Литературный утренник в доме Краевского на Литейном проспекте в пятницу 5 апреля 1866 года начался необычайно бурно. Гости, собравшиеся за час до полудня во вместительной гостиной на втором этаже модного особняка, дружными аплодисментами приветствовали хозяина – признанного Нестора отечественной журналистики и издательского дела Александра Андреевича Краевского.

Невысокого роста, сухопарый, ширококостный, с лицом, на котором странным образом уживались колючие светло-серые глаза, гусарские усы и таящаяся под ними обаятельная улыбка, Краевский имел довольно противоречивую репутацию щедрого покровителя изящной словесности и безжалостного эксплуататора сотрудников своих изданий. Кроме того, многим современникам не нравилось, с какой быстротой Краевский менял в зависимости от политической конъюнктуры не только собственные взгляды, но и позицию принадлежащих ему газет и журналов. Самые злые языки поговаривали о его тесных связях с цензурным комитетом и охранкой: мол, чего ещё ожидать от побочного сына внебрачной дочери бывшего московского обер-полицмейстера Архарова, взращённого и воспитанного своим незаконным дедом? Впрочем, скандальная репутация Краевского ничуть не мешала славянофилам и западникам, литераторам и газетчикам, студентам и обыкновенным любителям искусства запросто посещать литературные собрания в его в доме. Самые нелестные отзывы о хозяине для большинства гостей вполне компенсировались не переводящимся там шампанским, бордо, цимлянским и хлебосольным угощением, а также возможностью воочию лицезреть ту или иную литературную знаменитость, завязать нужное знакомство, скоротать время et cetera, et cetera[3].

– Господа, – чуть надтреснутым, но довольно бодрым голосом обратился Краевский к гостям, когда приветственные аплодисменты смолкли, – я счастлив видеть вас всех. Благодарю сердечно, что почтили мой дом своим присутствием. Смею заявить, что нынче вас ждёт приятный сюрприз… Но сначала позвольте поздравить нас всех с чудесным спасением отца народа нашего, августейшего Государя императора Александра Николаевича. – Он выдержал короткую паузу, перекрестился и добавил со значением: – Возможно, не все знают: вчера, в четыре часа пополудни, у входа в Летний сад в Его Величество стрелял некий нигилист Каракозов. Слава богу, негодяй промахнулся… Волей провидения оказался рядом шапочный мастер из Костромской губернии Осип Комиссаров. Этот истинный сын народа российского вовремя толкнул Каракозова под локоть. Жандармы едва отбили злодея у толпы, готовой растерзать его…

В гостиной поднялся невообразимый шум. Многие вскочили с мест. Раздались крики: «Ура!», «Да здравствует Государь-освободитель!», «Браво Комиссарову!», «Комиссаров – да это же новый Сусанин!», «Слава спасителю Государя и Отечества!»… Кто-то запел «Боже, царя храни…», его поддержали несколько голосов, но стройного хора так и не вышло. Опять зазвучали здравицы в честь императора и спасшего его крестьянина.

Князь Панчулидзев, коренастый молодой человек лет двадцати пяти, в изрядно поношенном, но ладно сидящем на нём длиннополом сюртуке, верноподданнически кричал «ура» вместе с остальными, когда почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Он обернулся и увидел наискосок от себя молодую девицу, дерзко разглядывающую его с головы до ног.

Девица сидела на стуле, закинув ногу на ногу и явно демонстрируя своё презрение к бушующим вокруг эмоциям. Она была хороша собой и знала это. Её шёлковое модное платье цвета морской волны, с замысловатой отделкой из множества рюшей и складок, небольшая бархатная сине-зелёная шляпка с искусственной розой на тулье отлично гармонировали с волосами цвета спелой ржи и огромными, как показалось Панчулидзеву, в пол-лица, глазами какого-то непонятного цвета. Этот наряд резко контрастировал с чёрными строгими платьями курсисток, обычно посещавших салон Краевского.

– Рано радуетесь, господа! Это только начало… – глядя прямо в глаза Панчулидзеву, негромко, но отчётливо проговорила она. При этом её бледное красивое лицо исказила нервная гримаса, отчего (князь тут же поймал себя на этом) оно не сделалось менее привлекательным.

– Что вы такое говорите, сударыня? Как можно такое говорить в подобный момент! – сверкнул глазами Панчулидзев, мысленно ругая себя за то, что не сдержался и вообще заговорил с незнакомкой.

– А вы сдайте меня сатрапам на Гороховую или на Фонтанку[4]… Вы ведь об этом сейчас подумали! – с явной издёвкой посоветовала она. – Впрочем, вашего идола и это не спасёт… Выстрел Каракозова отзовётся в самых глухих уголках России. Самый тёмный и забитый мужик теперь задастся вопросом: «Почему в царя стреляли? И главное – за что?» А это, это призовёт мужика к топору…

«Какая-то безумная социалистка, революционерка, место которой на седьмой версте, в Удельной[5]…» – не на шутку рассердился Панчулидзев. Даже красота её вмиг утратила для него свою прелесть. «Уж лучше б она вовсе рта не раскрывала», – подумал он. С его уст готовы были сорваться в адрес несносной девицы самые резкие и обидные слова, но привычка говорить sine ira et studio[6] – словом, то, что называют если и не светским, то добрым домашним воспитанием, заставили его промолчать и отвернуться.

К тому же его окликнул сын Краевского, Евгений, с которым Панчулидзев учился в Санкт-Петербургском университете. Евгений был ровесником князя, но в отличие от него университет всё-таки окончил и даже успел побывать за границей, где обретался сотрудником в модном французском журнале. Вернулся оттуда закоренелым славянофилом и теперь помогал отцу в издании «Голоса».

– Князь Георгий, что скажешь обо всём этом? – Евгений тронул приятеля за рукав, приглашая присесть рядом.

Панчулидзев заговорил с ним, продолжая спиной чувствовать дерзкий взгляд девицы.

– Что тут можно сказать? Всё это следствие идей наших доморощенных либералов. Ты же понимаешь, вся эта свобода слова, заигрывание с Западом ни к чему иному привести просто не могли… – внутренне ещё не вовсе успокоившись, с расстановкой произнёс он, опять же поймав себя на том, что старается говорить так громко, чтобы неприятная девица его услышала.

– Судишь здраво, князь, как и пристало настоящему патриоту… Я с тобой полностью согласен. Однако думаю, что беда нашего отечества ещё и в том, что рыба гниёт с головы… – Евгений понизил голос. – Посмотри, как упомянутые либералы вьются вокруг великого князя Константина Николаевича, прости меня Создатель, точно мухи вокруг тарелки с мёдом… И подумать только – его высочество, председатель Государственного Совета, родной брат венценосного Государя им потакает… Я тебе ещё больше скажу, как он, будучи наместником царства Польского, заигрывал с поляками! Этими вечными врагами престола российского… Оттого, поверь мне, князь, там стрельба и началась… Думаю, что и к пресловутому Каракозову польский след тянется… – ещё более приглушил голос Евгений и тут же, забывшись, воскликнул: – Но народ-то наш каков! Каков наш люд православный, а! Скажи, разве не молодчина этот шляпочник Комиссаров! Он самый что ни на есть национальный герой!

Панчулидзев едва заметно улыбнулся восторгам приятеля.

Евгений продолжал:

– Послушай, князь, анекдот по случаю. Нынче наши хваты уже сочинили. Встречаются два немца из Немецкой слободы: «Вы слышали, Ганс, в русского царя стреляли?». – «Да, Курт, слышал. А не знаете ли, кто стрелял?» – «Говорят, русский дворянин». – «А спас кто?» – «Говорят, русский крестьянин». – «Чем же его наградили за это?» – «Сделали дворянином»…

– Прошу вас, тише, господа! Прошу садиться! – призвал к порядку хозяин дома.

Гости расселись. Шум постепенно утих, и старший Краевский со значением произнёс:

– Слово имеет его превосходительство Фёдор Иванович Тютчев! – и первым с воодушевлением ударил в ладоши.

Действительный статский советник и камергер, председатель комитета цензуры иностранной литературы и член совета Главного комитета по делам печати Тютчев, сухопарый, с изнемогающим, скорбным лицом и седыми всклокоченными волосами, порывисто вышел вперёд и сдержанно, не меняя выраженья лица, попенял Краевскому:

– Полноте, Андрей Александрович! Не будем чиниться… Какие могут быть «превосходительства» среди столь почтенной и образованной публики? Вот если бы всеблаженной памяти Александр Сергеич Пушкин был здесь… К нему стоило бы так обратиться… – и безо всякого перехода сухим, отрывистым голосом начал читать стихи по случаю:

тут голос его дрогнул, но Тютчев совладал с собой и окончил стихотворение вдохновенно и с пафосом:

Раздались вежливые хлопки. Тютчева как главного цензора большинство присутствующих недолюбливало. Либеральная часть гостей и сторонники чистого искусства вовсе не рукоплескали.

Евгений Краевский склонился к уху Панчулидзева:

– Сдал, сдал почтенный Фёдор Иванович… – громким шёпотом посетовал он. – Всё не может оправиться после смерти своей любезной Денисьевой… А ведь почти полтора года прошло… Ad notam[7], я несколько лет тому назад в Баден-Бадене столкнулся с ними лицом к лицу… Елена Александровна уже сильно больна была, но должен заметить тебе, князь, такая красавица… аж дух захватывало!

– Читал ли ты последнюю статью господина Тютчева в «Русском вестнике»? – поспешил сменить тему Панчулидзев, не любивший светских сплетен и воспитанный в духе строгости и целомудрия.

– Какую статью? Не ту ли самую, где Фёдор Иванович говорит, что в современной России свершилась коалиция всех антирусских направлений?

– Да-да, о ней говорю. Ну, как тебе, Евгений, сия крамольная мысль почтенного пиита? А редактор господин Катков?.. Ведь ежу же понятно, на что автор статьи намекает… А Катков не убоялся опубликовать! Что скажешь обо всём этом?

Евгений зашептал ещё более горячо:

– Факт очевидный и осязательный. Россия как была одна супротив всей враждебной ей спокон веку Европы, так и остаётся до сих пор. А теперь ещё свои доморощенные европейцы, все эти coquins méprisables[8]… Вчерашнее покушение – только следствие… Остаётся одно упование на русский народ-богоносец!

Пока они перешёптывались, Тютчева сменил новый оратор – редактор «Русского инвалида» генерал-майор Дмитрий Ильич Романовский. Он поистине генеральским, медвежьим басом объявил, что завтра в Английском клубе будет дан торжественный обед в честь спасителя Государя, новоявленного потомственного дворянина – Осипа Ивановича Комиссарова-Костромского и что всем действительным членам клуба надлежит непременно быть на сём торжестве при полном параде и орденах.

Снова раздались рукоплесканья и крики «ура», правда, не такие дружные, как вначале.

– А теперь, господа, обещанный сюрприз! – провозгласил Андрей Александрович Краевский. – Встречайте, достославный певец русского народа, наша всеобщая гордость – Николай Алексеевич Некрасов.

Все взгляды устремились на дверь за спиной Краевского. Она распахнулась. Быстрой нервической походкой вошёл Некрасов. Под громкие аплодисменты в сопровождении четы Панаевых он подошёл к Краевскому и горячо пожал ему руку. Поклонился присутствующим. Панаевы уселись в первый ряд, где для них нарочно были оставлены свободные стулья. Овация смолкла. Некрасов развернул лист бумаги, окинул присутствующих страдальческим взглядом и с каким-то душевным надрывом прочёл:

– Браво! Браво! – едва он окончил читать, вскричал Евгений Краевский и первым вскочил с места.

– Ура Некрасову! Слава, слава народному поэту! – раздались другие голоса. Среди восторгов публики Панчулидзев явно расслышал негромкое слово: «Позор…»

– Позор, позор! И это заступник русского народа, совесть нации, властитель дум! – зло шипела сзади девица. Тут же резко скрипнул стул, зацокали лёгкие каблучки.

«Слава богу, ушла…» – со смешанным чувством облегчения и непонятного волнения подумал Панчулидзев.

– Некрасов теперь будет квартировать у нас, – с гордостью сообщил Краевский, опускаясь на своё место и снова наклоняясь к уху Панчулидзева. – Батюшка вовсе помирился с ним. Теперь даже ведёт переговоры о передаче под начало Николая Алексеевича наших «Отечественных записок»…

Панчулидзев при этой новости тут же забыл о противной девице.

– А как же его «Современник»? – взволнованно спросил он.

– Увы, дни «Современника» уже сочтены. Ещё бы! Два цензурных предупреждения за год. Боюсь, тут даже господин Тютчев ничем помочь Некрасову не сумеет. Я не говорю уже о Полонском и Майкове: они цензоры рангом пониже… Пойдём скорее к Некрасову, расспросим о журнале…

Евгений встал и ринулся к смущённому Некрасову, уже окружённому поклонниками. Панчулидзев устремился следом. Он надеялся не только пожать руку великому поэту, но и узнать о судьбе своей рукописи, которую занёс в редакцию «Современника» в конце прошлого года. Некрасов тогда принял его очень радушно. Пробежав взглядом несколько страниц повести Панчулидзева и узнав, что это его первый опыт, похвалил язык и отметил удачные находки в сюжете, пообещал непременно лично прочесть рукопись до конца…

Пробиться к Некрасову на этот раз Панчулидзев не смог. Старший Краевский, спасая почётного гостя от возбужденных почитателей, вскоре увёл его, Тютчева и Панаевых в свой кабинет.

Остальные участники утренника разделились: часть отправилась по домам, другие потянулись к буфету, намереваясь продолжить общение в компании с Бахусом.

Панчулидзев дружески попрощался с Евгением Краевским и пошёл к выходу. В парадном он неожиданно столкнулся с давешней девицей.

Девица с помощью слуги надевала просторный доломан. Она кокетливо улыбнулась и спросила как ни в чём не бывало:

– А вы и в самом деле – князь?

Панчулидзев растерялся от такой бесцеремонности и столь неприкрытого кокетства. При этом он снова отметил про себя, что девица чрезвычайно привлекательна и гармонично сложена. Ещё не определившись, как ему вести себя с нею, он сказал сдержанно и с достоинством:

– Да, я – князь Панчулидзев. С кем имею честь говорить?

Девица ответила не сразу. Она задумалась, смешно наморщив лоб, сразу сделавшись похожей на капризную девочку:

– Странно, князь, мне кажется, я слышала вашу фамилию прежде… Да, да, где-то слышала… – она помолчала одно мгновение и тут же простодушно задала новый вопрос:

– Скажите, а откуда вы родом, князь?

Панчулидзев набычился: «У этой барышни определённо есть способность выводить людей из себя».

– Позвольте, сударыня, это выходит за всякие рамки. Кто вы сама такая? У вас есть какое-то имя? Я не привык говорить, не зная, с кем имею дело, – как можно суровее и назидательнее проговорил он.

Она, словно и не заметила его недовольства, грациозно сделала книксен:

– Зовите меня мадемуазель Полина, – и безо всякого перехода попросила: – Проводите меня, ваше сиятельство, коль скоро мы уже знакомы…

Панчулидзев машинально кивнул, даже не успев удивиться собственной сговорчивости. Спохватившись и вспомнив то, что говорила девица в зале, он добавил всё ещё сурово:

– Извольте, мадемуазель, но при одном условии – мы не станем говорить ни о какой политике…

Она задорно рассмеялась:

– Боюсь, что о политике говорить у нас с вами и в самом деле не получится. Ну, полноте, не дуйтесь на меня, князь, за мои давешние слова. Я согласна и принимаю ваше условие… Хотя, как известно, дамам условия не ставят…

Они вышли на Литейный проспект и направились в сторону Невского.

Полина болтала без умолку, но, как ни странно, её беспрерывное щебетанье не вызывало в Панчулидзеве былого раздражения.

Ярко светило солнце. В небе ни ветерка, ни облачка. Всё говорило о том, что стылая, ветреная зима уже позади, что вот-вот набухнут почки, округа расцветёт и заблагоухает в преддверии чудесных белых ночей…

– Я вовсе не имею ничего против господина Некрасова, – объясняла она. – Напротив, сплав некрасовской поэзии кажется мне необычайно крепким и своеобычным. Он удивительно многогранен: рядом с сюжетной реалистической балладой – исповедь, тут же – фельетон, который хоть сегодня публикуй в ежедневной газете. Послушайте, как это современно:

– Вы знали эти стихи прежде, князь?

Панчулидзев отрицательно покачал головой.

Полина затараторила дальше:

– Ах, как это точно и справедливо сказано: доллар, добытый трудом, а не украденный доллар! Нам учиться, учиться всему надо у Северо-Американских Соединённых Штатов. Там не только упразднили рабство, но и все, буквально все умеют деньги зарабатывать…

Панчулидзев поморщился, не разделяя столь бурные восторги, но Полина была поглощена своими рассуждениями:

– А знаменитая американская Декларация независимости, а их билль о правах – это же настоящая конституция! Ах, какой прогресс! Ах, как нам не хватает чего-то подобного… – тут она осеклась, вспомнив обещание не заговаривать на политические темы, но поскольку Панчулидзев не проронил ни слова, продолжала: – Вы уже слышали, князь, что в Кронштадте ждут американскую военную эскадру? Вы знаете, что президент Эндрю Джонсон направил к нам своих моряков с дружественным визитом?..

Она резко остановилась, повернулась к нему. Её серо-зелёные глаза с тёмной окантовкой и золотистыми вкраплениями вокруг чёрных зрачков как будто светились изнутри. Панчулидзеву почудилось, что он тонет в них, словно в южном, прогретом море.

Полина довольная произведённым эффектом, улыбнулась краешками припухлых губ и попеняла:

– Ах, князь да, вы вовсе ничем не интересуетесь. Неужели вы и «Что делать?» Чернышевского не прочли?

– Отчего же, прочёл, – очнувшись от грёз, ответил Панчулидзев. – Как помнится, публикация в «Современнике» с третьего по пятый сборник шестьдесят третьего года…

Полина спросила с явным вызовом:

– И каков же ваш суд?

– Мне показался сей роман изрядно схематичным и заурядным с точки зрения художественных достоинств… Нечто вроде прокламации… – Панчулидзев говорил спокойно, хотя при одном упоминании о творении ссыльного Чернышевского на него, как всегда, накатило раздражение, как от столкновения с чем-то вредным и даже постыдным.

Тут Полина вспыхнула и дала полную волю своему негодованию. Она выпалила, что Панчулидзев ничего не понимает в высокой словесности, что ему надобно больше читать книг, подобных книгам Чернышевского, и что такие люди, как он, Панчулидзев, и являются главным препятствием на пути всего отечественного прогресса и процветания.

В гневе она была ещё красивей. Панчулидзев опять, к своему удивлению, не рассердился на неё.

Тем временем они вышли на Невский проспект. Здесь на разъезде поджидал пассажиров синий двухэтажный вагон конки – новшество, появившееся в столице всего пару лет назад. Стены вагона пестрели рекламными щитами – ещё одно нововведение.

Полина тут же забыла о Чернышевском и продекламировала:

– Конка, конка, догони цыплёнка! Давайте прокатимся, князь! – она первой впорхнула в вагон и мимо кондуктора стремительно направилась к винтовой лестнице, ведущей на «империал» – верхнюю галерею.

– Барышня, куды-с? Дамам и девицам, особливо на гарелею, нельзя-с! – возопил седоусый кондуктор. Он растерянно вытаращился на Панчулидзева, ища у него поддержки, – других пассажиров в вагоне не было: – Господин хороший, что ж это деется? Это ж коробит все чувства благородной скромности и стыда-с!

Полина уже проделала половину пути наверх. Панчулидзев успел разглядеть краешек нижней кружевной юбки, мелькнувший из-под подобранного подола платья, и высокий башмачок со шнуровкой, туго облегающий стройную щиколотку.

Он сконфузился и протянул кондуктору двугривенный, что в два раза превышало оплату проезда двух пассажиров на нижнем ярусе и в три раза – на «империале».

– Это вам. Извините, бога ради, – пробормотал он, опуская глаза.

Кондуктор мигом подобрел, но проворчал для порядку:

– Всё одно, не положено-с… – он смерил Панчулидзева прищуренным взглядом. – Эка артуть-девка!..

Панчулидзев прошёл к лестнице и взобрался наверх. Полина встретила его победным возгласом:

– Мы, женщины, не согласны быть существами второго сорта! Мы сумеем постоять за свои права!

Панчулидзев ничего не сказал, вздохнул, подумав, что на сей раз он расплатился за женскую эмансипацию последним двугривенным, а до дня получения пенсиона ещё неделя. Впрочем, досадовать на сумасбродную и такую независимую Полину у него просто не осталось сил.

Щёлкнул кнут кучера. Раздался крик: «Поберегись!», и конка медленно тронулась. Колёса загремели на стыках, и Полина пустилась в философские рассуждения о месте женщины в современном обществе, о необходимости скорейшего завершения в России самых кардинальных реформ в экономике и образовании, подобных тем, что давно уже проведены на Западе.

Панчулидзев слушал её в пол-уха, с деланным равнодушием взирая по сторонам. Невский в этот послеполуденный час был малолюден: по нему не спеша прогуливались дамы в сопровождении горничных, пробегали курьеры, с осознанием собственной значимости быстрым шагом двигались чиновники для поручений. На перекрёстках, завидев приближающуюся конку, выкрикивали предостережения для пешеходов «махальщики» – служащие коночного парка, специально заведённые после участившихся случаев наезда на прохожих.

Время от времени Панчулидзев бросал взгляд на Полину и тут же отводил глаза, чтобы не выдать невольное восхищение. Когда же их взгляды пересекались, Панчулидзеву казалось, что между ним и Полиной возникает тот самый электрический магнетизм, о котором сообщили миру знаменитый француз Ампер и его английский собрат Фарадей. Это ощущение было для него незнакомым, необычным. Чувствовала ли Полина какую-то симпатию к нему, он не знал. Она по-прежнему держалась независимо и порою даже надменно.

– Надобно всюду устроить артели, о которых писал господин Чернышевский в своей книге. В коллективном свободном труде – залог спасения России… – разглагольствовала она. – И, конечно, необходима конкуренция, как в той же Северо-Американской конфедерации…

Панчулидзев вспомнил недавно прочтённую им рецензию Чернышевского на письма американского экономиста Кэрри и, воспользовавшись мгновением, когда она переводила дыхание, вставил реплику:

– Мадемуазель, вы всё время тычете меня своим кумиром, а он вовсе не такой уж поклонник Америки, которая, и на мой взгляд, совсем не идеал.

– Не бывает идеала без слабостей… – тут же отпарировала она.

Конка тем временем проехала перекрёсток Невского и Садовой с популярной ресторацией Немечинского на углу. Вдруг одновременно с традиционным возгласом кучера: «Поберегись!» раздался истошный женский крик, конку тряхнуло, она прокатилась ещё несколько сажен и остановилась.

Полина потеряла равновесие и упала бы, если бы Панчулидзев, сам едва удержавшийся на ногах, вовремя не схватил её за талию и не прижал к себе. Она тут же мягко, но решительно отстранилась, привычным движением поправила шляпку:

– Что там стряслось?

Покрасневший Панчулидзев, свесился вниз и спросил кондуктора:

– Любезный, что случилось, почему стоим?!

– Кажись, задавили кого-то-с, господин хороший… Третий случай, почитай, в энтом месяце… – кондуктор сдернул фуражку и перекрестился: – Господи помилуй, упокой новопреставленную рабу твою!

Панчулидзев растерянно проговорил:

– Отчего же новопреставленную? Ведь ещё, может, жива!

Кондуктор только рукой махнул.

Панчулидзев распрямился и сказал Полине:

– Мадемуазель, очевидно, случилось несчастье. Я спущусь, посмотрю.

– Я с вами, князь, – голосом, не терпящим возражений, сказала она.

Он помог ей спуститься с галереи. Через заднюю дверь они вышли из конки. У передней двери вагона уже собрались зеваки. Слышались возгласы:

– Ах, какой ужас! Такая молодая…

– Лекаря бы позвать…

– Куда там лекаря… Пополам перерезало…

Громко оправдывался кучер:

– Я же кричал ей, чтоб поостереглась. Я ж тормозил… Вон, чуть оглобли не вывернул да пасти коням не порвал…

Панчулидзев, раздвигая столпившихся обывателей плечом, протиснулся поближе. Из-за спин краем глаза он увидел торчащую из-под колеса неестественно вывернутую белую ногу несчастной, обутую в лапоть, да тёмную, растекающуюся по булыжникам лужу.

Он с трудом выбрался из толпы, и взгляд его упёрся в рекламный щит на стене вагона. На нём были намалёваны большие куски мяса, горой лежащие на прилавке, а над ними здоровенный мясник в кожаном переднике, с плотоядной улыбкой и сверкающим тесаком в волосатой руке. А ниже подпись: «В лавке на Садовой, в доме 37, всегда в изобилии свежая говядина черкасской породы, потроха свиные по пятидесяти копеек за пару, воробьиные тушки по пяти копеек за каждый десяток…»

Панчулидзев судорожно сглотнул, пытаясь справиться с подступившей тошнотой.

– Вам лучше этого не видеть, – проговорил он и потянул Полину на тротуар.

Они медленно пошли по проспекту. Оба молчали. Полина время от времени бросала на Панчулидзева внимательные взгляды.

Они вышли к Неве. Свежий ветер принёс запах водорослей и рыбы.

– Сегодня такой странный день. Столько всего произошло… – произнесла она неожиданно: – Я не хочу сейчас идти домой. Хочу посмотреть, где вы живёте, князь…

Панчулидзев сделал приглашающий жест и повёл спутницу к Дворцовому мосту. При этом он как будто перестал ощущать реальность происходящего. Полина шла, опершись на его руку, притихшая и какая-то отстранённая. И в то же время он чувствовал, что между ними растёт и крепнет, словно между заговорщиками, та незримая связь, которую ощутил, стоя на империале.

День и впрямь был странный, непредсказуемый. Ещё несколько часов назад он и предположить не мог, что в его жизнь ворвётся такая необычная девушка, что они будут вот так, вдвоём, словно влюблённые, идти по городу. И уж совсем не мог он подумать, что безмолвно согласится повести её в свое скромное жилище, никак не вяжущееся с громким титулом, который он носил. Впрочем, бедность и честь, как когда-то учил его отец, это – вполне совместимые понятия. Особенно в эпоху, когда бесчестье становится нормой…

В глубоком молчании они перешли по наплавному мосту на Васильевский остров, свернули на Кадетскую набережную и двинулись вдоль Большой Невы, мимо здания старой таможни, университета, ректорского дома и манежа первого кадетского корпуса. Дойдя до Первой линии Васильевского острова, они очутились на пустыре, где полным ходом шли земляные работы по закладке Румянцевского сада. Завидев их, бородатые мужики, очевидно, из числа недавно приехавших в столицу безземельных крестьян, оставляли лопаты, снимали шапки и кланялись. Полина кивала им и ласково улыбалась.

За пустырём начиналась Вторая линия, на пересечении которой с Большим проспектом и стоял доходный дом вдовы купца первой гильдии Громова – Агрипины Фёдоровны. Здесь Панчулидзев арендовал три комнаты на последнем, четвёртом, этаже.

Они подошли к парадному подъезду. Полина, не дожидаясь, пока Панчулидзев откроет дверь, решительно шагнула вперёд и потянула ручку на себя. Панчулидзев покорно, как агнец, идущий на заклание, последовал за ней. По счастью, в парадном в это время не оказалось швейцара. Вообще-то, подъезд был предназначен для жильцов бельэтажа. Постояльцы «бедных», верхних, этажей поднимались к себе по лестнице со стороны «чёрного хода». Но для Панчулидзева хозяйка, имевшая почтение к титулам, сделала исключение. Он, впрочем, этой поблажкой прежде не пользовался, предпочитал входить и выходить в своё временное жилище незаметно. К тому же одним из непременных условий домовладелицы – дамы если не богобоязненной, то желающей прослыть таковой, был полный запрет на посещение жильцов какими бы то ни было женщинами. Панчулидзев до нынешнего дня это условие соблюдал безукоризненно.

По ступеням, покрытым ковровой дорожкой, они поднялись на второй этаж. Здесь у дверей апартаментов дорожка обрывалась. Полина выжидательно посмотрела на Панчулидзева, словно спрашивая, какая из квартир его. Он молча обогнал её и двинулся дальше наверх. Лестница здесь была без ковров, но чисто прибрана и освещалась настенными керосиновыми лампами. На третьем этаже она венчалась площадкой, с которой несколько дверей вели к квартирам победнее, а одна – на лестницу «чёрного хода». Панчулидзев распахнул эту дверь. Здесь было совсем темно. Он подал Полине руку и провёл её на свой этаж.

По длинной гулкой анфиладе, тускло освещаемой двумя масляными фонарями, они прошли к его квартире. Панчулидзев долго не мог попасть ключом в замочную скважину. Отворив дверь, он пропустил гостью вперёд.

В квартире было полутемно. Полина сразу прошла к окну, выходящему в колодец двора и почти не дающему света, и посмотрела вниз. На фоне окна ему хорошо была видна её гибкая, ладная фигура.

Он очнулся не сразу. Зашуршал спичками.

– Не надо лампы, – не оборачиваясь, сказала она. – Нынче я останусь у вас…

На следующее утро Панчулидзев проснулся позже обычного, счастливый и опустошённый. Полины рядом не было.

Панчулидзев накинул халат и прошёлся по комнатам. Глянул на стол в прихожей в тайной надежде обнаружить записку. Полина исчезла, растворилась, как некий фантом. Только витающий в воздухе запах жасмина, сандалового дерева и ванили – аромат её духов «Букет императрицы» свидетельствовал, что прошедшая ночь ему не приснилась.

Наполненный сладкими воспоминаниями, Панчулидзев поначалу не подумал о том, что ничего не знает о ней: ни фамилии, ни адреса…

Впрочем, это грустное обстоятельство пришло ему в голову позже, после неприятного разговора с хозяйкой.

Агрипина Фёдоровна Громова, похоже, караулила его у дверей столовой, устроенной ею для своих небогатых постояльцев на первом этаже. Они столкнулись, когда он спустился к завтраку.

Громова некогда была довольно красивой женщиной. Настолько красивой, что и овдовев, постарев, продолжала считать себя таковой. Она одевалась пышно и чрезмерно ярко, сурьмила брови и подкрашивала волосы. Панчулидзев заметил, что такие дамы в возрасте обычно любят покровительствовать молодым литераторам и художникам, устраивают какие-то музыкально-литературные салоны, а то и просто сдают одиноким постояльцам комнаты внаём – лишь бы продолжать оставаться в центре мужского внимания.

Он вежливо раскланялся и собрался пройти мимо, но Громова, обычно приторно ласковая с ним, на этот раз выглядела сурово.

– Я не ожидала от вас, ваше сиятельство, подобного неприличия, – поджав губы, процедила она.

– О чём вы, сударыня? – спросил он, покраснев, и оглянулся по сторонам. По счастью, в столовой в этот час они были одни.

– Вы знаете, князь, не в моих правилах вникать в частную жизнь моих постояльцев, но… – в её голосе сквозила неподдельная обида, – но я не допущу превращения моего дома в дом для свиданий.

Панчулидзев пролепетал:

– Сударыня, менее всего я желал оскорбить ваш дом. Сие недоразумение больше не повторится… Обещаю…

Удовлетворившись его сконфуженным видом, она пожелала ему приятного аппетита и гордо удалилась, шурша кринолином.

Завтрак встал ему поперёк горла. И даже не от нелепого объяснения с Громовой, а оттого, что стало вдруг очевидным: то, что с ним случилось этой ночью, в самом деле может никогда не повториться.

«Ара махсовс…»[9] – в минуты волнения сами собой приходили на ум грузинские слова, слышанные в детстве от отца – князя Александра. Панчулидзев с ужасом осознал, что и впрямь не помнит, говорила ли ему Полина, кто она, где живёт и где вообще её можно будет найти…

Панчулидзев долго сидел, отложив вилку. Потом, так и не притронувшись к кофе, встал из-за стола, быстро поднялся к себе, надел плащ, фуражку и отправился в город в надежде нечаянно встретить Полину.

Весь день до сумеречной поры, когда фонарщики уже зажгли фонари, шатался он по пустеющим улицам, всматриваясь в лица прохожих и в проезжающие экипажи. Всё напрасно.

И на следующий день поиски не увенчались успехом. И на третий…

Панчулидзев посчитал, что обязательно найдёт Полину там, где они встретились впервые – на литературных утренниках у Краевского. Увы, и здесь его ждало разочарование – ни весной, ни в начале лета к Краевским Полина больше не приходила.

Панчулидзев не находил себе места: плохо спал, похудел, чем вызвал нешуточную тревогу госпожи Громовой, взявшейся тут же его усиленно подкармливать, как она высказалась, в счёт будущих литературных гонораров. Громова искренне верила в его литературное дарование, хотя он лишь однажды обмолвился, что написал повесть и отнёс её к Некрасову.

Но не зря утверждают французы: «Mais cela passera»[10]…

Не то чтобы чувства к Полине исчезли вовсе или он напрочь позабыл её, но острота боли от разлуки с нею притупилась, он стал относиться к её исчезновению как к свершившемуся факту. Да и сам её образ стал размываться в памяти, приобретать всё более нереальные черты. Однако Панчулидзев всё-таки ещё надеялся, что они встретятся вновь. Бывая на публике, он привычно искал её взглядом, угадывая в других барышнях её милые черты, гибкую и ладную фигуру.

Этим летом ему много довелось бывать на публике.

Первого июля открылся на Невском новый каменный Гостиный двор. Почти одновременно распахнул свои ворота для посетителей Таврический сад, ставший сразу же излюбленным местом для прогулок петербуржцев. А ещё через месяц в городе появились те самые американцы, о которых упоминала Полина, – капитан Фокс, посланник конгресса Североамериканских Штатов, со свитой и эскадрой. Они прибыли, чтобы поздравить Государя Императора с избавлением от руки убийцы, и были восторженно приняты русским обществом. Газета Краевского «Голос» от 30 июля 1866 года писала, что Фокс привёз уверения в искренней дружбе от всего американского народа, что «союз Соединённых Штатов и России представляется совершенно естественным и необходимым». Потом, в середине сентября, вся столица ликовала по поводу приёма в Царском Селе датской принцессы Дагмары – невесты наследника престола великого князя Александра Александровича. Состоялась пышная помолвка…

Впрочем, все эти важные церемонии почти не затронули душу Панчулидзева, прошли стороной. Тем паче вскоре случилось событие, разом перевернувшее всю его дальнейшую жизнь.

Шестнадцатого сентября в час пополудни служитель гальванического отдела Николаевского вокзала вручил ему депешу из Саратова.

Панчулидзев вскрыл телеграмму и прочёл: «Дорогой брат прискорбием сообщаем матушка наша княгиня Варвара Ивановна почила в Бозе…»

Строчки запрыгали у него перед глазами. Он присел на стул, опустил руки и долго не находил в себе силы прочесть до конца сообщение, которое боялся получить уже давно: матушка последние лет пять тяжело болела…

Старший брат Михаил и сестры Софья и Нина извещали его, что несчастье случилось 14 сентября, а похороны назначены на 17-е…

«Вот она, наша хвалёная цивилизация… – с горечью подумал Панчулидзев. – При всех новейших её изобретениях: телеграфе и паровозе я получил депешу слишком поздно, не успею проститься с матушкой…»

Он вдруг воочию представил, как, закрыв глаза Варваре Ивановне, по-стариковски нескладно засуетился Фрол – последний слуга в родительском имении, которое, как и его хозяйка, дышало на ладан. Как он запряг в бричку износившегося конягу Серко и потащился в Аткарск, где заседателем уездного суда служил брат Михаил Александрович. Как теперь уже засуетился брат: отдав Фролу необходимые указания, на перекладных помчался в губернский город, где жили с мужьями сёстры. Как там отправил курьера с депешей на ближайшее отделение телеграфа в Рязань, дабы её переслали оттуда в Москву, а затем в Санкт-Петербург Панчулидзеву…

Мысли о том, сколь непрост был путь трагического известия к нему, как ни странно, придали Панчулидзеву сил. Он собрал необходимые для дороги вещи. Известил Громову, что уезжает по семейным обстоятельствам, сохраняя квартиру за собой. Необходимые деньги у него были в наличии. Но Громова, узнав о причинах его отъезда, заохала, всплакнула и наотрез отказалась взять задаток, пообещав, что будет ждать такого достойного квартиранта, сколько бы ни потребовалось. Панчулидзев поблагодарил её, откланялся и отправился на Николаевский вокзал.

В кассе купил билет до Москвы и через полупустой зал прошёл на перрон. Вдохнул горький, пропахший дымом, железом и мазутом воздух.

Синий вагон второго класса оказался справа от входа в вокзал.

Бодрый, молодцеватого вида кондуктор, посмотрев билет, проводил Панчулидзева в купе. Панчулидзев уселся на жёсткий диван, обтянутый новой, дурно пахнущей кожей, и стал смотреть в окно, мечтая об одном – чтобы у него не оказалось попутчиков.

По перрону мимо него в сторону вагонов первого класса прошла разряженная барыня в сопровождении лакея в ливрее с позументами, следом, сгибаясь под тяжестью багажа, просеменил артельщик[11]. Прошёл железнодорожный служитель с недовольным, перекошенным лицом, в форменной фуражке, из-под которой торчали грязные спутанные космы. Он то и дело нагибался к колёсам и стучал по ним молоточком на длинной рукояти. Металлический стук всякий раз отзывался в сердце Панчулидзева тупой болью. Наконец колокол ударил третий раз, засвистел кондуктор, взвизгнул паровик и состав тронулся.

Как раз в этот момент в купе вошёл пожилой толстый господин в импозантном котелке, только входившем в моду. Он сухо поздоровался с Панчулидзевым и уселся напротив, развернув газету, всем видом, показывая что к разговорам не расположен. Это обстоятельство несколько успокоило Панчулидзева, и он снова уставился в окно.

Вагон, равномерно вздрагивая на стыках рельсов, прокатился мимо платформы, водокачки, серых привокзальных строений, мимо стоящих в тупике других вагонов: жёлтых, синих, зелёных…

Вскоре из-за туч показалось солнце. Оно высветило купе и золотые перелески, убранные поля за окном. Покачивание вагона постепенно сделалось плавным, стук колес – ритмичным. Панчулидзев вскоре забыл о попутчике и стал думать о своём.

…Вспомнилась мать при их последней встрече. Седые, волнистые волосы Варвары Ивановны были аккуратно уложены, серые глаза молодо улыбались. Совсем как на портрете, висевшем у них в гостиной.

В молодости Варвара Ивановна, урождённая Лопухова, была настоящей красавицей: статная, чернобровая, с открытым высоким челом и припухлыми губами. Своими девичьими прелестями пленила она гусарского штаб-ротмистра князя Александра Автандиловича Панчулидзева, приехавшего погостить к сослуживцу и соседу Лопуховых – Василию Григорьевичу Дурасову.

Варвара Ивановна была дружна с сестрой Василия – Натальей, они вместе учились в пансионе благородных девиц.

Князь Александр Панчулидзев был по-военному напорист и прямодушен. Через неделю он попросил руки Варвары Ивановны у её матушки, Екатерины Павловны, несколько лет назад овдовевшей, сразу сникшей, постаревшей и потерявшей всякую надежду устроить счастье дочери. Княжеский титул и гусарский мундир Александра Панчулидзева показались Екатерине Ивановне воплощением всех мечтаний, и она ответила Панчулидзеву согласием, не особенно интересуясь мнением дочери на сей счёт. И хотя сердце Варвары Ивановны уже давно было отдано Василию Дурасову, она, воспитанная в старых традициях, не дерзнула ослушаться материнской воли.

Жизнь с мужем у Варвары Ивановны не задалась. За десять совместно прожитых лет она так и не смогла полюбить его. Однако, подобно пушкинской Татьяне, была князю верною супругой и добродетельной матерью их четырём детям. Вроде бы и поводов для ревности у князя Александра не было. Предмет молодой страсти Варвары Ивановны, Василий Дурасов, сразу после их свадьбы уехал на Кавказскую линию, где через год погиб в бою, усмиряя восставшее осетинское селение. Известие о гибели бывшего возлюбленного Варвара Ивановна перенесла на удивление спокойно, ничем не выдала своих чувств. Но князь Александр имел натуру горделивую, пылкую и не мог не заметить, что молодая жена холодна с ним. Он пристрастился к вину и карточной игре, часто и надолго пропадал из дома – кутил в Аткарске и Саратове. Варваре Ивановне приходилось не однажды посылать верного Фрола на поиски барина, а то и выкупать его долговые расписки. Когда Георгию исполнилось шесть лет, отец и вовсе не вернулся. В уездном дворянском собрании он сел понтировать с шайкой шулеров, схватил одного из них, отставного поручика, за руку – с картой в рукаве. Панчулидзев тут же вызвал мошенника на дуэль и был смертельно ранен в поединке.

На похороны, щадя нежную детскую душу, Георгия не взяли, а подробности смерти отца ему стали известны только недавно. Ни брат, ни сёстры, ни бабушка с ним об отце не заговаривали.

Мать обо всём впервые рассказала князю Георгию при их последнем свидании. Её откровения привели его в замешательство: прежде она никогда не говорила об их непростой жизни с отцом. Георгий запомнил отца добрым и весёлым человеком, да и после случившейся трагедии в семье о нём вспоминали всегда с пиететом. Новые подробности жизни родителей никак не укладывались в рамки созданного однажды в его воображении образа родительского семейного счастья.

Всю дорогу до Москвы, занявшую почти девятнадцать часов, он не раз возвращался к этому разговору с матерью, но так и не смог понять, по какой причине, для чего именно она решила рассказать всё это.

Родительский дом в Лопуховке стал как будто приземистее и неказистее. На этот раз он встретил Панчулидзева как чужого. На звук колокольцев почтовой кибитки никто не вышел встречать на крыльцо с обшарпанными деревянными колоннами.

Панчулидзев расплатился с ямщиком и отпустил его. Дёрнул за верёвку дверного колокольчика. Колокольчик глухо звякнул, и верёвка оборвалась.

После долгого стука в дверь и в окна прихожей наконец раздались шаркающие шаги. Щёлкнул засов. Опираясь на дверную ручку, на пороге возник заспанный, согбенный старик в полинялой рубахе – верный Фрол. Он давно уже получил от Варвары Ивановны вольную, но остался при своей хозяйке. Старик, подслеповато щурясь, всматривался в лицо Панчулидзева, не узнавая, а когда узнал, по-бабьи всплеснул руками и заохал:

– Ой, князюшко Георгий Александрович, уж ты ли это, родимчик наш? Слава Господу и Пресвятой Богородице, приехал, гостюшко дорогой… А матушку нашу Варвару Ивановну, царство ей небесное, почитай как седьмицу ужо проводили… Всё ждали твою милость… И дождались, слава тебе Господи…

Фрол затрясся, слёзы ручьями потекли по морщинистым щекам. Панчулидзев сглотнул подступивший к горлу комок, обнял его, сказал ободряюще:

– Полно, полно, старина. Слезами горю не поможешь. Где князь Михаил, где сёстры?

Фрол, продолжая всхлипывать, доложил:

– Барин и барыни в церкву поехали, в Дурасово. Нонче ведь день воскресной. Там оне панихиду по новопреставленной рабе Божьей Варваре заказали… В нашей-от церковке, почитай, два года ужо службу никто не правит. Как отец Иоанн преставился, так без батюшки и живём… На первопрестольные праздники, правда, ничо не скажу, приезжают служители Божьи: то батюшка с пономарём из Екатериновки, то монаси из самого Дивногорского монастыря, что в Камышинском уезде… Мы без Бога не живём, князюшко. Без Бога как же можно прожить?.. – он истово перекрестился и тут же посетовал: – Мало стало мужиков в церкву ходить, и по праздникам – одне бабы, дети да мы – старики… А остальные больше на гулянку и в кабак ходют…

– Погоди, погоди, старина. А на чём братец с сестрами уехали в Дурасово?

– Как на чём? На Серко, князюшко, на ём родимом. Других лошадок-от у нас нетути, али позабыл?..

Панчулидзев внезапно рассердился на себя: ведь проезжал же час назад через Дурасово, слышал колокол, сзывающий к храму. Но вот не сподобился свернуть. И ямщика здесь, в Лопуховке, сразу же отпустил… На чём теперь поедешь? Не пешком же десять вёрст идти.

– Фрол, а лодка моя не сгнила? – осенило его. В прежние годы, приезжая к матери, он любил рыбачить на реке Медведице, да и в Дурасово плавал не раз по Большой Идолге, впадающей в Медведицу вёрст пять ниже по течению.

– Как же сгниёт, князюшко! – даже обиделся Фрол. – Нонче летом, вас ожидаючи, всю лодку наново проконопатил и вёсла выстругал как раз по руке вашей милости…

– Давай вёсла сюда, – распорядился Панчулидзев, прикинув, что успеет хотя бы к концу службы.

…Он грёб изо всех сил, лодку подгоняло быстрое течение, и всё-таки возле церкви появился, когда из неё уже выходили прихожане.

Панчулидзев остановился у церковной ограды, ища своих. Брат Михаил и сёстры показались на пороге храма в числе последних. Они попрощались с осанистым батюшкой, провожавшим знатных гостей.

Панчулидзев подошёл к ним. Обнялись с Михаилом – невысоким солидным мужчиной с наметившимся брюшком. Лицо у брата было слегка одутловатым и бледным, как у человека, принуждённого подолгу находиться в закрытом помещении. На Михаиле был открытый мундирный сюртук судейского чиновника с отложным воротничком и орденом Станислава третьей степени на груди. Михаил обрадовался младшему брату, улыбаясь, осмотрел его со всех сторон, похлопал по плечу.

Настала очередь сестёр. Обе были в одинаковых траурных платьях, в чёрных шляпках с вуальками. Панчулидзев расцеловался с ними, отметил, что Софья и Нина всё больше стали походить на Варвару Ивановну. Сёстры всплакнули и тут же наперебой стали рассказывать, как проводили матушку в последний путь, кто приехал из знакомых на поминки, как ждали его. Не дав ему опомниться, засыпали вопросами, как он себя чувствует, когда получил депешу, как добрался от столицы, как отыскал их здесь…

От наплыва родственных чувств Панчулидзев готов был, как в детстве, расплакаться. Он не сразу заметил пожилую даму, стоящую чуть поодаль и пристально глядевшую на него.

– Как вырос-то, как изменился князь Георгий! Вылитый отец, князь Александр… – с теплотой в голосе проговорила дама и поднесла к глазам кружевной платочек, промокая набежавшую слезу.

– Ну что же ты, Георгий, поздоровайся с Натальей Григорьевной… – тихо подсказал Михаил. – Не признал её?

Панчулидзев так же тихо отозвался:

– Отчего же «не признал», это соседка наша, Мамонтова.

Панчулидзев подошёл и раскланялся. Она по-матерински погладила его по щеке, поцеловала в лоб и, ласково глядя на Георгия, пригласила:

– Господа, прошу вас, отобедайте у меня, к тому же для вас, князь Георгий, у меня есть письмецо…

Мамонтова позвала Нину и Софью к себе в коляску. Панчулидзев наказал церковному сторожу присмотреть за лодкой, которую оставил у причала, пообещал завтра прислать за ней. Братья сели в колымагу, и экипажи тронулись.

По дороге в имение Натальи Григорьевны Панчулидзев припомнил рассказ матери о том, как они с нею учились в одном пансионе. Вновь сблизило их раннее вдовство: муж Натальи Григорьевны умер от холеры в тот же год, когда погиб отец Панчулидзева. Единственный сын Натальи Григорьевны – Николай был ровесником Георгия. В детстве они были не разлей вода: вместе читали Купера и Тёрнера, играли в индейцев и мечтали убежать в Америку, чтобы помочь «краснокожим братьям» победить ненавистных бледнолицых…

Став старше, сдружились ещё крепче – вели долгие разговоры о будущей жизни, о служении Отечеству, о подвигах на этой ниве, которые мечтали совершить…

Когда Панчулидзев поступил в Петербургский университет, а Николай – в Московский, они регулярно писали друг другу. На третьем курсе Панчулидзев был отчислен из университета за участие в студенческих волнениях и совсем перестал отвечать на письма друга: посчитал, что Николай будет презирать его за подобный поступок, так не вяжущийся с их обещаниями служить Отечеству и Государю…

Нынче, услышав о письме, адресованном ему, Панчулидзев сразу понял, что это письмо от Николая, и обрадовался этому. О судьбе друга в последние годы Панчулидзев ничего не знал. Трясясь по пыльному просёлку к именью Мамонтовых, он то и дело ловил себя на том, что было бы хорошо, как в давние безоблачные годы, снова встретиться, поговорить по душам…

За обедом Панчулидзев был рассеян, застольную беседу не поддерживал, едва ложку мимо рта не проносил. Он думал о Николае и сожалел, что так глупо отринул его. А родственники и хозяйка дома говорили на иные темы.

– …светлая память голубушке Варваре Ивановне. Царство небесное её доброй и отзывчивой душе…

– …вечная память всем почившим в Бозе христианам…

– …скоро к нам в губернию инженер приедет, чугунку будет проектировать. Все эти паровозы, котлы, истинно вам говорю – от лукавого, бесовское изобретение…

– …вы знаете, в прошлом месяце рассматривали мы дело одной мещанки. Оная молодая особа выкрала младенца в благородном доме, где была в услужении, и снесла его в секту каких-то христопродавцев, дабы принести невинное дитя в жертву нечистому…

– …да ещё завелись в нашем уезде некие хлысты, вроде бы во Христа веруют, но настоящие оргии устраивают среди белого дня…И куда только полиция смотрит?..

– …как сказано в Евангелии от Иоанна: «Всякий, делающий злое, ненавидит свет»…

– …предлагаю поднять бокалы за здоровье славной Натальи Григорьевны…

– …так вот наши мужики отловили третьего дни огромного сома, в полтора человеческого росту. Едва смогли его вшестером на берег выволочь, а на телегу так и не подняли, покуда на десять частей не изрубили. А когда рубили-то, два топора сломали…

– …нынче в моде, сказывают, тафтица и бархат и чтобы рюшей поболее…

– …рюши уже не носят! Что это такое вы, сестрица, говорите?.. Мне одна модистка парижский журнал показывала, так там сейчас…

Панчулидзев, желая поскорей получить письмо, с трудом дождался конца обеда.

Выпив чаю, Михаил пошёл на веранду курить, сестры отправились прогуляться в сад. Наталья Григорьевна, прежде чем присоединиться к ним, вынесла из кабинета синий конверт, запечатанный сургучной печатью.

– Ники гостил у меня этим летом, перед тем как получить назначение, – заметив, удивление на лице Панчулидзева, удивилась они в свою очередь: – Как, вы ничего не знаете? Ники очень повезло. Он назначен помощником российского поверенного в Вашингтоне, с чином обер-секретаря Министерства иностранных дел… Вы же понимаете, что это за чин, князь Георгий?

Мамонтова не скрывала гордости за сына.

Панчулидзев почувствовал лёгкий укол зависти и тут же устыдился этого.

– О, да, понимаю – седьмой класс… Ваше высокоблагородие. Подумать только: наш Николай уже «ваше вы-со-ко-бла-го-ро-дие»… – с расстановкой произнёс он. – Поздравляю вас, дорогая Наталья Григорьевна с таким сыном!

Мамонтова заметила мгновенные перемены на его лице и сказала, словно извиняясь:

– Да-да, я сама удивлена: это очень неожиданное и почётное назначение для столь молодого чиновника… Впрочем, должно быть, Ники сам обо всём написал. Он очень просил меня передать вам письмо лично в руки, как только вы появитесь у нас. Примите, пожалуйста, – она протянула конверт.

Панчулидзев взял письмо. Мамонтова на мгновение задержалась, словно ждала, когда он вскроет его. Однако благородное воспитание одержало верх над материнским любопытством. Она улыбнулась и через открытую веранду прошла в сад.

Панчулидзев вскрыл конверт и прочёл:

«Любезный друг, милый князь Георгий Александрович! Я взламываю печать молчания и пишу к тебе. Ты, верно, уж и не ждёшь от меня письма. Возможно, его и не было бы вовсе, кабы не обстоятельства, о коих сообщу ниже…

Мы, кажется, не видались с тобой лет пять, а будто вечность прошла. Многое случилось в моей жизни. Полагаю, и в твоей судьбе, любезный сердцу моему Георгий, перемен произошло немало…»

Панчулидзев перевёл дух и снова уткнулся в письмо:

«Конечно, многое мог бы рассказать при встрече, но, боюсь, в ближайшее время она будет невозможна. На днях я получил новое назначение и вскоре отправлюсь в Северо-Американские Соединённые Штаты. Буду служить в дипломатической миссии в Вашингтоне, помощником тамошнего поверенного – барона Стекля. Мне должно бы радоваться сему обстоятельству, ведь исполняется заветная мечта – побывать за океаном, увидеть страну индейцев, золотоискателей и пионеров… Но я уезжаю из России с тяжёлым сердцем и каким-то недобрым предчувствием. Скажу одно: я, сам того не желая, оказался втянутым в одну дурно пахнущую историю. Как выйти из неё, пока не ведаю. Думаю, mon ami[12], вскоре может потребоваться твоя помощь… Как оказалось, положиться мне не на кого, кроме тебя да ещё двух-трёх людей, которым доверяю… Ты сумеешь куда больше узнать от графини Радзинской, в Санкт-Петербурге, на Большой Морской. Покажи ей условный знак. Его ты отыщешь в нашем старом тайнике. Помнишь стоянку вождя делаваров? Не сочти меня, князь, мистификатором, впавшим в детство. Это всего лишь предосторожность, вызванная необходимостью. Прошу, доверяй лишь тем, у кого будет такой же знак, как тот, что оставляю тебе. И ещё, прошу, прочтя письмо, уничтожь его немедленно. Vale![13] Прощай и молись за меня и за Россию! Твой Николай Мамонтов».

Письмо взволновало Панчулидзева: «Экими загадками ты говоришь, мегобари[14]… Что такое могло с тобой приключиться и чем я – отчисленный студент – могу помочь тебе, помощнику посланника, в твоём американском далеке?..»

Панчулидзев свернул письмо и спрятал в карман сюртука: «Что хотел сказать этим письмом Николай? Что за графиня Радзинская, которая должна мне поведать что-то тайное?..» – терялся в догадках Панчулидзев.

Однако письмо призывало к действию. Надо было найти знак, о котором писал Николай. Панчулидзев, конечно, помнил их детские игры в индейцев… Они устраивали шалаши, наподобие вигвамов, раскрашивали лица охрой, стреляя в галок и ворон из самодельных луков… Устраивали тайники в укромных уголках родительских имений… Но о каком из тайников идёт речь в письме?

Он вышел в сад и пошёл по яблоневой аллее, шурша опавшими листьями. Там, где сад переходил в заброшенный парк, он едва не столкнулся с сёстрами и Натальей Григорьевной. Они о чём-то оживлённо разговаривали. Панчулидзев свернул на боковую аллею и осторожно обошёл дам, стараясь не выдать себя. Всё это напомнило ему игры в индейцев, когда они учились ходить бесшумно, ступая с пятки на носок и выворачивая стопы внутрь, как это делали краснокожие разведчики.

Он уже знал, куда идёт. В дальнем углу парка, на берегу пруда, росла раскидистая ветла с изогнутым и корявым стволом. Под ней когда-то они с Николаем построили «вигвам вождя делаваров», а в дупле ветлы соорудили тайник, о котором никто не знал.

Он без труда добрался до цели. Пруд зарос камышом. Только в центре виднелось потемневшее зеркало воды. И ветла показалась Панчулидзеву не такой раскидистой, как прежде. А вот дупло, служившее тайником, сделалось шире. Панчулидзев без труда просунул в него руку и извлёк спичечный коробок.

В коробке находился кусочек шкуры какого-то животного. На мездре синей краской была нарисована звезда с острыми и неровными лучами. Он вспомнил: именно так промысловики Российско-Американской компании помечают шкурки морского бобра – калана… Об этом они когда-то читали с Николаем в записках побывавшего в Америке купца Кирилла Хлебникова.

Звёздная метка – вот так пароль!

О Русско-Американской компании Панчулидзеву вскоре довелось услышать во время семейного совета, главной темой которого стало родительское наследство. Панчулидзев заранее содрогался от мысли, что придётся обсуждать этот вопрос с братом и сёстрами, зная, скольких, некогда дружных, родственников навеки рассорили имущественные дрязги.

Всё прошло, к его радости, гладко. Брат и сёстры были взаимно предупредительны и уступчивы. Единодушно решили, что продажей имения займётся Михаил, по долгу службы хорошо знающий всех откупщиков в уезде. У него же в доме будет доживать свой век Фрол. Михаил обязался, сразу же по продаже Лопуховки, выплатить сёстрам и Георгию их долю в наследстве, а до той поры пообещал ежемесячно пересылать младшему брату необходимый пенсион для проживания в столице. Так сказать, в счёт его будущей доли.

В конце разговора Михаил извлёк из секретера пачку бумаг жёлто-серого цвета с затейливыми водяными разводами:

– Брат, – сказал он, протягивая пачку Панчулидзеву, – мы с сёстрами посоветовались и решили, что эти ценные бумаги должны принадлежать тебе.

Панчулидзев принял пачку. На верхнем листе оттиснуто: «Русско-Американская компания. Одна акция на предъявителя. Номинал в 150 рублей». Не удержался от вопроса:

– Откуда акции?

– Нашёл в бумагах у матушки. Там же была записка, что их выиграл батюшка в вист. Если судить по дате, это произошло за два месяца до его гибели…

– Здесь же целое состояние, – Панчулидзев взвесил пачку на ладони.

– Да, – улыбнулся Михаил, – без малого на восемьдесят тысяч…

– А я слышал, что отец был бессребреником…

– Выходит, не совсем так…

– Да это просто матушка наша, царство ей небесное, всегда была рачительной хозяйкой. Кабы она вовремя акции не прибрала, разве бы у батюшки долго такое богатство в руках удержалось… – сказала Нина и тут же устыдилась: – Прости господи, не мне судить…

Михаил строго глянул на сестру, но промолчал.

Панчулидзев обвёл родственников недоумевающим взглядом:

– Почему все акции – мне?

Михаил пояснил:

– Софья, Нина и я – мы все уже определились, у каждого свой дом, своя семья. А у тебя – всё впереди. К тому же у нас в провинции акции продать невозможно, хранить – бессмысленно. А в столице, где главное правление компании и торговая биржа, ты, надеемся, сумеешь распорядиться ими как подобает. Прими, брат, не чинясь, как подарок от нас.

Он обнял Панчулидзева и трижды расцеловал его. Это же сделали сёстры. На том и завершился семейный совет.

А Панчулидзев долго не мог прийти в себя. Он как-то в одночасье стал богат. Правда, пока это богатство было условным, заключённым в ценных бумагах. Однако в старых подшивках газет за 1857 и 1863 годы, найденных в домашней библиотеке, он вычитал, что за каждую акцию тогда давали от 198 до 275 рублей, да ещё выплачивались ежегодные дивиденды по 18 рублей. Нехитрые расчёты убеждали, что его капитал, как минимум, равняется теперь нескольким сотням тысяч рублей серебром – деньги для отставного студента почти немыслимые…

Конечно, Панчулидзев понимал, что надо будет в Санкт-Петербурге нанять умелого маклера и самому приложить некоторые усилия, чтобы получить их наличными, но всё это его не смущало. Он уже мечтал, как снимет квартиру в престижном районе, сходит к модному портному и приведёт в порядок свой гардероб, как непременно продолжит поиск пропавшей Полины.

Образ этой странной и загадочной девушки снова всплыл в его памяти. Теперь он был ещё более окутан флёром романтики и стал ещё притягательнее.

До сороковин со дня смерти Варвары Ивановны Панчулидзев жил в родительском доме, после поочерёдно гостил у Нины, Софьи и Михаила и только на Авдия[15] тронулся в путь…

В доме на Второй линии Васильевского острова Панчулидзева встретили с нескрываемой радостью. Агрипина Фёдоровна Громова, просияв при его появлении, одним духом выпалила, что квартира его, как и было договорено, осталась за ним, что никто о князе в его отсутствие не спрашивал, что она, Громова, словно предчувствовала, что нынче их сиятельство приедет, загодя послала прислугу прибраться у него… Панчулидзев, не утерпев, сообщил о свалившемся на него большом наследстве. Громова тут же, безо всякой предварительной платы, предложила ему перебраться в освободившуюся четырёхкомнатную квартиру на втором этаже, обещая отдельный стол и прочие привилегии, о коих ранее он не мог даже мечтать…

Панчулидзев сдержанно отказался:

– Благодарю вас, сударыня, я ещё не решил, где буду проживать в дальнейшем.

Громова недоумённо поджала подкрашенные губы, но, пересилив себя, натянуто улыбнулась и со словами: «Всегда к услугам вашего сиятельства…» удалилась.

На столе в своей квартире Панчулидзев нашёл свежий номер «Голоса», подивился: «Надо же, госпожа Громова и впрямь не слукавила, предчувствовала мой приезд. Вот и газету свежую оставила…»

Он разобрал саквояж, снял сюртук. Достал письмо Мамонтова, перечёл его. Повертел в руках звёздную метку и спрятал вместе с письмом в резную деревянную шкатулку.

«В ближайшее же время пойду по указанному адресу!» С интересом развернул газету, пробежал взглядом первые полосы, пестрящие сообщениями из жизни двора и великосветского общества. В разделе экономических новостей внезапно наткнулся на объявление: «Главное правление работающей под Высочайшим покровительством Российско-Американской компании имеет честь сообщить о том, что ежегодное собрание акционеров компании состоится в Доме у Синего моста (Набережная реки Мойки, 72) сего года, 15 декабря. Начало в три часа пополудни».

«Вах![16] Это же в следующий понедельник… На ловца и зверь бежит…» – подумал Панчулидзев, усмотрев в заметке определённый знак судьбы.

Наутро он отправился на Невский проспект. В магазине модной одежды почти всю имеющуюся наличность потратил на приобретение нового костюма и пальто на меховой подкладке. Оглядев себя в новом наряде, остался доволен: из зеркала на него взирал элегантный молодой мужчина с усами а-ля покойный император Николай Павлович, с высоким челом и ярким румянцем на щеках.

Все преимущества своего нового обличья Панчулидзев в полной мере оценил на собрании акционеров.

К парадному подъезду трехэтажного особняка Российско-Американской компании он подъехал на извозчике без четверти три, и не успел выйти из саней, как дверь перед ним широко распахнул швейцар в старинной ливрее с галунами. Он цепко оглядел посетителя, согнулся в глубоком поклоне и так, до конца не разгибаясь, проводил Панчулидзева до гардероба. Гардеробщик, очевидно, из отставных матросов, гаркнул: «Здравия желаю, ваше высокоблагородие!» и кинулся снимать с него дорогое пальто, принял медвежью шапку и трость. Получив на чай, снова гаркнул: «Рады стараться!» и встал во фрунт.

Всё это, включая титул, которым наградил его гардеробщик, изрядно позабавило Панчулидзева. Он, входя в роль знатной особы, милостиво кивнул старому служаке, прошёл в вестибюль и огляделся.

Ничего не напоминало ему картину, которую Кирилл Хлебников описал в своих исторических записках, прочитанных Панчулидзевым в детстве: ни флагов компании, ни портрета её основателя – иркутского купца Григория Ивановича Шелихова, ни его преемников – голые стены, правда, облицованные дорогим белым мрамором. В расходящихся от вестибюля в разные стороны коридорах пусто и тихо, как в департаменте Министерства финансов, где довелось бывать Панчулидзеву, когда передавал посылку от брата Михаила одному из его приятелей.

– Где будет проходить собрание акционеров, любезный? – обратился он к швейцару:

– В зале на втором этаже, ваше высокоблагородие… – ответил тот.

– Ваше сиятельство… – поправил его Панчулидзев и поднялся по мраморной лестнице.

Зал оказался полупустым. В мягких креслах, стоящих рядами, перед массивным дубовым столом сидело десятка три стариков в вицмундирах и фраках, они о чём-то перешёптывались друг с другом, не обратив на Панчулидзева никакого внимания. По шитью на воротниках и по золоту эполет и галунов он определил, что всё это были люди 4, 5 и 6-го классов, следовательно, те самые «ваши высокоблагородия» и «ваши превосходительства», к коим только что был причислен и он. Панчулидзев уселся в кресло на предпоследнем ряду и стал ждать.

Прошло несколько томительных минут, прежде чем распахнулась боковая дверь и в зал вошли трое мужчин. Все в преклонных летах, двое – в орденских лентах и при орденах, третий в красном мундире сенатора с золотым шитьём на воротнике и обшлагах. Вошедших встретили разрозненными аплодисментами. Пока они устраивались за столом, рядом с Панчулидзевым в кресло опустился опоздавший акционер.

Панчулидзев скосил на него глаза. Это был крепкий старик в морском мундире без эполет, с совершенно лысой головой и седыми бакенбардами. Именно таким Панчулидзев всегда представлял себе «морского волка». Новый сосед заметил взгляд Панчулидзева и неожиданно открыто улыбнулся ему, кивнул, как старому знакомому. Панчулидзев ответил ему лёгким поклоном.

В это время заговорил председательствующий – тучный и с вытянутым лошадиным лицом:

– Господа акционеры, от лица Главного правления нашей компании приветствую вас и благодарю, что вы откликнулись на приглашение…

«Интересно, кто это?» – едва подумал Панчулидзев и тут же услышал шёпот соседа:

– Председатель Главного правления господин Политковский, Владимир Гаврилович…

Панчулидзев даже не успел удивиться способности «морского волка» читать чужие мысли, как тот вполголоса представился:

– Капитан второго ранга в отставке Иляшевич. Столбовой дворянин. С кем имею честь?

– Князь Панчулидзев.

– Польщён знакомством, ваше сиятельство.

Политковский тем временем продолжал:

– …Решением Главного правления дивиденды за этот год выплачиваться не будут…

По залу пробежал лёгкий шум. Раздались возгласы:

– Позвольте, на каком основании?

– Что сие значит, ваше превосходительство?

Политковский отёр покрасневшее лицо платком и поднял руку:

– Не стоит беспокоиться, господа акционеры. Сие мера временная, вызванная необходимостью…

В зале снова зашумели:

– Какая необходимость? Извольте объясниться…

Политковский позвонил в серебряный колокольчик, прося тишины:

– Господа, господа акционеры, ваши тревоги совершенно напрасны, – важно произнёс он. – И лучшее тому подтверждение – продление высочайше дарованных привилегий нашей компании до одна тысяча восемьсот восемьдесят второго года.

Раздались несколько хлопков.

Иляшевич наклонился к уху Панчулидзева и сказал:

– Сии привилегии, князь, должен вам заметить, одна токмо фикция. По ним все расходы на содержание американских колоний будет по-прежнему нести компания, а управление ею великодушно предложено передать главному правителю, от компании не зависящему, но высочайшим повелением назначенному… Алеутов и прочих инородцев приказано с этого года от обязательной работы в пользу компании освободить, налогами не облагать… Потому-то и дивиденды акционерам выплатить нынче не из чего…

– Откуда вам, ваше высокоблагородие, это известно? – поинтересовался Панчулидзев.

– Так ведь нынешние долги компании государь поручил Комитету министров покрывать расходом по смете нашего морского ведомства. А там у меня ещё немало старых сослуживцев осталось… По мнению некоторых из них, сии меры по отношению к компании – не что иное, как попытка обанкротить оную… Конечно, всё можно понять и попытаться объяснить какой-то государственной нуждой, но разве допустимо лишать компанейские магазины их основных поставщиков? Я веду речь об алеутах…

Политковский продолжал убеждать акционеров проявить терпение и не волноваться:

– …в течение срока предоставленных нам и Высочайше утвержденных мнением Государственного Совета привилегий от 2 апреля сего года производятся выплаты Государственным казначейством в сумме двести тысяч рублей на покрытие издержек по исполнению административных обязанностей компании… Долг компании в казну в семьсот двадцать пять тысяч рублей со счетов компании тем же Высочайшим повелением сложен…

Панчулидзев совсем запутался в этих цифирях.

– Господин Иляшевич, не знаете ли вы, сколько нынче стоят акции компании?

Иляшевич, похоже, знал обо всём:

– Акция ста пятидесяти рублевого номинала на бирже торговалась вчера за сто рублей. Нынче, думаю, столько же… А позвольте полюбопытствовать, князь, вы продаёте или покупаете?

Панчулидзев окинул Иляшевича испытующим взглядом. «Морской волк» вызывал доверие.

– Я хотел бы продать большой пакет акций, доставшихся мне по наследству. Сударь, не посоветуете ли вы мне, к кому можно обратиться с этим?

Иляшевич покачал головой:

– Ой, не ко времени сия затея с продажей, ваше сиятельство. Прогадаете, истинно вам говорю. Разумней бы повременить, подождать лучшего курса…

– И всё же, нет ли у вас на примете человека, достойного доверия…

Иляшевич подумал немного и кивнул в сторону стола:

– Если вы так настаиваете, князь, обратитесь к сенатору. Насколько мне известно, у него на бирже есть свои люди. К тому же он один из членов совета директоров и сам крупнейший держатель акций компании. Посмотрите: вот он сидит справа от господина председательствующего…

Панчулидзев устремил взгляд на сидящего справа от Политковского старца в сенаторском одеянии. Тот во время собрания, казалось, дремал. Но Панчулидзев приметил, что старый сенатор порой молниеносно вскидывал голову на тонкой, как у грифа, шее, обводил острым взглядом присутствующих и снова впадал в прострацию.

– …Нам необходимо избрать нового председателя Главного правления, – перешёл к следующему вопросу Политковский и сразу же предложил: – Главное правление рекомендует на сей многотрудный пост и, к слову, господа, мнение наше поддерживает Комитет господ министров, всем известного Егора Егоровича фон Врангеля, племянника нашего бывшего директора, уважаемого адмирала и члена Государственного Совета Фердинанда Петровича… – и первым зааплодировал.

Когда протокольная часть была завершена и большинство акционеров сгрудились вокруг нового председателя, спеша поздравить его с избранием, Панчулидзев, тепло попрощался с Иляшевичем и направился к сенатору.

Сморщенный, как высохшая груша, старик сидел в кресле, опираясь двумя руками, унизанными сверкающими перстнями, на трость с золотым набалдашником в виде головы Люцифера, голова его подёргивалась, веки были закрыты. Панчулидзев кашлянул и отрекомендовался. Старик пошамкал губами, но глаз не открыл. Панчулидзев представился ещё раз, едва не прокричав свой титул и имя.

Сенатор наконец открыл глаза, по-птичьи резко вскинул голову и уставился на него бесцветным пронзительным взором:

– Что вы хотите, молодой человек? – проскрипел он.

Панчулидзев вкратце изложил своё желание продать акции.

Сенатор заметно оживился:

– О какой сумме идёт речь?

Панчулидзев назвал цифру. Сенатор неожиданно ловко щёлкнул пальцами. Из толпы акционеров тотчас вынырнул немолодой, но по-юношески вертлявый господин в коричневом сюртучке и клетчатых брючках и приблизился, подобострастно кланяясь.

– Наум Лазаревич, прошу, уделите князю внимание, у него есть для вас одно интересное дельце…

Вертлявый господин преданно закивал и, пятясь, сильно картавя, заверил:

– Будет исполнено в самом лучшем виде, ваше высокопревосходительство.

Панчулидзев сдержанно произнёс:

– Благодарю и остаюсь обязанным вам…

Сенатор растянул сморщенные губы в подобие улыбки, но взгляд у него остался пронзительным:

– Что вы, князь, какие обязательства… Помогать добропорядочным молодым людям – вот единственное занятие, приносящее нам, старикам, истинное удовольствие… Мы-то пожили и знаем, что никакая добрая расторжка невозможна без мудрого совета и требует определённой savoir faire[17]. Купить подешевле, продать подороже – вот главный закон, определяющий успех в современном обществе. Помните об этом, молодой человек, и мы непременно с вами сочтёмся…

Сенатор устало закрыл глаза и склонил голову набок.

Панчулидзев отошёл в сторону, где его терпеливо поджидал Наум Лазаревич, сказавшийся маклером Санкт-Петербургской биржи. Они договорились о новой встрече tête-ά-tête[18] и расстались.

Панчулидзев, провожаемый подобострастным швейцаром, вышел на улицу.

Отойдя, он внимательным взглядом окинул Дом у Синего моста и обнаружил, что третий этаж надстроен совсем недавно – он заметно отличается от нижних двух этажей стилем и облицовкой.

Глядя на чёрную воду незамерзшей Мойки, Панчулидзев пошел по набережной, размышляя, что реконструкция особняка компании и заявление Политковского о якобы понесенных убытках как-то плохо вяжутся между собой.

По адресу, указанному Николаем Мамонтовым, Панчулидзев наведался на следующий день после собрания акционеров. Отправился пешком, благо Большая Морская была недалеко от его квартиры. Погода благоприятствовала пешей прогулке: вечером выпал снежок, прикрывший голые булыжниковые мостовые, и сразу придал всему городу обновлённый, праздничный вид.

Особняк Радзинской сразу бросался в глаза эклектичным стилем, вошедшим в моду четверть века назад. Фасад был украшен сложным декором, трёхчетвертными каннелированными колоннами и рустованными пилястрами полукруглого портика. Панчулидзев, в университете увлекавшийся архитектурой, предположил, что и внутреннее убранство дома должно быть пышным и изобиловать мрамором, кариатидами и резными деревянными панелями.

От размышлений о необарокко его отвлекла карета, отъезжающая от подъезда. В окне кареты Панчулидзев успел заметить старика в собольей шубе. «Да это же давешний сенатор из правления Российско-Американской компании…» – удивился он нечаянной встрече.

Но сюрпризы на этом не закончились. На звук колокольчика дверь отворила миловидная горничная. Панчулидзев протянул ей визитную карточку и заявил, что просит у графини аудиенции по делу, не терпящему отлагательств. Горничная приняла у него верхнюю одежду, проводила в гостиную, а сама упорхнула наверх по крутой мраморной лестнице, перила которой поддерживали кариатиды и атланты.

Как и предполагал Панчулидзев, гостиная была декорирована тканями и красным деревом. Он стал разглядывать французские и немецкие гобелены на стенах, изящную мебель из орехового дерева и не сразу услышал шаги за спиной. Однако, обгоняя их звук, до него донёсся аромат жасмина, сандалового дерева и ванили.

Панчулидзев, боясь поверить догадке, обернулся и замер: в трёх шагах от него стояла та, которую он так долго искал – мадемуазель Полина. Она была в строгом чёрном платье с высоким воротником, плотно охватывающим шею. На плечах – кружевная чёрная шаль. Те же волосы цвета спелой ржи, те же зелёные глаза с солнечными пятнышками вокруг зрачков. И всё же это была как будто другая Полина. Она смотрела Панчулидзеву прямо в глаза. И ничего не дрогнуло в её лице, словно не были они вовсе знакомы.

– Здравствуйте, князь, – произнесла она ровным голосом. – Чем обязана вашему визиту?

Панчулидзев смешался: интонация графини подействовала на него, как ушат холодной воды. Он не верил своим глазам и ушам: эту ли женщину он сжимал в своих объятьях?

– Так что привело вас ко мне? – опять безо всяких эмоций переспросила она.

Он наконец совладал с собою, сдержанно поклонился, извлёк из кармана сюртука метку с синей звездой и без слов протянул ей.

Она едва заметно приподняла брови.

– Я знаю этот знак. Подождите, – сказала девушка и вышла из гостиной.

Панчулидзев только тут окончательно опомнился. Достал платок, отёр лицо и стал судорожно думать, как дальше держать себя с нею. Придумать ничего так и не смог.

Полина вернулась с дагерротипом в руках и заговорила с Панчулидзевым уже по-иному – ласковей, как со старым другом:

– Я рада вас видеть, князь. Рада, что за посылкой Николая пришли именно вы… Хотя и не ждала увидеть обладателя пароля так скоро…

– Mersi[19], графиня. Я много думал о вас со дня нашего знакомства… Мне, напротив, показалось, что прошла целая вечность…

Она словно не услышала этих слов:

– Николя совсем недавно был у меня…

Панчулидзев опешил:

– Как? Он давно должен быть в Вашингтоне.

– Helas[20], должна вас огорчить. Он уехал из столицы не далее как вчера. Перед самым отъездом заходил попрощаться. Тогда и попросил меня передать свой дагерротип подателю условного знака. Право же, князь, всё это так похоже на милую детскую игру. Впрочем, Николя всегда был таким выдумщиком…

Панчулидзев принял дагерротип, с которого на него с загадочной улыбкой взирал друг детства.

– И это всё, что просил передать мне Николай? – убирая карточку в карман, спросил он. – Странно, он писал ко мне, уверяя, что от вас я смогу узнать подробности того, что с ним приключилось…

Полина развела руками:

– Нет, больше ничего поведать вам, князь, я не могу. Да и что такого может с моим кузеном приключиться?

– Так, Мамонтов – ваш кузен?

– Как говорится, седьмая вода на киселе… Моя матушка была кузиной его отцу, Михаилу Алексеевичу… Но мы всё равно дружили с Николя. Он меня смешил… – она улыбнулась каким-то своим воспоминаниям и добавила: – Il est si distingué[21]…

– Странно, un ami ďenfauce[22] никогда не рассказывал мне о вас… – задумчиво произнёс Панчулидзев.

Она мило отпарировала:

– И мне о вас он ничего не говорил, хотя ваша фамилия, князь, мне и при первой встрече показалась знакомой. Может быть, чаю изволите?

Усилием воли он подавил в себе желание побыть с нею подольше:

– Благодарю, графиня, я и так рискую показаться назойливым. Может быть, в другой раз, если вы позволите…

– При случае буду всегда рада видеть вас, – она снова стала непроницаемой и отстранённой.

Всю обратную дорогу Панчулидзев размышлял о своём визите к Радзинской, недоумевая, что случилось с нею за прошедшие месяцы: или она так переменилась к нему, или он сам вообразил непонятно что? Не давал ему покоя и полученный дагерротип. Что означает сей подарок, каким образом он поможет раскрыть тайны, которыми пронизано письмо старого друга? Почему Николай оставил дагерротип именно у Полины? Какие отношения связывают их?..

Когда Панчулидзев подошёл к Дворцовому мосту, у него вдруг возникло ощущение, что за ним следят. Он несколько раз внезапно останавливался и озирался по сторонам. Ничего подозрительного не заметил, но странное ощущение так и не оставило его до самого дома Громовой.

В квартире он зажёг лампу и принялся разглядывать дагерротип. Карточка была самой обычной: на лицевой стороне портрет друга, сидящего в мягком кресле с подушкой под голову и какой-то книгой в руках, на обороте – обычная серая картонка: ни одного слова, никакого знака… Он взял лупу и вгляделся в детали.

Прочел золотую тиснёную надпись: «Светопись. Дагерротипная мастерская господина Левицкого». И ниже – адрес, набранный более мелким петитом: «Невский проспект, 28». Панчулидзев знал это заведение, расположенное напротив Казанского собора. Сам фотографировался там при поступлении в университет… Сидел в том же кресле. Высокие подушки охватывали голову, делая попавшего в кресло неподвижным, словно статуя в Летнем саду.

Панчулидзев стал разбирать название книги, которую держал Мамонтов. Надпись была сделана по-английски. С этим языком Панчулидзев был не в ладах, несмотря на свою предрасположенность к языкам, которую отмечали даже профессора в университете. Впрочем, здесь он обошёлся без словаря. На книге значилось: «Walter Scott. The Antiquary». Конечно же, это роман Вальтера Скотта «Антикварий», изданный в шестнадцатом году в Англии. Матушка Варвара Ивановна, великолепно владевшая английским, читала его Панчулидзеву в детстве, сразу же делая перевод. Она пыталась привить Георгию любовь к языку Шекспира и даже заставляла учить наизусть цитируемые в романе стихи.

Панчулидзев поднатужился и припомнил один из эпиграфов, нравящийся Варваре Ивановне: «Я знал Ансельмо. Умный, осторожный, Он с мудростью лукавство сочетал…»

Конечно, Николай неспроста на фотографии сидит с «Антикварием» в руках. Это знак, вне всякого сомнения. Но вот какой?

Панчулидзев стал припоминать сюжет романа, искать в нём какую-нибудь зацепку. Но сколько ни бился, ничего путного в голову так и не пришло, кроме того, что всё в этом романе связано с секретами и разоблачениями, которые герои раскрывали, срывая маски со своих противников. Может быть, и ему следует сорвать маску с фотографии?

Оглядев дагерротип ещё раз, meo periculo[23] он осторожно оторвал картонку, к которой была приклеена карточка. Увидел на её обороте надпись: «Английская набережная, 18. Петербургский частный коммерческий банк братьев Елисеевых. Сейфовая ячейка № 11 (до востребования)».

Как выглядит сейфовая ячейка, каким образом он получит доступ к ней – Панчулидзев не знал. Однако это было уже что-то реальное, и он решил действовать sine mora[24]. Дорожный паспорт был при нём: по возвращении в столицу он ещё не успел снести его в адресную экспедицию. Помимо паспорта, на всякий случай, Панчулидзев прихватил с собой и грамоту на дворянское достоинство и отправился в банк.

В банке он, не впервой за последние дни, убедился, что будь ты хоть семи пядей во лбу, а встретят тебя по одёжке. Новое платье Панчулидзева вкупе с княжеской грамотой произвели на банковского служителя должное впечатление.

Он сразу встал во фрунт и, хотя довольно долго и придирчиво проверял его бумаги, но то и дело извинялся за формальности, неизбежные при подобной, новой для банка, услуге. Удостоверяясь, что перед ним тот самый клиент, на чьё имя открыта ячейка, служитель вручил ему ключ и проводил в комнату для хранения ценностей, где оставил Панчулидзева одного.

