которую вырисовывал для них официальный дискурс. Напротив, именно в годы НЭПа за потребительскими обществами закрепилась репутация учреждений с низким уровнем обслуживания и скудным ассортиментом товаров.

Несоответствие между образом идеальной потребительской лавки и действительным опытом рядовых покупателей дискредитировало не только сам дискурс, но и потребительские общества в целом. С 1924 по 1928 год были опубликованы многочисленные брошюры, театральные пьесы и даже сборники песен и стихов, восхвалявшие преимущества потребительских обществ над частными торговцами. Например, пьеса «Путь к счастью», изданная Курским губернским союзом потребительских обществ в 1924 году, воспроизводила классическую в этом жанре сцену, в которой сравнивались товары, купленные у частника, с теми же товарами из потребительской лавки. Так, чай, купленный в потребительской лавке, имел настоящий вкус, «как в Китае», а чай купца «хваленый – как навоз»1087.

Даже если потребительские общества и продавали более качественные товары, чему сложно поверить, опираясь на доступные источники, главным опытом потребителей был хронический дефицит. Именно систематическое отсутствие нужных покупателям товаров было отличительной чертой потребительских обществ. Уже в 1925 году В. В. Хижняков сожалел о том, что термин «кооперация» ассоциируется у его современников с «плохой лавочкой», где чего «требуешь, не найдешь, а то, что есть, стоит дороже, чем можно купить на рынке»1088.

Подчиненное положение местных потребительских обществ, обязанных принять от руководящего ими союза предлагаемые товары, только усугубляло разочарование рядовых потребителей. Члены правлений местных потребительских обществ были вынуждены импровизировать, чтобы продать залежавшиеся невостребованные товары и получить хотя бы небольшую прибыль. Большинство потребительских обществ продавали залежавшиеся товары «в нагрузку»1089 к товарам более ходовым1090. К этой практике потребительские общества стали прибегать с самого начала НЭПа, так что еще в 1925 году председатель Центросоюза Л. М. Хинчук призывал покончить с этой практикой, которая роняла репутацию кооперативов в глазах потребителей1091. Появившись спонтанно как временное решение, она стала одной из характерных черт советской торговли в течение всего ее существования.

Некоторые потребительские общества прибегали к более сложным способам решить проблему дефицита товаров и капитала, открывая подсобное производство наиболее ходовых товаров. Продолжая таким образом дореволюционную практику, потребительские общества заводили цеха по производству самых востребованных продуктов (хлеба и кондитерских изделий, колбасы, цеха по обжарке и расфасовке чая и т.д.) и товаров (обуви, готовой одежды, игрушек, сельскохозяйственной техники и т.д.). В сельской местности потребительские общества занимались переработкой продуктов сельскохозяйственного производства и заводили мельницы, крахмало-паточные и маслобойные заводы1092.

В период с 1926 по 1928 год только 14% всей продукции разных отраслей легкой промышленности приходилось на кооперативы1093. Несмотря на то что в единичных случаях потребительские общества могли действительно быть успешными торговыми предприятиями, в целом их объемов производства, сконцентрированного только на одной отрасли, было недостаточно, чтобы удовлетворить все потребности покупателей. Таким образом, за потребительскими обществами закрепилась репутация лавки со скудным ассортиментом товаров, где потребитель не находит нужных товаров промышленного производства.

Потребительские общества были не единственными кооперативными объединениями, при которых производились товары широкого потребления. Этим занимались и производительные кооперативы, объединявшие единоличных работников и кустарей, с заявленной в официальном дискурсе целью улучшить условия труда, организовав их в единую экономическую единицу. Могла ли эта форма кооперативного объединения решить проблему дефицита и предложить лучшие условия труда для своих членов?

Как и сельскохозяйственные кооперативы, производительные товарищества объединяли разрозненных мелких производителей и тем самым становились, по мнению большевиков, переходной формой объединения между индивидуальным и коллективным производством. Несмотря на то что большевики считали объединения мелких ремесленников архаичной формой промышленного производства, разруха после семи лет мировой и Гражданской войны вынуждала их мириться с существованием мелких мастерских. Производительные кооперативы были наиболее распространены в отраслях, не требующих больших капиталовложений, «с примитивными орудиями производства»1094: это были объединения плотников, каменщиков, землекопов, грузчиков и т. д. Как и коллективизация сельскохозяйственного производства, объединение мелких ремесленников также преследовало две цели: политическую (превратить кустарей в пролетариев) и экономическую (концентрировать и механизировать ремесленное производство, приблизив его к идеалу крупной промышленности). В какой степени артели удалось привлечь самозанятых работников?

Производительные кооперативы времен НЭПа во многом отличались от подобных им форм объединения дореволюционного периода. Если партийное руководство и допустило их существование при новом режиме, то только благодаря тому, что деятельность и устав производительных кооперативов были приспособлены к новым требованиям советского Кодекса законов о труде. Так, декретом «О промысловой кооперации» от 7 июля 1921 года разрешалось существование «промысловых кооперативных товариществ или артелей» для ведения совместного производства и объединяющих не менее пяти членов1095.

Два вида таких объединений уже в 1924 году были оформлены в две отдельные юридические формы. Промысловые артели определялись постановлением ЦК от 15 декабря 1924 года как «промысловые кооперативные товарищества» для осуществления работ в своем общем хозяйстве или на дому в хозяйствах членов1096. Второй тип, трудовые артели, определялись как объединения лиц для совместной организации и предоставления внаем их труда в чужом хозяйстве и из материалов нанимателя1097. При этом трудовые артели были не «кооперативными товариществами», а организациями, ведущими самостоятельную хозяйственную деятельность, так что ее члены могли работать не только по найму, но и в порядке подряда. Одним из главных различий между ними было наличие собственной мастерской у промысловых артелей, тогда как члены трудовых артелей выполняли работы на территории заказчика. Другим не менее важным отличием было то, что промысловые артели имели право брать наемных работников. На труд членов артелей, поскольку они не считались рабочими по найму, распространялась только часть Кодекса законов о труде: обязательное страхование членов и восьмичасовой рабочий день, но не право состоять в профсоюзе или участие в коллективном договоре1098.

Таким образом, оба типа объединения позволяли вести предпринимательскую деятельность в самых разных отраслях деятельности и с относительной легкостью обходить требования трудового законодательства. Высокий уровень структурной безработицы в годы НЭПа (10% в 1928 году)1099 вынуждал рабочих соглашаться на работу в условиях, нередко противоречивших трудовому законодательству. При этом безработные не создавали артелей, вопреки ожиданиям местных партийных ячеек. Например, в январе 1924 года в городе Кургане Пермской губернии было всего две артели: строительная и швейная, с 67 рабочими1100. Местная партийная ячейка предлагала создать другие артели, так как в городе было две тысячи безработных1101.