С замиранием сердца Панчулидзев раскрыл дверцу своей ячейки и увидел в глубине её небольшую записную книжку. Вещица была дорогой, с золотым обрезом, в зелёном сафьяновом переплёте, с золотой же застёжкой.

Он раскрыл книжку и сразу узнал почерк друга.

Пишу эти записки, не помышляя состязаться с теми, кто полагает себя сочинителями, одарёнными талантом связывать буквы в слова, а слова соединять в предложения. Доверяю бумаге мои мысли и чувства с одной целью: лучше разобраться в том, что со мной произошло и что может ещё произойти в дальнейшем.

Вести дневник, как это принято у многих людей моего круга, мне лень, да и полагаю бессмысленным это занятие. Станешь писать в дневнике хулу на сегодняшний день, желчно высмеивать всё происходящее, самому после будет стыдно за подобную оценку; если же, напротив, будешь смотреть на окружающее восторженно, через розовые стёкла, неизбежно утратишь честный взгляд на вещи и события, что не менее постыдно…

Посему и избрал я род записок, где, не особенно привязываясь к хронологии событий, без обязанности ежедневно отчитываться в каждой мелочи, надеюсь остаться в должной мере справедливым к себе и к другим.

…Всё началось в университете, со встречи с Профессором (буду называть его именно так, ибо он вряд ли повинен в чём-то худом, скорее всего искренне заблуждающийся или чрезмерно доверчивый человек, как и я в недавнем прошлом).

Нашу встречу я запомнил в подробностях, точно она случилась вчера.

В переполненной аудитории нашего историко-филологического факультета, где помимо нас, студентов, сошлись, как нарочно, ректор Альфонский, старичок генерал – попечитель университета, профессора Чичерин и Сергиевский, какие-то незнакомые мне два батюшки с животами непомерных размеров (для всех них впереди были поставлены мягкие стулья с высокими спинками), необычно широко шагая, появился маленький человек с непропорционально большой головой, смуглым лицом, в очках синего цвета. Он взошёл на кафедру и заговорил быстро, как будто экспромтом, с заметным южнорусским акцентом:

– Милостивые господа, чтобы войти в интересы нравственной жизни русского народа, надобно сначала разобраться в истории философии… При взгляде на любой предмет у нас невольно родится вопрос: от чего он произошёл, какие его свойства? То есть самый простой анализ вещей, подлежащих нашему чувству, приводит нас к размышлениям о причинности и свойствах. Но свойства вещей постоянно изменяются, и ни одной вещи мы не можем приписать какого-то постоянного, несокрушимого качества. Вода делается паром, пар сгущается в облако, облако со временем разрешается водой…То же и во внутреннем мире духа человеческого. Воображение строит образы, но рассудок разбивает их; чувства наши враждуют с холодным рассудком, а рассудок никак не может примириться с тем, что мы называем совестью. Как подчинить мышлению эти непрерывные изменения вещей, как примирить с разумом все названные противоречия? Где найти точку опоры? Если огонь погас, то он перестал быть огнём, а если он – огонь, то не должен гаснуть. Так, подступая с анализом к простым выражениям обыденного смысла, мы встречаемся с философией, которая пытается примирить те противоречия, что открываются в вещах мыслящему духу…

Я слушал Профессора, затаив дыхание, я даже не вёл конспекта, чтобы не потерять нить его мысли, вьющуюся, казалось, бесконечно. Его интеллект потряс моё воображение. Это был человек из другой сферы. С такими людьми мне не доводилось сталкиваться прежде. Не удивительно, что я сделался самым преданным его учеником и поклонником, который ловил каждое слово, срывающееся из уст своего кумира.

На третьем курсе и он обратил на меня внимание. Стал приглашать для философских бесед, давал почитать книги мудрецов древности и современных мыслителей: от Гераклита до Фихте, от Платона и Аристотеля до Гегеля, Гербарта и Шеллинга.

– Каждая система есть ступень той бесконечной лестницы, по которой мыслящий дух человека восходит до самосознания, – вещал мой ментор. И я безоговорочно верил ему.

Ближе к концу четвёртого курса наши отношения стали совсем доверительными. Я был даже удостоен приглашения к Профессору на обед, где был представлен его дородной и немногословной супруге и сухопарым дочерям, не вызвавшим во мне интереса, на который их родители, возможно, рассчитывали. Тем не менее обед, хотя и не столь хлебосольный, как принято у нас в имении, прошёл чинно и благородно.

После десерта Профессор пригласил меня в свой кабинет. Я вошёл в него с понятным трепетом и душевным волнением: ведь именно здесь рождаются могучие идеи, которыми поражает он нас, своих учеников. Мне сразу бросился в глаза висящий в простенке между книжными шкафами портрет европейского рыцаря в шапочке и в мантии, из-под которой виднелись стальные латы. Подойдя поближе, я прочёл подпись, сделанную рукой Профессора: «Фердинанд герцог Брауншвейг-Люнебургский, великий мастер всех соединённых лож».

Профессор пригласил меня присесть в кресло и начал речь издалека.

– Человек есть мера вещей, – напомнил он мне высказывание Протагора и спросил: – Нравственно облагораживать людей и объединять их на началах братской любви, равенства, взаимопомощи и верности – не это ли, мой юный друг, лучшее предназначение человека мыслящего?

Я согласно кивнул, ещё не понимая, к чему он клонит, а Профессор продолжал:

– В Евангелии от Марка говорится: «Вам дано знать тайны Царствия Божия, а тем внешним всё бывает в притчах, так что они своими глазами смотрят, и не видят; своими ушами слышат, и не разумеют…». Понятно. Послушайте одну притчу.

Когда царь Соломон, которому повиновались духи, поручил зодчему Адонираму управлять всеми работами, число строителей храма достигло уже трёх тысяч. Чтобы избежать путаницы при раздаче денег, Адонирам разделил своих людей на три разряда: учеников, подмастерьев и мастеров. Разряды эти можно было узнавать только при помощи тайных знаков, слов и прикосновений. Однажды трое подмастерьев, решив поскорее стать мастерами, устроили в храме засаду. Они подстерегли Адонирама, чтобы выпытать у него высший мастерский пароль. Когда Адонирам появился у южного входа, один из них вышел из-за укрытия и потребовал секретный пароль. Адонирам отказался сообщить подмастерью высокие тайные знаки, и тут же подмастерье ударил его по голове линейкой. Адонирам бросился к западной двери, но и там его ждал заговорщик, который нанёс удар в сердце остроконечным наугольником. Собрав последние силы, Адонирам хотел спастись через последнюю, восточную, дверь, но третий убийца добил строителя мастерком. Когда на город опустилась мгла, подмастерья унесли тело Адонирама на Ливанскую гору, где и закопали, отметив место ветвью акации. Но посланные царем девять мастеров обнаружили могилу, легко выдернув ветку из покрытой мохом земли. Они разрыли землю и увидели тело. Один из мастеров коснулся мёртвого Адонирама ладонью и сказал: «Макбенак! Плоть покидает кости!» И тогда было условлено, что слово это останется впредь между мастерами вместо утерянного со смертью Адонирама пароля. Девять строителей, обнаруживших кости, в один голос воскликнули: «Благодарение югу, наш мастер имеет мшистый холм!»

Профессор на минуту умолк, пытаясь понять, какое впечатление произвела на меня притча. Очевидно, впечатление было благостным. Он сказал:

– И сегодня есть мастера, знающие тайну, желающие открыть её посвящённым. Полагаю, что вы, мой мальчик, могли бы стать одним из них. Одним из нас! – сделал он ударение на последнем слове.

Кого из молодых людей не соблазнят подобные предложения, пронизанные моральными постулатами и тайной? Конечно, я согласился, спросив лишь об одном, не противоречит ли сие общество власти Государя императора и процветанию империи…

Профессор улыбнулся:

– Цель наша не противоречить власти, данной от Бога, а бороться с пороками общества. Давайте помолимся, мой мальчик, – заключил он наш разговор и прочёл молитву: – Отче Вселенной, Ты, которому все народы поклоняются под именами Иеговы, Юпитера и Господа! Верховная и первая причина, скрывающая Твою божественную сущность от моих глаз и показывающая только мое неведение и слабость, дай мне в этом состоянии слепоты различать добро от зла и оставлять человеческой свободе её права, не посягая на Твои святые заповеди. Научи меня бояться пуще ада того, что мне запрещает моя совесть, предпочитать самому небу того, что она мне велит!

Позже, когда я познакомился с книгами, которыми в изобилии снабдил меня Профессор, я понял, что он – розенкрейцер, или «вольный каменщик», член тайной ложи, к вступлению в которую и начал меня готовить.

Подготовка заняла около полугода. В начале мая, незадолго до окончания университета, Профессор объявил мне день посвящения.

Он приехал за мной в карете. Когда я забрался в неё, мне тут же завязали глаза и долго везли куда-то. Там, где карета остановилась, Профессор помог мне выйти и повёл за руку по аллее. Я явственно слышал хруст гравия под каблуками наших башмаков. Потом мы спустились по гулким ступеням. На меня повеяло сыростью и плесенью. Рядом раздались негромкие голоса. Чьи-то руки ловко сдернули с меня сюртук, жилет, развязали галстук и расстегнули ворот рубашки. Затем закатали штанину на левой ноге до колена, сняли с моей правой ноги ботинок и чулок. Я почувствовал, что ногу мою погрузили во что-то мягкое, очень похожее на домашнюю туфлю. На шею мне накинули волосяную петлю.

– Ничего не бойтесь, – подбодрил меня Профессор.

Я промычал что-то вроде того, что ничего не боюсь и готов ко всему.

Крепкие руки подхватили меня под локти и повели. Снова были ступени. Но на этот раз мы двигались наверх. Скрипнула дверь, и мы очутились в большой зале – я поймал себя на мысли, что даже с завязанными глазами могу как-то ориентироваться в пространстве. В нём было многолюдно. Хотя все молчали, но я ощущал их присутствие.

Внезапно мне в грудь уткнулись три острых клинка, и кто-то старческим надтреснутым голосом спросил:

– Брат, нет ли чего-нибудь между «нами» и «мною»?

Я уже знал, какие вопросы будет задавать мастер, и выучил слова, что нужно мне ответить:

– Есть, достопочтенный, – произнёс я как можно торжественней.

– Что же это такое, брат?

– Великая тайна, достопочтенный.

– Какая это тайна, брат? – вопрошал надтреснутый голос.

– Каменщичество.

Голос умолк, а клинки глубже вонзились мне в грудь.

– Итак, вы, я полагаю, масон? Почему вы сделались масоном? – выдержав паузу, спросил меня мастер.

– Достопочтенный, я вступаю в масоны для тайны и чтобы из мрака тотчас перейти в свет, – как по писаному ответил я.

– Как готовили вас?

– Я не был ни раздет, ни одет, ни босой, ни обутый, с меня убрали всякий металл, я был с завязанными глазами, с верёвкой на шее. Меня повели к дверям ложи в неподвижно-подвижном положении, под руку с друзьями, в которых я узнал потом своих братьев.

– Как вы вошли? – продолжил мастер ритуал.

– По острию меча, которое приставили к моей обнажённой груди.

– Чего вы желаете больше всего?

– Быть приведённым к свету, – ответил я.

При этих словах с глаз моих сняли повязку и я увидел напротив себя трёх братьев, направивших в грудь мою обнажённые мечи. На лицах их были маски. Они опустили клинки, сняли с моей шеи верёвку. Вперёд выступил почтенный старик, тоже в маске. Он был в фартуке, на котором были изображены символы фармазонов: треугольник с глазом внутри и циркуль. Мастер взял меня за правую руку и посвятил в сан подмастерья. Затем, после ритуальной беседы, я встал на колени и, положив руку на раскрытую Библию, поклялся свято хранить секреты ложи. Как сейчас помню эти страшные клятвы: «…Пусть моё тело разрежут пополам, мои внутренности сожгут, а пепел развеют по лику Земли, если я не оберегу от профанов масонские секреты, если не сохраню братскую верность другим мастерам…»

Помню в голове у меня, несмотря на торжественность церемонии, промелькнуло, что как-то не вяжутся слова о покорности ложи законам Божьим с тем, что Папа Пий IX обрушивался с проклятиями на масонство в своих посланиях за 1864 и 1865 годы. Но тут один из надзирателей (помощников мастера, стоящих от него пообочь) вручил мне передник, который я тут же надел на себя под аплодисменты братьев.

– Братья! – обратился ко всем мастер. – Помолимся великому и всеобщему архитектору мира и строителю человека, о благословении всех наших предприятий, о том, чтобы новый друг стал нашим верным братом, чтобы ниспослал он мир и милость и сделал нас причастными к божественной природе. Благословение небес да сниидет на нас и на всех истинных каменщиков, и да украсит оно и обновит нас всеми нравственными и общественными добродетелями!

– Аминь! – воскликнули братья и я с ними в один голос, затем все принялись снимать с себя ордена, знаки, запоны.

Церемония была завершена.

Я стал масоном. Но видимым образом ничто в моей жизни в ближайшие месяцы не изменилось. Я побывал на двух собраниях вместе с Профессором и другими братьями. На одном из собраний подверглась поруганию книга «Масон без маски, или Подлинные таинства масонские, изданные со многими подробностями точно и беспристрастно». Принадлежала она перу некоего Уилсона и была в 1784 году переведена с французского.

– Это мерзкий памфлет на наши ложи! Ритуал в нём искажается, а смысл таинств извращён! – возмущался Профессор. – Профаны, любопытствующие наши дела, никогда слабые очи ваши не узрят оных! Вы и того не узнаете, как поют фреры![25]

Какими делами занимается ложа, я в эти месяцы так и не узнал. Всё, что мне было открыто, это несколько условных знаков и рукопожатий да два тайных слова, по которым узнаю я братьев моих, смогу судить об их положении в ложе. Но ничуть не приблизился я в своих познаниях к главной цели, о которой писал основатель масонства в России Елагин – «сохранение и предание потомству некоторого важного таинства от самых древнейших веков и даже от первого человека до нас дошедшего, от которого таинства может быть судьба целого человеческого рода зависит, доколе Бог благоволит ко благу человечества открыть оное всему миру».

Наиболее часто повторялись на этих собраниях слова основателя московской ложи Шварца: «Человек в настоящее время – гнилой и вонючий сосуд, наполненный всякой мерзостью. Таким он стал со времени грехопадения Адама, от премудрости которого осталась одна только искорка света, перешедшая к еврейским сектам ессеев и терапевтов, а от них к нам, розенкрейцерам. Надо сделаться безгрешным, каким был Адам до падения, а для этого необходимо самоусовершенствование».

Сосудом, наполненным мерзостью и вонью, я себя, при всём уважении к магистру, не ощущал, но самосовершенствоваться был готов…

События стали развиваться стремительно, когда я окончил курс университета. Неожиданно для себя самого получил назначение в Восточно-Азиатский департамент Министерства иностранных дел. Ещё большее изумление вызвало то, что должность моя соответствовала чину титулярного советника, равного чину самого Профессора. Ни связей, ни родства в высшем свете я не имел, посему воспринял сие назначение не чем иным, как чудом. Об этом и сказал Профессору при прощании. Он в ответ только загадочно улыбнулся и повторил своё любимое изречение:

– Профаны, любопытствующие наши дела, никогда слабые очи ваши не узрят оных!

Ещё он снабдил меня письмом к одному сюверьяну[26], живущему в столице.

– Вас ждут большие дела, мой мальчик! Надеюсь, что вы не подведёте моё доверие! – такими словами Профессор проводил меня.

Большие дела не заставили себя ждать. Сюверьян вскоре после нашего знакомства представил меня венераблю[27]. Это был древний старец в шитом золотом придворном вицмундире. Его лицо скрывала маска. Он едва мог шевелить губами, но глаза из-под маски буквально сверлили меня.

– Свет мастера – это видимая темнота, – припав ухом к губам старца, озвучил сюверьян слова его. – В этом мире всё не такое, каким кажется. Люди не видят видимое. Лучше всего сокрыто то, что на виду. Вы скоро, молодой человек, сможете видеть то, что сокрыто от остальных. Помните о клятве, данной ложе…

Через полгода я опять-таки неожиданно получил назначение в нашу миссию в Вашингтоне. Это в мои-то лета! Сюверьян поздравил меня с этим и без обиняков пояснил, что назначением и чином я обязан ложе, что посланник барон Стекль – человек нашего круга и что я должен полностью доверять ему и выполнять безоговорочно все его распоряжения…

– Но это не требует особых разъяснений, сударь, – сказал я. – Это мой служебный долг, и я исполню его безукоризненно, как велит присяга, данная нашему Государю…

Сюверьян строго посмотрел на меня и сказал довольно резко:

– Запомните, фрер: присяга ложе выше всех остальных присяг.

В департаменте мне сообщили, что мой отъезд в Америку отложен до прибытия в Санкт-Петербург господина полномочного посланника Стекля, от коего я и получу дальнейшие распоряжения.

Барон Стекль прибыл в самом начале декабря, но встретился со мной не сразу, а только дней через десять по приезде. Как мне объяснил директор департамента, Стекль был занят, наносил важные визиты. Позже я узнал, что он был дважды удостоен Высочайшей аудиенции и трижды беседовал с глазу на глаз с нашим министром, князем Горчаковым…

Когда мы наконец встретились, барон излучал само благодушие и любезность. Он поздоровался со мной условным рукопожатием, давая понять, что знает, кто я, доверяет, и заговорил по-французски:

– Господин Мамонтов, вы послезавтра отправитесь в наши колонии на Аляске. Вам надлежит, не производя лишнего шума, изучить обстановку в Новоархангельске и возможную реакцию тамошних жителей и главное – правителя колоний князя Максудова, на случай, если колонии в ближайшее время будут переданы Северо-Американским Соединённым Штатам. Информация эта совершенно секретная, и вам не стоит напрямую заговаривать о такой возможности ни с самим князем, ни с его сотрудниками, дабы не вызвать паники среди владельцев акций Российско-Американской компании и противников сей сделки как в России, так и за её пределами.

Я онемел, не находя что ответить.

Стекль перешёл вдруг на немецкий язык, очевидно, желая проверить мои познания в нём:

– После того как исполните сию миссию, отправляйтесь в Вашингтон, куда и я надеюсь к тому времени прибыть. Детали ваших действий на Аляске обсудим завтра. А пока потрудитесь получить все необходимые бумаги у товарища министра иностранных дел, его превосходительства господина Вестмана, проститесь с родными.

Я поблагодарил его по-английски, сказав, что уже простился со всеми родственниками. Чтобы не выдать волнения, охватившего меня после известия о возможной продаже Аляски, спросил как можно непринуждённее:

– Как вам показался Санкт-Петербург, ваше высокопревосходительство, после возвращения?

Стекль отвечал, что столица российская за три года расцвела и всё более напоминает ему Вену, родной город его отца.

– Впрочем, – добавил он, – что-то в нынешнем Санкт-Петербурге есть и от Рима, где когда-то жил мой дед по матери.

Мы ещё поговорили о вещах, не связанных со службой, и расстались.

Всю ночь я не находил себе места: как можно продавать Аляску? Это же русская земля! Знает ли о предстоящей сделке Государь? Насколько правомерна она? Может ли вообще быть правомерной передача отеческой земли иноземцам? Имею ли право я участвовать во всём этом, не предав своей отчизны и данной клятвы?

«…Пусть моё тело разрежут пополам, мои внутренности сожгут, а пепел развеют по лику земли, если я не оберегу от профанов масонские секреты, если не сохраню братскую верность другим мастерам…»

Сейчас я уповаю только на Бога Всевышняго и молю его: Боже! Дай мне разум и душевный покой принять то, что я не в силах изменить, мужество изменить то, что могу, и мудрость отличить одно от другого…

Кирпичи сами собой на голову не падают. Эту банальную истину Панчулидзев постиг на следующий день после прочтения записок Мамонтова.

Утром он отправился на биржу, на встречу к Науму Лазаревичу.

Не успел Панчулидзев сделать и пары шагов с крыльца, как прямо перед его носом просвистел кирпич, бухнулся о мостовую и разбился вдребезги, засыпав новые башмаки рыжими осколками. Панчулидзев прижался к стене и испуганно вытаращился наверх. В первое мгновение ему показалось, что кто-то, свесившись с крыши, наблюдает за ним. Он сморгнул, снова воззрился наверх и ничего не увидел. Но снег, слетавший с крыши, подсказывал, что там кто-то есть.

Панчулидзев взревел от ярости, бросился в подъезд и так быстро, как позволяло тяжёлое меховое пальто, поднялся на верхний этаж. Чердачная дверь была открыта. Ржавый замок висел на скобе. Тяжело дыша, Панчулидзев по скрипучей лестнице влез на чердак, огляделся. Никого.

Он высунул голову в круглое окно. На крыше тоже никого не обнаружил, но к карнизу тянулись от окна, пересекаясь друг с другом, цепочки крупных следов. Пока он, вглядываясь в них, гадал, кому они могут принадлежать, сзади скрипнула чердачная дверь и со стуком захлопнулась. По лестнице загрохотали каблуки.

Панчулидзев метнулся к двери. Она оказалась запертой. Убегавший успел продеть в скобы дужку замка. Панчулидзев подёргал дверь, отступил и ударил в неё с размаху. Вместе с выбитой дверью вывалился в подъезд. Поднялся, потирая ушибленное плечо, прислушался. В подъезде уже было тихо. Преследовать неизвестного, похоже, не имело смысла.

В расстроенных чувствах, весь перепачканный, он вернулся к себе. Почистил пальто, умылся, думая только об одном: кто и зачем покушался на его жизнь?

Идти на встречу с маклером совершенно расхотелось. Но отменить её было нельзя, и Панчулидзев вышел из дома. Однако чувство тревоги не покидало его. По дороге он старался держаться подальше от зданий, пристально вглядывался в прохожих – в каждом мерещился враг.

На бирже, несмотря на утро, было оживлённо.

Панчулидзев здесь оказался впервые. Он с интересом разглядывал большой четырёхугольный зал, в котором рядами стояли стулья. На них с непроницаемыми лицами восседали старшие маклеры, прислушиваясь к раздающимся то тут, то там предложениям ценных бумаг. Маклеры помоложе метались по залу, как угорелые. Они всем своим видом демонстрировали свою значимость, выкрикивая котировки продаваемых и покупаемых акций. На стене висела большая графитовая доска, на которой мелом записывались столбики непонятных Панчулидзеву цифр. Выше доски размещались часы с огромным циферблатом. На противоположной стороне поверху шла тесная галерея, очевидно, для публики. На неё Панчулидзев и поднялся в надежде оттуда разглядеть Наума Лазаревича среди этого людского скопища.

Не успел Панчулидзев подняться наверх, как маклер сам разыскал его.

– Здравствуйте, ваше сиятельство, – весело поблескивая маслянистыми глазками, сказал он, пожимая ему руку. Рукопожатие Наума Лазаревича было совсем иным, чем при первой встрече, – уверенным и крепким. От былой вертлявости маклера не осталось и следа. Чувствовалось, что здесь он – в своей стихии.

– Вижу, ваше сиятельство, вам всё внове, – заметил он со своим своеобразным акцентом. – О, биржа – это вряд ли создание Божье. Но какое это великое создание! – в его голосе звучали торжественные нотки. – Биржа – это особый мир, дорогой князь. Aureum quidem opus[28]… Здесь происходит множество всего: удивительного и трагического. Я видел, как за один, всего за один час миллионщики становились нищими, а человек без особого достатка делался обладателем огромного состояния. И самое главное, никто, даже дьявол, вам не объяснит, по какой это случилось причине… Биржевые слухи правят миром! Раз! И акции взлетели до небес, какой-то счастливчик успел получить свой барыш. Два – и то, что стоило десятки тысяч, уже не стоит и ломаного гроша… Слушайте старого Наума, он знает что говорит… Впрочем, время – деньги! Пойдёмте, ваше сиятельство, обсудим нашу проблему… – Наум Лазаревич сделал ударение на слове «нашу», что резануло слух Панчулидзева, однако он благоразумно промолчал.

Они спустились в зал. Наум Лазаревич отворил одну из многочисленных боковых дверок. В небольшой комнате, перегороженной конторкой, восседал молодой человек, удивительно похожий на Наума Лазаревича. «Наверное, сын…» – подумал Панчулидзев. Наум Лазаревич сделал молодому человеку едва заметный знак, и тот, поклонившись Панчулидзеву, быстро вышел из комнаты.

– Денежные вопросы лучше решать без свидетелей, не правда ли? – Наум Лазаревич таинственно улыбнулся, обнажая жёлтые, неровные зубы и воспалённые десна.

Панчулидзев достал из пакета акции, протянул их маклеру.

Наум Лазаревич долго и внимательно разглядывал ценные бумаги, смотрел на водяные знаки на просвет лампы, шевелил губами, как будто что-то подсчитывая. Затем так же долго писал расписку и перечитывал её, словно боясь ошибиться. Наконец отдал расписку Панчулидзеву со словами:

– Попробую для вас что-то сделать… Замечу, что это будет в нынешних обстоятельствах непросто. Но я попытаюсь, попытаюсь… Конечно, только ради лица, хлопотавшего за вас… И вы очень, очень правильно поступили, что по совету упомянутого лица обратились именно ко мне. – Наум Лазаревич заговорщически приблизился к Панчулидзеву и свистящим шёпотом спросил: – Простите моё любопытство, дорогой князь, что именно вы собираетесь делать со всем этим богатством, когда оно-таки будет реализовано? Надеюсь, вы не положите его в кубышку? Деньги в кубышке лежать не должны. Деньги должны делать деньги. Уж поверьте, я что-то понимаю в том, что говорю. Вот упомянутое прежде знатное лицо, известное вам, например, вложило весь свой капитал в железнодорожные концессии. Сейчас все умные люди так поступают. За этими железными дорогами – будущее… Вы, надеюсь, меня понимаете правильно?

Панчулидзев рассеянно кивнул и отстранился: Наум Лазаревич уже начал раздражать его своими советами. Да и упоминание о сенаторе было неприятно.

Наум Лазаревич, не найдя в нём благодарного слушателя, закончил довольно сухо:

– Зайдите через неделю-другую, ваше сиятельство. Впрочем, если наше дельце выгорит раньше, я сам извещу вас об этом…

Панчулидзев отправился домой. На душе у него по-прежнему кошки скребли. Конечно, это вполне объяснялось утренним происшествием, но внутренний голос подсказывал Панчулидзеву, что сегодня случится ещё что-то неприятное.

Он вошёл в квартиру и сразу почувствовал что-то неладное. Огляделся – все вещи были на своих местах. Однако ощущение, что здесь побывал кто-то чужой, буквально витало в воздухе. Панчулидзев прошёлся по комнатам, провёл пальцами по корешкам книг на полке. Пошелестел газетами на столе. Взгляд его упал на резную шкатулку. Он открыл её. На дне сиротливо лежала звёздная метка, а письмо Мамонтова исчезло.

Панчулидзев судорожно принялся искать его в ящиках стола, среди книг, в надежде, что сам взял письмо из шкатулки, перепрятал и просто забыл об этом. Он обшарил всю квартиру, но письма не нашёл.

Он спустился в лакейскую и спросил слугу, обычно убиравшего у него, был ли тот сегодня в квартире. Получил отрицательный ответ. Узнал у швейцара и Громовой, не спрашивал ли его кто-то нынче. И хозяйка, и швейцар в голос заверили, что никто не спрашивал, и вообще чужих людей сегодня не было.

Панчулидзев снова поднялся к себе и заметался по квартире. Его пробил холодный пот. Запоздало вспомнилась просьба Мамонтова уничтожить письмо сразу по прочтении. Конечно, ничего особенно секретного в нём не было, но там был адрес Радзинской. Он заскрежетал зубами от мысли, что теперь кто-то чужой и недобрый узнает адрес Полины, проведает о её знакомстве с Мамонтовым, доверившим и ей какие-то секреты. То, что нынешние происшествия связаны с Мамонтовым, Панчулидзев уже не сомневался. Тайное общество, письмо Николая и его записки, разглашающие масонские секреты… Всё это вполне могло послужить поводом для охоты за Панчулидзевым как посвящённым в эту тайну. И впервые за этот день он испугался по-настоящему. Не за себя самого, а за Полину: и ей теперь угрожает опасность!

Он торопливо оделся и бросился к её дому, с одним желанием – предупредить, защитить, спасти…

Полины дома не оказалось. Знакомая горничная сказала, что графиня в гостях и обещалась быть поздно.

Панчулидзев несолоно хлебавши вернулся к себе.

Снимая пальто, машинально проверил карманы. В одном из них обнаружил книжку в зелёном переплёте. Сначала обрадовался находке и тут же рассердился на себя: ведь опять не выполнил ещё одну просьбу Мамонтова – не сжёг эти его записи.

Он тут же спустился в истопницкую, где на удачу никого не оказалось. Панчулидзев открыл дверцу печи и стал вырывать из записной книжки листы и бросать их в огонь. В последнюю очередь он отправил в топку сафьяновую обложку и собрался уже уйти, когда на картонной основе обложки стали проступать буквы.

Панчулидзев схватил кочергу и выгреб горящую картонку из печи, ногой затоптал пламя. С трудом, но разобрал надпись: «Москва. Петропавловский переулок у Хитрова рынка. В трактире “Сибирь” спросить господина Завалишина».

Он несколько раз повторил прочитанное и бросил картонку в огонь. Дождался, пока она сгорит дотла, поворошил пепел кочергой:

«Надо же, шен генацвале[29] Николай, вспомнил ты нашу игру в тайнопись! Мы ведь часто посылали письма, написанные молоком… А прочесть их можно было, только подержав над огнём… Конечно же, ты просил сжечь записки не только затем, чтобы уберечь их от чужих глаз, но и чтобы я смог узнать адрес нового тайника…»

Эта предосторожность друга в свете нынешних событий вовсе не показалась Панчулидзеву излишней.

Полина появилась в его квартире ранним утром. Про такие визиты так и говорят: свалилась, как кирпич на голову. Панчулидзев даже не успел подумать, что своим вчерашним появлением у Радзинской вызвал этот ответный визит. Едва она вошла, как он напрочь забыл обо всём на свете и только растерянно хлопал длинными и густыми, как у девушки, ресницами, вдыхая её такой знакомый аромат, слушая и не слыша слова, которые она выпалила скороговоркой:

– Ах, какой сегодня чудесный день! Снег выпал… Он, вы не поверите, пахнет арбузом! Вы ели когда-нибудь астраханские арбузы, князь? Ах, право, о чём это я? Конечно, ели – вы же родом с Волги, если я, конечно, не ошибаюсь… Куда же вы так надолго пропали, князь?! Это непозволительно – так скоро забывать старых друзей…

Она весело оглядела его с ног до головы, словно наслаждаясь произведённым эффектом, и приказала:

– Помогите же гостье раздеться, дорогой князь. Или мы так и будем стоять в прихожей?

Панчулидзев торопливо помог ей снять кунью шубу, на которой ещё не растаяли снежинки, поискал взглядом, куда её пристроить, и не найдя подходящего места, повесил на спинку стула.

Полина прошла в комнату, огляделась с таким видом, будто впервые оказалась здесь. Спросила неожиданно:

– Что у вас случилось вчера?

Она произнесла вопрос таким тоном, что Панчулидзеву показалось: она знает обо всём и подсмеивается над ним и над его страхами.

Щёки у него вспыхнули, но он сдержался и ответил как можно спокойнее:

– Ничего серьёзного, графиня. Если, конечно, не считать одной мелочи: кто-то хотел меня убить…

Он ожидал, что она поднимет его на смех, и приготовился принять вид недоступный и строгий, но Полина перестала улыбаться, подошла к нему, пристально посмотрела в глаза и спросила встревоженно:

– Вы в самом деле уверены в этом, князь? Что же вы молчите, рассказывайте скорее, что произошло!

Он усадил её на кушетку, устроился рядом и рассказал всё: и о кирпиче, и о пропавшем письме, и о том, что за ним следят, хотя в этом и не был до конца уверен.

– Всё это началось, когда я получил от Николая… – он запнулся: говорить ли ей о самом главном – о записках друга. Взгляд Полины был непривычно серьёзен и полон сочувствия. Это побуждало к откровенности. И Панчулидзев выпалил:

– Я получил от Николая записки, что-то вроде дневника.

– И что?

– Николай признаётся, что вступил в некое тайное общество, где членами очень влиятельные люди. Именно благодаря им он так быстро и продвинулся по службе и получил назначение в нашу американскую миссию. А ещё ему кажется, что направлен он туда с какой-то важной и совсем не доброй целью…

– Что ещё за тайное общество? – дрогнувшим голосом спросила она.

– Николай писал, что это – розенкрейцеры…

Полина усмехнулась:

– Хм, розенкрейцеры… Насколько мне известно, масонов в России давно нет. Ещё со времён императора Александра Павловича…

Панчулидзев настаивал:

– Нет, Николай точно говорил о розенкрейцерах, описал даже ритуал приёма в орден. Он, кажется, очень сожалеет, что совершил столь опрометчивый шаг…

Взгляд у Полины вдруг переменился, стал жёстким, подобным тому, как дрессировщик в цирке следит за прирученным зверем. Она быстро опустила глаза, чтобы скрыть это. Но Панчулидзев и так ничего не заметил и продолжал откровенничать:

– И ещё Николай пишет, что нуждается в моей помощи…

– Где же теперь записки Николя? – вдруг спросила она.

Панчулидзеву показалось, что в её голосе звучат тревожные нотки. Он поторопился успокоить её:

– Я их сжёг. Так мне было велено…

– И что же вы намерены делать теперь? – чуть-чуть разочарованно спросила Полина.

Панчулидзев почувствовал свою значимость и произнёс с некоторым пафосом:

– Поеду к человеку, который передаст мне новый пакет.

– И кто этот человек? – она наклонилась к нему, и её локон, выбившийся из прически, едва не касался его щеки.

Панчулидзев затрепетал, но не отстранился.

– Некий господин Завалишин в Москве… – пролепетал он.

– Как! Сам Дмитрий Завалишин! – вскричала Полина. – Да вы знаете ли, кто это?

Панчулидзев растерянно умолк.

Она вскочила и буквально пролетела по комнате от кушетки к окну и обратно. Остановилась перед ним, теребя ожерелье из гранёного тёмного янтаря, которое очень шло к её волосам цвета спелой ржи, вдруг показавшимся ему пепельными, и светло-коричневому платью. Глаза её горели:

– Так знаете ли вы, кто такой господин Завалишин? – настойчиво переспросила она.

Панчулидзев пожал плечами:

– Не имею чести знать. Что ж с того? Мало ли всяких господ, с кем я до сего дня не знаком…

Полина закипятилась ещё больше:

– Это не просто господин. Это – национальный герой. Вы понимаете, один из тех, кто в двадцать пятом…

Панчулидзев поднялся:

– Вы хотите сказать, один из государственных преступников? – опешил он.

– Horreur ce que vous dittes lά, mousieur![30] – взвизгнула Полина.

Но Панчулидзев был непреклонен в том, что касалось его убеждений:

– Да, все эти деятели, так называемые «декабристы», равно как их либеральные наследники, не что иное, как враги нашего Отечества! – отчеканил он. – Люди, посягнувшие на благословенную монархию и само государство Российское. Они одним своим примером уже расшатывают устои общества, ввергают Россию в революцию. А это… probatum est[31]. Вспомните французов с их гильотиной и иными ужасами!.. Да что там французы! Нам одной Польши предостаточно! Нет, нет и ещё раз нет! Россию революция погубит… И потому место всем смутьянам на каторге! Я бы таких сам, своими руками, будь на то моя воля, препровождал в самую строгую и самую отдалённую темницу… И чтобы никакой амнистии!

– Ах, вот вы как! – она сжала кулачки и бросилась на него, как разъярённая тигрица.

Он едва успел схватить её за руки и притянул к себе. Огромные глаза Полины с золотистыми крапинками вокруг зрачков оказались совсем близко. Он припал к её губам. Они, в первые мгновения неподатливые и жёсткие, вдруг сделались мягкими и раскрылись ему навстречу…

После, когда он помогал ей затягивать корсет и надеть платье, она спросила его вполне миролюбиво:

– Вы разве не читали статью Завалишина в одиннадцатой книжке «Русского вестника» за прошлый год?

– Не читал, – лениво произнёс он. Ссориться больше не хотелось. – И о чём же пишет ваш кумир?

– О наших моряках в Калифорнии. Завалишин плавал туда в 1824-м. У него есть публикации и о форте Росс. Вы слыхали о таком?

– Конечно, слыхал. Это наша колония, принадлежавшая Российско-Американской компании. Кажется, в конце сороковых её продали кому-то из американцев. Как раз накануне золотой лихорадки… Думаю, что эта сделка была большой ошибкой.

– Вот-вот, – обрадовалась Полина. – И господин Завалишин думает так же. Об этом и пишет в своей статье. Вам явно будет о чём поговорить.

Панчулидзев пробурчал:

– Я встречусь с этим господином вовсе не потому, что он о чём-то думает так же, как я, а ради нашего Николая.

Полина, как маленького, погладила его по голове и сделала это так мило, что он даже не обиделся.

– Так, когда мы едем в Москву? – безо всякого перехода спросила она.

– Разве мы едем вместе? – растерялся Панчулидзев.

Полина лукаво улыбнулась и в привычной для себя манере ответила вопросом на вопрос:

– А разве вы этого не хотите?

– Но что скажут ваши родители, как мы объясним им наше путешествие вдвоём?

Она ответила грустно:

– Я уже давно сирота. И потому привыкла отвечать за себя сама…

– Простите, графиня, я не знал…

Они помолчали. И хотя молчание это не было тягостным, Панчулидзев не сразу решился снова заговорить:

– Однако, мадемуазель, noblesse oblige[32], – осторожно заметил он. – Что подумают о нас с вами в приличном обществе: мы ведь – не брат и сестра…

– Ах, князь Георгий, князь Георгий, вы не перестаёте меня удивлять. Ну какой вы, право, дремучий моралист и закостенелый консерватор…

– Позвольте с вами не согласиться, мадемуазель… Традиции и честь – главные понятия, на которых держится всё общественное устройство. Вспомните, как у Пушкина: «И вот общественное мненье, пружина чести, наш кумир, так вот на чём вертится мир!»

– Но, помилуйте, ведь это же такая немыслимая старина… Такой, простите меня, моветон… Мы с вами живём в век свободомыслия и новых нравов! Впрочем, пора обедать… Надеюсь, вы составите мне компанию, милый князь… Ну, перестаньте бычиться и дуться. Если для вас так важно мнение этого пронафталиненного и сплошь лживого общества, тогда говорите всем любопытным, что я ваша невеста…

Он не нашёлся что возразить на это смелое заявление.

Поездку в Москву пришлось отложить, пока не решится вопрос с акциями. Только через полтора месяца, когда Панчулидзев уже начал всерьёз беспокоиться, не обманул ли его Наум Лазаревич, от него пришло известие, что сделка состоялась.

В назначенное время старый маклер передал Панчулидзеву саквояж с деньгами. И хотя акции были проданы значительно ниже номинала, однако вырученная сумма получилась довольно внушительной – более пятидесяти тысяч рублей золотом.

Наум Лазаревич тут же объявил, что свой процент от продажи он уже взял, и снова настоятельно рекомендовал Панчулидзеву вложить деньги в железнодорожную концессию. Панчулидзев сухо поблагодарил его, пообещав подумать, и отправился с деньгами к Радзинской.

За прошедшее время они встречались довольно часто, но всё время на людях – им ни разу не удалось остаться наедине. Панчулидзев даже заподозрил, что сама Полина избегает уединённых встреч с ним после того, как разрешила объявить себя его невестой.

На этот раз он застал графиню одну. С видом факира раскрыл саквояж. При виде такого количества денег Полина рассмеялась, как будто девочка, получившая в подарок смешную игрушку, подбросила на ладони увесистую пачку ассигнаций, словно проверяя её вес, уложила деньги обратно в саквояж и дала неожиданно дельный совет:

– Простите меня, князь, но на правах вашей невесты, – тут она лукаво улыбнулась и сделала книксен, – замечу: золотые яйца в одной корзине не хранят. Будет верным и наиболее безопасным – положить ваши сбережения в разные банки.

Панчулидзев, не ожидавший от неё такой рассудительности, кивнул. Впервые безо всякой тени иронии он подумал, что из Полины может получиться неплохая жена.

Следуя доброму совету, часть денег он оставил в уже знакомом коммерческом банке братьев Елисеевых, в арендованной на его имя ячейке. Одну треть положил на хранение в государственный сберегательный банк, где получил чековую книжку. Остальные решил держать при себе наличными.

Богатство, свалившееся на него после стольких лет скромного существования, кружило голову, наполняло его сердце непривычным чувством могущества и вседозволенности. И только воспоминания о недавнем покушении на его жизнь и опасностях, которые могут угрожать Мамонтову, ему самому и Полине, заставляли его нет-нет да оглядываться, когда он прогуливался по городу.

В Москву они выехали накануне Масленицы вагоном первого класса.

Древняя столица встретила их толпой галдящих извозчиков, которые теснились на перроне Николаевского вокзала.

«Когда ехал классом пониже, самому приходилось искать возницу…» – подумал Панчулидзев, слегка растерявшийся от десятка голосов, на разные лады предлагавших свои услуги «доброму барину», «вашему сиясьству», «их высокипревосходству». Он остановил свой выбор на рыжебородом немолодом ямщике и приказал:

– Милейший, багаж в третьем купе.

– Щас сполним, барин! Не извольте волноваться! – ямщик свистнул и тут же рядом с ним возник дюжий артельщик с медной бляхой. Очевидно, роли у этой привокзальной братии были загодя распределены, и у каждого ямщика среди артельщиков был свой подручный, с коим он делился заработком.

Артельщик быстро вынес чемоданы. Панчулидзев помог Полине выйти из вагона, и они прошли на привокзальную площадь.

Ямщик подвёл их к саням со спинкой и широкими деревянными полозьями. В сани была запряжена каурая лошадь с белым хвостом и гривой. На морду лошади была надета торба, из которой клочками торчало сено. Лошадь медленно, точно нехотя, пережёвывала его. Несколько воробьёв безбоязненно шныряли у неё под ногами, подбирая просыпанный кем-то овёс. Ямщик потрепал лошадь по холке, снял торбу, засунул её под своё сиденье. Приторочив чемоданы за спинкой сиденья пассажиров, ямщик сунул артельщику медную монету и широким жестом пригласил Панчулидзева и Полину в сани. Сам забрался на облучок. Подождав, пока пассажиры устроятся, обернулся к Панчулидзеву и спросил:

– Куда прикажете, барин?

– А ты мне подскажи, милейший, какие трактиры у вас в городе имеются, такие, чтобы мне и барышне прилично было остановиться?

Ямщик хитро прищурился и сказал с подковыркою:

– Так это по деньгам, барин… Разные места есть.

Панчулидзев посуровел:

– Ты, милейший, говори, да не заговаривайся. Я тебя не о стоимости спрашиваю, а чтоб меблированные комнаты получше, почище да обслуга порядочная, да стол посытней…

– Так бы и говорили, барин, – ямщик, довольный, что пассажиры достались небедные, значит, и в оплате за доставку не поскупятся, доложил: – Ежели вам надобно самолутшее место для проживания, так пожалте в Большой московский трактир господина Турина. Это, значится, на Воскресенской площади. Уж там всякие господа останавливаются, и никто не жаловался апосля. Или же в Троицкий трактир, что на Ильинке. Ну а коли блинов настоящих воронинских отведать пожелаете, как никак Масленка нынче, так тоды вам прямой путь к Егоровскому трактиру, который в Охотном ряду. У господина Егорова всё отчень благочинно, оне, значится, из староверов будут, двуперстием крест кладут, ну и нрава самого строгого. Упаси Господи, чтоб кто у них закурил или непотребные слова произнёс… Тотчас на дверь укажут!

Панчулидзев с Полиной переглянулись:

– Вези в Егоровский!

Ямщик по-разбойничьи гикнул:

– Эх-ма, держись, коли дорога жись! – и от всей души вытянул лошадь кнутом. Та так рванула с места, что Панчулидзеву и Полине пришлось ухватиться за поручни сиденья, чтобы не вывалиться.

Сани легко скользили по снегу и по оголенным мокрым булыжникам горбатой и изогнутой дугой улице. За какие-то считанные минуты они долетели до Садовой и Земляного Вала. На уклонах сани раскатывались ещё больше, тащили за собой избочившуюся лошадь, ударяясь широкими отводами о деревянные тумбы, чуть-чуть притормаживали и только поэтому не переворачивались. Панчулидзева эти манёвры очень беспокоили, а Полину, похоже, только забавляли. При каждом таком ударе она теснее прижималась к нему и задорно хохотала.

На Лубянской площади, к которой какими-то путаными, одному ему ведомыми проулками вывез их ямщик, было многолюдно. Посредине площади стояло несколько балаганов, чуть подальше жгли чучело зимы. Дымились трубы переносных печей, на которых толстые стряпухи в цветных платках жарили блины.

У одного из балаганов Полина крикнула:

– Князь, пусть остановится здесь!

Ямщик натянул поводья, и сани остановились.

– Смотрите, князь, какой балаган! Давайте посмотрим хоть немного…

С деревянных подмостков зазывал зевак на представление балаганный дед с мочальной бородой, наряженный в разноцветное тряпьё:

Ямщик покосился на Панчулидзева.

– Милейший, давай, постоим, – сказал Панчулидзев ему. – В накладе не останешься. Добавлю сверху гривенник за простой…

– Как будет угодно вашей милости, – весело отозвался ямщик. Он и сам был, видно, не прочь поглазеть на зрелище.

Тут на сцену вышел гармонист в нагольном тулупе, а следом за ним вывели на цепи худого медвежонка, бурая шерсть которого местами свалялась, а местами топорщилась. Гармонист заиграл, а медвежонок встал на задние лапы и заученно затоптался по кругу, развлекая непритязательную публику. А гармонист в это время затянул частушки, совсем не шуточного содержания:

При исполнении этого куплета медвежонок остановился и стал поглаживать себя лапами по худому брюху, вызвав у зрителей новый приступ смеха. Но смеялись не все. Раздался свисток городового. Матёрый, седоусый, размахивая кулаками-гирями, расталкивая толпу, он пробирался к сцене. Гармонист не стал дожидаться, когда дюжий блюститель порядка доберётся до него, попятился за кулисы, на ходу допевая куплет:

и юркнул за занавеску.

Следом за ним – его собрат с медвежонком.

– Ну, теперь лови ветра в поле! – хмыкнул ямщик. – Во даёт, язык без костей! А попадись в участок, кости-то на боках ему живо посчитают… Но-к што, барин, поедем?

– Поезжай! Совсем распустился народ! – сердито буркнул Панчулидзев, подумав, что у Полины просто пагубная привычка – втягивать его в какие-то неприятные истории. Ещё не хватает в первый же день пребывания в Москве оказаться в околотке за прослушивание крамольных частушек…

Полина задумалась о чём-то и до самого конца поездки не проронила ни слова. Зато ямщик разговорился. На ходу, косясь на Панчулидзева так, что тому казалось: вот-вот свернёт себе шею или потеряет управление санями, он рассуждал:

– Частушечки да прибауточки, это ещё што, барин? Вёз я намедни купца с янмарки, так того балаганщики надули и обобрали. Зазвали в палатку на представление «Путешествие вокруг свету». Взяли с него рублей полста или даже поболе… Зашёл в палатку энтот почтенный купец со своей супругой, а там посерёдке стоит свечка. Их провели вокруг свечки: вот, дескать, вы вокруг света и прошли. А денежки-то – ку-ку! Выходят купец с купчихой и, чтобы не показаться круглыми дураками, говорят остальным: да, мол, интересно, вокруг свету проехали… В толпе тут же начинается оживление, и в балаган очередь выстроилась… И скольких в том балагане ещё обобрали, один Бог ведает… По моему разумению, всех балаганщиков в железа брать надобно, чтобы люд честной не смущали своимя выдумками!..

– Да уж… – согласился с ямщиком Панчулидзев.

В Егоровском трактире он снял на втором этаже для себя и Радзинской отдельные апартаменты, находящиеся по соседству друг от друга. Условились встретиться на обеде в блинной у Воронина, располагавшейся в этом же здании на первом этаже.

Пока Полина приводила себя в порядок, Панчулидзев расспросил помощника трактирщика об интересующем его адресе, где должен проживать господин Завалишин.

– Гиблое место этот Хитров рынок, ваше сиятельство, дно жизни, вертеп… – предупредил помощник трактирщика. – А трактир «Сибирь» в сём вертепе самое что ни на есть излюбленное пристанище для каторжан и всякого отребья… Упаси вас Господь, ваше сиятельство, там появляться к ночи и без провожатых: разденут, разуют и голым по миру пустят, а то, гляди, и живота лишат. И никто не пойдёт на помощь: своя шкура дороже…

«Да, эта Хитровка, пожалуй, место ещё то… И трактир-то с соответствующим названием… Впрочем, где ещё обретаться бывшему каторжнику, как не в подобном месте», – подумал Панчулидзев, решив, что отправится туда завтра поутру один, без Полины.

Об этом и сообщил ей за обедом. Полина, увлечённая поглощением блинов, никак не прореагировала на его заявление, как будто вовсе не услышала.

Панчулидзев про себя порадовался этому обстоятельству. Спорить с нею ему не хотелось, равно как брать с собой, подвергая опасности.

Он тоже с удовольствием отобедал. Блины были великолепными, с разными начинками: с икрой зернистой, с сёмушкой, с осетровым балыком. К ним Панчулидзев заказал водку на смородинных почках, а для Полины анисовую настойку.

Макая пышущие жаром блины в растопленное масло, невольно вспомнил времена своей бедности, когда вынужден был ходить в ресторацию на Морской. Там разрешали посетителям читать газеты. Не однажды, не имея денег на обед, он прикрывал газетой тарелку с хлебом, чтоб съесть незаметно кусок-другой…

Теперь Панчулидзев не поскупился на заказ. После блинов подали ленивые щи. Принесли холодные блюда: буженину под луком, судака под галантином. Они попробовали и утку под рыжиками, и телячью печёнку под рубленым лёгким. За такой обильной трапезой просидели до вечера. Она завершилась бланманже и холодным киселём со сливками. К удовольствию Полины, после всех яств подали мороженое с малиновым сиропом.

Верной оказалась присказка: «Москва стоит на болоте, ржи в ней не молотят, а лучше деревенского едят…»

Пресыщенные, они поднялись наверх. Полина открыла дверь своего номера и обернулась к Панчулидзеву:

– Благодарю вас, князь, за прекрасное угощение. Извините, я не приглашаю вас к себе. Мне хочется побыть одной, – и затворила дверь буквально перед его носом.

Она сделала это так быстро, что Панчулидзеву пришлось закончить разговор с нею через дверь.

– Мадемуазель, завтра не спешите с подъёмом. Постарайтесь выспаться… А за обедом мы подумаем, что нам делать дальше… – со смешанным чувством недоумения от её внезапной холодности и удовольствия, что удалось избежать ожидаемого спора, сказал он.

Следующим утром Панчулидзев проснулся пораньше.

Стараясь не шуметь, он оделся и вышел в коридор. Прислушался: из её номера – ни звука.

Осторожно ступая, двинулся по длинному коридору в сторону выхода. Уже у самой лестницы услышал, как сзади скрипнула дверь. Обернулся.

Из номера Радзинской вышел мужчина невысокого роста и быстро направился к нему. На незнакомце было длинное пальто с модным бобровым воротником. Меховая шапка была низко надвинута на глаза.

– Куда же вы, князь? – голосом Полины спросил незнакомец, приблизившись. Он или, точнее, она демонстративно сняла шапку и склонила голову в полупоклоне.

Панчулидзев вздрогнул и на какое-то время онемел: длинных роскошных волос Полины как не бывало. Их заменила аккуратная короткая стрижка. Она, конечно, тоже была ей к лицу, но…

– Что вы наделали, мадемуазель? – только и смог он произнести, когда дар речи вернулся к нему.

– Вы опять меня удивляете, князь. Неужели вы думали, что я совершила столь длительное путешествие только затем, чтобы отведать московских блинов или сидеть в душном номере?

Она решительно надела шапку и тоном, не терпящим возражений, сказала:

– Пойдёмте. Нам с вами, кажется, надо на Хитровку. А там в таком наряде, как у меня нынче, мне будет куда спокойнее, – и первой шагнула на ступеньки лестницы, ведущей вниз.

Панчулидзев покорно поплёлся следом, уже не удивляясь тому, что последнее слово опять осталось за ней.

Оставив извозчика на Солянке, скользя по наледи и оттаявшему местами грязному булыжнику, Панчулидзев и Полина спустились кривым переулком к площади Хитрова рынка.

Вся низина была окутана паром. Это дышала незамёрзшая в этом году Яуза. К её влажным испарениям примешивались клубы дыма от десятка костров, разожжённых торговками, готовящими еду для сотен оборванцев, обитающих здесь.

Клубами вырывался пар из отворяемых поминутно дверей лавок и облупленных ночлежных домов, окружавших рынок. Тяжело пахло отбросами и гнилью. Временами лёгкий ветерок доносил другие, не менее отвратительные запахи: махорки-горлодёра, прелых портянок и сивухи.

– Нет, это – не Лондон… – зажимая нос, прогнусавила Полина.

– Вам лучше не говорить, мадемуазель, – тихо заметил Панчулидзев, с опаскою поглядывая на возникающие из тумана и исчезающие в нём испитые рожи местных обитателей. Все они как-то недобро поглядывали на них.

Панчулидзев молча прошёл несколько метров, однако не удержался, спросил:

– Вы разве бывали в Лондоне?

Полина ответила, стараясь говорить мужским голосом:

– Отец служил советником в нашей миссии. Я ещё была, то есть был… совсем молод.

Они миновали огромный навес, под которым толпились приезжие рабочие. Перед ними прохаживались с важным видом подрядчики, приценивались, договаривались, здесь же сколачивали нанятых в артели. Слышались возгласы:

– Эй, кто ещё по плотницкой части?

– Каменщики, айда ко мне!

– Кузнечных дел мастера подходи сюда, да поживей!

Перекрикивая подрядчиков, верещали торговки-обжорки, предлагая свои товары: тушёную картошку с прогорклым салом, щековину, горло, лёгкое и завернутую рулетом коровью требуху.

– Л-лап-ш-ша-лапшица! Студень свежий коровий! Оголовье! Свининка-рванинка вар-рёная! Эй, кавалер, иди, на грош горла отрежу! – хрипела одна баба с похожими на очки синяками на конопатом лице.

– Печёнка-селезёнка горячая! Голова свиная, незрячая! – верещала гнусавым голосом другая товарка с провалившимся носом.

Какой-то оборванец стоял рядом, подначивая её:

– Печёнка-селезёнка, говоришь? А нос-то у тебя где?

– Нос? Был нос, да к жопе прирос! На кой он мне ляд сдался?..

От подобных речей, дурных запахов и всего увиденного Панчулидзева замутило. Он потянул Полину за руку, стараясь скорее миновать смрадную площадь.

Однажды он уже побывал в похожем злачном месте – в Петербурге на Сенной площади. Ходил туда из интереса, когда писал свою повесть. Начитавшись про бедных людей у Достоевского, решил посмотреть их настоящую жизнь. Зрелище на Сенной было не из приятных – клоака, притон, «малина». Там обитали нищие, беглые преступники из Сибири, малолетние проститутки, воры и иные паразиты общества. Не зря некогда именно здесь подвергали всех проштрафившихся телесным наказаниям. Панчулидзев на Сенной задерживаться не стал. Всё, что он увидел там, надолго отбило охоту поближе знакомиться с жизнью простолюдинов.

Хитров рынок показался ему ещё мрачнее, чем столичные трущобы. «Проклятый туман. Не хватает ещё заблудиться здесь», – досадовал Панчулидзев.

Каким-то шестым чувством он всё же отыскал нужный им Петропавловский переулок и дом Румянцева, в котором друг подле друга размещались трактиры-низки, известные как «Пересыльный» и «Сибирь».

Закоптелые окна трактиров тускло светились красноватым светом и были похожи как две капли воды. И хотя над дверями трактиров не было никаких вывесок, Панчулидзев заметил на одной из них криво нацарапанное «Сибирь».

– Может быть, уйдём отсюда? – испытующе посмотрел он на Полину.

Она отрицательно замотала головой и натянуто улыбнулась.

Панчулидзева порадовало, что Полина держится мужественно, старается не выдать чувств, возникших в столь утончённой особе при посещении этого гибельного места.

Он распахнул дверь трактира и вошёл первым.

Внутри было полутемно, зловонно и шумно: звучала отборная ругань, слышался звон посуды. Они осторожно двинулись к столикам. Навстречу с визгом пронеслась испитая баба с окровавленным лицом, за ней – здоровенный оборванец:

– Измордую, курва проклятая! Зар-режу!

Баба успела выскочить на улицу. Оборванца схватили, повалили на пол и, надавав тумаков, утихомирили. Это заняло несколько мгновений, и все разошлись по своим углам.

Панчулидзев и Полина сели за пустой грязный столик недалеко от стойки. Тут же подошёл буфетчик – рыжий, похожий на отставного солдата. Панчулидзев распорядился подать полбутылки водки и чего-нибудь на закуску.

Буфетчик протёр чистой бумагой стаканчики, налил водки в графин мутного зелёного стекла, положил на тарелку два печёных яйца и поставил всё это на стол.

Панчулидзев рассчитался с ним и спросил:

– Не знаешь ли, любезный, проживает в вашем заведении господин Завалишин?

Буфетчик подозрительно окинул его взглядом:

– А вы кто ему будете?

– Друзья…

– Так любой себя назвать могут… – хмыкнул буфетчик.

– Дело у нас к господину Завалишину, – Панчулидзев вынул серебряную монету и протянул буфетчику.

Тот оглянулся по сторонам, сунул монету в карман передника и, понизив голос, сообщил:

– Недели две как съехали от нас Дмитрий Иринархович. Но бывают, интересуются почтой на своё имя… Вы побудьте тут. Нынче как раз обещались оне зайти, – и отошёл за стойку.

Панчулидзев налил водку в стаканчики, сказал Полине:

– Пейте! – руки у Полины дрожали, а глаза помимо воли выражали испуг и страдание.

Он выпил и закусил яйцом. Полина водку даже не пригубила.

Панчулидзев приказал:

– Да пейте же! Не стоит привлекать к себе излишнее внимание…

Однако завсегдатаи заведения уже вовсю разглядывали их. Не прошло и пары минут, как к ним, покачиваясь, подошёл один из них:

– Это что за голубки к нам залетели? – мрачно поинтересовался он.

– Что вам угодно, сударь?

– Гы, сударь! Робя, айда сюда! Кажись, нам пофартило: какие-то овцы забрели в наш огород…

Рыжий буфетчик из-за стойки попытался вступиться:

– Стёпка! Угомонись! Остынь! Не к тебе люди пришли…

Стёпка смачно выругался:

– Ты, Федотка, помалкивай! Не суй нос, куда не просят! Оторвать могут!

Из-за соседних столиков поднялось ещё несколько угрюмого вида мужиков. Они обступили Панчулидзева и Полину с трёх сторон.

Панчулидзев хотел встать, но один из оборванцев, дыша тяжёлым перегаром, положил ему на плечи могучие, чёрные от грязи длани. Полину прижал к стулу другой дюжий детина. Волосы на одной половине его головы были намного короче[33].

– Каторжане, – похолодело внутри у Панчулидзева.

Полина отчаянно вырываясь, взвизгнула.

– Робя, вот те на! Так это ж баба! Чево вырядилась! – пьяно осклабился Стёпка и похвалил: – Баская! Мы тя, барынька, с собой заберём…

– Ага, будет нашим марухам замена… – заржали остальные.

Хлопнула входная дверь, впуская нового посетителя.

Ни Стёпка, ни его компания не обратили на это внимания: чужие здесь не ходят, а полицейские не суются…

– Ну, а ты, господин хороший, выворачивай карманы и дуй отсюда! – распорядился Стёпка. – Али желаешь поглядеть, как мы девку твою того?.. – он сделал неприличный жест.

Панчулидзев рванулся изо всех сил, но держали его крепко. Между тем чьи-то ловкие руки уже шарили в его карманах и за пазухой.

Бледное лицо Полины было перекошено от ужаса. Её тоже обыскивали.

– Нугешиния[34]… – забывшись, крикнул он по-грузински, уже не надеясь на чью-то помощь.

– Оставьте их! – властно приказал кто-то.

Стёпка вытаращил зенки: кто осмелился вмешаться? Обернулся и как-то сразу стушевался:

– Айда, робя! Ну, чо встали, дурни! Не слышали, чо барин велел…

Стёпку и остальных оборванцев как ветром сдуло. На столе остались лежать кошелёк, паспорт и несколько серебряных монет, извлечённых ими из карманов Панчулидзева. Он собрал вещи и поднялся.

Перед ним стоял невысокий, гладко выбритый человек, одетый просто, но достойно: из-под распахнутого пальто выглядывал ворот накрахмаленной белой рубахи и чёрный шёлковый галстук. В руках незнакомец держал волчий треух, явно указывающий на то, что приехал он не из тёплых краёв. Было трудно определить, сколько ему лет. От незнакомца веяло такой скрытой энергией и силой, таким пронзительным и молодым был взгляд светло-серых глаз, что он показался Панчулидзеву сравнительно молодым. Рядом с неожиданным спасителем стоял буфетчик, повторявший, как заведённый, одно и то же:

– Я ведь говорил, барин, что к вам это, говорил ведь, говорил…

– Вы искали меня? Я – Завалишин.

Панчулидзев торопливо представился:

– Князь Панчулидзев, к вашим услугам. Мы могли бы, сударь, переговорить без посторонних?

Завалишин ещё раз окинул его и Полину внимательным взглядом и спросил буфетчика:

– Федот Иванович, есть ли свободный кабинет?

Буфетчик услужливо затараторил:

– Для вас, барин, как же, как же. Завсегда найдётся. Прошу следовать за мной…

В кабинете, когда буфетчик оставил их с Завалишиным наедине, Панчулидзев вспомнил, что не представил Полину, которая всё ещё была бледна и до сих пор не проронила ни слова:

– Со мной – графиня Радзинская, моя невеста…

При этих словах Полина гневно зыркнула на него, точно не сама предложила так себя величать.

Панчулидзев продолжал:

– Прошу прощения за этот маскарад. Но вы понимаете, сударь, в ином виде даме пребывать здесь опасно. Да и в таком виде, получается, тоже…

– Вы отважны, графиня, – по-офицерски склонил голову Завалишин.

Полина смело протянула ему руку для рукопожатия. Он по-старомодному, но очень элегантно поцеловал кончики её подрагивающих пальцев и сказал:

– Мужской костюм вам к лицу, ваше сиятельство… Впрочем, платье, наверное, идёт ещё более… – жёсткие складки у губ разошлись, придавая лицу сентиментальное выражение:

– Итак, господа, чем обязан вашему визиту?

Панчулидзев извлёк из потайного кармашка брюк звёздную метку.

Завалишин долго разглядывал её, отстранив от себя, и наконец сказал, возвращая:

– Мне сия вещица незнакома. Что это? Объяснитесь, князь.

– Как «незнакома»? – голос у Панчулидзева дрогнул.

– Простите старика. Не припомню.

Полина, к которой вернулась самообладание, подсказала:

– Может быть, вам известно имя – Мамонтов Николай Михайлович?

Завалишин задумчиво повторил несколько раз фамилию:

– Мамонтов… Мамонтов… – и хлопнул себя ладонью по лбу. – Да, вспомнил. С господином Мамонтовым нам довелось как-то скоротать пару вечеров в Казани. Он останавливался у моей квартирной хозяйки по дороге на Восток… Да-с, очень интересный молодой человек и судит обо всём довольно здраво…

Это известие заметно приободрило Панчулидзева. Он облегчённо выдохнул:

– Николай Мамонтов – мой друг и кузен мадемуазель Полины. Он, уезжая, сообщил, что оставил у вас пакет.

– Хм, пакет… Да, что-то припоминаю… Но, увы, вынужден вас огорчить, господа: я оставил его в Казани… Обстоятельства моего отъезда были таковы, что большую часть вещей пришлось с собой не брать… Но ведь, господа, это дело поправимое, – улыбнулся он, заметив, что Панчулидзев огорчён. – Сейчас мы всё исправим.

Он дёрнул шнурок колокольчика:

– Присаживайтесь, господа. Может быть, выпьете чего-то?

На зов тут же явился буфетчик, как будто ожидал под дверью.

Завалишин попросил:

– Федот Иванович, принеси-ка перо и бумагу. Да графинчик настоечки твоей, что на кедровых орешках, прихвати…

– Будет исполнено-с, Дмитрий Иринархович… – поклонился буфетчик и притворил за собой дверь.

– Как вам удаётся так живо управляться с простыми людьми, сударь? – спросила Полина. – Они все: и этот Федот, и те злодеи, что пытались нас ограбить, мне кажется, просто боготворят вас…

Завалишин устроился на краю дивана рядом с Полиной и не без скрытого удовольствия прокомментировал:

– Это вовсе не трудно, графиня. Народ русский – народ благодарный, чувствительный зело и, в отличие от многих, причисляющих себя к нашему кругу, обладает хорошей памятью: добро не забывает… Каторжники беглые и местные обитатели, видите ли, считают меня в какой-то степени своим. Дескать, как и они, был на каторге, властью самодержавной обижен. И хотя зовут по привычке «барином», но полагают, что я – барин справедливый, за простой люд пострадавший… Только это и объясняет тот удивительный факт, что, находясь в подобном вертепе не один день, я ни разу не прибег к voie de fait[35]…

Он усмехнулся и развёл руками, мол, ничего особенного я и не совершил.

– Вы, как я погляжу, господин Завалишин, не очень-то цените тот подвиг, что совершили для народного освобождения… Я и мои единомышленники… мы почитаем вас за настоящего героя, за революционера… И вот сейчас я не верю своим ушам: неужели вы, пройдя столько испытаний, можете говорить о своих страданиях с усмешкой? Я читала, как мужественно вы вели себя в Сибири, как боролись за справедливость, даже закованный в кандалы… «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идёт за них на бой!»[36] Разве вы считаете вашу жизнь напрасной? Неужели вы разочаровались во всём?

Завалишин встал, неторопливо прошёлся по кабинету, остановился перед Полиной, глядя на неё сверху, как смотрят на малое дитя, сказал примирительно, с отцовской интонацией:

– Вы ещё так молоды, мадемуазель, и не знаете, что любой, кто в юности – революционер, тот в старости непременно сделается самым отъявленным консерватором. Если, конечно, прежде не угодит на гильотину. А она быстро избавляет от страсти к переворотам. Уж поверьте мне, старику, сия метаморфоза – непременное следствие взросления…

Панчулидзев даже зааплодировал. Завалишин всё больше нравился ему. Полина вспыхнула, раскрыла рот, чтобы горячо возразить, но тут вошёл буфетчик. Он принёс на подносе графин с настойкой, письменный прибор и бумагу. Достал из шкафчика гранёные рюмки, разлил по ним настойку и удалился.

Завалишин, по-моряцки крякнув после принятой чарки, придвинул к себе лист и прибор, взялся писать записку своей бывшей квартирной хозяйке. Полина глядела на него с тем сладковато-постным выражением, с каким глядят на юродивых, когда в любом их бормотании пытаются угадать некое скрытое значение. Ей не терпелось продолжить начатый разговор.

Не дождавшись, когда он закончит, она спросила:

– А что вы, господин Завалишин, позвольте узнать, думаете о Бакунине? Уж он-то, вне всякого сомнения, настоящий революционер, борец за народное счастье, для которого никакое, как вы изволили выразиться «взросление» не страшно… Вы, должно быть, читали его «Революционный катехизис», что вышел в прошлом году?

Завалишин, не поднимая головы и не отрываясь от своего дела, пробормотал:

– Да уж, Мишель – революционер из новых… Правая рука не знает, что творит левая…

– Как это? – простодушно улыбнулся Панчулидзев.

– А вот так! Одной рукой он пишет в своих прокламациях, что государство надо упразднить как таковое. Другой – строчит статьи в защиту генерал-губернатора Восточной Сибири…

Полина не преминула показать свои познания в данном вопросе:

– Вы говорите о Муравьёве-Амурском, с кем вы разошлись во мнениях о судьбе русских колоний на Аляске и вели полемику в вопросе дальнейшего укрепления России в Восточной Сибири?

Завалишин удивился:

– Графиня, вы читали мои статьи? Да, вы абсолютно правы, речь идёт именно о графе Николае Николаевиче Муравьёве-Амурском, которого господин Герцен, так почитаемый нынешней молодежью, прямо называет одновременно и деспотом, и либералом. Ну, да я лично думаю, что деспот в нём всё-таки преобладает… Речь даже не о наших разногласиях по колониальному вопросу. Тут другое примечательно. Когда мы с Петрашевским в пятьдесят девятом году обвинили Муравьёва в произволе по отношению к переселенцам, доказали явное казнокрадство чиновников его администрации, не кто иной, как Бакунин тут же бросился защищать царского наместника. Ещё бы! Ну как не порадеть родному человечку: ведь Муравьёв-то ему дядюшкой приходится…

– Что вы говорите: Бакунин и Муравьёв – родственники?

– Абсолютно достоверно. Хотя ни тот, ни другой публично признавать это не любят. Именно Муравьёв в своё время попросил, чтобы Государь Александр Николаевич заменил Бакунину равелин сибирской ссылкой. Думаю, что и побег за границу он ему помог устроить, когда очередная просьба о помиловании племянника успехом не увенчалась…

– Но разве человек, который для империи явился, можно сказать, дальневосточным Ермаком, который присоединил к Отечеству нашему земли по Амуру и всё Приморье, не достоин заступничества, пусть даже от собственного племянника? – спросил Панчулидзев, алкая справедливости.

Завалишин отложил ручку с металлическим пером в сторону и сказал запальчиво:

– Вот и Бакунин говорит то же самое. Мол, как это вы, благовестники новой России, защитники прав русского народа, могли не признать, оклеветать, принизить его, так сказать, лучшего и бескорыстнейшего друга? – он ещё более возвысил голос. – Заявляю вам ответственно: всё в словах Бакунина о Муравьёве-Амурском – чистейшая ложь. Не граф со свитой чинуш, а капитан Невельской со товарищи беспримерным подвигом своим подарили России и Приамурье, и Сахалин. И совсем уж не так бескорыстен был граф Муравьёв на посту генерал-губернатора. И пост сей, к слову, он покинул сразу же после побега Бакунина. И его идея о создании Сибирских соединённых штатов, которые могли бы вступить в федеративный союз с Северо-Американскими Штатами, – самая что ни на есть вредоносная и разрушительная для государства нашего. Неспроста после отставки Муравьёв удалился для проживания не куда-нибудь, а в Париж, где и его племянник Бакунин тогда обретался. Всё это масонские штучки! Вы разве не знаете, что Бакунин – известный фармазон? Мне думается, и дядя его тоже состоял в ложе…

Произнеся эту длинную и гневную тираду, Завалишин резко умолк и сидел отрешённый, думая о чём-то своём, словно вовсе забыл о собеседниках.

Полина и Панчулидзев тоже молчали. В щелях деревянной стены кабинета совсем по-домашнему зачвиркал сверчок. Вдруг Завалишин так же резко взялся за перо, бисерным, ровным почерком лихорадочно дописал записку, свернул листок, надписал сверху адрес и протянул Панчулидзеву.

Они как-то быстро и неловко простились.

Панчулидзев и Полина спустились вниз, вышли из «Сибири» и двинулись прочь. Уже знакомым проулком вышли на рыночную площадь. Туман здесь так и не рассеялся, но осел, стал менее густым. Видны были ржавые крыши и стены трёхэтажных неказистых домов, обступивших площадь.

По дороге они наткнулись на двух дерущихся нищих. Лица их были разбиты в кровь, они лупили друг друга, падали наземь, снова поднимались, схватывались, кряхтя и матерясь, вырывая друг у друга кусок варёного горла. На них никто не обращал внимания. Так же дымили котлы торговок, сновали вокруг них, прося подаяния, худосочные и грязные дети.

– Что же вы делаете! Прекратите! – не удержался от замечания Панчулидзев.

Нищие как-то враз прекратили драку и зло уставились на них. Раздался поток отборной ругани!

Панчулидзев и Полина почти бегом пересекли площадь и по Подколокольному переулку вскоре очутились на Яузском бульваре. Здесь они перевели дух, и Панчулидзев сказал, не скрывая злой иронии:

– Вот он, мадемуазель, ваш хвалёный народ… И вот для подобного отребья вы и ваши единомышленники хотите свободы?!

Полина бросила на Панчулидзева гневный взгляд и промолчала, только стиснула тонкими пальцами его руку, на которую опиралась.

Локомотив тяжело дышал и фыркал паром, как усталая лошадь. Прозвучал уже третий колокол, когда в купе к Панчулидзеву с Полиной вошли попутчики: молодой человек, по одежде и манерам похожий на иностранца, и мужчина постарше. В нём Панчулидзев с радостью узнал отставного моряка Иляшевича.

– Князь, вы? Приветствую вас, ваше сиятельство? – воскликнул он, вытирая взмокшую лысину клетчатым платком.

– Здравствуйте, ваше высокоблагородие…

– Следую к сестрице моей, Авдотье Николаевне, на именины, – отрапортовал Иляшевич. – Сродственница моя, лет пять как овдовела и проживает в полнейшем одиночестве и благонравии от Нижнего верстах в пятнадцати, в мужнем наследственном именьице. Она, доложу вам, ангел чести, доброты и деликатности и давно уже зазывала меня к себе погостить. К оной пристани, ваше сиятельство, и держу нынче курс моего, прямо скажем, потрёпанного житейскими бурями фрегата, кхе-кхе!

Панчулидзев представил Иляшевичу Полину. Полина улыбнулась, ослепительно блеснули её ровные зубы. Старый моряк подобрался, выпятил грудь, глаза у него заблестели. Он снова протёр лысину платком и склонился, целуя кокетливо поданную ему ручку. Панчулидзев давно приметил, какое впечатление производит Полина и на стариков, и на молодых кавалеров. Стоит ей где-то появиться, все сразу начинают виться вокруг, как мухи подле чашки с мёдом. Он видел и другое – ей нравилось дразнить мужчин, метать в них взгляды, а после делать вид, что те ей совсем не интересны, словом, взбрыкивать, как норовистая кобылка. Её кокетство бесило его. Но он никак не мог избавиться от чувства острого восхищения её красотой и милой, детской непосредственностью, за которой скрывалась какая-то непонятная ему игра.

Вот и сейчас, слушая комплименты, которыми её засыпал раздухарившийся старый флотский, она нет-нет да и бросала цепкий, охотничий взгляд на другого попутчика, который скромно присел на краешек дивана с книжкой в руке.

Вскоре состав тронулся. В купе заглянул кондуктор и бодро предложил чаю, от которого Панчулидзев отказался. Полина с важным видом достала книгу и уткнулась в неё. Иляшевич, явно раздосадованный подобным обстоятельством, повернулся к Панчулидзеву:

– А вас, ваше сиятельство, что побудило отправиться в Нижний?

– Мы с графиней путешествуем, – уклончиво ответил он.

– Ну, тогда я непременно должен вам показать город. Тамошний Кремль – просто диво как хорош. Вашей очаровательной спутнице он непременно понравится, – Иляшевич бросил масленый взгляд на Полину. Она на миг оторвалась от книги и ласково улыбнулась ему.

– Mais certainment, monsieur, avec plaisir[37] – сдержанно поблагодарил Панчулидзев, которого раздражало это неприкрытое заигрывание с той и другой стороны. Он решил перевести разговор на другой предмет и спросил: – А что думаете вы, ваше высокоблагородие, о возможной продаже наших американских колоний?

Иляшевич, продолжая поглядывать на Полину, заметил:

– Сие, ваше сиятельство, полагаю абсолютно невозможным.

– Отчего же абсолютно? Я слышал, что такие идеи витают в самых высших кругах…

Иляшевич развернулся к Панчулидзеву всем телом:

– От идей до воплощения дистанция огромного размера, ваше сиятельство. Тем более идея-то сама по себе ненова.

– Как это? – искренне изумился Панчулидзев.

Иляшевич не упустил возможности блеснуть эрудицией перед понравившейся ему дамой, тем самым пытаясь вовлечь её в беседу:

– Об этом широкой российской публике вовсе неизвестно, но в 1854 году, как раз перед Крымской войной, посланник Стекль и российский вице-консул в Сан-Франциско господин Костромитинов вели переговоры о продаже наших американских земель и даже подписали некое соглашение об их передаче американцам на три года, якобы для того, чтобы уберечь колонии от нападения англичан и французов… Когда же руководство Российско-Американской компании известило наше представительство о нейтралитете, которого ей удалось добиться в переговорах с Гудзонбайской компанией на весь период военных действий, Костромитинов и Стекль сразу аннулировали свой договор. А когда о нём всё же раструбили английские газеты, стали убеждать всех, что сделка была мнимой, так сказать, для отвода глаз и с одной целью – спасти колониальное имущество и сами русские колонии от захвата противником. История сия долго обсуждалась между дипломатами. И хотя посланнику и его помощнику удалось как-то оправдаться, Государь Николай Павлович тогда дал ясно понять, что ни о какой продаже Аляски речи быть не может…

Панчулидзев слушал Иляшевича в пол-уха. От его внимания не ускользнуло небольшое происшествие, случившееся во время их разговора.

Полина, как будто случайно, вдруг уронила свою книгу на пол и наклонилась за ней. Молодой человек кинулся ей помочь, и они, столкнувшись лбами, рассмеялись.

Молодой человек, сильно заикаясь, принялся извиняться по-английски. Полина ответила ему и что-то спросила. Панчулидзев, который по-английски едва выучился читать, ничего из их начавшегося диалога не понял. Он едва удержался, чтобы не призвать Полину вести себя скромнее…

Иляшевич, увлёкшись, самозабвенно продолжал вещать:

– Теперь же, когда привилегии для Российско-Американской компании, пускай и несколько ограниченные, продлены ещё на двадцать лет, думаю, что все слухи о её продаже есть не более как досужие домыслы завистников и недоброжелателей. Вы же сами видели, ваше сиятельство, сколь почтенные люди входят в ряды акционеров… Нет, нет и ещё раз нет, говорю я вам, продажа наших земель на Аляске просто невозможна и крайне невыгодна для всех…

Панчулидзев едва не брякнул, что у него имеются совсем другие сведения и из самого достоверного источника, но благоразумие взяло верх.

Иляшевич ещё долго рассказывал, как сам ходил к берегам Аляски на компанейском парусном корабле, какие красоты и изобилие всяких рыб, зверей в тамошних местах, как дерзки бывают с русскими обитающие там аборигены – индейцы-тлинкиты, которые обезображивают свои губы деревянными лоточками – колюжками…

Его воспоминания были столь интересными, что в иной обстановке полностью захватили бы Панчулидзева. Но тут он сидел, как на иголках, время от времени тревожно поглядывая на мирно беседующих Полину и иностранца. Его злило, что он не понимает, о чём идёт речь, что Полина разрумянилась и явно пытается понравиться этому угловатому молодому человеку. Поэтому он искренне обрадовался, когда во Владимире в купе заглянул кондуктор и попросил:

– Господа хорошие, растолкуйте, Христа ради, господину иноземцу, что освободилось место в купе, где едет его попутчик. Можно его преподобию перейти туда-с.

Полина перевела слова кондуктора молодому человеку. Он откланялся и вышел, подарив ей на прощание книгу, которую держал в руках.

Иляшевич, воспользовавшись стоянкой, вышел покурить на перрон.

Едва за ним закрылась дверь, как Панчулидзев, которого душило бешенство, обрушил на Полину гневные слова:

– Сударыня, вы ведёте себя, как обыкновенная кокотка. Едва ли не в объятья бросаетесь первому встречному. Вы бы видели себя со стороны…

Полина мгновенно вскипела:

– Кто вам дал право упрекать меня, князь? Я вам – не жена и даже не невеста, хоть и согласилась, чтобы вы меня так называли. И знаете, это моё дело: с кем заговаривать и как себя при этом держать! Захочу и…

Она не договорила, что сделает, если захочет. Панчулидзев уже устыдился себя, своего гнева.

– Простите меня, мадемуазель. Я явно погорячился… – промямлил он.

Полина вскочила, заломила руки и прошлась из угла в угол купе с таким выражением лица, как будто у неё внезапно заболели зубы. Так же внезапно она опустилась на своё место и сказала уже не так сердито:

– Вы – несносный человек, князь, эгоист и женоненавистник. Вы совсем не понимаете меня, – она пристально посмотрела на понурившегося и пристыженного Панчулидзева и вдруг сменила гнев на милость: – Но я не сержусь на вас. Вы, князь Георгий, как малое и неразумное дитя. На вас невозможно сердиться по-настоящему. Ну, отчего, скажите мне на милость, вы вздумали ревновать меня? И к кому? К старику-отставнику и к англиканскому священнику?

Панчулидзев опешил:

– Так ваш собеседник – священник?

– Ну, конечно же. Диакон Чарль Лютвидж Доджсон. Он так мило заикался, когда произносил своё имя – До-до-доджсон…

– Вот видите, вы сами говорите – мило…

Полина пропустила его реплику мимо ушей.

– Он – не просто священник, а ещё математик и писатель. Вот видите, это он написал сам, – она протянула Панчулидзеву книгу, переводя название: – Льюис Кэрролл. «Приключения Алисы в стране чудес».

Панчулидзев полистал книгу, с картинок на него глянула маленькая девочка с большими бантами, которая чем-то напоминала саму Полину, если сбросить ей лет десять-двенадцать…

– Посмотрите, князь. Как чудесно он пишет, – она отняла книгу и прочла: – «Я знаю, кем я была сегодня утром, когда проснулась, но с тех пор я уже несколько раз менялась…» или вот ещё: «Вам никогда не хотелось походить вверх ногами?» Правда, весело, князь? Вам не кажется, что это написано про меня?

– Очень похоже, – улыбнулся он, не имея больше сил дуться на неё.

В этот момент в купе вошёл Иляшевич, и поезд тронулся.

Весь отрезок пути до Нижнего Новгорода Полина была так мила и непосредственна, что совсем очаровала Иляшевича и полностью помирилась с Панчулидзевым.

В Нижнем Новгороде Иляшевич, как обещал, повёз их на Дятловы горы. Тринадцатибашенный Нижегородский кремль из красного кирпича был и впрямь изумителен. Иляшевич с видом знатока представил им каждое строение:

– Это Коромыслова башня. Есть легенда, что в её основании замуровано тело девицы. В старину считали, что это делает башню неприступной…

– Какая дикость! – скривилась Полина. – В Европе бы так никогда не поступили…

Панчулидзев иронично возразил:

– Да-да, особенно в Германии, где в Средние века любую красавицу считали ведьмой и тащили на костёр.

Иляшевич поддержал его:

– С той поры, милая графиня, доложу я вам, и нет среди немок настоящих красавиц. Одни каракатицы, прости меня всевышний…

Они побывали в старинном Михайло-Архангельском соборе, постояли у могилы Минина, где, по словам Иляшевича, однажды сам Пётр Великий в благоговении пал ниц. Осмотрели гранитную пирамиду, сооружённую в честь спасителей Отечества – мещанина Минина и князя Пожарского. Полюбовались с откоса Часовой горы на заснеженную Стрелку, где сходятся Волга и Ока…

На почтовой станции наняли лошадей и дружески, почти по-родственному простившись с растроганным Иляшевичем, двинулись дальше.

Всю долгую, в семьсот вёрст, дорогу до Казани, пока крытую кибитку швыряло на ухабах разбитой и раскисшей дороги, Панчулидзев и Полина то ссорились, то мирились.

– Вы не умеете радоваться жизни, князь Георгий! – подначивала она.

– А что попусту радоваться тому, что каждый миг приближает нас к смерти…

– И вы после этого ещё называете себя верующим человеком. Вы просто жалкий мизантроп, дорогой князь! Как вы не понимаете, что жизнь прекрасна сама по себе! Жить, дышать, видеть всё, что вокруг, это уже – удовольствие! По крайней мере, так считают китайцы. И с ними я согласна…

– Рад, что вы хотя бы с китайцами нашли общий язык… – кисло усмехнулся Панчулидзев.

Полина вдруг расхохоталась, звонко чмокнула его в щёку, но тут же заявила, что запах его одеколона ей вовсе не нравится и что на ближайшем постоялом дворе ему надлежит умыть лицо с мылом, иначе она с ним дальше не поедет…

В Казани ямщик подвёз их к дому, указанному Завалишиным, в час, когда с минарета соседней мечети муэдзин стал созывать правоверных к вечерней молитве:

– Аллах акбар! Аллах керим! – пронзительно взывал он к Аллаху великому и милосердному.

Панчулидзев, прислушиваясь к незнакомым словам, огляделся.

Дом, где некогда квартировал Завалишин, был довольно крепкий, двухэтажный, с железной двухскатной крышей. На стук отворила старушка в чепце, оказавшаяся хозяйкой – вдовой отставного чиновника Чижикова. Она пригласила Полину и Панчулидзева пройти в гостиную. Долго сквозь толстые стёкла очков вчитывалась в записку Завалишина, поднеся её к тусклой керосиновой лампе. Кряхтя и держась за поясницу, закутанную шалью, по скрипучим ступеням поднялась наверх и после продолжительного отсутствия вернулась с пакетом, который вручила Панчулидзеву.

Он поблагодарил и собрался откланяться, да старушка удержала:

– Куда ж вы, милые, на ночь глядя? Оставайтесь у меня. Комнаты-то после отъезда Диметрея Еринарховича всё одно пустуют.

Она так смешно назвала Завалишина, излучала такую доброту и незатейливость, что Панчулидзев дал согласие остаться.

За чаем, который Чижикова подала с печатными пряниками и местными татарскими сладостями – чак-чаком и засахаренными яблоками и грушами, она всё нахваливала своего бывшего постояльца, всё жалела его:

– Вот ведь какой был человек энтот Диметрей Еринархович. Всё о других пёкся, не о себе. Почто его из Сибири к нам выслали? Всё за то, что он о народе страдал. А сам – вдовец, человек-от несчастной. Супружницу его Апполинарией, как вас, барышня, прозывали, Апполинарией Смоляниновой. Так вот оная Апполинария, Господи святый, совсем молодой преставилась и даже деток ему, Диметрею Еринарховищу, не оставила… Так бедный в одиночку и мыкается… Вон оно как в жизни бывает…

Панчулидзев прихлёбывал чай, терпеливо слушал старушку, мечтая поскорее вскрыть полученный пакет.

Это удалось сделать только поздним вечером, когда они с Полиной поднялись в отведённые для них комнаты и остались одни.

Полина в нетерпении покусывала губы, глядя, как он разрывает грубую обёрточную бумагу и кладёт перед собой на стол книжку в зелёном сафьяновом переплёте.

Перед самым отъездом из Санкт-Петербурга я ещё раз увиделся с моим будущим начальником – бароном Стеклем. Полномочный посланник просто лучился счастьем и не скрывал этого.

– Поздравляю вас, любезный фрер, вчера, слава Создателю, случилось то, чего мы так долго ждали! – едва поздоровавшись со мной, торжественно произнёс он.

– Вы так взволнованы, ваше высокопревосходительство… Наверное, произошло что-то важное? – как можно учтивее спросил я, хотя сердце моё сжалось от недоброго предчувствия.

Стекль ответил с придыханием:

– Entre nous soit dit, mon excellentle amie[38], вопрос о продаже наших американских владений практически решён. – Государь император всемилостивейшее принял наше предложение и поручил мне провести по этому поводу переговоры с американской стороной…

Это известие меня поразило.

– Вы говорите, наше предложение?.. С этим как-то связана наша… – я осёкся на середине вопроса.

– Меня учили быть осторожным, – взгляд Стекля мгновенно похолодел. Он приложил к груди два пальца и пошевелил ими. Я знал этот условный знак ордена: он употребляется в случае, если кто-то из братьев совершает неразумный поступок.

Я потупился.

Стекль, проведя этот урок конспирации, так же быстро сменил гнев на милость. И хотя на мой вопрос он напрямую так и не ответил, но в нескольких словах пояснил, что 16 декабря собирались здесь, в Министерстве, тесным кружком, что был сам Император, что заседали не более часа и единодушно решили – Аляску продать Северо-Американским Соединённым Штатам. Et rien de plus![39]

У меня хватило разума не проявлять любопытства. Но, прощаясь, я всё же спросил:

– Ваше высокопревосходительство, в связи с принятием такого важного решения как-то изменяется моя миссия на Ситхе? Должен ли я известить правителя колоний, что решение принято?

– Ни в коем случае! Решение, о коем я сообщил вам, должно до поры до времени держаться в строжайшей тайне. Князь Максудов обо всём узнает в свой срок. А вам надлежит точно следовать инструкции.

Мы простились. Вопросов у меня осталось немало. Почему совещание провели в такой секретной обстановке? Кто принимал в нём участие? Как удалось убедить его величество в необходимости продажи русских земель? С чем связано такое ликование барона, если собирались, по его же словам, тесным кружком, то есть – только свои? И главный вопрос: как связана с принятием столь судьбоносного решения наша таинственная ложа?

На некоторые из этих вопросов я получил ответы прямо в этот же день и там, где не ожидал, – в Восточно-Азиатском департаменте нашего министерства. Инструктировал меня барон Фёдор Романович Остен-Сакен, который занимался вопросами американских колоний.

Барон оказался человеком сравнительно молодым, лет за тридцать, общительным и очень приятным. Мы как-то быстро нашли общий язык и взаимопонимание. Вопросами колоний барон занимался давно и интересовался очень живо. В этом прослеживалось не одно только служебное рвение. Его родной брат Константин Романович недавно был назначен российским консулом в Сан-Франциско. Помимо приветов брату, которые я, разумеется, обещал незамедлительно передать, как только окажусь в Калифорнии, Остен-Сакен снабдил меня подробнейшими наставлениями относительно моего пребывания в колониях, дал несколько дельных советов, на что следует обратить особое внимание в беседах с колониальным начальством.

Я осторожно поинтересовался, знает ли он что-нибудь о недавнем совещании в министерстве.

– Как мне не знать, – удивился он. – Мне было поручено рассылать приглашения участникам… В том числе и самым высочайшим особам…

Я прямо сказал, что знаю об участии в совещании Государя и Стекля.

Остен-Сакен усмехнулся:

– Если вы в курсе дела, остальных приглашённых угадать нетрудно. Были все, кто уже много лет занимается этим вопросом: великий князь Константин Николаевич, министр финансов Михаил Христофорович Рейтерн, управляющий Морским министерством фон Краббе и наш с вами начальник – князь Горчаков.

– И всё?! – воскликнул я. – Разве не пригласили членов Государственного Совета?

– Боюсь, что их даже не уведомят, когда продажа наших колоний состоится… Никто во дворце не хочет лишнего шума.

– Как же так?! Это ведь не шутка – уступка российских земель…

– Вам, очевидно, не во всех подробностях известна предыстория вопроса, – сказал Остен-Сакен и довольно подробно изложил мне то, чего я и впрямь не знал.

В окончательном виде идея продать Аляску пришла в голову великому князю Константину Николаевичу не где-нибудь, а в Ницце ещё в 1857 году. Он написал тогда об этом князю Александру Михайловичу Горчакову, только что назначенному министром иностранных дел империи, делая основной акцент на неспособности России удержать колонии в условиях нарастающей экспансии Северо-Американских Соединённых Штатов, на убыточность и бесполезность для нас этих заокеанских территорий.

Князь Горчаков первоначально, оказывается, не был сторонником продажи Аляски, но и не мог проигнорировать мнение великого князя. Он доложил о письме по инстанции. Молодой Император совершенно неожиданно для Горчакова отнёсся к предложению брата с интересом и собственноручно начертал на письме: «Эту мысль стоит сообразить».

– Я, знаете ли, лично видел и это письмо, и визу его величества в архиве министерства, – добавил аргументов к своему рассказу Остен-Сакен.

Но я и без всяких доказательств верил ему.

– Министр оказался в сложной ситуации, – продолжал Остен-Сакен. – И хотя его сиятельству пришлось с позиции решительного противника продажи Аляски перейти на позицию закулисного непротивления, но всё же он не сдался так легко, как от него ожидали во дворце. Надобно было не знать характер князя Горчакова, чтобы предположить подобное. К слову, вы ведь совсем недавно служите в министерстве и вряд ли осведомлены, что Горчаков, ещё в бытность свою помощником посланника в Вене, отбрил всемогущего графа Бенкендорфа, отказавшись быть на посылках – заказывать для него обеды и выполнять роль прислуги. Мол, Бенкендорф хотя и граф, но сам в состоянии это сделать и не княжеское занятие – ему прислуживать… Это происшествие немало навредило карьере Горчакова, но он оставил за собой право мыслить самостоятельно, что в полной мере и проявилось при получении упомянутого письма о продаже Аляски. Горчаков, конечно, догадывался, откуда ветер дует. Он знал, что в 54-м и 56-м годах великий князь встречался с некими американцами Сандерсом и Коллинзом, которые являлись агентами Штатов и посулили его светлости какие-то молочные реки с кисельными берегами, лишь бы добиться от него поддержки. Понимая, что сделка России чрезвычайно невыгодна, Горчаков стал маневрировать и попытался затянуть практическое осуществление идеи. Он призвал в союзники уважаемого Государем адмирала Врангеля. Врангель был в ту пору управляющим Морским министерством и знал истинное положение дел в колониях, где с 1830 по 1835 год служил правителем. Врангель по просьбе Горчакова подготовил для Государя пояснительную записку, на основании которой наш министр предложил не спешить с продажей земель, а предпринять дипломатический демарш и через господина Стекля получше разузнать о позиции самих Северо-Американских Соединённых Штатов. Император с доводами Горчакова согласился, и дело отложилось почти на девять лет. Однако и Константин Николаевич тоже не хотел уступать. Все эти годы он сам и его помощники Рейтерн и Крабе, а также господин Стекль бомбардировали Государя и князя Горчакова письмами, убеждая вернуться к обсуждению судьбы американских колоний.

– И чем же они объясняют свою настойчивость?

– О, целым рядом причин. Я хорошо осведомлён об этом, так как два недавних письма от господ Краббе и Рейтерна на имя министра прошли через мои руки. Конечно, и тот и другой говорят о несостоятельности Российско-Американской компании, которая якобы за семьдесят лет своего существования не смогла добиться ничего: ни прочного водворения на американских землях, ни даже существенных доходов для своих акционеров. Нажим делается на то, что Северо-Американские Штаты всё равно отберут у нас эти земли, что ссориться и тем более воевать за эту никому не нужную территорию с ныне дружественной страной нам не стоит. И самое основное – продажа Аляски позволит решить все финансовые проблемы империи: пополнить бюджет, получить кредиты от западных банкиров размером в сорок пять миллионов рублей и отложить платежи по уже имеющимся долгам, и в первую очередь Ротшильдам, кои ставят главным условием отсрочки нашу сговорчивость по известному вопросу…

– Но ведь всё вовсе не так? – спросил я с надеждой.

– В том-то и дело! И я с достаточными основаниями могу об этом судить, ибо много времени потратил на изучение проблемы. Прежде всего, сейчас составить себе определённое понятие о том, могут ли колонии быть полезны России, на основании имеющихся сведений просто невозможно. Разве из бесполезности Российско-Американской компании можно выводить заключение о бесполезности самой земли, которой она заведовала и о которой мы положительно ничего не знаем, за исключением отрывочных сведений, дошедших до нас большей частью через руки той же самой, так сказать, несостоятельной компании? Второй аргумент сторонников сделки разбивается ещё проще: отнятие у нас земель Америкой не произойдёт просто-напросто из-за соперничества в тех регионах между Англией и Северо-Американскими Штатами. Именно противоречия между означенными державами все предшествующие десятилетия и позволили компании с её слабыми силами уцелеть близ таких могучих соседей. И я убеждён, пока существует нынешний порядок вещей в Северной Америке, едва ли нам следует основательно опасаться захвата наших колоний другой державой. И, наконец, о выгодах, которые может принести продажа наших колоний. Если бы сумма, которую мы получим за наши колонии, была так значительна, что могла бы покрыть известную часть нашего государственного долга, то, конечно, приманка была бы сильной. Но несколько миллионов, и даже десятков миллионов, рублей едва ли имеют государственное значение в империи, имеющей около полумиллиарда ежегодного дохода и расхода и более чем полтора миллиарда долгу.

Остен-Сакен умолк и после некоторой паузы сделал решительный вывод:

– Словом, что касается до положительных российских выгод, то действительно они принадлежат только будущему, и нынешнее поколение имеет одну только святую обязанность сохранить для будущих поколений каждый клочок отеческой земли, и уж тем паче земли, лежащей на берегу океана, имеющего всемирное значение.

Я поблагодарил его за откровенность и в свою очередь признался, что сам думаю о предстоящей сделке.

– Счастлив, что нашёл в вас единомышленника, – он горячо пожал мою руку и добавил: – Я незамедлительно подготовлю записку на имя нашего министра, изложу там все мои аргументы. Надеюсь, что князь Горчаков, он ведь истинный слуга Государев и в моих глазах остаётся патриотом Отечества, поймёт меня и решение о продаже колоний будет отменено…

Я не стал разуверять добропорядочного Остен-Сакена в трудноисполнимости его чаяний, ибо и сам ещё не расстался с надеждой как-то поправить дело…

Выходя от него, в дверях кабинета я лицом к лицу столкнулся с одним из незнакомых мне чиновников. Он отпрянул в сторону так, как будто только что подслушивал под дверью и был застигнут на месте преступления.

Так и тянулась рука отхлестать подлеца по щекам, но скандал был мне не нужен. Жизнь и без того изобилует неожиданностями, и в этом я имел возможность убедиться, когда вышел из министерства.

Едва стал переходить улицу, меня чуть не сбил лихач-извозчик, вылетевший из-за поворота. Я чудом успел отпрянуть назад на тротуар, при этом поскользнулся, упал, больно ударился спиной. А лихача и след простыл…

На фоне того, что я узнал в этот день, это событие показалось мне далеко не случайным. Вспомнилась опять страшная клятва, данная братьям, и суровые слова мастера: «Ты должен быть скромен и молчалив, аки рыба, в отношении наших обрядов, образа правления и всего того, что открыто тебе наставниками; ты должен дать согласие на полное повиновение, без которого не может существовать никакое общество – ни тайное, ни явное; ты должен любить размышление о смерти, которая таким образом явится перед тобою не убийцею всего бытия, а другом, пришедшим, чтобы вывести из мира труда и пота в область успокоения и награды».

Весь вечер я провёл в тяжёлых раздумьях. Неприятные мысли лезли мне в голову. Где-то прочитал, что судьба тасует карты, а мы играем. Но играем всегда по её правилам. У меня теперь такое ощущение, что я играю с шулером, у которого все карты краплёные, и оттого моя жизнь не стоит ничего. Но если интрига, в которую я попал по своей воле, может закончиться для меня плачевно, то имею ли я право втягивать в неё своего друга? Должен ли я так рисковать жизнью дорогого мне человека, пусть даже во имя высокой цели? Ответ, хотя и запоздалый, нашёлся только один.

Моя жизнь – это моя жизнь. Но я не вправе распоряжаться даже ею – это, в конечном счёте, миссия Творца. Так как же я возьму на себя смелость рисковать жизнью другого?

Потому и обращаюсь к тебе, читающему эти строки: остановись! Свой путь я избрал для себя сам. Для тебя следование за мной – это не самостоятельный выбор, а только ответ на мой прошлый, не скрою, довольно малодушный призыв… Я не желаю стать причиной твоих несчастий и освобождаю тебя от всяческих дружеских обязательств, вызванных моей прошлой просьбой…

Завтра отправлюсь в Ново-Архангельск и далее, как требует инструкция, в Сан-Франциско. Даст Бог, благополучно доберусь и до Вашингтона. Хотя и понимаю, какие могущественные силы будут противостоять мне там, но обещаю тебе, что сделаю всё, чтобы исполнить нашу юношескую клятву – быть полезными своему Отечеству и не допустить предательства его интересов. Возможно, все мои попытки помешать сделке будут напрасными. Но не попытаться хоть что-то сделать для этого – значит обречь себя на постыдные воспоминания о своей слабости до конца дней…

Уездный Екатеринбург, три года как утративший статус главного горного города Уральского хребта и перешедший в гражданское ведомство, приятно поразил своей чистотой, упорядоченностью и неким европейским характером. На центральных, мощёных и прямых улицах было по-столичному шумно и многолюдно, радовали глаз богатые особняки купцов и золотопромышленников: Рязанова, Блохина, Поклевского-Козелла, Нурова, Ошуркова… Шумел разноголосо рынок на Хлебной площади, посреди которого красовалась недавно построенная в честь освобождения крестьян Александровская часовня. В лучах апрельского солнца блестели золотые луковки доброго десятка церквей, а на горизонте, за окраинными слободами, у самых синих гор, поросших мачтовым сосновым лесом, дымили многочисленные заводские трубы…

Что и сказать, в Екатеринбурге жизнь била ключом – не то что в тихой и сонной губернской Перми.

Однако первое впечатление бывает обманчиво. Это Панчулидзев понял, поговорив со служащим станции Вольных почт на Главном проспекте, где они с Полиной сняли квартиру. Других гостиниц в городе не было. Впрочем, эта, единственная, была недурна: с уютной обстановкой и без клопов. Здесь, по слухам, останавливались амнистированные и возвращающиеся из Сибири декабристы. «Значит, и наш знакомец – Завалишин побывал тут», – подумал Панчулидзев. Он довольно часто вспоминал о встрече с бывшим государственным преступником. Вспоминал с чувством необъяснимой грусти: и на что только потратил свою жизнь этот, в общем-то, одарённый и неглупый человек?..

– Нынче Екатеринбург не тот-с, ваше сиятельство, что при генерале Глинке, – сетовал почтовый служитель. – Их превосходительство, горный начальник, вот уж кто порядок любил! Стро-о-огий! Однако ж и погулять умел на широкую ногу. При нём такие балы устраивали – с девяти вечера до самого утра. Уже и музыканты не выдерживали, падали в обморок… Ан генерал Глинка тут же – курьеров в Златоуст или на Богословский завод! Те на тройках оттуда военные оркестры везут! И снова гуляют, пьют шампанское вёдрами, танцуют кадрили да мазурки, пока ноги держат! На генерала глядючи, и купцы наши, кто побогаче, конечно-с, в такой же азарт вошли, задурили белому свету на диво. Виданное ли дело, чтоб свадьбу дочери Харитонова целую неделю справлять? Весь город пьяным ходил, без просыху… А какая игра была! Столице и не снилось! Миллионы в обыкновенный ералаш за ночь профуговывали! Словом, дикие деньги-с…

– Я бы сказал, дикие люди… – урезонил Панчулидзев.

– Так точно, ваше сиятельство, дикие-с, – служащий поправил пышный галстук, одёрнул сюртучок, скорчил довольную гримасу, словно в зеркало на себя поглядел, и добавил значительно: – Однако же не все дикари-с. Имеются и инженеры, замечу вам, из Санкт-Петербургского университета, и врачи знатные, и учителя. У одного из таковых на квартире еженедельно настоящий музыкальный салон собирается. И мы-с бываем там. Изредка. Должен заметить, что сей салон – настоящий ковчег истинного искусства средь нашего пьяного потопа. Стихи-с читаем, а то и журналы некоторые, заграничные-с…

– У вас газеты свежие имеются? – перебил Панчулидзев.

– Имеются, а как же-с. Курьерами из столицы доставляют… Вот-с, «Слово», последний мартовский нумер, от 23-го дни…

Панчулидзев взял газету и прошёл к себе. В номере он устроился поудобнее в кресле. На первой полосе сразу же наткнулся на статью Александра Андреевича Краевского с шокирующим названием «Аляска продана?».

Краевский писал: «Сегодня, вчера и третьего дня мы передаём и передавали получаемые из Нью-Йорка и Лондона телеграммы о продаже владений России в Северной Америке. Мы и теперь, как и тогда, не можем отнестись к подобному невероятному слуху иначе, как к самой злой шутке над легковерием общества. Российско-Американская компания завоёвывала эту территорию и устраивала на ней поселения с огромным пожертвованием труда и даже крови русских людей. Более полстолетия компания затрачивала свои капиталы на прочное водворение и устройство своих колоний, на содержание флота, распространение христианства и цивилизации в этой далёкой стране. Эти затраты делались для будущего, и только в будущем они могли окупить себя.

В случае продажи компания теряет всё. Более того, сумма, выплачиваемая Америкой за Аляску, до такой степени ничтожна, что едва ли можно допустить, что она могла иметь для наших финансов, даже при настоящем не цветущем их положении, какое-нибудь серьёзное значение. Стоит ли лишать Россию этих владений именно в то время, когда проведением через них всемирного телеграфа они приобрели новую важность и когда на почве их, как писали недавно, открыты весьма многообещающие прииски золота, разработка которого, если известие справедливо, в два-три года доставит более, чем сколько дают за них Северо-Американские Штаты! Более того, наши владения примыкают к владениям английской Гудзонбайской компании. Англичане, которым менее всего выгодно соседство американцев, дали бы сумму втрое или даже вчетверо большую»…

Панчулидзев отказывался верить своим глазам. Неужели то, чего боялся Николай Мамонтов, свершилось с такой непостижимой быстротой?!

Он быстро прочёл последний абзац статьи, который был пронизан ещё большей патетикой: «Лиха беда начало: сегодня слухи, что продают Николаевскую дорогу, завтра – русские американские колонии; кто же поручится, что завтра не начнут продавать Крым, Закавказье, Остзейские губернии? За охотниками дело не станет… Какой громадной ошибкой и нерасчётливостью была продажа нашей колонии Росс на берегу золотоносной Калифорнии; позволительно ли теперь совершить подобную ошибку? И неужели чувство народного самолюбия так мало заслуживает внимания, чтобы им можно было пожертвовать за какие-нибудь пять или шесть миллионов долларов? Неужели трудами Шелихова, Баранова, Хлебникова и других самоотверженных русских людей должны воспользоваться иностранцы и собрать в свою пользу плоды их? Нет, решительно отказываемся верить этим нелепым слухам».

Панчулидзев, потрясённый этой новостью, вскочил с кресла и поспешил к Полине.

Дверь в её номер была заперта.

Панчулидзев поинтересовался у служителя, не выходила ли мадемуазель, и услышал, что госпожа графиня вышла из гостиницы четверть часа назад, и что её поджидал у входа крытый экипаж. А куда она отправилась и скоро ли вернётся, она не сообщила.

«Может быть, она поехала в магазины или просто прокатиться по городу… – попытался успокоить себя Панчулидзев. – Но почему одна и почему даже не известила меня об отъезде? Впрочем, от такого взбалмошного человека всего можно ожидать».

Он надеялся, что встретит её за обедом. Однако Полина не появилась ни к обеду, ни к ужину. Панчулидзев разволновался не на шутку. Он то и дело подходил к окну, прислушиваясь, не подъехал ли экипаж, не хлопнула ли входная дверь. Он не знал, что ему предпринять: отправиться ли в полицейский участок, чтобы заявить о пропаже графини, или всё же дождаться утра.

Участок находился неподалёку от горной канцелярии на пересечении Главного проспекта и Уктусской улицы. Это Панчулидзев успел заметить, когда они въехали в город. Однако, поразмыслив, что путешествуют они по делу необычному, можно сказать – секретному, решил в участок не спешить.

Ночь выдалась долгая и мучительная. Мечась в номере из угла в угол, о чём только он не передумал в эти часы, страдая от неизвестности и тревоги.

Вспомнилось, как спорили с ней в Казани, прочитав записки Мамонтова.

– Николя не желает, чтобы мы следовали за ним, это же и младенцу понятно, – убеждала она.

– Ничего не понятно! Он просто – благородный человек и не хочет подвергать нас опасности! – настаивал он. – Ради друга недостойно

Полина несколько наигранно восхитилась:

– Vous êtes un poète![40]

– Увы, мадемуазель, это не я, а Шота Руставели. Его бессмертную поэму «Вепхис Ткаосани», что в переводе с грузинского: «Тот, кто носит шкуру тигра», в Грузии каждый знает наизусть! Это наша гордость! – так говорил мой отец. Он сам перевёл стихи на русский и с детства научил меня и брата, что друзей лишать помощи в трудное время недостойно настоящего мужчины.

– Mersi, c'est charmant![41] Но какое это имеет отношение к тому, продолжать нам путешествие или возвратиться домой, как настоятельно советует ваш друг и мой кузен?

Панчулидзев возмутился:

– Да за кого меня Николай принимает? Судя по его письму, за человека, не знающего, что такое честь! Мы, Панчулидзевы древний, и уважаемый род. У нас не принято бросать друзей в беде! А вы, графиня, можете возвращаться в Санкт-Петербург. Я вас не удерживаю…

– Нет уж, князь. Если вы едете вослед за Николя, так и я с вами… – решительно заявила Полина…

Этой бессонной ночью в Екатеринбурге всё вдруг показалось Панчулидзеву какой-то чудовищной мистификацией: и записки Мамонтова, и его поездка на край света, и взбалмошная Полина, к выходкам которой он не мог никак приноровиться. Она уж точно то и дело ходила вверх ногами, выкидывала такие фортеля, от которых у Панчулидзева голова шла кругом.

Он наново проанализировал события прошедших месяцев. Будто пелена с глаз спала: столько обнаружилось во всей истории с Мамонтовым нестыковок. Например, как узнал Николя московский адрес Завалишина, ежели тот проживал в ту пору ещё в Казани? Ну, допустим, сам Завалишин сообщил ему место своего будущего проживания, но как тогда этот адрес, который можно было узнать только от самого Завалишина, оказался в первой записной книжке, оставленной на хранение у Полины в Санкт-Петербурге? Почему Завалишин не узнал «звёздную метку», предъявленную ему?

Слишком много вопросов…

Панчулидзев вдруг припомнил собственную оплошность. Николай просил доверять только тем, кто в ответ на предъявленный пароль покажет такой же. Ослеплённый в момент встречи с Полиной, он так и не попросил её показать ответный знак. Не оказалось его и у Завалишина… Может быть, и он, и Полина – это звенья какого-то хитроумного плана, ловушка? Особенно Полина. Вот уж кто настоящая западня. Сладкая.

Однажды он встретил бывшего сокурсника по университету, ставшего жандармским офицером. Они сошлись в трактире, выпили за встречу. И молодой жандарм поделился с приятелем познаньями в новой профессии:

– Все мужчины одинаковы: стоит увидеть красивые глазки, пухлые губки и стройную фигурку, куда только девается здравый смысл… Любую тайну выболтать могут, любой секрет своей возлюбленной доверят… А мы таких красоток используем по назначению, дабы врагов Отечества на чистую воду вывести…

А не угодил ли сам Панчулидзев в такую «сладкую ловушку»? Ведь он всё рассказал Полине, что узнал от Мамонтова, и вот она исчезла, именно теперь, когда Аляска уже продана. Исчезла, потому что миссия, возложенная на неё неведомыми силами, уже выполнена…

Неизвестно, до чего бы ещё додумался Панчулидзев, но за окном рассвело. К станции Вольных почт подъехал экипаж. Из него выпорхнула весёлая Полина. Остановившись на пороге, она послала сидящему в экипаже воздушный поцелуй.

Экипаж тронулся с места. Панчулидзев прильнул к окну, стараясь разглядеть сидящего в коляске человека. Это был дряхлый старик, удивительно похожий на санкт-петербургского сенатора, члена правления Российско-Американской компании. Панчулидзев даже готов был поклясться, что это именно он. Но каким образом почтенный старец очутился здесь – уму непостижимо. Хотя ведь именно сенатора видел Панчулидзев возле дома Полины, когда впервые оказался у неё.

Все эти вопросы он был готов сразу же вывалить на голову Полины. Но решил не спешить и прежде обдумать всё основательно.

И всё же не удержался от упрёков, когда они встретились за завтраком.

– Вы могли хотя бы предупредить, что отлучитесь! Я за вас волновался!

– Вы ведёте себя, как настоящий тиран! – гневно парировала все обвинения Полина. – Я не давала и не собираюсь никому давать отчёта в своих поступках… Но если вас так обуревает ваша невыносимая ревность – самое постыдное чувство собственности по отношению к даме, я вам скажу: я была у друзей, у родственников, у знакомых, у любовника, наконец! Но это моё, а не ваше дело!

– Но что же тогда по-вашему – моё?..

– Если вы собираетесь и впредь донимать меня своими нравоученьями, я никуда дальше с вами не поеду!

Тут его прорвало:

– Конечно, зачем вам ехать?! Дело сделано: Аляска-то уже продана!

– Фи, Аляска продана! Вот новость! А я-то думала, мы едем спасать Николя… – презрительно скривилась Полина.

– Diable![42] – прошипел Панчулидзев и выскочил из-за стола.

В два часа пополудни они выехали из Екатеринбурга на почтовой тройке, так и не помирившись. Ехали молча, глядели по сторонам, только бы не встречаться взглядами.

Сибирский тракт здесь был широким – около восьми сажен. По обе стороны от него по приказу Екатерины II были вырыты канавы и насажены берёзы. За прошедшие сто лет берёзы выросли, дали молодую поросль. Свежая листва на берёзах была покрыта слоем бурой пыли, поднимаемой подводами.

Движение по тракту было оживлённым. Коляска то и дело обгоняла плетущихся по обочине странников: офеней, богомольцев, ватаги крестьян, идущих на заработки. Как-то попалась партия каторжан. Сотни две кандальных в серых робах и тяжёлых башмаках в сопровождении не более десятка конвойных и четырёх казаков еле-еле брели по этапу. Сзади на телеге везли четырёх женщин в арестантских одеяниях. Краем глаза Панчулидзев заметил, что Полину при взгляде на них поёжилась, но не проронила ни звука.

– Каторжных-от завсегда возют на телегах купца второй гильдии Михайлова. Он, почитай, ужо лет шешнадцать откуп сей держит… Но-к щё! Видать, нонче телег-от и у Михайлова не хватило… Знать, друга кака нужда есть… А этим чо? Куды торопиться? В неволю бредут… – лениво пояснил ямщик и прикрикнул на лошадей.

Коляска, подскакивая на ухабах, быстрей покатила вперёд.

Вёрст через двадцать пять изрядно разбитая дорога привела их в деревню Косулино.

Деревенские пыльные улицы и крытые соломой крыши домов живо напомнили Панчулидзеву его родной уездный Аткарск. Заныло сердце при воспоминании о брате и сёстрах, о родительском доме: когда ещё снова окажется там…

Вскоре миновали деревню Брусянку, переехали вброд неглубокую, но быструю речку Мезенку и снова покатили по тракту, сделавшемуся заметно ровнее. Коляска мерно покачивалась на рессорах.

Сказалась бессонная ночь. Панчулидзев заснул.

Проснулся он от резкой остановки и грубых возгласов у себя над ухом.

Едва открыв глаза, увидел перед собой Полину.

Она целилась ему в голову из маленького дамского револьвера.

Ожидая выстрела, Панчулидзев невольно зажмурился.

Выстрел был негромким, как хлопок пробки от шампанского. Совсем рядом, в каком-то вершке от головы Панчулидзева, свистнула пуля. Кисло запахло порохом. Раздался вскрик, больше похожий на рык раненого зверя.

Панчулидзев обернулся. От коляски в кусты ломанулся здоровенный детина. Он матерился на чём свет стоит и держался за ухо.

Полина развернулась в сторону облучка и выстрелила во второго разбойника. На этот раз она промахнулась. Разбойник не стал дожидаться третьего выстрела и метнулся вслед за товарищем. На опушке он остановился, погрозил топором и скрылся в чаще.

Ямщик истово перекрестился:

– Така у нас тут напасть, господа хорошие. Братья Хамкины озорничают, Викулка да Платошка.

– Кто такие? – поёжился Панчулидзев.

– Да, местные оне, с Курманки… Ужо раз за разбой на каторгу были сведены, так убёгли… И снова за своё. Но-к щё! Волостной-от голова Якимка Федотовских роднёй имя приходится… Покрыват, значитца, а то и в доле…

– А чего ж вы становому приставу не донесёте?

– Но-к щё, доносили и не однова… Ён с имя заедино, с волостным-от головой кумовья оне… Так-от, кады б не барышня с ейным пугачом, пришлось бы нам нынче пояса развязывать, а то и хуже… Вон на днях прямо у села Мезенцева труп нашли в канаве. Признали в ём одного ямщика, из наших… Уж вы, барин батюшко, отписали бы куда следат. Щё б к нам левизора какого-никакого прислали… Совсем житья от лихоимцев нет.

Панчулидзев кивнул. Руки у него дрожали, сердце бешено колотилось.

– Мадемуазель, вы в порядке?

Полина с деланным хладнокровием сунула револьвер в сумочку и приказала ямщику:

– Поезжай!

– Слушаюсь! – ямщик весело присвистнул, понужая коней. – А вы ведь, барыня, Платошке ухо-то отстрелили! Мало што весь лоб в клеймах, таперь ишшо без уха скакать будет!

Затемно, уже без приключений, добрались до Белоярской станции.

Панчулидзев всю дорогу терзался, что повёл себя неподобающим образом, что не он защищал Полину, а она его. А ведь всю жизнь мечтал подвиг геройский совершить… В детстве, начитавшись «Дон-Кишота», поздним вечером стащил из отцовского кабинета тяжеленную гусарскую саблю и отправился в сарай, сражаться с нечистой силой. Чем дальше отходил от родительского дома, тем сильнее охватывал его страх. У сарая он с трудом вытянул саблю из ножен, махнул ею пару раз, разрубив невидимых врагов, и, посчитав, что подвиг совершён, опрометью бросился назад… А теперь как глядеть в глаза Полине?

Во дворе почтовой станции ямщик остановил лошадей. На крыльцо вышел старый смотритель. Оглядев повозку намётанным глазом, сразу смекнул, что на тройках простые люди не путешествуют. Не потребовал паспортов, пригласил Панчулидзева и Полину пройти в избу. Сам остался во дворе с ямщиком.

Они вошли в избу и сели за стол. Из-за печки появилась заспанная жена смотрителя, одетая в синюю кофту и чёрную фризовую юбку.

– Откушаете чаю, господа? – едва слышно предложила она, поздоровавшись с гостями. Получив согласие, долго возилась с керосиновой лампой, добавляя свету, так же неспешно принесла заварной чайник, тарелку с баранками и ещё одну тарелку с крупно колотыми кусками сахара. Тоненькой струйкой налила кипятку в толстостенные стаканы из двухведёрного, поблескивающего крутыми надраенными боками самовара.

Полина, обжигаясь, залпом выпила свой стакан и попросила ещё.

Панчулидзев не переставал удивляться ей, такой отважной и непосредственной:

– Откуда у вас пистолет, мадемуазель, и где вы научились стрелять?

Она только пожала плечами.

Он встал из-за стола и взволнованно произнёс:

– Мадемуазель, вы сегодня спасли мне жизнь. Я вам премного обязан, – он взял руку Полины в свою ладонь и прикоснулся губами к тонким нервным пальцам. На одном из них было надето серебряное кольцо с крупным изумрудом.

Полина странно усмехнулась, глядя на него снизу вверх:

– Quid non pro patria?[43]

Панчулидзев обиженно протянул:

– Вы всё шутите, а я… я говорю вполне серьёзно, графиня!

Он набрал воздуха в легкие и выдохнул:

– Прошу вас, выходите за меня…

Полина заморгала ресницами, точно смахивая слёзы, и неожиданно весело расхохоталась.

Смотритель и его жена удивлённо вытаращились на них.

Полина смеялась довольно долго. До слёз. Она замахала на Панчулидзева руками, точно прося его выйти.

Панчулидзев побледнел. Губы у него задрожали, точно он готов был разрыдаться. Но это была иная гримаса – гримаса гнева. В нём всё заклокотало. Нельзя же так играть его чувствами, не считаться с тем, что он – князь, что он – мужчина!

Он уселся на скамью напротив неё и уставился на её перстень. Прежде он его не видел.

Она угадала перемену в нём и так же неожиданно оборвала смех, сказала мягко, примиряюще:

– C'est nerveux[44]… Простите меня, князь. Разве вам мало, что я зовусь вашей невестой? Или вы твёрдо решили следовать пословице: женюсь, несмотря ни на что. Коли повезет с женой, стану исключением из правил, коли не повезёт – сделаюсь философом…

– Et rien de plu![45] Значит, вы говорите мне «нет»? – сердито спросил он.

Она пристально посмотрела ему в глаза и загадочно улыбнулась:

– Разве я сказала что-то подобное? Просто вы выбрали не самый подходящий момент для таких объяснений. Кругом люди. Не сердитесь, князь, давайте поговорим об этом позже.

Тут вошёл ямщик и доложил, что лошади готовы.

В коляске, где был поднят верх, чтобы защитить пассажиров от ночной сырости, Полина, как ни в чем не бывало, устроилась на сиденье рядом с Панчулидзевым, по-кошачьи прильнула к его плечу и принялась вспоминать, как училась когда-то в Смольном институте:

– Наш институт, князь, был образован Екатериной Великой в подражание Сен-Сирскому институту мадам де Монтенон – фаворитки французского короля. Скопировано было многое, но не всё. Скажем, в отличие от французских благородных девиц, нас учили не только безукоризненным манерам и осанке, но и многому другому. Например, языкам: французскому, немецкому, английскому… При этом главный упор делался на произношение. Вы ведь заметили, какой у меня выговор? Истинные французы считают меня парижанкой, англичане – уроженкой Лондона, а немцы – землячкой их канцлера Бисмарка… Правда, естественные науки и математика преподавались у нас слабее – у меня и сейчас по этим курсам в голове полная мешанина. Зато давались самые солидные познания в области домоводства и кулинарии…

– Я бы, будь на то моя воля, лучше рекомендовал в девицах как будущих матерях семейств в первую очередь воспитывать духовность и религиозность… – глубокомысленно заметил Панчулидзев.

– О, князь, эти качества в юности вполне заменяются пылкостью воображения и чтением французских сентиментальных романов. Как много мы читали в ту пору поэзии! Конечно, ночью, украдкой от классных дам и пепиньерок[46]. Сколько житейской мудрости можно найти в самом легкомысленном романе, в самом простом стихотворении… К тому же, должна вам заметить, нас готовили скорее не к материнству, а к жизни в высшем свете. Ведь практически каждая вторая наша выпускница становилась фрейлиной двора!

– Вы лучше скажите, вас учили там флиртовать и строить глазки! – беззлобно пробурчал Панчулидзев.

– Этому не научишь, князь. Это или даётся женщине от рождения, от природы, или нет…

– Скажете тоже – от природы! Это даётся вашему роду от дьявола… С момента Евиного грехопадения…

Полина притворно надулась:

– Фи, князь Георгий! Вы всё-таки – неисправимый моралист… – сказала она с лёгкой досадой, но тут же вернулась к милым для неё воспоминаниям: – Ах, князь, а какие у нас были балы… Какие знатные особы посещали их! Как виртуозно играли музыканты! Сколько было разных приключений и тайн… А знаете про роман Тютчева с Денисьевой? Я тогда была самой младшей воспитанницей, но вы же понимаете, детские воспоминания хранятся в памяти лучше всего… Так вот, Денисьевой в ту пору было двадцать пять, а Тютчеву уже сорок семь. Об их связи узнал управляющий института. Он получил донос от одной воспитанницы, выследил Денисьеву, напал на след квартиры, снимаемой Тютчевым для тайных свиданий. Квартира была совсем неподалёку от Смольного. Скандал был ужасный! И главное – почти перед самым выпуском и придворными назначениями. Денисьева ждала ребенка от Тютчева… Он был камергером двора… Говорят, его вызывал для беседы сам император! Чудом не отправил в отставку. А вот Денисьевой не повезло… Её выпроводили из института с позором. Досталось и её тетушке. Она была в институте старшей инспектрисой. Её как кавалерственную даму тоже уволили, правда, с почётной пенсией – в три тысячи рублей. Об этом происшествии скоро все забыли, ибо случилось немало других занятных историй… И это вовсе не мудрено. Все наши девушки были такими прехорошенькими, что всегда пользовались особым расположением не только придворных, но и… членов императорской фамилии. Особенно её мужской части.

Панчулидзев насторожился:

– На что это вы намекаете, графиня?

– Да какие тут намёки? – улыбнулась своим воспоминаниям Полина. – Разве вам не известно, князь, что и прошлый Государь имел среди наших смолянок своих фавориток, и Александр Николаевич от своего покойного батюшки старается не отстать…

Панчулидзев оторопел и не сразу нашёлся, что сказать:

– Как вы смеете так говорить о помазаннике Божьем? – гневно прошипел он, косясь на спину ямщика.

Полина понизила голос, но тему не сменила:

– Полно вам, князь. Государь – тоже человек. А человеку свойственно влюбляться… Не будьте снобом. Вы же хотите разобраться в скрытых причинах того, что называют большой политикой? – с лукавинкой в голосе спросила она.

Панчулидзев промолчал, и она, выдержав паузу, продолжала:

– Хорошо, хорошо, мой друг. Я не стану больше всуе упоминать высокие имена, вызывающие в вас такой верноподданнический трепет. И всё же выслушайте то, что я знаю не по рассказам. На моих глазах у известного вам влиятельного лица… – тут она многозначительно помолчала, – был роман с Александрой Долгоруковой. Шурочку мы дразнили «La grand Mademoiselle» – «Большая Мадемуазель». И не только из-за её роста. Она имела большое влияние на упомянутое лицо. И не стеснялась пользоваться этим. А ещё именно она послужила для Тургенева прототипом героини его нового романа. Вы читали «Дым»? Как, неужели не читали? Ну и не читайте! Неудачный роман! Памфлет какой-то! Круглая сатира! Всё в нём и в самом деле – в сплошном дыму: непонятно, кто положительный герой, кто – отрицательный, на чьей стороне сам автор… Тургенев просто выливает желчь на всех и вся: на Россию, на заграницу, на русских эмигрантов, на светское общество, на революционеров… А слог-то какой! Невероятное смешение стилей… Я слышала, что даже друзья Тургенева – упоминаемый уже Тютчев, Гончаров и Достоевский – считают, что роман слаб в художественном отношении и не делает чести его создателю…

Панчулидзев пожал плечами, мол, не могу судить, коли не прочёл.

– Так вот, полтора года назад связь известного вам лица с Александрой Сергеевной Долгоруковой как-то резко оборвалась. Её быстро-быстро выдали замуж за старика-генерала Альбединского, которого тут же назначили варшавским губернатором. А высокую эстафету, прошу простить за столь вольное сравнение, приняла другая Долгорукова – Екатерина Михайловна, дальняя родственница своей предшественницы. Мы в институте звали её Кэти, или Катрин. Она слыла у нас тихоней, скромницей, этакой серенькой мышкой. Но не зря говорят, что в тихом омуте… Так вот, известная вам персона заприметила её на прогулке в Летнем саду и стала оказывать знаки внимания. Катрин целый год держала известную вам персону на расстоянии, чем ещё больше разожгла интерес к себе… Ещё бы! Прежде никогда не иметь отказов и вдруг… А потом случилось то, что должно было случиться. Насколько мне известно, всё произошло прошлым летом в павильоне Бабигон, том самом, что близ дороги на Красное Село. Там упомянутое высокое лицо не однажды и прежде предавалось подобным утехам…

– Ах, мадемуазель, вы говорите это так, будто сами там побывали. Прошу, избавьте меня от этих интимных подробностей… – в крайнем смущении промямлил Панчулидзев, хотя ему очень хотелось узнать, чем закончилась эта история.

Полина как будто прочитала его мысли:

– Да-да, история на этом не закончилась! Бедная императ… – тут она осеклась и перешла на шёпот: – Бедная Мария Фёдоровна тоже, наверное, полагала, что Катрин – очередное минутное увлечение упомянутого лица… Оно и прежде славилось сластолюбием, но увлечения всегда были кратковременными… Но не в этом случае. У нашей скромницы Катрин оказались цепкие ручки…

– Вы, похоже, завидуете… – язвительно заметил Панчулидзев.

Полина пропустила его слова мимо ушей:

– Катрин, уже в роли новой фаворитки, весь год прожила в доме у своего брата, графа Михаила Михайловича. Того самого, что женат на маркизе де Черчимджиоре. Говорят, маркиза немало споспешествовала развитию отношений Катрин с упомянутым лицом. И часто сопровождала её к местам тайных свиданий. Но когда слухи об этой связи поползли по столице, маркиза решила увезти свояченицу в Неаполь, подальше от сплетен. Заметьте, князь, всё это случилось как раз накануне предполагаемого визита известного вам лица в Париж. Я уверена, что отъезд Катрин за границу был вовсе не случаен, и там они непременно должны встретиться.

– Почему вы в этом так убеждены?

– Ах, князь, вспомните, как вы искали меня сразу после нашего знакомства, как жаждали снова увидеть… Или вы обманывали меня? – она кокетливо захлопала ресницами.

Панчулидзев, едва не поперхнувшись, тут же стал заверять её, что всё это – истинная правда.

– Ну-ну, я верю вам, князь… – отчего-то развеселившись, сказала она и добавила уже серьёзно: – Да, истинная любовь творит чудеса и не терпит пустоты. Разлучи тех, кто влюблён, и они всегда найдут дорогу друг к другу вопреки всем обстоятельствам… Eh bien, quoi, c'est magnifique, ça![47] Я почему-то уверена, что в истории с Катрин речь идёт вовсе не о банальном соитии, не об этой низменной потребности простых организмов, а именно о любви в самом высоком смысле этого трепетного чувства…

– Но какое эта истинная любовь имеет отношение к высокой политике и тем более к продаже наших колоний?

Полина отстранилась и посмотрела на него, как смотрит старшая сестра на несмышлёныша-брата:

– Мой милый князь, да самое прямое! Чтобы усомниться в этом, надо не знать малышку Катрин. Она ещё в институте умела ловко и исподволь влиять на события. Всегда добивалась того, что было выгодно ей… Не зря любила повторять моя старая няня: ласковое теля двух маток сосёт…

– И всё же я не совсем понимаю, при чём здесь теля…

– А ещё надо знать, что Катрин очень любит всякие блестящие безделушки, – Полина как бы невзначай кинула взгляд на свой перстень. – Тот, кто знает эту её особенность, всегда найдёт путь если не к её сердцу, то к ушам… А следовательно, и к ушам того, кто глядит на неё влюблённым взглядом. Cést toujours quelque chose[48]…

– Неужели вы всерьёз думаете, мадемуазель, что мировая политика вершится в дамских будуарах?

– Так думаю не я одна. Так в своё время и не без оснований полагали и Меттерних, и Талейран… Впрочем, в одном вы, князь, наверное, правы: в России женщина, будь она даже самой Екатериной Великой, ничего в одиночку не сделает. Ей непременно потребуются единомышленники. И у нашей милой Катрин, мне кажется, они или уже есть, или появятся в самые ближайшие месяцы. Например, младший брат её возлюбленного…

– Но при чём здесь Константин Николаевич? – забывшись, произнёс Панчулидзев имя великого князя.

– А вы вспомните, что писал Мамонтов. Когда у Коко (кажется, так упомянутую особу зовут в ближнем кругу) появилось желание продать Аляску? Да, именно тогда, когда он отдыхал в Ницце! Вам не кажется это странным? Почему именно на Лазурном берегу пришло это ему в голову? Отчего именно в это время? Может быть, там с Коко что-то случилось? Скажем, некто, заинтересованный именно в таком развитии событий, подсказал ему такое решение. Или навязал оное, умело воспользовавшись какой-то из его слабостей… Я имею в виду не только страсть к балеринам… Последняя вполне вытекает из поведения его супруги, Александры Иосифовны, предпочитающей мужу своих фрейлин или его адъютантов…

Возмущённый до глубины души Панчулидзев попытался зажать ей рот:

– Что вы такое говорите!

Она усмехнулась:

– Князь! Я не пытаюсь вас шокировать! При дворе это всем известно. А вот то, что я скажу вам сейчас, знают немногие. У Коко есть куда более серьёзные предпочтения, чем жрицы Терпсихоры. Скажем, амбиции править и всегда быть во всём первым… Говорят, что бывший Государь, уже находясь на смертном ложе, буквально под угрозой предания верховному суду, взял с Коко клятву не покушаться на власть своего старшего брата. Коко пообещал и целовал в этом крест. Мне поведал эту душераздирающую историю человек, которому нельзя не поверить. Он присутствовал при последнем свидании Коко с отцом. Однако едва тот умер, как клятва эта была нарушена. Коко создал некую заговорщицкую организацию «Мертвая голова», целью которой, как говорят, было сначала уничтожить детей упомянутого высокого лица, потом, учитывая его слабость к алкоголю, споить его, расслабить умственно и стать при нём регентом. А от регентства, как вы понимаете, совсем недалеко и до полной власти… Уж не знаю, каким чудом тогда договорились. Коко организацию распустил, был прощён и назначен на самые высшие должности… Однако очень сомневаюсь, что он оставил свои амбиции. Достаточно вспомнить слухи о его связях с Герценом, разговоры о том, что будто бы и о намерениях Каракозова он знал заранее… Нет-нет, я ничего не хочу утверждать. Ничего, кроме того, что в Ницце вполне могли найтись люди, способные повлиять на Коко, убедить его действовать так, а не иначе… И способы такого влияния могли оказаться самые разные: красивая женщина, солидный куш, вступление в некую тайную организацию…

Панчулидзев не выдержал и оборвал её с возмущением:

– Это всё ваши досужие домыслы, мадемуазель. Я не допускаю мысли, чтобы председатель Государственного Совета предал интересы России и своего венценосного брата. Думаю, что это всё масоны да ваши друзья-революционеры распускают гнусные слухи, пятнают честь царственных особ, баламутят народ. Как некогда Исав продал своё первородство Иакову за миску чечевичной похлёбки, так и эти новоявленные чернокнижники готовы за полушку вредить Государю, Отечеству, народу российскому! А веру отцов наших и дедов так и норовят сложить к ногам римскому папе и иезуитам!

Полина скорчила презрительную гримасу:

– Князь, простите меня, но вы же – современный человек! Неужели вы до сих пор верите во всё, что сейчас сказали? Разве вам не понятно, что бедную Россию продают не какие-то мифические масоны, а её собственные правители! Рыба гниёт с головы… Неужели вы не видите, что в Зимнем – такие же актеры, каких мы видели в Москве на Масленицу… Только с одним отличием: в балагане мещане играют царей и царедворцев, а во дворце царедворцы ведут себя, как обыкновенные мещане… А пастыри ваши хвалёные, забыв про стыд, ещё и поют им аллилуйю!

Панчулидзев надолго умолк, переваривая всё, что услышал. Наконец произнёс:

– Но ведь вы сами себе противоречите, мадемуазель. То утверждаете, что Екатерина Долгорукова сможет найти себе союзника в лице брата Государя. То обвиняете его в покушении на верховную власть. Какие же они после этого союзники? Как-то не вяжется одно с другим.

– В России вообще трудно что-то увязать воедино. Но когда вы подумаете хорошенько, сами всё поймёте. И вообще я устала с вами спорить…

Она откинулась на сиденье и закрыла глаза. А Панчулидзев долго не мог успокоиться.

«Откуда в ней – столбовой русской дворянке, столько разночинской нелюбви к Отечеству? – с горечью думал он. – Неужели Полина, такая образованная и глубокая, не может уразуметь, что без Государя и без веры православной огромная империя, созданная трудами многих поколений русских людей и примкнувших к ним инородцев, тотчас развалится на части, погрузится в хаос… Россия так велика, протяжённа, так пока мало освоена и обустроена, что не может управляться без сильной руки, без опоры на государственный инстинкт русского народа… Народ-то у нас, слава богу, неглупый. Он верит в Государя, как в отца своего, чтит традиции, доставшиеся издревле. Vox populi vox Dei![49] Вот либералы всё пугают народным бунтом… Да, страшен мужик с топором и вилами, но куда страшней те, кто его к вилам и топору подталкивают. Начитались западных философов и позабыли уроки собственной истории. А она учит: глупо в России рассчитывать на чуждые русскому духу либеральные идеи и западные образцы! Предупреждали же их: страшен русский бунт, бессмысленный и беспощадный! Он сметёт не только тех, против кого изначально нацелен, но и породивших его не пощадит… Все эти доморощенные интеллигенты и умники, побуждая народ отречься от веры в царя и сакральность монаршей власти, роют могилу не только государственному устройству, но и самим себе! На что уж Пушкин был по своей сути человеком западной культуры, но и у него Борис Годунов завещал наследнику: «держи державные поводья…» Без крепкой узды потеряем не одну только Аляску, а всю землю, оставленную нам в наследство нашими пращурами…»

Он посмотрел на Полину. Она уже мирно спасла.

Панчулидзев выглянул из коляски. Вокруг простирались распаханные поля. Было ещё сумеречно. Но впереди, над чёрным лесом, небо уже заметно посветлело, и заря выпростала наверх алые перья, которые топорщились над горизонтом, как плюмаж над шляпкой петербургской модницы. Как будто раздуваемые ветром, эти перья с каждым мгновением поднимались всё выше и выше. Вот уже заалела добрая треть неба. Ночная мгла всё дальше отступает на запад. Вот-вот взойдёт солнце.

В губернском Иркутске, который своей прямолинейной планировкой обязан, если верить слухам, всё тому же Завалишину, Панчулидзева и Полину догнала ещё одна новость: Александр II совершил визит во Францию на всемирную выставку. Пребывание русского императора в Париже должно было способствовать улучшению российско-французских отношений, которые омрачались позицией Франции по польскому вопросу. В Париже нашли пристанище и поддержку сотни польских эмигрантов, ненавидящих Россию. Они устроили провокацию при посещении Александром Парижской оперы – стали громко скандировать: «Да здравствует свободная Польша! Долой русское владычество!» Смутьянов вывели из зала и отпустили. Через два дня, при возвращении с военного парада в Лоншане, в Булонском лесу в российского императора дважды выстрелил поляк-эмигрант Березовский. По счастью, ни одна из выпущенных пуль не попала ни в Александра, ни в сидящего рядом с ним в карете Наполеона III…

– Я давно говорил, что с польской оппозицией нечего церемониться. Великая Польша – такой же вечный и заклятый враг России, как и Великобритания… Это нации лавочников и вельмож, всё продающих и покупающих, даже честь! Они напоминают мне ростовщика, готового сто раз на дню менять цены, в зависимости от того, откуда ветер подует… Уверен, и в парижском деле не обошлось без английского вмешательства! Нынешние паны да панёнки поют под английскую дудку, как их предки пели под немецкий барабан! Пся крев! Вот же дал Господь нашему императору подданных! – возмутился Панчулидзев.

Полина не могла промолчать.

– Тирания и тиран заслуживают к себе такого отношения, – отпарировала она. – Рано или поздно все тираны будут наказаны. Помните, в день нашего знакомства, когда в царя стрелял Каракозов, я предупреждала вас, что это ещё не конец?..

– Прекратите, мадемуазель! Вы же русская дворянка!

– Иногда я стыжусь этого…

Они снова поссорились. Впрочем, это обстоятельство, ставшее уже довольно привычным, не помешало им совершить совместную прогулку по Иркутску. Они посетили Знаменскую церковь и могилу основателя Российско-Американской компании Григория Ивановича Шелихова, расположенную в церковной ограде. Серый мрамор был испещрён строками, рассказывающими о свершениях знаменитого купца и Рыльского имянного гражданина. Но Панчулидзева куда более тронула короткая надпись на задней стороне постамента: «Поставилено сие надгробие в память почтенному и добродетельному супругу горестные вдовей с пролитиемъ горячих слёзъ и съ сокрущённымъ вздыханиемъ ко Господу».

Он покосился на Полину: смогла бы она так написать, когда его не станет? Какой вообще она будет женой? Если бы такой, как вдова Шелихова, верно продолжавшая дело мужа много лет после его смерти, то он не задумываясь, прямо сейчас повёл бы Полину под венец. Не случайно же мужчина был одинок в первые дни творения, но cui Deus feminam tradit[50].

Полина обозревала церковные купола с отсутствующим видом, как будто считала ворон, рассевшихся на крестах. Панчулидзев ничего не сказал ей о посетивших его мыслях.

Они заглянули в местную контору Российско-Американской компании, где узнали, когда из Аяна отправится на Ситху пароход. Оказалось, что единственный и последний в эту навигацию корабль пойдёт в середине октября и, чтобы успеть на него, следует поторапливаться.

Из двух возможных вариантов дороги к Аяну выбрали наикратчайший и наименее трудный – по Шилке и Амуру. Но оказалось, что пароходное сообщение по реке невозможно. Лето выдалось засушливым, и Амур местами сильно обмелел. Караван судов, который ушёл вниз по Амуру вскоре после разлива, не смог к этой поре вернуться в верховья.

Пришлось двигаться на восток старым испытанным путем – по тракту на Усть-Кут, Якутск и дальше – вверх по рекам: Лене, Мае, Алдану до самого Юдомского креста, откуда – караванной дорогой до Аяна.

Попутчики, с которыми они добирались до Якутска, отзывались об этой дороге неодобрительно. Аянский казённый почтовый тракт был открыт для всеобщего пользования только в 1851 году, взамен действовавшего до того времени Якутско-Охотского тракта. Своим появлением он был обязан будущему камчатскому губернатору и герою обороны Петропавловска-Камчатского – генерал-майору Завойко и архиепископу Иннокентию. Хотя ещё летом 1844 года по тракту прошёл первый большой караван с товарами Российско-Американской компании, которые отныне стали перевозить только этой дорогой. По трудности она мало уступала старому тракту. Особенно трудным был участок между Нельканом и Аяном: топи, болота, глубокий мох. Лошади с трудом могли пройти здесь летом по брюхо в грязи. Зимой одолевали дикие морозы и волки. На перевале Джугджур всегда бушевал сильный ветер. Порой его порывы были такими, что сдували с тропы нарты с оленями и навьюченных лошадей. Трудностей добавляли и быстрые горные реки.

Обо всём этом Панчулидзев читал ещё у Гончарова в его «Фрегате “Паллада”»: «Тут целые океаны снегов, болот, сухих пучин и стремнин, свои сорокаградусные тропики, вечная зелень сосен, дикари всех родов, звери, начиная от чёрных медведей до клопов и блох включительно, вместо качки – тряска, вместо морской скуки – сухопутная, все климаты и все времена года». Так же отзывался о новом тракте в своих записках и знаменитый адмирал Невельской: «Транспорты стоят, лошадей нет, подрядчики – мерзавцы, грузы не перевозят, а якутские чиновники бездельничают. Грузы брошены, разворовываются под всякими предлогами. Какая лень, какая бестолочь!»

Однако Панчулидзев полагал, что за десятилетие, прошедшее с той поры, когда Невельской и Гончаров проезжали здесь, дорога стала удобней и обустроенней. За прошедшие годы дорога и впрямь заметно обустроилась – из конно-пешей тропы превратилась в настоящий тракт, по которому до Нелькана можно было проехать на колёсах. Вдоль тракта на расстоянии двадцати-тридцати верст были построены почтовые станции. Всего их Панчулидзев насчитал тридцать восемь. На станциях жили якутские и русские семьи. Они и обеспечивали бесперебойную гоньбу для почты и удобства для проезжающих.

На последней из станций перед перевалом Джугджур смотритель тракта, казак Алексей Малышев, вызвавшийся сопровождать их до Аяна, сказал:

– Извиняйте, господа, дальше доброй дороги нету! Ехать можно токмо верхами… Барышне гамак соорудим, ежели верхами ей не сподручно…

Полина фыркнула и попросила оседлать лошадь дамским седлом.

Малышев одобрительно кивнул и отправился на конюшню.

До подножья хребта они ехали по таёжным тропам на низкорослых и мохноногих якутских лошадях. Лошадки хоть и были неказистыми на вид, но бодро преодолевали и нагромождения камней, и кучи валежника, часто преграждающие тропу. Комары, мошки и оводы поочерёдно не давали покоя ни днём, ни ночью. На спину лошади, что шла в голове каравана, была наброшена кошма, к которой прикреплены глиняные горшки с дымящимися гнилушками – для отпугивания гнуса. Полина мужественно переносила тяготы пути. Панчулидзев с нежностью и благодарностью то и дело оглядывался на неё.

Там, где позволяла тропа, он ехал рядом с Малышевым.

– Чего ж здесь дорогу-то добрую не проторили? – отплёвываясь от назойливой мошки, норовящей залететь в рот, спросил он.

– Ды-к инженер, господин порутчик Лейман, пытался… Ан никто из местных не пошёл на перевал, горных демонов боятся. Уж чего токмо господин порутчик им не сулил: и свинцу, и пороху, и чаю, и казёнки… Всё одно, грят, не пойдём. Духи, мол, того, обидятся… Нехристи, одним словом… – нехотя отозвался Малышев.

Тропа забиралась всё выше по склону. Начались каменистые осыпи. Лошади, двигаясь боком, осторожно ступали по камням.

Внезапно подул пронизывающий ветер. Он отогнал гнус, но так пробирал до костей, что пришлось остановиться и надеть тёплую одежду.

На перевале повалил снег. Ветер при этом не ослабел, как бывает в долине, а ещё больше усилился. Сразу стало сумрачно и безотрадно на душе. Панчулидзев вглядывался в белую пелену, пытаясь разглядеть отставшую Полину.

– Малышев, постой! – возопил он.

– Нельзя тут вставать, барин… Обрыв справа. Не приведи Господь, лошадь шугнётся да вниз сиганёт, – из метельной круговерти глухо отозвался казак.

– Но ведь барышня отстала… – взмолился Панчулидзев. – Я не вижу её!

– Не боись, барин. Лошади у нас учёные, вынесут… Авось не пропадёт твоя барышня!

Всё и правда обошлось.

Снегопад прекратился. Понемногу прояснилось. И Панчулидзев с радостью увидел, что Полина, цела и невредима, движется следом за ними, хотя и на некотором отдалении.

Вскоре они миновали перевал. Тропа пошла под уклон. Вскоре они остановились в закрытой лесистой ложбине.

– А ты, барышня, молодец! Не сдрейфила… – подмигнув, похвалил Полину Малышев.

Полина не подала виду, что похвала простого казака ей приятна.

«И этот детина попался в Евины сети…» – чувствуя лёгкий укол ревности и испытывая при этом странное удовольствие, отметил Панчулидзев, глядя, как кряжистый Малышев помогает Полине слезть с лошади, старается чем-нибудь услужить ей.

Панчулидзеву, конечно, не внове было видеть, какое магнетическое воздействие оказывает Полина на мужчин, как она без видимых усилий очаровывает их всех: и молодых, и старых… Многие, подобно ему самому, просто влюблялись в неё мгновенно, шалели и готовы были тащиться следом хоть на край света. Другие цепенели, точно кролики перед удавом, просто не выдерживали её взгляда, холодного и цепкого. Третьи начинали пыжиться, надуваться, словно индюки, принимали горделивый, недоступный вид. Какие только кренделя ухажёры не выделывали, и всё с одной целью – привлечь к себе её драгоценное внимание, получить в ответ хоть одну благосклонную улыбку. И если поначалу это кокетство Полины и бесконечные мужские притязания бесили и раздражали Панчулидзева, то после стали даже доставлять ему некоторое удовольствие. Ведь пусть и не по закону, но эта так запросто сводящая с ума женщина принадлежит ему…

– Извиняйте, господа, ночевать придётся под открытым небом… – Малышев развёл костёр, постелил охапки еловых веток, накрыл их попоной и предложил Панчулидзеву и Полине место поближе к огню. Сам присел в стороне, выкурил «козью ножку» и, с прищуром глядя на Полину, затянул песню:

Слова были Панчулидзеву незнакомы. История оказалась стара, как мир: пока три года казак бился с врагом, младая жена изменила ему и иссохла от тоски и печали. Вернулся казак с войны, вошёл в дом, обнял мать, отца, а жена-изменница бросилась ему в ноги.

Что стало с тем ревнивым казаком, Панчулидзев не дослушал – уснул.

Ночью ему снилось, что это он возвращается с войны, заходит в родительский дом, и старший брат Михаил говорит, будто бы жена его Полина изменила ему. Панчулидзев глядит, а Полина – и не Полина вовсе, а совсем другая женщина, с рябым, некрасивым лицом…. Она падает перед Панчулидзевым на колени. Он пытается выхватить из ножен гусарскую саблю отца и…

– Пора вставать, барин… – разбудил его Малышев. – Путь неблизкий… До Аяна ещё вёрст сто пятьдесят будет…

Однако оставшееся расстояние они проехали на удивление быстро и без происшествий.

Ещё только раз остановились на ночлег в маленькой станционной избе, уже верстах в тридцати от Аяна. На ужин поели холодной оленины с лепёшками, испечёнными старой якуткой – хозяйкой избы. Угощение незатейливое, но, как говорили предки Панчулидзева: квели, да пури, да кетили гули[51]…

После ужина Малышев сказал, кивнув в сторону хозяйки:

– Матрёна несколько лет как овдовела. Вместо мужа она теперь смотрит за станцией. А муж ейный, Иван Рогожин, тоже из якутов, знатным смотрителем был. Шибко его Кашеваров, командир аянского порта, уважал. Кашеваров-то сам из аляскинских креолов происхождение имел. А креолы будто бы нашим якутам роднёй приходятся. Вот в энтих местах и прятались аянские во время войны. Когда агличане в пятьдесят пятом на пароходе «Барракуда» к нам в бухту нагрянули, Кашеваров сюда людей вывел. И скот, и добро компанейское вывезти успел. Нечем агличанам было поживиться – на берегу одни пустые магазины остались. Стали они по Аяну рыскать, а там – архиепископ Иннокентий в церкви молится, безо всякого страху. Они его по злобе своей хотели в полон взять, однако ж увидали, что преосвященнейший – человек Божий, и не токмо не взяли, но и ещё одного русского батюшку, коего у себя удерживали, по просьбе Иннокентия отпустили… И ушли… Правда, пароходик компанейский, что на местной верфи недостроенный стоял, всё-таки порушили. Оно и понятно, душу-то отвести и агличанам надо. Люди, как не крути…

«Точно подметил Карамзин: история злопамятнее народа», – подумал Панчулидзев и спросил:

– Скажи-ка, братец, а кто нынче командиром в Аяне?

– После Кашеварова был какое-то время прапорщик Орлов Димитрий, Иванов сын. Энтот – старичок уже, из тех, кто Аян когда-то строил, да так и остался. Ещё были какие-то командиры. Но такие неприметные, безликие. Запамятовал, как звать-величать. В позапрошлом же году командира последнего вовсе отозвали в Якутск. И вроде как без начальства порт остался…

– Так не бывает, чтоб совсем без начальника.

– Верно, была бы шея, а хомут найдётся…

На следующее утро двинулись вниз по ущелью вдоль быстрой и мутной речки, чьё название Аянка само уже говорило, что цель путешествия близка.

Ущелье, по мере их продвижения на юго-восток, постепенно превратилось в широкий распадок между двумя отрогами хребта. Пихты и ели на его склонах сменились соснами и берёзами. По берегам реки буйно цвели луговые травы. Снова путников и лошадей стали одолевать комары и мошка.

Наконец, после очередного поворота реки, открылась Аянская бухта.

Она была небольшой, защищенной с трёх сторон отвесными горами. Море в бухте было ярко-синим и сверкало на солнце серебристой чешуёй прибоя.

На открытом рейде покачивался на волнах небольшой пароходик с высокой трубой чёрного цвета. В бинокль Панчулидзев смог прочесть название на его борту – «Баранов».

«Успели…» – обрадовался он.

Само поселение, а точнее сказать, фактория Российско-Американской компании, было расположено по краю бухты и оказалось весьма небольшим – не более полутора десятков домов и несколько пакгаузов. Все строения были низкими и выглядели заброшенными. Сразу выделялись только деревянная церковь с зеленым куполом и блестящим позолоченным крестом да стоящий подальше от берега большой дом с мезонином.

«Должно быть, это и есть резиденция командира порта…»

– Нам туда, господа, – подтверждая догадку Панчулидзева, указал на дом Малышев.

Они въехали в Аян. У церкви Малышев сдернул с головы мохнатую папаху и широко перекрестился. Панчулидзев последовал его примеру.

На пороге командирского дома стоял мужчина в летах. Он был круглолиц, с жиденькими седыми кудряшками на выпуклом лбу, но чрезвычайно узок в плечах и пузат. На его лице застыла приторно-вежливая улыбка человека, привыкшего быть рядом с высокими чинами и постоянно подлаживаться под них. О чиновничьем прошлом говорил изрядно поношенный форменный сюртук, сидевший на нём, как влитой, несмотря на несуразную фигуру.

По выработанной годами службы привычке он представился первым:

– Филиппеус Александр Фёдорович. В недавнем прошлом советник губернатора Камчатки, ныне – купец первой гильдии. К вашим услугам, господа.

Панчулидзев назвал себя и Радзинскую, пояснил, что прибыли в Аян они затем, чтобы плыть в Ситху.

Филиппеус выслушал его с превеликим вниманием:

– Теперь за главного в Аяне пребываю я, – сообщил он. – Главное правление Российско-Американской компании ещё в шестьдесят пятом году постановило: аянскую контору перевести в Якутск, а Якутское и Амурское комиссионерства упразднить. Начальнику же порта присвоить титул правителя Якутской конторы. Жить ему приказано в Якутске, а в Аяне быть только в течение навигации. В этом году командир порта вовсе не приехал по непонятным мне причинам…

«Зато для меня всё понятно, – подумал Панчулидзев. – Вне всякого сомнения, это напрямую связано с продажей Аляски и свёртыванием деятельности самой Российско-Американской компании».

– Поскольку же я перед компанией обязался снабжать этот край всем необходимым в обмен на право скупать и вывозить пушнину, мне, выходит, и отвечать за всё приходится, – не то пожаловался, не то похвастался Филеппиус. – Хорошо хоть полицмейстером Василия Ивановича Головина назначили. Вам, господа, надобно отметиться у него нынче же. Порядок есть порядок, на границе империи живём-с… Впрочем, Головин будет ужинать у меня нынче, тогда и представитесь.

– Но как же порядок? – не удержался от улыбки Панчулидзев.

– Мы, ваше сиятельство, живём здесь запросто, по-свойски. Можно будет и на дому отрекомендоваться… Как говорится, милости прошу к нашему шалашу, – он с полупоклоном широко распахнул дверь дома, пропуская вперёд себя Полину и Панчулидзева. – Вас устроят комнаты на втором этаже? Я сейчас распоряжусь, чтобы их подготовили. И ещё, ужин внизу в столовой, в восемнадцать нуль нуль. Прошу ваши сиятельства не опаздывать. Извините, привычка к точным цифрам… Кстати, будет и капитан парохода, следующего на Ситху: господин Аксёнов. Премилый человек.

За ужином пили очень много вина, все начиная с хозяина. За столом собрался весь цвет местного общества: Филеппиус и местный доктор Франк с супругами, сотник якутского казачьего полка, он же и полицмейстер Головин, и настоятель местной церкви отец Гавриил. Из гостей – Панчулидзев, Полина и капитан Сергей Илларионович Аксёнов.

В Аксёнове, рослом, широкоплечем блондине лет тридцати пяти, с открытым лицом и ясными голубыми глазами, Панчулидзев сразу почувствовал потенциального Nebenbuhler[52]. На Аксёнове был парадный морской мундир с погонами капитан-лейтенанта, на груди – на красно-чёрной колодке орден Святого Владимира IV степени с мечами – явно за боевые заслуги. И, хотя весь его облик заметно портила плешь, как говорится, от бровей и до затылка, держался Аксёнов просто и непринуждённо. Был обходителен с дамами, как кавалер с модной открытки. Чувствовалось, что он привык к женскому вниманию, что все представительницы слабого пола от него без ума: одни его обожают, другие – ненавидят, но и те, и эти с одинаковой страстностью.

Именно Аксёнов в этот вечер оказался «душой компании». Он много шутил, красиво произносил тосты, рассказывал интересные истории, вызывая тем самым всё большее раздражение в Панчулидзеве. Это раздражение нарастало одновременно с ощущением, что Полина всё больше оказывается под обаянием душки-капитана.

«Как мы поплывём вместе? Этот капитан точно вскружит ей голову!» – со страхом думал Панчулидзев, бросая ревнивые взгляды то на Полину, то на Аксёнова. Ему и раньше доводилось сталкиваться с офицерами, с их непомерно раздутым честолюбием, неприязнью к штатским, которых меж собой и величали они не иначе, как «шпаками». Уже одной только принадлежностью к армейской или флотской службе полагали эти господа за собой некую избранность в вопросах чести и приоритет в том, что касалось les dams charmantes[53].

– Мой пароход, первый русский пароход, построенный в Ново-Архангельске. Ещё при капитане второго ранга Тебенькове, в сорок восьмом году. А при Розенберге на нём перевозили лёд, которым, за хорошие деньги, снабжали Сан-Франциско, – громко вещал Аксёнов. – Во время Крымской войны пароход едва не захватили англичане. Слава богу, мой предшественник, капитан Душков, успел вывести «Баранова» из-под удара и затаиться в одной из гавайских гаваней… Я в ту пору служил в Севастополе, под началом самого адмирала Нахимова, царство ему небесное… – он перекрестился и покосился на свой Владимирский крест, давая всем понять, где и за что награда получена…

– А как вы оказались на Аляске, Сергей Илларионович? – делая глоток лафита, спросила Полина.

«Началось», – подумал Панчулидзев с содроганием.

– В Севастополе я был ранен, а когда вышел из госшпиталя, поступил на службу в Российско-Американскую компанию. Благо чин здесь сохраняется тот же, что на флоте, а жалованье несравненно выше … – обвёл всех присутствующих взглядом Аксёнов. – Служба в компании мне по душе: мир можно повидать…

– Да и себя показать! – неожиданно громко вставил Панчулидзев.

Все рассмеялись. А Аксёнов – громче других.

– Скажите, Александр Фёдорович, – обратился к хозяину дома Панчулидзев, пытаясь завладеть вниманием, – верно ли, что бывший начальник порта Кашеваров конфликтовал с адмиралом Невельским? Я читал, что своей, как бы это лучше сказать, экономностью Кашеваров изрядно вредил географическим исследованиям адмирала? Правда, и тот в долгу не остался, в своих записках называл Кашеварова не иначе как «купчишкой»…

– Простите, князь, у нас в России так развит административный восторг… Стоит доверить какой-то ничтожности право продавать билеты в железнодорожной кассе, и она тотчас начнёт смотреть на всех свысока… Словом, жалует царь, да не жалует псарь… – улыбнулся Аксёнов.

– Господин Аксёнов, ваше высокоблагородие, при всём уважении к вам примеры ваши кажутся мне довольно обидными! Генерал Кашеваров Александр Филиппович, несмотря на своё происхождение, был личностью замечательной, много свершил полезного для Отечества нашего и этого края, в частности-с, – заступился за старого знакомого Филеппиус и повернулся к Панчулидзеву. – Что же касается, отношений его превосходительства с адмиралом Невельским, то не стоит частные обиды принимать за истину в последней инстанции. Насколько известно мне, Кашеваров просто не мог ничем помочь команде Невельского. Отдавая ему провизию, он тем самым обделял гарнизон Аяна. А ведь здесь тоже люди обретались…

– Я никоим образом не помышлял обидеть генерала Кашеварова и вас, господин Филеппиус, – тотчас оговорился Аксёнов. – Мне с Александром Филипповичем тоже доводилось встречаться. И я о нём сложил только самое благоприятное мнение, как о человеке совестливом и не тривиальном…

– А хлебосол каков был… Любил кормить и поить на славу, – пожевывая мясистыми губами и потрясая нечесаной львиной гривой, припомнил отец Гавриил. – Сколько знаю, все приезжие получали от него приглашение приходить к нему каждый день обедать и ужинать. Здесь ведь решительно негде было кормиться – ни тебе кухмистерских, ни ресторантов…

– Для гостей Кашеварова, мне кажется, совсем другой магнит был – его дочь Анна Александровна, девушка на выданье и очень недурная собой, – мечтательно сказал Аксёнов. Он нежно поглядел на Полину, словно бы ей адресуя прозвучавший комплимент. – Была Анна Александровна умна, начитанна, но, как утверждают очевидцы, держала себя, по местным понятиям, несколько вольно…

– Всё это от чтения, – икнув, назидательно сказал отец Гавриил. – Вот Святая Библия – книга всех книг, или же жития святых отцов… А всё протчее – рассадник вольнодумства, разврата и безбожия…

– По поводу всех книг согласиться с вами, батюшка, не могу-с, но некоторые и верно, из употребления изъять не помешало бы… – поддакнул Филеппиус.

Полина поморщилась, но не стала спорить.

– И что же, Анна Александровна? – обольстительно улыбаясь Аксёнову, спросила она.

– Из-за неё было много историй и скандалов. Она получила общую популярность здесь, в Сибири, под названием «дева Тихого океана». Скажу только, что она многим вскружила голову, даже моему знакомцу флигель-адъютанту и командиру фрегата «Паллада» Унковскому…

Сидевший до этого молча, Головин сказал с укоризной:

– Не стоит о покойной говорить в таком ключе…

Аксёнов добродушно улыбнулся:

– Дражайший Василий Иванович, я не говорю об Анне Александровне худо. С господином Унковским их связывала самая высоконравственная и наиделикатнейшая связь. Не подумайте о чём-нибудь низком и недостойном. Впрочем, красота, с моей точки зрения, не может быть поругаема в любом из своих проявлений, – тут он снова одарил Полину ласковым взглядом.

– Что же сталось с этой вашей красавицей? – заинтересовалась Полина.

За Аксёнова ответил доктор Франк.

– Неисповедима глубина женского сердца. Анна Александровна отвергла ухаживания всех сватавшихся к ней морских офицеров и даже одного московского барона с очень влиятельными связями. И, вы не поверите, вышла замуж за компанейского доктора Шишковича, – сказал он и, тяжело вздохнув, добавил: – Жаль, что бедняжка вскоре умерла при родах.

– Какая печальная история…

– Но, говорят, её призрак всё ещё бродит по дому. Дама в голубом… Ах, как я боюсь привидений! – косясь на батюшку, пролепетала немолодая и сильно нарумяненная супруга Филеппиуса.

– А вы пейте на ночь лавровишнёвые капли, сильно успокаивает, – посоветовал доктор.

Уже изрядно захмелевший отец Гавриил сурово погрозил мадам Филеппиус скрюченным пальцем с длинным, давно не стриженным ногтем:

– Епитимью, дщерь моя, наложу. К ночи бесов не поминай!

Все снова развеселились. Один только Панчулидзев был мрачен. Он злился на Полину, на Аксёнова и на себя самого. «Неужто я позволю им так поступать с собой!» – негодовал он, ловя недвусмысленные взгляды, которыми обменивались Полина и капитан. Панчулидзев то краснел, то бледнел, едва не подавился куском запечённой рыбы и никак не мог придумать, что бы ему такое предпринять. «Если действовать не будешь, ни к чему ума палата!» – вспомнился вдруг Шота Руставели. И Панчулидзев решил действовать незамедлительно: как только Аксёнов вышел покурить на балкон, устремился за ним.