Артели, нередко созданные предпринимателем, чтобы прикрыть уставом товарищества свою индивидуальную деятельность, воспользовавшись при этом правовыми и налоговыми преимуществами кооперативов, привлекали в свои ряды безработных1102. Устав артели позволял получить заказы и подряды от крупных организаций, особенно государственных. Например, промысловая артель «Перевозчик» была зарегистрирована в 1924 году в Свердловске гражданином Вороновым1103. В марте 1928 года инспекция труда установила, что Воронов оформил эту артель «во избежание открыто подрядного способа работ, а наряду с этим и явного уклонения как от трудового законодательства, так и от обложения финансовых органов»1104. Инспекция установила целый ряд нарушений как трудового законодательства (двенадцатичасовой рабочий день, уклонение от уплаты в страховую кассу, отсутствие расчетных книжек и т.д.), так и устава артели (удержание паевого и вступительного взносов, назначение Воронова председателем правления). Согласно уставу артели лошади должны были принадлежать каждому из десяти членов артели. На самом деле только часть извозчиков ездили на своих лошадях1105. Наконец, сам Воронов не участвовал в перевозках наряду с другими членами артели, нарушая один из самых старых принципов организации артелей.

Партийное руководство надеялось, что производительные кооперативы объединят не только труд, но и капитал разрозненных рабочих. В сфере ремесленного производства промысловые артели должны были объединить капиталы мелких ремесленников, чтобы позволить им укрупнить и механизировать производство. В действительности объединение рабочих в артель не гарантировало того, что оборотный капитал увеличится настолько, чтобы приобрести новое дорогое оборудование или значительно улучшить условия труда. Так было, например, и с промысловой артелью деревообделочников «Красный столяр» в Свердловске, открытой в октябре 1924 года. Из отчета 1927 года о ревизии этой артели инструкторами промысловой кооперации явствует, что ее «мастерская не оборудована», работы ведутся «примитивным способом» (то есть используется мышечная сила, а не мотор), а время работ «не ограниченное, по 12 и 15 часов, и больше, когда есть работа»1106. В отчете, однако, было подчеркнуто, что все члены артели поровну делили между собой заказы и выполняли одинаковую работу, то есть были в равных отношениях1107. Артель «Красный столяр» действительно была товарищеским объединением.

Одного факта равного участия в труде было недостаточно, чтобы отчет обследования инструкторов заканчивался положительным заключением. Не менее важным критерием оценки была возможность артели увеличить капитал, чтобы механизировать производство в ближайшем будущем. По заключению инструктора Промкредитсоюза, артель «Красный столяр» была «малоспособная и маложизненная» из-за недостаточности средств и членов. Кроме того, сбыт товаров был плохо организован: «это не производственная артель, а скорее частно-хозяйственная кустарная»1108. Объединение столяров не отвечало экономическому требованию сконцентрировать производство. Из-за слабости капиталов и малых объемов деятельности за этим товариществом не было признано право называться «настоящей» артелью.

Партийное руководство ожидало от ремесленников скорейшего объединения в артели, чтобы механизировать производство. Сами рабочие предпочитали работать по возможности на дому, вдали от непосредственного контроля начальства или других рабочих. Только те рабочие, чье производство не могло быть устроено дома, либо те, у кого не было возможности обустроить собственное рабочее место, трудились в общих мастерских. Это подтверждается результатами опроса, проведенного среди членов общества кустарей и ремесленников Пермского края в апреле 1927 года1109. Большинство опрошенных предпочитали работать на дому, если это возможно. Те немногие, кто работал в общей мастерской, жили не в собственном доме, а снимали комнату. Род занятий сапожников, портных, шапочников, красильщиков, а также то, что они начали заниматься своим ремеслом еще до революции, то есть имели необходимое оборудование, позволяли им работать на дому.

В 1927 году партийное руководство решило подтолкнуть работающих на дому ремесленников к тому, чтобы они вступали в артели, работали в общих мастерских и укрупняли уже существующие общества. Для этого были введены новые налоги на индивидуальное предпринимательство1110, что побудило многих предпринимателей и ремесленников зарегистрировать новые артели, в том числе имеющие общую мастерскую. Доля последних с 1927 по 1929 год выросла с 19 до 36%1111. В декабре 1928 года, после очередной ревизии, инструкторы Промкредитсоюза Верещагин и Коротаев рекомендовали свердловской артели «Красный столяр» укрупнить свое производство за счет слияния с другим объединением деревообделочников1112. Уже в январе 1929 года Промкредитсоюз обратился в отдел по делам производственных кооперативов Свердловского горкома партии с просьбой выделить артели здание, чтобы устроить крупную механизированную мастерскую1113. Новая мастерская должна была объединить работников трех артелей, механизировать их труд и снизить себестоимость конечной продукции. В своей просьбе Промкредитсоюз настаивал на том, что только так можно улучшить условия труда ремесленников и сделать их производство современным:

Дискурс, с помощью которого как партийное руководство, так и региональные кооперативные союзы оправдывали существование и развитие производительных кооперативов, настаивал на экономических преимуществах объединения индивидуальных ремесленников и рабочих. Это объединение рассматривалось в масштабе национальной экономики и характеризовалось как положительное и необходимое. Точка зрения самих рабочих, предпочитавших работать на дому, не принималась в расчет. Таким образом, преобразования целой отрасли ремесленного промышленного производства, рассчитанные на центральном уровне, неизбежно сталкивались с тем, что директивы и указания не выполнялись на местах, потому что члены артелей преследовали иные интересы и приспосабливали к ним данную государством юридическую форму.

Как и до революции, деятельность местных товариществ оценивалась с точки зрения внешних наблюдателей, сравнивавших конкретное товарищество с воображаемым представлением о том, каким должен быть «настоящий» кооператив. В годы НЭПа, как и до революции, инструкторы кооперации и другие внешние наблюдатели, занимавшие важные позиции в кооперативном аппарате, создавали нормативный образ кооператива, следуя тому, какую политическую и экономическую роль они приписывали кооперативам. Рядовые члены кооперативов, как и прежде, использовали юридическую форму артели в своих целях, нередко отличных от тех, какие от них ожидали внешние наблюдатели.

После «Великого перелома» 1929 года были введены новые ограничения на индивидуальное предпринимательство. Потребительские общества должны были стать основным каналом распределения товаров, а ремесленники и отдельные рабочие должны были объединиться в крупные артели. Как отход от НЭПа и возврат к ортодоксальному определению роли кооперации в социалистической экономике изменили городские потребительские общества и производительные кооперативы?

Потребительские общества, согласно брошюре 1928 года для агитационной работы на местах, должны были «обеспечить полный контроль над оборотом товаров в стране»1115. Меры, с помощью которых партийное руководство решило прийти к этой цели, не только не дали ожидаемых результатов, но привели к неожиданным последствиям. Преследование индивидуальных предпринимателей, начавшееся в 1927 году, усилилось осенью 1929 года, когда частные предприятия и магазины закрывались, а их владельцы лишались гражданских прав1116. Потребительские общества и государственные магазины остались единственными легальными местами розничной торговли для горожан, но они не были готовы к такому резкому увеличению числа потребителей. Проблема очередей и дефицита товаров стала острой уже в 1928 году1117. Трудности со снабжением продуктами, вызванные принудительной продовольственной политикой с 1928 года, только усугубили проблему.