Он застал капитана набивающим свою трубку табаком. Подошёл к нему почти вплотную и сказал, стараясь не выдавать своего гнева:

– Вам не кажется, сударь, что ваши матросские шутки неуместны в благородном обществе?

Аксёнов оторвал взгляд от трубки, оценивающе поглядел на него, но ответил вполне миролюбиво:

– И я желал бы называться князем, ваше сиятельство, но, как любит говорить мой боцман, рожей не вышел… – и по-свойски потрепал Панчулидзева по плечу.

«Ira furor brevis»[54]. Именно это испытал Панчулидзев, когда в один миг потерял контроль над собой:

– Да вы – просто хам, милостивый государь! Не смейте меня трогать! – сбросил он руку с плеча.

Аксёнов выпрямился во весь рост и навис над Панчулидзевым, могучий, как скала:

– Это, пожалуй, слишком даже для князя… – выдохнул он. – Вы, ваше сиятельство, эти столичные штучки бросьте. В литературных салонах можно такими словами швыряться… Здесь вам не там. Я сейчас вам морду, как обыкновенному мужлану, набью и прав буду.

Он сжал тяжёлые кулаки, но не ударил, а только брезгливо процедил:

– Впрочем, законы чести никто и здесь не отменял. Вы нанесли мне серьёзное оскорбление. Я вас вызываю.

Панчулидзев ответил фальцетом:

– Жду ваших секундантов в любое время.

Аксёнов замешкался, выбил из трубки табак и спрятал её в карман:

– Секундантов нам с вами, князь, в этой дыре не найти. Из людей, так сказать, близких к нашему кругу, в наличии только старик Филеппиус да сотник Головин. Но Филеппиус – купец, а не дворянин. Сотник тоже отпадает, он по закону должен любым дуэлям препятствовать… Хотя это и вопреки кодексу, предлагаю стреляться без секундантов, если вы, конечно, не возражаете.

– Не возражаю.

– Тогда будем стреляться на десяти шагах от барьера. Завтра в семь. В берёзовой роще за домом.

– А пистолеты? – внутренне похолодев, строго спросил Панчулидзев.

– Если вы не против, принесу свои.

Панчулидзев кивнул:

– Я приду.

– Честь имею!

Они вернулись в зал и более за весь вечер не обмолвились ни словом.

Всю ночь перед дуэлью Панчулидзев пролежал на постели неподвижно с широко раскрытыми глазами. За окном царила полная луна. Весь подоконник и часть комнаты были залиты ровным и холодным светом. Было тихо. Пахло морскими водорослями. Изредка отрывисто взлаивала собака во дворе соседнего дома, и где-то вдалеке отзывалась ей другая. И снова – тишина…

«Жизнь так прекрасна, так неповторимы эта луна, и ночь, и даже этот собачий лай, так хорошо – слышать, видеть, осязать. Погибну я, и этого удивительного мира, растворённого в моей душе, не станет… Зачем я иду на смерть? Кому и что я пытаюсь доказать? Ветреной красотке, которая за весь вечер даже не взглянула на меня? Капитану Аксёнову, сердцееду и фанфарону? До чего же бессмысленна завтрашняя дуэль… – обречённо думал он, чувствуя, что ничего поправить уже нельзя.

Вспомнилась гусарская похвальба отца о былых дуэльных подвигах. Всё это было чем-то нереальным, похожим на сюжеты рыцарских романов. Панчулидзев представлял, что с ним самим когда-нибудь случится нечто подобное. Княжеское происхождение и соответствующее воспитание с детства приуготовляли, как следует вести себя в вопросах чести. Но теперь, когда поединок стал неотвратимым, фантазии о геройстве оставили его: «Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны…»

«Из-за чего мы всё-таки надумали стреляться? – глухо толкалась в его висках кровь. – Из-за того, что мне не понравились усы капитана? Нет! Оттого, что Полина пару раз кокетливо посмотрела на него! Разве это стоит того, чтобы он меня убил?.. А ведь он меня убьёт… Панчулидзев живо представил, как в грудь ему со свистом вонзается пуля, как кровь фонтанирует из страшной раны. Как Полина наконец понимает силу его любви, как безутешно рыдает над его холодеющим телом, шепча: «Что же ты наделал, любимый мой!»

Слёзы навернулись на глаза Панчулидзева.

«Конечно, я первым нанёс оскорбление Аксёнову. Но ведь оскорбление нанесено только словом. Слова со временем забудутся… А жизнь моя уже никогда не повторится!»

«Ах, эта честь дворянина! Выдумка высшего света… Мы часто киваем на народ, хотим быть к нему ближе, научиться у него мудрости. Но ведь не станет простой мужик убивать другого мужика, когда тот бабу со двора уведёт! Бабу свою убить может, ну, а мужика поколотит, сам от него получит, да и разойдутся… Простые мужики понимают: жизнь Богом дана, и никакая баба того не стоит, чтобы из-за неё жизни лишаться! А мы – образованное, благородное сословие? Имя, титул, эполеты, мнение нам подобных… Разве этим определяется честь? Наигранное мужество и уязвлённая гордыня, мол, я самый лучший, я единственно достойный почитания и любви. Не смейте пренебрегать мною…»

Панчулидзев ясно понял вдруг, что не хочет стрелять в Аксёнова и, главное, не считает это трусостью или бесчестьем: «Арминда![55] Не хочу следовать общепринятой морали! Лучше отказаться от дуэли, чем идти против совести, гневаться, мстить! Дьях![56] Но как сохранить при этом своё лицо, если сам спровоцировал дуэль? Вот дурак!»

Рассвело. Небо было ясным и чистым, воздух свежим и прохладным, как осенью. Панчулидзев осторожно, чтоб никого не разбудить, вышел из дома и решительно зашагал к роще. Тропа была едва заметна. На траве вокруг неё мелкими хрусталиками поблёскивала роса.

Берёзы стояли влажные, окутанные чуть заметным паром. Казалось, что они ещё не проснулись и досматривают свои берёзовые сны.

Аксёнов уже ждал его на поляне. Он был в том же мундире, что и вчера, но без ордена. Ворот мундира был расстёгнут. Из-под него виднелась белая сорочка. Он не терял времени даром – в разных концах поляны торчали из земли ветки, определяющие рубеж для каждого из них. Барьером служили два потемневших пня посредине поляны. На одном из них лежали длинноствольные револьверы не знакомой Панчулидзеву модели.

Аксёнов кивком головы поздоровался и сразу предложил:

– Потянем жребий.

Он протянул Панчулидзеву две спички, зажатые в кулаке. Панчулидзев поколебался несколько мгновений и вытянул длинную…

– Первый выстрел за вами, – буркнул он.

– Выбирайте пистолет, князь.

Панчулидзев взял один из револьверов и стал вертеть его в руках, соображая, как им пользоваться.

– Достаточно взвести курок, – едва заметно усмехнулся Аксёнов, но тут же предложил серьёзно, глядя прямо в глаза Панчулидзеву: – Если вы готовы извиниться, князь, дело будем считать решённым. Я на вас зла не держу и готов в свою очередь просить прощения, если вчера в запальчивости чем-то обидел вас…

Панчулидзев, от которого усмешка противника не ускользнула, вспыхнул, тут же позабыл свои мысли о возможном примирении и неожиданно для самого себя ответил строкой Руставели:

– Лучше гибель, но со славой, чем бесславных дней позор…

– Я вас не совсем понял, князь…

Панчулидзев сказал глухо, не узнавая своего собственного голоса:

– Извинений не будет.

– Дело ваше. Тогда прошу на рубеж… Сходимся на счёт три. Коли первый выстрел за мной, считать вам… Думаю, вы не будете возражать, стреляться до первой крови?

Панчулидзев повернулся к нему спиной и решительно пошёл к своему рубежу. Тяжёлый револьвер оттягивал ему руку. Он опять корил себя: «Зачем я не извинился? Ведь был шанс всё решить миром».

На рубеже повернулся – Аксёнов стоял на своем конце поляны вполоборота к нему…

Панчулидзев не последовал этому примеру. Он выставил вперёд правую руку с поднятым пистолетом и начал счёт:

– Раз!

– Погодите, князь! Одумайтесь! Я лучший стрелок на взморье! Мне не хочется вас убивать… – перебил его Аксёнов. Но воспользоваться великодушием противника для Панчулидзева оказалось выше сил.

Панчулидзев сделал знак левой рукой, не оставляющий сомнений, что он решил стреляться.

– Как знаете… – рассердился Аксёнов.

– Два… Три… – срывающимся голосом отсчитал Панчулидзев и на негнущихся ногах, чувствуя противный холодок под ложечкой, пошёл вперёд.

Едва подошёл к барьеру, громыхнул выстрел. Что-то тяжелое, как кузнечный молот, ударило его в левое плечо и опрокинуло навзничь.

Придя в себя, увидел макушки берёз, кружащиеся на фоне голубого неба, как девки в хороводе. Он обессилено закрыл глаза и потерял сознание.

Очнулся Панчулидзев, когда ему расстёгивали сюртук. Левую руку он не чувствовал, как будто её вовсе не было. Кружилась голова. Гулко и тяжело билось сердце. А губы похолодели.

– Кость, кажется, не задета… – словно из тумана выплыло лицо Аксёнова. – Сейчас перебинтую вас и схожу за телегой. Придётся немного потерпеть.

Аксёнов рванул сюртук Панчулидзева, подбираясь к ране. Из потайного кармана выпала «звёздная метка».

– Откуда у вас эта вещица, князь? – Аксёнов, не дожидаясь объяснений, извлёк из своего кармана и положил на ладонь рядом с мамонтовским паролем точно такую же «звёздную метку».

Скучен океан, когда спокоен. Пароход ползёт медленно, как осенняя муха по зеркалу. Монотонно стучит паровая машина. Успокаивающе шумит вода, вспениваемая лопастями колёс. В такт движению позванивают надраенные до ослепительного блеска медяшки люков и иллюминаторов. Ни облачка, ни тучки на горизонте. Однообразная, утомляющая картина. Лишь изредка выпустит вверх водяную струю кит, да промелькнёт у горизонта силуэт проходящего мимо судна.

Совсем иное дело, когда штормит. Шквалистый ветер стремительно нагоняет на небосвод тяжёлые тучи, вздымает десятисаженные волны с белыми гребнями. Они встают, толкают друг друга, опадают вниз и снова вздымаются до небес. И вдруг, словно стая диких зверей, в остервененьем атакуют корабль, раскачивают его, как утлую деревянную лодчонку. Ревёт ветер. Водяные валы перекатываются через палубу, сметая на своём пути всё, что накрепко не закреплено. Вдобавок начинается ливень. Он падает сплошным серым потоком и, кажется, навечно сшивает небо и воду между собой, плотной завесой штрихует всё вокруг. Напрасно в рубке командир корабля и вахтенный матрос вглядываются вдаль сквозь залитое водой стекло. Они едва могут разглядеть носовую часть собственного парохода, то взлетающего на водяную гору, то, дрогнув на самом гребне, стремительно скатывающегося вниз, в бурлящую, как кипяток, пучину.

В каютах, чьи иллюминаторы наглухо задраены, всё приходит в движение: стулья, не прикреплённые к полу, лежащие на тумбочке книги, забытые вещи, предусмотрительно не убранные в шкафы. И сами пассажиры не то что устоять, усидеть не могут, если не упрутся во что-то руками и ногами. В ужасе глядят они в иллюминаторы, за которыми беснуется океан, прислушиваются к тяжёлым ударам волн о корпус корабля. У тех, кто впервые в плаванье, желудок подкатывает к горлу, а душа уходит в пятки. Да и тем, кто поопытней, тоже страшно. Только в шторм понимаешь: и на палубе, и в каюте – ты полностью во власти стихии…

Панчулидзев, несмотря на недавнее ранение, приспособился к качке быстро и переносил её сравнительно легко. Полина, напротив, привыкнуть к этому неизбежному атрибуту океанского плаванья никак не могла. Как только начиналось маломальское волнение, с ней приключался очередной приступ морской болезни. Полина тотчас уходила в свою каюту и в промежутках между приступами тошноты проклинала всех и вся за то, что ступила на корабль, что ей так худо и что никто не может ей помочь…

Панчулидзев в такие минуты старался быть рядом с ней, хотя окончательно не зажившее плечо доставляло ему мучения.

Когда же случился настоящий шторм, Полина вовсе пала духом.

– Je suis mal, très mal; ma poitrine se dèchire – Dieu! je crois mourir![57] – Полина была очень бледна, дышала прерывисто. Она протянула Панчулидзеву руку. Рука её дрожала, была холодна и слаба. Слёзы непрерывным потоком катились по щекам.

При виде таких страданий возлюбленной Панчулидзев сам едва не упал в обморок, но старался хоть как-то приободрить и утешить её.

«Какая мучительная болезнь! – думал Панчулидзев, целуя ей руку. – Ах, если бы я мог чем-то облегчить её муки. Верно, чтобы понять, что тебе кто-то дорог по-настоящему, ему надобно серьёзно заболеть или получить рану. А чтоб понять, насколько ты любим, надобно заболеть самому. Вот я так никогда и не узнал бы, как она на самом деле добра ко мне, когда бы не был ранен».

Полина почти неотступно находилась при нём после дуэли с Аксёновым. То и дело спрашивала, чего ему надобно, поправляла подушки, развлекала своей милой болтовнёй. Словом, была такой заботливой и предупредительной, точно желала компенсировать всё своё былое невнимание, порой граничившее с пренебрежением.

Знать, что ты – любим, это placebo[58], которое куда лучше компрессов доктора Франка и его горького целебного питья. Именно оно и помогло Панчулидзеву после ранения.

– Etes-vous toujours bien?[59] – спрашивала она.

– Превосходно, когда вы рядом…

Часто Полину у постели Панчулидзева заменял Аксёнов. Он оказался сиделкой, едва ли не лучшей, чем она. Подносил воду и давал лекарство, помогал переворачивать раненого, когда доктор Франк делал перевязки…

Бывший враг иногда становится лучшим другом – преданным и надёжным. Таким для Панчулидзева мало-помалу становился Аксёнов. К слову, именно благодаря его стараниям в Аяне удалось избежать скандала, вызванного дуэлью. Местным начальникам Филеппиусу и Головину дело было представлено так, что Панчулидзев нечаянно ранил себя сам, когда чистил револьвер. Конечно, многоопытный доктор Франк, заштопавший за свою жизнь немало подобных, как он выразился, «дырок», догадался об истинной причине ранения, но благородно промолчал. Аксёнов столь же благородно согласился отложить выход парохода, пока рана Панчулидзева не затянется.

– Нам надобно наконец объясниться, князь… – сказал Аксёнов в один из дней, когда дело пошло на поправку. Он протянул Панчулидзеву две одинаковые «звёздные метки». – Одна из них ваша, вторая – моя…

– Откуда это у вас, ваше высокоблагородие? – растерянно спросил Панчулидзев.

– Тот же вопрос я хочу задать вам, князь…

– Зовите меня, пожалуйста, по имени отчеству – Георгием Александровичем.

– Хорошо, Георгий Александрович. Так можете вы сказать, откуда у вас этот знак?

– Мне его дал мой друг.

– Вот так совпадение. А мне – мой… Осталось только удостовериться: мы говорим об одном и том же человеке? Как зовут вашего друга?

– Мамонтов… – выдохнул Панчулидзев.

– Николай Михайлович! Ну, слава богу! Разобрались! Что же вы сразу не сказались, что от него! – Аксёнов горячо стиснул его здоровую руку и долго тряс её.

Панчулидзев, морщась от боли в раненом плече, руку не отнимал.

– И давно вы знакомы с Николаем? – спросил он, когда эмоции несколько улеглись.

– Мы не просто знакомы, я считаю его своим другом, – ответил Аксёнов и тут же оговорился: – А дружбе негоже хвастаться выслугой лет. Это правило, полагаю, является верным и на суше, а уж на море – тем паче. Все страсти, что двигают сухопутным обществом: симпатия и неприязнь, любовь и ненависть, добродетель и предательство вдали от берега виднее.

– Вы просто поэтизируете морскую дружбу…

– Я, конечно, верю, что высокой поэзией пропитан весь наш мир, как кислородом воздух, но скажу вам по секрету: когда говорят о поэзии моря, это – сущий вздор! Он придуман для обольщения легковерных барышень теми, кто дальше Финского залива не ходил. Море – это суровая реальность: сырость, качка, ветры… Они-то и определяют на деле: друг ли с тобой рядом…

– Вам, конечно, виднее. Но какое это имеет отношение к Мамонтову – человеку сугубо сухопутному?

Аксёнов, похоже, сам запутался в своих сентенциях и рассмеялся:

– К Мамонтову, откровенно говоря, никакого. Мы встретились на берегу, ещё на Ситхе, но там сойтись не получилось. А после, уже в Сан-Франциско, благодаря российскому поверенному барону Константину Романовичу Остен-Сакену, сделались друзьями… – Аксёнов стал серьёзным. – Барон – сын моего покойного командира, который погиб геройски в Севастополе, в один день с адмиралом Нахимовым. Перед смертью, буквально за несколько часов, он будто почувствовал свою скорую погибель и попросил меня сообщить родным, если случится беда. Так получилось, что к Остен-Сакену мы пришли в один час с Мамонтовым. Николай Михайлович привёз ему поклон от его брата из Санкт-Петербурга…

Панчулидзев кивнул:

– Об этом Николай писал мне.

– Да, ещё я смог оказать Николаю Михайловичу небольшую услугу, вроде бы пустяк, – смущенно улыбнулся Аксёнов и, предваряя встречный вопрос Панчулидзева, пояснил: – Как-то на него напали бродяги. А я случайно оказался рядом и помог отбиться от них… После того случая Николай Михайлович и вручил мне этот знак, – он протянул одну из «меток» Панчулидзеву. – Сказал, что я могу во всём доверять подателю сего знака, если таковой объявится…

Панчулидзев взял «метку» и переспросил, внутренне напрягшись:

– Он так и сказал: если объявится?..

– Да, Георгий Александрович, именно так.

«Значит, Николай всё-таки усомнился в моей дружбе… – подумал Панчулидзев. – Неужели он мог поверить, что я испугаюсь его тайного общества, остерегусь последовать за ним?»

…Они о многом успели поговорить с Аксёновым до ухода в плаванье, находя всё больше общего во взглядах на жизнь. Обоих живо интересовала современная литература. Аксёнов хотя сам и не писал стихов, но был искренним поклонником изящной словесности. К тому же он, оказывается, с благословенным Пушкиным имел счастье в один и тот же день родиться…

Обсуждали и мировую политику, и продажу Аляски, и реформы в России. Сразу сошлись во мнении о нигилистах и реакционерах, о необходимости для России «крепкой руки». В своих разговорах не касались только одной темы – минувшей дуэли и той, с кем она была связана, – Полины.

Аксёнов после дуэли повёл себя так, что у Панчулидзева не осталось ни малейшего повода для ревности: с Полиной его новый друг был предупредителен, учтив, но и только… Так обычно ведут себя с родственницами.

Однажды он всё же проговорился:

– Если тебе нравится жена или невеста друга, значит, у тебя больше друга нет. Женщина друга – это святое. Она может быть для меня только сестрой!

– Так говорят и на родине моего отца, в Имеретии: «Женщина друга – это святое»… – не смог удержаться от улыбки Панчулидзев: Аксёнов всё больше нравился ему.

После выхода в море они стали видеться реже – только во время обедов в кают-компании. А когда «Баранов» попал в полосу штормов, Аксёнов и вовсе дневал и ночевал в капитанской рубке.

В эти штормовые дни Панчулидзев, прислушиваясь к тому, как океан треплет пароход, острее чувствовал свою вину в том, что они задержались с отплытием из Аяна.

«Если бы не эта глупая дуэль, если бы только я прислушался к голосу разума и сразу попросил у Аксёнова прощенья за мою грубость, мы были бы уже в Ново-Архангельске…» – не однажды укорял он себя.

Со сложившейся ситуацией его, как это ни покажется странным, примиряло только одно – страдания Полины, вызванные морской болезнью. Они давали повод почти неотлучно быть рядом с ней. Ибо верно говорится: те, кого мы любим, дороги нам не силой своей, а слабостью…

Пароход Аксёнова вошел в Ситхинский залив 5 октября 1867 года. Обычно в это время на Ситхе идут затяжные дожди. Но, словно нарочно для тех, кто прежде не бывал здесь, светило солнце. Ослепительно ярко сияла снежная вершина дремлющего вулкана Эчкомб. Она очистилась от облаков, скрывающих её две трети дней в году, и главенствовала над всей округой.

По обе стороны от парохода были разбросаны многочисленные островки. Их скалистые берега покрывал густой хвойный лес. Могучие кедры и ели отражались в воде. В узких проливах между островами она текла спокойно, как расплавленное серебро. Слабый ветер доносил до парохода влажный запах хвои.

Панчулидзев и Полина поднялись в рубку по приглашению капитана и заворожённо наблюдали, как ориентируется он среди таких похожих друг на друга островов. Аксёнов знал своё дело. По его приказу сразу за островом Лазаря пароход повернул к Батарейному острову и замедлил ход.

Вход в Ново-Архангельскую гавань сторожили подводные и надводные камни. Пенистые белые буруны вздымались то тут, то там, друг за другом. Обычно к входящим судам здесь присылают опытного лоцмана, чтобы он показал проход между камнями. Ибо даже опытные капитаны не отваживаются совершать столь рискованный маневр. Однако на этот раз ожидание оказалось напрасным. Лоцман к «Баранову» не прибыл. Устав дожидаться, Аксёнов всё же рискнул продолжить движение самостоятельно, ориентируясь по карте и полагаясь на удачу.

Пароход довольно долго лавировал между островками, пока не открылась столица Русской Аляски. Зрелище было завораживающим. На фоне высоких гор, покрытых тёмно-зелёными лесами, белела соборная церковь. На окраине виднелась другая – пониже и не такая нарядная.

– Эта церковь для крещёных индейцев, – пояснил Аксёнов, когда вошли в гавань и можно было вздохнуть с облегчением. – Она так и называется «Колошенской». Правда, молятся колоши, они же – тлинкиты, весьма своеобразно: собираются в кружок и курят свои ритуальные трубки – калуметы прямо перед иконами. А два года назад взбунтовались, ворвались в церковь и с её колокольни стали обстреливать дом главного правителя…

Среди приземистых строений Ново-Архангельска этот дом трудно было не заметить. Он располагался на высоком холме, прозванном Камнем-Кекуром, и более походил на цитадель. О его боевом предназначении говорили и высокий частокол, и восьмиугольные сторожевые башни, на которых поблескивали стволы орудий, направленных и на море, и на побережье. На берегу, ниже крепости, можно было различить кораблестроительную верфь, казармы, магазины и дома поселенцев, крытые железом или местной «черепицей» – кипарисной дранкой. Чуть поодаль стояли бараки алеутов, а на противоположной стороне города, ближе к лесу – бараборы индейцев.

– Алеуты и колоши – непримиримые враги, – продолжил Аксёнов. – Их вражда возникла задолго до нашего появления здесь, а теперь стала ещё непримиримей. Индейцы, видите ли, считают алеутов предателями и чем-то вроде рабов у русских…

– А разве это не так? – с вызовом спросила Полина. Она ещё не совсем оправилась от морской болезни: осунулась и была бледна, но при виде близкого берега несколько приободрилась.

– Это наши союзники, мадемуазель… – возразил Панчулидзев.

И Аксёнов согласился:

– Да, алеуты не раз и не два доказывали свою преданность России. На этой земле нам не на кого, кроме них, положиться. Хотя, скажем прямо, воины они и не ахти, но на безрыбье, как говорится, и рак – рыба. К тому же здесь алеуты – такие же, как мы с вами, чужаки. Поэтому им нет никакого резона предавать нас. Они служат компании и находятся у неё под защитой… Им, как и русским, ждать милости от воинственных колош не приходится… Кстати, почему-то нет нынче индейского эскорта… Индейцы всегда встречают каждый корабль, входящий в бухту. Это целая церемония. Они дважды обходят прибывший корабль на своих лодках-однодеревках… – задумчиво пробормотал он. – Удивительно, но пока я никаких каноэ не вижу, и лоцмана тоже не прислали… Знать бы, почему?

Индейских лодок в бухте и впрямь не наблюдалось. Но на рейде было тесно и без них. По флагам, трепещущим на мачтах, Аксёнов без труда определил, что здесь четыре компанейских и два американских судна. Панчулидзев в бинокль прочёл русские названия: «Константин», «Цесаревич», «Меншиков», «Политковский»… Имена американских кораблей, взяв бинокль и демонстрируя свои познания в английском языке, прочла Полина: «Оссипи» и «Джон Л. Стефенс».

– Броненосцы, – сузил глаза Аксёнов, вглядываясь в очертания судов. – Столько гостей мы ещё здесь не видывали…

При приближении «Баранова» на палубы броненосцев высыпали люди в синих шинелях. Они угрюмо и, как показалось Панчулидзеву, высокомерно разглядывали небольшой и старомодный русский пароход.

«Баранов» встал на якорь поближе к своим кораблям…

С берега, до которого было не больше двух кабельтовых, доносились крики воронья. Эти священные для тлинкитов птицы ещё со времён Баранова здесь считались неприкосновенными. Вороны важно и безбоязненно расхаживали по взморью. Но особенно много чёрных стай кружилось над индейским посёлком.

– Я отправляюсь на берег доложить о прибытии, – за обедом сообщил Аксёнов. – Приглашаю вас, Георгий Александрович и Полина Станиславовна, поехать со мной. Представитесь главному правителю, посмотрите город. При удачном стечении обстоятельств подыщем для вас квартиру. Хотя, могу предположить, что при таком наплыве гостей сделать это будет непросто… Впрочем, каюты «Баранова» всегда в вашем распоряжении.

…Трудно передать волнение, с которым Панчулидзев ступил на землю Ситхи. Ещё бы, исполнилась его давняя, детская мечта – очутиться в Америке, на земле его книжных кумиров-первопроходцев, в стране отважных индейцев, воспетых Купером и Тернером.

Детство, это – поэзия жизни, её потерянный рай. По собственному опыту Панчулидзев знал, что возраст иллюзий проходит быстро, что время – самый жестокий из ростовщиков. Оно вынуждает каждого человека платить по счетам за авансы, которые щедро раздаются в молодости. Потому и надобно побыстрее взрослеть, отказываться от розовых очков, жить суровой реальностью. Словом, прав был Пушкин: «Блажен, кто с молоду был молод, блажен, кто вовремя созрел…»

Панчулидзев восторженно глядел по сторонам и доверчиво внимал рассказам неутомимого Аксёнова – старожила этих экзотических мест.

– Дом главного правителя, что перед нами, выстроен ещё Александром Андреевичем Барановым. Место первый главный правитель выбрал очень выгодное, возвышенное. Высота скалы пятьдесят два фута. Американцы до сих пор называют Кекур «Пуншевым холмом». Говорят, что у Баранова была традиция: зазывать в гости чужеземцев и спаивать их. Огромный котёл с пуншем ставили прямо посредине плаца, и гости вместе с хозяином черпали из него ковшами и пили, пока замертво не упадут. А кто отказывался пить, тех на верёвках спускали и окунали в океан…

– Tenez, messiebr, je vais vouz dire![60] Это же чистой воды произвол! – вознегодовала Полина.

Аксёнов рассмеялся в ответ:

– А я действия Баранова считаю правильными. И в бытность Баранова, и теперь к чужеземцам на Ситхе особого доверия нет. Именно американцы в восемьсот втором году подбили местных вождей на войну против русских. Они и после не однажды снабжали индейцев порохом и ружьями, подговаривали вырыть топор войны и делали всё это исподтишка. Баранов был далеко не глуп. Он понимал: пьяный гость становится разговорчивым и у него можно без труда выведать истинную цель его прибытия. К тому же, набравшись по ватерлинию, он, ей-богу, не в состоянии совершить ничего дурного.

По широким каменным ступеням они поднялись на плац-парад в центре крепости, и Аксёнов продолжил рассказ:

– К сороковым годам барановский дом сильно обветшал. Перестройку его начал Фердинанд Петрович Врангель, когда был здесь правителем. Он увеличил число комнат, выделил несколько залов для библиотеки. Кстати, зачинателем её считают камергера Резанова. Надеюсь, вы слышали о таком? Сегодня в доме правителя есть кабинет морских карт и инструментов, музей птиц и животных, а также этнографический музей. При Куприянове появился на крыше дома бельведер со стеклянными рамами. В нём каждую ночь зажигается фонарь с шестью рефракторами. Это своеобразный маяк для прибывающих в гавань судов. При Тебенькове была серьёзно расширена внутренняя крепость, где мы сейчас находимся. Здесь, посмотрите, двухэтажная контора, здесь – казармы для солдат гарнизона и магазины…

– Магазины – это склады для шкур? – спросил Панчулидзев, оглядывая местные достопримечательности.

– Есть и для шкур. Но главный склад тот, где хранят запасы рома. Это единственная твёрдая валюта на Ситхе. За неё можно купить всё, начиная от пушнины, кончая женской любовью…

Полина фыркнула.

Аксёнов продолжал:

– Направо – арсенал, чуть выше – обзорная площадка. Её господин Фурухельм, предшественник князя Максутова, оборудовал… А вот нынешний правитель строительством почти не занимался, больше артиллерийскими экзерсисами…

– Отчего вам так не нравится князь Максутов, капитан? – спросила Полина, недовольная тем, что ей уделяется мало внимания.

– А он – не золотой червонец… Начальников, замечу вам, графиня, следует уважать, а нравиться всем они вовсе не обязаны. Но коли вы уж заговорили о наших отношениях, так, скорее это князь Максутов меня недолюбливает…

– В чём же причины такой немилости?

– Об этом лучше спросить у него самого. Кстати, Георгий Александрович, если вы подниметесь по этим ступеням наверх, то попадёте прямо к приёмной князя Максутова. А я, с вашего позволения, пойду в канцелярию к начальнику Ново-Архангельской конторы Лугебилу. Встретимся через час в порту, – Аксёнов, став вдруг официальным, приложил руку к козырьку фуражки и ушёл.

– А как же квартира? – спохватилась Полина.

Они постояли немного на смотровой площадке, любуясь видом залива и города, и отправились к главному правителю.

– Их высокоблагородие главный правитель заняты нынче-с… – напыщенно объявил встретивший их в приёмной молоденький чиновник в старом, как будто с чужого плеча, вицмундире без знаков отличия.

– Милостивый государь, немедленно доложите главному правителю, что князь Панчулидзев и графиня Радзинская просят их принять! – с обидой в голосе потребовал Панчулидзев.

– Не велено-с беспокоить! Никому-с! – чиновник был непреклонен и, как это бывает у глубоких провинциалов, горд своей непреклонностью.

– Скажите же нам, что происходит? – нежным голосом спросила Полина, окинув чиновника одним из таких знакомых Панчулидзеву взглядов, перед которыми не устоит никакой мужчина.

Чиновник на минуту замешкался, но, продолжая демонстрировать свою значимость, сказал:

– Не могу-с сказать, ваше сиятельство! Дело государственной важности-с!

Раздался шелест платья. В приёмную вошла молодая оживлённая дама, примерно одних лет с Полиной. Как тут же заметил Панчулидзев, была она довольно привлекательна, правда, всё же уступала в красоте Полине и не так модно одета – такие шляпки и пелерины носили в Санкт-Петербурге уже лет пять назад.

Дама мельком взглянула на него, чуть дольше задержала взгляд на Полине, точнее, на её наряде, поджала губы и по-хозяйски обратилась к чиновнику:

– Евграф Порфирьевич, что князь? Всё ещё с гостями?

Чиновник вытянулся, как перед главным начальником, прищёлкнул каблуками и отрапортовал:

– Так точно, Мария Владимировна, с гостями-с!

– Освободится, доложи, что я пошла прогуляться.

Снова старательно щёлкнули каблуки:

– Будет исполнено-с!

Дама вышла, благосклонно кивнув незнакомым посетителям, вызвавшим в ней очевидный интерес.

– Кто это? – спросил Панчулидзев, хотя уже предвидел ответ.

– Их сиятельство княгиня Максутова.

Полина тотчас заторопила его:

– Пойдёмте, князь.

Максутову они догнали уже на смотровой площадке.

– Ждите здесь, – не доходя нескольких шагов до княгини, приказала Полина.

Панчулидзев повиновался.

Полина быстро подошла и окликнула Максутову. Через минуту-другую они уже щебетали о чём-то, непринуждённо, как давние подруги.

«Вот они – женщины, им всегда легко договориться между собой, особенно в том случае, когда они ничего не делят…» – подумал Панчулидзев.

Полина наконец вспомнила о нём и представила княгине.

– Счастлива нашему знакомству, князь, – Максутова протянула ему руку. Он по-светски едва прикоснулся губами к кружевной перчатке.

– Простите, ваше сиятельство, не могу предоставить вам с графиней апартаменты. Все комнаты заняты гостями мужа. Но искренне буду рада видеть вас завтра. Завтра такой день… – Максутова неожиданно приложила платок к глазам и попрощалась с ними.

По дороге к порту Полина взахлёб поведала всё, что успела узнать.

– Княгиня, урождённая Александрович, дочь бывшего генерал-губернатора Иркутска. Она – вторая жена Максутова.

– Когда вы всё это успели узнать? – изумился Панчулидзев.

– Ах, не перебивайте меня. Иначе я всё забуду. Так вот, первая жена князя, Аделаида, умерла здесь, на Ситхе, пять лет назад от скоротечной чахотки. А чахотка началась, не поверите, князь, от испуга. Да-да, она испугалась крысы, когда кормила грудью младенца… Представьте, сама кормила грудью!

– А что тут такого? Русские женщины всегда сами выкармливали своих детей… – слегка опомнившись от её напора, возразил Панчулидзев. – Вы же ещё недавно ратовали за то, чтобы не отдавать младенцев в чужие руки. Да и ваш Чернышевский об этом пишет….

– Оставьте Чернышевского в покое. Вас-то, князь, матушка не выкармливала, а отдала кормилице!.. Думаю, в будущем что-то придумают, чтобы женщины не походили на животных!

– Мадемуазель, но ведь так устроил Господь, природа, наконец.

– Ах, князь, послушайте лучше. Вы можете себе представить, что моя ровесница вышла замуж за вдовца с тремя детьми и уже имеет двоих своих?

– Что же тут удивительного, если по любви?

Полина искренне изумилась:

– Как это «что»? Такую ношу на себя взваливать! Тут никакой любви не хватит!

Панчулидзев посмотрел на неё с недоумением: неужели она говорит всерьёз? Полина горячо продолжала:

– А что вы скажете, чтобы вдобавок ко всему ещё и отправиться в эту дыру? Променять Санкт-Петербург на всё это?.. – она красноречиво обвела взглядом убогие дома поселенцев. – Нет, Мария Владимировна точно начиталась Некрасова. После его «Русских женщин» все современные девицы себя декабристками вообразили!

– Но ведь вы сами ещё недавно молились на этих деятелей двадцать пятого года…

– Eh bien[61], князь, вы опять все смешали в одну кучу: высокие общественные идеи и частную человеческую судьбу.

– Но как же это можно разделять?

Полина строго осадила:

– Довольно пререкаться. Вы не знаете главного. Завтра, после полудня, наши колонии будут переданы американцам.

– Как! С чего вы взяли?

– Для этого уже прибыли официальные представители из Северо-Американских Соединённых Штатов, а Россию будет представлять капитан второго ранга Пещуров. Он, кстати, приходится родственником и Марии Владимировне, и русскому канцлеру князю Горчакову.

Панчулидзева словно обухом по голове ударили:

– При чём здесь родственники? Вы понимаете, что случится завтра?

– Конечно, понимаю. Будет выполнено соглашение, заключённое ещё в марте.

– Нет. Завтрашнее действо означает только одно – Мамонтову ничего не удалось сделать.

Полина усмехнулась:

– Вы или в самом деле большой романтик, князь, или ничего не понимаете в жизни. Неужели вы рассчитывали, что один человек, даже такой способный, как Николя, сможет противостоять высшим силам? Думать так – это просто глупо.

В порту их уже поджидал Аксёнов. Новость о завтрашнем спуске российского флага в Ново-Архангельске ему была уже известна.

– У Лугебила я повстречал помощника главного правителя Гавришева. Он мне всё рассказал.

– Вы не удивлены и говорите об этом так спокойно, Сергей Илларионович? – произнёс Панчулидзев с такой обидой в голосе, как будто своим хладнокровием Аксёнов предавал и Мамонтова, и его самого.

Аксёнов только развёл руками и почти слово в слово повторил то, что недавно сказала Полина:

– Чему тут удивляться, Георгий Александрович? Завтрашняя церемония – это только следствие заключённых ранее соглашений. Когда дипломаты договорились, солдатам остаётся только брать под козырёк да повторять: «Если жизнь тебя обманет, не печалься, не сердись! В день уныния смирись: день веселья, верь, настанет!» – он примиряюще улыбнулся. – Потому я и спокоен, что подобный расклад меня лично не удивляет. А вот наш главный правитель своим поведением в нынешней ситуации, признаюсь, крайне удивил. Оказывается, он целых две недели продержал американских пехотинцев на борту их броненосцев, запретил сходить на Русскую землю до времени спуска флага. Вот это по-нашему, по-русски! Представляете, как американцы беснуются от такого приёма?

– Значит, главный правитель, как и мы с вами, против передачи Аляски американцам?

– Какому боевому офицеру понравится торговля отеческой землёй? Мы родную землю защищать привыкли, а не раздаривать и не продавать, – Аксёнов широким жестом пригласил их пройти в поджидавшую шлюпку.

После ужина, когда они остались одни в кают-компании, Панчулидзев поинтересовался:

– Отчего же вы не смогли найти общего языка с князем Максутовым, если он – такой патриот?

Аксёнов замялся.

– Язык мой – враг мой… Имел я неосторожность в компании сослуживцев сравнить многомесячную осаду Севастополя и трехдневную оборону Петропавловска на Камчатке… Сравнение было не пользу последней. А недоброжелатели тут же передали мои слова главному правителю. Так я и попал в число неугодных…

– Неужели это могло так рассердить Максутова?

– Для него бой под Петропавловском, может быть, главный в жизни. Не за всякую баталию орденом Святого Георгия награждают… Сказать по совести, Максутов держался геройски. Батарея под его началом восемь часов под обстрелом англо-французской эскадры отвечала метким огнём и не позволила высадиться на берег ни одному вражескому солдату. К тому же родной брат князя, морской офицер, в том бою получил смертельную рану… Я, когда нашу севастопольскую оборону превозносил, не знал об этом, – виновато признался Аксёнов, набивая трубку табаком.

Русский флаг не хотел спускаться – напрасно дюжий унтер-офицер Сибирского батальона дергал за фал.

Между тем присутствовавшие на церемонии комиссары: капитаны второго ранга Российского флота Пещуров и фон Коскуль и американские генералы Руссо и Дэвис, а следом за ними и вся публика: компанейские служащие и обыватели обнажили головы. Роты американских и русских пехотинцев взяли на караул. Заглушая барабанную дробь, загремели залпы салюта. В честь такого значимого события приказано было всей корабельной и береговой артиллерии выстрелить сорок два раза.

Салют отгрохотал, а флаг всё не сдавался. Возникла тяжёлая, гнетущая пауза. Унтер-офицер рванул со всей силы, и фал… оборвался. Обрывок запутался вокруг флагштока, а флаг, будто в насмешку над всей церемонией, продолжал трепетать на ветру. Ветер был неистовый и дул резкими порывами. Панчулидзеву даже показалось: вот-вот и флаг разорвёт в клочья…

Пещуров произнёс памятные слова: «По повелению его величества Императора всероссийского передаю вам, уполномоченным Северо-Американских Соединённых Штатов, всю территорию, которою владеет его величество на американском материке и на прилегающих островах, в собственность Штатов, согласно заключённому между державами договору». Вытер платком лоб, вспотевший, несмотря на непогоду, и несколько суетливо подал знак командиру роты.

К флагштоку метнулись два солдата. Один вскарабкался на плечи другого и полез вверх по качающемуся под его тяжестью флагштоку, силясь дотянуться до непокорного флага.

С третьей попытки ему это удалось, но снова налетел ветер, флаг вырвался из рук и забился на остатке фала, как одержимый, под кропилом…

Всё это было так недвусмысленно, что по толпе пошёл ропот. Епископ Ново-Архангельский Пётр и местный благочинный, протоиерей Павел, стали креститься. Дамы заахали, одной из них сделалось дурно.

Американцы взирали на происходящее с безучастным видом. Но Панчулидзеву мнилось, что они злорадно ухмыляются. Он сжал кулаки, с трудом сдерживая вскипевшую злость. Такое же чувство, наверное, было и у других русских людей. Они стояли оцепенелые, с каким-то обречённым видом, словно того только и ждали, чтобы скорей закончилась эта тягостная процедура. Радовалась только Полина. Выгодно отличаясь от местных дам изысканным, столичным нарядом и красотой, она не могла не замечать, что опять оказалась в центре всеобщего мужского внимания.

– Я что-то не вижу главного правителя. Вы не знаете, где он? – склонился к ней Панчулидзев.

Она отозвалась не сразу, так как в эту минуту обменивалась долгими, изучающими взглядами с одним из иностранцев. Панчулидзев повторил свой вопрос. Она сердито вскинула на него свои лучистые очи:

– Говорят, главному правителю нездоровится. Как может нездоровиться в такой день? Enfin c'est ridicule[62], передавать колонии без участия в этом их правителя! – сказала она таким тоном, как будто это Панчулидзев был повинен и в болезни Максутова, и в нежелании флага спускаться.

Снова остервенело забил барабан, словно подбадривая солдата, боровшегося с флагом. Он наконец сорвал флаг и стал спускаться вниз, держа полотнище в зубах. У самой земли, подобно мифическому ковру-самолёту, флаг вырвался, взмыл вверх, описал по воздуху дугу и обессилено опустился на штыки русских солдат. Те суетливо стали снимать его, полотнище затрещало и окончательно превратилось в лохмотья.

Панчулидзев не стал смотреть, как поднимают на другом флагштоке звёздно-полосатое знамя новых владельцев Аляски. Чувство жгучей обиды переполнило его. Однажды он испытал нечто подобное, когда, будучи мальчишкой, узнал о сдаче Севастополя. Но тогда хотя бы русские воины оказали захватчикам героическое сопротивление, ушли из города не навсегда, ушли строем и со своими боевыми знамёнами. А сегодня – добровольно отдают земли, принадлежащие им по праву первопроходства. Вот и флаг отеческий, в знак неправедности совершаемого действа, оказался изорван в клочья…

Он взял Полину за руку и потянул прочь.

– Куда вы меня тащите, князь? Сейчас же будет приём, и мы на него приглашены…

– Давайте хотя бы ненадолго уйдём отсюда. Нет никаких сил участвовать в этом фарсе! Прав был Аксёнов, отказавшись смотреть на подобный позор!

Протиснувшись сквозь толпу зевак, они спустились с Кекура и пошли по городу. Улицы Ново-Архангельска в этот день представляли собой какое-то пьяное столпотворение. Все: мужчины и женщины, индейцы и алеуты, кто не сумел попасть на церемонию, с раннего утра воздавали должное Бахусу.

Им встретились молоденький кудрявый приказчик в обнимку с совершенно пьяным стариком в меховой кацавейке и холщовых портах. Бессмысленно озираясь вокруг, они что есть мочи горланили песню:

Приказчик пел пронзительным тенорком, дирижируя себе свободной рукой. Старик вторил ему прокуренным басом, бережно прижимая к груди косушку хмельного зелья.

Панчулидзев вспомнил, что слышал уже эти слова:

– Это гимн Русской Америки: «Ум российский промыслы затеял…» Говорят, сам Баранов сочинил, ещё в 1799 году.

Приказчик дал «петуха» и внезапно осёкся. Его блуждающий мутный взгляд наткнулся на Полину. Губы растащила глуповатая ухмылка:

– Вот это барыня, буки бэ, Филимоныч! Нам бы таку!

Филимоныч закрутил головой, не понимая, куда именно надо глядеть, и замычал нечто нечленораздельное, из чего Панчулидзев понял только «дрыуги иеуропейцы» и «буки бэ». Так и не найдя, на чём задержать свой взгляд, старик отхлебнул из бутылки и икнул.

Полина сморщилась, словно ей наступили на ногу:

– Слишком широк русский человек. Я бы его сузила… Кажется, так говорит ваш кумир – Достоевский? – процедила она, сойдя с деревянного тротуара и пропуская шатающуюся парочку.

Приказчик и старик, едва миновав их, снова запели:

Слёзы навернулись на глаза Панчулидзева. Он быстро смахнул их, стыдясь нахлынувших чувств.

Рассерженная Полина нетерпеливо тянула его вперёд, в сторону колошенского рынка. Навстречу им попалось несколько алеутов. Завидев нарядную барышню и русского господина, они прижались к стене и склонились в низком поклоне. Один из них ткнулся лицом в грязь, не смог подняться, так и остался стоять на карачках.

«Не зря колоши считают их рабами. А разве наши крестьяне ещё недавно не ломали шапки перед каждым барином? А разве мы, дворяне – люди чести, сами не гнём спины перед Государем, перед царедворцами?» – от этих непривычных нигилистских дум Панчулидзев поёжился.

На рынке было многолюдно. На пир, игрушку или потлач собрались индейцы и их скво[63] и русские поселенцы из числа старожилов. Всем заправлял здесь местный вождь Кухтах. Он выделялся среди соплеменников новой красной косовороткой, офицерскими бриджами, из которых торчали босые и грязные ноги. Наряд завершали лосиный плащ и торчащий из-за пояса обоюдоострый боевой кинжал.

Кроме этого кинжала, ничего в облике вождя не напомнило Панчулидзеву героев книг об индейцах, которыми он зачитывался в детстве. Был Кухтах неказистым и неопрятным. Даже привычного для колош деревянного лотка – «колюжки» – в его нижней губе не было. «Тунгус тунгусом», – вспомнились Панчулидзеву их якутские проводники.

Панчулидзев и Полина протиснулись поближе к вождю. Кухтах говорил с пожилым русским. Судя по наряду, это был байдарщик или партовщик[64] из таёжного редута.

– Мы – киксади, сначала не любил вас, пришлый человека, – на ломаном русском бубнил вождь. – Вы были враг киксади. Но вы были храбрый враг. Киксади курил с вами калумет, давал вам своя земля. Вы был хороший сосед. Учил наша детей, лечил наша скво. Киксади слушать и понимать вас. Но вы украл земля киксади, забрал наша мех и рыба. Теперь продавать земля бостонцам. Брать много денег.

– Мне нечего ответить тебе, анкау[65], – хмуро пробормотал русский. – Наш верховный вождь решил поступить так. Слово вождя везде – слово вождя… Что остаётся делать слугам? Мы уходим, но всегда будем помнить вас, храбрых воинов-киксади, ваших скво, ставших для многих из нас верными жёнами, матерями нашим детям… Что тут скажешь? Давай лучше выпьем огненной воды и не будем держать зла друг на друга.

– Пойдёмте отсюда скорее, князь, – прошипела Полина. – Мне уже до смерти надоели эти пьяные слёзы и неумытые рожи. Вы что забыли о приёме у главного правителя? Ещё не хватало нам опоздать!

– Но ведь так интересно посмотреть на индейцев! Когда мы это ещё сможем увидеть!

– Je m'en fiche!![66] – она решительно развернулась и зашагала в сторону Кекура.

Панчулидзев поплёлся вслед за ней, ловя себя на мысли, что ведёт себя, словно утративший волю к сопротивлению капризам молоденькой жены старый и покорный муж.

На приёме у главного правителя Полина наконец-то очутилась в своей родной стихии. Максутова представила её и Панчулидзева наиболее важным гостям, и Полина тут же упорхнула от него.

Высокая и ослепительно красивая в серебристом, облегающем гибкую фигуру платье, с бокалом светлого вина в изящной руке, она свободно, словно у себя в доме, переходила от одной группы собравшихся к другой, непринуждённо вступала в разговор с дамами, но чаще с мужчинами. Заговаривала так, словно была знакома с ними тысячу лет. Смеялась их шуткам, обнажая ровные зубы, томно улыбалась в ответ на комплименты, вызывая в Панчулидзеве знакомое до боли чувство восхищения, смешанного с животной ревностью.

От него не ускользнуло, что дольше, чем с другими, она разговаривает с высоким и уверенным в себе иностранцем. Он был безукоризненно модно одет: костюм, лакированные ботинки, свежие перчатки. В его аккуратно подстриженных рыжеватой шевелюре и бакенбардах блестели нити седины, хотя вряд ли ему было больше тридцати пяти лет. Лицо этого иностранца можно было назвать красивым, если бы не ослепительная, но какая-то фальшивая, словно приклеенная, улыбка. Панчулидзев видел этого человека во время церемонии и уже тогда заметил заинтересованные взгляды Полины, брошенные в его сторону.

Полина и этот элегантный иностранец стояли чуть в стороне от американцев. Это были знакомые Панчулидзеву коренастый бригадный генерал Лоуэлл Руссо и новый комендант гарнизона генерал-майор Джордж Дэвис, обладающий по-мужицки окладистой бородой и непомерно высоким ростом. Генералы почтительно беседовали со скрюченным старичком в смокинге – мистером Гутчинсоном, президентом компании «Гутчинсон, Коль энд компани». Его облик с выпуклыми, совиными глазками напомнил Панчулидзеву санкт-петербургского сенатора. Впрочем, наверное, все богатые старики похожи один на другого.

Отметив про себя такое сходство, Панчулидзев тут же уставился на Полину и её собеседника. Он появился в зале позже других и не был представлен Панчулидзеву. Это ещё больше разжигало в нём чувство ревности и неясной тревоги.

Не в силах лицезреть явное кокетство своей ветреной подруги, он стремительно подошёл к ним. Разговор вёлся на английском.

– Every acquisition is loss and every loss is an acquisition…[67] – мягко округляя окончания слов, говорил иностранец.

– Дорогая, представьте меня вашему новому знакомому, – произнёс Панчулидзев, буквально втискиваясь между Полиной и её собеседником. Отчаянье, прозвучавшее в его голосе, только насмешило Полину.

– Это мистер Джон Несмит. Оказывается, нужно не более пяти минут, чтобы стать гражданином Северо-Американских Соединённых Штатов. Это послабление сделано нарочно для тех, кто сейчас находится на Аляске и не пожелает в будущем возвращаться в Россию. Вся процедура только в том и заключается, чтобы привести в американскую комендатуру двух свидетелей. Они должны под присягой удостоверить, что такой-то или такая-то действительно находились здесь при перемене флага и что считают рекомендуемых порядочными людьми. После этого новым американским гражданам, конечно, надо отречься от верности российскому государству, пообещать, всеми силами поддерживать конституцию своей новой страны, поднять правую руку и сказать только: «I swear», то есть «Клянусь»! Представляете, князь, что такое настоящая демократия! Повторяйте за мной: «I swear!»

– Я не попугай, чтобы повторять чужие слова. У меня и своих собственных довольно. Но вы забыли меня представить, графиня…

Полина снова заговорила с Несмитом по-английски.

Панчулидзев свирепел всё больше и больше. Он собрал воедино все знакомые английские слова и, поглядев на Несмита почти с ненавистью, отчеканил:

– I don't understand you, Sir[68]!

Несмит спокойно выдержал этот взгляд и неожиданно ответил по-русски:

– Простите, князь. Мисс Полина и я решили немного разыграть вас. Я много лет сотрудничаю с Российско-Американской компанией, люблю русских людей и ваш язык. Особенно мне нравится Пушкин. Надеюсь, мы с вами ещё встретимся, – он с достоинством поклонился Полине, Панчулидзеву и отошёл.

Панчулидзев злобно хмыкнул: надо же, ещё один поклонник Пушкина сыскался! И едва Несмит удалился на приличное расстояние, накинулся на Полину с упрёками.

– Passons![69] – строго произнесла Полина и увлекла Панчулидзева в дальний угол гостиной. В стороне от людей она, в свою очередь, пошла в атаку:

– Вы, князь Георгий, ведёте себя, как дрянной мальчишка! Неужели вам не понятно, что всё, что я делаю, направлено лишь на то, чтобы помочь нашему Николя…

– И глазки строите этому Джону или Джеку, шут его возьми, тоже для этого?

Полина укоризненно покачала головой:

– Нет, князь Георгий, вы просто невыносимы! Конечно же, для этого. Да знаете ли вы, кто этот мистер Несмит?

– Откуда мне знать… – более сдержанно сказал он.

– Так слушайте и не перебивайте! Мистер Несмит – младший компаньон Гутчинсона. А именно господин Гутчинсон со своей компанией будет всем владеть на Аляске в самое ближайшее время. Неужели вы думаете, что знакомство с этими господами нам с вами не пригодится?

Панчулидзев слушал её с недоверием.

– Но это не главное, – заговорщицки понизила она голос. – Пока вы дуетесь и ревнуете меня ко всякому столбу, мне удалось узнать нечто важное от княгини Максутовой. Оказывается, и фон Коскуль – родственник главному правителю.

– Каким же это образом? – искренне удивился Панчулидзев.

Полина, довольная произведённым эффектом, сообщила:

– Я вам уже говорила, что капитан Пещуров состоит в родстве с матерью Марии Владимировны и к тому же родня канцлеру князю Горчакову. А фон Коскуль и князь Максутов роднятся по женской линии Врангелей и, значит, связаны кровными узами с нынешним правителем Российско-Американской компании Егором Егоровичем Врангелем, а также и с адмиралом Завойко, одним из членов попечительского совета компании. Адмирал Завойко, в свою очередь, был начальником князя Максутова во время Петропавловской обороны… Вам понятно?

Панчулидзев, честно говоря, ничего не понял. Запутанные родственные связи мгновенно перемешались у него в голове. Но, чтобы не выглядеть в глазах возлюбленной круглым идиотом, он попытался сделать какой-то вывод:

– Что же получается? Канцлер Горчаков и руководство Российско-Американской компании послали комиссарами на Аляску по сути членов одной и той же фамилии?

– Вот именно! И сама продажа Аляски предстаёт в этом свете уже не как дело государственное, а в той или иной степени дело семейное. Я вам об этом давно твержу!

Весь ревнивый пыл у Панчулидзева мгновенно улетучился. Он растерянно обвёл зал глазами. Его взгляд упал на портрет главного правителя, висящий на боковой стене. Лицо князя с раскосыми глазами и другими явно выраженными чертами его далёких кочевых предков было напряжённым. Несмотря на парадный мундир и парадную позу, в которой изобразил его художник, скрытое напряжение чувствовалось во всей его фигуре:

– А где же сам Максутов? – спросил он Полину. – Помнится, его не было на плац-параде и здесь нет…

– Да, я тоже заинтересовалась этим. Мария Владимировна говорит, что с князем случилось нечто вроде небольшого апоплексического удара. По её словам, ещё до прибытия американцев он так усердно работал, так переживал необходимость передать Аляску иноземцам, что в самый ответственный момент слёг, – сказала она и заторопилась. – Мы что-то надолго уединились с вами, князь, это может показаться неприличным. Думаю, нам самое время присоединиться к гостям.

Полина благосклонно протянула ему руку для поцелуя и, шурша накрахмаленной нижней юбкой, упорхнула.

Тут же, отделившись от группы служащих компании, к Панчулидзеву подошёл мужчина лет сорока. На нём был форменный двубортный сюртук на шесть пуговиц с отложным суконным воротником зелёного цвета. Такие сюртуки у чиновников были введены в моду ещё в конце пятидесятых годов. Но этот старый сюртук носился его хозяином уже на нынешний лад – с открытым воротом, из-под которого виднелась застиранная белая рубашка с чёрным галстуком. В руках незнакомец тискал казённую фуражку с зелёным суконным околышем. Никакого шитья, указывавшего на его чиновничий ранг, ни на воротнике, ни на обшлагах, ни на карманных клапанах Панчулидзев не обнаружил. Только околыш и воротник свидетельствовали о принадлежности незнакомца к лесному ведомству.

– Прошу всемилостивейше простить меня, – заметно волнуясь и заикаясь, сказал он. – Я краем уха услышал, что вы, ваше сиятельство, из самого-с Санкт-Петербурга к нам прибыть изволили-с…

Панчулидзев сдержанно кивнул:

– Да, но кто вы, и чем обязан?

– Честь имею отрекомендоваться: коллежский регистратор Галецкий Иван Никифорович. У меня до вас дело-с государственной важности-с.

Панчулидзев оторопел:

– Сударь, но я лицо частное. Что касаемо государственных дел, здесь есть другие, вполне официальные, лица, – он взглядом указал на Пещурова и фон Коскуля, в этот момент о чём-то оживлённо говоривших с начальником Ново-Архангельской конторы Лугебилом.

Галецкий просипел:

– Вы разве не видите-с, они здесь все заодно-с!

– О чём это вы?

Лицо Галецкого перекосилось, веко над левым глазом задёргалось. Он, брызгая слюной, затараторил дребезжащим фальцетом:

– Это заговор! Настоящий заговор! И только на вас, ваше сиятельство, последняя надежда-с! Вы, по всему чувствуется, глубоко порядочный человек. Так вот, мы – истинные патриоты России, пребывающие в Ново-Архангельске, на, так сказать, отечественном передовом рубеже-с, составили честнейшее письмо к Государю Императору! Его надобно передать лично в высочайшие руки-с!

– Но позвольте, господин, как вас… Галецкий, я лично к Императору не вхож…

– Всё одно-с. Вы – человек независимый, столичный, так сказать, найдёте-с, кому сей документ передать. Только бы, только бы до Государя донесли, как его здесь обманывают! – Галецкий неожиданно крепко стиснул руку Панчулидзева и приблизил к его лицу свою перекошенную физиономию. Горячо и сбивчиво зашептал: – Главный правитель – вор! Истинное слово – вор и изменник! Да-с!

«Буйнопомешанный какой-то…» – Панчулидзев попытался вырвать вспотевшую руку из цепкой длани Галецкого, но не смог.

– Вам, ваше сиятельство, доверяем мы судьбы всех, кто подписался под сим историческим документом, – Галецкий отпустил руку Панчулидзева, нервно извлёк из внутреннего кармана конверт. – Здесь, ваше сиятельство, заключена вся правда-с о том, что происходило в колониях за последний год и что происходит теперь, при их передаче! Истинная правда-с!

Панчулидзев решительно отстранил конверт. Но Галецкий с присущей ему одержимостью продолжал настойчиво умолять взять письмо. Панчулидзев, боясь скандала, в итоге уступил, сунул конверт в карман, буркнул, что непременно передаст его по назначению.

Избавившись от назойливого Галецкого, он отправился искать Полину и нашёл её в столовой беседующей с хозяйкой дома.

Максутова, как показалось Панчулидзеву, была полностью очарована гостьей. Дамы весело щебетали, обмахиваясь веерами. Полина, заметив Панчулидзева, сделала знак веером, приглашая подойти.

– Князь, en paperenthèse[70], великодушная Мария Владимировна приглашает меня погостить у неё, – жеманно растягивая слова, произнесла Полина.

Панчулидзев поморщился. Подобного за ней раньше не наблюдалось. Такое жеманство к лицу разве что лицедейке в плохой провинциальной пьесе, а не выпускнице института благородных девиц. Панчулидзеву нравилась в ней совсем иное: искренность, прямодушие в поведении и в словах. Это и примиряло его с ней, даже в тех случаях, когда какие-то поступки или высказывания Полины его шокировали.

Максутова в такой же манере подтвердила своё приглашение:

– Да-да, князь, я буду счастлива принять у себя милую графиню. Я решила, что уступлю ей одну комнату в моих апартаментах. Как говорится, в тесноте, да не в обиде. Надеюсь, вы не сердитесь на меня за то, что я ненадолго украду вашу очаровательную спутницу, это изумительное сокровище? Кстати, князь, вы пробовали мороженое? А лимонад? Заметьте, всё это сделано по моим рецептам. Je m'y connais![71]

Панчулидзев бросил на Марию Владимировну сердитый взгляд и мысленно окрестил её «гвели»[72]. Но этикет есть этикет. Он натянуто улыбнулся, сказал, что, конечно, не возражает против того, чтобы графиня Радзинская погостила здесь, что все яства попробовал и всё ему понравилось.

Поцеловав дамам руки, Панчулидзев откланялся. Приближалось время отлива и надо было торопиться на пароход.

В шлюпке, на пути к «Баранову», всё ещё злясь на Полину за решение остаться на берегу и заранее терзаясь предстоящей разлукой, он, чтоб отвлечься от гнетущих мыслей, прочёл письмо Галецкого.

На нескольких страницах убористым почерком канцеляриста были перечислены все мыслимые и не мыслимые упущения главного правителя. В частности, авторы письма (а в конце его было не менее двух десятков подписей) сетовали: «Максутов постоянно действовал в ущерб компании, не принося никакой пользы ей; страна при нём была в печальном, мрачном положении. Его цель была – постоянно преследовать действительно честных людей, которые вынуждены были терпеливо сносить все обиды, делаемые им. Его татарский характер постоянно был направлен к любостяжанию, и он в течение пяти лет набил более сорока сундуков драгоценными пушными товарами, которые и отправил в Россию. При известии о передаче колонии американцам Максутов первый сделался компаньоном Гутчинсонской компании. В последнее время своего пребывания в колониях он не управлял ими, но грабил колонии и служащих!»

В письме сквозили и личные обиды: «С управляющих делами князь Максутов брал взятки разными предметами, а американцев дарил бобрами, предоставляя им выбирать лучших из всей партии в магазинах компании. Некоторых американцев дарил домами, мебелью и посудою, принадлежавшими компании. Адвокату Вуду он платил по двести долларов в месяц за то только, чтобы тот присутствовал в его кабинете во время расчётов со служащими, а также давал ему ещё по десять долларов за написание ложных бумаг о нарушении контрактов. При этом оказались без окончательного расчёта десятки служащих компании и сотни алеутов». Алеутам, так выходило из письма, главный правитель не вернул и кредиты, которые брала у них компания в виде колониальных марок, которых числилось к 1 июля 1867 года на сумму тридцать две тысячи триста шестьдесят рублей.

Более же всего авторов письма возмущало, что при таких долгах служащим компании, себе самому князь Максутов, без зазрения совести, выписал подорожную в размере восьми тысяч долларов.

Прочитав письмо, Панчулидзев вскипел. Особенно когда на первом месте увидел крупную роспись Галецкого. Как-то не вязалось это письмо с тем, что он узнал о князе от Аксёнова, что слышал от Полины. Даже болезнь князя, вызванная его нежеланием сдавать Аляску, говорила о том, что не может быть патриот Отечества таким сребролюбцем и взяточником. Первым порывом Панчулидзева было – тут же разорвать письмо и выбросить обрывки в воду: настолько не сочеталось его содержание с образом моряка-героя и верного слуги Государя, каким до сего момента казался ему князь Максутов. Однако он вспомнил о слове, данном Галецкому. Поразмыслил, что чиновникам, состоящим на государственной службе в должностях директоров департаментов и канцелярий министерств, губернаторов, начальников областей и градоначальников, недавним указом императора строго запрещается участвовать в учреждении железнодорожных, пароходных, страховых и иных торговых и промышленных товариществ, акционерных обществ, даже российских, не говоря уже об иноземных… Обвинение в сотрудничестве с Гутчинсоном, выдвинутое против Максутова, в свете этого указа представлялось слишком серьёзным.

Панчулидзев спрятал письмо, решив показать его Аксёнову и посоветоваться, как следует поступить.

Аксёнов ждал его в кают-компании. К известию о том, что Полина осталась погостить на берегу, он отнёсся с пониманием:

– Графине и впрямь будет удобнее в доме главного правителя. Палуба – не лучшее место для утончённых и избалованных барышень.

А вот содержание письма Галецкого его равнодушным не оставило.

– Этот Галецкий – своего рода местная достопримечательность, – сказал Аксёнов. – Этакий правдолюб и собиратель сплетен в одном лице. Насколько мне известно, он выходец из купеческого сословия, прибыл на Ситху из Сибири. Здесь служил сначала зверобоем, а потом по лесному ведомству. Служил вроде бы неплохо, но за ним прочно закрепилась репутация смутьяна и скандалиста. Именно про таких людишек у Пушкина: «Разводит опиум чернил слюною бешеной собаки…»

– А у Достоевского по-другому: настоящего русского человека скандалы только веселят… – кисло улыбнулся Панчулидзев.

Но Аксёнов остался серьёзным:

– Не знаю, как у Достоевского, но мне достоверно известно, что Галецкий и Максутов издавна друг на друга по-волчьи глядят…

– Увольте, Сергей Илларионович, но по какому поводу могут ссориться между собой главный правитель с чиновником четырнадцатого класса? Меж них – дистанция огромного размера…

– Чёрная кошка пробежала между ними ещё при Фурухельме, когда Максутов был помощником! Будто бы Галецкий вступился за начальника магнитной обсерватории Коноплицкого, от коего жена сбежала к тогдашнему начальнику канцелярии Линденбергу… Коноплицкий набрался и по пьяной лавочке разбил булыжником окно квартиры Максутова, не имевшего к этой истории никакого отношения. За что и был отправлен Фурухельмом в больницу для душевнобольных. А вечный правдоискатель Галецкий обвинил во всём Максутова, якобы он наябедничал на Коноплицкого. За это наказали уже и самого Галецкого. Такая вот нелепая история, которая, на мой взгляд, яйца выеденного не стоит.

– Неужели из-за какой-то давней дрязги Галецкий готов подобный навет сочинить? Можно ли такому письму верить?

– Но ведь не один же Галецкий письмо подписал! Вот и другие фамилии здесь. Некоторых я лично знаю. Люди вполне приличные и никакими сплетнями не замазаны. Думаю, Георгий Александрович, все разом врать не станут.

Панчулидзев никак не хотел свыкнуться с мыслью, что Максутов способен на низкий поступок:

– Как же может быть такое, чтобы Георгиевский кавалер и потомственный князь оказался не чист на руку? Может, всё-таки это поклёп?

– Дыма без огня не бывает, Георгий Александрович. К тому же соблазн очень велик: быть у воды и не напиться…

– Но разве вы, Сергей Илларионович, так смогли бы поступить?

Аксёнов задумался:

– Ещё вчера точно не смог бы. А нынче – не ручаюсь. Нынче всё на торги выставлено: и честь, и совесть, и земля русская…

– Так что же мне прикажете с этим письмом делать? Я ведь слово дал.

– Сохраните у себя. Время – лучший советчик и судия. Может, после найдутся убедительные подтверждения вины или невиновности главного правителя. При худшем варианте передадите письмо, куда следует. В противном случае «Уж пламя жадное листы твои приемлет…»

На следующее утро заштормило. Подул шквалистый северо-восточный ветер, пошёл мокрый снег. К полудню шторм усилился и стал таким свирепым, что два небольших компанейских корабля сорвало с якоря и выбросило на берег. Одному из кораблей пробило дно, у другого переломало реи.

Аксёнов и другие капитаны вынуждены были немедленно покинуть стоянку и вывести суда в открытое море.

На высоких, как горы Аляски, волнах «Баранов» обречённо болтался целую неделю.

Панчулидзев не находил себе места. Терзался, что Полина на берегу, что не знает, что с ней происходит сейчас. Он метался по каюте от стены к стене, точно одной качки ему было мало. Мертвецки напился в кают-компании, чтобы забыться. Не помогло и вино. Тогда, подобно Пушкину, перед самой свадьбой разлучённому со своей невестой и запертому в Болдино чумным карантином, принялся что-то сочинять. Но стихи у Панчулидзева не складывались, а проза получалась беспомощной.

Утешали редкие беседы с Аксёновым, когда тот спускался в кают-компанию, чтобы передохнуть.

Однажды Панчулидзев, выпив несколько стаканов португальского, спросил:

– Как вы думаете, Сергей Илларионович, любит она меня?

Аксёнов посмотрел на него с явным состраданием. Панчулидзев был ещё не вовсе пьян, но в том затуманенном и грузном состоянии, какое бывает после долгого запоя и нескольких бессонных ночей.

– Зачем же так изводить себя, Георгий Александрович? Любит, не любит… Сердце юных барышень так переменчиво, что не стоит загадывать, как они поведут себя завтра, – с лёгкой долей иронии сказал он.

– О-ответьте, если вы мне истинный друг!

– Ну что ж, извольте. Мадемуазель Полина, конечно, девушка со сложным характером. Словом, «нет ни в чём вам благодати; с счастием у вас разлад: и прекрасны вы некстати, и умны вы невпопад…». Вот-вот, мадемуазель именно и умна, и красива. Кажется, вовсе без изъяна. Только не обижайтесь на меня, Христа ради, дорогой князь. Говорю вам, как брату: она играет вами…

Панчулидзев помрачнел, словно завтра конец света. Ещё недавно мутный взгляд его похолодел.

Аксёнов заметил это:

– Очень может быть, что ошибаюсь на её счёт. И очень хотел бы ошибаться! Но что-то подсказывает мне: мадемуазель не составит вам счастья. Вы, мой друг, ищете его не там, где оно обретается. Вы просто не сыскали ещё место, где его надобно искать. Человек ведь часто несчастлив оттого, что не знает, в чём его истинное счастье…

Панчулидзев налил вина в бокал и залпом осушил его. Слова Аксёнова были ему крайне неприятны, но он проглотил их, как больной, уже не надеющийся на выздоровление, глотает горькую микстуру.

Аксёнов и сам был не рад этому разговору. Но по офицерской привычке всё доводить до конца резюмировал:

– Знаю вашу пылкую натуру, Георгий Александрович, и потому прошу вас: как бы ни складывались ваши отношения с графиней, сохраните по мере возможности голову свою холодной, а рассуждение здравым…

Это предостережение было весьма своевременным. Панчулидзев пьяно замотал головой, но всё же попытался закончить беседу по-светски галантно:

– Бл-лагодарю вас! Древние говорили: «Amare et sapere vix Deo conceditur!»[73].

Он встал, покачнулся и упал бы, если бы Аксёнов не поддержал его.

… Шторм утих, и «Баранов» смог вернуться в гавань.

Вступив на твёрдую землю, Панчулидзев и Аксёнов не узнали Ново-Архангельска. У самой пристани в землю был вкопан столб с табличкой, на которой чёрной краской было намалёвано новое название города: «Sitxa-town».

Бывшая столица Русской Америки напоминала сданный неприятелю после долгой осады город. У многих домов ураганом снесло крыши, выбило окна. Такое, по словам Аксёнова, бывало и прежде, но теперь никто не чинил кровли, не поднимал упавшие заборы.

По пустынной улице, уходящей в гору, бодро маршировали американские пехотинцы в синих короткополых шинелях. Мерно покачивались стволы длинных пехотных ружей с примкнутыми плоскими штыками. Над уцелевшими домами не видно было дыма. Только над домом главного правителя, опять же – бывшего, чёрный стелющийся дымок. Панчулидзеву показалось, что даже ворон над городом стало меньше.

В порту, ожидая погрузки на пароходы, толпилось несколько десятков русских и креолов. Они напоминали беженцев: лица понурые и потерянные, в мешках, корзинах и узлах – нехитрый скарб.

Узнав знакомых, Аксёнов подошёл к ним.

Вернулся с гневно горящим взглядом:

– Наши вчерашние союзники ведут себя, как настоящие варвары. Едва спустили русский флаг, они стали выгонять обывателей из домов. Привезли ведь с собой разборные казармы, ан нет, легче чужое отнять. Пришлось моим знакомым шторм пережидать в казарме промышленных. А те, кому места не хватило, ютились в трюме выброшенного на берег корабля.

– А что же главный правитель? Почему не вступится?

– Бывший главный другим делом занят. Видите дым над Кекуром?

Панчулидзев кивнул.

– Так вот, это наш главный правитель собственноручно жжёт лавтаки – колониальные марки, что вместо денег по Аляске ходили. Их теперь изымают у всех для уничтожения. А Максутов истопником заделался!

– Что же, колониальные марки изымаются безвозмездно?

– Хватило и того, что люди свои дома американцам за так отдают, а марки всё же обменивают: на гринбанки[74] для тех, кто принял американское подданство, и на наши целковые для уезжающих в Отечество.

– И всё-таки в толк не возьму, что же князь деньги-то жжёт?

– А вы наш недавний разговор вспомните да мозгами пораскиньте. Если сам меняешь да сам уничтожаешь, трудно понять, сколько сожжено, а сколько обменено… Может, и прав Галецкий со товарищи… Кстати, князь, вы знаете, какое сегодня число?

– Что за вопрос? Шторм начался шестого. Мы были в море неделю. Значит, нынче – тринадцатое.

– Увы, дорогой Георгий Александрович, отстаёте вы от жизни. Сегодня уже двадцать пятое октября тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года от Рождества Христова.

– Как так?!

– А вот так! Аляска теперь часть Северо-Американских Соединённых Штатов. Следовательно, живёт по григорианскому календарю, – хмуро сказал Аксёнов. Он вынул из кармана трубку, повертел её, но не закурил и сообщил ещё одну новость: – Вчера полностью завершилась передача всех дел американцам. Завтра состоится подписание протокола, и сразу же начнётся эвакуация наших с вами соотечественников.

Панчулидзев нисколько не удивился слову «эвакуация», у самого было ощущение, что всё происходящее похоже на проигранное сражение.

– Вы сейчас к мадемуазель Полине… – не то спросил, не то констатировал Аксёнов. – А я к Гавришеву за инструкциями. Встретимся на «Баранове». Я к вечеру пришлю за вами шлюпку.

Полину Панчулидзев застал за утренним туалетом. Она едва кивнула ему, словно они расстались только минуту назад, и с невозмутимым видом продолжала пудрить свой хорошенький, слегка вздёрнутый носик.

Панчулидзев устроился в кресле за её спиной и, мучимый вопросами, как именно и главное – с кем, она провела эти дни, вынужден был терпеливо ожидать, пока Полина закончит священнодействовать.

Бросив прощальный взгляд на себя в зеркало, она не спеша повернулась и огорошила новостью:

– Я вчера приняла американское подданство.

Панчулидзев так и застыл с открытым ртом.

Полина, довольная произведённым эффектом, закинула ногу на ногу, достала из коробки, стоящей на столике, тонкую длинную папироску, вставила её в янтарный мундштук и закурила:

– Измучила меня наша сермяжная страна. Ленивая и не готовая к прогрессу. Прав был Лермонтов, хотя я его и не люблю, это страна рабов, страна господ, – пуская сизоватые колечки дыма, пояснила она. – Только став настоящей американкой, я почувствовала себя по-настоящему свободной.

Панчулидзев всё ещё не верил своим ушам:

– Мадемуазель, свободной от чего? От родины? А как же любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам?

– Фи, гробы, пепелища… Dieu vous pardonne[75], князь, родина – это там, где тебе хорошо. А мне пока хорошо здесь! Но… – Полина опять показалась ему провинциальной лицедейкой. Она даже театрально подмигнула ему. – Паспорт Российской империи у меня ведь никто не отнял… Замучит ностальгия – пожалуйста: опять могу превратиться в подданную его Императорского величества…

– Как вы можете так говорить! Guelle honte[76]! – вскричал Панчулидзев.

Его слова не произвели никакого впечатления. Она снова затянулась, умело выпустила дым:

– Иногда мне кажется, Георгий, что вы – не живой человек, а манекен. Не глупите, последуйте моему примеру. Подумайте, не случись продажи колоний, понадобилось бы прожить пять лет безвыездно в одном из штатов, чтоб получить гражданство. Шутка сказать – целых пять лет! А здесь и пяти минут не потребовалось. Если вам нужны свидетели, то я к вашим услугам…

– У меня родина в глазах не двоится, – Панчулидзев впервые за последний год посмотрел на неё, как на чужую.

– Я обращаюсь к вашему здравомыслию. К тому же мистер Несмит мог бы вам помочь все обустроить без лишних формальностей и ненужной публичности.

Панчулидзев заскрежетал зубами:

– Ах, Несмит… Так вот кому мы обязаны вашим, столь необдуманным, решением. – Этот дзагли[77] задурил вам голову!

Полина отложила папироску и резко встала. Слово «дзагли» она не поняла, но по интонации догадалась, что Несмит получил очень нелестную оценку. И это было ей неприятно. Однако она сдержала свой гнев.

– Как знаете, – довольно равнодушно произнесла она. – Впрочем, у вас ещё есть время до вечера. Вечером мы отплываем на «Константине» в Калифорнию.

Полина говорила об этом, как о чём-то вполне решённом.

– Кто это мы? – Панчулидзев тоже поднялся.

– Несмит я… и, надеюсь, вы.

– Зачем на «Константине»? Почему с Несмитом?

Полина пояснила тоном учительницы, которая говорит с нерадивым учеником:

– Во-первых, компания Гутчинсона купила «Константин» у Российско-Американской компании. Во-вторых, мистер Несмит по делам отправляется на этом корабле в Сан-Франциско и приглашает нас с вами совершить бесплатно вояж вместе с ним. И, наконец, разве вы не знаете, что всех русских, кто не стал подданным Америки, не сегодня-завтра всё равно будут вывозить с Аляски?

– Но почему в Сан-Франциско?

– А как иначе вы собираетесь отыскать Николя Мамонтова? Самый короткий путь в Вашингтон лежит через Сан-Франциско. Так вы едете с нами? – нетерпеливо переспросила она.

– Сначала я должен переговорить с Аксёновым.

Полина поджала губы:

– С каких пор вам потребовались его советы? Неужели с момента, как Аксёнов всадил вам пулю в плечо? – сказала она с вызовом, но тут же милостиво разрешила: – Впрочем, советуйтесь. Только, князь, вне зависимости от вашего решения, не забудьте прислать мои вещи на «Константин» до восемнадцати часов пополудни…

Аксёнов, узнав о решении Полины, даже не удивился:

– Чего-то подобного от графини я и ожидал, – сказал он с усмешкой, показавшейся Панчулидзеву обидной. Панчулидзев закашлялся, чтобы не сказать Аксёнову в ответ грубость. Аксёнов сообщил, что получил приказ отправляться на Кадьяк с партией алеутов.

– А мне что прикажете делать? Куда ж мне плыть?

– Это ваше решение, Георгий Александрович. Давать советы в таких делах, как любовь, занятие крайне неблагодарное.

– Хорошо, я подумаю… – сказал Панчулидзев и прошёл в каюту Радзинской.

Первым делом он стал упаковывать вещи Полины. Каждое платье вызывало целый рой воспоминаний: где и при каких обстоятельствах видел его на ней…

Панчулидзев перенёс её чемоданы в свою каюту. Уселся на шконку, раздумывая, как поступить. Как ни тошно было Панчулидзеву представить совместное плавание с Несмитом, он не мог решиться расстаться с Полиной. Не бросать же эту сумасбродку одну в чужой стране, только из-за того, что она приняла американское подданство!

Аксёнов вошёл в каюту и застал Панчулидзева за сбором вещей.

– Рад, что вы приняли именно такое решение, – понимающе улыбнулся он. – А у меня есть для вас, Георгий Александрович, прощальный подарок. – Аксёнов протянул Панчулидзеву книжку в зелёном сафьяновом переплёте, точно такую же, как те, что оставлял для него Мамонтов.

Панчулидзев пролистал несколько страниц, узнал почерк друга и возопил:

– Почему же вы, Сергей Илларионович, мне раньше о ней ничего не сказали?

– Простите, совсем забыл, – смущённо пробормотал Аксёнов. – Николай Михайлович мне оставил её на хранение безо всяких инструкций. И я, честно сказать, не знал, что мне с ней делать. Положил в шкаф. Даже прочесть не удосужился. А тут полез за картой и наткнулся. Думаю, вам она будет полезна…

Прощаясь, они крепко обнялись:

– Даст Бог, увидимся…

Матросы спустили чемоданы в шлюпку. Следом по верёвочной лестнице спустился Панчулидзев, и шлюпка отчалила.

Панчулидзев ещё долго смотрел на капитана, одиноко стоящего на борту «Баранова». Словно ненароком касался рукой кармана, где лежала заветная книжка. Она, казалось, ещё хранила тепло рук его друзей.

…Моё пароходное путешествие по Амуру было замечательным во всех отношениях. Я плыл тем же путём, которым в пятьдесят четвёртом прошёл генерал-губернатор Восточной Сибири граф Муравьёв, получивший за этот поход звание «Амурского». И, что самое удивительное, даже пароход мне достался тот же – старичок «Аргунь», первенец здешнего пароходостроения.

Бессмысленно описывать те природные красоты, которые радовали мне глаз в этом путешествии. Виды цветущей амурской тайги, наших деревенек по левому берегу и китайских поселений на противоположной стороне были столь необычайны и привлекательны, что описать их по силам лишь настоящему сочинителю. Я же себя таковым не полагаю и просто не берусь за это занятие, оставляя, тем не менее, всё, что увидел, навек запечатлённым в моём сердце…

Столь же повезло мне и с попутчиками. Все они оказались людьми приличными и отзывчивыми. Но главная удача – по соседству со мной путешествовал его Высокопреосвященство Владыка Иннокентий, Архиепископ Камчатский. Легендарному святому старцу, апостолу Аляски исполнилось уже семьдесят лет. Старик богатырского телосложения, с каким-то детским, непосредственным выражением лица, был наполовину слеп, но оставался доброжелателен, отзывчив и, я бы сказал, по-отечески ласков ко всем окружающим.

– Вы почему же думаете, что помешали мне? – говорил он нам, застававшим его в печали. – Разве потому, что я сижу таким хмурым? Да что прикажете делать, – продолжал он, вздыхая, – и желал бы казаться весёлым, да не могу: слепота тяготит меня донельзя, не привык я с детства сидеть сложа руки… А вы, пожалуйста, не стесняйтесь моей хмуростью, заходите ко мне, не дикарь какой, я ведь всегда любил и доселе люблю общество и беседы.