Потребительские общества стали одним из мест, где обычные советские граждане сталкивались с государственным насилием в его повседневной форме: дефицит необходимых товаров и продуктов питания и разительное несоответствие между образами изобилия, которые, согласно пропагандистскому дискурсу, уже доступны советским гражданам, и их действительными лишениями и бедностью1118. В ответ на это они прибегали к самым разным стратегиям выживания и приспособления, многие из которых подразумевали нелегальную или полулегальную деятельность. К ряду таких стратегий относилась, например, торговля местами в очередях, когда отдельные предприниматели нанимали целую сеть безработных, чтобы занимать места в очереди на дефицитные товары1119. С точки зрения советских властей подобные стратегии выживания рассматривались как политически опасные действия. Поскольку нельзя было называть действительную причину дефицита, так как это подрывало основы новой сталинской системы управления экономикой и обществом, ответственность за структурные проблемы систематически возлагалась на отдельных граждан, обвиняемых во вредительстве и саботаже.

Второй целью потребительских обществ в новом социалистическом обществе, согласно официальному дискурсу, было превращение их в инструмент контроля над снабжением в руках городских жителей. Становясь активными членами местного потребительского общества, горожане должны были добровольно взять на себя обязательство по контролю за распределением товаров. Новый официальный дискурс о советских потребительских обществах воспроизводил один из центральных принципов международного кооперативного движения: добровольное членство и активное проявление инициативы. В брошюре для агитаторов кооперации 1928 года цель потребительских обществ провозглашалась таким образом: «организовать подлинное, действительно свободное, поголовное участие членов-пайщиков в управлении и руководстве кооперацией и участие их в ее практической повседневной работе»1120.

Парадоксальным образом, чтобы добиться активного участия пайщиков в управлении, агитаторам кооперации предлагалось применять методы вертикального управления, а не горизонтального коллективного обсуждения. Так, брошюра 1928 года подразумевала наличие «членской массы», нуждающейся в «контроле» со стороны актива, который служил бы каналом связи между партией и анонимными массами пайщиков1121. Официальный дискурс уже открыто признавал разделение, представленное как неизбежное, между небольшой группой людей, вызвавшихся управлять обществом, и остальными пайщиками, при котором общие собрания членов проводятся для подтверждения уже принятых активом решений. Даже в менее репрессивном политическом контексте такой способ управления не мог гарантировать того, что самоназначенные активисты будут представителями интересов большинства. В контексте сталинских репрессий, запущенных после Шахтинского дела весной 1928 года, подобная конфигурация, когда власть в потребительском обществе предоставлялась узкой группе людей, несла потенциальную угрозу злоупотребления. Ответом подавляющего большинства членов, лишенных возможности высказаться на общих собраниях, стали равнодушие и отстраненность от дел. Таким образом, потребительские общества после 1928 года не смогли оправдать надежд партийного руководства на активное вовлечение горожан в управление снабжением. Запрет частных форм торговли привел к развитию полулегальных путей снабжения в обход потребительских обществ и официальных каналов снабжения.

Таким образом, деятельность городских потребительских обществ в последние годы НЭПа не оправдала надежд ни большевистских лидеров, ни простых горожан. Смогла ли смена курса, последовавшая за «Великим переломом», преобразовать городские кооперативы так, чтобы они оправдали надежды партийного руководства? Смогли ли производительные кооперативы наконец объединить мелких ремесленников в крупные механизированные предприятия?

Многие ремесленники и индивидуальные предприниматели оформляли новые трудовые и промысловые артели после повышения налогов на частную деятельность. Не все эти артели были созданы только для прикрытия частной деятельности. Попытки организовать совместный труд действительно были. Среди таковых – промысловая артель столяров «Свой труд», начавшая свою деятельность в Свердловске в августе 1928 года. За один месяц группа учредителей обустроила общую механизированную мастерскую, построив и установив своими силами девять разных станков на моторном приводе1122. В члены артели, насчитывавшей около двух десятков человек, были приняты как работники, уже прежде знакомые учредителям, так и безработные, нанятые через биржу труда. Через несколько месяцев после открытия артели ее деятельность подверглась ревизии инструкторами Промкредитсоюза и Промотдела при окружном исполкоме. Результаты ревизии они объявили на общем собрании членов 21 ноября 1928 года1123. Посещение инструкторов кооперации после сталинского «Великого перелома» влекло серьезные последствия как для всей артели, так и для членов ее правления. Целью местного союза промысловых товариществ было подчинить всех ремесленников своему контролю, поэтому в ревизии также участвовал представитель местного исполкома. Инструкторы выявили целый ряд фактов «сознательного нарушения» устава, таких как «отсутствие точного и своевременного счетоводства» и выплата группе учредителей 15% с оборота за пользование станками артели1124. В нарушениях был лично обвинен председатель правления Е. Л. Кац. «За преступно нерадивое и бесхозяйственное отношение к общим интересам артели» инструкторы предложили общему собранию исключить его из состава артели, предать суду, а остальных членов правления переизбрать1125.

К моменту собрания Кац уже был лишен гражданских прав и смещен с поста председателя правления. В его защиту на общем собрании выступил новый председатель, механик Фефелов, использовавший два аргумента в поддержку Каца. Во-первых, преследования против группы учредителей артели он объяснил «проявлением национальной розни» против евреев, создавших артель, «чтобы устроиться на работу и обеспечить себе существование»; во-вторых, созданная ими артель была единственной в Свердловске, имевшей общую мастерскую, открытую для новых членов, прежде незнакомых с правлением1126. Фефелов, приглашенный в артель как специалист, защищал правление:

Фефелов воспроизводил элементы официального дискурса, чтобы его доводы были восприняты инструкторами кооперации, в годы «Великого перелома» уже не курировавших, а контролировавших артели с целью подчинить их деятельность местному совету. Хотя инструкторы оценили как положительный факт, что «артель с самого начала организовала механизированное производство в общих мастерских», этого было недостаточно, чтобы снять с членов правления обвинения.

Доводы инструкторов местного совета и союза промысловых кооперативов собрание не сочло достаточными. 21 ноября 1928 года оно проголосовало за то, чтобы «считать Каца ни в чем неповинным и просить Промкредитсоюз никаких судебных дел против него не возбуждать»1128. Что же касается рекомендации инструкторов слить артель «Свой труд» с артелью «Красный столяр», то собрание членов пообещало начать переговоры, потому что не смогло привести доводов, которые не были бы использованы против них же представителями советской власти. Фефелов утверждал, что именно артель «Красный столяр» «ведет кустарничество, а не механизацию» и за четыре года существования не приняло ни одного нового члена извне, но был вынужден согласиться на будущее слияние двух артелей1129.