Получилось так, что Владыка почтил меня своим особенным доверием. Узнав, что я еду в Америку, он подолгу говорил со мной об этой удивительной стране, о непростых, но отважных людях, населяющих её. Конечно, не обошли вниманием мы и главный вопрос – продажу Аляски. Владыке уже было известно, что в Вашингтоне подписаны бумаги об этом. Смиренно заметив, что, конечно, Государю виднее, как поступать в вопросах государственных, Владыка всё же не преминул подчеркнуть, что не разделяет иллюзий некоторых чиновников относительно выгод для нашего Отечества от грядущей передачи колоний американцам.

– Я ещё в шестьдесят пятом году писал обер-прокурору Святейшего Синода в поддержку продления привилегий Российско-Американской компании, – Владыка говорил неспешно и ровно, отчётливо выговаривая каждое слово. Голос у него звучал мягко даже тогда, когда речь шла о вещах неприятных. – Что же будет тогда с нашими колониями, с нашими церквами и миссиями, с любезными моему сердцу алеутами? Отмена российской торговой монополии приведёт к тому, что в колонии наши будут приходить для торговли все, кто захочет. А коль скоро нет у нас своего торгового флота, первыми придут американцы, как ближние к нам и более других народов знакомые с этим краем. И, конечно, будут они иметь здесь в виду только свои выгоды, а не благосостояние туземцев, следовательно, будет главным для них товаром водка, до коей, надобно сказать правду, очень падки наши алеуты. И от этого всё придёт в такое расстройство, которое никакими жертвами не поправить. Я просил обер-прокурора ходатайствовать перед Государём о сохранении компанейского снабжения края, ибо государственное снабжение хлебом и другими жизненными припасами регулярно организовать невозможно. В случае ликвидации Российско-Американской компании никто из русских ни за что не поедет на Аляску, ибо и колонии снабжались куда хуже, чем Камчатка, но уже и туда охотников заниматься государственной службой не сыщешь. Ссылался я и на справедливые сведения об Аляске побывавшего там правительственного ревизора господина Костливцева, с коим имел несколько встреч…

– Простите, Владыка, моё невежество, – осторожно перебил я, – а что это была за ревизия?

– Великий князь Константин Николаевич, как вам известно, главный сторонник передачи наших колоний, дабы подготовить Государя к принятию столь ответственного решения, ещё в 1860 году направил в Ново-Архангельск двух своих ревизоров из Морского ведомства, господ Костливцева и Головина. Им надлежало подтвердить бедственное положение дел в компании, притеснение туземного населения, финансовые нарушения и другие недочёты… Однако же ревизоры неожиданно для посылавшего их оказались людьми со своим мнением и вместо того, чтобы выступить обвинителями компании, стали её активными защитниками и поборниками продления для компании всех государственных привилегий. Они благодаря общим усилиям всё-таки были продлены до 1882 года.

– Продлены, но в каком урезанном виде!

– Увы, сын мой, это так. И полагаю, что главная ошибка – упразднена не только компанейская, но и государственная монополия. Последние два года для иностранцев были открыты все наши порты и на Ситхе, и на Кадьяке. В половине колоний отменена монополия на ведение пушного промысла, а это для компании убыточно и неизбежно должно было привести к её гибели… Гибель же компании означает начало конца всему нашему миссионерству в Америке…

Я только тут обратил внимание на руки Владыки. Они у него непомерно большие, как у крестьянина или мастерового. Говорят, Владыка Иннокентий вышел из самого простого сословия. За свою долгую жизнь побывал и строителем, и охотником, и путешественником. Собственными руками построил несколько церквей на Кадьяке и на Ситхе, разные приборы умел мастерить: часы, телескопы, морские навигационные устройства. А ещё занимался этнографией, сочинительством, перевёл для туземцев на алеутский и колошенский языки Святое писание. Десятилетия жизни посвятил миссионерской деятельности и оставил в колониях многочисленную паству. Конечно, Святителю больно, что труды его пойдут прахом.

Сердце моё сжалось от сочувствия. Но невольно само собой у меня вырвалось совсем не то, что хотел сказать:

– Что уж, Ваше высокопреосвященство, о волосах сожалеть, коли голова снята… Теперь, видно, ничего не поправишь…

Владыка помедлил с ответом.

– Никто не обольщай самого себя, – сказал он словами Апостола Павла, – если кто из вас думает быть мудрым в веке сём, тот будь безумным, чтобы быть мудрым. Господь знает умствования мудрецов, что они суетны…

Я силился проникнуть в тайну этих слов и не мог. Владыка объяснил:

– Уповать будем на волю Божью. Ежели Господь попущает, чтобы колонии наши были переданы иноземцам, значит, есть у Него промысел на сей счёт, нам, грешным рабам Его, пока неведомый. Вот, скажем, плывёт судно по океану. Снаружи океан спокоен, и взгляду путника, плывущего на корабле, не видно то, что под толщею вод деется. А там и глубинные течения, и подводные вулканы наличествуют. Доводилось мне видеть, как ныряют туземцы за жемчужными раковинами. Так они и под водой очи держат открытыми. Но означает ли это, что и с открытыми очами всё, что в глубинах океана происходит, смогут оные узреть?

– Простите, Владыка, мою дерзость: так, уповая только на чудо, мы и остальную Россию потеряем…

– Господь этого не попустит! Главное – не терять надежды. Как говорил мудрец Соломон, всё проходит, и это пройдёт… Я не так давно получил письмо от моего благодетеля Митрополита Московского Филарета, где он очень высоко отзывается о наследнике престола – цесаревиче Александре. Видит Владыка в молодом великом князе достойного внука его царственного деда, покойного Императора Николая Павловича, при коем ни о какой продаже земель Отечества нашего и речи не заходило… Великий князь, по словам Владыки, истый патриот России и судит о многих вещах не так, как дядя его Константин Николаевич. Одно только высказывание о том, что у России нет иных союзников, кроме её армии и флота, дорогого стоит. Я добавил бы в ряды союзников ещё Русскую Православную церковь. Объединить эти три силы, и Отечество наше будет в веках непобедимо. Но истинно верую, придёт черёд – и возродится вновь могучая Россия. Надеюсь всем сердцем на это, денно и нощно молюсь о сём.

Я ничего не рассказал Владыке о своей главной тайне, хотя меня так и подмывало исповедаться пред ним. Непонятный страх сковал мою душу и не позволил говорить о самом сокровенном.

В Благовещенске Владыка должен был сойти с парохода. А мне предстояло плыть дальше до Аяна и на Ситху, где когда-то начинал Владыка своё служение простым батюшкой под именем Ивана Вениаминова.

Перед нашим прощанием Владыка, словно почувствовав некоторую недоговоренность с моей стороны, прочитал мне целую проповедь, которую я запомнил:

– Бог тебя благословит! Смотри: никого в жизни не обижай и будешь счастлив! Паче пущего помни, сын мой, что путь в Царство Небесное, открытый нам Иисусом Христом, есть единственный, и не было, и не будет другого пути, кроме того, который показал нам Господь. Временами труден этот путь, но зато верно ведёт к цели. К тому же христианин встретит на этом пути такие утешения и наслаждения, каких не найти в мирских благах. Господь помогает нам идти по этому пути; даёт нам Духа Святого, посылает Ангела Своего охранять нас, дает наставников и руководителей, и даже Сам берёт нас за руку и ведёт к спасению. Сказано же в Святом Писании: ищите и обрящете… Чтобы избежать вечной гибели, позаботься о своём будущем. Там, за гробом, людей ожидает одно из двух: или Царство Небесное, или кромешный ад, – среднего состояния нет, – или вечное блаженство, или вечные мучения. Но, ежели существуют только два состояния за гробом, так же существуют только два пути в этой жизни. Один из них широкий и кажется лёгким – им идёт большинство, а другой узкий и тернистый – им идут немногие. И стократно счастлив тот, кто идёт по узкому пути. Потрудись же для спасения своего, пока ещё день, потому что настанет ночь, когда невозможно будет что-либо изменить. Стремись в Царство Небесное, пока можешь идти. Иди хоть сколько-нибудь, хоть ползком, но в правильном направлении. Тогда в вечности будешь радоваться за каждый сделанный нынче шаг. Да поможет же тебе в этом всемилостивый Господь! Ему слава и благодарение во веки веков. Аминь.

Владыка благословил меня, и мы расстались. Но словно светлый шлейф за пролетевшей в тёмном небе кометой в душе моей ещё долго оставалось ощущение благости и надежды на лучшее, которой наполнила меня встреча со Святителем Иннокентием. Может быть, в самом деле, всё ещё образуется и в моей собственной судьбе, и в судьбе моего Отечества. Может быть, добро всё-таки восторжествует…

Опытный шкипер, ветеран Российско-Американской компании Николай Христофорович Бенземан посадил пароход «Константин» на камни. Это случилось возле форта Ванкувер на острове Колумбия, куда завернули по требованию Несмита.

Как ни отговаривал осторожный Бенземан нового владельца от изменения маршрута, ссылаясь на то, что в это время года заходить в залив опасно, Несмит был непреклонен. В густом тумане и наскочили на подводную скалу. Благо недалеко от берега.

Пассажиры, которых сначала охватила паника, были в течение нескольких часов свезены на берег и переправлены в форт. Оттуда прислали буксир. Дождавшись прилива, сдёрнули «Константин» со скалы. Матросы наспех заделали пробоину и, непрерывно откачивая ручными помпами воду из трюма, оттащили его в док. Док принадлежал давнему конкуренту русских купцов – компании Гудзонова залива, но с компанией Гутчинсона его хозяева ладили. «Константин» встал на ремонт, затянувшийся почти на три недели…

Словом, обещанная Несмитом увеселительная прогулка до Сан-Франциско получилась, как в старой французской поговорке: «C'est vite, mais c'est long»[78].

Небольшой форт Ванкувер не был рассчитан на такое количество гостей. Поэтому пассажиры вынуждены были ютиться на берегу в тесных съёмных квартирах. Все, кроме Несмита, Полины и Панчулидзева.

Непредвиденная задержка поначалу взбесила Панчулидзева. Он и так всё это плавание чувствовал себя не в своей тарелке. Старательно избегал Несмита и даже с Полиной держал дистанцию. Однако, очутившись в Ванкувере, понял, что не в силах что-либо изменить, примирился с ситуацией, стал проводить свободное время с Полиной в прогулках по ближним окрестностям. К ним довольно часто присоединялся Несмит. Он оказался вовсе не таким неприятным субъектом, как это поначалу показалось. Напротив, демонстрировал дружелюбие и даже согласился давать Панчулидзеву уроки английского. В свою очередь, беседуя с ним, совершенствовался в познании русского языка. Такое общение было не только приятным, но и весьма плодотворным. К концу пребывания в форте Панчулидзев, имеющий склонности к языкознанию, довольно сносно говорил и читал по-английски, а Несмит выучился петь русские песни и даже запомнил несколько поговорок.

Несмит просто подкупал своей откровенностью. От него Панчулидзев узнал много об особенностях американцев. Скажем, о национальном девизе «киип смайл» – «держать улыбку». Держать, несмотря ни на какие обстоятельства. Или принцип «время – деньги». В этом смысле Джон Несмит был настоящим американцем. Будучи вовсе не бедным человеком, он, тем не менее, все свои расходы, даже самые мелкие, записывал в конторскую книгу, с которой никогда не расставался. Эта привычка очень забавляла Панчулидзева. Ведь Несмит не был скуп. Он, например, арендовал большой особняк, единственный в форте, для размещения себя и своих гостей.

– Мистер Несмит, зачем вам этот копейбух? – однажды спросил Панчулидзев, застав его углублённым в расчёты.

– Я – бизнесмен, деловой человек по-вашему. А у нас быть деловым человеком и не знать счёта деньгам – понятия несовместимые…

– Что ж, и в России деньги счёт любят…

– О, кей! – Несмит переспросил пословицу и записал её в свою конторскую книгу. – Это очень правильные слова. Вы, князь, должны запомнить одно: в Америке живут люди разных верований. Но один бог, общий для всех, это доллар. Он у нас, как и у вас, русских, в трёх ипостасях: отец, сын и дух святой…

– Не кощунствуйте! – возмутился Панчулидзев.

– Это не кощунство. Это правда. Кто-то любит воевать, кто-то веселиться, а американцы любят зарабатывать деньги. Деньги дают свободу, они открывают человеку все возможности. Вот, скажем, лично для меня процесс получения прибыли это такое же священнодействие, как для поэта сочинять стихи! И не важно, как я их получу…

Панчулидзев посмотрел на него с сочувствием:

– Постыдная прибыль хуже убытка…

Несмит искренне удивился, но и эту фразу записал в свою книгу:

– Уай? Почему? Деньги не пахнут! Один мой знакомый заработал состояние на устройстве общественных туалетов. А молодой Рокфеллер, сын обычного уличного торговца, стал миллионером во время войны с южанами. Он снабжал оружием и обмундированием обе воюющие стороны. Вы назовёте это предательством, а это и есть настоящий бизнес! Спросите любого американца, и вам ответят, что абсолютно не важно, каким путём вы добыли своё состояние. Продажа оружия и виски дикарям, изобретение паровой машины, разбой на дорогах или выращивание маиса… Всё, что может принести хотя бы один доллар, не может осуждаться, любая прибыль – хорошо. Нас с детства учат зарабатывать. Я, например, мальчишкой, продавал газеты на улице. И мой отец – человек далеко не бедный, хвалил меня: «Из тебя вырастет настоящий бизнесмен!» Более того, у нас так: хочешь стать сенатором – плати, мэром города – плати. Хочешь быть титулованной особой, деньги на бочку, и ты – граф!

Панчулидзев сверкнул глазами:

– Настоящие титулы не продаются, мистер Несмит! Моему роду более четырёхсот лет!

Несмит ответил ослепительной улыбкой:

– Никаких обид, князь! Всё – только бизнес! Как говорил преподобный Мартин Лютер из Вюненберга: «На том стою и буду стоять!»

Они замолчали.

Неожиданно Несмит заговорил об Аляске:

– Ваш император – очень умный человек. Он вовремя отдал нам Аляску. Она всё равно стала бы нашей, только чуть позже.

Панчулидзев вспыхнул:

– Это ещё бабушка надвое сказала.

В гостиную вошла Полина. Панчулидзев поцеловал ей руку. Несмит ограничился рукопожатием, широко распространённым здесь.

– Мисс Полина, вы сегодня выглядите на миллион долларов! – отвесил он сомнительный, с точки зрения Панчулидзева, комплимент: трудно было понять, похвала это или ирония.

Полина метнула в сторону Несмита один из своих неотразимых взглядов, но не проронила ни слова. С Несмитом она вообще держала себя необычно сдержанно. При американце её словно подменяли. Эта известная покорительница мужских сердец становилась покладистой, внимательной, почтительной, словно прилежная ученица. И хотя сам Несмит внешне не проявлял к ней никаких чувств, Панчулидзев с прозорливостью влюблённого догадывался, что это вовсе не так. Ведь когда американца не было рядом, она снова становилась собой – гордой, независимой и дерзкой.

Ещё Шота Руставели заметил: «Уж таков закон влюблённых: все они друг другу – братья». И Панчулидзев, хотели этого Полина и Несмит или нет, всё-таки почувствовал, что между ними возникла некая невидимая связь, происходит подспудная сердечная работа, не сулящая ему самому и его чувствам ничего хорошего. Панчулидзев заметил, что Полина невольно подражает манерам американца. Если говорит он, и она заговаривает с той же интонацией: если Несмит повернётся, то и она посмотрит в ту же сторону, и даже вилку во время еды стала держать цепко, словно кошелёк с деньгами. И ещё, как только эти двое оказывались рядом, весь остальной свет для них как будто переставал существовать.

Впрочем, пока Панчулидзев сам ещё отказывался верить всем этим наблюдениям, относил их к своему ревнивому характеру: «Таково людское сердце, ненасытное, слепое. Вечно чем-нибудь томится, убегая от покоя…»

Но, убегая от покоя, Панчулидзев продолжал подмечать всё, что касалось его возлюбленной и нового соперника.

Вот и в этот раз, хотя Несмит только пожал Полине руку, в голове у Панчулидзева промелькнуло ревнивое: «Он просто делает вид, что она ему неинтересна, пока я рядом…»

Несмит, как будто безо всякой связи с предыдущим разговором, спросил:

– Князь, вы слышали о доктрине Монро?

– Ни о доктрине, ни о самом Монро я ничего не знаю. К чему мне знать о нём?

– О, Джеймс Монро – один из наших бывших президентов. Он очень много сделал для Штатов. Его доктрина, в самом сжатом виде, звучит как «Америка для американцев».

Панчулидзев иронично покосился на Полину:

– Мадемуазель, видите, как вовремя вы приняли американское подданство. Теперь вам принадлежит вся Америка!

Полина прищурилась, не удостоив его ответом.

Несмит продолжал с непроницаемым выражением лица:

– У нас многие полагают, что Северо-Американские Соединённые Штаты, следуя этой доктрине, должны к концу столетия поглотить всю Северную Америку. Остальной мир должен привыкнуть, что Америка – это наше владение. Процесс уже идёт полным ходом, вместе со строительством Трансатлантической железной дороги. Она каждый день прирастает новым милями. Штаты пополняются новыми землями. Луизиана, Техас, Калифорния… Теперь вот Аляска…

– Что же дальше? – просверлил его взглядом Панчулидзев.

– Мексика, Куба… Что тут загадывать? Мир большой…

– А не слишком ли много амбиций, мистер Несмит? Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить…

Полина живо отреагировала на последние слова:

– Князь, да вы, оказывается, читаете «Полярную звезду» Герцена. Вот никогда бы не подумала…

Панчулидзев слегка покраснел:

– С чего это вы взяли? Никогда я этой гадости в руки не брал!

– Но как же, как же! Ведь именно там были опубликованы слова песни о сражении у Чёрной речки и подпись «Л.Т.». А за инициалами скрывается граф Толстой – автор «Севастопольских рассказов»!

– Вот ещё! Никогда не поверю, чтобы граф стал у Герцена публиковаться!

– Так ведь и сам Александр Иванович Герцен вовсе не из крестьян…

Несмит с интересом наблюдал за их перепалкой. Он не преминул записать и про бумагу, и про овраги и достал золотой брегет. Щёлкнул крышкой, посмотрел на циферблат:

– Вы чего-то не понимаете, князь. За нами, американцами, будущее. Мы – новая нация, олицетворение прогресса… и силы! – он закрыл часы и спрятал их в карман жилета.

– О каком прогрессе можно говорить там, где и трёх лет не прошло со дня отмены рабства!

– Тринадцатая поправка к нашей Конституции, запрещающая рабство на всей территории Штатов, вступила в силу только в декабре шестьдесят пятого, – вежливо поправил его Несмит.

За него горячо вступилась Полина:

– Князь Георгий, как вы можете такое говорить! Не лучше ль на себя оборотиться? Ведь в России и до сего дня рабство не упразднено!

– Позвольте, мадемуазель, а Императорский Манифест шестьдесят первого года? Разве он не отменил крепостное право?

– Dieu qui est si grand et si bon![79] Русского мужика никакими манифестами не переделаешь! Одна моя знакомая барыня начиталась умных экономических книг и ещё до реформы решила мужичков своих освободить. Собрала их, объявила свою волю. Ждала благодарности. А те бухнулись ей в ноги: «Не губи, матушка!» Кончилось тем, что она велела их за неповиновение высечь и отпустила по домам…

Полина звонко рассмеялась, вслед за ней и Несмит. Панчулидзев раздражался всё больше:

– Вы клевещете на русского мужика, графиня! А ведь именно он кормил и поил вас и ваших предков до недавнего времени. Именно его труды позволили вам быть такой изящной и образованной…

– Ах, оставьте ваши нравоучения, князь. Мне они изрядно наскучили! Я – такая, какая есть и другой уже не стану… Пойдёмте гулять, господа!

В один из дней Панчулидзев застал Несмита и Полину, сидящими за столом и читающими некое письмо. Несмит поднял голову:

– Присоединяйтесь к нам, князь. Мисс Полина взялась помочь мне сделать перевод одного интересного документа. Прочтите!

Письмо было написано на бланке Российско-Американской компании. Адресовалось оно князю Максутову и гласило следующее: «До сведения Главного правления нашей компании дошли слухи, что Американская телеграфная компания открыла в наших владениях около горы Святого Ильи золото в столь огромном количестве, что даже находят самородки ценностью в четыре – пять тысяч долларов. Не имея возможности судить, в какой степени достоверны эти слухи, но полагая, что они должны иметь основание, Главное правление обращает на них Ваше внимание и покорнейше просит исследовать их и в нужном случае принять сообразно обстоятельствам все зависящие от Вас меры к охранению приисков, извлечению из этого открытия возможной пользы для Российско-Американской компании…»

– Откуда у вас это письмо, мистер Несмит? – в упор спросил Панчулидзев. – Это похоже на шпионаж!

– Увы, князь, ваши предположения не верны. Я не крал этот документ. Мне его по доброй воле и в знак дружеского расположения передал князь Максутов.

– Князь Максутов, мне кажется, превысил свои полномочия…

Несмит обезоруживающе улыбнулся:

– Почему вы видите вокруг себя только врагов, князь? Американцы – не враги русским. И если Аляска стала нашей, значит, так распорядилась история. А история развивается по своим законам. Люди не всегда могут влиять на её ход. Обратите внимание, это письмо только подтверждает мои давешние слова о своевременности продажи Аляски.

– Я полагаю, что наличие золота, напротив, должно было удержать Государя от уступки колоний…

– Согласен с вами, но при одном условии. Когда бы у России хватило сил защитить все эти богатства или, по крайней мере, удержать сведения об их наличии в тайне. Поверьте, то, что на Аляске есть золото, – это давно секрет Полишинеля. Все, кому надо было об этом знать, давно узнали. Задача князя Максутова, о которой говорится в этом письме, теперь долг нашей администрации. Очень важно, чтобы сведения об аляскинском золоте не стали известны многим. Иначе Аляску захлестнёт «золотая лихорадка», такая, как в Калифорнии в сорок восьмом. Эта болезнь неизлечимая и страшная, сметающая всё живое на своём пути. Достаточно вспомнить историю с вашим фортом Росс и с его последним хозяином Иоганном-Августом Зутером…

– Ах, Джон, расскажите! Это так интересно, – с придыханием попросила Полина.

– В другой раз, мисс, обязательно расскажу, – заверил Несмит. – История Росса – это целый роман.

– О, форт Росс! – Полина мечтательно закатила глаза. – Как бы я хотела хоть однажды побывать там!

Панчулидзев, возмущённый её кокетством, крякнул, но против самого желания своей ветреной спутницы ничего не имел.

Оставив судно в заливе Бодего, отправились в форт Росс. Шкипер Бенземан, прежде неоднократно бывавший в русской крепости, вызвался проводить их. К тому же он много слышал об истории форта от своего отца Христофора Мартыновича, в прошлом тоже шкипера и знатока всего Тихоокеанского побережья.

Ради этого путешествия Бенземан даже пренебрёг своим правилом – не покидать борта парохода без особой надобности. Возможно, старый морской волк хотел реабилитироваться перед Несмитом за досадное происшествие у Ванкувера.

Они сошли с «Константина» на берег. В прибрежном ранчо с трудом раздобыли пару лошадей и повозку. Бандитского вида неразговорчивый извозчик остервенело стегнул лошадей, и повозка покатила.

Глядя в могучую спину угрюмого ковбоя, Панчулидзев уже безо всякой усмешки подумал, что Несмит вовсе не зря повесил на бок кобуру с длинноствольным револьвером системы Кольта, а ему самому всучил нарезное ружьё и патронташ. Без оружия здесь и впрямь небезопасно.

Ехали по заброшенным полям, заросшим сорной травой. Со стороны океана дул свежий ветер, напоминая, что и в знойную Калифорнию пришла зима. Но начало декабря здесь было не похоже на русскую зиму. Солнце припекало, зеленела трава, распустилась листва на редких деревьях, напоминающих вязы.

Панчулидзев, сжимая ствол ружья, во все глаза смотрел вокруг, вдыхая особый воздух этих мест, в котором сплелись солёный запах прибоя и терпкий – степных трав. Места эти живо описал Завалишин в заметках о Калифорнии в прошлогоднем номере «Русского вестника». Именно такими представлял их себе Панчулидзев. И вот теперь он здесь! Сердце его переполняло ощущение причастности к истории великих открытий и замечательных деяний его соотечественников. Ему хотелось поделиться этими чувствами с Полиной, но она была занята другим – внимала Джону Несмиту.

– Этот Зутер, как говорят, выходец из Швейцарии. Он был там, кажется, капитаном гвардии, – с видом знатока вещал Несмит. – Впрочем, никто точно не знает, откуда он появился в здешних краях, как нажил первый капитал. В сороковых годах дела у него шли лучше некуда. В долине реки Сакраменто Зутер арендовал земли. Привёз с Гавайских островов канаков и населил ими шесть деревень. Они выращивали хлопок, бананы. За ними пришли мормоны и ирландцы. Они построили лесопилки и первую в здешних местах паровую мельницу. Зутер даже крепость собственную возвёл под названием Новая Гельвеция и завёл свою гвардию, пошив для них зелёные кафтаны…

– Но какое отношение это имеет к форту Росс? – спросил Панчулидзев, напоминая о своём присутствии.

– В сорок первом году Зутер узнал, что русские хотят продать свои владения в Калифорнии, и стал первым покупателем. Не моргнув глазом, подписал договор о покупке Росса, а так как наличными в тот момент не обладал, в заклад для обеспечения платежа определил свою Новую Гельвецию…

– Большей ошибки, чем продажа форта Росс, трудно придумать! Разве что договор об уступке Аляски!

Несмит неожиданно согласился:

– Да, вы, русские, явно продешевили с Россом. Ведь ваши люди знали о золоте в горах. Они могли продать земли куда дороже и не этому авантюристу Зутеру, а людям, которые заплатили бы сразу. Знаете ли вы, что Зутер так полностью и не рассчитался за форт Росс? Однако он плохо кончил – полностью разорён, потерял свою семью и скитается сейчас по судам в Вашингтоне, чтобы вернуть себе хоть малую толику прежнего состояния… А ведь, что называется, ходил по золоту…

– Вы говорите о той самой «золотой лихорадке»?

– О, да! Я был ещё молод, когда плотник Маршалл, посланный Зутером для устройства лесопилки в Коломе, нашёл там первый золотой самородок. С этого дня вся жизнь в империи Зутера пошла прахом. Уже на следующее утро его подёнщики, как сумасшедшие, побросали свою работу и отправились в горы намывать золото. Следом за ними сбежали гвардейцы. Капитан остался в Новой Гельвеции со своими сыновьями да восемью калеками, которые не последовали за остальными только из-за своей немощи… А когда о находке золота написала газета «Калифорния», сюда хлынули тысячи матросов, рабочих, ковбоев, немцев и французов, негров и китайцев. Чтобы прокормиться, они кололи зутеровских быков и коров, для своих костров вырубали абрикосовые сады, вытаптывали брошенные посевы. Золото, одно золото было у них на уме. Оно ослепляло, напрочь лишало всякого страха. Как тут было Зутеру уберечь своё имущество? Не помогли ни суд Линча, ни обращения к новому губернатору Монтерея коммодору Массону…

Панчулидзев резонно заметил:

– Но ведь и земли, и это имущество по договору принадлежало ещё и Российско-Американской компании. И наше правление вполне могло оспорить все права Зутера и на форт Росс, и на его Новую Гельвецию…

– Да, вы правы, – снова согласился Несмит. – Но где были русские в эти времена? Зутер, по сути, остался один на один с одичавшими толпами… Он ещё владел крепостью. Но, поверьте, против «золотой лихорадки» бессильны любые укрепления. Однажды бродяги, приехавшие на прииски и не сумевшие разбогатеть, пошли на штурм, захватили и подожгли Новую Гельвецию, повесили на ветвях сада сыновей Зутера. Самого его едва не убили, бросили раненого, посчитав, что тот уже не жилец. Но Зутер выжил и бежал в Вашингтон, бросив остатки своей империи на разграбление. Как я уже говорил, там он в страшной нищете обретается по сей день. Однако мне рассказывали, что золотой перстень с изображением феникса, отлитый из первого самородка Маршалла, по-прежнему у него на указательном пальце. Зутер его не продаёт. Надеется, что былое богатство ещё возродится из пепла…

– Как это поэтично! – воскликнула Полина, бросив восхищенный взор на Несмита. И тут же повернулась к Панчулидзеву: – Vous comprenez?[80]

– Я-то, мадемуазель, компрэнэ. Но вы никак не поймёте, что это не поэзия, а сплошной цинизм! Взять в долг, долг не вернуть, да ещё и требовать от государства, чтобы компенсировали потерю! Нет, что ни говори, прав Достоевский: вот в русском человеке такого цинизма вовеки не сыщешь, хоть и сквернословит он, хоть и пьянствует…

Несмит живо поинтересовался:

– Кто этот Достоевский? Я ничего не слышал о нём…

– О, это большой знаток русской души, настоящий писатель, – вдохновился Панчулидзев. – Достоевский много страдал, много думал. Я ни на миг не сомневаюсь: настанет время, и во всём мире будут изучать Россию по его книгам!

Полина загадочно улыбалась, ждала, пока он закончит свой патетический монолог:

– Mon pauvre ami[81], вы, как всегда, хотите выдать желаемое за действительное. Никто не станет в будущем читать этого вашего скучного Достоевского. Уже сегодня за границей Россию изучают по замечательным романам Тургенева. Вот истинный выразитель русского духа…

– Pardon! Простите моё невежество, мадемуазель, но я не понимаю таких людей, как господин Тургенев. Как можно ратовать за мужика из французского далека, не отпустив при этом на волю ни одного из своих крепостных? Все его романы – это фантазии уставшего преждевременно человека…

Полина не хотела сдаваться:

– Если вам так не по нраву Тургенев, то почему вы молчите о Чернышевском? Уж он-то точно выразитель самых современных настроений и идей! Я помню, мы спорили о нём в Санкт-Петербурге, в день нашего знакомства… Vous ne comprenez pas![82] Его книга перевернёт многие умы и приведёт Россию к новой жизни!

– Лучше скажите, к новой смуте, к крушению всех устоев государственности, брака и морали… – устало отбивался Панчулидзев. Споры с Полиной всегда утомляли его.

Несмит, с интересом следивший за их спором, встрепенулся:

– Друзья, смотрите, вот и форт Росс!

На холме показались бревенчатые стены старого форта.

Панчулидзев и Полина умолкли. Подножие холма было обильно усыпано белыми костями.

– Останки быков… – пояснил Несмит. – Зутер использовал форт как загон для скота… Ну, а когда его империя пала, погибли и быки…

Почерневшие ворота форта были распахнуты настежь. Повозка остановилась посреди двора. Панчулидзев огляделся. Церковь с покосившимся крестом, наглухо забиты двери. Остальные строения зияли пустыми проёмами дверей и окон. Двор взрыт копытами и в лепёшках помёта.

Панчулидзев, оставив спутников, направился в дом коменданта – двухэтажный и ещё крепкий на вид. Осторожно ступая по прогнившим половицам, прошёл несколько смежных комнат. Везде – запустение, грязь. Остановился, прислушался. Во всём доме тишина, как на погосте. Только монотонно хлопала висящая на одной петле ставня. Жизнь, казалось, совсем ушла из этих мест. «А ведь здесь жили великие люди: Иван Кусков, Александр Ротчев… Здесь бывали и Кирилл Хлебников, и Дмитрий Завалишин, и Фердинанд Врангель… Сюда приходили союзные России индейские вожди и соседи – испанцы… Всё, что было когда-то достойным и важным, стало прахом, отдано на поруганье…»

С тяжёлым сердцем вышел Панчулидзев во двор и услышал заливистый смех Полины. Несмит, улыбаясь, что-то рассказывал ей. «Неужели она может смеяться в таком месте?» – на душе его стало ещё горше.

Он подошёл и сдержанно попросил:

– Мистер Несмит, давайте поскорее уедем отсюда. Не могу долго быть на пепелище…

Полина вдруг поддержала его:

– Да-да, tant mieux[83]. Здесь вовсе не то, что я ожидала увидеть…

Бенземан, который молчал всю дорогу, сказал, как отрезал:

– История вне музеума всегда кажется неприглядной, мадемуазель…

– Наши потомки когда-нибудь вспомнят и о форте Росс, и о людях, живших здесь, – пообещал Несмит.

…Обратно ехали молча.

– Смотрите, всадники! – вскрикнула Полина.

Слева на холме показалось трое всадников. Они остановились, наблюдая за повозкой.

– Это индейцы? Они хотят напасть на нас? – в голосе Полины чувствовался живой интерес.

Панчулидзев, напротив, напрягся, крепче сжал ружьё.

Несмит успокоил:

– Не тревожьтесь, мисс. Это – индейцы помо. Им не свойственна воинственность и, в отличие от индейцев прерий, они сами не нападают…

Всадники и впрямь, потоптавшись на месте, пустили коней в галоп и вскоре скрылись из глаз.

Это обстоятельство всё же порадовало Несмита. Глядя вслед всадникам, он сказал с заметным облегчением:

– О, кей! Всякая неслучившаяся встреча в наших краях лучше встречи нежеланной… Кстати, мисс, однажды помо отличились. Началось всё с того, что форт Росс несколько раз посещал вождь помо по имени Солано. Он влюбился в жену коменданта Елену Ротчеву, решил похитить её. Сделать это в форте было ему не по силам. Елена как-то уговорила своего мужа подняться на гору, которую индейцы зовут Майякмас. На обратном пути и произошёл случай, грозивший превратиться в настоящую трагедию… Солано узнал об экспедиции на гору и со своими воинами устроил засаду у подножия. Когда русские спустились с вершины, атаковал и после короткого боя захватил в плен. Елену Солано решил взять себе в жены, а остальных пленников казнить у столба пыток. Так оно и случилось бы. Однако помог счастливый случай. На следующий день к лагерю Солано прискакал отряд испанских кавалеристов во главе с генералом Валлейо. Они окружили индейцев и потребовали немедленного освобождения русских. Солано испугался и тут же отпустил пленников.

Полина восхитилась:

– Какая чудесная история! Она достойна пера романиста! Может быть, вы, князь, возьмётесь и напишете об этом? У вас, как мне помнится, были литературные опыты…

Панчулидзеву показалось неуместным напоминание о давешних его литературных упражнениях. Он буркнул нечто невразумительное и стал неотрывно смотреть на океан, открывшийся взору, как только дорога снова взбежала на холм. Солнце медленно входило в воду.

Калифорнийский закат был необычно красив. Вечернее солнце, утратившее свой полуденный блеск и сиянье, стало похожим на коричное яблоко из родительского сада. Панчулидзеву показалось, что он ясно ощущает его терпкий, с запахом корицы, вкус. Небесный плод плавно скользил по небосводу вниз, в чуть колыхающиеся ладони пучины. Ветер стих, и океан казался ласковым и покорным. Его красота умиротворяла. Хорошо и грустно было на душе.

Сан-Франциско был не похож на ту захудалую испанскую президию с говорящим названием Buena verba – Добрая Трава, о которой в начале девятнадцатого века писал русский камергер, командор Мальтийского ордена Николай Резанов. Он отличался и от того городка, о котором спустя четверть века рассказывал в своих записках Дмитрий Завалишин.

То, что в течение нескольких столетий не смогли сделать католический крест и испанский меч, менее чем за два десятилетия совершило калифорнийское золото. Из заброшенной католической миссии и земляного форта Сан-Франциско превратился в морской порт и город с многотысячным населением, с конкой, и даже, как гордо подчеркнул Несмит, с современной канализацией…

Правда, на рейде Сан-Франциско пассажирам «Константина» не удалось увидеть те сотни кораблей, которые в пору «золотой лихорадки» бросали здесь якорь. Но зрелище всё равно впечатляло – десятки труб, частокол мачт с разноцветными флагами.

«Terra Bella» – прекрасная земля. Так называли побережье Калифорнийского залива первые испанцы. Превратившись в «американскую мечту», эти края хотя и не утратили природной красоты, но вынуждены были заплатить дань цивилизации.

Ступив на берег, Панчулидзев убедился в этом. Сразу за пакгаузами и зданием порта тянулись грязные улочки со свалками вдоль домов и ручейками нечистот. Воздух был отравлен миазмами гниющих фруктов и протухшей рыбы. У самого порта – громадные мусорные кучи. Над ними кружат чайки, вороны и диковинные голошеие грифы. Неприглядную картину завершает вереница кабаков и публичных домов для матросов, возле которых толкутся грязные, испитые завсегдатаи…

Несмит, только что вовсю нахваливавший Сан-Франциско, поспешил поскорее увезти Панчулидзева и Полину из этого злачного места.

Модная коляска «виктория», прибывшая за ними, была запряжена парой горячих гнедых лошадей. Сбруя блестела на солнце, как трубы военных музыкантов. Негр, сидящий на облучке, был одет с иголочки – чёрный костюм, чёрный цилиндр, белая сорочка и белые перчатки. Он весело скалился, обнажая неправдоподобной белизны зубы, и всем видом олицетворял достаток своего хозяина.

Предложение Несмита остановиться в его доме они сочли не вполне удобным и попросили устроить их в гостинице.

Несмит повёз их в испанскую часть города.

Католический собор на старой площади поразил воображение изысканной архитектурой. Дома вокруг, хотя и одноэтажные, похожие на однообразные ящики, радовали глаз розовыми и жёлтыми фасадами и утопали в зелени.

– Вся красота испанских гасиенд спрятана внутри, – объяснил Несмит, – пышные розовые кусты, фонтан, террасы. Да вы скоро сами убедитесь. Гостиница «Изабелла» прежде была как раз такой гасиендой… Кстати, она с недавнего времени принадлежит мне. Так что обслуживать вас будут с особым почтением как моих дорогих гостей.

Гостиница и впрямь оказалась недурной. Отдав необходимые распоряжения прислуге, Несмит простился с ними и, пообещав на днях обязательно показать город, уехал.

Конец дня был посвящен устройству на новом месте и пролетел незаметно.

Субтропическая ночь упала на город темно-синим небом с россыпью ярких звёзд. Под ногами мерцали и стрекотали мириады светляков.

Панчулидзев и Полина долго стояли на террасе, увитой плющом. Как заворожённые, глядели в небо, обрамлённое чёрными кронами деревьев.

– Ночью лучше видно солнце… – вспомнила Полина героиню Кэрролла.

Панчулидзев нашёл и сжал её узкую прохладную ладонь. Полина едва заметно ответила.

…Панчулидзев проснулся поздно. Не открывая глаз, блаженно потянулся: ах, как трепетно целовала его Полина, как отзывалось на его ласку её упругое тело…

Он лежал в постели, предаваясь сладким воспоминаниям.

Не спешно поднялся, вышел на террасу и увидел Полину, быстро выходящую со двора гостиницы.

«Куда это она?» – ревнивые подозрения, которые должна была развеять прошедшая ночь, вновь овладели им. Он сорвался с места и, едва не сбив с ног попавшегося на пути слугу, выскочил вслед за Полиной.

Ему пришлось приложить немалые усилия, чтобы не упускать её из виду и самому оставаться незамеченным. Полина уверенно шла по кривым улицам, словно родилась здесь.

Улицы и в этот ранний час, были заполнены людьми.

Негры и китайцы мостили тротуар булыжником. Китайцы работали как заведённые, сосредоточенно, не поднимая голов. Негры, напротив, часто останавливались, переговаривались, не пропускали ни одну из проходящих мимо красоток. Мулатки, негритянки, китаянки и редкие белокожие женщины спешили в лавки за покупками или просто прогуливались по солнечным улицам, создавая себе тень разноцветными зонтами.

В такой толчее Полину было легко потерять из виду. Она как будто почувствовала, что за ней следят: стала то и дело останавливаться, оглядываться. Панчулидзеву приходилось прижиматься к стенам домов или прятаться в тени деревьев.

Так они миновали длинную улицу с магазинами и вышли на рыночную площадь. Повозки и лотки с овощами и фруктами стояли бесконечными рядами. У Панчулидзева зарябило в глазах от красок и засосало под ложечкой от ароматов. Такое обилие экзотических плодов русскому человеку и представить трудно, особенно в самый разгар зимы …

Он невольно загляделся на горы бананов, персиков, винограда… А когда спохватился, Полина исчезла.

Продираясь сквозь толпу, он напрасно рыскал по рынку – её нигде не было. Панчулидзев стал обследовать узкие улочки, расходящиеся от площади.

Внезапно его окружили несколько человек, судя по лохмотьям – бродяги. Это не сулило ничего хорошего.

– Мани![84] – хриплым и гортанным голосом потребовал низкорослый пузатый мужик, как дикобраз, заросший длинной седой щетиной. Панчулидзев увидел у него в руке длинный тесак.

«Мексиканец какой-то… бандит…» – испугался Панчулидзев.

И, хотя сопротивляться было бессмысленно и даже опасно, гордая кровь предков прилила к его голове. Как всегда в минуты особого волнения у него вырвалось по-грузински:

– Тцади![85]

«Мексиканец» оторопел и выпучил на Панчулидзева и без того выпуклые чёрные глаза:

– Картули хо лапаракоб?[86] – спросил он растерянно.

Панчулидзев ожидал чего угодно, только не встречи с земляком. И довольно коряво ответил:

– Дьях, влапаракоб. Руссулад маграм упросжобия! – Да, говорю. Но по-русски лучше!

«Мексиканец», говоривший по-грузински, не дослушав, бросил свой грозный тесак наземь и кинулся обнимать Панчулидзева, хрипло восклицая, перемешивая грузинские и русские слова:

– Шен генацвале! Я – дядя Вано! А ты кто? Имеретин, хевсур? Как тебя зовут? Кто твой отец?

Панчулидзев назвал своё имя и титул.

Дядя Вано нисколько не смутился княжеским титулом. Продолжая сжимать его в объятиях, обернулся к товарищам и, скаля щербатый рот, приказал на плохом английском то, что несколько минут назад по-грузински потребовал от него Панчулидзев:

– Away! Away get out![87]

Бродяги тут же ретировались. Дядя Вано отстранился от Панчулидзева, оглядел его с ног до головы:

– Вах! Как хорошо, что мы встретились, князь! Это чудо, это дар святого Георгия, батоно! Такая радостная встреча! Я не могу отпустить тебя! Ты – мой уважаемый гость! Сейчас пировать будем, мой господин…

Дядя Вано поднял свой тесак, засунул за пояс и сделал широкий жест, приглашая Панчулидзева следовать за собой. Панчулидзев двинулся за ним, понимая, что Полину уже не догнать.

Через пять минут они сидели в питейном заведении с вывеской «Салун». Если б не она, то это место было бы точной копией трактира у Хитрова рынка – такая же грязь, затрапезность и всякий сброд.

Новый знакомый Панчулидзева, очевидно, был здесь уважаемым завсегдатаем. Перед ними на дубовом столе в мгновенье ока оказался глиняный кувшин с вином, кружки, тарелки с сыром и лепёшками и варёной, дымящейся фасолью.

– Был бы киндза, был бы орех, был бы лобио… – задумчиво пробормотал дядя Вано. – А так какой лобио? Просто – фасол!

Он разлил вино по кружкам, предложил выпить за счастливую встречу. Стал рассказывать, что родом из Нижней Хартли, где служил у князя Бараташвили конюшим. Конь князя повредил ногу. Князь и приказал дядю Вано высечь при всём честном народе.

– Это позор, батоно. Позор всему роду. Наш род бедный, но гордый. Я взял ружьё. Стрелял. В князя не попал, но на каторгу угодил. Князь, бебери тили – старая вошь, много денег дал судье, чтобы я никогда домой не вернулся. Сослали меня на Камчатку. Я бежал на Аляску, после перебрался в Калифорнию. Мыл золото. Проиграл всё, что намыл, в карты. Так и оказался здесь…

Интонацией и акцентом дядя Вано очень напомнил Панчулидзеву отца. И хотя высказывания про князя Бараташвили покоробили княжеское самолюбие, Панчулидзев ничем не выказал недовольства. Напротив, говорил с дядей Вано, как с равным себе. Рассказал о своём отце – князе Александре, о том, зачем приехал в Калифорнию.

– Дядя Вано, вы слышали, что Россия Аляску продала? – спросил он.

– Вай ме! Слышал – не поверил! – гневно воскликнул дядя Вано. – Как можно свою землю продать? То, что земля взрастила, можно. То, что по земле ходит и травку кушает, можно. Даже то, что в земле лежит, продавай… А саму землю продавать – всё равно что в груди сердце пополам разрубить и одну половинку вынуть. Вот я далеко от родных мест, но сердце у меня пополам не рвётся, знает: моя земля неделима, там братья мои живут, на родном языке говорят, на нём песни поют, на нём Богу молятся…

Панчулидзев подивился мудрости старика:

– Вы очень верно говорите, дядя Вано. Только вот у меня сразу две земли в сердце: Грузия – это отец, Россия – мать. Разве могу разделить сердце надвое, оторвать одну половинку от другой?

– Кы, батоно! И не надо делить! Вот у нас в Марабде как-то храм построили. Хороший, большой, прямо в небо смотрит. Вся Марабда красивая стала. Туда-сюда, освятить храм надо. Сам католикос из Мцхети приехал. Много народа собралось. Католикос службу правит. Князья-азнауры рядом стоят. Колено, голову преклонили. А мы сзади стоим. Что католикос говорит, ничего не слышим. Долго стояли. Жарко стоять. Один из наших и один из соседнего селения заспорили: сколько стоит храм? Сколько труда вложено – это Богу известно. А вот какую мзду наш князь вложил, никто не скажет? Наш говорит: «Сто пятьдесят туманов!», а сосед: «Сто!» Наш снова: «Сто пятьдесят!», а тот: «Сто!» «Сто пятьдесят!» – «Сто!» Уже за кинжалы схватились. Но нашлись добрые люди, сказали: «Что спорить? Вот стоит старый человек, ещё ага-Мухамедеда персидского видел! Его спросите!» Спросили старика: «Рассуди, уважаемый, во сколько туманов обошёлся этот храм нашему князю?» Старик говорит: «А во сколько бы не обошёлся, вот если бы сейчас хороший дождь да на наши посевы, это было бы благодарение Богу…» Так скажу тебе, батоно, сколько бы ни говорили мы добрых слов друг другу, сколько бы родину нашу ни славословили, а всё ж без доброй чарки, все наши слова, как посевы, засохнут! – поднял стакан дядя Вано. – Русетс, гаумарджос! Сакартвелос, гаумарджос![88]

– Гаумарджос! – чокнулся с ним Панчулидзев.

Вино было кислым и с горчинкой.

– Тост ваш был замечательный, дядя Вано. А вот винцо-то тут дрянное… Отец говорил мне, что в Грузии лучше…

– Вах, батоно, в Грузии всё лучше, – глаза дяди Вано увлажнились, но он всё же мягко поправил Панчулидзева: – Не важно, какое вино пьёшь, важно с кем… – и снова налил в кружки. – Да здравствует дом, в котором мы встретились, да здравствует стол, за которым мы сидим, хлеб, что на столе, все люди, что вокруг!

– Дядя Вано, – сказал Панчулидзев, – не могу предложить вам поступить ко мне на службу. Вижу, вы – вольный адамиани[89]. И это мне очень по сердцу. Но вижу, как трудно вам живётся, как скучаете вы по дому. Потому от всего сердца предлагаю: поедемте со мной в Вашингтон. Как сказал наш Шота: «Есть ли что-нибудь на свете друга верного дороже?» Будете моим старшим другом, вместе поможем моему другу Николаю, и в Россию вместе поедем, в Грузию поедем…

– Мадлоба![90] – глаза у дяди Вано опять повлажнели, но он быстро справился с собой. – У каждого человека своя доля. Ты – князь, я – беглый каторжник. Здесь в Америке много таких. Через одного пальцем ткнёшь и попадёшь… А дома я всегда беглым буду… – он сгорбился и замолчал. Потом, словно бурку с плеч стряхнул, потянулся к кувшину.

– Ты хороший человек, батоно, но я с тобой не поеду. Не сердись и не обессудь! А вот хлеб, соль да доброе слово за чаркой разделить, это – всегда пожалуйста!..

…В гостиницу Панчулидзев вернулся далеко за полночь. Он еле стоял на ногах. Был в том самом состоянии, про которое говорят: и лыка не вяжет. У порога его поджидала Полина.

– Что вы себе позволяете, князь? Где вас носит в такой поздний час? – воскликнула она гневно.

Панчулидзев, глупо улыбаясь, пробормотал нечто нечленораздельное. Она посмотрела на него с нескрываемым презрением и махнула рукой:

– Отправляйтесь-ка спать, ваше сиятельство. Завтра поговорим…

Чтение газеты – утренняя молитва современного человека. Ни один уважающий себя джентльмен в Сан-Франциско не сядет к завтраку без стопки свежих газет.

Курсы валют на бирже, реклама, протекционистские тарифы, политика реконструкции, прокламации президента Джонсона, «чёрные погромы» в южных штатах, светские сплетни и уголовная хроника – без этого новый день для американца просто немыслим, подтверждая слова Гегеля: «Всё действительное – разумно, всё разумное – действительно…»

Наутро после встречи с дядей Вано ни джентльменом, ни «настоящим американцем» Панчулидзев себя не ощущал. Он сидел на террасе за столиком, заваленным свежими газетами, но не притронулся ни к одной из них. Тупо глядел на чёрных калифорнийских воробьёв, кувыркающихся в пыли. Три чашки крепкого кофе, выпитые подряд, не взбодрили его. Не было сил ни вспоминать вчерашний день, ни думать о дне нынешнем, ни тем более – газеты читать!

В таком полуобморочном состоянии и застала его Полина.

– Позвольте узнать, князь, где вы вчера пропадали? Я уже не знала, что и думать! А каким мужланом вы вернулись? Да от вас сивухой несло за версту! – накинулась она.

Тацит говорил, что в битве проигрывает тот, кто первым опускает глаза. У Панчулидзева не было сил поднять глаза, тем более сопротивляться её напору и доказывать, что это она сама куда-то пошла, а он только кинулся вслед.

– Посмотрите, князь, на кого вы похожи! У вас отвратительный вид, вы осунулись, бледны… Должна вам заметить, вы ведёте себя, как настоящий un forçat[91]. Вы нисколько не жалеете тех, кому вы дороги… – войдя в образ строгой жены, отчитывала его Полина.

Высокая, тоненькая, гибкая, она в этот миг была особенно хороша. Панчулидзев с усилием поднял виноватый взгляд. Её нагоняй был ему приятен. Смешанное чувство своей вины и любования Полиной доставляло ему даже некоторое удовольствие, сродни пониманию, что он ей не безразличен…

Пыл Полины несколько поутих, и он, измученно улыбаясь, рассказал о погоне за ней, о встрече с дядей Вано…

Полина сменила гнев на милость:

– Enfin[92], когда вы перестанете быть таким ревнивцем? И на чём основана ваша глупая ревность? – уже почти миролюбиво спросила она. – Да, горячую кавказскую кровь никуда не денешь. Это в вас, князь Георгий, ваш батюшка вместе со всеми грузинскими предками сейчас говорит…

– Да, отец мой, судя по рассказам, ревновал не хуже шекспировского Отелло! – радуясь перемене в ней, тут же согласился Панчулидзев и припал губами к её руке.

Полина руки не отдёрнула, но тему разговора сменила.

– Что это, свежие газеты? И какие новости?

– Я ещё не прочёл…

Полина уселась рядом, развернула «New York Herald» и с выражением прочла:

– «Причуда Государственного секретаря Сьюарда…»

Пробежав глазами страницу, прокомментировала:

– А вот это должно заинтересовать вас, князь.

Панчулидзев с неохотой взял у неё газету. Крупные заголовки гласили: «Зоопарк полярных медведей Джонсона», «Зачем Штатам ящик со льдом?», «Новая Моржеруссия – морозильник для госсекретаря или бесценное приобретение…».

– Что это за Моржеруссия? – спросил он.

Полина пояснила:

– «Walrussia», производное от английского «walrus» – «морж» и «Russia» – «Россия»… Et rien de plus[93].

– Но кто позволил этим крючкотворам так издеваться над нами? Русская Америка – вовсе не пристанище моржей! Мы с вами в этом лично убедились! – разозлился Панчулидзев и благодаря этому пришёл в себя. Он прочёл вслух: «Благодаря наполеоновской затее нашего президента и его госсекретаря современная Америка приобрела для себя пятьдесят тысяч эскимосских жителей, из которых каждый в состоянии выпить по полведра рыбьего жира за завтраком»… Что это за бред?

– Вы дальше прочтите, князь, – посоветовала она. – Там есть и совсем иная оценка…

Панчулидзев снова уткнулся в газету.

Неизвестный комментатор, подписавшийся инициалами «D.N.», давал вполне взвешенный анализ происшедшему: «Аляска – это самая ценная территория, приобретённая Соединёнными Штатами после Калифорнии, это важнейшая из международных сделок нашего времени».

Далее в статье перечислялись все американские приобретения: «3963 квадратных миль – острова Берингова моря; 6391 квадратных миль – Алеутские острова; 5768 квадратных миль – острова Шумагина; 32 квадратных миль – Чугацкие острова; 14 143 квадратных миль – архипелаг Александра; 548 902 квадратных миль на материке. Итого: Россия отдала Северо-Американским Соединённым Штатам более пятисот пятидесяти семи квадратных миль своей территории. И всё это огромное пространство с немыслимыми богатствами в его недрах Америка получила за цену почти в три раза меньшую, чем ту же Калифорнию…»

В заключение таинственный комментатор вполне резонно писал, что «Аляска – ключ к Тихому океану. Уступаемые земли по стратегическим соображениям имеют огромное значение в качестве морской базы. Они представляют собой не только ценную пушную область, но и включают территорию, владение которой склонит в нашу пользу обширную тихоокеанскую торговлю».

– Наконец-то наши союзнички разобрались, что не какой-то амбар купили и вовсе не бочку со льдом! – пробурчал Панчулидзев. – Как вы думаете, мадемуазель, чего это их газеты подняли такой вой именно теперь, когда сделка уже состоялась?

Полина, казалось, только и ждала подобного вопроса.

– Savez-vous[94], князь, я лично ничего не могу вам сказать по этому поводу. Но готова свести вас с человеком, который сможет всё объяснить со знанием дела…

Панчулидзев взъерепенился:

– Это, конечно, ваш обожаемый Несмит!

Полина задорно рассмеялась:

– Вовсе нет, – и приказала: – Allons![95] По дороге всё объясню.

Они пошли тем же путём, которым вчера Панчулидзев преследовал Полину.

Она пояснила, что по совету её петербургских друзей (при этих словах Панчулидзев скорчил кислую мину) разыскала здесь некоего русского эмигранта по фамилии Агапий Гончаренко. Настоящее имя его – Андрей Онуфриевич Гумницкий. Он родился на Украине в семье священника и сначала подвизался на духовной ниве, где дослужился до звания иеродьякона. Был послан в русскую православную миссию в Афинах. Там сошёлся с прогрессивными людьми (здесь Панчулидзев опять скривился), стал сотрудничать с «Колоколом», был арестован. Освобождён из-под стражи украинским атаманом Гончаром, бежал в Лондон, где познакомился с Герценом и Огарёвым…

Тут Панчулидзев остановился и замахал на Полину руками:

– Ничего общего с нигилистами, с этими подрывателями устоев государства российского, я иметь не желаю! Никуда я не…

– Успокойтесь, князь, успокойтесь! – прикрикнула на него Полина. – Гончаренко давно уже с Герценом порвал. В Америке он собрался издавать первую русскую независимую газету…

– От кого и от чего независимую? – не сдавался Панчулидзев.

– Агапия глубоко волнует всё, что происходит здесь и в России. Скажу вам больше, если для кого-то из наших соотечественников, уехавших за границу, строительство какого-нибудь водопровода на их ферме куда важнее того, чем живёт так любимое вами Отечество, то Гончаренко – это настоящий человек мира, это истинный, а не квасной патриот…

Панчулидзев продолжал топтаться на месте:

– Ах, мадемуазель, знаю я патриотизм ваших нигилистов. Liberté, égalité, fraternité ou la mort![96] Настоящая смерть государства российского маячит в любом из их лозунгов! Чем бы эти господа ни занимались, своим неуёмным обличительством и скандалами они только роняют авторитет Богом данной власти, провоцируют простых и наивных русских мужиков на неповиновение, ввергают общество в отчаянье. О каком патриотизме вы изволите разглагольствовать?

Полина поглядела на него, как на деревенского дурачка:

– Всё – пустое, князь. Господин Гончаренко давно порвал с теми, кто зовёт Россию к топору. Он теперь – уважаемый издатель, просветитель, если хотите – пропагандист русского языка в Западном полушарии. У него дома собираются все, кто по-настоящему любит Россию. Русский консул в Сан-Франциско барон Остен-Сакен бывает у него. А в вопросе продажи Аляски Гончаренко и вовсе – ваш искренний единомышленник. Ну, перестаньте же упрямиться, милый, пойдёмте!

Она нежно взяла Панчулидзева под руку, и увлекла за собой.

Панчулидзев не сопротивлялся. На него куда большее впечатление произвели не аргументы об исправлении «расстриги-нигилиста», как он окрестил Гончаренко, и не её ласковое «милый», а имя русского поверенного. Панчулидзев собирался на днях нанести ему визит…

В небольшой квартирке с единственным маленьким окошком во двор, куда привела Панчулидзева Полина, основное место занимал печатный станок, у стен стояли рулоны серой бумаги, ящики с типографским шрифтом. Повсюду были следы свинцовой пыли, тяжело пахло краской.

Гончаренко оказался чернявым, длинноволосым, суетливым человеком с висящими по-запорожски длинными усами. Он был очень малого роста: Панчулидзеву, который не был гигантом, едва доставал до плеча. Выражение сморщенного лица Гончаренко, с мелкими и резкими чертами, менялось так быстро, что было трудно угадать, какие эмоции оно в этот миг выражает. Такие лица обычно не вызывают доверия и бывают у отъявленных nebulo[97]. Впрочем, Панчулидзев постарался отбросить первое неприятное впечатление, так как не раз уже убеждался, что оно бывает ошибочным.

Гончаренко, как только Полина представила Панчулидзева, заговорил торопливо, с сильным малороссийским акцентом.

– Зараз я решил, панове, создати в Сан-Франциско Росиянское тай Панславянское общество. Будьмо працуваты, то есть робить на общее благо. Вот прочтите, що я тут намулевав… – он вручил Полине и Панчулидзеву по свежему типографскому оттиску, где излагалось нечто вроде манифеста: «Америка и Сибирь – два юных силача, обращённых друг к другу спиной. Время настало, они начинают обращаться лицом к лицу, чтобы понять друг друга и работать вместе на общую пользу. Это открылось из торговых сношений Соединённых Штатов с рекою Амуром, Камчаткою и, наконец, покупкою Русской Америки… Понимая это, мы поставили у себя русский станок, который есть первый в Америке, для напечатания торговых карт, циркуляров, памфлетов, грамматик, для изучения русского и английского языков и всякого рода работ, способствующих благоденствию народа».

«Вполне сносный слог у этого расстриги. И по-русски он объясняется прилично. Для чего тогда это кривляние с малороссийским акцентом?», – удивился Панчулидзев.

Гончаренко, внимательно наблюдавший за ним во время чтения, словно угадал его мысли и тут же заговорил на чистом русском языке:

– Апостол Павел говорил: «Строит ли кто из золота, серебра, драгоценных камней, дерева, сена, соломы, – каждого дело обнаружится; ибо день покажет, потому что в огне открывается, и огонь испытает дело каждого, каково оно есть». Опираясь на сию неземную мудрость, и решился я начать своё дело: издавать первую еженедельную независимую русскую газету на американской земле. И название придумал: «Independent Weekly Paper “The Free Press and Alaska Herald”». Издание будет на двух языках. Первый номер планирую выпустить уже к марту сего года.

– Идея замечательная, – похвалила Полина. – Но объясните, к чему сейчас организовывать в Америке русскую газету, когда Аляска уже продана?

Гончаренко изрёк со значительным видом:

– Цель учреждения русского станка в Сан-Франциско состоит в том, чтобы нашим соотечественникам, отдаленным от центра великого племени, доставить возможность встретить честное русское слово. Для алеутских и аляскинских единоязычников наша газета станет давать изъяснения на русском языке распоряжений американского правительства, торговых отношений с новыми нашими компаньонами, имеющими другие обычаи и другие цены. При этом замечу, что мы не имеем ничего общего с лакеями старого режима и ворами, бежавшими с родины от заслуженного наказания. Мы жмём руку и даём наше сердце только истинным и святым труженикам за свободу и прогресс России и Малороссии. Наше слово истины не замолкнет, потому что для публикации мы не нуждаемся ни в чьем пособии. Издание будет осуществляться на деньги истинных русских патриотов.

– Кого это вы имеете в виду? Герцена, что ли? – хмуро поинтересовался Панчулидзев.

Гончаренко хитро прищурился:

– Господина американского статс-секретаря Сьюарда…

– Как «Сьюарда»?! – воскликнул Панчулидзев. – Этот господин – главный инициатор продажи Аляски! А вы его русским патриотом называете…

Гончаренко противно хихикнул:

– Вот именно! Он и есть главный русский патриот! И деньги мне выделил на издание «Russian And English Phrase Book». Так будет называться разговорная книжка для американских солдат, которые в будущем поедут на Аляску. Господин Сьюард и субсидии пообещал для еженедельника, с одним только условием, чтобы в нём были на русском языке опубликованы Конституция Соединённых Штатов и распоряжения американских властей для новых граждан Аляски.

Панчулидзева передёрнуло. Гончаренко вызывал в нём всё большее отвращение.

– Но это же предательство своих соотечественников… – угрожающе сказал Панчулидзев, и Полина, боясь, как бы он не ударил Гончаренко, схватила его за руку.

Гончаренко отозвался как ни в чём не бывало:

– Никакое не предательство. Американцы хотят, чтобы те русские, кто останется на Аляске, скорее стали полноправными гражданами их страны. А конституцию давно пора и в России ввести…

Панчулидзев вырвал свою руку из руки Полины и сказал презрительно:

– Мы с графиней имели несчастье лично наблюдать, как американские солдаты относятся к своим будущим согражданам – просто вышвыривают всех русских из домов, пьянствуют и мародёрничают!

Гончаренко нисколько не смутился и тут же подхватил:

– И об этом насилии над коренными аляскинцами я тоже напишу в своей газете. У нас ведь свобода слова! Вы знаете, господа, я и компанию Гутчинсона в покое не оставлю… Я призову всех алеутов и русских, кто остался на Ситхе, не работать на американцев меньше, чем за пять золотых долларов в день. Именно столько получают белые рабочие здесь, в Калифорнии. И, конечно, выведу на чистую воду бывшего правителя князя Максутова. У меня есть достоверные сведения, что он неспроста и не без собственной выгоды так спешно и за бесценок продаёт новым владельцам Аляски пароходы, лодки, недвижимость, меха, табак, продовольствие. Кстати, вы слышали, вчера Максутов прибыл в Сан-Франциско?

– Зачем?

Гончаренко, гордый своей осведомлённостью, сообщил:

– Говорят, князь Максутов провожает свою семью, уезжающую в Россию.

– Comment![98] Здесь Мария Владимировна! C'est un ange…[99] Надо непременно повидать её! – встрепенулась Полина.

Гончаренко прищёлкнул пальцами:

– Но приезд Максутова в частном порядке – это только повод. На самом деле он здесь, чтобы вызволить из местной тюрьмы некоего господина фон Коскуля… Вам, надеюсь, знаком сей персонаж?

Панчулидзев кивнул. Он просто не успевал вставить слово в стремительную, как горный поток, речь Гончаренко.

Гончаренко продолжал:

– Арест капитана второго ранга Коскуля – это следствие того, что я и пытаюсь доказать: сговор Максутова и Гутчинсона с целью захвата всех богатств Аляски. Коскуль прибыл сюда, чтобы получить деньги, причитающиеся Российско-Американской компании за проданные суда. А покупатели выдвинули встречный иск, обвиняя русских в нарушении договорённостей. Вот фон Коскуля и арестовали как первого попавшегося под руку представителя компании…

– Но это же нарушение всяких правил! Господин Коскуль – не частное лицо, а представитель Российской империи и посему должен обладать дипломатическим иммунитетом! Это международный скандал! – всё же удалось вставить словцо Панчулидзеву.

– Вы правы, правы тысячу раз! Для того здесь и появился Максутов, чтобы сей скандал замять. И замять так быстро, чтобы о нём ничего не узнали в Санкт-Петербурге… А вот этого-то я ему и не позволю!

Гончаренко на мгновение умолк, и Панчулидзев воспользовался паузой, чтобы задать вопрос, который не давал ему покоя:

– Скажите, господин Гончаренко, почему в свежих американских газетах так много споров о продаже Аляски. Сделка-то уже дело свершённое. Поздно жалеть о выпадающей шевелюре, когда побывал на гильотине…

– О, ясновельможный пан, вы не знаете американцев и их законы. Мало утвердить договор о продаже президенту Штатов и ратифицировать его в Сенате… Надобно, чтобы расходы на приобретение Аляски утвердила ещё палата представителей американского Конгресса. Вот и поднялся шум в газетах! В Конгрессе ведь не одни сторонники Джонсона и Сьюарда сидят. Обо всём этом я напишу в самое ближайшее время в своём еженедельнике. Разом, – он вдруг снова перешёл на малороссийскую мову, – шановни панове, читайте вильну «Аляска геральд» и усе бутитэ разуметь!

Гончаренко протянул руку Панчулидзеву, давая понять, что ему больше некогда тратить время на пустопорожние разговоры. Панчулидзев с ощущением брезгливости быстро пожал влажную и вялую ладонь и вышел на улицу.

Полина догнала его у подъезда и с вызовом спросила:

– И что вы думаете, князь, об этом господине?

Панчулидзев ответил не сразу:

– Qui ambulat in tenebris, nescit quo vadit[100], – задумчиво сказал он. – Не человек, а сущий хаос. Всё в нём намешано: и ярость, и порок, и слабость, и нетерпение. Этакое соединение наглости и неуверенности в себе… Скажите, с чего это вы назвали Гончаренко моим единомышленником? Разве может быть таковым человек, который никого не любит?

– Отчего же «не любит»? У него есть жена. Итальянка. Её зовут Альбина Читти. Говорят, она родом из Филадельфии, но приходится родственницей итальянскому революционеру Джузеппе Мадзини. Кое-кто считает её просто красавицей. Впрочем, я не встречала итальянок, которые были бы весьма красивы. Все они, на мой взгляд, чересчур смуглы и горбоносы, – Полина гордо вскинула голову, давая понять, что она ещё не встречала красавиц, равных себе.

– Вы просто бесподобны, мадемуазель! – совершенно искренне восхитился её непосредственностью Панчулидзев.

Они некоторое время шли молча, но Панчулидзев снова вернулся к прерванному разговору:

– Ну, допустим, я как-то могу понять нелюбовь Гончаренко к князю Максутову. Князь – представитель Российской империи, с которой Гончаренко, как я понял, не в ладах. Но объясните, за что он взъелся на компанию Гутчинсона? Она-то ему чем насолила?

Полина ответила неожиданно быстро:

– А вы не думаете, что всю эту компанию против Гутчинсона затеяли и оплатили его конкуренты? Скажем, тот же Оппенгеймер. Этот местный воротила уже давно и активно борется за доступ к пушному промыслу на Аляске.

– Кто вам об этом сказал, мадемуазель? Наверное, мистер Несмит? – не удержался от язвительного вопроса Панчулидзев.

Несмит появился в гостинице на следующий день, как всегда элегантен и улыбчив, благоухая дорогим французским одеколоном. Он сразу согласился сопровождать Полину на барк «Меншиков» для встречи с Марией Владимировной Максутовой. Панчулидзев от этого визита отказался, сославшись на недомогание.

Он решил воспользоваться случаем и с глазу на глаз повидаться с российским поверенным бароном Константином Романовичем фон Остен-Сакеном.

Однако это ему не удалось.

В особняке российского представительства, расположенном рядом с имениями местных магнатов Кокера и Хопкинса в новом районе Ноб-Хилл, Панчулидзеву сообщили, что барон сегодня занят, у него – князь Максутов и по очень важному делу.

«Знаем мы, какое это дело, – вспомнил Панчулидзев рассказ Гончаренко об аресте фон Коскуля, – должно быть, решают, как родственника князя из тюрьмы освободить…»

Панчулидзев вернулся в гостиницу и провёл весь день, слоняясь из угла в угол в ожидании Полины. Они с Несмитом возвратились только к вечеру. Полина сияла от удовольствия.

– Какой чудесный этот барк! – завидев Панчулидзева, затараторила она. – Он весь, абсолютно весь, представляете, князь, сделан из белого дуба. Вы слышали про белый дуб? Мне сказали, что такой дуб растёт только на Сандвичевых островах. Это восхитительный парусник! Простите, Джон, – она обернулась к Несмиту, одаривая его своей лучистой улыбкой, – этот старинный кораблик понравился мне куда больше, чем ваш дымный пароход…

– А как же, мисс, ваши заверения в приверженности к благам цивилизации? Попробовали бы вы выйти на этой развалюхе в открытый океан, и вам тотчас захотелось бы обратно на дымный «Константин», – с мягкой улыбкой возразил он.

Но Полина уже переменила тему:

– Князь, наш милый Джон приглашает нас поехать в горы. Он обещает показать нам самое огромное на земле дерево. Правда, Джон?

Несмит подтвердил:

– Да, на склонах Сьерра-Невады растут «большие деревья». Так индейцы называют секвойи. Я знаю место, где растёт настоящий гигант. Его высота более двухсот семидесяти футов, и диаметр больше моей парадной коляски. Недавно дереву даже присвоили имя. Теперь его зовут в честь героя войны с южанами – генералом Шерманом. Поедемте, князь. Скоро февраль, время цветения секвойи. Зрелище, поверьте мне, незабываемое – ярко-жёлтые цветы на фоне лазурного неба…

Говоря про цветы секвойи, Несмит смотрел на Полину, точно она была этим самым цветком.

От Панчулидзева не ускользнул и этот взгляд, и то, что Полина назвала Несмита «милым», так же как только вчера называла его самого. Панчулидзев набычился и, вопреки острому желанию поглядеть на древесных исполинов, поехать на прогулку отказался.

Полину это обстоятельство, казалось, ничуть не огорчило.

– Tout est did[101]: мы едем без вас, – вынесла она приговор и ушла к себе.

Всю ночь Панчулидзев проклинал себя за то, что в очередной раз позволяет Полине оказаться с Несмитом наедине. В голове вертелись строчки Руставели: «Ждал я смерти неизбежной, ты всю жизнь мне озарила. Для тебя я всё исполню, что бы ты ни попросила…» Для Полины он и впрямь готов был совершить всё что угодно. Ему и жизни своей было бы не жалко, лишь бы «она сидела рядом, и смеялась, и глядела на него счастливым взглядом…»

О, как мечтал Панчулидзев, чтобы снова зелёные с золотом глаза возлюбленной смотрели на него с нежностью и обожанием. Но даже для осуществления этих мечтаний он не мог совладать со своей ревностью.

Если правильно утверждение, что благоразумие человек наследует от матери, а мужество от отца, то столь же верно и то, что эти качества в Панчулидзеве всегда сталкивались лбами. Подобно тому, как его мать и отец не могли при совместной жизни договориться друг с другом, здравый смысл в нём самом постоянно конфликтовал с порывами сердца. Вот и теперь разумом он ясно осознавал, что нельзя отпускать Полину с Несмитом на эту прогулку. Что это равнозначно тому, что он своими руками отдаёт своё счастье сопернику, но дух противоречия, вечное стремление доводить и без того непростую ситуацию до полного абсурда, вкупе с гордыней и уязвлённым самолюбием, не позволили ему отступиться от своих слов.

На следующее утро Панчулидзев с тяжёлым сердцем проводил коляску, увозившую Полину и Несмита, и снова отправился к российскому поверенному.

На этот раз Панчулидзеву повезло: поверенный был один и согласился его принять.

Слуга пригласил Панчулидзева пройти в гостиную. Она была оформлена в современном американском стиле: золотистые обои, изящная мебель из орехового дерева, рояль, шкафчики с дорогой посудой, тумбы со статуэтками из бронзы, изображающими античных героев и героинь, на стенах – гобелены в резных ажурных рамах.

Барон Константин Романович фон Остен-Сакен оказался немногим старше Панчулидзева. Он, как большинство остзейских немцев, был хрупкого телосложения, белокур и голубоглаз. Строгий чёрный костюм сидел на нём безукоризненно. Барон, как и положено дипломату, был предупредителен и тщательно подбирал слова.

Прочитав рекомендательное письмо от Аксёнова, Остен-Сакен уже более доверительно спросил:

– Нет ли у вас ещё какой-то рекомендации, ваше сиятельство?

Панчулидзев не сразу догадался, о чём идёт речь.

– Ах, да, конечно… – он вынул из потайного кармана «звёздную метку».

Осмотрев её, Остен-Сакен позволил себе улыбнуться и в ответ предъявил свой пароль. После этого они заговорили, уже совершенно не таясь, как старые и добрые знакомые.

– Всё ли в порядке у нашего друга? – спросил Панчулидзев о Мамонтове.

– Николай Михайлович недавно сообщил мне, что благополучно добрался до Вашингтона, устроился на квартиру и приступил к своим обязанностям.

– Значит, в настоящее время ему ничего не угрожает? Вы ведь знаете, что Николай в последнее время чего-то опасался?

– Нет, Николай Михайлович ничего мне о своих страхах не говорил. А что может угрожать российскому дипломату в такой дружественной стране, коей являются для нас Северо-Американские Штаты?

Ответ поставил Панчулидзева в несколько затруднительное положение: очевидно, о связях Мамонтова с масонами, об их возможной мести Остен-Сакену ничего не известно. Если Мамонтов не посчитал своим долгом сообщить ему об этом, значит и Панчулидзеву говорить об этом не стоит.

Чтобы избежать других вопросов, Панчулидзев сказал первое, что на ум пришло:

– Не такая уж дружественная страна эти пресловутые Штаты. Вы бы видели, что их представители творят в наших колониях, да и здесь, если судить по тому, что капитан фон Коскуль арестован…

– Вы уже знаете об этом? – удивился Остен-Сакен. – Вчера мы с князем Максутовым встречались с местным судьёй и договорились, что после соблюдения некоторых формальностей Фёдора Фёдоровича фон Коскуля отпустят на свободу. Кстати, по этому поводу князь Максутов обещает устроить на «Меншикове» приём. Надеюсь, вы будете там?

– Однако, барон, всё же не возьму в толк: с чем связаны такие перемены в отношениях американской стороны? Ещё вчера нас называли лучшими друзьями, заверяли Государя Императора в вечной благодарности американского народа за оказанные Россией услуги, а нынче, если верить американским газетам, готовы претендовать уже и на Камчатку, и на Дальний Восток… Неужели всё это только следствие неудачной продажи Аляски?

– Конечно, условия договора по продаже колоний могли бы быть более выгодными для нас, – осторожно согласился Остен-Сакен. – Даже Китай, потерпевший поражение в опиумной войне, сумел выторговать себе у победителей больше преференций, нежели мы в этом соглашении. Но дипломатия – искусство запутанное и неоднозначное. Сразу трудно бывает определить, кому и насколько тот или иной договор будет выгоден.

– Прошу простить резкость моих суждений, барон, но продажа Аляски похожа на откровенное предательство российских государственных интересов!

– Князь, вы просто не в курсе того, что нынче составляет государственный интерес.

Панчулидзев растерялся:

– Не понимаю вас, барон.

Остен-Сакен подошёл к большому напольному глобусу в углу гостиной и пригласил Панчулидзева подойти.

– Недавно мне стало известно одно важное обстоятельство. Оно заставляет иначе посмотреть на упоминаемую сделку, – Остен-Сакен крутанул глобус. – Вы, должно быть, не знаете, князь, но четыре года назад Россия отправляла две мощные эскадры под началом адмиралов Лесовского и Попова для крейсирования у берегов Америки.

– Отчего же не знаю, – слегка обиделся Панчулидзев. – Конечно, у нас нет доступа к дипломатическим тайнам, но газеты-то мы читаем…

Остен-Сакен кивнул и острым, отполированным ногтем указал на Калифорнию, а затем на восточное побережье Америки:

– Так вот, совершив бросок через Тихий и Атлантический океаны, наши эскадры прибыли в Нью-Йорк и Сан-Франциско. Они пробыли у американских берегов до конца Гражданской войны, оказав тем самым Северо-Американским Соединённым Штатам важную помощь в борьбе с южанами.

– Но они ведь не участвовали в баталиях…

– Да, но их присутствие помогло снизить активность флотов Англии и Франции, которые поддерживали конфедератов.

– Но при чём здесь продажа Аляски, Константин Романович? – Панчулидзев никак не мог понять, куда клонит поверенный.

– Знающие люди утверждают, что между Государем Императором и Линкольном было секретное соглашение. Оно обязывало Штаты оплатить наши затраты, понесённые при посылке эскадр. После гибели Линкольна президент Джонсон отказался рассчитываться за оказанную помощь напрямую. Дескать, это противоречит американским законам. Тогда и была придумана передача Аляски. Заплатить деньги за приобретение новых земель не запрещает никакая конституция…

– И всё-таки, никак не возьму в толк, как связано одно с другим?

Остен-Сакен чуть заметно улыбнулся:

– Всё очень просто, князь. Почти год курсировали наши корабли у берегов США. Во сколько обошлось это императорской казне? По сведениям нашего Морского министерства, пребывание у берегов Америки сорокачетырёхпушечного фрегата стоило казне около трёхсот пятидесяти восьми тысяч рублей. Всего в обеих эскадрах числилось двенадцать кораблей. Более половины имели меньшее количество пушек и меньшее число экипажа. Сложим все цифры. Получается, что на содержание эскадр нами потрачено около четырех миллионов рублей. Однако были и другие расходы. Так, в бухте Сан-Франциско, наскочив на камни, погиб фрегат «Новик». Кроме того, во время атлантического перехода погибли тринадцать моряков. Десятки болели цингой и длительное время лечились. К тому же после океанского перехода многие суда требовали серьёзного ремонта. Таким образом и складывается сумма, равная семи миллионам. Насколько мне известно, именно столько и обещают заплатить Штаты за Аляску…

– Неужели всё именно так и обстоит? – недоверчиво пробормотал Панчулидзев.

– Не могу утверждать с полной уверенностью, но вполне возможно, что именно так, – Остен-Сакен снова крутанул глобус. – Проблема даже не в том, за что должна получить Россия американские миллионы, а в другом – получит ли она их в принципе.

– Разве может быть и такой вариант?

– Вполне. Штаты нынче подобны игроку на бирже и живут в кредит. Внешние и внутренние долги их правительства давно перевалили за сто миллионов. Всем известно, что свободных средств у Вашингтона нет и американская государственная казна пуста.

Панчулидзев запутался ещё больше:

– Для чего тогда нам было продавать Аляску государству, не способному за неё заплатить?

Остен-Сакен оставил этот вопрос без ответа и пригласил Панчулидзева пройти в свой кабинет. Открыл массивный сейф. Извлёк записную книжку в таком знакомом Панчулидзеву переплёте:

– Вижу, вы знаете, что это. Может быть, её содержимое что-то для вас прояснит…

…Главный правитель наших колоний, капитан первого ранга Дмитрий Петрович Максутов, княжеский род коего берёт начало от татарского мурзы Максюты, встретил меня неласково и даже сурово.

Мы были прежде незнакомы. И поначалу я не понял причины такого недоброжелательства. После первых его фраз всё прояснилось. Максутов знал о продаже Аляски американцам, как выяснилось, куда больше меня самого.

Бешено вращая глазами, отчего он ещё более стал похож на своих кочевых предков, Максутов излил на меня свой праведный гнев, как на первого представителя отечественной дипломатии, попавшегося ему под руку.

– Это измена! Предательство! – кричал он. – Что у вас в Восточном департаменте – умных голов не осталось? Так надобно было у знающих людей спросить, посоветоваться хотя бы с тем же адмиралом Врангелем или с адмиралом Завойко. Ответьте мне, милостивый государь, как можно одним росчерком пера дело многих поколений перечеркнуть?

Гневный порыв князя был мне понятен и ничего кроме сочувствия в моей душе не вызвал. Потому я терпеливо выслушал его тираду и постарался как можно яснее объяснить свою позицию в этом вопросе.

Максутов, надо отдать ему должное, сразу переменил тон и извинился передо мной за свою горячность. Пытаясь сгладить неприятное впечатление, князь сообщил мне, что имеет на руках копию договора об уступке наших владений и что копия эта – на французском языке.

– Я поручил моему помощнику перевести текст, но не особенно уверен в точности его перевода. Сам же во французском языке, увы, не силён. У меня ещё с Морского корпуса в «Формулярном списке» значится: «Иностранных языков не знает…», – слегка тушуясь, сказал он. – Мне, поверьте, ваше высокоблагородие, куда сподручней с компасом, буссолью и астролябией управляться…

Князь изучающе посмотрел на меня:

– Сударь, а не могли бы вы сделать дословный перевод? Буду вам премного обязан…

Я, конечно, с радостью согласился. Само Провидение посылало мне такую удачу – не только ознакомиться с текстом печального договора, но и самому перевести его на русский язык.

К утру мой перевод был готов. Конечно, я сделал копию для себя. Вот она.

«Соглашение относительно уступки Российского Имущества в Северной Америке между Его Величеством Императором всея России и Соединёнными Штатами Америки.