В ответ на сопротивление членов промысловой артели местный совет перешел к репрессивным мерам. При обстоятельствах, к сожалению, не известных, Фефелов был устранен с поста председателя, который занял некий Коржавин. На следующем собрании членов 22 февраля 1929 года Коржавин поставил вопрос об исключении из артели одиннадцати евреев, в том числе учредителей артели Каца, Кроля, Глюкмана и Гофмана.

В ноябре 1928 года партийное руководство объявило курс на ликвидацию всех товариществ, называемых «лжекооперативами», чья деятельность не находилась под непосредственным контролем советских властей. Постановление СНК СССР от 28 декабря 1928 года «О мерах борьбы с лжекооперативами» дало широкое определение «лжекооператива», под которое могло попасть любое учреждение: «Если в числе их учредителей или членов выборных органов участвуют лица, которым это запрещено законом <…> или если в них преобладают капиталистические элементы <…> или, если деятельность их уклоняется в сторону, противную интересам социалистического строительства»1130.

В начале февраля 1929 года одиннадцать членов артели «Свой труд» были лишены гражданских прав1131. Пока в составе артели числились лишенцы, она не могла быть принята в местный союз промысловых артелей, ставший основным источником дешевого сырья. Кроме того, если артель не вступала в союз, она считалась «дикой» или «лжекооперативом» и ее членам грозили новые преследования со стороны совета.

Рядовые члены артели были вынуждены выбирать: либо они исключают основателей артели, вложивших в нее свой капитал, либо сами окажутся без работы, потому что, если артель не вступит в союз, то она будет лишена доступа к заказам и распределяемым по твердым ценам материалам и разорится. Фефелов, однако, выступил на общем собрании в защиту Каца и других учредителей артели именно потому, что они основали артель. Коржавин ответил предложением исключить Фефелова, который слишком мало времени проводит в артели, а значит, ведет деятельность на стороне, нарушая устав1132. Хотя Кац заступался за Фефелова и говорил, что оплата в артели почасовая, а Фефелов вынужден проводить много времени в разных ведомствах, положение последнего оказалось уязвимым: он попросил у собрания права выйти в двухмесячный отпуск. Собрание проголосовало за исключение лишенцев из артели.

Хотя в случае свердловской артели «Свой труд» антисемитизм мог действительно усугубить преследование учредителей, изначально они обвинялись в многочисленных нарушениях устава. В контексте «Великого перелома» любой член правления любой артели мог быть обвинен в них. Какими бы ни были национальность, пол, возраст или род занятий, в конце 1928 года достаточно было состоять членом правления артели, чтобы оказаться в первом ряду обвиняемых инструкторами местного союза кооперативов и исполкома, лишиться гражданских прав и быть исключенным из артели.

Возьмем пример другой артели, также созданной в Свердловске в ответ на ужесточение мер против индивидуального предпринимательства и продовольственный кризис. В октябре 1928 года группа из четырех женщин и одного мужчины зарегистрировала устав промысловой артели «Домашняя хозяйка» с целью «самого широкого обслуживания населения питанием продуктами своего производства»1133. С самого начала устав включал открытие в Свердловске целого ряда кафе-молочных и чайных, вписывая таким образом инициативу создания артели в намеченную партией политику к укрупнению мелких производственных единиц.

Как и в случае с артелью «Свой труд» чайная артель «Домашняя хозяйка» недолго вела свою деятельность в первоначальном составе, без вмешательства местных властей и местного союза кооперативов. Ровно через месяц после открытия кафе, после посещения с ревизией, представительница от Промкредитсоюза инструктор Градович потребовала созвать собрание членов артели на 10 января 1929 года. Вместе с инструктором Сериным от Промотдела исполкома они порекомендовали председательнице правления Е. Кокошко «взять в помощь общественницу Лягинскую» и, хотя «в прениях некоторые члены указали, что Кокошко хорошо работает», под давлением представителей курирующих организаций общее собрание проголосовало за включение нового человека в состав правления1134. Собранию, однако, удалось отстоять заведующую хозяйственной частью Бейн, которую инструктор Городович рекомендовала заменить мужчиной, аргументируя это тем, что «артель состоит только из женщин»1135.

Местный исполком и союз кооперативов старались поставить на ответственные должности в ранее созданных артелях людей, солидарных не с интересами первоначального состава правления, а с интересами местного совета. С их помощью курирующие органы могли не только получать информацию о деятельности артели, но и влиять на ее членов, провоцировать новые конфликты и обострять уже существующие. Так, уже через месяц после того, как Лягинская была введена в правление, на повестку общего собрания членов 9 февраля было поставлено исключение лишенных гражданских прав членов артели, в том числе завхоза Бейн, которую инструкторам не удалось сместить с должности месяцем ранее. Собрание членов выступало против исключения Бейн, поэтому Лягинская, инструктор Промкредитсоюза Агалков и инструктор промотдела исполкома Кондратьев перешли к прямым угрозам:

Как и в случае артели «Свой труд», курирующие организации добивались исключения из артели лишенцев: завхоза еврейки Бейн и некой Киселевой. Действенным методом вновь стали репрессии и угроза распространить их на остальных членов артели, если они будут сопротивляться.

Исключение лишенцев было только началом чистки в артели. Главной целью курирующих организаций была смена состава правления. Уже через неделю, 14 февраля, общее собрание членов было вынуждено проголосовать за назначение Лягинской на пост председательницы правления, несмотря на многочисленные конфликты, вызванные ею с момента ее назначения в правление в январе. По словам некоторых членов, Лягинская «неоднократно заявляла некоторым членам, что она произведет чистку артели», что в артели есть «нездоровый элемент», а также угрожала снизить оклады всем членам артели. По оценке представительницы Промкредитсоюза Градович, члены артели устроили «травлю» Лягинской, что «может рассматриваться как маленькое шахтинское дело»1137.

Так, путем угроз и репрессий, местный союз кооперативов добивался того, что собрание членов артелей голосовало против своего желания за меры, предложенные представителями советской власти. Подчинение рядовых артелей местным советам проходило незаметно, потому что все формальности устава были соблюдены. Только имея доступ к протоколам собраний членов, можно восстановить, какие именно механизмы принуждения были применены.

Примеры промысловых артелей «Свой труд» и «Домашняя хозяйка» в Свердловске показывают, как сворачивание НЭПа было реализовано на уровне городских производительных кооперативов. Местные советские власти с помощью местных кооперативных союзов подчиняли себе уже существующие товарищества: инструктор союза посещал артель с ревизией, выявлял нарушения и называл виновных. Совет лишал членов правления и других пайщиков, обвиненных в злоупотреблениях, гражданских прав, и, таким образом, собрание членов было обязано исключить их из состава артели. Затем, с помощью местного исполкома местный союз кооперативов добивался того, чтобы в состав правления каждой артели были включены люди, подконтрольные союзу и местному совету. Уже в начале зимы 1929 года исполком смог обеспечить контроль над артелями Свердловска, исключив часть членов, назначив своих ставленников на их должности, поддерживая оставшихся членов в страхе перед новой волной репрессий.