Объявление: Принимая во внимание, что соглашение между Соединёнными Штатами Америки и Его Величеством Императором всея России, которое было заключено и подписано их соответствующими представителями в городе Вашингтоне, в тридцатый день марта этого года, на Английском и Французском языках, сформулировано следующим образом:

В целях стремления укрепления, насколько возможно, хорошего взаимопонимания, существующего между ними, Соединённые Штаты Америки и Его Величество Император всея России назначают своих представителей: Президент Соединенных Штатов – Уильяма Х. Сьюарда, Госсекретаря; и Его Величество Император всея России – Тайного советника Эдварда Стекля, Посланника Его Величества, чрезвычайного посла в Соединённых Штатах. И представители сторон, обменявшись их полномочиями, которые были определены, как соответствующие всем правилам, согласовали и подписали следующие статьи:

Статья первая: Его Величество Император всея России соглашается уступить Соединённым Штатам, в соответствии с этим соглашением, немедленно с момента ратификаций, всю территорию и доминион, которым теперь обладает его Императорское Величество на Американском континенте и прилегающих островах, находящихся в географических границах, определяемых так: восточная граница соответствует разграничению между владениями России и Британии, определенному в соглашении между Россией и Великобританией, от 28 февраля 1825, и описанному в Статьях III и IV данного соглашения, в следующих границах: «Начиная от самой южной точки Острова Принца Уэльского, соответствующей 54-му градусу 40 минутам северной широты, и между 131-м и 133-м градусом западной долготы (по меридиану Гринвича) указанная граница должна подняться на север по Портландскому каналу до 56-го градуса северной широты; от этой последней упомянутой точки граница должна следовать за максимальной высотой расположенных гор до точки пересечения с 141-м градусом западной долготы (того же самого меридиана), и наконец, от этой точки пересечения указанная граница по 141-му градусу меридиана продляется в Ледовитый океан. Это всякий раз высший уровень гор, которые простираются в направлении, параллельном двигающемуся по инерции от 56-го градуса северной широты к пересечению с 141-м градусом западной долготы, оказывается на расстоянии больше чем десяти морских лиг от океана, граница между британскими территориями и принадлежащими России (то есть уступаемыми по этому соглашению) продолжается по инерции параллельно. Западная граница, в пределах которой находится передаваемая территория, проходит через пролив Беринга от точки пересечения параллели 65 градуса 30 минут северной широты с меридианом, который проходит на полпути между островами Крузенштерна, или Ignalook, и островом Ратманова, или Noonarbook, и продолжается на север, без ограничения, в Ледовитый океан. Та же самая западная граница, начинающаяся в том же самом начале, следует почти на юго-запад через проливы Беринга и море Беринга, чтобы проходить на полпути между северо-западной точкой острова st. Лоренс и юго-восточной точкой Чукотского Мыса, к меридиану 172-го градуса западной долготы; отсюда, от пересечения этого меридиана, в южно-западном направлении, проходит на полпути между островом Attou и островом Copper Командорского архипелага на севере Тихого океана, к меридиану 193-го градуса западной долготы, чтобы включать на передаваемой территории все Алеутские острова к востоку от этого меридиана.

Статья вторая: В уступке территории, сделанной предшествующей статьей, включены права собственности на все общественные площади, свободные земли, и все общественные постройки, укрепления, бараки, и другие здания, которые не являются частной личной собственностью. Однако понято и согласовано, что церкви, которые были встроены на уступленной российским правительством территории, должны остаться владением управляющего Греческой восточной церкви на территории, которого могут выбирать прихожане этих церквей. Любые правительственные архивы, документы, и документы относительно выше упомянутой территории, которые могут находиться там, будут оставлены во владении агента Соединённых Штатов; но заверенная копия их, когда потребуется, будет всегда выдана Соединёнными Штатами российскому правительству, или российским офицерам, или подданным по их запросам.

Статья третья: Жители уступленной территории, согласно их выбору, могут возвращаться в Россию в пределах трёх лет; но если они предпочитают остаться на уступленной территории, то они, за исключением нецивилизованных племён, должны быть допущены ко всем правам, преимуществам и защите граждан Соединённых Штатов, и должны поддерживаться и защищаться в обеспечении их свободы, обычаях, и религии.

Нецивилизованные племена будут подчинены тем законам и правилам, которые Соединённые Штаты будут время от времени принимать в отношении коренных племен этой страны.

Статья четвёртая: Его Величество Император всея Руси должен назначить, отправив в удобное время, агента или агентов с целью формальной передачи подобному агенту или агентам, назначенным от имени Соединённых Штатов, территории, собственности и аксессуаров, которые уступают, как сказано выше, и для выполнения любого другого действия, которое может быть необходимо для этого. Но уступка, с правом немедленного владения, должна, однако, считаться законченной и абсолютной по ратификации, без необходимости ожидать такую формальную передачу.

Статья пятая: Немедленно после того, как будет ратифицировано это соглашение, любые укрепления или военные посты, которые могут быть на уступленной территории, должны быть переданы агенту Соединённых Штатов, и любые Российские отряды, которые могут быть на территории, будут убраны, как только может быть разумно и удобно реально.

Статья шестая: С учетом вышеупомянутой уступки, Соединённые Штаты соглашаются оплачивать в казначействе в Вашингтоне, в пределах десяти месяцев после ратификаций этого соглашения, дипломатическому представителю или другому агенту его Величества Императора всея России, должным образом уполномоченному, чтобы принять, семь миллионов двух сотен тысяч долларов в золоте. Уступка территории, здесь сделанная, объявляется, что является свободной и не заложенной от любых резерваций, привилегий, предоставлений или имущества любых дочерних компаний, Русских или любых других, или любых групп, кроме просто частных держателей личной собственности; и уступка, тем самым сделанная, передаёт все права и привилегии, теперь принадлежащие к России на указанной территории и её аксессуарах.

Статья седьмая: Когда это соглашение будет должным образом ратифицировано Президентом Соединённых Штатов, с уведомлением и согласием Сената, с одной стороны, и в другой его Величеством Императором всея России, ратификации должны быть обменены в Вашингтоне в пределах трех месяцев с даты этого, или ранее если возможно.

В доверии, соответствующие представители подписали это соглашение, и к тому присоединили свои подписи.

Составлено в Вашингтоне, тридцатый день марта, в 1867 году.

Уильям Х. Сьюард. Эдуард Стекль».

А ниже на копии договора приписка, сделанная в Санкт-Петербурге: «Того ради, что по добровольном рассмотрении сего договора, мы приняли оный за благо, подтвердили и ратификовали, яко же сим за благо приемлем и ратификуем во всём его содержании, обещая императорским нашим словом за нас, наследников и преемников наших, что всё в упомянутом договоре постановленное соблюдаемо и исполнено будет нерушимо. В удостоверение чего сию нашу императорскую ратификацию, собственноручно подписав, государственною нашей печатью утвердить повелели. Дана в С.-Петербурге мая 3 дня в лето от Рождества Христова тысяча восемьсот шестьдесят седьмое, царствования же нашего в тринадцатое.

На подлинном собственно Его Императорского Величества рукою подписано тако – Александр».

…Надо сказать, что более странного соглашения я в жизни не встречал! Если бы подо всем этим набором слов не стояла подпись нашего августейшего монарха, то можно было бы подумать, что подобный текст составлял какой-то лютый враг России.

Главная странность договора заключалась в его нарочитой краткости. Он составлен так, что каждая из статей представляет собой только декларацию и нуждается в разъяснениях и дополнительных соглашениях. Странно, почему сразу уступается не только материковая, но и островная территория. Почему Россия не закрепила за собой ни одного острова, не сохранила ни одной гавани, так необходимой нашим торговым и военным кораблям. К тому же по этому соглашению русские промысловые суда сразу лишаются свободы промыслов, которыми, кстати, обладали американские корабли в водах Русской Америки по конвенции 1825 года. Словом, с одной стороны, Россия не может сохранить в Русской Америке хоть какое-то своё военное или военно-морское присутствие, а с другой, американская сторона не даёт никаких гарантий, что уступленные территории и морские пространства не будут использоваться в целях, враждебных или недружественных России. Непонятна и поспешность исполнения договора с российской стороны. Как объяснить, что все права владения, все русские укрепления передаются Штатам с момента ратификации договора, которая должна осуществиться в самые кратчайшие по дипломатическим меркам сроки – всего за три месяца. При этом американская сторона вовсе не обязана сразу же расплатиться по счетам. Деньги Штаты обещают выплатить только спустя десять месяцев после этого! Подобной двусмысленности со стороны двух договаривающихся сторон белый свет ещё не видел…

Большие вопросы вызвала у меня и сама терминология соглашения. Что, к примеру, имеется в виду под словом «уступка»? Предполагает ли уступка продажу, которая носит бессрочный характер, или речь идет о передаче предмета договора во временное владение? Кем являются стороны договора: продавцом и покупателем, или же Россия передаёт Штатам свою территорию на американском материке во временную аренду? Если это купля-продажа, то установленная договором цена непомерно мала. Только основной капитал Российско-Американской компании оценивается в полтора миллиона долларов, а её ежегодная чистая прибыль составляет более двухсот шестидесяти тысяч. Стало быть, по самым приблизительным расчётам, одну лишь компанию можно было продать не менее чем за пятнадцать миллионов! В цену договора вовсе не включены открытые в недрах Аляски ископаемые богатства и вся недвижимость компании. Наконец, настораживает и перенесение обмена ратификационными грамотами и места производства денежного расчёта в Вашингтон.

Этими соображениями я счёл своим долгом поделиться с главным правителем, вручая ему мой перевод.

– Как вы думаете, князь, кто мог составить такое нелепое соглашение? – осторожно поинтересовался я.

– Считаю это прямым делом рук барона Стекля, – сказал Максутов. Его лицо при упоминании имени посланника исказила брезгливая гримаса.

– Вы знакомы с Эдуардом Андреевичем?

– Виделись один раз, на Гавайях, в мою бытность вахтенным начальником на корвете «Оливуца». Стекль был тогда российским поверенным в Гонолулу и наносил официальный визит нашему адмиралу Путятину. Близким знакомством встреча не завершилась, но старшие офицеры корвета, имевшие куда более тесный контакт с бароном, жаловались, что и в ту пору он не больно-то радел об интересах нашего Отечества. Барон показался мне напыщенным, как индюк. Перья яркие, а за душой одна мелочь…

Суждение было резким, но довольно точным.

Я оказался в неловком положении. С одной стороны, сам вызвал Максутова на откровенность. С другой – Стекль всё-таки был моим начальником, и давать ему публичную оценку – явное нарушение субординации.

Поэтому я сказал довольно уклончиво:

– Маленькие люди только тогда воображают себя великими, когда по-настоящему великих людей рядом не оказывается. Сомневаюсь, чтобы посланник рискнул взять на себя инициативу в столь важном государственном вопросе. Он – скорее добросовестный исполнитель чьей-то высшей воли. Только вот чьей? – мой взгляд невольно задержался на ордене Святого Георгия Победоносца на груди Максутова. Легендарный воин на коне поражал светоносным копьём извивающегося змея…

У меня возникло почти физическое ощущение, что этот змей, олицетворяющий некое мировое зло, обвивается кольцами вокруг Аляски, а его открытая пасть с ядовитыми зубами нацелена уже на Камчатку и Сибирь…

– Вы можете что-то сделать, князь, чтобы спасти Русскую Америку? – вырвался у меня наивный вопрос.

Князь сгорбился:

– Вы слишком многого хотите от меня, господин Мамонтов. Не забывайте, что под договором стоит подпись нашего Государя. Я давал присягу, и моё дело – выполнять свой долг…

Книжка с записками Мамонтова, полученная от Остен-Сакена, необъяснимым образом исчезла из чемодана Панчулидзева накануне отъезда из Сан-Франциско.

Он укладывал вещи и буквально на минуту вышел в другую комнату. Когда вернулся, обнаружил, что содержимое чемодана перевёрнуто, а заветной книжки нет. При этом дверь в номер была закрыта изнутри, и ключ торчал в замке. Похититель мог проникнуть к нему только через открытую дверь на терассу.

Панчулидзев выскочил туда и никого не обнаружил. В расстроенных чувствах он пошёл к Полине. Она ничего не знала о его встрече с Остен-Сакеном. Следовательно, не могла догадываться и о записной книжке Мамонтова. И всё-таки почему-то именно ей он адресовал свои подозрения. Ведь именно с её террасы можно было проникнуть в его номер.

Полина заслужила от него звание «tanquam suspect»[102], вернувшись из Сьерры-Невады. Там между нею и Несмитом, очевидно, произошло нечто такое, что сильно изменило её отношения с Панчулидзевым.

Неестественная холодность и неприступность Полины задевали его больше, чем былые дерзости. Теперь она явно тяготилась его присутствием, говорила невпопад и всё время думала о своём. Панчулидзев, конечно, догадывался, о чём именно…

Однако он не решался окончательно объясниться. Томился недобрыми предчувствиями, мучился, желал даже скандала с ней, только бы не отстранённость и безразличие. В эти дни ему казалось, что он любит ещё сильнее, чем прежде. Его любовь самым необъяснимым образом уживалась со жгучим желанием причинить ей страдание, равное тому, что испытывал сам.

Может быть, поэтому, влетев к Полине и едва дождавшись, пока выйдет горничная, он набросился на неё с вопросами, больше похожими на упрёки:

– Мадемуазель, вы были у меня? Вы шпионите за мной?

Она посмотрела на него, как на сумасшедшего, но сказала довольно равнодушно:

– Опомнитесь, князь! Vous ne comprenez pas…[103]

Он возопил:

– Эшмаки айгэ![104] – дальше разыгралась одна из тех отвратительных, безобразных сцен, о которых впоследствии стыдно даже вспоминать.

Панчулидзев вышел из себя. Он затопал ногами, закричал, мешая грузинские и русские слова, что она предала его, что её кокетство с каждым встречным началось ещё в Санкт-Петербурге, что это несправедливо по отношению к тому чувству, которое он испытывает… И совсем забыл, ради чего пришёл.

Она слушала с обидным спокойствием, чем окончательно вывела его из себя.

В этот момент в дверь постучали. Не дожидаясь ответа, в комнату, как к себе домой, вошёл Несмит с неизменной белозубой улыбкой.

Панчулидзев смешался и замолк.

Полина преобразилась, как по мановению ока, стала обворожительной и нежной.

Несмит сообщил, что дела, связанные с бизнесом, требуют его поездки в Вашингтон и поэтому он готов поехать вместе с ними.

Полина обрадовалась:

– Как замечательно, Джон, что вы едете с нами! Viva la grand rout! – Да здравствует большая дорога!

Панчулидзев, красный, как варёный рак, вопреки своей воле промычал нечто одобрительное и плюхнулся на стул.

Несмит заверил, что уже просчитал весь маршрут, что если друзья не возражают, они отправятся на его коляске в Сакраменто – столицу штата Калифорния. Там берёт начало Трансконтинентальная железная дорога. Затем на поезде (со всеми удобствами, о чём он непременно позаботится) они доедут до Рино и далее до Элко. Здесь железная дорога обрывается. Далее предстоит, двигаясь по пути бывшей курьерской компании «Пони-экспресс», в дилижансе или верхом добраться до городка Промонтори, где, если верить газетам, в ближайшие месяцы будет забит «золотой костыль», соединяющий восточную и западную железнодорожные ветки. Там они снова сядут на поезд, идущий через Солт-Лейк-Сити, Шайенн, Чикаго, Питсбург до Вашингтона…

Полина с мечтательной улыбкой внимала Несмиту. Предчувствия не обманули Панчулидзева: вне всякого сомнения, это был взгляд влюблённой женщины…

Переносить подобное было выше его сил. Сославшись на неотложные дела, он откланялся.

О пропаже книжки вспомнил не сразу. Спросил у портье, не было ли поутру в гостинице чужих людей. Получив отрицательный ответ, поговорил с горничной-мексиканкой, которую видел у Полины. Она тоже ничего о книжке сказать не могла и даже расплакалась, боясь, что её обвинят в краже и могут уволить. Панчулидзев успокоил девушку, сказав, что никому ничего не расскажет. Сам же решил наконец-то стать осторожнее.

В самый день отъезда из Сан-Франциско произошло ещё одно событие, сильно взволновавшее Панчулидзева.

Когда в экипаже Несмита они проезжали мимо уже знакомого рынка, внимание Панчулидзева привлекла неуклюжая чёрная карета с решётчатыми окнами. Двое дюжих мужчин в длинных серых плащах и широкополых шляпах заталкивали в неё какого-то человека. Он отчаянно сопротивлялся. Ещё двое таких же плечистых молодцев, широко расставив ноги в пыльных сапогах со шпорами, с длинными кобурами на боку и винчестерами наперевес, с мрачным видом наблюдали за происходящим. Вокруг толпились прохожие, загородив дорогу. Экипаж Несмита остановился, и Панчулидзев разглядел в задержанном дядю Вано.

В этот момент дядя Вано вырвался и побежал прочь. Ему бросились вдогонку, повалили на землю, стали избивать ногами.

– Прекратите это сейчас же! – закричал Панчулидзев. – Оставьте его, негодяи!

Несмит положил руку ему на плечо:

– Не стоит этого делать! – негромко, но властно сказал он и ткнул негра-возницу тростью в спину. – Пошёл, пошёл!

Когда они удалились от рынка на некоторое расстояние, Несмит извинительным тоном сказал:

– Это – федеральные маршалы, князь. В Штатах недавно создали службу по поиску и отлову беглых преступников и наделили её служителей особыми полномочиями. Не стоит вмешиваться, когда действует закон. Можно самому оказаться за решёткой, а то и пулю получить ненароком. Вы ничем не помогли бы этому несчастному. Только навредили бы себе.

Полина посмотрела на Панчулидзева с некоторым интересом:

– Что с вами случилось, князь Георгий? Раньше вам не приходило в голову вступаться за преступника. Или это ваш знакомый?

Панчулидзев огрызнулся:

– А я вспоминаю, как вы слезы лили по каждому кандальнику на Сибирском тракте.

Полина усмехнулась:

– Нашли что вспоминать. Когда это было… – и повернулась к Несмиту.

Панчулидзев оглянулся.

Маршалы подняли с земли и затолкали в карету обмякшего дядю Вано. Вскочили на запятки, карета покатила и вскоре скрылась за поворотом.

В экипаже воцарилось молчание. Но долго молчать Полина не могла. Она принялась расспрашивать Несмита о предстоящей дороге, о возможных приключениях, которые могут ожидать их в пути.

Несмит, всё более и более воодушевляясь, поведал, что во время Гражданской войны, в июле шестьдесят второго года, Авраам Линкольн подписал указ о строительстве Тихоокеанской железной дороги. Строят дорогу две компании: «Юнион Пассифик», прокладывающая путь на запад, из города Консул Блаффс штата Небраска, и «Централ Пассифик», двигающаяся в восточном направлении от города Сакраменто. В середине Великого Запада передовые команды этих компаний в скором времени встретятся, ведь ежедневно каждой из них прокладывается примерно по десять миль дорожного полотна.

– Труднее, конечно, приходится «Централ Пассифик», – посетовал Несмит. – Ведь даже локомотивы, вагоны, платформы и рельсы для неё доставляются с восточного побережья кораблями, идущими вокруг Южной Америки. И рабочих для строительства эта компания набирает в Китае и доставляет через океан. «Юнион Пасифик» в основном вербует строителей в Ирландии… Но при всём своём трудолюбии ирландцы всё же уступают китайцам…

– Но как же удалось проделать проходы в таких высоких горах? – Полина не переставала восхищаться энергией своих новых сограждан.

– Конечно, рыть туннели, наводить мосты и класть рельсы поперёк Сьерры-Невады весьма сложно, – с видом знатока пояснил Несмит. – Там и зимы снежные, и естественных препятствий не счесть. Но, мисс, всё становится намного проще, если пользоваться плодами цивилизации. В прошлом году один инженер из Европы, его фамилия кажется Нобель, запатентовал у нас своё изобретение – динамит, взрывчатку немыслимой силы. С помощью этой взрывчатки и удалось пройти самые сложные горные перевалы.

– А дикари, живущие в горах? Разве они не мешали строительству? Ведь эта железная дорога разрушает их мир!

– Ну, конечно, краснокожие возмущены. Они считают, что дорога проходит по их землям. Но земли-то давно уже у них выкуплены и являются собственностью компаний, ведущих строительство. Однако все эти черноногие и другие племена привыкли здесь охотиться. Как объяснить дикарям, что больше никакой охоты не будет? Правда, с некоторыми вождями всё же удалось договориться с помощью «огненной воды» и суконных одеял. Часть индейцев перевезли вместе со всем их скарбом в так называемые резервации. Но юты, сиу и шайенны взбунтовались и вступили на тропу войны. Войска преследуют их, особо сопротивляющихся уничтожают. Но нападения на строителей и на поезда ещё случаются.

Полина поёжилась:

– Говорят, эти индейцы со всех пленников снимают кожу с волосами… – она накрутила на указательный палец прядку выбившихся из прически волос и тревожно вздохнула.

Несмит улыбнулся:

– Повода для беспокойства, мисс, нет: при каждом поезде есть надёжная охрана. Это опытные вестмены[105]. Вдоль дороги патрулируют отряды регулярной конницы, а охрана на станциях вооружена картечницами Гартлинга – новым скорострельным оружием, делающим до двухсот выстрелов в минуту. Индейцы этих картечниц ужасно боятся… Называют их «гневом Мониту», высшего своего божества…

Полина восхищенно ахнула:

– Двести пуль в минуту! Это и впрямь чудо техники…

Панулидзев оставался мрачен.

Это не прошло незамеченным для его спутников. Несмит вспомнил вдруг о своей роли радушного хозяина и, чтобы развлечь Панчулидзева, предложил сделать остановку на пикник в роще секвой, где они несколько дней назад побывали с Полиной.

Полина горячо поддержала его:

– Вы ничуть не пожалеете, князь, побывав там…

И Панчулидзев обречённо согласился.

– Место, где растут секвойи, удивительное! – сказал Несмит. – Оно и сохранилось-то благодаря биллю, который незадолго до своей гибели подписал Линкольн. Были выделены особые деньги нашему штату на охрану Йосемитской долины, так сказать, для наслаждения будущих поколений непотревоженной красотой природы. Вырубка леса здесь строго запрещена. Ещё немного терпения, князь, и вы увидите, как прекрасны эти великаны…

Секвойи и впрямь поражали воображение своим великолепием. Их рыже-красные стволы, похожие на колонны древнего античного храма, лоснились точно вымытые, уходили зелёными кронами прямо в небо. Сквозь кроны солнце цедило рассеянные лучи на отживших гигантов, лежащих у подножья своих молодых собратьев. Рухнувшие деревья утратили свой красный цвет, посерели, поросли папоротником и мхом. Рядом с ними сквозь скалистую почву уже пробились совсем юные «сахарные сосны», чья кора напоминала чешую змеи.

Но особенно поражали своим видом корни секвой. Серые, пузырчатые, как щупальца осьминога, они выпирали из земли, расползались в разные стороны, пересекались, тесно обвивали друг друга, создавая немыслимые хитросплетения. Трудно было определить, какому дереву они принадлежат.

«Вот так же и судьбы людей сплетаются, как эти корни, – подумал Панчулидзев, – и не оторвать нас друг от друга, и невозможно понять, сколько в одном человеке света или горечи оставил другой».

Вокзал в Сакраменто был разделён на две части – для белых и для чёрных пассажиров. И на жёлтых пульмановских вагонах тоже были таблички, определяющие, для каких людей они предназначены. По словам Несмита, даже китайские рабочие не соглашаются ехать в одних вагонах с чернокожими.

Такое разделение обескуражило не только иронично настроенного по отношению ко всему окружающему Панчулидзева, но и преклоняющуюся перед «американскими свободами» Полину.

Несмит и его спутники с комфортом разместились в салон-вагоне первого класса с дорогой мебелью и золотистой обивкой стен.

Раздались свистки паровоза. В открытое окно пахнуло дымом и поезд тронулся.

– Неужели, Джон, ваша Гражданская война не упразднила это дикое пренебрежение к бывшим рабам? – неожиданно спросила Полина. – Это абсурд какой-то. Ведь война и началась, именно для того, чтобы дать неграм свободу!

Несмит несколько замешкался с ответом, и его опередил Панчулидзев:

– Увы, мадемуазель, по поводу причин войны вы глубоко заблуждаетесь. В основе конфликта северных и южных штатов лежала вовсе не забота о чернокожих, а банальная экономическая выгода, – уверенно сказал он.

Несмит с нескрываемым интересом воззрился на Панчулидзева:

– Князь, вы заинтриговали меня своими рассуждениями. Прошу вас, продолжайте.

Его внимание польстило Панчулидзеву, и он неспеша изложил свои аргументы:

– На Юге, насколько мне известно, процветало хлопководство. Хлопок, главным образом, шёл на экспорт и на сырьё для фабрик, находящихся на севере. То есть, иначе говоря, Юг обеспечивал большую часть доходов национального бюджета. На Севере, где проживало большинство населения, при отделении южных штатов лишились бы и сырья, и доходов. Порты Чарльстона, Саванны и Нью-Орлеана в два счета превратились бы в мощных конкурентов для Нью-Йорка, Бостона и Филадельфии. Словом, Северу после отделения Юга скоро бы пришёл конец…

– Браво, князь! Вы меня удивили своим глубоким знанием столь далёкого от вас вопроса! Откуда вам всё это стало известно?

– У меня было много времени для чтения ваших газет и журналов, пока вы с мадемуазель изучали окрестности Сан-Франциско… – Панчулидзев не мог отказать себе в удовольствии уколоть счастливого соперника.

Несмит, как всегда, был настроен миролюбиво.

– Тогда мне только остаётся поздравить вас с успехами в познании нашей истории и, главное, нашего языка, – он протянул Панчулидзеву руку. – Вы очень способный ученик. Поверьте, я говорю это искренне, ибо глубоко убеждён: без знания языка понять то, что пишут о нашей недавней истории газетные щелкопёры, трудно даже природному англосаксу.

Панчулидзев с достоинством пожал руку Несмиту.

Полине больше нравились «баталии» её кавалеров. Она капризно надула губы и сказала с вызовом, подзадоривая их:

– И всё-таки какая связь между хлопком и освобождением негров? Вы, как всегда, что-то путаете, князь…

Панчулидзев пожал плечами, но Несмит поддержал его.

– Князь прав, мисс. Прокламация об освобождении чернокожих появилась только тогда, когда перевес южан в войне сделался слишком очевидным. Это мало кто знает, но президент Линкольн подписать её раньше просто не мог. Он сам был яростным сторонником рабовладения. Впрочем, как и другие его предшественники.

Настал черёд удивиться Панчулидзеву:

– Линкольн – рабовладелец! Вот это для меня новость!

– Ну, новости в этом никакой нет. Вам, конечно, ничего не говорит имя Джона Брауна. Это известный борец против рабства. Ещё в 1859 году он вместе с группой единомышленников захватил армейский арсенал в городе Харперс-Ферри. Стал звать под свои знамена всех чёрных рабов для создания армии свободы. Мало того, что ни один раб к нему не явился, так и вся затея с самого начала обернулась фарсом: первыми же выстрелами люди Брауна случайно убили идущего по своим делам чернокожего… Но вот что интересно, когда Брауна арестовали, именно Авраам Линкольн, в ту пору ещё не конгрессмен, назвал его действия актом насилия и предательства и потребовал для Брауна смертной казни.

Полина недовольно заметила:

– Политика нельзя судить по одному проступку. Возможно, именно такого шага требовала от Линкольна тогдашняя обстановка.

Несмит ослепительно улыбнулся:

– Конечно, вы правы, мисс. Но это не единственный пример. Спустя всего два года Линкольн, будучи уже президентом и ратуя в Конгрессе за свободу негров, снял с должности командующего войсками северян в штате Миссури генерала Фримонта, который объявил всех рабов, принадлежащих рабовладельцам мятежного Юга, свободными людьми. Линкольн выговорил Фримонту, что надо понимать политическую риторику и не брать на веру всё, что говорится с трибуны. А ещё через два года, в январе шестьдесят третьего, незадолго до подписания своей знаменитой декларации, Линкольн встречался с лидерами чернокожей общины, но и тогда говорил не об освобождении рабов, а о том, что принципиально невозможно наступление такого времени, когда белые и чёрные будут обладать равными правами. Газеты писали, что президент предлагает чернокожим уехать куда-нибудь, где с ними будут обращаться получше.

– Значит, Линкольн вовсе не хотел освобождения негров? – услышанное всё ещё не укладывалось в голове Панчулидзева.

– Совершенно верно, – подтвердил Несмит. – Мой старший компаньон Гутчинсон имел тогда личную встречу с Линкольном, на которой тот сетовал, что его к декларации подтолкнули только политические и экономические обстоятельства. Думаю, это и объясняет, что даже после принятия четырнадцатой поправки к Конституции, дающей чёрным равные права с белыми, в итоге всё свелось к одной экономике. Большинство негров вернулись на те же плантации, к прежним своим хозяевам, правда, теперь уже в качестве вольнонаемных работников, получающих жалование. Но разница в отношении к ним, будем говорить откровенно, не особенно велика…

– Вот вам, мадемуазель, и хвалёная американская демократия, которой вы непрестанно поёте дифирамбы, – желчно усмехнулся Панчулидзев. – По мне так куда милей наша российская отсталость. Ваши друзья-нигилисты судят Российскую империю, как тюрьму народов. Но, позвольте, что это за тюрьма, когда в ней и русский, и татарин, и малоросс могут ехать в одном вагоне, не косясь друг на друга, как на злейшего врага?

Полина промолчала, а Несмит грустно пошутил:

– По крайней мере, мы в штате Калифорния гордимся тем, что у нас, в отличие от Техаса, Оклахомы и других штатов, нет Ку-клукс-клана.

– Какое занятное название! Это какая-то военная организация? – спросила Полина.

Панчулидзев снова проявил свою осведомлённость:

– Это организация благородных белых джентльменов, готовых распинать своих чернокожих собратьев только за то, что они родились с тёмной кожей… – он повернулся к Несмиту. – Я читал, мистер Несмит, что в ряде ваших штатов приняли так называемые «чёрные кодексы», которые не только делают упомянутую четырнадцатую поправку к вашей конституции блефом, но и подрывают всю политику реконструкции…

– Знаете, князь, некоторые из вчерашних рабов ведут себя так дерзко, что порой мне кажется, я и сам не удержался бы от суда Линча… – сухо сказал Несмит, изменившись в лице, но тут же улыбнулся: – Господа, пройдёмте в вагон-ресторан. Это ещё одна новинка на железной дороге. Появилась она в прошлом году благодаря стараниям инженера Пульмана.

На ближайшей остановке они перешли в вагон-ресторан и продолжили разговор за обедом.

– Вы говорили, Джон, что территория Юта, по которой мы поедем, – это земли мормонов, – пригубив красное вино, напомнила Полина. – Правда ли, что эти мормоны – многоженцы?

– Истинная правда, мисс. В своё время они переселились к Большому Солёному озеру из-под Иллинойса и основали там свой город Солт-Лейк-Сити. Теперь это столица мормонской территории. Мормоны даже хотели создать свой собственный штат Дезерет, но президент не позволил. В Юту были направлены войска, и в пятьдесят восьмом она была объявлена территорией Соединённых Штатов. Чтобы избежать недовольства, губернатором назначили представителя мормонов Бригама Янга. Вот уж был многоженец, целых сто жён имел, как настоящий султан. Но после его заменил мой приятель Чарльз Дурки. Я вас при случае непременно с ним познакомлю. Он вовсе не мормон…

– Но как возможно многожёнство в такой цивилизованной стране? – не унималась Полина. – Это так несправедливо по отношению к женщинам! Почему мужчинам можно иметь несколько жён, а женщинам нельзя иметь нескольких мужей?

Она окинула невинным взглядом Несмита и Панчулидзева.

Панчулидзев попытался урезонить её:

– Побойтесь Бога, графиня. Мы же не в каменном веке живём, и вы не при матриархате…

Несмит, продолжая роль миротворца, сказал добродушно:

– Боюсь, мисс, вы несколько опоздали с вашими смелыми предложениями – многожёнство в Юте официально запрещено…

– А не официально? – ухватилась за слово Полина.

– Если верить моему приятелю Дурки, большинство мормонских семей продолжают жить по своим законам. Впрочем, это, пожалуй, единственный их недостаток. А так мормоны – люди вполне миролюбивые и умеющие усердно работать…

Панчулидзеву вспомнился рассказ Остен-Сакена, как барон Стекль, убеждая Государя в пользе незамедлительной продажи Аляски, клялся, что доподлинно знает о планируемом нашествии мормонов на Русскую Америку. Дескать, мормоны всерьёз надумали из Юты переселяться на Ситху. С чего бы это им покидать обжитое место в солнечной Юте и переселяться в промозглые аляскинские дебри?..

– И всё же никак не возьму в толк, зачем Америке понадобилась Аляска? – задумавшись, произнёс он вслух. – У вас ведь ещё столько своих проблем не решено.

Но тут поезд нырнул в туннель. Темнота избавила Несмита от необходимости отвечать на неудобный вопрос.

Тоннель освещался редкими масляными фонарями. Поезд полз медленно в гору. Панчулидзеву показалось, что прошла целая вечность, пока официант поставил на стол керосиновую лампу.

Неяркий свет высветил лица попутчиков. Полина глядела на Несмита. Нежность и потаённая страсть читались в её взгляде. При свете дня они не казались Панчулидзеву такими глубокими, идущими от сердца. Заметив, что Панчулидзев смотрит на неё, она опустила ресницы. Но Панчулидзев понял главное: как ни горько было это сознавать, он – третий лишний в этой компании. Холодно и одиноко стало ему, как будто он в один миг потерял самое главное…

«Куда и зачем я еду с этими людьми?» – Панчулидзев вперил взгляд в тёмное окно.

Поезд вынырнул из туннеля, и глаза Панчулидзеву обожгла белизна. Склоны гор по сторонам от дороги, макушки сосен были покрыты девственным, искрящимся на солнце, снегом.

Снег неожиданно напомнил Панчудидзеву Россию. Мучительно и сладко заныло сердце. Были бы крылья, сейчас же полетел бы туда, где отчий дом, где брат, сёстры, старый Фрол. Вспомнились и санкт-петербургская квартира в доме Громовых, и вид из окна на узкий заснеженный дворик. Такой родной, такой щемящий. Панчулидзев даже хозяйку квартиры Агрипину Фёдоровну сейчас расцеловал бы только за то, что она русская. Удастся ли ему вернуться домой? Сможет ли когда-то увидеть всех, кто памятен и дорог?..

Он вслушивался в стук колёс, словно в нём хотел найти ответы на эти вопросы. Но поезд снова нырнул в туннель, и темнота, непроницаемая, как абсолютная истина, обступила его со всех сторон.

Из-за назойливых слухов, что огаллалы[106] вновь выступили в поход, никто из старожилов не хотел рисковать своим скальпом в роли проводника через земли, которые сиу считали своими. Не помогали ни уговоры Несмита, ни его щедрые посулы.

Волей-неволей пришлось коротать время в Элке, ожидая изменения обстановки или попутного армейского обоза, столь значительного и хорошо вооружённого, чтобы краснокожие не рискнули напасть.

Местом вынужденного пребывания путешественников стал фронтирный[107] городок. Он располагался там, где горы переходили в каменистое плоскогорье и прерию, с ржавой чахлой травой и редким кустарником и, на первый взгляд, являлся точной копией поселений, о которых Панчулидзев читал в книгах о Диком Западе.

При ближнем рассмотрении Элке оказался ещё невзрачнее и неухоженней, чем рисовало когда-то Панчулидзеву воображение.

Одна-единственная улица стрелой пролегала с востока на запад. Четыре десятка приземистых и как будто наспех сколоченных строений из сосновых досок и единственный кирпичный двухэтажный дом посредине городка. В нём размещался салун – главный центр притяжения для местных жителей, а также для пассажиров почтовых дилижансов, трапперов, торговцев пушниной и строителей железной дороги, что остановилась в нескольких милях от Элке.

В салуне предлагались все нехитрые удовольствия: рулетка, барная стойка с набором спиртного, красотки лёгкого поведения. На втором этаже – небольшая гостиница со скрипучими панцирными кроватями и жестяными рукомойниками в каждом из пяти номеров. Под облезлыми обоями обитали полчища клопов и тараканов.

Начиная с раннего утра и до поздней ночи в салуне беспрестанно бренчало банджо, пиликали губные гармошки, рекой лилось виски и пиво, взвизгивали девицы, переругивались нетрезвые посетители. Порой вспыхивали потасовки, заканчивавшиеся револьверной пальбой и вызовом шерифа.

Словом, Дикий Запад являл свою истинную, не приукрашенную литераторами, физиономию, с тяжёлым перегаром, со скрипом песка на зубах и кровавой юшкой под разбитым носом.

Панчулидзев, Полина и даже никогда не унывающий Несмит чувствовали себя здесь не в своей тарелке. Правда, каждый реагировал на такую обстановку по-своему. Несмит то целые дни просиживал в салуне, заводя новые знакомства и пытаясь отыскать проводников, то исчезал куда-то надолго и возвращался усталый и запылённый. Наутро он снова садился за столик, зорко всматривался в заходивших посетителей и прислушивался к их разговорам. Панчулидзев поначалу составлял ему компанию, но вскоре охладел к этим посиделкам – ему не нравились ни окружение, ни постоянная угроза попасть под чей-то кулак, а то и шальную пулю. Однажды ему чуть не свернули челюсть, когда он случайно оказался среди дерущихся завсегдатаев. Потасовка возникла спонтанно и переросла во всеобщую свалку. Тут было не понять, кто за кого. Чудом увернувшись от летящего прямо в зубы кулака, получив несколько ударов в спину, Панчулидзев пробился к лестнице, юркнул в свой номер, запер дверь и долго не мог успокоиться.

В последующие дни он предпочёл посещению салуна общество Полины, которая почти не выходила из номера, не желая, как она выразилась, пребывать в этом вертепе.

Прогулки по окрестностям были тоже не безопасны. Со дня на день в Элке ждали нападения свирепых краснокожих. Страшные, противоречивые слухи приходили сюда. Говорили, что индейцы, под предводительством вождя Красное Облако, объявили «длинным ножам» войну. Они осадили Форт-Керни и морят голодом его жителей. Уже убит начальник этого гарнизона капитан Феттерман. Пал Форт-Смит, и все до единого его обитатели, включая женщин и малых детей, вырезаны и оскальпированы. Ещё большую панику вызвало известие, что к огаллала присоединились индейцы-чейены, и многотысячным отрядом идут на город Джулиесберг. А от него до Элке – рукой подать…

Напрасно шериф до хрипоты убеждал горожан, что они находятся в безопасности, что индейцы основной целью считают возвращение своих исконных земель в Вайоминге и вряд ли нападут на Элке, лежащий в стороне. Но у страха глаза велики.

Паника усиливалась незнанием реальной угрозы. Наиболее робкие из горожан спешно заколотили досками окна своих домов и вместе с домочадцами уехали под защиту военного гарнизона в Рино. Те, кто посмелее, начали усиленно вооружаться, готовясь постоять за себя и за своё добро. В конце концов шериф поддался общему психозу и отрядил гонца за подкреплением. Не зная, что ему ещё предпринять, чтобы успокоить местное общество, стал собирать ополчение из числа горожан и гостей, оказавшихся здесь в это неспокойное время.

Ополченцы получили новые винчестеры образца 1865 года и в первый же вечер перепились в салуне, устроив такую пальбу, что со стороны могло показаться, будто на город действительно кто-то напал.

Полина скисла совсем. Несмит довольно редко навещал её. В чужом окружении она невольно потянулась к Панчулидзеву, как к единственному человеку, на которого можно положиться. Она вновь стала ласкова с ним.

Он живо откликнулся на её внимание. Они, как это бывало раньше, подолгу говорили на самые разные темы, вспоминали Россию и всё, что вместе пережили за последние месяцы. Вспоминали, словно самое страшное уже позади.

…В конце третьей недели пребывания в Элке Несмит сообщил, что нашёл проводников. Он, впервые за последние дни, сверкнул своей белозубой улыбкой.

– Что за люди? – спросил Панчулидзев.

– Пойдёмте, я вас познакомлю, князь. Мисс, буду счастлив, если вы составите нам компанию.

В салуне в этот час было немноголюдно. За столом в углу сидели два человека, ещё один посетитель устроился слева от них.

Несмит подвёл Панчулидзева и Полину к угловому столу. Мужчины поднялись и сняли шляпы. Оба одеты в одинаковые замшевые охотничьи рубашки, по краям отделанные бахромой, кожаные брюки и сапоги, но являли собой полную противоположность. Один – низкорослый, плотный со спутанной гривой седых волос и непомерно длинными руками. Другой – высокий, сухопарый и абсолютно лысый.

– Мистер Хоуп и мистер Хольт, – представил их Несмит. – Прошу любить и жаловать.

– Капитан Хольт, сэр, – поправил его сухопарый. При этом своими серыми глазами он словно шилом уколол каждого.

Все сели за стол и Несмит продолжил:

– Эти господа возьмутся довести нас до Солт-Лейк-Сити. О цене мы договорились. А безопасность они нам гарантируют…

– В таких условиях, как нынче, какие могут быть гарантии? – по-русски заметил Панчулидзев.

Несмит тоже перешёл на русский язык:

– Не волнуйтесь, князь, перед вами лучшие проводники на всём Диком Западе. Большая удача, что они согласились ехать с нами. Иначе мы сидели бы в этой дыре до скончания века. А я больше ждать не могу! Бизнес отсрочки не терпит…

– Ваш бизнес не выше человеческой жизни! Если вам нет дела до моей, подумайте хотя бы о мадмуазель Полине…

Хольт и Хоуп терпеливо ждали, пока они закончат переговариваться. Панчулидзев был полностью уверен, что оба ни слова не понимают по-русски. Поэтому был весьма обескуражен, когда Хольт ответил на ломаном русском языке:

– Коспота, у нас в Этлянтии кофорят: седлать корошенько и смело пускатца в путь. Мы путем с вами седлать, а пока нато… – и добавил, не найдя в своём арсенале нужных русских слов, по-немецки: – Wenig amüsieren!..[108]

Панчулидзев обратился к Хольту по-немецки. Нескольких фраз хватило, чтобы выяснить, что капитан – уроженец Кенигсберга, служил наёмником в гвардии одного из голштинских принцев. Оттуда и воинское звание. Не раз Хольт бывал в Санкт-Петербурге, где и выучил немного русскую речь. В Америку он перебрался лет двадцать назад. С той поры вместе с Хоупом водит караваны по этой гиблой земле. Он так и сказал – по гиблой. Жилось ему здесь нелегко, это было понятно без лишних слов. Достаточно того, что при каждом упоминании об Элке Хольт через слово повторял: «Schwamm drüber!» – «Пропади он пропадом!»

Разговор с Хольтом, как ни странно, успокоил Панчулидзева. Он ободрительно кивнул Полине, которая с напряжённым вниманием вслушивалась в их диалог.

Несмит тоже поспешил приободрить её:

– Мисс, поверьте, с этими господами нам нечего бояться! Они знают прерию, как свои пять пальцев. К тому же каждый из них – отличный стрелок…

– Простите, сэр, а не нуждается ли ваша компания ещё в одном добром стволе? – раздался за спиной Несмита низкий голос.

Это был мужчина, сидевший сбоку от них, коренастый и тёмноволосый, одетый в длинный тёмный плащ. Скуластое и обветренное лицо с усами «подковкой». Суровый и пристальный взгляд. По голосу и манерам незнакомца было очевидно, что он уверен в себе и способен за себя постоять. Это внушало невольное уважение. Однако такое чувство возникло не у всех присутствующих. Панчулидзев услышал, как щёлкнули курки револьверов. Зная, что побеждает тот, кто стреляет первым, Хольт и Хоуп предприняли некоторые меры безопасности.

– Простите, господа, что потревожил вас. Так получилось, что я невольно услышал ваш разговор, – сказал незнакомец, от слуха которого тоже не ускользнул звук, столь знакомый каждому на Диком Западе. – Дело в том, что мне срочно надо выбраться из этой дыры…

– Я не знаю вас, мистер… – начал Несмит.

– Меня зовут Пинкертон. Алан Пинкертон, сэр.

При этом имени Несмит, а следом за ним и Хоуп с Хольтом поднялись.

Несмит с воодушевлением протянул мужчине руку:

– Да, мистер Пинкертон, мы почтём за честь, если вы составите нам компанию.

Пинкертон, ответив на рукопожатие, каждому вручил свою визитную карточку. Панчулидзев, не глядя, сунул её в карман сюртука.

Обговорив время отъезда и попрощавшись с новыми знакомыми, Несмит и его спутники поднялись наверх. У дверей номера Полина поинтересовалась:

– Кто этот Пинкертон, Джон? Почему вы сразу согласились взять его с собой?

Несмит с удовольствием пояснил:

– Это, пожалуй, самая большая наша удача за последние дни! Этого господина можно назвать гарантией того, что мы доберёмся целыми до Солт-Лейк-Сити! Надеюсь на него…

– А я думал, что наша надежда – это мистер Хоуп, – скаламбурил Панчулидзев.

Полина засмеялась и распахнула дверь, приглашая их войти.

Несмит рассказал, что Пинкертон – самый известный сыщик в Америке. В Чикаго у него своё частное сыскное агентство, имеющее крупные филиалы в Вашингтоне, Филадельфии и Нью-Йорке. В Гражданскую войну он руководил военной разведкой северян, а за последние годы прославился как человек, расследовавший многие крупные преступления.

– Говорят, у него целая картотека преступников всякого рода. Агентство господина Пинкертона использует в работе самые современные технические методы. Есть даже дагерротипы всех известных злодеев. Пинкертон в прошлом году поймал опасного бандита по кличке Рино. Газеты писали, что у Пинкертона есть альбом, где содержатся изображения скаковых лошадей, чтобы можно было во время скачек отличить их от подставных. Верно говорю вам, мои друзья, само провидение послало нам такого надёжного попутчика!

Панчулидзев, слушая Несмита, вынул из кармана визитную карточку Пинкертона. На титульной стороне был написан адрес агентства, на обратной изображён широко открытый глаз и ниже – подпись: «Мы никогда не спим…»

«Может быть, и прав Несмит: такой попутчик в опасном путешествии не будет лишним…» – подумал он и, впервые назвав Несмита по имени, попросил:

– Джон, а не могли бы вы достать револьвер и для меня?

Дик Хоуп гнал дилижанс по хорошо знакомой ему южной ветви Орегонской тропы[109]. За последние двадцать лет, подобно легендарному проводнику Джиму Бриджеру, они, на пару с Хольтом, переправили на Дикий Запад и обратно не одну сотню крытых брезентом фургонов и десятиместных дилижансов компании «Оверленд Ленд Роут».

Тропа, вначале пригодная только для всадников и гружёных мулов, заметно расширилась и превратилась в наезженную дорогу. Но при этом не стала более безопасной. Орегонскую тропу в полной мере можно было назвать дорогой «на костях» – столько переселенцев, искателей приключений, почтовых служащих и солдат навеки остались лежать на её обочинах.

Хоуп избрал трудный, но наиболее безопасный способ передвижения – ночью. Основная угроза исходила от краснокожих, а они ночью нападают крайне редко.

Поглядывая на звёзды, на контуры одиночных скал, как чёрные монументы, возникающие на фоне тёмно-синего неба, он неутомимо настёгивал длинным кнутом шестёрку лошадей и не останавливался, пока впереди не начинал светлеть горизонт. Тогда дилижанс съезжал с дороги и укрывался в одном из каньонов.

Вечером сумерки опускались на горы и прерию. Начинали тявкать койоты, выходящие на охоту. Проводники снова впрягали отдохнувших за день лошадей. Свистел кнут, и дилижанс устремлялся вперёд.

Панчулидзев однажды напросился на облучок. Зачарованый тем, как Хоуп ориентируется в темноте, как ловко управляется с лошадьми, Панчулидзев вглядывался в ночь, но никак не мог понять, каким образом они не сбиваются с пути. Мелькали рядом валуны, дилижанс то и дело подбрасывало на рытвинах и кочках, но лошади не ломали при этом себе ноги, а тяжёлая колесница не опрокидывалась.

Панчулидзев, борясь со встречным ветром, прокричал:

– Сэр, как вы находите путь?

Но Хоуп только приложил палец к губам – ночью в прерии голоса слышны на многие мили вокруг.

На следующей днёвке под нависшей скалой разожгли костерок. Сварили кофе. Раскурив дешёвую сигару и выпив кофе, Хоуп блаженно вытянул затекшие ноги и впервые за дорогу разговорился:

– В прерии заблудиться невозможно, сэр, – сказал он Панчулидзеву. – Она, как рожи краснокожих. В первый раз смотришь – кажется, все одинаковы. А приглядишься, у каждого своя отметина, которую никакой боевой раскраской не спрячешь. Так и ночью в прерии, главное – смотри, примечай, слушай, принюхивайся, делай зарубки на память. Тогда нюх тебя не подведёт, подскажет дорогу…

Выпустив клубы вонючего дыма, он добавил:

– А днём совсем просто. Если имеешь цепкий глаз и определённый навык, днём не заблудишься, даже выпив две фляжки виски. Впрочем, надираться в прерии, чтоб мне сдохнуть, не советую никому. Запросто можешь распроститься со своим скальпом. И не факт, что снимет его с тебя краснокожий…

– А кто же тогда? – спросила Полина.

Пассажиры окружили Хоупа и внимали ему. Только капитан Хольт занял место наблюдателя на скале у входа в каньон.

Старый проводник любил потравить байки, особенно перед новичками в прерии. Он затушил остаток сигары о каблук потёртого сапога из красной замши, спрятал окурок в карман, громко высморкался и с важным видом сказал:

– Иной белый, чтоб ему подохнуть, будет хуже дикаря. У краснокожих хоть какие-то правила есть, пускай дикие, но правила. А среди нашего брата попадаются такие, которые и Библию-то вовек не раскрывали. Вот однажды нам с капитаном, – покосился он в сторону Хольта, – довелось попасть в лапы к бушхедерам[110], только чудо тогда и спасло мою шевелюру, – он снял запылённую широкополую шляпу и обнажил давно немытую и нечёсаную гриву. Запустив в неё пятерню, Хоуп потеребил волосы, точно проверяя, крепко ли держится то, что могло стать добычей врага, и неожиданно резко хохотнул: – А вот у моего друга капитана башка, как камень-голыш, ему терять нечего, ха-ха-ха!

– Неужели белые люди скальпируют белых людей? Это же дикость! – поёжилась Полина.

Хоуп засмеялся снова:

– Конечно, могут, мисс, прошу прощения. Если за скальп платят двадцать, а то и тридцать долларов, то, поверьте, неважно, кем и с кого он содран.

Полина чуть не расплакалась.

«Что за спектакль она разыгрывает?» – подумал Панчулидзев. Всегда отважная и решительная, она в последнее время вела себя, как обычная девица: то восторженно ахала и охала, то пугалась по всякому поводу…

– Мистер Хоуп, скажите, а что столкнуло вас с этими бандитами? Как вам удалось выпутаться? – спросил он.

Польщённый вниманием, Хоуп продолжал:

– Прерия, сэр, только кажется большой. Временами в ней становится так тесно, что двум мустангам не разойтись. Особенно когда запахнет золотом…

Он достал из кармана окурок сигары, раскурил его и многозначительно оглядел слушателей:

– Это случилось лет пять назад в Блэк-Хиллс или Паха Сапа, как зовут их сиу. Эти Чёрные горы для диких – священные. Там находится пещера Ветра, из которой праотец сиу и создатель всего сущего Уокан Танка выпустил в прерии бизонов, чтобы они кормили и одевали его детей. Дурь, конечно, полнейшая. Но краснокожие стерегут Паха Сапа, как волчица своих волчат. Чёрт бы побрал их самих и эти горы! Прошёл слух, будто бы в пресловутой пещере полно золотых самородков. Все, кто застолбил делянки на Монтане, кто мечтал о красивой жизни, устремились туда, включая, конечно, и нас с капитаном Хольтом. Сразу скажу, не многим посчастливилось вернуться. Кого-то нашли индейские стрелы, кто-то погиб от рук своих же перепившихся дружков. Нам с капитаном поначалу повезло: мы умело запутали следы и избежали преследования дикарей. Скажу больше, мы нашли эту пещеру… – Хоуп сплюнул на землю. – Проклятое золото, чтоб мне подохнуть. Лучше бы оно не попадалось нам на глаза…

Хоуп замолчал. Все с напряжённым вниманием ждали продолжения рассказа.

– Нет, мы не сделались с Хольтом врагами. Напротив, мы честно поделили найденное, набили седельные сумки самородками, спрятали то, что не смогли взять с собой. Обратно ехали очень осторожно. Но когда земли краснокожих остались позади, расслабились. Остановились у одной речушки и на радостях надрались, как сосунки, впервые приложившиеся к вымени. Захрапели, забыв обо всём. Проснулись связанными по рукам и ногам, а над нами ржут бродяги из банды Джесси Джеймса. Вам о чём-нибудь говорит это имя, мистер Пинкертон? – он метнул пытливый взгляд на сыщика.

Пинкертон мрачно кивнул.

– Так вот, – с ненавистью в голосе сказал Хоуп, – всяких мерзавцев встречал я, бродя по этим местам, но такого, как Джесси Джеймс видеть не доводилось. И уже, наверное, не придётся, чтоб мне подохнуть. Он не только забрал наше золото, но и захотел на потеху своей банде оскальпировать нас с Хольтом. Если бы не один славный малый, его, кажется, звали Джеймс Уикчер, нам с капитаном грифы давно выклевывали бы глаза.

Пинкертон, до этого упорно хранивший молчание, угрюмо заметил:

– Джеймс Уикчер – мой человек. Он шёл по следу Джеймса более тысячи миль, сумел проникнуть в банду, но, в конце концов, его разоблачили и убили А Джеймс снова ушёл. Теперь он – мой личный враг. Не успокоюсь, пока не отыщу этого шакала…

– Но почему вы, мистер Хоуп, не вернулись за оставшимся золотом? – спросил Несмит с нескрываемым интересом.

Хоуп с неохотой ответил:

– Когда Уикчер ночью развязал нам руки и дал коней, мы с Хольтом скакали не оглядываясь. Тогда и дали зарок никогда не возвращаться в Блэк-Хиллс. Золото сиу никому не приносит добра. Это проклятое золото, чтоб мне подохнуть…

– Но у вас, наверное, есть карта, указывающая, где клад? – Несмит с трудом сдерживал себя.

– Карта у меня здесь! – Хоуп постучал кривым пальцем себя по лбу. – Но сама нечистая сила не заставит нас с Хольтом рассказать, где оно. Не верите, так спросите у него самого, чтоб мне подохнуть!

Он вскинул на Пинкертона выцветшие, будто солью присыпанные, глаза:

– Верно ли говорят, мистер, что вы были знакомы с самим Авраамом Линкольном?

Пинкертон пожал плечами, не подтвердив, но и не опровергнув его слова.

– Скажите, правда ли, что вам выпала честь однажды спасти мистера президента?

Все уставились на Пинкертона.

– Мистер Пинкертон, расскажите об этом, – попросила Полина.

Её поддержали остальные.

Пинкертон не был столь искусным рассказчиком, как Хоуп, да и сама его профессия не располагала к разговорчивости. Всё же общими усилиями из него удалось выудить некоторые подробности истории, случившейся в шестьдесят первом году в Восточных штатах.

– В ту пору в Вашингтоне ещё не существовало военной разведки. Правительство Линкольна привлекало для этих целей все силы, в том числе и частные сыскные агентства, – Пинкертон медленно цедил слова, словно пробуя их на вес. – Директор железной дороги Филадельфия – Балтимор мистер Фелтон вызвал меня из Чикаго с группой сотрудников. «У нас есть основания подозревать, – сказал он, – что южане готовят диверсии на нашей дороге с целью отрезать правительство от северных штатов». В моей группе в ту пору был один молодой человек – Гарри Дэвис. Потомок старинной французской семьи, он готовился стать иезуитом и, надо заметить, обладал даром убеждения, свойственным им. Прожив в Новом Орлеане и других городах Юга, он хорошо изучил повадки и обычаи южан, был знаком со многими из них. Гарри Дэвису мы и обязаны успехом операции. Он вошёл в круг радикалов. Все они являлись убеждёнными сторонниками рабовладения и готовились выступить с оружием в руках. Один из этих молодцев по имени Хилл прямо заявил: «Если на меня падёт выбор, я не побоюсь совершить убийство Линкольна. Цезаря заколол Брут, а Брут был честным человеком. Пусть Линкольн не ждёт от меня пощады». Дэвис сообщил мне по секретному каналу, что в ближайшее время готовят покушение на президента. Уже намечено и место покушения – Балтимор. По сведениям Дэвиса, начальник тамошней полиции Кейн способствовал заговорщикам и принял в подготовке покушения самое деятельное участие. Он спланировал размещение полицейских в день приезда президента так, чтобы вокруг Линкольна могла собраться толпа зевак, а в ней – участники покушения. Произведя выстрел или нанеся удар кинжалом, они могли тотчас затеряться в толпе. На берегу Чесапикского залива ожидала лодка, чтобы отвезти их на быстроходный пароход. На нём убийцы могли бежать на Юг.

Пинкертон сделал паузу, давая возможность оценить важность сказанного. Но и без того его слушали с большим интересом.

– Одновременно сведения о заговоре поступили ко мне и из других источников, в том числе от Джона Кеннеди, начальника полиции Нью-Йорка, – продолжал Пинкертон. – С учётом этих сообщений условия поездки Линкольна из штата Иллинойс в Вашингтон мы изменили. По протоколу президент должен был выступать в Гаррисберге на банкете в его честь. Но, следуя нашим советам, он предусмотрительно покинул банкетный зал и проследовал к запасному пути, где уже стоял специальный поезд, состоявший из паровоза и одного вагона. Внезапный отъезд Линкольна был объяснён острым приступом головной боли. Для пущей убедительности я приставил к нему своего агента, девицу по имени Кет Уорн, выступавшую в роли сиделки. В этот же поезд сели и мы с Джоном Кеннеди и вооружённая охрана. Вперёд я выслал бригады специально подобранных рабочих, якобы для того, чтобы красить мосты. Эти люди могли стать нашим резервом в случае нападения на поезд в пути. На всех переездах, мостах и запасных путях также дежурили наши люди, снабжённые сигнальными фонарями. Все эти меры предосторожности оказались не напрасны. На одной из станций нам сообщили, что отряды рабочих-железнодорожников под руководством офицеров-южан подготовились и только ждут сигнала для разрушения железной дороги на пути президентского поезда. Но мы успели проскочить и до Балтимора добрались без происшествий. Нам предстояла одна непростая акция – по рельсам, предназначенным для конки, перетащить вагон президента на вокзал вашингтонского направления. Балтимор, переполненный мятежниками, мирно спал, не ведая о том, что происходит. А нам пришлось немного понервничать, так как поезд на Вашингтон опоздал на два часа. На следующее утро Линкольн был уже в безопасности…

– Президент, должно быть, наградил вас? – поинтересовалась Полина.

– Увы, мисс, сильные мира сего редко бывают благодарными, – и без того хмурое лицо Пинкертона стало ещё мрачнее. – Вскоре мы вовсе разошлись с мистером Линкольном.

– Как же так?

– Один случай открыл мне истинное лицо Авраама Линкольна. Мой друг и верный соратник Тимоти Уэбстэр, выполняя задание в стане южан, был схвачен. Его можно было спасти. Президенту всего-то требовалось отправить письмо к южанам с предложением обмена. Линкольн этого не сделал, и Уэбстера повесили. После этого я отказался руководить разведкой Штатов и подал в отставку…

– Но, мистер Пинкертон, возможно, останься вы на своём посту, президента бы не застрелил этот предатель Бус…[111] – вставил слово Несмит.

Пинкертон не успел ответить. Раздался предупредительный свист Хольта. Хоуп вскочил и затоптал тлеющий костерок, сделав знак – не шуметь.

Все схватились за оружие и замерли в томительном ожидании. Прошло не менее получаса, пока Хольт спустился к ним:

– Grosser Skandal![112] – сказал он на родном языке и добавил по-русски, адресуясь Панчулидзеву, к которому питал необъяснимую симпатию. – Нас немноко мокли убифать, княс…

Точно речь шла о каком-то пустяке, Хольт рассказал, что, оглядывая окрестности в подзорную трубу, заметил нескольких всадников. Судя по перьям в волосах и боевой раскраске, это были разведчики огаллалов. Они заметили след дилижанса, стали совещаться. Но по следу не пошли, очевидно, куда-то спешили.

– И куда чёрт понёс этих краснокожих разбойников? – спросил Хоуп.

Хольт, подумав, ответил по-английски:

– Они поскакали на северо-восток, в сторону Солт-Лейк-Сити, старина. Сдаётся мне, за этими вонючими скунсами идёт большой отряд. Не иначе как они задумали атаковать город, а то вряд ли отказались бы от такого лакомого куска, как наш дилижанс…

– Ну, не такой уж мы и лакомый кусок. Четверо вооружённых мужчин… И одна неотразимая женщина… – Несмит вложил кольт в кобуру.

– Коль скоро огаллалы видели наш след, оставаться здесь небезопасно. Они идут к Солт-Лейк-Сити, значит, нам там делать нечего. Мы, господа, – объявил Хоуп своё решение, – двинемся южнее и выйдем к железной дороге уже за городом.

…Три следующие ночи Хоуп вёл дилижанс, делая частые остановки и проводя пешую разведку. Что он узнавал во время своих вылазок, для пассажиров оставалось тайной. Только раз Хоуп проговорился:

– Огаллала много, чтоб мне подохнуть, несколько сот. Прошли они дня за два до нас. Песок в прерии хранит следы долго, но не дольше, чем три дня. А следы, что я видел, полустёрлись. Это следы мустангов. У них нет подков. И на помёте остался след от мокасин. Значит, это не дикий табун, а конница огаллала.

На следующей днёвке Хольт заметил кавалерийский разъезд. Он вышел из укрытия и подал знак всадникам, приглашая приблизиться.

Они влетели в лощину, где укрывались дилижанс с путешественниками, волоча за собой тучу бурой пыли.

У дилижанса спешились. Хмурые лица с недельной щетиной, задубевшие на солнце и ветру, покрывала мелкая песчаная крошка цвета красного перца. Суконные мундиры колом стояли от пыли и въевшейся соли. Только в отдельных местах угадывался истинный цвет формы – синий. Двое кавалеристов принялись разминать сведённые судорогой ноги, ослаблять подпруги у измученных коней. Третий подошёл и представился Несмиту, приняв его за главного:

– Лейтенант Джим Граттен, 18-й пехотный полк. Приветствую вас, мистер. С кем имею честь говорить?

Несмит назвал себя и присутствующих, рассказал о цели путешествия.

Лейтенант оглядел путников, задержался взглядом на Полине.

– Скажите, лейтенант, как нам лучше и скорее выйти к железной дороге? – спросил Несмит. – И хотелось бы при этом не нарваться на индейцев….

Хоуп и Хольт насупились, мол, и без подсказок всякого молокососа выведут дилижанс куда следует.

Лейтенант простодушно пустился в объяснения:

– Если вы двинетесь на юго-восток, то миль через пятьдесят точно упрётесь в поезд. Он стоит вторые сутки под охраной нашего конвоя. Дикари разобрали несколько сот ярдов пути, и поездная бригада вряд ли справится с ремонтом раньше завтрашнего утра. Но нужно быть осторожнее, вокруг так и шныряют эти краснокожие… – лейтенант извинился, сославшись на необходимость срочно скакать в форт Бойс за подмогой.

– Это необходимо на случай, если дикари всё же предпримут атаку на поезд, – сказал он и, приложив два пальца к козырьку кепи, вскочил в седло и с места пустил коня в галоп.

К «большой дымящейся змее», как по-индейски назвал поезд Хоуп, подъехали ещё до рассвета.

Вдоль состава горели костры.

– Глупая неосторожность, равная безрассудству, – пробурчал Хоуп. – Какой дурак разложил огонь так близко к вагонам?

Костры и впрямь освещали вагоны и часовых подле них лучше, чем прерию вокруг. Отличная мишень для нападающих и минимум обзора для караульных. Словно подтверждая это, часовой заметил дилижанс только тогда, когда до состава оставалось рукой подать.

Хоуп представился и спросил, где начальник поезда.

– Инженер в пятом вагоне, – отозвался часовой простуженным голосом и снова скукожился на холодном ветру.

В пятом вагоне инженера не оказалось. Кондуктор отослал их в голову состава, где шли ремонтные работы.

– Свободных мест в вагоне нет, господа, – вскричал он, увидев, что с дилижанса Хоуп и капитан Хольт снимают чемоданы.

Однако блеснувший в руке Несмита золотой доллар сделал его более сговорчивым. Кондуктор даже помог занести вещи в вагон, провёл туда Полину и её спутников.

Вагон внутри освещался двумя тусклыми масляными фонарями. Он был классом ниже, чем тот, на котором они выехали из Сакраменто. Два ряда жёстких деревянных кресел стояли по обе стороны от длинного прохода. Сиденья забиты, в основном, бородатыми и угрюмыми мужчинами, все вооружены ружьями и револьверами. В вагоне стоял терпкий запах мужского пота и дурно пахнущего варева.

«Должно быть, мормоны», – подумал Панчулидзев, оглядывая новых попутчиков.

Кондуктор отыскал в углу одно местечко и устроил туда Полину. Она с недоверием поглядывала на окружающих. Панчулидзев, как верный страж, встал рядом с нею, но Хоуп и Хольт стали прощаться, и он вышел вслед за ними. Вдоль состава, кутаясь в одеяла, прогуливалось три солдата с ружьями.

– Мистер Хоуп, – напоследок спросил Панчулидзев старого проводника, – скажите, где обещанная охрана?

Хоуп переглянулся с Хольтом:

– Остальные паровоз охраняют, сэр.

– Зачем?

Хольт ещё раз продемонстрировал знание русского языка:

– Краснокоший – софсем дикий лють. Парофозный трупá ворофать. Думать, парофос умирать бес трупа.

Подошёл Несмит:

– Мистер Хольт абсолютно прав. Если поезд останавливается в прерии, основные силы всегда стягивают к локомотиву. Индейцы ведь борются с паровозами, как с живыми существами – крадут запчасти и прячут, пускают в паровой котёл стрелы. Надеются, что так им удастся победить этого диковинного зверя.

Хоуп громко высморкался:

– Теперь краснокожие стали умнее. Они разбирают рельсы и сразу же расстреливают паровозную бригаду… – он посмотрел в начинающее светлеть небо. – Вообще-то, господа, мы сделали своё дело, и нам пора. Хорошо бы успеть добраться до ближайшей укромной лощины.

Несмит достал кошелёк и расплатился с проводниками. При этом он не преминул маленьким карандашиком сделать пометку в своём блокноте. Панчулидзев скорчил гримасу: «Нашёл где вести бухгалтерию!»

Хоуп спрятал деньги за пазуху, крепко по очереди стиснул жилистой дланью руки Пинкертону, Несмиту и Панчулидзеву. Хольт обнял бывших пассажиров. Особенно трогательно простился с Панчулилзевым. Проводники забрались на облучок, и дилижанс укатил.

Глядя ему вослед, Несмит сказал:

– Пойду к локомотиву, узнаю, когда отправление.

– И я с вами, мистер Несмит, – Пинкертон поправил ремень с кобурами двух длинноствольных кольтов.

Они пошли к голове состава.

Панчулидзев, оставшись один, поднялся на площадку вагона. Тут же из него вынырнула Полина:

– Там такой ужасный запах, князь. Мне стало дурно, – сказала она. – S'il vous plait[113], давайте постоим здесь.

– Это, должно быть, опасно в нынешних обстоятельствах…

– Ну что вы заладили: опасно да опасно? Хотя бы вы не наводите панику! – начала сердиться Полина.

– Что ж, если вам так угодно, мадемуазель, давайте подышим воздухом прерий…

Они долго стояли, опершись на деревянные перила, вглядываясь в сереющую даль и вслушиваясь в мерные удары железом по железу, – ремонтники усердно восстанавливали путь. Внезапно удары стихли. Стало слышно, как, потрескивая, догорают сучья в ближнем костре.

Где-то поблизости гортанно вскрикнула утренняя птица. Через мгновение ей отозвалась другая. И снова наступила тишина, прерываемая только паровозным пыхтеньем, треском костра да поскрипыванием камешков под каблуками часового.

Панчулидзеву вдруг померещилось, что под вагоном кто-то крадётся. Он свесился с подножки, посмотрел вдоль состава и ничего не увидел.

– Что там, князь? – спросила Полина.

Выпрямившись, он улыбнулся Полине, мол, всё в порядке. И тут раздался резкий свистящий звук, глухой удар, и часовой у соседнего вагона рухнул ниц. В голове его торчал томагавк.

– Берегись! – крикнул Панчулидзев и резко притянул Полину к себе.

В стену вагона, где только что стояла Полина, со звоном вонзился ещё один боевой топор. Словно из-под земли раздался дикий и многоголосый вопль, от которого кровь застыла в жилах.

Панчулидзев едва успел втолкнуть в вагон побледневшую Полину, затворить за собой дверь, как вокруг загремели выстрелы. По стенам вагона и по обитой железом двери зацокали пули и стрелы.

Мужчины в вагоне заняли позиции возле окон и безо всякой команды открыли ответную стрельбу из револьверов и ружей.

– Боже, там же Джон! – вскричала Полина и бросилась к дверям. Панчулидзев силой усадил её на пол, сказал в сердцах:

– Ничего с вашим Джоном не станется, мадемуазель! Он же мужчина! Прошу вас, не поднимайте головы. Всё будет хорошо! – он достал из кобуры кольт и взвёл курок.

Сам бой Панчулидзев не запомнил. Врагов он так и не увидел. Просто стоял у окна и стрелял из кольта в сторону прерии. В мгновение ока разрядил весь барабан. Снова зарядил его и снова выпустил пули в белый свет. Осколком разбитого стекла ему поранило лоб, но он не заметил и этого.

Когда в перестрелке возникла пауза, Полина потянула его за рукав. Он склонился к ней и услышал сдавленный шёпот:

– Князь, голубчик, если они ворвутся, убейте меня. Я сама не смогу… Я не хочу попасть к ним в руки… – губы у Полины побелели, глаза смотрели с решительным отчаянием. Она протянула Панчулидзеву свой миниатюрный револьвер…

Он тяжело опустился рядом с ней на пол, сжал руку:

– Не бойтесь, мадемуазель, я никому не дам вас обидеть! – сказал он, невольно веря своим словам. «Надо же, а в Сибири она вела себя куда смелее…» – Панчулидзев взял револьвер у Полины и спрятал в свой карман, боясь, чтобы она не наделала глупостей.

– Вы ранены, князь, у вас кровь… – запоздало заметила Полина и приложила к его лбу платок.

Снова раздались боевые крики индейцев. Стрельба переместилась в хвост состава. Выстрелы хлестали, как бич погонщика. Словно проснувшись, зачастила скорострельная картечница Гартлинга.

Внезапно наступила звонкая тишина. В вагоне напряжённо вслушивались, не зная, чего ждать.

В вагон заскочил Несмит. Он сразу бросился к Полине. Убедившись, что она цела и невредима, громко, чтобы слышали все, сообщил, что индейцы отступили, что прибыли кавалеристы, та самая подмога, за которой ускакал лейтенант Граттен. Подмога, конечно, несколько запоздала, но эскадрон тут же пустился в погоню за индейцами, лишая их возможности снова напасть на поезд. Но главным было известие, что путь восстановлен и сейчас дадут отправление.

Пассажиры обнимались и поздравляли друг друга со счастливым исходом.

Впрочем, не все смогли встретить этот день в добром здравии. В составе оказалось четверо убитых и около десятка раненых. Поэтому радостные возгласы смешались с плачем тех, кто потерял друга или родственника. Звучали гневные проклятья в адрес краснокожих.

Полина вместе с другими женщинами делала раненым перевязку, выметала битые стёкла из вагона. Она занималась этим усердно и безропотно, как истая сестра милосердия.

Объявили отправление. Все, объединённые только что пережитым, расселись по местам.

Полина тихо, чтобы не слышали другие, прошептала:

– Кажется, теперь мы квиты, князь…

– О чём вы, мадемуазель? – Панчулидзев бережно взял её за локоть.

– Вы сегодня спасли мне жизнь, как однажды вам я… Mersi boky[114], князь, теперь вы мне ничего не должны… – она осторожно высвободила руку и, кутаясь в пелерину, стала смотреть в окно.

Панчулидзев не стал продолжать разговор. Все слова показались ему сейчас лишними и заурядными. Они не выражали даже малой толики того, что он чувствовал. Он думал о своих непростых отношениях с Полиной, о том, что, несмотря на гордость, согласился бы оставаться её вечным должником, что готов ещё тысячу раз заслонить её от любой беды, лишь бы вернуть её любовь. Вернуть, чтобы вместе с любовью снова обрести надежду на победу добра над злом, веру в нерушимую правоту заповеди «ищите и обрящете».

Вашингтон в пору цветенья радует глаз. Словно в обжитом уголке старушки Европы, благоухают ухоженные сады и прекрасные оранжереи. Зеленеют роскошные парки и геометрически точно рассчитанные скверы. Сверкают на солнце струи многочисленных фонтанов и большие витрины магазинов. А ведь городу нет ещё ста лет, и столицей Северо-Американских Соединённых Штатов он стал только в 1800 году.

Панчулидзев вдоволь наглотался едкого паровозного дыма по дороге от Юты до Миссисипи и успел насмотреться на убогие домики фермеров, на грязные фабричные кварталы Чикаго и Цинциннатти. Теперь он полной грудью вдыхал весенние ароматы и любовался окружающими его красотами, размышляя, что после дикой прерии, где, слава Богу, остался живым, к цивилизации относишься с большим почтением.

С опрятного вашингтонского вокзала ехали в лакированном, блестящем фиакре. К Несмиту вернулась его обычная самоуверенность. Он ослепительно улыбался, расхваливал Полине американскую столицу и вдруг спросил Панчулидзева:

– Вы слышали что-нибудь об иллюминатах, князь?

– Не приходилось. Но могу предположить, что это какая-то секта.

– О, нет! Это не секта, а особый орден, основанный немецким профессором Адамом Вейсхауптом в 1776 году в Ингольштадте. Первоначально Вейпсхаут рассчитывал создать орден на основе старых масонских традиций, однако позднее счёл «тайны» традиционных масонов слишком доступными для непосвящённых и лишёнными серьёзного содержания. И создал новое масонство.

– И какие цели преследовал Вейсхаупт? – смешался Панчулидзев. В записках Мамонтова масонские ордена были окружены ореолом таинственности. И Панчулидзев не был готов к тому, что Несмит открыто заговорит о масонах.

– Ну, официально целью иллюминатов было объявлено совершенствование и облагораживание человечества путём строительства нового Иерусалима. А фактически Вейсхаупт использовал свою организацию для распространения и популяризации либеральных идей. Он утверждал, что естественный человек по природе своей не является плохим – дурным его делает окружение и, в частности, религия, государство, внешние влияния.

Панчулидзев не сразу нашёлся, что сказать:

– А я с вашим профессором не согласен. Полагаю, что характер человека невозможно исправить никаким воспитанием, как бы ни убеждали нас в противном наследники Песталоцци или этот ваш Вейсхаупт… Конечно, можно научить человека носить приличную маску, но сущность человеческая остается прежней – греховной и страстной.

– Я и не настаиваю, а только излагаю вам позицию профессора. Его идеи в Америке и сегодня весьма авторитетны. Неужели это вам не известно, князь?

Полина тут поддакнула:

– Продолжайте, продолжайте, Джон. А вы, князь, как всегда умничаете! Прошу вас, перестаньте и, пожалуйста, не перебивайте!

– Таким образом, по мнению профессора, – продолжал Несмит, – если человек будет освобождён от давления общественных институтов и начнёт руководствоваться исключительно холодным рассудком, то проблемы морали отпадут сами собой.

– Простите, но как же совесть? В конце концов, как же страх Божий? – не сдавался Панчулидзев.

– Это всё старые догмы. Может быть, в Старом Свете они ещё и кажутся нерушимыми, а у нас идеи Вейсхаупта оказались очень кстати и во многом легли в основу нашего государства. Президенты Вашингтон и Джефферсон открыто заявляли о своих симпатиях лично Вейсхаупту и к созданному им ордену. Более того, говорят, что оба президента сами были иллюминатами. И архитектора для будущей столицы нашли в своей среде.

Панчулидзев почувствовав себя не в своей тарелке. Для него масоны по-прежнему оставались чем-то вроде чернокнижников, нигилистов, врагов православия и монархии. Одно упоминание о них в России повлекло бы полицейское преследование.

Несмит говорил о таинственном ордене как о чём-то само собой разумеющемся и, похоже, не испытывал при этом никакого страха:

– Обратите внимание, господа, сколько масонских знаков вокруг. Звёзды, колоны, пирамиды, Всевидящее Око… На каждом приличном строении Вашингтона они есть в том или ином виде. Проектируя город, Пьер Шарль Ланфан – архитектор Вашингтона, постарался, чтобы символы таинственного ордена были запечатлены не только в орнаментах строений, но и в очертаниях улиц, площадей и скверов.

Панчулидзев крутил головой, силясь отыскать все эти знаки на фасадах домов. Красоты Вашингтона стали казаться ему совсем не такими привлекательными, город приобретал некие зловещие и враждебные черты…

Полина, напротив, искренне восхищалась всем, о чём рассказывал Несмит.

– И где же эти знаки?

– Представьте, мисс, карту Вашингтона. На ней Капитолийский холм со зданием Конгресса, Белый дом, виллы сенаторов Керри, Рассела, Шелдона образуют очертание Всевидящего Ока – главного символа ордена Вейсхаупта, а окружающие их кварталы – пирамиду. В планировке улиц тоже без особого труда можно найти несколько звёзд и треугольников… Скажу вам больше, символы иллюминатов есть и на наших государственных атрибутах. Скажем, золотые звёзды на флаге и гербе. А на обратной стороне государственной печати Северо-Американских Соединённых Штатов – изображение недостроенной пирамиды со Всевидящим Оком. Пирамида окружена латинскими надписями «Annuit Coeptis» и «Novus Ordo Seclorum»…

– «Время начал» и «Новый вековой порядок»… – машинально перевёл Панчулидзев.

– Совершенно верно. Правда, первую фразу переводят ещё как «Он содействовал нашим начинаниям». Думаю, эти слова можно напрямую отнести не только к Вейсхаупту, но и к основателям Штатов. Есть ещё один аргумент в пользу этого. В основании пирамиды на Большой печати указана дата: «MDCCLXXVI – 1776». Но ведь это не только год принятия Декларации Независимости нашей страны, но и время основания «Общества баварских иллюминатов».

– Не поверю, чтобы тайное общество так себя демонстрировало, – покачал головой Панчулидзев: – Какие же тогда могут быть у него тайны?

– Не всё очевидное так очевидно, князь. Некоторые тайны лучше всего хранить, являя их миру. Особенно если главные члены тайного общества и составляют верховную власть в государстве. Скажите, мисс, – обратился он к Полине, – какой главный символ власти? – сам ответил: – Деньги! Конечно же, деньги! Так вот все знаки ордена иллюминатов можно увидеть и на наших деньгах, – Несмит извлёк из кошелька однодолларовую купюру. – Смотрите сами, господа…

Полина повертела в руках банкноту и передала Панчулидзеву. Он уставился на купюру, словно увидел впервые. Всё было точно так, как говорил Несмит, – символика иллюминатов украшала обе стороны купюры.

«Но зачем он мне рассказывает о масонах? Всё это похоже на провокацию… Наверное, Полина разболтала ему что-то про Николая… Или здесь, в своей столице, Несмит даёт мне понять, что ему бояться нечего?» – Панчулидзев вдруг заметил на мизинце Несмита золотую печатку с треугольным черным камнем в центре. Его пронзила догадка.

– Вы рассказываете обо всём этом с такой уверенностью, как будто сами – масон…

Несмит рассмеялся:

– Нет, дорогой князь, я – не масон, я – бизнесмен.

– А разве в Америке это не одно и то же?

Несмита это утверждение рассмешило ещё больше. Вслед за ним заливисто рассмеялась Полина.

Панчулидзев посмотрел на них с недоумением, не понимая, что такого смешного он сказал, и продолжал настаивать:

– И всё же, сэр, ответьте мне на мой, может быть, наивный вопрос прямо: вы – член ордена иллюминатов?.. Коль скоро вы обо всём говорите столь откровенно, должно быть, и членство в вашем ордене – вовсе не тайна…

Несмит резко оборвал смех и сказал назидательно:

– Признавший себя масоном публично, князь, уже по одному этому обстоятельству больше таковым не является, – и до самого отеля не проронил больше ни слова.

…Они устроились в роскошном отеле «Уиллард» на центральной Пенсильвания-авеню. Три номера располагались на втором этаже. При этом номер Полины, как будто случайно, оказался между номерами Несмита и Панчулидзева.

Расставшись с попутчиками, Панчулидзев, даже не распаковав чемодан, отправился по адресу, полученному от Остен-Сакена. После всего услышанного от Несмита о масонах, он счёл лучшим сначала поговорить с Николаем Мамонтовым с глазу на глаз.

Дом, где снимал квартиру Мамонтов, оказался в десяти минутах ходьбы от отеля, чуть в стороне от величественного Смитсоновского замка и Национальной библиотеки.