Хотя существует обширная литература о репрессивной политике большевиков против крестьян, большинство работ посвящено стратегиям сопротивления сельского населения1138. Я предлагаю взглянуть на то, как действовали кооперативы в деревне до кампании по принудительной коллективизации в конце 1929 года.

Работа кооперативных товариществ в деревне в годы НЭПа, так же как и работа городских кооперативов, отличалась от того, как ее описывала официальная пропаганда. Как местное население использовало разные юридические формы кооперативных товариществ? Каким смыслом оно наполняло эти формы? В какой степени эти действия соответствовали ожиданиям курирующих организаций и партийного руководства?

После того как сельскохозяйственные кооперативы были выделены в отдельную от потребительских обществ форму товарищества в 1922 году и получили право на кредиты в рамках кампании «лицом к деревне» в 1924 году, число их стало стремительно расти. Согласно официальной статистике, за период между 1924 и 1928 годами число первичных сельскохозяйственных кооперативов в РСФСР выросло с 22,2 до 65,4 тысячи, а число их членов с 2,1 до 7,1 миллиона соответственно1139. За 1924–1925 годы количество пайщиков удвоилось, достигнув 4 миллионов, но количество самих товариществ поменялось незначительно (с 22,2 до 26,7 тысяч). В дальнейшем, и особенно в 1928 году, количество товариществ росло в большей степени, чем количество членов: многие сельские обыватели были членами нескольких сельскохозяйственных кооперативов одновременно.

Хотя эти суммарные цифры могут показаться впечатляющими, они скорее отражают раздробленность административного деления, когда в каждом районе создавались отдельные сельскохозяйственные товарищества, а также многообразие юридических форм, которые принимали сельскохозяйственные кооперативы, чем их растущую привлекательность для местного населения. Другой показатель позволяет по-иному оценить развитие кооперативов в деревне: способность привлечь вклады. Именно он отражает степень доверия, которым простые пайщики наделяли товарищества.

Недостаток капитала был одной из характерных черт сельскохозяйственных кооперативов времен НЭПа. Тому было две причины: нежелание местного населения вкладывать свои сбережения и сознательная политика партийного руководства, направленная на перетягивание капиталов из деревни в государственный бюджет. Только незначительная доля оборотного капитала товариществ была обеспечена паевыми взносами членов (4% в 1925 году), а остальные средства обеспечивались движимым и недвижимым имуществом пайщиков, служившим залогом их капиталов1140. Вопрос капитала в кредитных кооперативах стоял острее, потому что товариществам были необходимы наличные средства для выдачи сумм. В 1925 году только 1% баланса кредитных кооперативов был обеспечен собственными вкладами пайщиков. Основным источником средств служили займы у Государственного банка «в весьма скромных суммах», объем которых не покрывал общего количества выданных товариществами ссуд1141. Для сравнения, в 1916 году сберегательные вклады пайщиков могли достигать двух третей баланса кредитных товариществ. Именно при рассмотрении доли вкладов в кооперативы можно лучше оценить, насколько местное население доверяло им.

Как и до революции, кооперативы были привлекательны для рядовых членов в том случае, если предлагали экономически выгодные возможности. Умеренный рост капиталов показывает, что сельскохозяйственные кооперативы НЭПа не стали привлекательным местом вклада сбережений. Однако это не мешало им выполнять другую функцию: юридическая форма сельскохозяйственного кооператива позволяла вести оптовые операции по сбыту и снабжению продукцией.

Ценовая политика большевистского правительства была направлена на то, чтобы установить неравный обмен между промышленными и сельскохозяйственными производителями, чью продукцию государственные заготовители закупали по твердой цене1142. Зерно, выкупаемое у производителей по заниженным ценам, шло на экспорт. Государство получало иностранную валюту, на которую СССР покупал промышленное оборудование. Твердые низкие цены на зерно на внутреннем рынке позволяли советскому правительству обеспечить положительный торговый баланс. На внутреннем рынке такая ценовая политика способствовала развитию неформальной экономики: производители могли продавать зерно по спекулятивным завышенным ценам, от которых выигрывали отдельные частные предприниматели1143.

В отличие от сельскохозяйственных кооперативов дореволюционного периода, не специализированных на одном типе деятельности, сельскохозяйственные кооперативы времен НЭПа были задуманы как узкоспециализированные учреждения. Помимо сельскохозяйственных кредитных кооперативов, существовал целый ряд производительных товариществ, задуманных для того, чтобы подготовить коллективизацию производства: мелиоративные, винодельческие, коневодческие и т.д.1144 Наиболее многочисленными были машинные товарищества. Они позволяли своим пайщикам оформить покупку сельскохозяйственных орудий и машин, которые не были доступны для продажи частным лицам1145. Семеноводческие товарищества позволяли своим пайщикам оформить ссуду на получение улучшенных сортов семян. Как указывает сводка Курганского округа за май 1924 года, кооперативы ожили благодаря «распределению сельскохозяйственных орудий на льготных условиях через сельскохозяйственные товарищества»1146. Две трети сельскохозяйственных орудий и машин поступили в деревню именно таким путем1147.

Если в Уральской области (ставшей округом с 1 января 1925 года) пайщиков привлекала в сельскохозяйственные кооперативы возможность выступать в качестве юридического лица перед советскими ведомствами и получать доступ к кредитам и технике на льготных условиях, то в регионах специализированного товарного производства товарищества давали доступ к оптовому рынку. Так, в регионах, где население до Первой мировой войны занималось товарным маслоделием, маслодельные товарищества появляются уже в 1924 году. При этом западносибирские маслодельные артели предпочитали сдавать свое молоко не районному союзу маслодельных кооперативов, а государственным заготовителям, которые, в отличие от союзов, выплачивали аванс за молоко наличными или хлебом, тогда как кооперативные союзы не могли выдавать авансов, а комиссионные выплачивали с опозданием1148.

Рассмотренные примеры показывают, что сельскохозяйственные кооперативы привлекали пайщиков в тех случаях, когда открывали им доступ к технике, скоту или семенам на выгодных условиях. Однако те из пайщиков, кто надеялся получить прибыль, сталкивались с тем, что выгодную экономическую деятельность возможно было вести только в обход правил, поставленных кооперативам. Открывая товарищества, чтобы получить ссуду, крестьяне наполняли юридическую форму товарищества иным смыслом, чем от них ожидали курирующие организации.

Важной предпосылкой к тому, чтобы рядовые пайщики могли использовать кооперативы в своих целях, была легкость, с которой можно было открыть новое товарищество. Явочный порядок открытия кооперативов, то есть регистрация устава нового товарищества без предварительного разрешения местных властей, была одной из побед дореволюционного кооперативного движения после Февральской революции 1917 года. Это право сохранилось и при НЭПе, осложнив местным властям и союзам кооперативов задачу по контролю над местными товариществами. Достаточно было, чтобы пять учредителей (25 в случае кредитного кооператива) зарегистрировали устав в земельном управлении окружного совета и выполнили все необходимые формальности1149. Подобные условия позволяли группе из пяти глав домохозяйств, нередко объединенных родственными связями, оформить товарищество, чтобы получить все юридические и налоговые выгоды юридического лица1150. Подобных случаев было очень много, хотя они с трудом поддаются оценке, потому что такие товарищества не были обязаны отчитываться о своей деятельности союзам кооперативов, если они в них не состояли.

Рост числа сельскохозяйственных кооперативов, чья деятельность протекала вдали от взора курирующих организаций, вызывала беспокойство последних. Подобные кооперативы назывались в официальном дискурсе «дикими». Курирующие организации, в особенности местные исполкомы, с подозрительностью относились к таким товариществам именно из-за их неподконтрольности, хотя в текстах отчетов инструкторов кооперации критика принимала иные формы. Так, в 1925 году союз сельскохозяйственных кооперативов Пермского округа выслал всем правлениям товариществ циркулярное письмо, в котором перечислил ряд широко распространенных недостатков: «слабая самоуправляемость кооперативов, оторванность правлений от пайщиков», когда дела кооператива «вершатся одним правлением без ведома и согласия на то членов», «нездоровое увлечение торговлей потребительскими товарами»1151. То, что правления товариществ принимали решения независимо от того, каких действий от них ожидали курирующие организации, вызывало наиболее острую критику. Из доступных нам источников трудно понять, насколько правления действительно следовали желаниям членов общества. Вероятнее всего, существовали товарищества с самым разным распределением сил между правлением и пайщиками: некоторые правления, вероятно, вели дела в узком кругу и занимались оптовой торговлей, пользуясь юридической формой товарищества; другие, особенно если они занимались розничной торговлей, наверняка были в большей степени подотчетны членам товарищества, которые одновременно были и покупателями.

В тех случаях, когда союзы кооперативов предполагали, что деятельность неподотчетных им товариществ нарушает слишком много правил устава, подобные учреждения получали наименование лжекооперативов. Формальных критериев, с помощью которых можно было бы точно определить, до какого момента речь идет о незначительных отклонениях, а когда организация теряет право носить звание «кооператива» и подлежит ликвидации, не было. Инструкторы региональных союзов должны были сами решить этот вопрос, следуя инструкции, разосланной в январе 1925 года исполкомами: «к ликвидации следует прибегать только тогда, когда деятельность находится в явном противоречии с интересами государства», то есть товарищество было открыто, «чтобы получить льготы», и поэтому является «лжекооперативом». Только «исчерпав другие методы борьбы с недостатками», инструкторы должны обращаться в окружной исполком «с просьбой ликвидации сельскохозяйственного коллектива»1152.

До 1927 года региональные союзы кооперативов проводили либеральную политику по отношению к местным сельскохозяйственным кооперативам и ограничивались главным образом тем, что вели учет местных товариществ. Даже если при посещении товарищества инструкторы выявляли недочеты, это не имело серьезных последствий для товариществ. Однако в конце 1927 года, после того как Л. Д. Троцкий был исключен из партии и «левая оппозиция» разгромлена, а партийное руководство объявило курс на свертывание частного предпринимательства, местные исполкомы усилили контроль за сельскохозяйственными обществами и особенно за товариществами, занятыми оптовой торговлей. Под давлением новых директив, исходящих от окружного исполкома, инструкторы районных союзов сельскохозяйственных кооперативов начали выявлять нарушения устава в ходе своих посещений.

Хотя в период между 1924 и 1927 годами инструкторы и посещали местные товарищества, в целом последние были предоставлены самим себе. С 1927 года задачей инструкторов стала не только ревизия счетоводства, но и проверка соответствия деятельности товариществ и состава их правления новым ожиданиям советской власти. Некоторые товарищества, кажется, впервые удостаиваются посещения инструктором только после 1927 года. Например, как писал один из инструкторов Очерского района, «пока еще нет ни одного кооператива, в котором <…> при утверждении годового отчета не было бы каких-либо казусов»: во многих посещенных им товариществах недоставало нужной документации (смет, планов, отчетов, «счетоводства, как это принято») и почти ни в одном не было «культурно-просветительской деятельности» (лекций, бесед, чтений)1153.

Поскольку задачей инструкторов было найти злоупотребления и несоответствия новым ожиданиям властей, отчеты представляли руководству союза широкий спектр недочетов местных товариществ. Самым неожиданным открытием для инструкторов стало разочарование местного населения в кооперативах. С ними больше не связывали надежд на лучшую жизнь. Население было либо безразлично к кооперативам, либо выражало открытое озлобление против них. В своем отчете за декабрь 1927 года Старцев, работавший инструктором с 1923 года, сожалел, что за четыре года его работы «кооперативы потеряли свой авторитет» из-за ликвидации многих товариществ, «а самое главное, из-за неимения тех средств, каковые нужны, чтобы восстановить товарищество»1154. В письме Старцев пояснял, что товарищества не могли «работать, вернее производить заготовки», потому что они не имели достаточно средств, а у районного союза «нет денег, или если они есть, то их дают очень мало»1155.

Инструкторы лично сталкивались с противоречивым положением, в котором оказывались местные сельскохозяйственные кооперативы, чьей главной задачей стала заготовка зерна для государства в отсутствие на это средств. Гнев местного населения и их разочарование относительно кооперативных союзов обрушивались именно на инструкторов, неспособных помочь местным товариществам. Так было с инструктором Старцевым, у которого в декабре 1927 года произошел конфликт с товариществом в селе Сепыч Верещагинского района, после которого Старцев писал, что «в Сепыче работать больше невозможно <…> мой авторитет подорван», поэтому он принял решение «в кооперации вообще не работать»1156.

Будучи посредниками между сельским населением и советской властью, именно инструкторы транслировали местному населению дискурс о том, какими должны быть кооперативы, и, столкнувшись с несоответствием местных практик этой норме, составляли отчет в вышестоящие организации. Сам метод оценки неизбежно конструировал образ несовершенных кооперативов. При составлении отчетов инструкторы фиксировали количественные показатели, не располагая точной шкалой оценки, где бы указывался иной порог, кроме абсолютного показателя. Любой показатель ниже 100% или выше 0% указывал на недостаток, касалось ли это доли местного населения в товариществе или доли не желающих в него вступить. Кроме того, в отчетах инструкторы должны были указывать доли женщин, членов партии и комсомольцев среди пайщиков. Еще в марте 1926 года при посещении сельскохозяйственного кредитного товарищества села Невьянское Свердловского района, инструктор Г. Кокшаров отметил, что членами товарищества состояли только 11% местных жителей1157. В том же отчете он указал, что услугами товарищества (четырьмя породистыми быками-производителями и прокатом сельскохозяйственной техники) пользовалось все местное население, притом бесплатно1158. В своем заключении Кокшаров дал две противоречащих друг другу рекомендации: с одной стороны, сделать пользование сельскохозяйственными орудиями платным, а с другой, довести процент «кооперированности», то есть долю пайщиков, до ста процентов1159. Маловероятно, что ввод платы за услугу, бывшую прежде бесплатной, привлек бы новых членов. Инструкторы не ставили цели сделать товарищества привлекательными или предложить местному населению решение их проблем. Им важнее было самим соответствовать ожиданиям советских властей и вышестоящих руководителей местного союза кооперативов.