Отыскав двухэтажный особнячок, Панчулидзев с замиранием сердца дёрнул за шнур серебряного колокольчика. Открыла дверь чернокожая горничная в накрахмаленном переднике и чепце.

Панчулидзев спросил её о мистере Мамонтове. Горничная ответила, что не знает такого и спросит у хозяйки. Она пригласила Панчулидзева войти, приняла у него шляпу и трость.

В уютной небольшой гостиной вскоре появилась обаятельная, улыбчивая старушка в старомодном платье с шуршащим кринолином, в таком же, как у горничной, накрахмаленном чепце, из-под которого виднелись седые кудряшки.

Панчулидзев представился. Старушка назвала себя миссис Картер.

– Да, мистер Мамонтоф жил у нас, – смешно выговаривая фамилию друга, сказала она. – Он был очень хороший постоялец: скромный и чистоплотный. И главное, не водил женщин. За полгода – ни одной! – тут она по-пуритански сложила руки на груди. Однако спустя мгновение рассмеялась. – Ах, о чём это я? Такой красавец, этот ваш Мамонтоф. У него такой грустный и глубокий взгляд. Чувствуется, что он из хорошей семьи. Очень, очень обидно, что он так и не успел познакомиться с моей внучкой. Мисс Эн, она тоже такая милочка, такая душка, и всё ещё не нашла себе жениха…

– А где же теперь Николай? Где Мамонтов? – Панчулидзеву не терпелось скорее узнать о друге.

Миссис Картер развела руками:

– Я сама очень удивилась, когда узнала, что он уезжает. Ничего не предвещало этого отъезда. Он так быстро собрался и так поспешно уехал, словно за ним гнались. Правда, не стану гневить Господа, мистер Мамонтоф отдал мне все причитающиеся за квартиру деньги, и даже заплатил немного вперёд… Ничего худого о нём сказать не могу. Очень воспитанный молодой человек… – видно, что старушке и впрямь было жаль потерять такого жильца.

– Но куда он уехал и надолго ли, миссис Картер?

– Об этом я ничего не знаю, мистер…

Панчулидзев вышел на улицу в полной растерянности: все его мечты встретиться сегодня с Николаем лопнули, как мыльный пузырь. Он побрёл в сторону парка, терзаемый мыслями, куда так стремительно уехал его друг.

В парке было чисто. Платаны и дубы давали прекрасную тень. Дорожки посыпаны мелким гравием, хрустящим под башмаками. Панчулидзев, погружённый в свои думы, не заметил, как прошёл через весь парк и оказался на берегу городского канала. Вода в нём была грязной и с тяжёлым, неприятным запахом. Сразу за каналом начинались кварталы бедняков. Низкие, грязные лачуги, кучи отбросов. Между ними сновали люди в лохмотьях. Над некоторыми домами и в яркий день горели красные фонари…

Всё это разительно отличалось от парадного Вашингтона, с его музеями, театром, университетом, блестящими витринами дорогих магазинов… Словом, эта часть американской столицы была не похожа на город, который так истово восхвалял Несмит.

Панчулидзев, конечно, и прежде видел, в каких условиях живут бедняки. И в Санкт-Петербурге, и в Москве ему доводилось бывать в трущобах. Но нигде разница между ними и районами для состоятельных горожан не была столь резкой и очевидной, как здесь.

Панчулидзеву пришли на ум недавние выспренние слова Несмита: «Вашингтон строился исходя из понимания, что в будущем на этом континенте появится великая нация – американцы, перед которыми откроются такие возможности, каких до этого не было ни у одного народа… У великой Америки должна быть великая столица!»

«Да, великая столица. Но для кого? Только для тех, кто богат. Да для эмигрантов всех мастей, для кого слово «Отечество» – пустой звук. А является ли Вашингтон такой столицей для этих влачащих нищую жизнь несчастных, для миллионов чернокожих, продолжающих поливать потом землю своих недавних рабовладельцев, для индейцев, которых истребляют только потому, что их исконные земли кому-то пришлись по вкусу?..» – от этих мыслей муторно сделалось у Панчулидзева на душе. Нечто похожее испытал он тогда, когда над бывшей Русской Америкой взвился звёздно-полосатый флаг Штатов.

«Вот тебе и теория иллюминатов о всеобщей гуманности, – глядя на трущобы и снова мысленно сравнивая их с блестящими центральными кварталами, подумал он. – Уж не за такой ли новый вековой порядок для будущего человечества ратуют члены тайной общины, вызывающей у Несмита такое восхищение? Только где же их хвалёная гуманность? Где справедливость? Что за государство всеобщего благоденствия они собираются построить? Может быть, всё же правы те, кто считает главной задачей масонства полное уничтожение любой государственности, религии и общества как таковых? Неужели эти иллюминаты и правда – такая сила, против которой ничего сделать нельзя? Может быть, потому Николай Мамонтов и предпочёл за лучшее скрыться, уехать из этого города масонов, что убедился в этом?»

Панчулидзев мог согласиться со всеми мыслимыми и немыслимыми предположениями, кроме одного – что его друг Николай Мамонтов струсил.

Панчулидзев ничего не сказал Полине о своём визите на квартиру Мамонтова. Он не сказал, а Полина о своём кузене даже не вспомнила.

Она вообще в последнее время была занята больше собой и своим здоровьем. То жаловалась на мигрень, то её лихорадило. То она отказывалась есть, то у неё просыпался такой аппетит, словно её год не кормили.

Куда-то исчезли присущая ей резкость, порывистость движений, походка стала более плавной и женственной. Она внезапно полюбила долгие, медленные прогулки по парку и многочасовые сидения на скамеечке с зонтиком в руке.

Панчулидзева она снова перестала замечать. Говорила с ним односложно, нередко просто пропускала мимо ушей его слова. Он, хотя уже и привык к её взбалмошности, всё же не мог не подивиться новым переменам. Утешало Панчулидзева только одно: Несмит рядом с нею бывал ещё реже, чем он сам. Он был занят своим бизнесом, таинственным и непостижимым для посторонних.

Не осталось для Панчулидзева незамеченным, что Полина была так же холодна с Несмитом, как с Панчулидзевым. И это не могло не радовать его.

Заговаривать с Полиной о Мамонтове Панчулидзев не стал, хотя очень нуждался в добром совете, как ему поступить. Перебирал в уме разные варианты дальнейших действий. С одной стороны, боялся совершить опрометчивый шаг. С другой – понимал, что нельзя и дальше сидеть сложа руки. Первой на ум пришла простая и, казалось бы, наиболее разумная идея: разузнать о Мамонтове по месту службы, то есть в российском представительстве. Но Панчулидзев понимал, что это надо сделать так, чтобы не наломать дров и не навредить ни другу, ни себе.

Идти к чрезвычайному посланнику – барону Стеклю, учитывая то, что поведал о нём в своих записках Мамонтов, было бы большой оплошностью. Значит, надо получить известие о Николае от другого лица, служащего в представительстве.

Выбор был невелик. Панчулидзев вспомнил, как в Сан-Франциско Остен-Сакен рассказывал ему о секретаре посольства Владимире Александровиче Бодиско.

Его отец, бывший поверенный России в Штатах, тайный советник Александр Андреевич, слыл личностью легендарной и большим патриотом России. Хотя и ходили слухи, что в молодости он был по-мужски неравнодушен к своему начальнику инженер-генералу фон Сухтелену и женился только для отвода глаз, уже будучи в очень преклонных годах, на шестнадцатилетней американке Гарриет Билл Уильямс. Однако, по словам того же Остен-Сакена, с момента назначения его чрезвычайным посланником и полномочным министром в Вашингтоне в 1837 году и до конца своих дней он верно проводил российскую государственную политику на американском континенте. Много сделал для сохранения дружественных связей с Соединёнными Штатами как традиционным союзником Российской империи и единственным политическим другом, на которого можно положиться в борьбе с Великобританией и Францией. В развитие этого направления посланник неоднократно предлагал ещё Государю Николаю Павловичу поделить с Северо-Американскими Соединёнными Штатами территорию в ту пору ничейной Калифорнии.

Владимир Андреевич был старшим из пяти детей Бодиско, родившихся от неожиданно счастливого брака с Гарриет Уильямс. Отец оставил ему в наследство не только важный дипломатический пост, солидный банковский счёт, но и разветвлённые связи в вашингтонской политической и финансовой верхушке.

Взвесив всё, что он знал о секретаре посольства, Панчулидзев решил обратиться именно к нему. Владимир Александрович Бодиско, несомненно, должен был знать, где сейчас находится Мамонтов. А патриотические традиции, завещанные ему покойным отцом, внушали некоторую уверенность, что секретарь отнесётся к нему, по меньшей мере, доброжелательно.

Улучив момент, когда Полина поехала в открывшийся недавно магазин товаров для дам, Панчулидзев отправился в российское представительство.

Посольский особняк, построенный в неогреческом стиле, с колоннами и портиком, находился неподалёку от Лафайет-сквер на Шестнадцатой улице. Панчулидзева провели в кабинет к Бодиско.

Бодиско оказался совсем молодым человеком, лет на пять моложе самого Панчулидзева. Черноволосый, высоколобый, довольно полный и осанистый, он, по последней американской моде, носил пышные чёрные усы и смоляные бакенбарды, едва не сходившиеся на округлом подбородке с заметной ямочкой. «Для солидности», – оценил растительность на лице секретаря Панчулидзев.

Шёл послеобеденный час. Бодиско сидел в глубоком кресле и курил толстую дорогую сигару. На низком столике перед ним лежал ворох бумаг, которые он лениво переворачивал, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу в виде кашалота. Ноги секретаря в модных лакированных штиблетах, опять же на американский манер, были закинуты на стоящий рядом пуфик.

Завидев посетителя, он тяжело поднялся навстречу. Панчулидзев смог рассмотреть всю его грузную не по летам фигуру. На секретаре был тёмно-зелёный дипломатический мундир с суконным воротничком и обшлагами вишнёвого цвета, с двумя рядами белых пуговиц. Из-под расстегнутого мундира выглядывал довольно легкомысленный белый жилет с золотой цепью от часов посредине.

Панчулидзев представился. Бодиско долго и придирчиво, как офицер таможенной службы, разглядывал его паспорт, и только после этого назвал себя. Он предложил гостю стул, сел напротив, и они заговорили по-французски, так как Панчулидзев сослался на плохое знание английского, а секретарь русского представительства едва-едва владел родным языком своего отца.

Вначале разговор не складывался. Оба собеседника говорили осторожно, как будто прощупывая друг друга.

Прежде всего Бодиско поинтересовался целью приезда князя в Вашингтон.

– Для ознакомления с достопримечательностями. Я, сударь, два года как получил наследство и теперь путешествую по миру… – Панчулидзев старался говорить как можно непринуждённее и увереннее.

Слова о полученном наследстве произвели на секретаря благоприятное впечатление.

– О, у нас есть что посмотреть. Вашингтон – чудесный город! – согласился он. – Что ещё вам, ваше сиятельство, удалось повидать на нашем континенте?

От Панчулидзева не ускользнуло, что и Вашингтон, и американский континент Бодиско называет «своим».

Панчулидзев рассказал, что был на Ситхе и в Сан-Франциско, особо упомянул о своём близком знакомстве с Остен-Сакеном, сделав упор на то, что именно поверенный и рекомендовал ему обратиться к Бодиско в случае возникновения каких-либо трудностей.

Упоминание о бароне Остен-Сакене было воспринято Бодиско благосклонно. Он отпустил в адрес барона несколько комплиментов, назвав его подающим большие надежды дипломатом, и принялся нахваливать Панчулидзеву красоты американской столицы. Долго и вдохновенно говорил о перспективах её расширения в скором будущем. Дал рекомендации, какие пьесы Панчулидзеву необходимо посмотреть в театре Форда, том самом, где в шестьдесят четвёртом году был смертельно ранен президент Линкольн и где сейчас выступает знаменитая труппа Барнума из Нью-Йорка. Посоветовал, какие музеи следовало бы посетить в первую очередь. Словом, вёл себя так же, как Несмит в первый день пребывания в Вашингтоне.

Панчулидзев многое из того, о чём рассказывал Бодиско, уже знал. Но согласно кивал и старательно делал вид, что ему крайне интересно. При этом его не покидала мысль, что, кажется, он в очередной раз серьёзно ошибся, полагая найти во Владимире Александровиче Бодиско патриота России. Конечно, молодой секретарь – патриот, только родины своей матери, а не отца.

– Обратите внимание на особняк сэра Фрэнсиса Престона Блэра, он расположен рядом с нами. Этот Блэр – величайший американский газетный магнат. Газета Блэра – главный рупор администрации президента Джонсона. Но, заметьте, сколотил свой капитал Блэр вовсе не на том, что своевременно печатал протоколы Конгресса, он вкладывая деньги в вашингтонскую недвижимость… Кстати, дом Блэра раньше принадлежал генералу Роберту Ли, тому самому, что отказался возглавить армию северян и стал героем у южан. Чуть подальше стоит ещё один знаменитый особняк – Декатур-хаус. В этом доме жил коммодор Стивенс Декатур, основатель американского военного флота. Здесь же когда-то размещался один из русских посланников барон фон Сероскерен… – Бодиско вещал так ещё около четверти часа, пока, посчитав, что добросовестно исполнил свой долг гостеприимного хозяина и вашингтонского старожила, не спросил:

– Чем же я могу служить вам, князь? Ведь не для того же, чтобы поговорить о Вашингтоне, вы удостоили меня вашим визитом?

Панчулидзев хотя и ждал этого вопроса, но всё равно оказался не готов к нему.

– Я, сударь, знаете ли, случайно узнал, что у вас в представительстве служит друг моего детства – Николай Михайлович Мамонтов. Не могли бы вы подсказать, где мне его разыскать? – он прямо поглядел в чёрные, как южная ночь, глаза секретаря.

Бодиско при упоминании имени Мамонтова напрягся, и это успел заметить Панчулидзев. Но дипломатическая школа помогла секретарю справиться с волнением:

– Вы знаете, князь, сейчас господина Мамонтова нет в Вашингтоне, – выдержав паузу, вальяжно произнёс он, хотя лицо у него невольно приобрело такое же настороженное выражение, как в первые минуты беседы.

– А позвольте полюбопытствовать, где Николай Михайлович сейчас? Когда он вернётся в Вашингтон? – как можно невиннее спросил Панчулидзев.

– Я этого вам сказать не могу, ваше сиятельство.

– Отчего же?

– Увольте меня, князь, это – служебная тайна… Я не вправе её разглашать… – Бодиско приподнялся, давая понять, что не намерен дальше продолжать беседу. Бакенбарды у него распушились, придавая лицу сердитое выражение. Он демонстративно дважды вынимал часы на золотой цепи, смотрел на время.

Панчулидзев сделал вид, что не замечает этого.

– Ну какая тайна может быть от друга детства и русского князя? – продолжал он разыгрывать простака. Раньше Панчулидзев не замечал в себе артистических наклонностей и всегда недолюбливал лицедеев, но тут решил не отступать и разузнать о Мамонтове всё, что возможно. Столько вёрст и миль оставил он за спиной, пережил столько всяких опасностей, чтобы теперь вот так уйти ни с чем?

Бодиско продолжал упорствовать, мол, секретная миссия, и я не имею права…

Панчулидзев судорожно соображал, чем пронять секретаря и на миг заставить забыть о служебном долге, если речь действительно идёт о нём. Вспомнилось вдруг выражение Несмита: «Время – деньги» и его разглагольствования о том, что такое для настоящего американца возможность заработать…

Он небрежным жестом достал из кармана толстое портмоне:

– Поверьте, Владимир Александрович, я не останусь неблагодарным…

Расчёт оказался верным: Бодиско был стопроцентным американцем. Он с улыбкой взял из рук Панчулидзева несколько стодолларовых банкнот, на глаз оценил сумму и спрятал деньги в карман жилета:

– Я совершенно не в курсе, куда и надолго ли отослал посланник господина Мамонтова. У Николая Михайловича с их превосходительством свои дела, в которые меня не посвящали. А у нас в посольстве, знаете ли, князь, не принято совать нос, куда не просят. Прищепить могут невзначай! – он потискал свой мясистый нос пальцами с отполированными до блеска ногтями.

Панчулидзев несколько сник. Но Бодиско, провожая его до дверей кабинета, поинтересовался, где князь остановился, и поспешил заверить:

– Ваше сиятельство, не извольте сомневаться. Как только мне хоть что-то станет известно о господине Мамонтове, я вас пренепременно извещу.

Панчулидзев вернулся в отель ещё более удручённым, чем после похода на квартиру Мамонтова.

Дело приобретало совсем дурной оборот. Дипломат Мамонтов, лицо официальное, вдруг исчезает, и даже секретарь – второе лицо в посольстве не знает, где он.

«Может, он и в самом деле выполняет какое-то секретное задание, ведь сотрудники дипломатических миссий – это ещё и разведчики? Стоит вспомнить графа Чернышёва накануне войны с Бонапартом… – Панчулидзев пытался упорядочить обрывочные мысли, но снова и снова натыкался на одни только вопросы. – А вдруг это секретное задание – только ширма для расправы с его другом? Вдруг на след Мамонтова напали масоны или их агенты, похитившие у Панчулидзева записки и письмо Мамонтова? Кто кроме масонов мог это сделать?.. Может, это те самые таинственные иллюминаты? А что если Николай у них в руках, и его пытают, вырывая необходимые признания?»

У Панчулидзева даже промелькнуло страшное подозрение, что Мамонтова вообще, может быть, давно нет на этом свете, что все его таинственные исчезновения – это разыгрываемый убийцами спектакль. Но он тут же отогнал эти думы прочь.

Повинуясь не вполне ясному чувству, он извлёк из кармана «звёздную метку», долго разглядывал её. Некогда синяя звезда на дублёной коже уже истёрлась, утратила свой первоначальный цвет. Краска местами потрескалась и облупилась. Да и сама «метка» сморщилась, скукожилась, как лицо у древней старухи. Эта сморщенная кожица как будто смеялась над безуспешными попытками Панчулидзева разобраться во всём происходящем.

Вашингтон весной и летом шестьдесят восьмого года бурлил от новостей. Американские газеты, захлёбываясь, писали об импичменте президенту Джонсону. Съезды солдат и матросов, бывших участников Гражданской войны, собрания фермеров и рабочих под руководством радикальных представителей республиканской партии и, наконец, большинство Конгресса требовали предания Джонсона суду за целый ряд допущенных им нарушений Конституции.

Вновь всплыло дело с отставкой секретаря военного департамента Стэнтона. Ещё в прошлом году президент уволил его, не запросив, как полагалось, согласия Сената. Сенат, который в таких случаях должен был утверждать решение президента двумя третями голосов, отказался это сделать постфактум. Стэнтон опять вернулся на своё место. Джонсон повторно потребовал его удаления. Стэнтон забаррикадировался в своём служебном кабинете и не покидал его, принимая еду через окно. Палата представителей признала действия президента неконституционными, предъявила ему одиннадцать обвинений, где, кроме вопроса о Стэнтоне, фигурировали и претензии в оскорблении Конгресса и Сената, саботаж в выполнении президентом решений этих органов власти. В конце мая Сенат голосовал за импичмент президенту, и тридцать пять сенаторов потребовали его отставки. Не хватило одного голоса для осуждения Джонсона. В итоге он был оправдан и остался на своём посту, одновременно вытребовав у Сената увольнение непокорного Стэнтона.

Все эти перипетии американской политической жизни составляли едва ли не единственное развлечение Панчулидзева. Ожидая известий от Бодиско, он приохотился к чтению местных газет, покупая их у мальчишек-разносчиков, вечно снующих подле отеля.

Газеты «Ньюс» и «Нью-Йорк Трибьюн» сообщали об очередном съезде Национального рабочего конгресса, прошедшего под руководством председателя союза литейщиков Вильяма Сильвиса.

«Глоуб» писала о забастовках фабричных рабочих в Балтиморе, выступивших с требованием восьмичасового рабочего дня для всех трудящихся.

«Висконсин Фри Демократ» рассказывала о собрании последователей коммуниста Иосифа Вейдемейера, где обсуждался вопрос о присоединении рабочих профсоюзов к Интернационалу…

Много места на страницах еженедельников «Круглый стол», «Харпейс уикли» и «Нация» занимала реклама разных товаров, полезных для покупателей. Светская хроника в мельчайших подробностях рассказывала, где тот или иной магнат провёл свой уикенд, за кого он выдал замуж дочь, какой очередной особняк приобрёл, в каком платье была на приёме его жена, какие вина подавали…

Пресса изобиловали сообщениями об убийствах, ограблениях, пожарах… Когда же таковых не случалось, об этом писали как о самой большой сенсации.

Изредка появлялись статьи о непрекращающейся войне с индейцами в Юте и Вайоминге. С неким сладострастием описывались жертвы кровожадных дикарей под началом свирепого вождя Красного облака и страдания бедных фермеров и их семей. Куда скромнее говорилось о победах американской армии.

Панчулидзев сделал вывод, что этих побед было немного. Или не было вовсе…

Однажды на третьей полосе «Глоуб» появилось известие из Форта-Лерими о перемирии с сиу. Опубликованный здесь же мирный договор свидетельствовал, что условия Северо-Американским Соединённым Штатам на этот раз диктовали индейцы. Однако по тону статьи чувствовалось, что это не устроило американцев и оскорбило их национальные чувства. В другой раз на глаза Панчулидзеву попалось явное свидетельство того, что мирный договор с индейцами заключён ненадолго и не более чем политическая уловка.

На странице «Харпейс уикли» он увидел гравюру, сделанную с дагерротипа, и узнал знакомых проводников Хоупа и Хольта. Опершись на винчестеры, они стояли над тушей убитого бизона. Долговязый Хольт победоносно попирал её ногой. Подпись гласила: «Отважные разведчики-пионеры нашли верный способ борьбы с дакотами». Далее излагалась мысль, принадлежащая вестменам: с индейцами прерий можно совладать только тогда, когда будут уничтожены все бизоны и мустанги – основная пища краснокожих и их средство передвижения. В конце статьи рекомендовалось всякому, кто считает себя истинным американцем, непременно лично убить хотя бы сотню-другую бизонов и мустангов. Говорилось, что для этой цели хороши все средства, начиная от использования скорострельных ружей и картечниц Гартлинга до нарочно организованных в прерии пожаров и потравы природных пастбищ…

Прочитав статью, Панчулидзев подумал: «Не похоже это на сентиментального немца Хольта и раскаявшегося золотоискателя Хоупа… Вероятно, газетчики исказили их слова. Но убитого бизона они не могли подделать! Как же могли старые искатели приключений так притворяться, рассуждая о чести, о справедливости, об уважительном отношении к обычаям индейцев?»

Он в очередной раз почувствовал себя обманутым: «Неужели зло и правда не стоит удивления?»

Статья заставила Панчулидзева задуматься о том, что американцы совсем по-другому устроены. Очевидно, у них иное представление о добре и зле. Запад и Восток никогда не поймут друг друга. Теперь он всё больше утверждался в этом.

Но более всего удивляло Панчулидзева, что ни в одной из газет нет ни слова об Аляске, словно её вовсе не существует…

Своими мыслями он поделился однажды за ужином с Несмитом и Полиной.

Несмит, выслушав его доводы, улыбнулся:

– Мы – американцы, очень дорожим удобствами, даже мелкими… Very comfortable, very convenient[115]. И ни за что не хотим от этих удобств отказываться. Так вот, князь, думаю, всё дело в том, что писать сейчас об Аляске неудобно и не комфортабельно. Ни для президентских газет, ни для их оппонентов… Сделка уже состоялась, а оплата за неё не внесена. Для команды президента – это хорошо. Он приобрёл для страны новые земли и ничего не отдал взамен. Для оппонентов Джонсона молчать об Аляске – тоже хорошо. У них есть в запасе аргументы против президента и его сторонников на осенних выборах. Вспомните, как в картёжной игре: когда на кону высокие ставки, очень полезно иметь козырный туз в рукаве…

– Но как же наше соглашение?.. Ведь в нём прямо говорится, что деньги за Аляску должны быть переданы России не позже чем в десятимесячный срок… – выпалил Панчулидзев и тут же прикусил язык, боясь, что Несмит и Полина начнут расспрашивать, откуда он знает подробности договора.

Но Полина была занята пережёвыванием ростбифа, а Несмит не обратил внимания на его мгновенное замешательство.

– Князь, разве вы не знаете, что дипломатия – это обещания, а реальная жизнь зачастую сводится только к объяснениям, почему обещания остались невыполненными…

– Дьях, цховрэба а сетия…[116] – пробормотал Панчулидзев и сменил тему разговора.

Однако совсем неожиданно этот разговор получил своё продолжение через пару дней, когда Панчулидзев уже порядком подзабыл о нём.

Несмит, столкнувшись с ним в холле отеля, прямо спросил:

– Вы хотите побывать в нашем Конгрессе, князь? Вы наконец увидите, что значит американская демократия в действии. Тем паче на заседании будет обсуждаться вопрос, который, как я понял, продолжает волновать ваше воображение…

– О чём вы говорите?

– Ну как же, князь? О выделении денег правительству Соединённых Штатов по договору о покупке Аляски. Так вы хотите присутствовать при этом событии?

– Конечно, хочу. Но разве такое возможно?

– В Америке возможно всё, – Несмит не скрыл самодовольной усмешки. – Я же говорил, что если у тебя есть деньги, значит, есть и друзья. А верные друзья проведут, куда захочешь… – Несмит покрутил золотой перстень на мизинце.

– Кто себе друзей не ищет, самому себе он враг… Так говорил один поэт, – сердце у Панчулидзева забилось учащённо, как будто в Конгрессе будет решаться его судьба.

– Ол райт! Верно подмечено, – согласился Несмит и добавил: – Кстати, насколько мне известно, завтра в Конгрессе должен быть и русский поверенный барон Стекль. Вы, кажется, ещё не знакомы с ним?

– Не имел чести быть представленным, – пробормотал Панчулидзев.

– Вот и познакомитесь заодно.

Несмит на прощание крепко пожал Панчулидзеву руку:

– Да, князь, у нас с вами будет пропуск в ложу для газетчиков. Место, конечно, не самое престижное, но на безрыбье и рак рыба. Кажется, так говорят русские. В девять утра жду вас у входа и попрошу не опаздывать…

Здание Конгресса, чей чугунный купол с подножия Капитолийского холма много раз разглядывал Панчулидзев, вблизи потрясало воображение величием и архитектурной строгостью.

Поднимаясь по ступеням в зал заседания, Несмит то и дело почтительно здоровался. Мужчины в смокингах и дорогих костюмах отвечали ему, как старому знакомому.

В ложе Панчулидзев и Несмит оказались вместе с представителями газеты сторонников президента Джонсона. Оппозиционных журналистов в зал не допустили.

Панчулидзев с интересов разглядывал собравшихся, в основном немолодых и состоятельных.

– Посмотрите, вот и ваш посланник барон Стекль, – Несмит кивнул в сторону правительственной ложи.

В ложе Панчулидзев увидел уже знакомого ему Бодиско и статного, представительного мужчину. Стекль уселся в кресло, услужливо подвинутое ему Бодиско, и поднёс к глазу монокль, разглядывая присутствующих. Панчулидзев поспешил отвести глаза в сторону.

Раздался серебристый звук колокольчика.

– Заседания палаты представителей Конгресса Северо-Американских Соединённых Штатов объявляю открытым, – важно объявил председательствующий с вытянутым, лошадиным лицом и белыми бакенбардами. – Вопрос, который выносится на обсуждение, носит международный характер. Посему на заседание приглашены члены сенатских комитетов по иностранным делам и внешней политике. Прошу вас, мистер Бэнкс… – обратился он к сидящему в первом ряду сухопарому джентльмену в смокинге.

– Николас Бэнкс – председатель комитета по иностранным делам, – тут же просветил Панчулидзева Несмит.

Горбоносый, как ястреб, Бэнкс вышел за трибуну, окинул зал орлиным взором и сказал:

– Господа, президент Соединённых Штатов Эндрю Джонсон направил нам письмо для принятия решения по расчёту с Российской империей. Считаю своим долгом напомнить вам, что в июне прошлого года обе палаты Конгресса ратифицировали соглашение о приобретении Аляски с прилегающими островами. Согласно договору надлежит выплатить Российской империи семь миллионов двести тысяч долларов из бюджета Соединённых Штатов. Исходя из этого мы, члены комитета по иностранным делам, обращаемся к членам палаты представителей Конгресса о выделении этой суммы правительству в самое ближайшее время… У меня всё, господин председательствующий.

– Благодарю вас, мистер Бэнкс, – председатель благосклонно наклонил голову и обратился к конгрессменам: – Джентльмены, приступаем к обсуждению. Прошу вас…

Руку поднял седовласый старик из второго ряда.

Несмит прокомментировал:

– Это один из основателей республиканской партии сэр Тадеуш Стивенс. Главный политический оппонент президента и его компании… Это ему принадлежит знаменитая формула, которую выдвинули республиканцы при освобождении негров: «Сорок акров и мулл». Он считает главным делом своей жизни борьбу с рабовладельцами Юга. Думаю, сейчас, князь, начнётся потеха. Стивенс непременно уведёт всё собрание в сторону…

Председатель, явно недовольный тем, что первым собрался выступать Стивенс, поднял колокольчик, желая запретить ему выходить на трибуну, но ограничился предостережением:

– Мистер Стивенс, убедительно прошу вас не отклоняться от вопроса, вынесенного на обсуждение…

Старый аболиционист, очевидно, уже очень больной человек, с трудом вышел к трибуне, облокотился на неё и заговорил с отдышкой, но гневно и громко:

– Мы не можем говорить ни о каких выплатах правительству, пока собственность в сумме двух миллионов долларов, конфискованная у главных мятежников на Юге и переданная им распоряжением президента, не будет возращена обратно. Задумайтесь, джентльмены, семьдесят тысяч плантаторов владеют сегодня тремястами девяноста четырьмя акрами плодородной земли. Пока мы не лишим этих мятежных господ их экономического, а значит и политического влияния, пока вновь не конфискуем у них все земли, результаты Гражданской войны остаются под большим вопросом…

– Сэр, мы сегодня обсуждаем не наши внутренние вопросы, а проблемы внешней политики, – одёрнул Стивенса председательствующий.

– Мы, члены республиканской партии, настаиваем, чтобы депутаты в Алабаме, Флориде, Джорджии и Луизиане, а также в Северной и Южной Каролинах ратифицировали 14-ю поправку к Конституции. В противном случае предлагаю ввести в этих штатах режим военного управления… – резко закончил речь Стивенс и спустился в зал.

Республиканцы дружными аплодисментами проводили своего старейшину.

Слово попросил конгрессмен Робинсон.

– Он представляет в палате демократическую партию, – шепнул Несмит.

Робинсон был грузен и краснолиц. Он заговорил горячо и торопливо, словно боялся, что его остановят:

– Господа, внешняя политика нашего президента Джонсона полностью отвечает интересам американского народа. Америка для американцев! Это наш лозунг, и мы никогда не отступим от него! Завладев Аляской, мы не должны останавливаться. По предопределению всемогущего бога не только Аляска, но и Канада должна стать неотъемлемой частью наших Штатов.

Демократы дружно захлопали. Республиканская часть Конгресса хранила молчание.

Робинсона поддержал ещё один конгрессмен-демократ Майнард:

– В крови каждого настоящего американца с того самого момента, когда он только ступил на землю нашего континента, пульсирует дух экспансии, если хотите, агрессии. Именно этот отличительный дух пионера, покорителя диких земель, позволит в будущем сделать нашу республику владычицей всего мира.

Этому оратору зааплодировал уже весь зал.

Снова встал со своего места Стивенс и попробовал вернуть разговор к проблемам реконструкции.

Но патриотический порыв уже обуял большинство собравшихся. Панчулидзев скосил глаза на Несмита. Тот смотрел на происходящее как на захватывающее театральное действо. Его явно вдохновляло всё творящееся в зале.

А на трибуну взошёл следующий оратор. Он патетически воскликнул:

– Джентльмены! В целях симметричности территории Соединённых Штатов нам пора подумать о захвате всей Мексики. Ибо у меня есть достоверная информация, что эта страна всё более и более тяготеет к нам…

– А это кто? – спросил Панчулидзев.

– Конгрессмен Най от Южной Каролины. А сейчас будет выступать бывший вице-президент Конфедерации южан, а ныне сенатор от Джорджии Александр Стефенс. Вот видите, князь, у нас не преследуют бывших противников…

«Конечно, не станут преследовать, – подумал Панчулидзев, – когда бывшие противники дуют в ту же трубу, что и победители…» Но спорить с Несмитом не стал. Прислушался к очередному спикеру.

– Господа, господа! Мы не должны забывать и о Гаваях, и о других странах, которые могут представлять жизненный интерес для американского народа… – возвысил голос Александр Стефенс. – Например о Корее.

«Вот уж поистине, где Кура, где мой дом?» – Панчулидзеву пришла на ум поговорка отца. – Этак весь мир скоро станет предметом жизненного интереса милых американских друзей!»

Стефенс, словно подтверждая его мысли, продолжал:

– Эти Иудины дети, корейцы, сожгли американский корабль на реке Тедонган и уничтожили весь его экипаж. Требую послать новую экспедицию и наказать этих дикарей. Корея должна стать частью Америки! Театром наших величайших триумфов призван стать Тихий океан, где у нас скоро не будет ни одного грозного соперника. Конечным итогом будет политический и коммерческий контроль над всем остальным миром.

Следом взял слово некий господин Джулиан, которого Несмит охарактеризовал как «верного подпевалу Стивенса». Он высказался ещё категоричней:

– Надо изгнать из Северной и Южной Америки все европейские государства, которые ныне имеют здесь колонии. Эти колонии мы обязаны как можно скорее присоединить к нашим Штатам.

«Какое удивительное единодушие во всём, что касается внешних притязаний… И для чего только американцам деление на демократов и республиканцев, если и те и другие говорят об одном и том же? Говорят, правда, с разной интонацией. Вот тебе и демократия, которой так молится Полина и её друзья – нигилисты», – Панчулидзеву всё больше хотелось просто встать и уйти. Но желание узнать, чем же закончится обсуждение, взяло верх.

К тому же, предполагая наличие полного единодушия в Конгрессе, он явно поторопился с выводами.

Это стало ясно, когда к трибуне вышел Бенджамин Батлер, ярый представитель радикальных республиканцев.

– Поверьте, господа, я лично не имею ничего против того, о чём заявляют коллеги Майнард и Стефенс. Но само заявление считаю крайне несвоевременным. Во-первых, наши Штаты серьёзно ослаблены Гражданской войной. Во-вторых, ещё не решён так называемый индейский вопрос. Прежде чем раздвигать наши границы, давайте сначала разберёмся с краснокожими. По крайней мере, загоним их всех в резервации и поставим по периметру охрану с изобретением господина Гартлинга… И, наконец, простите меня, господа, я, как республиканец, не могу поддержать предложение, исходящее от демократа… Прежде давайте хотя бы облечём его в республиканскую форму…

В зале раздались возгласы и стук тростей по полу. Это выражали своё отношение члены палаты от демократической партии. Республиканцы, напротив, яростно аплодировали.

Поднялся невообразимый гвалт. Председательствующий напрасно тряс своим колокольчиком – его никто не слышал.

«Слава богу, что в Отечестве нашем нет парламента… Боже, избавь нас от подобных собраний и от такой демократии, – Панчулидзев мысленно осенил себя крестным знамением. – Как можно в таком кавардаке принять разумное решение?»

Шум в зале нарастал. Панчулидзеву показалось, что ещё чуть-чуть – и конгрессмены и сенаторы кинутся врукопашную. Однако, погудев, как паровые машины и выпустив пар, противники так же внезапно успокоились, и председательствующий снова взял бразды правления в свои руки.

Он предоставил слово конгрессмену-демократу Калому.

Низкорослый, с приплюснутой головой и массивными челюстями, Калом больше походил на английского бульдога, нежели на народного избранника. И говорил он отрывисто, брызгая слюной, как будто лаял:

– Я полагаю, что судьба предназначила нам владение и распоряжение всем западным континентом от Баффиновой бухты до Карибского моря. Но, господа, тут я солидарен с мистером Батлером, не надо спешки. Когда плод созреет, он сам, как Аляска, упадёт к нам в руки.

Раздались жидкие аплодисменты.

Председательствующий, обрадовавшись, что прозвучало слово, хоть как-то относящееся к теме заседания, воскликнул:

– Джентльмены, давайте будем говорить по существу вопроса. Кто что-то имеет сказать о выделении правительству необходимых средств для оплаты купленной у России территории?

Руку поднял сенатор Чарльз Самнер. Седовласый и представительный, он, невзирая на жару, был в дорогом шерстяном костюме и белой сорочке с довольно фривольной красной бабочкой, скрывающей морщинистую, змеиную шею.

Несмит тут же шепнул Панчулидзеву, что Самнер – тоже республиканец и является председателем сенатского комитета по внешней политике. Того самого комитета, от которого во многом зависит решение о выделении правительству необходимых средств.

– Господа, у комитета по внешней политике есть особое мнение, – с чувством собственного значения начал Самнер. – Оно опирается на исследования наших учёных мужей, которые считают, что Северо-Американские Соединённые Штаты сегодня обладают территорией, способной прокормить население численностью в двести миллионов человек, и не имеют никакой необходимости расширять свои границы за счет районов, лишённых ресурсов и не пригодных для земледелия. Особенно это важно учесть в то время, когда страна обременена колоссальным долгом. Наш комитет возражает против выделения средств на оплату полученной от России глыбы льда, которую наш уважаемый председатель называет Аляской.

В зале раздалось несколько разрозненных смешков и звук председательского колокольчика.

Самнер как опытный оратор поднял руку, призывая к вниманию, и продолжил тяжело и монотонно ронять слова:

– Мы требуем отказать в выплате России как ненадёжному партнёру!

Снова раздались аплодисменты, и опять Самнер остановил их жестом:

– Господа, вспомните дело Перкинса! И вы сразу поймёте, что я прав…

– Кто такой Перкинс? – шёпотом спросил Панчулидзев.

Несмит наклонился к нему и пояснил:

– Это один столичный бизнесмен. Теперь уже покойный. В годы Крымской войны он договорился с вашим послом Бодиско о поставках в Россию пороха. Договорённость была устной. И, как говорят, не имела никаких практических последствий: ни ружей, ни пороха Перкинс никуда не отправлял. Однако впоследствии он обанкротился и, чтобы поправить свои дела, обратился в Верховный суд Соединённых Штатов с иском к российскому правительству, убеждая, что именно при подготовке несостоявшейся сделки с Россией он и понёс все свои убытки. Поскольку тогда не было предоставлено никаких доказательств, суд иск отклонил. Но в прошлом году вдова Перкинса подала повторный иск, оценив свои убытки в восемьсот тысяч долларов…

– И что? У Перкинса же не было никаких доказательств…

– Я повторяю: деньги у нас решают всё. Отчего Самнер так ратует за интересы безутешной вдовы? Думаю, ему и другим конгрессменам обещана крупная часть денег в случае их получения от русского правительства… Вашему посланнику будет непросто убедить Самнера отозвать заявление. Разве что…

– Он заплатит больше, чем предлагает вдова… – закончил за него Панчулидзев.

– Вы делаете потрясающие успехи, князь, в постижении американского образа жизни…

В зале снова возникла перепалка. Сторонники Самнера и его противники кричали и размахивали кулаками:

– Палата имеет полное право отказать в выделении средств, необходимых для выполнения международных договоров… Об этом говорит поправка Лоуриджа…

– Нет, не имеет! Это приведёт к опасным разногласиям между Сенатом и палатой!

– Долой президента Джонсона и его шавку Сьюарда!

– Мы не хотим нового президента!

– Объясните мне, джентльмены, почему мы должны перечислять деньги частному лицу? Пусть это будет даже русский посланник…

– Да! Это нарушение установленного порядка!

– Господа! Мы требуем, – старался перекричать всех Самнер, – мы требуем, по крайней мере, чтобы долги России перед семейством Перкинсов, этих достойных граждан Америки, были минусованы из суммы выплат, назначенных за Аляску!

Панчулидзев с самого начала заседания, словно древний римлянин, оказавшийся в стане врага, приказал себе: «Audi, vide, sile! – Слушай, гляди, молчи!» Вся эта демократическая перепалка напоминала ему свифтовского Гулливера, вокруг которого снуют лилипуты. Они дёргают великана за невидимые верёвочки, и тот делает некие движения, представляющие не что иное, как потакание мелким запросам этих самых лилипутов. Главной задачей лилипутов остаётся только представить своим согражданам деяния Гуливера как общее, национальное благо.

– Предлагаю создать согласительный комитет, – донёсся чей-то визгливый возглас.

Колокольчик председательствующего настойчиво призвал всех к порядку.

– Предлагаю поддержать это предложение. Прошу назвать имена сенаторов и конгрессменов, которые войдут в комитет.

На сей раз никаких споров не возникло. Удивительно единодушно и быстро в состав согласительного комитета избрали сенаторов Самнера, Мортона, Дулиттла и членов палаты представителей Бэнкса, Лоуриджа и Рэндалла.

Председательствующий с заметным облегчением объявил:

– Господа конгрессмены, заседание палаты представителей по окончательному решению вопроса выделения денег правительству переносится на 27 июля…

Собравшиеся как по команде встали со своих мест и потянулись к выходам из зала.

В коридоре Несмит с Панчулидзевым увидели идущих им навстречу Стекля и Бодиско. Панчулидзев наконец хорошо разглядел посланника. На Стекле отлично сидел великолепный, самый модный костюм. Лицо хранило величественное и холодное выражение. Усы и бакенбарды у него были такими же, как у Бодиско. «Нет, конечно же, это секретарь скопировал усы и бакенбарды своего начальника, чтобы угодить ему, добиться особого расположения», – тут же поправил себя Панчулидзев. Он отнёс Стекля к категории тех салонных дипломатов, которые воплощают в себе самые тривиальные признаки: внешний лоск, приверженность этикету и богатым интерьерам, напыщенность и умение велеречиво говорить о породистых лошадях, изысканных напитках и сигаретах, раутах, непременном сплине, любовницах президентов или императоров и о погоде на следующей неделе. При этом не делать ничего полезного своему государству.

Он хотел представиться Стеклю. Но Бодиско подал предостерегающий знак, и Панчулидзев застыл на месте. Сопровождаемый секретарём, Стекль проплыл мимо них с Несмитом, как миноносец проплывает мимо рыбацкой джонки.

– Ну, что же вы, князь, растерялись? – спросил Несмит, когда посланник скрылся за поворотом. – Трудно отыскать более подходящего момента, чтобы представиться барону…

Панчулидзев ответил горделиво:

– В нашем кругу, сэр, не принято знакомиться в коридорах!

Он ожидал от Несмита усмешки в ответ на своё довольно резкое заявление, но тот произнёс с неподдельным уважением:

– Вы первый настоящий аристократ, князь, с кем мне довелось быть знакомым так близко. Вы абсолютно правы, говоря, что титул купить можно, а происхождение нельзя… Ол райт! Понять правило – это одно, а научиться его выполнять – совсем иное. В первом случае задействован разум, во втором – воля и навык. Я прежде полагал, что хорошие наставники, которых можно нанять за деньги, могут исправить ситуацию. Но есть ещё и природа человека. Это не только его характер, но и кровь его предков. Плебей всегда останется плебеем. В нём найдётся то, что будет противиться стороннему воздействию и прорываться в самый неподходящий момент. Я искренне сожалею, князь, что не понимал этого раньше.

В этот раз они расстались почти друзьями.

В отеле Панчулидзева ждал посыльный с запиской, в которой значилось: «Ваше сиятельство, мне удалось кое-что разузнать об известном Вам лице. Оно сейчас пребывает в Нью-Йорке. Адрес сего лица Вы сможете узнать, обратившись в адвокатскую контору Р. Дж. Уокера на Манхеттене. Спросите помощника адвоката Ф.П. Стэнтона и передайте от меня поклон. Остаюсь Вашим покорным слугой…» Подпись неразборчива.

«Записка от Бодиско, – срифмовал Панчулидзев и улыбнулся собственному каламбуру. – И всё же, почему секретарь посольства не захотел, чтобы моё знакомство со Стеклем состоялось?»

На следующее утро Панчулидзев зашёл к Полине. Дверь номера открыла служанка-мулатка, недавно нанятая для неё Несмитом в связи с участившимися приступами ипохондрии.

Полина сидела в будуаре за туалетным столиком и разглядывала себя в зеркало. Пеньюар, со множеством рюшек и воланов, приоткрывал её грудь и изящные ножки. Пышные волосы цвета спелой ржи, ещё не уложенные, свободно струились по плечам. В воздухе витал аромат знакомых духов, от которого у Панчулидзева сразу закружилась голова.

Полина едва заметно кивнула и даже не сделала попытки прикрыть наготу.

Так встречают или старых любовников, от которых нечего скрывать, или тех, кого уж вовсе не считают за мужчину. Эта мысль резанула душу, но он отогнал её, поздоровался с Полиной и попросил отослать служанку.

Когда служанка вышла, Панчулидзев рассказал Полине, что ему удалось узнать о Мамонтове. Он ожидал упрёков, что так долго не посвящал её в свои поиски. Но упрёков не последовало.

Довольно равнодушно выслушав его, она сказала, как отрезала:

– В Нью-Йорк я с вами не поеду…

– Почему? – он опустился на стул.

– Вы что, не видите, Джордж, что я брюхата… – бросила она с вызовом, выпятив округлившийся живот.

От этого грубого просторечья, от обращения к нему на английский манер всё вскипело в сердце у Панчулидзева, с уст готов был сорваться вопрос: «Чей ребёнок?», а вырвалось нежное: «Гуло чемо…»

Панчулидзев не понимал, почему вдруг в самый неподходящий момент вырываются у него грузинские слова? Никогда нарочно не учил он язык своих предков по отцовской линии. С молоком матери глубоко и всем сердцем впитал русскую культуру, русскую речь… Но вот ведь не утратил же при этом и язык отца… Князь Александр, которого Панчулидзев знал совсем немного и видел редко, наверное, всё же любил его, как любят младших детей. Оказываясь дома, он возился с Георгием, учил сражаться на деревянных саблях. А будучи навеселе, говорил с ним по-грузински, растолковывая сказанное. Наверное, в отце, как в каждом грузине, разлучённом с родиной, Грузия никогда не умирала. Словно огонёк, что теплится внутри серых углей и вдруг вырывается пламенем, сказывалась в слове, в поступке, которые не возьмутся ниоткуда, если их нет в твоём сердце…

И сегодня Панчулидзев повторил эти, всплывшие в памяти, отцовские слова:

– Гуло чемо… Сердце моё…

Но та, кого он так называл, его не слышала. И хотя говорила с ним, но была полностью поглощена собой и своими чувствами.

– В первое время вы меня просто забавляли, князь… Мне было странно и интересно находиться рядом с вами, а теперь скучно и стыдно. Я не хочу и не желаю тратить на вас свои лучшие годы. Вы, в сущности, чужой мне человек и по духу, и по повадкам. Вы, простите мне мою резкость, обыкновенный варвар, князь, наподобие тех дикарей, которые хотели снять с нас скальпы!..

Она ещё долго продолжала говорить обидное и резкое. Он слушал и не слышал её. «Женщина – животное, по природе своей слабое и болезненное» – столь категорично о дамах он прежде никогда не думал, теперь остро почувствовал: эти слова сказаны про Полину.

В памяти мгновенно промелькнул весь их роман: знакомство, близость, сцены ревности и примирения, путешествие. И, конечно, этот Несмит …

Совсем в ином свете предстало Панчулидзеву его вчерашнее, непривычно дружеское, поведение, его комплименты: «Какой лицемер, предатель! Он уже всё знал, они сговорились за моей спиной…»

И если ещё минуту назад Панчулидзев сомневался в том, кто отец ребёнка: Несмит или он, то теперь истина открылась ему. Он резко вскочил со стула, прошёлся по комнате, снова сел и уставился на Полину. Смешались в нём и любовь, и ненависть, и обида, и жалость к ней, и презрение.

Она в этот миг напоминала больного, раненого и попавшегося в западню зверька. Ей было больно и неуютно в этой роли, вот и говорит она, что попало… Того и гляди сознание потеряет. С женщинами на сносях это случается.

Впрочем, ему и самому сейчас не помешали бы успокоительные капли.

– Я думал, мы с вами друзья… Вы ведь ещё недавно назывались моей невестой… – бормотал он. – Мы ведь, казалось, так близки…

– Умоляю вас, князь, давайте без глупостей… Какая невеста? Это была только игра, и не более того.

– А как же ваш кузен – Николай Мамонтов? Вы же так хотели помочь ему… Вы же сами подбили меня на эту поездку! – как утопающий за соломинку, ухватился он за имя друга.

Полина продолжала запальчиво:

– Я никогда не любила вас, князь. Мне это теперь абсолютно понятно. Да и как я могу вас любить? Вы – ретроград, вы – монархист, в конце концов! Все эти ваши разговоры об отечестве и чести, о православии и народности, эти ваши вечные копания в себе и других, бесконечные поиски справедливости – это так скучно. Жизнь идёт вперёд. Она отвергает всё старое, она сомнёт таких, как вы. Цивилизация нуждается в других, в передовых людях…

– Конечно, в таких, как мистер Несмит… – очнувшись, мрачно съязвил он.

– Tout![117] Не говорите о нём дурно… – она впервые за время разговора посмотрела ему прямо в глаза глубоким, потемневшим взглядом. – Джон сделал мне предложение, и я приняла его.

Панчулидзев не сразу понял смысл сказанного. А после вдруг наступило облегчение. Даже получая страшное известие, человек может испытывать нечто подобное. Он ведь уже давно ожидал такой развязки, но боялся верить в это.

Полина вдруг заговорила с ним, как с обиженным ребёнком:

– Прошу вас, князь, не сердитесь на меня. Так получилось. Поверьте, я не хотела причинить вам боль…

Он поднял ладонь вверх, требуя, чтобы она замолчала. Всё главное уже было сказано. И это главное заключалось в том, что он потерял Полину. И потерял навсегда. Хотелось уйти поскорее, но русские любят затягивать расставание, прощаются, точно служат заупокойную литургию…

Он сделал над собой усилие, встал и сказал, как можно небрежнее:

– Adieu![118]

– Мы с Джоном пробудем в Вашингтоне ещё недели две… А затем уедем в Калифорнию…

– Желаю вам счастья, графиня.

– Подождите, князь, – остановила она. – У меня есть для вас одна вещь.

Полина прошла в другую комнату и вернулась с небольшой книжкой. По знакомому переплёту и золотому обрезу он сразу узнал записную книжку Мамонтова.

– Возьмите, она – ваша… – протянула она книжку.

Их пальцы встретились, и он ощутил их нервную дрожь.

– Так это были вы? Там, в Сан-Франциско?

Лицо Полины выражало полное непонимание:

– О чём вы говорите, князь?

Но он уже не верил ни одному её слову. Судорожно раскрыл книжку и пробежал глазами первые страницы, надеясь узнать записки, похищенные в Калифорнии.

Но текст оказался неизвестен ему, хотя, вне всякого сомнения, принадлежал Николаю Мамонтову.

– Откуда эти записи у вас, мадемуазель?

– Не всё ли теперь равно… Je vous salue, Monsieur![119] – внезапно осевшим голосом сказала она.

…Говорят, что при кратком общении люди подобны Луне: показывают только одну свою сторону. В этом я смог убедиться, встретившись со Стеклем в Вашингтоне.

Это был совсем не тот человек, с кем виделся я в Санкт-Петербурге.

Вёл себя барон здесь, как типичный провинциальный барин старых времён (хотя мне уже успели рассказать, что баронский титул он получил не в наследство, а каким-то иным, неизвестным способом). В кругу подчинённых он то требовал соблюдения строгой субординации и беспрекословного повиновения, то, напротив, был со всеми за панибрата. В последнем случае любил позлословить и всех осмеивал, не замечая, что сам при этом кажется смешон. Возможно, это была только маска, но мне, когда я пригляделся повнимательней, показалось, что Стекль придаёт больше значения хорошим обедам, которые устраивали его многочисленные американские друзья и родственники по линии жены, чем решению практических дел, полезных для Отечества нашего…

Со мной, впрочем, Стекль на первых порах ещё старался сохранять видимость дружелюбия и доверительности… Я являлся ежедневно в миссию, но не столько для сочинения казённых бумаг, к коим барон питал органическое отвращение, сколько для выслушивания его отчётов о прошедшем накануне застолье или прогулке с каким-нибудь важным американцем. При этом барон подробнейшим образом пересказывал светские новости, пересыпая их анекдотами (порой скабрёзными) и откровенно порицал нашу внешнюю политику и вообще русскую некультурность.

Выслушивать это было выше моих сил, но приходилось терпеть в надежде узнать что-то интересующее меня на самом деле. Конечно, в первую очередь, мне хотелось узнать подробности заключения соглашения об уступке Аляски. И вот что удалось выяснить.

Стекль выехал из Санкт-Петербурга позже меня и отправился во Францию, откуда на корабле «Сан-Лоран» отплыл в Нью-Йорк. Прибыл в Америку только в середине февраля 1867 года. Морское путешествие оказалось тяжёлым: зимняя Атлантика бушевала, и Стекль, неосторожно ступив, упал на палубу и растянул связки. Это задержало его в Нью-Йорке, по крайней мере, на три недели. Именно в Нью-Йорке Стекль получил секретную депешу от своего покровителя в Министерстве иностранных дел Вестмана, где содержались подробные инструкции по переговорам относительно наших американских колонии. Непосредственные переговоры со Сьюардом начались в Вашингтоне в начале марта. За удивительно короткий промежуток времени стороны смогли договориться по основным принципиальным вопросам, хотя согласование текста продолжалось более двух недель вплоть до его подписания в 4 часа утра 18 марта 1867 года.

Однажды, когда я по заданию Стекля искал в посольском архиве необходимые бумаги, мне в руки попалась копия шифровки, отправленной им в Санкт-Петербург накануне заключения договора.

Биклавный шифр – изобретение барона и дипломата Дризена, по счастью, был мне известен, и я смог ознакомиться с содержанием этого документа.

Посланник писал: «Приехав в Вашингтон, я поднял вопрос о колониях со Сьюардом. Я сказал ему о трудностях, которые вторжение американцев могло бы создать между двумя правительствами, о предложениях, которые делались в прошлом о продаже наших колоний, и добавил, что в настоящее время императорское правительство расположено вступить в переговоры, если нам будет сделано такое предложение. Сьюард мне ответил, что этот вопрос следует обсудить и что он переговорил бы о нём с президентом. Наша беседа была строго конфиденциальной. В следующий раз Сьюард сказал мне, что президент, с которым он переговорил, не расположен к сделке, но согласится с ней, если он, Сьюард, сочтет, что это дело было бы выгодным для Соединённых Штатов. Сьюард коснулся некоторых деталей, но не выразил своего окончательного мнения. Он сказал, что не может это сделать, пока не знает мнения своих коллег по кабинету. Я сказал Сьюарду, что предполагаю прозондировать мнение некоторых сенаторов и членов палаты по этому вопросу, но он обязал меня ничего не делать. «Эти переговоры, – сказал он, – должны вестись в строжайшей тайне. Давайте сначала посмотрим, сможем ли мы договориться. После этого настанет время проконсультироваться с Конгрессом». В качестве цены он назвал 5 000 000 долларов, но, поняв, что это не произвело на меня никакого впечатления, добавил: «Мы могли бы дойти даже до 5 500 000 долларов, но не более». Я ответил, что обсудим этот вопрос, когда несколько продвинемся вперёд. Я буду стремиться получить 6 500 000 или, по крайней мере, 6 000 000. Буду продолжать переговоры и надеюсь, что смогу сообщить вашему превосходительству в течение двух недель что-то положительное».

Картину дальнейших событий мне удалось составить из отдельных откровений Стекля, осторожных высказываний посольского секретаря Бодиско – человека кичливого, желающего выглядеть значительным. А также из собственных умозаключений, основанных на анализе бумаг. Вот как всё происходило.

14 марта вопрос был поставлен перед членами кабинета, где Сьюард представил проект договора с Россией о покупке ее американских владений за 7 000 000 долларов золотом. В понедельник, 16 марта 1867 года, президент Джонсон подписал официальные полномочия Сьюарду, и в тот же день состоялись переговоры государственного секретаря со Стеклем, в ходе которых в общих чертах был согласован проект договора о покупке русских владений в Америке.

Стекль проговорился, что всё это дело вершилось в спешке, в американской манере идти напролом.

– Но есть, однако, одна вещь, которую мне, несомненно, поставят в заслугу, – похвастался он. – Я добился семи миллионов, то есть на два миллиона больше того, что намечал наш министр финансов и что вначале предлагал Сьюард…

В тот же день Стекль направил из государственного департамента шифрованную телеграмму Горчакову. Эта телеграмма была послана, как хвастался Стекль, почти за десять тысяч долларов золотом и по просьбе самого Сьюарда, который её и пообещал оплатить.

Как я узнал доподлинно уже от Бодиско, Сьюард впоследствии отказался оплатить представленный счёт. Об этом Стекль, конечно, предпочёл умолчать.

Ответ из Санкт-Петербурга пришёл поздним вечером 17 марта. Мне удалось найти в архиве эту телеграмму. Она гласила: «Император разрешает продажу за 7 миллионов долларов и подписание договора. Его величество рекомендует Вашему вниманию следующие соображения министра финансов. Контракт с Сан-Францисской компанией продлён до 1 января 1868 года. Постарайтесь, чтобы Федеральное правительство приняло вытекающие из этого обязательства. Если это невозможно, необходимо сохранить исключительное право на экспорт льда до 1 января 1868 года для Сан-Францисской компании. Постарайтесь также получить плату в более близкое время и, если возможно, в Лондоне Барингу. Заключайте без согласования. Получение подтвердите телеграфно».

По существу, Стеклю предоставляли полную свободу. Правда, выдвигались некоторые новые условия или, скорее, пожелания, так как ни одно из них не считалось абсолютно обязательным. И Стекль, как выяснилось позднее, не стал их предъявлять американской стороне, не желая портить отношений с партнёрами.

Получив телеграмму, он сразу же отправился к государственному секретарю домой. Была пятница. Сьюард по традиции играл у себя в вист. Однако он тут же оставил игру, когда узнал, что Император даёт согласие на уступку. На предложение Стекля завтра встретиться в департаменте и заключить договор, он отвечал, что не стоит ждать до завтрашнего дня и необходимо заключить договор немедленно. Тут же с удивительной поспешностью были отправлены посыльные за секретарями. Менее чем через два часа в государственном департаменте сошлись Стекль, Сьюард, его секретарь Уильям Хантер, служивший ещё при Адамсе, и секретарь русской миссии Бодиско, а также главный клерк госдепартамента Роберт Чью. К четырём часам утра договор был переписан красивым почерком на французском и английском языках, подписан, скреплен печатями и готов к пересылке Сенату президентом.

Сьюард категорически настаивал на том, чтобы уступаемая территория была передана САСШ без каких-либо дополнительных условий и обязательств. Не согласилась американская сторона и на уплату денег в Лондоне. Зато Стекль получил в качестве компенсации дополнительную сумму в двести тысяч долларов. В то же время Сьюард убедил Стекля, что выплата не может быть никаким образом осуществлена до того, как об этом примет решение палата представителей, которая не соберётся ранее будущего декабря месяца. В итоге деньги по договору обещали выплатить России не позднее чем через десять месяцев после обмена ратификационными грамотами, то есть 20 апреля 1868 года.

Как это ни покажется странным, Стекль сразу же согласился и на это…

Где-то в начале мая я дерзнул поинтересоваться, почему он не потребует немедленного погашения долга американцами? Ведь каждый день задержки, исходя из обычных пяти процентов годовых, оборачивается существенной потерей для нашей стороны.

Стекль пристально посмотрел на меня и ответил:

– Вы говорите разумные вещи, господин Мамонтов. Но дипломатия – не Невский проспект. Надо уметь ждать и делать повороты, когда это потребуется…

Я подумал, что ни о каких поворотах не может быть речи – Аляска-то уже передана американцам, а денег за неё мы так и не получили, но возражать не стал.

Возможно, я вообще совершил большую ошибку, заговорив с ним об этом.

По-крайней мере, после этого разговора Стекль заметно охладел ко мне и в откровения больше не пускался.

В середине мая он вызвал меня к себе и сказал:

– Любезный фрер (впервые после нашей встречи он назвал меня масонским именем), я хочу поручить вам ответственное дело. От ваших действий во многом будет зависеть, состоится ли летом в Конгрессе утверждение расходов на сделку по нашим бывшим колониям на Аляске. Вас ведь волнует это обстоятельство?

Я кивнул.

– Так вот, – продолжал он, – сегодня недоброжелатели и завистники делают всё, чтобы сорвать наши договорённости с американцами. В газетах, особенно в Нью-Йорке, появилось много статей, прямо выступающих против сделки. Вам предстоит незамедлительно отправиться туда вместе с нашим адвокатом мистером Уокером и уладить все недоразумения.

– Но что я смогу сделать? – мне не составило труда изобразить растерянность. Я и в самом деле не знал, каким образом могу повлиять на тамошних журналистов и тех, кто за ними стоит.

Стекль растянул тонкие губы в иезуитской улыбке:

– Вам ничего особенного делать не придётся. Всё, что необходимо предпринять, знает мистер Роберт Уокер. Он в недавнем прошлом занимал пост министра финансов правительства Северо-Американских Штатов и обладает всеми необходимыми связями. Вам только надлежит во всём следовать его наущениям. К тому же немаловажно, что он – человек нашего круга… – Стекль заложил руку за отворот мундирного фрака и, высунув два пальца, побарабанил ими по груди.

Я уже порядком подзабыл тайную символику, но всё же догадался, о чём идёт речь: этот мистер Уокер – член одной из американских лож.

Решив, что терять мне нечего, спросил Стекля напрямую:

– Разве сделка по Аляске так важна нашим братьям?

Стекль ответил загадочно:

– Обычные люди смотрят, а не видят, слушают, а не слышат. Они думают, что всё открывающееся взору – истинная картина происходящего. Нет. Это – колеблющийся занавес. Истинная картина открыта только для избранных.

– И в чём же истина? – спросил я.

Стекль добродушно рассмеялся:

– Ещё немного терпения, господин Мамонтов, и вы постигнете её. Помните, что нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не узнали бы…

Мы расстались. Но прощальная фраза посланника долго не давала мне покоя. При всём его благодушии у меня сложилось твёрдое убеждение, что Стекль не доверяет мне…

Лихо катит по зимнему просёлку вереница саней. Взвихривается, искрится на солнце снежная пыль. Закуржавленые синим, игольчатым инеем высятся вдоль накатанной дороги сосны и ёлки. Звонко звенят бубенцы под дугой. Тройки орловских рысаков разукрашены яркими разноцветными лентами. Скрипят полозья. Заливаются гармоники. Что-то хмельное и разудалое горланят раскрасневшиеся от встречного ветра и сладкой бражки гости. Гуляет деревенская свадьба.

Панчулидзев, разгорячённый, без шапки, в нагольном полушубке с алой лентой шафера через плечо едет во вторых санях.

– Наддай, наддай! – весело кричит он ямщику.

Ямщик стегает коней, и без того летящих во всю прыть:

– А ну, родимые! Не ленись!

Хрипит коренной, тяжело вздымаются бока у пристяжных.

Сани Панчулидзева рвутся вперёд, догоняют возок с женихом и невестой. Жених в дорогой медвежьей шубе. Невеста – в лисьей дохе. На голове её восковой венец с белой развевающейся фатой. Лица невесты не видно, но Панчулидзев знает, что это Полина Радзинская. А кто жених, ему неизвестно.

– Кто жених-то? – орёт он на ухо ямщику.

Тот поворачивает бородатое и румяное лицо, смеётся белозубо и бесстыже. Это Несмит.

«Как же так, ведь он – жених Полины?!» – бьётся раненой птицей мысль.

– Кто твой жених? – кричит он Полине-невесте.

– Угадай… – доносится сквозь снежную пелену.

Тройка с женихом и невестой прибавляет ходу и растворяется в снежной круговерти.

Но Панчулидзеву ничего не надо угадывать. Он понял, кто жених. Это – Николай Мамонтов.

«Как же так вышло, Николай?» – растерянно шепчет Панчулидзев.

Тут кто-то трясёт его за плечо:

– Мистер, мистер, просыпайтесь! Мы подъезжаем. Скоро Нью-Йорк…

…Нью-Йорк поразил Панчулидзева своими стройками.

Приближение к величественному и необычному городу возникло уже тогда, когда поезд катил по берегу Гудзонова пролива, в нескольких десятках ярдов от воды. Слева высились покатые и лесистые Медвежьи горы, справа по глади пролива сновало множество пароходов и парусных судов.

Вскоре въехали в непрерывную цепь доков, угольных складов, труб, тесно, с двух сторон обступивших железную дорогу. Белый свет заслонили высоченные, в семь этажей, дома. За окном вагона всё стало серым, как в сумерках. Сколько ни выглядывал Панчулидзев, небо так и не увидел.

На перроне вокзала его сразу обступили чернокожие носильщики в белых фартуках с блестящими бляхами на груди. Они наперебой предлагали свои услуги, едва не вырывая из рук Панчулидзева чемодан.

Одному из них, наиболее рослому и длиннорукому, это удалось. Запросив с Панчулидзева двадцать центов, он проводил его до привокзальной площади, усадил в экипаж и долго кланялся вослед, сняв с курчавой головы клетчатое кепи.

«Очевидно, работу здесь найти нелегко…» – эту мысль, мелькнувшую у Панчулидзева, подтверждала масса людей, без дела слоняющихся по улицам города в середине дня в понедельник.

Возникало ощущение, что нынче праздник. По крайней мере, в Москве и Санкт-Петербурге такое столпотворение можно увидеть только на Масленицу и в святочные гуляния.

– Что за событие нынче, мистер? – спросил Панчулидзев у возницы. – Почему столько праздных людей?

– Безработные, сэр…

Люди шли по обе стороны мостовой сплошным потоком. Иногда кто-то останавливался и заговаривал с товарищами по несчастью. Тут же вокруг собирались другие, что-то обсуждали. Людской поток обтекал их, как вода обтекает возникший на дороге камень. До Панчулидзева доносились обрывки фраз на разных языках. Мелькали смуглые, жёлтые, белые лица…

«Точно Вавилонское столпотворение…» – оглядываясь по сторонам, Панчулидзев старался запомнить названия улиц, но вскоре запутался во всех этих «стритах» и «авеню», пересекающих друг друга наподобие тюремной решётки.

Единственная улица, которая шла наискосок, называлась Бродвеем. Экипаж остановился у отеля с названием «Механикс-холл».

Панчулидзев занял не самый дорогой номер, логично посчитав, что средства ему теперь надобно экономить. Наличные деньги, взятые в Санкт-Петербурге, таяли на глазах, несмотря на непритязательность Панчулидзева. Уже в Вашингтоне, который по сравнению с Сан-Франциско отличался дороговизной, он почувствовал это. Перед поездкой в Нью-Йорк узнал, что жизнь там ещё дороже. Конечно, у него имелась чековая книжка Российского государственного сберегательного банка. И в случае крайней нужды можно воспользоваться ею. Благо российский золотой рубль в Соединённых Штатах легко обменивался на золотые доллары.

В этот же день Панчулидзев отправился в адвокатскую контору Уокера на Бродвее, всего в нескольких кварталах от отеля.

В гостиной конторы, обставленной в английском классическом стиле тяжёлой мебелью из морёного дуба, его встретил круглолицый толстяк в бархатном пиджаке и плотно облегающих массивные ляжки коротеньких брючках на штрипках. На губах его застыла угодливая улыбочка, глазки маслянисто поблескивали. Он назвался помощником мистера Уокера – Фрэнсисом Стэнтоном.

Панчулидзев не сразу сообразил, что Стэнтон – тот самый бывший секретарь военного ведомства, уволенный Джонсоном в отставку, о котором трубили газеты.

«Что это за адвокатская деятельность, если ею не гнушаются заниматься бывшие министры и министерские секретари?»

Впрочем, внешний облик Стэнтона настолько не соответствовал образу большого военного чиновника, что Панчулидзев тут же забыл о его военном прошлом. И хотя Стэнтон симпатии не вызвал, но мог оказаться полезен. В то же время сентиментальничать с помощником адвоката Панчулидзев не намеревался.

Прежде ему не приходилось иметь дел с адвокатами. От своего брата Михаила он слышал о них как о людях пронырливых и в большинстве своём беспринципных. Поэтому решил держаться со Стэнтоном как можно официальнее.

Передав поклон от Бодиско, сразу поинтересовался, где найти господина Мамонтова.

Стэнтон при упоминании о Мамонтове засуетился, и без того подвижные глазки его забегали ещё быстрее:

– Вы не поверите, мистер Пан…Пансулитзев, – он с трудом выговорил фамилию посетителя, – я сам несколько недель не могу найти мистера Мамонтова… Мой патрон мистер Уокер поручил мне это сделать перед своим отъездом в Вашингтон… Но мистер Мамонтов пропал… Я слышал, как говорят русские: пропал, как швед под Полтавой… – он потёр ладони, довольный проявленной эрудицией.

– Я вас не понимаю, мистер Стэнтон. Как не можете найти? Как пропал?

Щёки Стэнтона порозовели:

– Это уму непостижимо, но факт. Мистер Мамонтов проживал в отеле «Пенсильвания». Это поблизости. И вдруг пропал. Мистер Уокер несколько раз посылал меня узнать, где он. В отеле сказали, что мистер Мамонтов расплатился и съехал. Больше мне, мистер Пансулидзев, ничего не известно…

Панчулидзев, недоверчиво глядя на Стэнтона, потянулся за кошельком. Однако деньги на этот раз не помогли. Стэнтон продолжал настаивать, что ничего о том, где находится Мамонтов сейчас, он не ведает.

Вернувшись в отель, Панчулидзев снова почувствовал себя в тупике и не знал, что делать дальше, где искать друга. Посоветоваться не с кем. Предчувствия, одно страшнее другого, одолевали его. Мамонтова могли похитить члены тайной ложи. Его могли просто удавить, утопить, застрелить за разглашение тайны масонского ордена…

Впрочем, вполне могло оказаться, что Мамонтов скрылся сам, не дожидаясь, пока окажется в руках врагов. Но где он, неизвестно. Как в такой ситуации не опустить руки и не утратить надежду на встречу?..

В детстве у Панчулидзева пропал любимый щенок. Помесь дворняги и легавой, неказистый и косолапый, но такой милый и забавный, что даже кличка Бонапарт его вовсе не портила. Маленький Георгий привязался к нему и дня прожить врозь не мог.

И вот однажды щенок исчез. Георгий тщетно искал его в саду и в соседней берёзовой роще. Преданный Фрол целый день лазил в камышах у пруда. Дворовые мальчишки всех в деревне расспросили, нет ли где барского любимца. Всё напрасно. Бонапарт как в воду канул.

– А ты, барин, голубчик, помолись, помолись. Авось и отыщется твой косолапый, – посоветовала нянюшка.

Георгий молился небесному покровителю святому Георгию Победоносцу со всем усердием, на которое был способен.

«Да будет воля Твоя…», – он верил искренне, как верят только дети, что щенок найдётся. И надо же, чудо случилось: через месяц исхудавший, ободранный Бонапарт вернулся в имение! Он жалобно скулил, вертел тонким, как у крысы, хвостиком и преданно заглядывал в глаза, словно обещая, что никогда больше не покинет своего хозяина…

«Ах, если бы сейчас молитва могла помочь в поисках Мамонтова!..» – думал Панчулидзев.

Он бы и помолился, но не было уже в нём самом детской веры в чудо. А без неё и молитва бессильна.

Панчулидзев достал из кармана «звёздную метку»: «Ах, если бы она могла помочь отыскать Мамонтова…»

Но метка оставалась только потрёпанным куском кожи с полустёртой синей звездой. Он убрал метку обратно в карман. Пальцы наткнулись на кусочек картона.

Оказалось, это визитная карточка сыскного агентства Пинкертона. Адрес на лицевой стороне. Открытый глаз – на оборотной. Подпись: «Мы никогда не спим».

Только теперь Панчулидзев соотнёс эмблему Пинкертона со Всевидящим Оком иллюминатов и рассказом Несмита о символике масонов на государственных атрибутах Северо-Американских Соединённых Штатов…

«Неужели и Пинкертон масон? Конечно же, масон! Ведь он был дружен с Линкольном, а тот, по словам Несмита, один из посвящённых. Непосвящённые в президенты здесь не попадают…»

Догадка о связи Пинкертона с тайным обществом, как ни странно, обрадовала Панчулидзева. «Если Мамонтова похитили иллюминаты, то кому как не Пинкертону знать об этом, – подумал он. – Если же в пропаже Мамонтова масоны не виновны, тем более стоит обратиться именно к нему, лучшему сыщику Америки, обладающему сетью агентов в каждом Штате!»

Панчулидзев перевернул визитную карточку и ещё раз прочёл адрес филиала агентства в Нью-Йорке. Филиал располагался в нижней части Бродвея на углу одной из авеню.

Где находится это место, Панчулидзев не знал, но помня, что извозчик и до Лондона довезёт, решил нанять экипаж.

Он спустился в холл, но тут же вернулся, подумав, что для поисков сыщикам потребуется портрет Мамонтова.

В чемодане отыскал дагерротип, где друг был запечатлён в уютном кресле, с книгой в руке. С этого дагерротипа начались в Санкт-Петербурге поиски, которые привели Панчулидзева к ячейке в коммерческом банке братьев Елисеевых.

«Словно целая жизнь прошла, – Панчулидзев мысленно обратился к изображению друга. – Послужи-ка теперь, генацвале, и здесь! Помоги быстрее отыскать тебя!»

Он напоследок суеверно взглянул в зеркало и пробормотал: «Credo, quia absurdum…»[120], вышел из номера и закрыл дверь на ключ.

Директором Нью-Йоркского филиала агентства Пинкертона оказался крупный мужчина лет пятидесяти с одутловатым лицом. Его короткие толстые пальцы всё время выстукивали по столу нечто вроде военного марша.

– Мартинсон, – представился он, поправляя слишком яркий для сыщика галстук с заколкой в виде серебряной подковы.

Его костюм разительно отличался от скромного наряда Пинкертона. И эта франтоватость директора не понравилась Панчулидзеву, вызывая недоверие.

– А не могу ли я видеть мистера Пинкертона? – присев на жесткий стул, поинтересовался он. – Не сочтите меня невежливым, мистер Мартинсон, но я бы хотел переговорить лично с вашим начальником. Дело в том, что мы уже знакомы с мистером Пинкертоном…

В подтверждение Панчулидзев протянул визитку, полученную от главы агентства.

Мартинсон повертел визитную карточку и вернул, а сам стал смотреть в окно, выходящее на Бродвей. Там беспрестанно сновали омнибусы и экипажи.

Панчулидзев кашлянул, привлекая внимание к себе.

– Мистера Пинкертона сейчас нет в Нью-Йорке. И вряд ли он появится здесь раньше чем через месяц… – Мартинсон испытующе оглядел Панчулидзева и угадал в нём человека светского и с достатком. Перехватив взгляд, устремлённый на его галстук, спросил прямо: – Вас, очевидно, несколько смутил мой легкомысленный вид? Да-да, не отрицайте. Вижу, что смутил. Мой костюм – это не более чем маскарад, сэр…

– Зовите меня мистером Джорджем… – удивлённый проницательностью собеседника, Панчулидзев назвался американским именем, которым окрестила его Полина при расставании.

– Так вот, сэр Джордж, нам иногда приходится одеваться так, чтобы соответствовать месту, где мы должны будем оказаться, выполняя тот или иной заказ. Не обращайте на это внимания. Поверьте, вы можете говорить со мной столь же откровенно, как говорили бы, оказавшись наедине с мистером Пинкертоном. Здесь, в филиале, я руковожу работой и уполномочен от имени хозяина агентства решать любые, самые сложные вопросы. Конечно, вы можете дождаться, когда вернётся мистер Пинкертон…

Панчулидзев немного поколебался:

– К сожалению, дело не терпит отлагательства, мистер Мартинсон. И я должен вас сразу предупредить, что оно носит конфиденциальный характер.

Он окинул взглядом просторный кабинет, задержался на картинах, изображающих эпизоды недавней Гражданской войны Севера с Югом. Мысль о том, что придётся в той или иной мере посвящать чужого человека в секреты, доверенные Мамонтовым, претила Панчулидзеву.

Мартинсон подбодрил:

– Агентству приходится решать самые разные вопросы, мистер Джордж. И смею заверить вас, мы умеем хранить чужие тайны. Престиж нашего агентства целиком зависит от этого. За год мы выполняем десятки тысяч поручений, даже, так сказать, интимного порядка…

Панчулидзев заверил:

– Нет, это дело иного свойства. Хотя оно и носит сугубо частный характер…

– Так чем могу быть вам полезен, мистер Джордж?

Панчулидзев, стараясь не говорить лишнего, изложил, что хочет получить сведения о Николае Михайловиче Мамонтове, прибывшем в Нью-Йорк месяц или чуть больше месяца назад, поселившемся в отеле «Пенсильвания» и через некоторое время бесследно исчезнувшем.

– Мамонтов…Он что, иностранец? Какая странная фамилия…

– Он – русский и сотрудник дипломатической миссии.

Мартинсон отложил в сторону карандаш, которым по ходу рассказа делал пометки в блокноте:

– О, если мистер Мамонтов – русский дипломат, то это меняет дело. Вам лучше действовать официально и обратиться в Нью-Йоркскую полицию. Её отделение – прямо за углом… – он выжидательно умолк.

Панчулидзев напрягся под этим проницательным взглядом:

– Говорю вам, мистер Мартинсон, это моё частное дело, и я бы предпочёл иметь его с вами.

Мартинсон осторожно переспросил:

– Вы уверены, что ваше дело не имеет политической подоплёки и не связано с какой-либо шпионской историей? У нас в агентстве существует правило, однажды заведённое мистером Пинкертоном и с тех пор безукоризненно соблюдаемое, – в политические интриги и в конфликты с государственной секретной службой мы не вступаем ни при каких обстоятельствах…

Лицо Панчулидзева окаменело:

– Уверяю вас со всей ответственностью – к политике и к шпионажу пропажа мистера Мамонтова не имеет никакого отношения. Ещё раз повторю, я лично желаю, чтобы этот человек, будь он живой или… мёртвый, был найден. Мне кажется, мы слишком долго обсуждаем совершенно понятные вещи. Всё проще простого: вы оказываете мне услугу, а я вам плачу.

Мартинсон, всё это время внимательно следивший за переменами в мимике Панчулидзева, сказал примиряющее:

– Мы всегда работаем по твёрдому тарифу. Хорошо, вернёмся к мистеру Мамонтову. Это ваш родственник? – деликатно осведомился он.

– Почти родственник. Друг детства. Вот его портрет… – Панчулидзев протянул дагерротип.

Мартинсон обрадовался:

– Портрет! Очень хорошо! Что ж, мистер Джордж, мы возьмёмся за это дело. И как только мои агенты что-то разузнают, я тотчас сообщу вам. Где вы живёте?

Панчулидзев назвал отель и номер, подумав, что вся его конспирация с именем тут же пошла прахом.

Мартинсон проводил его до двери.

Панчулидзев вышел из агентства в смешанных чувствах: с одной стороны, он был рад, что дело с поисками друга сдвинулось с мёртвой точки, с другой – не вполне был уверен в том, что конфиденциальность этих поисков будет соблюдена в той степени, как заверял директор филиала.

Он двинулся по Бродвею в сторону «Механикс-холл» мимо ресторанов и банков, магазинов и торговых компаний. Сразу идти в отель не хотелось. Не доходя до него, Панчулидзев свернул на одну из улиц, ведущую на восток, и двигаясь по ней, оказался в районе порта.

Гудели пароходы, слышался скрип лебёдок и крики грузчиков. В воздухе густо висела угольная пыль. На близлежащих улочках грязь, вдоль домов высились груды ящиков с отбросами.

Панчулидзев развернулся и быстро пошёл к центру, торопясь покинуть злачное место. Он почти миновал рабочий район, когда на перекрёстке столкнулся с людским шествием, перекрывшим дорогу.

Мужчины в рабочих блузах и женщины в простеньких платьях двигались по улице густой толпой. Многие держали на руках детей. Шли молча и угрюмо. Но в этом молчании ощущалась яростная решимость, отчего Панчулидзеву стало не по себе.

– Что происходит, сэр? – поинтересовался Панчулидзев у опрятного старичка, по виду похожего на бывшего доктора, со стороны взирающего на процессию.

– Докеры бастуют… – ответил старичок. – Лишь бы не работать! Бездельники, дармоеды…

Панчулидзев двинулся вслед за процессией. Догнал дюжего рабочего и пошёл рядом, стараясь идти в ногу. Что это был за порыв? Простое любопытство или дьявольское наваждение? После Панчулидзев спрашивал себя и не мог найти убедительного ответа.

Процессия вышла на небольшую площадь и остановилась. Впереди раздался громкий голос. Слов было не разобрать, но речь то и дело перекрывалась криками и аплодисментами. Панчулидзев попытался выбраться, но толпа, точно живое существо, не отпускала его.

Раздались резкие свистки, топот ног. Толпа качнулась, замерла и повлекла Панчулидзева за собой. Его больно толкнули в грудь, потом в спину. Он, несомненно, пал бы на мостовую и был затоптан, но его так плотно сдавили, что упасть оказалось просто невозможно. Проволочив Панчулидзева несколько сот ярдов, толпа стремительно распалась на отдельные кучки бегущих. Но люди в тёмно-синих мундирах валили всех наземь, связывали руки и заталкивали в тюремные кареты.