Даже в тех случаях, когда деятельность товарищества была успешной, отчет инструктора все равно указывал в первую очередь на недостатки. Например, в марте 1926 года в отчете о посещении двух сельскохозяйственных товариществ Свердловского района инструктор Курбатов описывал образцовые товарищества. Так, Першинское сельскохозяйственное товарищество устроило электростанцию, чтобы его пайщики пользовались электричеством бесплатно1160. Каменское товарищество, расположенное в соседнем селе, привлекло 91% домохозяйств и вело прибыльную торговлю товарами ежедневого обихода (с доходом в 554 рубля за 1925 год). Несмотря на то что эти товарищества преуспели в деле модернизации деревни и кооперирования населения, Курбатов подчеркивал отрицательные стороны: «торговый уклон» из-за продажи потребительских товаров в Першинском товариществе и высокие проценты (40%) на вклады в Каменском1161. В заключение инструктор не связал высокую долю участия населения в товариществе с тем, что его членам было выгодно вкладывать в свои сбережения, но отметил только, что оба товарищества нуждаются «в контроле и руководстве заинтересованных органов»1162.

Представители товариществ сами приезжали в союз кооперативов, когда посещали районный центр по торговым делам, предоставляли отчетную документацию, по возможности, каждый месяц. Таким образом союз экономил на командировочных для инструкторов1163. Так между кураторами местных кооперативов и их представителями формировался новый тип отношений, инструкторы реже появлялись в самом товариществе. Представители местного товарищества могли чаще встречаться с инструкторами кооперации и ближе знакомиться друг с другом, между ними и членами правления товариществ была меньшая социальная дистанция, чем в дореволюционное время вследствие более скромного происхождения инструкторов.

Должность инструктора кооперации ставила человека, ее занимавшего, в доминирующую позицию. Хотя дистанция между инструктором и простыми пайщиками (как географическая, так и социальная) сократилась, первый по-прежнему был представителем советской власти. Эти отношения доминирования стали особенно заметными в конце НЭПа, когда любые действия крестьян, не соответствующие ожиданиям инструкторов, стали восприниматься с подозрением. Например, когда один инструктор обнаружил, что председатель правления товарищества прибегает к разным стратегиям в общении с представителями союза кооперативов, с одной стороны, и с обычными пайщиками товарищества, с другой, он счел это доказательством двуличности и злонамеренного действия против советской власти. В отчете о посещении Васильевской молочной артели в декабре 1927 года инструктор, чья подпись, к сожалению, трудно читаема в документе, дал следующую характеристику председателю правления Плескову:

Отчет инструктора выдает его относительно близкое знакомство с председателями правления, сменявшими друг друга, а также понимание того, что правление и рядовые члены не составляют однородную массу. Его относительно близкое знакомство с председателями не меняло того, что деятельность товарищества инструктор оценивал с точки зрения требований советской власти, а не интересов местного населения. Отчет фиксировал, что «никакой организационной работы в артели нет», директива о «кооперировании бедноты <…> не выполняется совершенно»1165. Судя по отчетам, председатель правления производил удовлетворительное впечатление, и только при личном посещении общего собрания членов инструктор составил о нем иное мнение: «Плохо, что очень уж редко видим кооперативы у них дома, а в Перми-то эта публика настраивается по-пермски»1166.

Как и их предшественники, инструкторы кооперации 1920-х годов воплощали в себе авторитет вышестоящих инстанций по отношению к крестьянскому населению и были неспособны встать на точку зрения рядовых членов товарищества или членов правления. Из отчета понятно, что В. Плесков распределял прибыль от продажи молока между пайщиками вместо того, чтобы вкладывать ее в постоянный капитал маслодельной артели, как это рекомендовал союз. Инструктор усмотрел в этом умышленный акт неповиновения советской власти, а не решение, исходящее из соображений экономической выгоды пайщиков артели. К сожалению, из скудных описаний инструктора трудно понять детали его конфликта с Плесковым, вероятно, виной тому было взаимное непонимание и несовпадение ожиданий: инструктор указал, что на следующий день после собрания, на котором Плесков не был переизбран в правление, он «горько упрекал, что [тот] за него не заступился»1167. Плесков ожидал поддержки от инструктора, надеясь, что они разделяют одну точку зрения, но разочарованы оказались оба.

Рассмотренные примеры показывают, что сельскохозяйственные кооперативы с 1924 по 1927 год не оправдывали ожиданий не только советской власти, но и самого крестьянского населения.

Новый социально-политический контекст конца НЭПа и «Великого перелома» радикально изменил последствия, которые отчеты инструкторов кооперации имели для сельских обывателей. По указанию местных советов инструкторы обязаны были фиксировать социальный состав правления товариществ, а с августа 1926 года – способствовать продвижению так называемых «бедняков» и препятствовать чрезмерному росту влияния зажиточных крестьян. Перед инструкторами стояла задача определить, к какой из социальных категорий относятся члены правления товариществ. Его решение влияло на судьбу человека, открывая или закрывая для него возможности восходящей мобильности или просто выживания1168.

До декабря 1927 года подобная категоризация не велась систематически ни правлениями сельскохозяйственных кооперативов, ни местными исполкомами. Как отмечал в декабре 1927 года инструктор Пермского селькустсоюза, в товариществах «подсчет членов по социальной принадлежности ведется очень плохо, точнее говоря, им совершенно пренебрегают»1169. Как правило, инструкторы просили эту информацию у местных советов, чтобы заполнить нужную графу в отчетах. Так, в декабре 1927 года, в селе Филатово Очерского района, по утверждению инструктора, такой учет не велся, поэтому в отчете он указал данные по всему сельсовету: «бедняков 328, середняков 144, зажиточных 41», добавив, что «из них членами артели состоят 89, 281 и 2 соответственно»1170. Косвенно участвуя в категоризации членов кооперативов, инструкторы несли ответственность за стигматизацию тех земледельцев, которые были обозначены как «зажиточные» и в ходе принудительной коллективизации стали первой мишенью государственного насилия.

Показатели хлебозаготовительной кампании 1928 года были утверждены партийным руководством исходя из нужд в импортном оборудовании для индустриализации, а не из объемов действительного урожая. В январе 1928 года местные партийные ячейки получили директивы за подписью И. В. Сталина, предписавшие взыскать все недоимки по налогам и платежам. Эта мера должна была подтолкнуть сельское население к продаже зерна1171. Инструкторы кооперации помогали административному давлению местных властей на крестьянское население. Так, некий Павлов, инструктор кооперации Очерского района, приехав в феврале 1928 года в одно из сел, предложил членам правления местного сельскохозяйственного товарищества обойти лично каждый дом в селе. В отчете он писал:

В заключение отчета Павлов рекомендовал «изменить подход к заготовкам», чтобы инструкторы более активно участвовали в этой работе.

Инструкторы кооперации принимали участие в хлебозаготовках, так как их должностные обязанности включали контроль за местным населением. Кроме того, сами инструкторы находились под давлением своего руководства. Они выполняли поручения союза и местного исполкома в том числе из страха потерять работу или быть заподозренным в политической неблагонадежности. Инструкторы кооперации участвовали в принудительных мерах по коллективизации деревни и в следующие годы. Однако до того, как началась массовая принудительная кампания по раскулачиванию в январе 1930 года, инструкторы не обязательно осознавали, насколько серьезными будут последствия их обвинений, оставленных в отчетах против тех или иных членов кооперативов.

За Шахтинским делом весной 1928 года последовали чистки в разных ведомствах, в том числе в выборных органах кооперативов и их союзов. Кампании по чистке от «классово-чуждых элементов» были необходимы, чтобы обеспечить лояльность местных звеньев организаций, непосредственно участвовавших в коллективизации. Согласно справке центрального союза сельскохозяйственной кооперации за 18 июня 1929 года, летом 1928 года были сняты с должности 370 человек в союзах РСФСР и Украины и 560 человек в местных кооперативах1173. Еще более масштабная кампания по чистке была запущена весной 1929 года. В результате было обновлено две трети состава правлений местных кооперативов1174. Необходимые для чистки характеристики состава правлений кооперативов передавали местным советам союзные организации. Подозрительные кооперативы объявлялись «лжекооперативами» и были ликвидированы по той же схеме, как было рассмотрено на примере промысловых артелей.

Другой мерой, направленной на лучшую управляемость кооперативным аппаратом, помимо чистки, была реорганизация его структуры. Как и многие советские меры, результат не совпадал с первоначальными намерениями. Кадровый хаос, вызванный реорганизацией местных кооперативных союзов, позволил некоторым из «зачищенных» сотрудников найти работу в другой организации. Об этом свидетельствует переписка окружного исполкома с Уральским отделением союза союзов, требовавшего провести новую чистку среди кадров, «рассасывающихся по вновь организующимся системам», чтобы поставить их состав «на должную высоту»1175.

До «Великого перелома» в конце 1929 года еще сохранялась надежда на то, что развитие сельскохозяйственных кооперативов могло привести к концентрации производства и капитала, а объединения по сбыту превратились бы со временем в объединения по производству. После выхода постановления от 27 июня 1929 года «Об организационном построении сельскохозяйственной кооперации», согласно которому «массовой низовой производственной ячейкой сельскохозяйственной кооперации» объявлялись производственное товарищество поселкового типа, местные союзы получили новое поручение: провести реорганизацию местных кооперативов1176. Это означало отход от курса на большие кооперативы, которые охватывали несколько соседних селений по типу многолавок, и переход к принципиально новому делению, когда у каждого села должен был быть отдельный кооператив, объединяющий не только капиталы, но и производственные процессы.

Для того чтобы претворить эти преобразования в жизнь, союз сельскохозяйственных кооперативов Очерского района разработал следующий план поголовного «кооперирования» населения за два года1177. Союз постановил создавать поселковые товарищества «на базе существующих <…> мелких кооперативов <…> кооперируя в первую очередь батрачество, бедноту, маломощные хозяйства и середняков»1178. Местные кооперативные союзы включались в процесс коллективизации и работали под руководством местных исполкомов. Руководители кооперативных организаций обязывались не только вести «решительную борьбу с кулачеством»1179, но и подготовить технических работников (бухгалтеров, счетоводов, заготовителей), чтобы заполнять должности, освободившиеся после очередных чисток. С 1928 года союзы кооперативов массово создавали новые учебные курсы, чтобы подготовить лояльные кадры. Большинство таких курсов длились две-три недели и были направлены на «актив низовой сети», то есть работников, близких к кооперативам или же бывших их членами1180.

Заявив о своих амбициозных целях, союз кооперативов располагал весьма скромными средствами их достижения: «укрепить уже существующие специализированные сельскохозяйственные кооперативы»1181, чтобы они постепенно могли объединить все население, «в первую очередь батрачество, бедноту, маломощные хозяйства и середняков»1182. У поставленной цели было непреодолимое внутреннее противоречие: объединить поголовно все население и при этом бороться с «зажиточными элементами в деревне»1183. Неизвестно, что работники Очерского союза кооперативов думали, когда воспроизводили официальный дискурс партии: повторяли ли они его отстраненно, по-конформистски подчиняясь господствующему дискурсу и надеясь, что очередная реорганизация кооперативного аппарата не отразится отрицательно на их личной безопасности; догадывались ли они, что конкретные меры борьбы с кулачеством, о которых умалчивалось в официальном дискурсе, выразятся именно в репрессиях против части сельского населения; и наконец, сожалели ли они о преобразовании сбытовых кооперативов в производственные.

У сотрудников Очерского союза оказалось не так много времени, чтобы провести в жизнь намеченный план коллективизации за два года, потому что уже зимой они стали получать новые директивы, обязывающие принудительно коллективизировать индивидуальные хозяйства немедленно, с применением чрезвычайных репрессивных мер и с участием сотрудников ОГПУ.

Объявленный партийным руководством в 1924 году поворот «лицом к деревне», воплощенный в финансовой поддержке сельскохозяйственных кооперативов для совместного сбыта или для совместной переработки произведенных индивидуальными земледельцами продуктов, сказался в большей степени на дискурсе о кооперативах, чем на практике. Товарищества, артели и потребительские общества, как в городе, так и в деревне не оправдали ожиданий не только партийного руководства, но также и рядовых членов. Последние наделяли свое участие в кооперативах другими смыслами, чем того ожидало большевистское руководство. Среди простых пайщиков господствовали либо холодное безразличие и разочарование, либо расчетливое и умелое приспособление юридической формы кооператива к целям узкой группы людей, будь то обогащение или простое выживание.

Не только действия членов правления и рядовых пайщиков не всегда соответствовали заявленным целям кооперативов. Союзы кооперативов также не способствовали укреплению местных учреждений из-за недостаточных капиталов и невозможности предоставить кредиты, нужные товары и продукты. Кроме того, союзы кооперативов стали организацией, осуществлявшей надзор за местными кооперативами наряду с советами. Инструкторы кооперации следили не только за финансовой отчетностью, но и за воплощением в жизнь на местах директив советской власти, то есть превратились в советских служащих. Они отождествляли себя с советской властью, а не с крестьянами, чьих интересов не разделяли. Союзные организации кооперативов становились одним из рычагов воздействия на население города или деревни, обязывая собрания местных кооперативов голосовать за решения, продиктованные надзорными организациями.

Кооперативы в советский период продолжили свое существование. Потеряв связь с кооперативной идеологией и международным кооперативным движением, они превратились в экономический и административный аппарат контроля за населением.