Запнувшись, Панчулидзев с разбега упал, ударился о камень и потерял сознание.

Очнулся он от того, что ему больно заломили руки за спину, оторвали от земли и повлекли куда-то.

Панчулидзев ни разу в жизни не бывал в настоящей тюрьме. Университетский карцер, где он оказался во время студенческих волнений и пробыл всего несколько часов, не в счёт.

Нью-йоркская исправительная тюрьма являла собой огромное четырёхугольное здание, сложенное из грубого серого кирпича. От улицы тюрьму отделяла неприступная стена, и тюремный корпус можно было увидеть, только войдя во внутренний двор, похожий на санкт-петербургские дворы-колодцы.

Панчулидзева вместе с другими задержанными сразу препроводили в тюремную канцелярию. Изъяли бумажник, часы. Тюремный служитель с короткой угловатой стрижкой окидывал каждого недобрым взглядом и записывал в учётный журнал имя, фамилию и место жительства.

Паспорт у Панчулидзева остался в номере. Настала его очередь называть себя. Он решил, что под чужим именем скорее выберется отсюда, и от испуга назвался Джорджем Панчесом, проживающим в отеле «Механикс-холл». Под этой вымышленной фамилией тюремщик и записал его в журнал.

После опроса Панчулидзева вывели из конторы и отвели в большой зал, посредине которого стояла железная клетка. Служители называли её «хобо»[121] и предназначалась она для бродяг и мелких правонарушителей. Панчулидзева втолкнули в клетку. Здесь уже находились рабочие, арестованные во время демонстрации, и каждые несколько минут дверь отворялась и клетка пополнялась новыми арестантами.

Придя немного в себя, Панчулидзев стал кричать охраннику, что он иностранец и в толпе забастовщиков оказался случайно.

Он требовал немедленно вызвать начальника тюрьмы и адвоката. Охранник не обращал на него внимания. Когда вопли Панчулидзева ему надоели, молча приблизился к решётке и так двинул по ней дубинкой, что Панчулидзев едва успел отдёрнуть пальцы.

– Заткнись! – рыкнул охранник. – А то я тебе покажу адвоката!

В физиономии охранника присутствовало нечто звериное, и это нечто дремало, пока его не трогают.

Это полезное умозаключение, а более того, знакомство с дубинкой, напрочь отбили у Панчулидзева охоту немедленно отстаивать свои права. Не обладая опытом нахождения в подобных местах, он подумал, что всё утрясётся само собой и его вскоре выпустят на свободу. Нужно только проявить сдержанность и послушание.

Но вышло совсем иначе. Когда клетка заполнилась до отказа, в зал вошли судебные приставы. Вывели десять задержанных и увели. Прошло минут пятнадцать. Приставы вернулись за следующей партией, где оказался Панчулидзев.

Его вместе с другими препроводили на второй этаж в судебную камеру. Посреди стоял стол, за которым восседал человек в мантии.

Панчулидзева и его товарищей по несчастью усадили на лавку вдоль стены.

Судья выкрикивал фамилию. Задержанного подводили к столу, где вершился суд, скорый, но вряд ли справедливый.

Панчулидзеву казалось, что он стал участником балаганного трагикомического действа. Настолько нереальным выглядело то, что происходило.

Разговор судьи с каждым арестантом был коротким:

– Участвовал в забастовке?

– Нет!

– Говорите мне – ваша честь!

– Нет, ваша честь!

– Тридцать дней! Следующий!

Осуждённый пытался что-то сказать в своё оправданье, но приставы тянули его обратно к скамье. Судья выкрикивал новую фамилию, и всё повторялось с точностью до фразы. Суд работал, как машина, не дающая сбоя.

– Джордж Панчес, – выкрикнул судья.

Никто не отозвался.

Панчулидзев не сразу вспомнил, что так назвался он.

Судье пришлось повторить эту фамилию дважды, что его, очевидно, ужасно разозлило.

– Джордж Панчес, ты что оглох? – заорал один из приставов.

Панчулидзев вскочил со скамьи и был под руки подведён к судейскому столу. При этом заоравший пристав больно двинул его локтем под ребро.

– Участвовал в забастовке? – не поднимая глаз, официально-безразличным тоном спросил человек в мантии.

– Позвольте, ваша честь, я не имею к этому никакого отношения… – возопил Панчулидзев. – Я иностранец! Я требую адвоката!

Судья поднял на него бесцветные и водянистые глаза и посмотрел, как рыба смотрит на упавшую в воду веточку:

– Тридцать дней!

Панчулидзев рванулся из держащих его рук:

– Ваша честь, я совершенно ни в чём не виновен! Я российский подданный! Я потомственный дворянин, князь… Вы не имеете права!

Упоминание о княжеском титуле сыграло роль противоположную той, на какую рассчитывал Панчулидзев. Взгляд судьи вдруг стал осмысленным и хищным: то, что сначала показалось веткой, оказалось жучком…

Судья, приверженец республиканских принципов, смотрел на Панчулидзева с плохо скрываемым презрением. Однако что-то заставило его, порядка ради, потребовать объяснений. Он бросил вопросительный взгляд на одного из приставов:

– Ваша честь, по адресу, что указал этот Панчес, никакого Панчеса нет. Он всё врёт! Он никакой не князь, а обыкновенный эмигрант. Документов никаких не имеет, а костюм и штиблеты своровал…

– Да как вы смеете! – снова возопил Панчулидзев и тут же получил очередной удар локтем.

Объяснения пристава вполне удовлетворили судью. Его глаза снова утратили живость:

– Ещё тридцать суток за попытку обмана суда! – вяло распорядился он.

Панчулидзев, потрясённый до глубины души творившейся несправедливостью и невозможностью доказать свою невиновность, поперхнулся словами, готовыми сорваться с уст. Он понял: каждое из них могло обернуться новой прибавкой срока.

Посаженный на лавку, он проклинал себя за то, что назвался чужим именем, что не назвал судье фамилию помощника адвоката Стэнтона – единственного человека в Нью-Йорке, кто мог бы подтвердить, что он – не Панчес, а Панчулидзев.

Пока судили остальных, в голове у него роились мстительные мысли, как он пожалуется на произвол, когда выйдет из тюрьмы, как при помощи Стэнтона подаст иск на возмещение причинённых ему невзгод, как разнесёт по всему миру правду об американской судебной системе, противоречащей не только провозглашённой Северо-Американскими Штатами демократии, но и простой человеческой логике… Но для этого, конечно, нужно сначала выбраться из этого каменного мешка.

Между тем судья закончил разбираться с последним задержанным. Все, кроме Панчулидзева, вели себя перед судьёй смирно и потому отделались тридцатью сутками.

– Зря вы так с ними, мистер, – шепнул один из осуждённых, когда их вели по тюремному коридору. – Здесь так нельзя. Держите язык за зубами, а то вместе с зубами и потеряете…

От внезапного сочувствия чужого человека у Панчулидзева слёзы навернулись на глаза. Все унижения, которые он перенёс за последние часы, так и рвались наружу. Ему едва хватило сил, чтобы не зарыдать во весь голос.

У решётки, перегораживающей коридор, приставы передали осуждённых тюремщику.

– Все, кроме Панчеса, на тридцать дней.

– Панчес кто? – грубо спросил тюремщик и окинул строй взглядом работорговца на невольничьем рынке.

Панчулидзев сделал шаг вперёд.

Тюремщик кликнул старосту:

– Этого веди к цирюльникам, а после – на третий этаж, к долгожителям!

Староста, невысокий, кряжистый, скособоченный на правую сторону, в полосатой робе и неказистой шляпе, блеснул чёрными, как антрацит, глазами и обнажил торчащие вперёд передние зубы, острые, словно у грызуна. Несмотря на своё телесное уродство, он довольно ловко подскочил к Панчулидзеву, протянул холщовый мешок размером не больше наволочки от средней подушки и прогундосил:

– Надень на голову! Живо!

Панчулидзев напялил мешок, от которого пахло плесенью и мышами. Староста цепко ухватил его за руку и потащил за собой. Панчулидзев не успел сообразить, что к чему, как оказался в парикмахерской. Здесь ему пришлось пережить ещё одно, может быть, самое тяжкое за сегодняшний день унижение. Тюремный цирюльник проворно намылил ему голову и молниеносно обрил налысо. Панчулидзев бросил взгляд в зеркало и содрогнулся: голова стала похожей на бильярдный шар, тускло поблескивающий при свете газового фонаря. Так же быстро его лишили усов и бакенбардов, которые он в последние месяцы начал отращивать на американский манер.

– Поди сюда! – бесцеремонно позвал староста, когда процедура бритья закончилась. Он открыл дверь в комнату, где вдоль стен стояло несколько чугунных ванн, а на осклизлых деревянных полках лежали куски мыла и застиранные полотенца: – Раздевайся! Бельё, вещи, обувь – всё сложишь сюда, – староста протянул ещё один холщовый мешок большего размера.

Панчулидзев разделся, сложил в мешок вещи.

Староста вывернул содержимое на пол, порылся в карманах пиджака и брюк, надеясь поживиться. Из внутреннего кармана извлёк карточку Пинкертона, повертел её и бросил на пол.

«Наверное, этот урод и читать-то не умеет… – промелькнула у Панчулидзева мысль: – Не нашёл бы этот отвратительный тип мой потайной карманчик и «звёздную метку»… Хотя зачем она мне в тюрьме?»

Староста потайной карман не обнаружил. Он недовольно поглядел на Панчулидзева, скомкал его вещи и, затолкав обратно в мешок, сплюнул под ноги.

– Не забудь башку получше помыть! Нам здесь твои вши не к чему! Своих хватает! – напоследок предупредил он и вышел.

Панчулидзев вымылся едким мылом и вытерся жёстким, кусачим полотенцем. Он всё ещё не верил в происходящее, словно видел дурной сон.

Из-за двери крикнул староста:

– Валяй за мной!

Панчулидзев, как был нагишом, последовал за ним. Они прошли через цирюльню, где стригли очередного арестанта и оказались в кладовой.

Молчаливый кладовщик обмерил Панчулидзева, записал в регистрационную тетрадь его рост и окружность груди. Заглянул в рот и приказал встать на весы. Двигая тяжёлые гири по планке туда-сюда, пробормотал себе под нос:

– Ого, вес сто семьдесят фунтов! Жирный кабанчик…

Староста заржал.

Панчулидзев вовсе не считал себя «жирным» и тем более «кабанчиком», но счёл за лучшее не раздражать этих, по-видимому, могущественных в своём мире, людей.

– Одевайся! – кладовщик бросил ему грубое бельё, бумажную верхнюю рубаху толстые носки, полосатые штаны и мешковатую куртку, тяжёлые, словно из железа выкованные, башмаки без шнурков.

Панчулидзев решил, что, надев всё это, станет непременно похож на огородное чучело. Тоска и тихая злоба овладели им. Староста же, напротив, пока он одевался, полюбопытствовал:

– За что забрали? – спросил он.

– Ни за что.

– Мы все тут ни за что… – криво ухмыльнулся староста.

– Был бы человек, а вина отыщется, – подтвердил кладовщик, ковыряясь в зубах обломком спички.

– И сколько припаяли?

– Чего припаяли? – не понял Панчулидзев.

Староста и кладовщик заржали.

– Ну, на сколько тебя засадили? – перестав смеяться, пояснил староста.

– На шестьдесят дней… – Панчулидзев произнёс это, словно получил пожизненное заключение.

– Легко отделался, – оглядев Панчулидзева в новом наряде, староста снова вручил ему мешок для головы.

– Зачем это? – решился спросить Панчулидзев.

– Такой порядок. Все передвижения для заключённых, кроме старосты и коридорных, внутри тюрьмы только в мешках. А то сбежишь того гляди! – последнее предположение показалось старосте забавным, и он снова заржал.

Староста повёл Панчулидзева по длинным коридорам и многочисленным ступенькам. По пути объяснял правила, которым надлежит следовать в течение ближайших двух месяцев, если, конечно, он не желает задержаться здесь подольше…

– Запрещается говорить с другими заключёнными, кроме коридорного. С начальством заговаривать нельзя, пока тебя о чём-нибудь не спросят. В камере должен будешь сам следить за порядком, застилать постель, подметать пол, промывать парашу. Подъём в половине шестого. Отбой в десять вечера. Курить запрещено. Если будешь выполнять распорядок, разрешат одну прогулку в тюремном дворе. Но не более получаса в сутки. И вот ещё что… Жрачка три раза в день. Не жирная, конечно, но не помрёшь, если будешь…

Они остановились, точно наткнулись на препятствие:

– …если будешь во всём слушаться своего коридорного, то жизнь твоя здесь будет вполне сносной. Верно я говорю, брат?

Кто-то глухо отозвался:

– Верно говоришь, Роди. Мартлад![122] – голос показался Панчулидзеву знакомым. Староста снял с головы Панчулидзева мешок и представил:

– Вот твой коридорный, новичок! Смотри, слушайся его во всём и будешь в полном порядке!

Панчулидзев упёрся взглядом в стоящего перед ним бритого и безусого, плотно сбитого человека и не сразу узнал в нём своего калифорнийского знакомого – дядю Вано.

Случившееся с человеком несчастье кажется ему большим, чем есть на самом деле. Испуг не позволяет постигнуть его истинную величину.

Арест и водворение в темницу сначала показались Панчулидзеву мировой катастрофой, но уже к концу первого дня пребывания в неволе он немного успокоился и стал воспринимать происшедшее как неизбежное.

Нельзя даже передать, как он обрадовался, встретив дядю Вано. На правах коридорного старый грузин разместил Панчулидзева к себе в камеру и пообещал опеку и защиту.

На этаже находилось пятьдесят камер, выходящих в коридор решетчатыми дверями, а во двор – узкими, как бойницы, решетчатыми оконцами под самым потолком.

Камера дяди Вано была самой просторной, но и в ней с трудом помещались две узкие железные койки, привинченные к полу, небольшой стол и грубо сколоченный стул. В углу у входа – жестяной умывальник и чугунная параша со сточным жёлобом, уходящим в каменный пол. На одной стене висела жестяная лампа для вечернего освещения, на другой – деревянная полочка. Запах тяжелой смеси миазмов из отхожего места, сырости и мышиного помёта ударил в нос.

«Здесь, наверное, и клопов не счесть? – подумал Панчулидзев, ткнув кулаком в соломенный тюфяк на койке. – Утешает одно, что камера – на двоих, а не на целую ораву…»

– Дзирпасо чемо батоно[123], как хорошо, что мы снова встретились! – дядя Вано с улыбкой разглядывал земляка.

Он протянул Панчулидзеву большой кусок чёрного хлеба. Подогрел на огне газовой лампы кружку с чаем.

У Панчулидзева с утра и крошки во рту не было. Хлеб испечённый из плохой муки, вдобавок замешенной с отрубями, показался очень вкусным.

– Я видел, как вас арестовали в Сан-Франциско, но помочь ничем не сумел…

– Вах, батоно, не переживай! Дядя Вано сам за себя постоять сможет, – старый грузин выпятил грудь и принял такую горделивую позу, что Панчулидзев не смог удержаться от улыбки.

– И всё же, здесь вы как оказались, дядя Вано, в Нью-Йорке?

– От тех, кто меня в Сан-Франциско поймал, я сбежал через неделю, – сверкнул глазами дядя Вано и покрутил несуществующий ус. – Мы как раз штат Юта проехали…

– И я там проезжал… – подхватил Панчулидзев.

– Ты ещё совсем молодой, батоно. Всё перебиваешь. Оттого, что торопишься. Станешь, как дядя Вано, спешить будет некуда… Так вот, спросил – слушай. Ушёл я от гончих, что меня схватили в Юте, на крышах товарного вагона добрался до города Чикаго. Большой город, но – бедный. То есть не то чтобы совсем бедный, но трудно там бедного от богатого отличить. А я только у богатых отнимаю, как знаменитый Арсен из Марабды, что у богатых отнимал, а неимущих наделял, за что его благословлял всякий. В Чикаго ограбил я нехорошего человека, он тут же на меня пинкертонов наслал. Слыхал про таких, батоно?

Панчулидзев отрицательно покачал головой. Не хотелось признаваться дяде Вано, что с упомянутым сыщиком он не только хорошо знаком, но и сам обращался к нему за помощью.

– Эти пинкертоны, шакальи дети, меня и повязали вновь. Да разве дядю Вано удержишь! Сбежал и от них. В Нью-Йорк подался. А здесь уже за бродяжничество арестовали. Когда мне руки выкручивали, один легавый очень грубо повёл себя, я немножко рассердился и ему муцели[124] чуть-чуть вспорол, не до смерти, конечно, но крови много вытекло… Вот и схлопотал четыре года.

– А как же вас при таких подвигах коридорным назначили? – вытаращился не него Панчулидзев.

– Старые каторжане, как я, в любой тюрьме всегда в почёте. Кто-то должен за порядком смотреть. Вот и подбирают людей отчаянных, кто по мокрому делу и на нарах не впервой. Надсмотрщик-то на этаже бывает нечасто, а коридорный всегда на месте. С него и спрос.

– А если арестанты взбунтуются? Их же много, а вы – один… – Панчулидзев поёжился от мысли, что останется без защиты.

– Пусть только попробуют… – дядя Вано приподнял полосатую штанину и вытащил из башмака острую заточку. – Запомни, батоно, здесь бьют человека ещё до того, как он откроет рот. Бей первым, если хочешь выжить!

…В первую ночь в камере Панчулидзев не смог заснуть. Непривычные звуки окружали его со всех сторон: зычный храп дяди Вано, глухое шарканье ног надсмотрщика по коридору, гулкий кашель в соседней камере, шебуршание и писк под столом…

В пучке тусклого света, падающего из коридора, он увидел, что это две крысы дрались из-за хлебной корки. Панчулидзев швырнул в них башмак. Они отпрыгнули в сторону, но тут же снова вцепились в корку…

«Вот твари! Ничего не боятся!» – Панчулидзев представил, что пока он спит, крысы вцепятся ему в ногу или, того хуже, в нос…

Полуобморочным сном он забылся только пред самым подъёмом. Весь следующий день тянулся, как пытка. К вечеру Панчулидзев совсем раскис и пал духом.

Он вдруг по-детски расплакался, приведя старого грузина в полное изумленье. Дядя Вано присел на кровать, приобнял Панчулидзева за плечи и, подождав, когда его слёзы иссякнут, по-отечески спросил:

– Ну, что случилось, батоно? Ты не держи боль свою в душе, скажи мне, и тебе легче станет. Христэ моцамэ ико… Христе адга…[125] Отец мой рассказывал такую историю. Один предатель, бывали и в Картли предатели… Так вот, князь Абашидзе имя его было. Этот князь поклонился османам и пошёл в земли нашего князя, чтобы к рукам их прибрать. Встали на горных тропах наши воины. Женщин, детей и скот дальше в горы увели, а сами встали. Держались стойко. Много атак отбили. Но двух человек нам не хватило, чтобы все тропы перекрыть. Одна тропа осталась. По ней и прошёл князь с османами. Окружили наших в деревне. Наши сражались, сколько могли. Патроны кончились. Наши в древней башне закрылись. Обложили их враги со всех сторон, хворост натаскали. «Выходите, а то зажжём!» – так нашим говорят. Наши не выходят. Тогда запалили османы хворост. Вышел смелый человек по имени Датуна, хворост ногой разбросал, огонь затоптал и на османов с кинжалом бросился. Сам погиб, но семерых с собой унёс. Османы испугались, что если каждый воин, кто из башни выйдет, будет по семи их с собой забирать, мало кто домой вернётся. Оставили они башню и ушли, как только князь Абашидзе их ни уговаривал… С той поры и повелось: каждый из нашего рода, пусть даже золой станет, а с поля битвы не уйдёт… И тебе, батоно, так стоять на своём надо, чтобы любой враг отступил. Твой род славный, как зола, землю нашу удобрил, сделал её святой. Не может из святой земли кривое дерево вырасти!

Панчулидзева, как прорвало. Он, путаясь и перескакивая с одного на другое, рассказал дяде Вано историю с письмом Мамонтова, попросившего о помощи, перипетии своей поездки в Америку. Подробно поведал о бесплодных поисках друга, ничего не утаил и о своей неудачной любви к графине, которая предпочла ему американца-богача.

Дядя Вано выслушал его внимательно, как неразумного сына, и утешил на свой лад:

– Что я, простой глехи[126], могу сказать тебе, батоно? Лучше послушай, что мудрые люди говорят. Однажды войско царицы Тамары возвращалось из похода. У одной реки остановилось на отдых. Время было осеннее, дороги раскисли. Стали воины грязь с ног соскребать, целый холм грязи получился. Царица Тамара на воинов смотрит, на холм смотрит, а сама своего сокола ручного кормит. Любимый сокол взял да и улетел от царицы, сел на куст на другом берегу реки. Царица опечалилась и сказала: «Кто мне сокола принесёт, проси, что хочешь!» Один храбрый юноша, а может быть, и не столько храбрый, сколько бестолковый, вскричал: «О, моя царица! Я принесу тебе твоего сокола!» Кинулся в холодные волны реки и поплыл на тот берег. Он уже доплыл до середины, как царица Тамара подумала: «А что если юноша захочет на мне жениться? А я этого не желаю. Если это так, пусть он утонет…» И юноша утонул. Ну, тогда царица очень опечалилась и приказала своим воинам в память о храбром юноше на грязном холме крепость построить. Так возникла крепость. Она и сейчас стоит… А старики у нас так говорят: «Никогда не исполняй обещанного, если в самом себе не совладал с грязными помыслами…» Прости меня, князь, но всегда ли твои помыслы помочь другу были чисты?

Панчулидзев растерялся. Он никогда не задумывался над этим.

«Может, прав дядя Вано: я всегда больше думал о себе самом, о своём благородном порыве, о моих отношениях с Полиной, а вовсе не о Николае…» – он не знал, что сказать.

– Всё понятно, – дядя Вано опять разгладил несуществующие усы, – ты, батоно, хочешь поскорее выйти отсюда?

Панчулидзев недоверчиво посмотрел на него:

– Разве это возможно?

– Всё возможно, если у тебя есть деньги и связи… – дядя Вано вскинул глаза, показывая, какими высокими должны быть упомянутые связи.

– Но у меня нет с собой денег! Их отняли при входе… – упавшим голосом произнёс Панчулидзев.

– Но кто-то за воротами тюрьмы может поручиться за тебя, батоно? И залог внести, какой потребуется?

– Смотря какой… – промямлил Панчулидзев неуверенно, но в душе его ворохнулась надежда.

Дядя Вано поскрёб затылок, что-то подсчитывая в уме:

– Думаю, тысяч пять-шесть твоя свобода стоить будет. Мне сказали, что ты, батоно, сцепился с судьёй. Это нехорошо. Судья зло долго помнит. Не случись такого, обошлись бы тремя тысячами…

– Такие деньги я, пожалуй, найду… – снова вдохновился Панчулидзев.

– Ну, так пиши письмо своим поручителям, батоно. И не забудь, что ты здесь обретаешься под другим именем…

– А как же мы передадим письмо в город?

Дядя Вано усмехнулся:

– Это уже не твоя печаль, князь. Ты, главное, напиши красиво тому, кто тебе не откажет.

Дядя Вано пошарил в своём тюфяке и извлёк кусок бумаги и грифель.

Панчулидзев решил, что лучше всего написать Стэнтону. Он – помощник известного адвоката, и ему, наверное, не впервой заниматься устройством подобных дел. Отбросив личные антипатии, не спеша написал записку, в которой указал, где и под каким именем находится, попросил Стэнтона незамедлительно связаться с мистером Несмитом в Вашингтоне и одолжить сумму в десять тысяч долларов под любые проценты. В случае если Несмит откажет, предлагал Стэнтону внести свои деньги в залог, пообещав, что все услуги будут щедро вознаграждены.

Свернув записку, Панчулидзев надписал адрес адвокатской конторы и передал послание дяде Вано. Он, словно речь шла о передаче куска хлеба в соседнюю камеру, сообщил, что завтра письмо будет на воле и попадёт к адресату. Спрятав записку и грифель в свой тюфяк, старик погасил лампу и тут же захрапел.

В эту ночь Панчулидзев, в сердце которого вновь поселилась надежда, спал как убитый, не слыша ни храпа, ни крысиной возни.

Прошло не менее двух недель, прежде чем дядя Вано сообщил Панчулидзеву, что дело пошло, и тяжёлая машина американского правосудия закрутилась в сторону освобождения.

Но прошла ещё неделя, пока перекошенный тюремный староста не прогнусавил через дверную решётку:

– Панчес, на выход!

Надзиратель открыл дверь камеры и выпустил Панчулидзева в коридор.

– Чем я могу помочь вам, дядя Вано? – спросил Панчулидзев.

– Ничем, батоно… – дядя Вано похлопал его по спине. – Будешь в Грузии, в моей деревне, скажи там, что Вано, сын Мишико Гулидзе, жив…

Шагая с мешком на голове по гулким тюремным коридорам, Панчулидзев радовался, что покидает это мрачное место.

Но к чувству радости примешивалась и грусть от расставания со старым грузином, два раза за столь короткое время оказавшим ему неоценимую помощь. «Теперь уж вряд ли доведётся увидеться вновь…» – думал он.

Одежда Панчулидзева, которую он получил в кладовой, оказалась в целости и сохранности, хотя измялась и насквозь пропахла тюремными запахами.

Панчулидзев с трудом натянул модные ботинки. А костюм и рубашка стали велики. В канцелярии расписался в журнале и получил часы и бумажник. Проверив содержимое, недосчитался нескольких купюр. Но скандалить не стал: поскорее хотелось выйти за тюремные ворота.

На улице в экипаже его поджидал Стэнтон. Пригласил в экипаж, поздравил со счастливым освобождением. Панчулидзев, озираясь по сторонам, слушал его вполуха. Сумрачное низкое небо Нью-Йорка сегодня показалось ему высоким. Это впечатление не мог испортить даже противный мелкий дождь.

– По-моему, мистер Панчулидзев, надо отпраздновать это событие, – предложил Стэнтон: – Я обо всём побеспокоился, и нас ждут в одном очень уютном месте.

– Не сердитесь, мистер Стэнтон, но я предпочёл бы поехать прямо в отель. Надеюсь, мой номер остался за мной.

– Да, сэр. Получив от вас записку, я осведомлялся о нём и даже внёс плату за несколько недель вперёд. Из той, ну, вы понимаете меня, суммы… – Стэнтона расстроило то, что срывается ужин, который, как он предполагал, должен состояться за счёт клиента, и он с трудом скрывал разочарование.

Экипаж тронулся, и серый четырёхугольник тюрьмы скоро остался позади. Стэнтон по-деловому сообщил, как обстоят дела Панчулидзева. Перво-наперво, успокоил, что сохранил инкогнито князя перед тюремным начальством, когда вносил залог, следовательно, его репутации ничто не угрожает. Во-вторых, изложил, как обстоят финансовые дела. Ему пришлось самому съездить в Вашингтон, чтобы разыскать мистера Несмита. Узнав о беде, в которую попал Панчулидзев, Несмит сразу же выписал чек на десять тысяч долларов, но наотрез отказался брать у Стэнтона расписку.

«Как-то не похоже это на прижимистого Джона, который каждый потраченный цент вносит в свой гроссбух», – подумал Панчулидзев, но заверил: – Я сам свяжусь с мистером Несмитом в ближайшее время и верну долг.

– Как пожелаете, сэр… – Стэнтон продолжил отчёт. Он щёлкал словами, как косточками бухгалтерских счётов: – Шесть тысяч долларов, мистер Панчулидзев, я внёс как залог за освобождение. Тысяча долларов потрачена на поездку в Вашингтон, ещё полторы тысячи долларов – счёт за гостиницу и некоторые, так сказать, накладные расходы. Итого от суммы, полученной мною от мистера Несмита, осталось…

– Остальное можете оставить себе, как ваш гонорар, – опередил его Панчулидзев. – Вас это устроит, сэр?

Стэнтон, как будто только этого и ждал, рассыпался в благодарности и восхвалении достоинств уважаемого князя.

«За доллар тебе и аллилуйю пропоёт, и любые грехи отпустит…» – Панчулидзев не смог остановить поток красноречия Стэнтона до самого отеля.

У парадного подъезда они простились. Стэнтон заверил, что всегда готов оказать любую услугу такому благородному и щедрому клиенту. Липкое рукопожатие помощника адвоката оставило желание скорее помыть руки с мылом.

Консьерж, заранее предупреждённый Стэнтоном, протянул Панчулидзеву ключи от номера и запечатанный конверт, на котором значилось: «Механикс-холл. Номер 111. Мистеру Джорджу».

Даже не раскрывая конверта, Панчулидзев понял, что письмо от Мартинсона из сыскного агентства.

Панчулидзев поднялся в номер и сразу проверил, на месте ли паспорт и чековая книжка. Убедившись, что всё в сохранности, вскрыл конверт.

Мартинсон писал, что есть новости, и приглашал прибыть в агентство в любое удобное для клиента время.

Панчулидзев принял ванну с давно забытым удовольствием, переоделся в чистое, пообедал в ресторане и отправился в агентство Пинкертона.

В кабинете Мартинсона ничего не изменилось: та же тяжёлая мебель, те же батальные полотна на стенах. Окинув кабинет взглядом, Панчулидзев улыбнулся своим мыслям: «А отчего здесь что-то должно поменяться? Совсем не обязательно, чтобы весь мир изменился вместе со мной…»

– Я отправил вам письмо неделю назад, мистер Джордж, и рассчитывал увидеть вас раньше, – заметил Мартинсон и тут же добавил, избавляя клиента от необходимости что-то объяснять: – Вы, должно быть, были в отъезде? О, сейчас такое особенное время. Оно не позволяет никому сидеть на одном месте…

«Но некоторые всё же сидят», – Панчулидзеву показалось, что Мартинсон отлично знает, где на самом деле был он всё это время.

– Я вас внимательно слушаю, мистер Мартинсон, – сказал он.

Мартинсон предложил ему сесть и устроился напротив.

– Нам кое-что удалось узнать о человеке, которого вы разыскиваете, и боюсь, что новости не очень отрадные для вас.

– Говорите прямо, я готов принять любые известия, лишь бы они были достоверными, – подбодрил Панчулидзев собеседника, хотя внутренне напрягся.

– Ваш друг проживал в отеле «Пенсильвания» в номере триста шесть в течение двух недель. А потом пропал, – сообщил Мартинсон то, что было и без того известно Панчулидзеву от Стэнтона, налил воду из графина в стакан и поставил его перед Панчулидзевым. – С пропажей господина Мамонтова и впрямь дело нечисто. – То есть он вовсе не пропал, а застрелился…

Панчулидзев, хотя и был готов к чему-то подобному, вздрогнул.

Мартинсон быстро подвинул стакан с водой. Но Панчулидзев отстранил его и дал знак продолжать.

– Консьерж, с которым я лично беседовал, утверждает, что господин, называвший себя Мамонтовым, часто заговаривал с ним о смерти, говорил, что жизни вообще не существует, что всё бытие всего лишь один из фазисов смерти, что все люди вокруг – не живые, а мертвецы.…

– Это совсем не похоже на Николая, – Панчулидзев всё-таки отхлебнул из стакана, опять заботливо пододвинутого хозяином кабинета.

Мартинсон заговорил быстрее, стараясь покончить с изложением неприятных новостей.

– Горничная, которая обслуживала номер, заявила, что постоялец застрелился в постели, оставив записку. Самой записки я не видел, но в полицейском управлении мне показали её текст: «Слишком тяжело носить в своём теле мёртвую душу – посему уничтожаю себя». О происшествии немедленно сообщили чрезвычайному российскому посланнику.

– И что же господин Стекль? – Панчулидзев не подумал, что Мартинсон может не знать фамилии посланника.

Но она была знакома Мартинсону.

– По поручению мистера Стекля адвокат Уокер встречался с начальником полиции и передал слова посланника, мол, миссия не переживёт такого позора – в дипломатии нет места для самоубийц! Всё должно быть пристойно, чинно и благородно. А тут такой скандал! Скажите, мистер Джордж, стоило ли, для того чтобы всадить в себя пулю, пересекать Тихий океан? Неужели нельзя сделать это в Петербурге?

Панчулидзев молчал, и Мартинсон продолжал:

– Начальник полиции, конечно, благодаря стараньям Уокера пошёл навстречу русским и выдал заключение о том, что их дипломат стал жертвой неосторожного обращения с оружием. Однако это ещё не всё…

«Что же ещё может быть, если Николай мёртв?» – Панчулидзев с горечью взглянул на Мартинсона.

– Мне показалось всё слишком странным в этом деле. Я спросил себя, а что если этот Мамонтов вовсе не покончил жизнь самоубийством? Что если вместо него положен труп другого человека, ведь его опознание не проводили? Как мне известно, похоронили тело на следующее утро на кладбище для бедных. По словам полицейских, в эти дни стояла такая жара, что труп начал разлагаться. Что же касается служителей отеля, то их к мёртвому постояльцу близко не допустили. Таким образом, никто не может с полной уверенностью утверждать, что покойник это – мистер Мамонтов, проживавший в «Пенсильвании», а не какой-то иной человек, что найден мёртвым в номере отеля. Также никто не может утверждать, застрелился ли этот человек сам или застрелен. Непонятно, куда пропала предсмертная записка. Без неё невозможно сличить почерк умершего с почерком Мамонтова. Всё это и заставило меня продолжить поиски и даже пойти на одно, не совсем богоугодное дело. Святая Матерь Божья, да простит меня! – Мартинсон перекрестился.

– Продолжайте же, прошу вас! Не тяните кота за хвост! – в сердцах воскликнул Панчулидзев. Надежда мгновенно вытеснила из его сердца уныние.

– Так вот, мистер Джордж, мы с помощником ночью раскопали могилу, где был зарыт несчастный самоубийца. Вскрыли гроб и сравнили лицо лежащего там человека с этим дагерротипом… – Мартинсон достал из стола дагерротип Мамонтова и протянул Панчулидзеву.

– И что же?!

Мартинсон расплылся в улыбке, словно вручал рождественский подарок:

– Хотя портрет покойника оказался уже заметно подпорчен, я лично не обнаружил ни малейшего сходства. Поэтому смело утверждаю, что в гробу лежал вовсе не мистер Мамонтов.

– Кто же тогда?

– В нашем случае, мистер Джордж, это не важно, – рассудительно сказал Мартинсон.

Панчулидзев, успевший мысленно похоронить друга, узнав о его счастливом воскрешении, согласился:

– Вы правы, мистер Мартинсон, по нашему контракту вы должны найти только Мамонтова. Итак, где же он?

Магическое слово «контракт» возымело своё действие. Мартинсон заговорил короткими фразами, точно отстукивал сообщение телеграфом:

– Мои агенты узнали, что месяц назад человек, похожий на мистера Мамонтова, купил билет первого класса и сел на пароход рейсом: «Нью-Йорк – Портсмут».

– Вы говорите – похож. Но где гарантии, что это он? – Панчулидзев, раскрывший чековую книжку и готовый выписать чек, отложил ручку в сторону.

– Не знаю, может ли служить таковой гарантией один предмет, который подрезал вместе с кошельком у отплывающего господина карманник в порту. Деньги, конечно, воришка сразу успел спустить. А вот вещицу один из моих сотрудников заполучил. Они по случаю оказались знакомы ещё по Гражданской войне. Более того, карманник сразу узнал по портрету человека, которому вещица принадлежала. А вам эта вещь знакома?

Мартинсон извлёк из стола записную книжку в зелёном переплёте и отдал Панчулидзеву.

Панчулидзев раскрыл её, боясь верить удаче, и сразу узнал почерк Николая…

– Да, я могу ручаться, что это книжка мистера Мамонтова, – он быстро выписал чек и вручил Мартинсону.

…Несмотря на свой возраст, Уокер оказался на редкость разговорчивым и весёлым человеком. О таких людях у нас говорят – рубаха парень, а ещё – маленькая собачка до старости щенок. Уокер – рыжеволос, веснушчат и улыбчив, низкорослый и щуплый, как мальчишка. Но задора у него хоть отбавляй. Свою речь пересыпает анекдотами и шутками, чего никак нельзя ожидать от прирождённого финансиста, к тому же занимавшего в недавнем прошлом высокий пост. Что ж, лишний повод убедиться, что исключения бывают во всяком правиле. По-своему он показался мне даже романтиком. Хотя романтизм вполне уживался в нём с циничностью и даже жёсткостью. В этом я вскоре имел возможность убедиться…

– Мир управляется совсем не так, как нам кажется. Цари, короли, президенты не играют той роли, какую придают им газеты и наше воображение. Настоящие правители мира – финансовые кланы. Эти хозяева жизни обычно не видны и вовсе не собираются рекламировать себя. Публичность – атрибут пены, а настоящая политика скрыта от глаз и творится на глубине. Её суть – получение прибыли. Следовательно, те, кто получают прибыль, и есть истинные правители мира, которым глубоко безразличны национальности и традиции, государства и народы. С такими людьми мы и построим планетарное общество, – восторженно говорил он мне вскоре после нашего знакомства: – В этом новом мире не будет границ и государств. Власть банков и капитала станет общемировым дирижёром. Взмахнет дирижёр палочкой и все дуют в ту дудочку, в какую им будет указано!

– А как же монархии и, наконец, ваша демократия? – спросил я.

Уокер снисходительно улыбнулся:

– Если где-то и останется монархия или отдельное государство, то с любым её властителем, будь то король, император или президент, можно будет легко договориться. Тот, кто получает прибыль, способен избирать президентов, свергать монархов, покупать и продавать страны и целые континенты…

– А с кем не удастся договориться?

– О, против таких несговорчивых, заметьте, опять же с помощью денег, всегда можно поднять восстание или, если хотите, даже революцию. Они сметут тех, кто не умеет договариваться. А мы уж позаботимся, чтобы к власти в дальнейшем пришли люди смышлёные…

– Но как же народы? Разве их волеизъявление не главный атрибут любой демократии? – я прикинулся наивным, хотя его слова окатили меня, как ледяной душ.

Моя реплика сильно развеселила Уокера. С весёлым цинизмом он изложил мне формулу, которая позволит любой народ сделать покорным и сговорчивым:

– Что надо простому человеку? Ещё римляне говорили – хлеба и зрелищ. Вот смысл управления толпой. Но история движется вперёд. Сейчас к первым постулатам прибавились новые: деньги, распущенность и жестокость. Вот столпы нового мира, который грядёт! И мы с вами позаботимся, чтоб он наступил как можно скорее.

– А Бог, а вера?

Уокер рассмеялся во весь голос и в этот момент напомнил мне Стекля:

– А Бога мы упраздним. Нет, что я говорю, – он, ёрничая, сложил руки, точно для молитвы, – нет! Не упраздним, а заменим… Заменим на доллар! Попомните моё слово, сэр Николс, доллару в ближайшем будущем будет поклоняться всё человечество!

Вскоре я узнал, какими именно делами нам с Уокером предстоит заниматься. Коротко говоря, мы должны «подмазать» нужных издателей и сенаторов, от мнения которых зависело утверждение расходов на приобретение Аляски. Для этих целей выделена значительная сумма в золотых долларах. Точную цифру он мне не назвал, очевидно, не желая разглашать свой собственный гонорар за оказанные услуги, зато назвал имена сенаторов Ноа, Стивенса и владельца еженедельника «Кроникл» Форни, которым причитался солидный денежный куш.

Поскольку переговорами с ними и передачей взяток (а как иначе это назвать?) занимался сам Уокер, моя миссия в столь неблаговидном предприятии, пусть и скрываемом за высокими словами о государственных интересах, сводилась только к докладам, которые я представлял в Вашингтон чуть ли не ежедневно. Похоже, Стекль просто отослал меня подальше, чтобы я не путался у него под ногами. Или он имел какую-то иную цель?

К чести Уокера надо сказать, что он постоянно информировал меня о своих встречах с конгрессменами и результатах переговоров с ними. Когда все суммы были переданы по назначению, Уокер не удержался от похвалы самому себе:

– Я, мистер Николс, сделал для Аляски всё, что мог. Теперь и «Нью-Йорк трибьюн» выскажется за выделение денег. Думаю, что демократы когда-нибудь поместят очертания новой территории на своём знамени, так как присоединение Аляски – это величайший акт всей деятельности администрации Джонсона. Тихий океан, выход в который открывает Аляска, будет театром наших величайших триумфов, там у нас скоро не будет ни одного европейского соперника. Конечным итогом нашей покупки этого «куска льда» будет политический и коммерческий контроль над всем миром.

Уокер вообще любил поговорить о большой политике:

– Вы, русские, непонятная для меня нация. Вашу внешнюю политику постичь здравым умом просто не возможно. Скажите мне как дипломат, почему Россия не предложила купить Аляску Великобритании? Сделав ей подобное предложение, вы вполне могли бы не только приобрести политического союзника в её лице, но и сорвать куда больше денег…

– Британцы всегда были враждебно настроены к нам.

– Допустим, Великобритания всегда была враждебна России. Но ваши-то американские владения граничили именно с владениями Великобритании. И продав ей Аляску, вы сразу бы заполучили вместо врага политического союзника. А так вы не получите ничего.

– Почему?

Уокер добродушно усмехнулся:

– Это, конечно, большая тайна, но вам как брату могу её открыть: казна Соединённых Штатов после Гражданской войны совершенно пуста.

– Как же Америка собирается рассчитываться за Аляску?

Уокер рассмеялся:

– А кто вам сказал, что Америка станет это делать? – он внимательно посмотрел на меня и, видя моё изумление, поспешил успокоить:

– Не пугайтесь, мой друг. Покупку профинансирует через свой филиал в Нью-Йорке банк «Де Ротшильд Фрэр». Им управляет Август Бельмонт. А он недавно назначен советником президента Штатов по экономическим вопросам.

До меня стал доходить истинный смысл всей интриги. Ротшильды – давние кредиторы России. В 1866 году министр финансов М.Х. Рейтерн запиской поставил в известность императора, что в ближайшие два-три года казна должна собрать 45 миллионов рублей для погашения внешних долгов. Деньги взять негде. Выход один: погашать долги новыми зарубежными кредитами. А дальше – всё просто. Получение нового кредита ставится в зависимость от сговорчивости России в вопросе продажи Аляски Северо-Американским Соединённым Штатам. Или немного иначе: Россия продаёт Аляску – и ей дают отсрочку в уплате долгов. Скорее всего, именно так и обстоит дело. Так вот откуда упование Уокера на всемирную власть банкиров!

Само собой разумеется, о своих выводах я ничего Уокеру не сказал. Сделал вид, что полностью разделяю его мысли.

Однако такая идиллия в наших отношениях продолжалась недолго. Развязка, как это случается обычно, наступила неожиданно.

Однажды Уокер, будто бы вскользь, сообщил:

– Я получил письмо от нашего брата Стекля. Он говорит, что вопрос о выплате денег скоро решится. На днях ему выпишут ордер в банковском казначействе, и он перечислит деньги за Аляску в Лондон в банковский дом «Братья Баринг и К°». Стекль просит у меня совета, как ему поступить в дальнейшем.

– И что вы ему посоветовали? – как можно невиннее спросил я.

– Я предложил купить золотые слитки и переправить их в Санкт-Петербург морем. Золото в цене только растёт…

– Но ведь это опасно: морская стихия так непредсказуема, да и кто будет обеспечивать охрану? Не проще ли напрямую перевести деньги в один из российских банков?

Уокер посмотрел на меня, как рыбак смотрит на рыбу, только что проглотившую наживку:

– У моих друзей есть надёжнейшая пароходная компания. Она базируется в Портсмуте. Один из её лучших пароходов «Оркни» вполне подошёл бы для этой цели. И охрану они сумеют обеспечить. Я, пожалуй, предложу брату Эдуарду этот вариант.

Я развёл руками, не зная, что сказать.

Через несколько дней Уокер радостно известил меня, что его план Стеклю понравился. Остаётся только подождать выписки чека, и можно действовать.

А после произошло то, чего я никак не ожидал и даже предположить не мог.

Уокер (а всё происходило в его кабинете) достал из сейфа записную книжку, точь-в-точь похожую на те, что я покупал для своих личных записей в Санкт-Петербурге, и положил на стол передо мной. Улыбка застыла на его губах, выпуклые зелёные глаза как будто остекленели, что придавало им змеиное выражение:

– Наши братья из Калифорнии прислали вот этот дневник. Его писал один русский, и он, по мнению братьев, знает о наших тайнах. Не могли бы вы, сэр Николс, сделать для меня дословный перевод того, что в этой книге?

Не знаю, как мне удалось сохранить спокойное выражение лица:

– Разве может непосвящённый знать то, что известно фрерам?

Уокер несколько смягчил свой взгляд и интонацию:

– Брат, вы ещё молоды и не знаете, на что способны враги ордена. Мы должны постоянно быть настороже. От вас теперь зависит, сможем ли мы быстро найти лазутчика…

Я ответил, что с удовольствием выполню его просьбу, и забрал книжку с собой. Это была часть моих записок, что я оставил на хранение Константину Романовичу Остен-Сакену.

Неужели он предал меня? Или, vice versa[127], сам стал жертвой предательства, доверил дневник человеку, которому нельзя доверять?..

Меня загнали в тупик. Не вернуть книжку Уокеру нельзя. Сделать неверный перевод – тоже невозможно. Да и кто может сказать, что Уокер, а вместе с ним и Стекль уже не знают об истинном содержании записок? Может, они просто играют со мной, выжидая момента, чтоб нанести смертельный удар?

Вечером я долго ворочался, гадая, а что если в руках братьев оказалась и записная книжка, которую оставил я на Вашингтонском почтамте в посылке «до востребования» для моих друзей. О ней я тогда же сообщил в телеграмме, отправленной на петербургский адрес Радзинской, убеждённый, что она непременно сообщит о книжке кому следует…

Ночью мне снился кошмар. Я оказался на голом холме среди змеиной свадьбы. Сотни мерзких гадюк, чёрных, серых, зелёных свивались в клубки, переплетались, устилали своими скользкими, извивающимися телами всю поверхность холма. Страх охватил меня, сковал мои движения. Две сплетшиеся в страсти гадюки стали расти, увеличиваться в размерах. Головы у них были человечьи. Они повернулись. Я узнал лица Стекля и Уокера. Эти змеи-люди метнулись ко мне, оплели моё тело, обнажили клыки с капельками прозрачного яда. Ещё мгновения – и вопьются в меня…

Я закричал… и проснулся, мокрый, как пойманная мышь. Проснулся с ощущением, что в номере нахожусь не один. Чиркнул спичкой, желая зажечь лампу. Спичку задуло порывом ветра. Я встал, подошёл к балкону. Дверь на балкон оказалась открыта, хотя я твёрдо помнил, что закрывал её перед сном. Шорох раздался сзади, за портьерой. Я обернулся, и в этот миг кто-то набросился на меня, схватил за горло и стал душить.

Я изо всех сил сопротивлялся. Мне удалось освободиться от рук нападавшего и оттолкнуть его от себя. Отчаянье и страх придали сил. Толчок получился резким. Раздался звук падающего тела, и всё стихло.

Мои руки тряслись. Я едва смог зажечь лампу. Первым делом взгляд мой упал на часы – три часа пополуночи. Самое время для воров и убийц!

На полу подле комода лежал незнакомый мне мужчина, примерно моих лет, черноволосый и смуглый. Я осторожно приблизился. Из его пробитого виска хлестала кровь, быстро растекаясь по полу, образуя тёмную лужу. Рядом валялся револьвер. Первое предположение, что это вор, тут же отпало. Конечно, это убийца, и он приходил за мной!

Руки мои продолжали дрожать, отчего лампа бросала на стены колеблющиеся блики. Но голова уже работала чётко.

Я разоблачён. Значит, надо бежать. Бежать как можно скорее, не оставляя за собой следов.

Я наскоро оделся, взял документы и деньги. Выходить через дверь было небезопасно, да и не хотелось попадаться на глаза служащим отеля. Я спустился на улицу через балкон. Ноги сами понесли меня в сторону порта.

В затрапезной таверне я снял угол с одним важным преимуществом – отдельным выходом. Заказав еды, я провёл в этом клоповнике несколько суток, выйдя на улицу только однажды – за билетом на пароход, который увезёт меня из Америки…

Зато у меня было достаточно времени, чтобы сделать эти записи, относительно спокойно обдумать всё, что со мной произошло, и наметить планы на будущее.

Вывод, который я сделал, – неутешителен. Несмотря на все мои усилия разобраться что к чему, тьма вокруг сделки с Аляской не только не рассеялась, а, напротив, ещё более сгустилась. Слава богу, у меня достало мужества признать: я потерпел фиаско. Всё это время я был пешкой в чужой игре, совершал поступки, выгодные тем, кто её затеял, получал только те сведения, которые могли меня к подобным поступкам подтолкнуть.

Вот и о пароходе «Оркни», который отплывает из Портсмута, рассказано мне Уокером совсем не случайно. Только для чего? В самом ли деле Стекль воспользуется этим барком, чтобы переправить деньги в Россию, или это опять какой-то хитроумный ход?

Если Стекль и Уокер (а значит, и те таинственные и могущественные силы, которые за ними стоят) так хотели, чтобы я узнал о золоте, которое собираются отправить из Англии, почему же мне не подыграть им? Только теперь уже по моим правилам.

Из газеты, купленной в день, когда я ходил за билетом, я узнал, что «русский дипломат Мамонтов случайно застрелил сам себя, неосторожно чистя оружие…» Следовательно, меня уже не существует. А несуществующего человека никто искать не станет. Это даёт мне возможность спокойно добраться до Англии и разобраться, что за тайну собираются скрыть на этом пресловутом «Оркни».

Что ж, если не суждено мне стать спасителем Русской Аляски, то хотя бы узнаю, что с деньгами, вырученными за неё! Это, пожалуй, единственное, что мне остаётся…

Впрочем, подобно гладиаторам Клавдия, я могу ещё воскликнуть:

– Ave, Imperator, morituri te salutant![128]

Только, в отличие от бойцов, выходящих на древнюю арену, не знаю: услышит ли кто мой крик?..

Следующая неделя принесла Панчулидзеву ошеломляющие новости. В газете «Глоуб» появилась статья с результатами голосования в Конгрессе по вопросу покупки Аляски. Из двухсот одного конгрессмена, участвовавшего в голосовании, сто пятьдесят один отдали свои голоса за билль о выделении денег и пятьдесят – против. Сторонники этого договора в Штатах и в России могли праздновать победу. Конечно, многие из конгрессменов не согласились со Сьюардом и усомнились в правомочности сделки, но de minimis lex non curat[129].

В «Нью-Йорк дейли трибьюн» Панчулидзев наткнулся на маленькую заметку о том, что шедший из Портсмута паровой барк «Оркни» затонул в проливе Скагеррак у берегов Дании.

Подробности происшествия не указывались, о жертвах ничего не говорилось. Но Панчулидзев даже не усомнился, что кораблекрушение не случайно. Его волновало только одно: успел ли сесть на корабль Мамонтов и что с ним теперь?

В поисках подробностей кораблекрушения Панчулидзев скупил у мальчишки-разносчика все газеты. Всё напрасно. Они пестрели другими известиями, среди которых главное – предстоящие этой осенью выборы президента Северо-Американский Соединённых Штатов. Причём одни газеты славили кандидата Джонсона, другие превозносили его соперника и героя Гражданской войны генерала Гранта. Республиканские издания взахлёб в мельчайших подробностях описывали скандал в муниципалитете Нью-Йорка, где уличен в воровстве нескольких сотен тысяч долларов политический босс местного отделения демократической партии Твид. Демократическая пресса не скупилась на нелестные статьи о биржевых спекуляциях в стане конкурентов…

Попалась на глаза Панчулидзеву и «Аляска геральд» Агапия Гончаренко, непонятно каким образом оказавшаяся в Нью-Йорке. Аноним, под личиной которого скрывался, очевидно, сам поп-расстрига, желчно писал о пышном семидесятилетнем юбилее князя Горчакова, состоявшемся в Санкт-Петербурге этим летом. Особый упор в этой статейке делался на то, что и высокий орден, которым был награждён юбиляр, и чин канцлера Российской империи – не иначе как «иудины сребреники», перепавшие министру иностранных дел Российской империи за его участие в бездарной сделке по продаже Аляски.

«Никак этот злопыхатель Гончаренко не уймётся», – покривился Панчулидзев, хотя и согласился с автором статьи: с чего бы вдруг такие высочайшие милости Горчакову, да все враз?

Но все эти раздумья не могли отвлечь его от главного – мыслей о судьбе Николая Мамонтова.

Мамонтов оставался, по сути, единственным человеком, связывающим Панчулидзева с прошлым, с родиной, с детством. Найти его Панчулидзеву хотелось уже не просто потому, что обещал это сделать, но чтобы снова обрести связь с домом и юностью, чтобы вернуться к себе самому.

В Америке Панчулидзева больше ничто не удерживало. Мамонтов, по словам Мартинсона и следуя логике его записок, уплыл в Англию. Панчулидзев резонно предположил, что узнать, находился ли Николай на «Оркни», можно только в порту приписки барка – в Портсмуте, где наверняка остались списки пассажиров. Следовательно, надо плыть туда.

Панчулидзев отправился в кассы Нью-Йоркского порта и неожиданно столкнулся с человеком, с которым уж никак не рассчитывал встретиться здесь. В высоком господине, на котором, как влитой, сидел новый цивильный костюм, Панчулидзев узнал капитана Аксёнова.

Они обнялись и троекратно расцеловались.

– Какими судьбами, Сергей Илларионович! Я полагал, что вы всё ещё барражируете от Ситхи до Кадьяка к Аяну и обратно…

– Ах, дорогой Георгий Александрович, был я и на Кадьяке, и в Аяне, – просиял Аксёнов. – Кстати, тамошние обитатели и наши знакомые: Филеппиус, Головин и особенно доктор Франк шлют вам поклоны. Доктор интересовался вашим здоровьем… – Аксёнов отстранился и бросил выразительный взгляд на левое плечо Панчулидзева.

Панчулидзев беззлобно усмехнулся, мол, и я не забыл:

– И всё же, как вы здесь? Почему в штатском платье?

– Подал рапорт, мой друг. Надоело смотреть, как варварски разрушается то, что создавалось благородными трудами наших предшественников. Главный правитель, то есть бывший уже главный, подписал моё прошение, и вот я свободен, как норд-вест. Впору пропеть:

Аксёнов театрально развёл полы пиджака, демонстрируя, какую именно «ризу» он теперь «сушит».

Сказать, что Панчулидзев обрадовался появлению этого пушкинского поклонника, значит, ничего не сказать. В мгновение, когда он увидел Аксёнова, будто бы солнце появилось в сумрачном нью-йоркском небе, и на душе, измученной передрягами, стало светлее.

– Непросто было вас найти, – сказал Аксёнов.

– Так вы меня искали?

Аксёнов радостно объяснил:

– Я ведь, сдав «Баранова», подумал, что вам может понадобиться моя помощь в Вашингтоне. Вот и отправился вслед. Сначала в Сан-Франциско. Там свиделся с Остен-Сакеном. От него узнал, что вы уехали. Добрался до Вашингтона. Замечу, не без приключений. Дакоты пару раз обстреляли поезд. Ну, а в Вашингтоне – мир тесен, встретил одну знакомую даму с её американским спутником… Как же его?..

Панчулидзев мгновенно помрачнел:

– Вы, Сергей Илларионович, наверное, говорите о мистере Несмите…

– Так точно, о нём. Этот господин и мадемуазель… От них я получил известие, что вы в Нью-Йорке и что с вами приключилась беда…

– Всё, слава богу, позади. Но, а в порту-то вы как очутились?

– Тут уже без Провидения не обошлось. От наших знакомых я, конечно, знал, в каком отеле вы остановились, но прямо с поезда отправился в порт, как будто почувствовал, что именно здесь вас встречу! Но скажите же, что с нашим другом Мамонтовым? Мне говорили, что он тоже в Нью-Йорке…

– Увы, к несчастью или к счастью, его здесь нет… – Панчулидзев кратко изложил, что ему известно о судьбе Николая и о крушении парового барка «Оркни», на который Мамонтов собирался сесть в Портсмуте.

Аксёнов напряжённо слушал, время от времени задавая наводящие вопросы.

– Полагаю, что мне надо как можно скорее плыть в Англию и там искать его след… – подытожил Панчулидзев.

– Почему это вам, Георгий Александрович? – даже обиделся Аксёнов. – Поплывём вместе. Пусть я и знал Николая Михайловича, куда меньше вашего, для меня он – такой же друг, как и для вас, князь. Я с удовольствием составлю вам компанию, если вы, конечно, не против.

Панчулидзев примирительно и благодарно пожал ему руку.

Они тут же купили билеты на ближайший пароход до Портсмута, на утро следующего дня.

– А теперь по-гусарски отметим нашу встречу! – весело предложил Аксёнов.

Панчулидзев не стал спорить:

– Верно, встреча просто замечательная. Ergo bibamus![130]

Они отправились в отель, где жил Панчулидзев. По дороге Аксёнов неожиданно вернулся к рассказу о своей встрече с Несмитом и Полиной:

– Графиня Радзинская очень переменилась со дня нашей последней встречи…

Панчулидзев вспыхнул, увидев в этом намёк на то положение, в котором сейчас находится Полина. Он сухо заметил, что если Аксёнов ведёт речь о скором замужестве Радзинской с Несмитом, то он не желает это обсуждать, что вообще ему нет дела до перемен, которые произошли с графиней.

– Не сердитесь, князь, но это действительно важно… – настаивал Аксёнов. – Помните, я как-то, ещё на Ситхе, сказал, что мадемуазель Полина играет вами?..

Лицо у Панчулидзева перекосилось ещё больше, но он непроизвольно кивнул. Ему хотелось, чтобы Аксёнов замолчал и перестал бередить ему душу, но одновременно он желал, чтобы разговор о Полине продолжился. Ведь со дня расставания с нею ему некому было излить всё, что накопилось в душе, что исподволь, ежеминутно отравляло ему жизнь. И стоило только Аксёнову заговорить о Полине, мгновенно всколыхнулись в Панчулидзеве боль, обида и все думы о том, что такое любовь: откуда она вообще берётся в сердце человека, почему приносит столько мучений, когда так же неожиданно любовью быть перестаёт…

– Ещё я говорил, что мадемуазель Полина не составит вам счастья, – напомнил Аксёнов, приободрённый молчанием Панчулидзева: – Теперь мне кажется, что я ошибался на этот счёт. Более того, при нашей последней встрече мне почудилось, что графиня теперь несчастлива сама…

– Почему вы так решили? – угрюмо спросил Панчулидзев.

– Это трудно объяснить. Но мне так показалось… – Аксёнов полез в карман за трубкой, но только повертел её в руках и снова положил в карман. Он явно хотел ещё что-то сказать, но никак не решался.

– Мадемуазель Радзинская говорила обо мне? – спросил Панчулидзев.

– Да, князь, прощаясь, она шепнула мне, что если родится сын, то обязательно назовёт его Георгием, – просто сказал Аксёнов.

– Надо же, не ожидал… – Панчулидзев попытался сохранить равнодушное выражение лица, но не смог удержаться от счастливой улыбки.

Атлантика измотала пароход «Индепенденс» компании «Трансатлантик», идущий в Портсмут. Штормовая осень, обычная в этих широтах, приковала большинство пассажиров к своим койкам, не давая выходить из кают все три недели, пока паровые двигатели корабля боролись с волнами и ветрами.

Аксёнов и Панчулидзев, в числе немногих, кто стойко переносил качку, чувствовали себя вольготно в пустующем ресторане парохода, где полуживые официанты предлагали к их услугам всевозможные горячительные напитки.

Они много говорили в эти дни друг с другом, то и дело возвращаясь к событиям, которым стали свидетелями, и конечно, к главному из них – продаже русских земель на Аляске.

Панчулидзев наконец рассказал другу всё без утайки: и про тайное общество, в котором состоял Мамонтов, и про слежку за собой, которую обнаружил ещё в Санкт-Петербурге и которой опасался всё время. Опасался, как видно, не напрасно. Тому свидетельство – похищенные письмо и книжка с записками Мамонтова. И если письмо пропало бесследно, то книжка вернулась к автору в Нью-Йорке. И передал её Уокер – член тайного общества.

Поделился Панчулидзев и своими подозрениями относительно принадлежности к тайному ордену Полины Радзинской и Джона Несмита. Именно после визита к Полине и начались у Панчулидзева неприятности: то кирпич на него сбросят, то обыск в квартире устроят. Именно Полина знала все его планы и через него многое выведала о Мамонтове. Несмит, в свете всех событий, тоже представлялся Панчулидзеву весьма подозрительной личностью. Иначе как провокацией не назовёшь его разговоры об иллюминатах и масонской символике…

– Но если эта парочка – члены тайной ложи, зачем им вас, Георгий Александрович, было из тюрьмы вытаскивать? – с сомнением произнёс Аксёнов.

– Вот и я не знаю, зачем! Может быть, их тайной ложе необходимо, чтобы я был на свободе? Одно не пойму: если Радзинская заодно с масонами, зачем отдала мне записки Николая в Вашингтоне?

– А не преувеличиваете ли вы, мой друг, значение тайной организации во всем этом деле? Мне кажется, что уступка Аляски – есть следствие естественного хода вещей, так сказать, тяжёлый, но необходимый шаг для стабилизации границ империи. При чём тут все эти масоны, розенкрейцеры, иллюминаты? Этак можно самого Государя Императора заподозрить?

Панчулидзев опешил от такого предположения, задумался и не сразу нашёлся, что сказать.

– Про Государя вы так напрасно думаете, Сергей Илларионович, – сказал он сердито. – У меня даже и мысли подобной не возникало. И вас попрошу во имя нашей дружбы впредь больше подобных предположений не высказывать и отзываться о Его величестве уважительно! Государь – помазанник Божий и априори вне всяких подозрений!

Аксёнов почувствовал свою оплошность и тут же пошёл на попятную:

– Я и сам полагаю так, что Государь не может ни в чём подобном быть замешан. Но вот его ближнее окружение… Этот вопрос остаётся для меня открытым! Слишком многое указывает на недобросовестность тех, кто готовил сделку. Уже доподлинно известно о причастности посланника Стекля к масонской ложе. Сам президент Джонсон и его Государственный секретарь тоже масоны. Если прибавить к этому, какой таинственностью окружены переговоры и то, что договор, подписан под покровом темноты… Слишком много совпадений! Всё это и убеждает меня в том, что некий заговор существовал. И заговор этот несомненно нацелен против России! Иначе всё то, что случилось с Аляской, просто в голове не укладывается…

– Ну, скажем прямо, не с одной Аляской такое случилось! А Техас, а Калифорния? Мне удалось побывать на слушаньях в американском Конгрессе, так я такое там услышал про планы расширения Штатов в свете доктрины Монро, что того и гляди придётся отдавать американцам Камчатку и Дальний Восток…

– Боюсь, так вы, Георгий Александрович, договоритесь до того, что всех жителей Штатов уличите в нелюбви к России… Но ведь это не может быть правдой! Среди американцев я знаю немало тех, кто относится к нам дружелюбно и с благодарностью…

Панчулидзев досадливо покрутил головой: как Аксёнов не может понять – дело не в рядовых американцах, а в тех, кто управляет страной, кто управляет управляющими страной, находясь при этом в тени.

– Кто же тогда за всем этим стоит? – спросил Аксёнов.

– Я могу только предположить, что это клан самых богатых людей в мире, для которых вопросы национальности и государственности никакой роли не играют, – повторил Панчулидзев то, о чём писал в своих записках Мамонтов. – Если у Северо-Американский Соединённых Штатов нет в казне денег и всё же они пошли на эту сделку, значит, деньги им ссудил кто-то очень могущественный, кто-то очень заинтересованный в ослаблении позиций России в мире.

– Вы продолжаете говорить загадками… Вы можете назвать имена?

– На ум приходит только одна фамилия – Ротшильды. Из американских газет я узнал, что Майер Ротшильд контролирует центральный банк в Великобритании, а его брат Джеймс – в Париже. Их ставленник Бельмонт недавно назначен советником президента Джонсона по экономическим вопросам. Как пишет Николай, именно через банк «Де Ротшильд Фрэр» в Нью-Йорке, где управляющим этот Бельмонт, и профинансирована покупка Аляски. Думаю, что не ошибусь, если предположу, что и банковский дом «Братья Баринг и К°», через который прошли деньги, полученные от продажи Аляски, тоже принадлежит Ротшильдам, пусть и через подставных лиц.

– Неужели обо всём этом неизвестно государю?

– Может быть, что-то и известно, но в весьма дозированном виде. Те, кто затевает подобные интриги, умеют маскировать свои устремления. Вы знаете, что девиз Ротшильдов: «Семья стремится сделать своё присутствие в мире незаметным и неслышимым»? Что и говорить, большие деньги предпочитают тишину…

Аксёнов не скрывал своего восхищения:

– Вы весьма меня удивили, Георгий Александрович. Никак не ожидал от вас таких познаний в тайной политике и финансовом деле…

Панчулидзев усмехнулся:

– У меня за время нашей разлуки были хорошие учителя…

– Что же нам делать, если против нас стоят столь могущественные силы? – Аксёнов не принадлежал к числу робких людей, но выглядел слегка растерянным.

– Прежде всего, мы узнаем о судьбе Николая. Если он жив, вместе подумаем, что делать дальше.

– А если не найдём Мамонтова? Или его нет… в живых?

– Будем надеяться на лучшее. Бог даст, наши поиски окажутся успешными. Если же Николая нет, мы с вами продолжим его дело. Тьма всегда боится света. Надо открыть всему миру тайну сделки. У меня есть приятель Евгений Краевский. Мы вместе учились в университете. Его отец владеет несколькими газетами и журналами в России. Думаю, нам не откажут в публикации честной статьи обо всём, что нам удалось узнать.

Аксёнов недоверчиво посмотрел на него:

– Вы, наверное, забыли о цензуре, Георгий Александрович. Кто позволит в России опубликовать нечто, бросающее тень на двор или нашу международную политику?

Панчулидзев подумал, что, пожалуй, Аксёнов прав: то, что сегодня возможно в Америке, вряд ли удастся осуществить в России.

– Но есть ведь ещё отечественная словесность. То, что не пройдёт в журнале как политическая статья, вполне может быть опубликовано в виде романа или повести… Или, например, поэму можно обо всём этом написать…

В подтверждение своих слов Панчулидзев процитировал стихотворение Некрасова, смелость которого потрясла его воображение в позапрошлом году:

– Вот господин Некрасов не боится публиковать обвинения против своих недругов и гонителей русского народа. А почему должны этого убояться мы? – с некоторым вызовом спросил Панчулидзев.

Аксёнов покачал головой:

– Но это Некрасов… Некрасов – большой поэт. А кто из нас напишет такой роман, такую повесть, тем более поэму, чтобы рассказать всю правду об Аляске? Меня – увольте! Я, конечно, Пушкина люблю безумно, но вот за перо никогда не возьмусь. Бог таланта не дал!

– Я напишу, – Панчулидзев сам удивился своей уверенности.

От рейда Спитгеда до Портленда – не более полутора морских миль. Но Английский канал изобилует мелями. Капитан «Индепенденс» предпочёл не рисковать и дождаться лоцмана, чтобы в конце пути не нажить неприятностей.

Лоцман прибыл в сопровождении въедливых английских таможенников. Они несколько часов придирчиво осматривали трюмы корабля и багаж пассажиров. Не найдя ничего предосудительного, разрешили вход в гавань, и лоцман благополучно провёл пароход до пристани.

Панчулидзев с особым вниманием всматривался в землю заклятого недоброжелателя России. Последней оценкой он не преминул поделиться с другом, вызвав немалое удивление:

– Откуда такая нелюбовь к англосаксам, Георгий Александрович? Ну ладно я их не особенно жалую. Это понятно – воевал с ними в Севастополе… А вам-то чем они так насолили?

– Россию не любят… Палки ей в колёса вставляют… Действуют по принципу: «Carthaginem esse delendam!»[131], – пробурчал Панчулидзев.

Пока шли по Английскому каналу, Панчулидзев убедился, что не зря в своих «Письмах русского путешественника» Карамзин называл Англию «кирпичным царством». Все строения, даже у простолюдинов, были сложены из кирпича. Высокие крыши крыты некрашеной черепицей, улицы мощёные, широкие и чистые.

Устроившись в портовой гостинице, они с Аксёновым отправились в пароходство. Там сведения о гибели парового барка «Оркни» иностранцам давать отказались. Но по счастью, Аксёнов встретил давнего знакомого – английского отставного капитана, служившего здесь.

Однофамилец знаменитого пирата-адмирала Дрейка любил заложить за воротник за чужой счёт. Они сидели в портовом кабаке. С каждым выпитым стаканом виски, отдающего морёным дубом, Дрейк всё более краснел и становился всё разговорчивей.

Кухня здесь не отличалась разнообразием, но вполне удовлетворяла непритязательным вкусам посетителей и соответствовала английским традициям: жареная на открытом огне говядина, запечённый картофель, сыр и пудинг.

На вопрос, что известно ему про крушение барка «Оркни», капитан Дрейк шумно втянул широкими ноздрями воздух и выдохнул:

– Дрейк про всё на свете знает!

– И что же вы знаете, сэр? – нетерпеливо спросил Панчулидзев.

– А то и знаю, что с этим «Оркни» дело нечисто, чтоб мне не видеть чистого якоря…

– Подожди, старина Дрейк, как это нечисто? – Аксёнов плеснул ему в стакан новую порцию. – Ну, давай, выкладывай всё, что знаешь!

– Понимаешь, на море штиль, ну, может быть, лёгкая зыбь… Ветра никакого. И вдруг совсем не старая посудина, идущая по Скагерраку, подле Скагена пропадает, исчезает совсем, будто пошла на ужин к морскому дьяволу…

Он опорожнил стакан.

Аксёнов раскурил свою трубочку и, выдержав паузу, всё же усомнился:

– Ты прав, старый морской волк! Если бы возле Бермуд, это ещё – куда ни шло. Не мне тебе говорить, сколько там нашего брата пошло на корм рыбам! Но чтобы в Скагерраке бесследно пропал пароход – ни за что не поверю!

Дрейк пьяно ухмыльнулся:

– Ну, не совсем бесследно, друг! Обломки нашли… Только, говорят, обломки такие мелкие и разбросаны вокруг на два кабельтовых, что одного взрыва парового котла для этого не хватило бы…

– Так это был не взрыв котла? – снова подал голос Панчулидзев.

– То-то и оно! – Дрейк поискал глазами бутылку и икнул.

– А что с пассажирами, с командой?

– Тю-тю! – бессмысленно улыбаясь, развёл руками Дрейк.

– Вы не знаете, сэр, был ли среди пассажиров… – начал Панчулидзев, но Дрейк в этот момент уронил голову на стол и мгновенно захрапел.

Аксёнов махнул рукой – больше от него ничего не добьёмся. Они с лихвой расплатились с хозяином и, оставив на его попечение пьяного капитана, пошли в гостиницу.

– Откуда вы знаете этого Дрейка? – спросил Панчулидзев.

– Вы не поверите, ещё по Севастополю. В январе пятьдесят пятого мы его в плен взяли…

– Невероятно!

Аксёнов остановился, раскурил трубку и, попыхивая, продолжал:

– Меня тогда командир мой, Остен-Сакен, с пластунами-кубанцами в поиск отправил. Приказал «языка» добыть и чтоб непременно офицера. Обули мы бродни, чтобы ступать неслышно, нарядились в тряпьё для маскировки и в час «собачьей вахты»[132] вышли. Где ползком, где перебежками добрались до английских секретов. Казачки двух заснувших егерей на ножи взяли, путь расчистили. Ползём дальше. Вдруг слышим звуки характерные… – Аксёнов сдержанно хохотнул. – Подползли. Глядим, присел кто-то на корточки, понятно зачем… В свете луны эполеты блестят. Так и есть – офицер. Ну, схватили его врасплох. Кляп в рот, штаны поддёрнули и волоком потащили. На бастионе у нас, едва кляп вынули, он как заголосит по-своему: «Троусерс, троусерс…»[133] Оказывается, пока тащили, он все штаны дерьмом измазал… Это и был командир взвода егерей Дрейк. Он приехал в Крым, как говаривал их командующий лорд Раглан, «полюбоваться Севастополем…» Вот и полюбовался!

– И вы с бывшим неприятелем так запросто пьёте?

Аксёнов даже удивился:

– Он мне неприятель в бою. А коли я его победил, могу и милость проявить. К тому же много воды утекло. Мы с Дрейком ещё не раз встречались, как капитаны кораблей.

– Да, интересная история. Только мы так ничего и не узнали про Николая.

– Это не беда! Поплывём к Скагену. На месте уж точно знают подробности кораблекрушения.

Панчулидзев благодарно посмотрел на него: всё-таки хорошо, когда рядом верный человек.

В гостинице они проговорили до рассвета.

Панчулидзев рассказал, как мальчишками они с Николаем сделали плотик и поплыли на нём через дурасовский пруд. На середине пруда, где и воды-то не более полутора сажен, плотик опрокинулся, и Мамонтов стал тонуть. Панчулидзев с трудом выволок его на берег.

Когда Николай очухался, сказал, что не умеет плавать.

– Как же ты плавать не умеешь, а поплыл? – удивился Панчулидзев.

– Но ведь ты поплыл, а мне было совестно признаться, что я воды боюсь!

– Ну, а после-то научился Николай Михайлович плавать? У меня с ним о водобоязни никогда разговора не заходило, но припоминаю, что во время плаванья на «Баранове» что-то не видел его стоящим у борта.

– Про уменье плавать ничего не знаю.

– Страх страху рознь. Один боится и не идёт. Другой – пищит да лезет! Такого никакой страх не остановит, – Аксёнов выбил трубку о стол и добавил: – Два раза снаряд в одну воронку не попадает… Не может быть, чтобы Николай, однажды не утонув, утонул теперь!

– Дай-то Бог! – согласился Панчулидзев и предложил: – Может, вздремнём чуток?

…Встали они поздно, около полудня. В утренней газете, поданной в номер вместе с завтраком, Панчулидзев нашёл заметку о происшествии в Нью-Йорке. «Ограблен известный адвокат Уокер», – сообщалось в ней. Особый ажиотаж вызвало то, что при нём находилось шестнадцать тысяч долларов – целое состояние. «Преступники задержаны. Уокер объяснил, что эти деньги он получил за услуги в качестве адвоката от российского полномочного посланника Стекля. Оппозиционные члены Конгресса настаивают на проведении специального расследования по поводу столь высокого гонорара для адвоката, который имел тесные связи в правительстве Джонсона», – завершал заметку корреспондент.

– Теперь Уокеру трудно будет выкрутиться! – поделился Панчулидзев новостью с Аксёновым. – Всё-таки что бы мы ни говорили об американской демократии, но Фемида у них работает без перебоев…

Аксёнов его оптимизма не разделил:

– Если этот Уокер таков гусь, каким я его себе представляю, то он непременно откупится и выйдет сухим из воды. А с нашего Стекля тем паче взятки гладки. Он – дипломат, к тому же дипломат дружественной державы…

– Это мы ещё поглядим! – внезапно проснулась в Панчулидзеве былая восторженность. – Помните, как у Лермонтова в стихотворении «На смерть поэта»: «Но есть и высший суд, наперсники разврата».

– Как у Лермонтова помню. Но что-то не очень часто на моей памяти эти поэтические строки становились реальностью…

– Но я речь-то веду об иной реальности, нам неведомой. А она точно существует…

– Философ вы, Георгий Александрович, – не стал продолжать спор Аксёнов.

В порту их ожидала приятная встреча. У одного из причалов стоял пароход с родным названием «Москва».

– Вот удача! – возрадовался Аксёнов. – Если я не ошибаюсь, капитаном здесь мой соученик по Морскому корпусу Иванцов. С ним сговоримся, чтобы остановку подле Скагена сделал!

Панчулидзев уже перестал удивляться тому, что все флотские служители так хорошо знакомы друг с другом. Море похоже на отдельную провинцию, где все граждане друг друга знают, друг о друге слышали, где-то вместе служили, когда-то в каком-нибудь порту встречались… Потому здесь и существует свой кодекс чести, а если уж капитан, не приведи Господь, себя чем запятнал недостойным, всё морское сообщество непременно будет знать об этом.

По словам Аксёнова, однажды в Скагерраке терпел бедствие русский корвет «Ястреб», а английское торговое судно мимо прошло, бросило русских в беде. Капитан вынужден был списаться на берег, ибо свои же английские моряки ему руку подать отказались…

– Капитан Иванцов зарекомендовал себя моряком отличным, – сказал Аксёнов. – Он служил сначала на линейном корабле, после почему-то уволился и перешёл в Российское общество пароходства и торговли, что расположено в Одессе. «Москва» как раз этому обществу и принадлежит.

Иванцов обрадовался встрече со старым однокашником. И, конечно, тут же согласился принять его и Панчулидзева на борт.

В кают-компании он устроил в их честь торжественный ужин.

– Иван, ты, почему орденов не носишь? – спросил его Аксёнов, когда графин с перцовой настойкой опустел.

Иванцов усмехнулся:

– А не заслужил как-то, ваше высокоблагородие…

– Быть этого не может. Хотя бы за выслугу, но крест тебе полагается. Я флотский регламент помню! Да и слыхал, что тебя представляли…

– А я – редкость, которую беречь надобно! Так про меня князь Меншиков сказал. Меншикова-то ты, Сергей, помнишь, надеюсь?

– Как такого забыть? Командовал обороной Севастополя…

– Ну, каков он главнокомандующий, не мне судить. А того ордена за выслугу, о котором ты вспомнил, я из-за языка своего не получил. Наш флагман, контр-адмирал, тоже известный острослов, как и князь Меншиков, взялся меня публично в кают-компании отчитывать, что в морской среде не принято, – пояснил он для Панчулидзева. – Ну, я не стерпел. Высказал в лицо ему всё, что о его флотоводческих качествах думаю… Минута откровенности, и вот – служу теперь в обществе пароходства и торговли. Здесь ордена за выслугу не полагаются, зато деньги хорошие платят…

Он помолчал и предложил:

– Сергей, а поступай-ка к нам. Опытные моряки всегда нужны. Да и что морскому якорю на суше делать? Разве что в музее или на ступенях Адмиралтейства лежать…

Панчулидзев не удержался:

– Sacram ancoram solvere[134] – так, кажется у древних.

– Мне, ваше сиятельство, ближе высказывание: «Hope is my anchor!»…[135] – отозвался Иванцов. – Ну так что, решайся, Серёжа! Я похлопочу…

– Я своё отходил, – отказался Аксёнов. – Хочу теперь земной жизнью пожить…

– Это как? Дом, семья, детишки?

– И это, конечно, но в свой черёд. А пока поеду в родную губернию. Дальние родственники пишут, что место смотрителя в лесном ведомстве освободилось. Представляете, господа, мне уже за сорок, а леса настоящего ещё и не видел – одно только море… Море и чайки… Как представлю, иду по нашему ельнику или березняку, грибов вокруг не счесть, птички поют, запах такой сладимый, что сердце замирает! Вот туда, в Кострому, и подамся. Только окончательный расчёт в главном правлении Российско-Американской компании получу и айда!

Панчулидзев живо представил дом у Синего моста, памятное собрание акционеров, и спросил:

– Кстати, вы, господин капитан, ничего не слышали, а каков сейчас курс акций компании? Будет ли произведён окончательный расчёт с акционерами?

Иванцов ошарашил ответом:

– Про расчёт ничего не знаю. Состояние дел в компании хуже не придумаешь. И дом-то у Синего моста теперь уже компании не принадлежит. Продан с молотка ещё летом шестьдесят седьмого.

– Где же теперь располагается правление? Куда мне за расчётом идти?

– Говорят, что главные акционеры арендуют часть здания у купца первой гильдии Бетлинга на Миллионной улице. Туда и обращайтесь!

Аксёнов задумчиво протянул:

– Да, видно, и впрямь плохо дела в Российско-Американской торговой компании пошли после продажи Аляски, если она от своего особняка отказаться вынуждена…

Скаген расположен на мысе Гренен, как водораздел между проливами Скагеррак и Каттегат. Он похож на обыкновенную рыбацкую деревушку. Но в отличие от неё имеет порт, способный принимать морские суда, просторную ратушную площадь со старинной протестантской церковью и главный атрибут городской власти – двухэтажный дом бургомистра. От площади расходятся в разные стороны шесть мощёных улочек, застроенных невысокими, но аккуратными домиками с серыми, как местное небо, однообразными крышами.

«Москва» встала на рейде, не заходя в акваторию порта.

Иванцов дал Панчулидзеву и Аксёнову шлюпку с четырьмя матросами и попросил долго не задерживаться на берегу. Снабдил подробной инструкцией, как держаться с датчанами, которых знал не понаслышке, проведя несколько лет в Копенгагене.

– Эти датчане – люди закрытые и независимые, очень обстоятельные и неспешные. Уж не знаю, как вы будете объясняться с ними. Они так уверены в собственной непогрешимости и значимости, что никаких языков, кроме своего датского, знать не знают…

– А вы сами, господин Иванцов, удосужились их языком поинтересоваться? – с невинной улыбкой спросил Панчулидзев.

Иванцов ответил с присущим ему грубоватым юмором:

– Я знаю по-датски всего одну фразу: «Йег элскер дит», что означает: «Я тебя люблю…» Для знакомства с местными барышнями, отличающимися довольно простым нравом, этого оказывается вполне достаточно… – и убеждённо добавил: – А вы, господа, всё-таки постарайтесь найти хорошего толмача, иначе дело ваше – швах!

Несмотря на предостережение Иванцова, первый же встреченный на берегу обыватель, к которому по-немецки обратился Панчулидзев, вполне сносно владел этим языком и оказался человеком словоохотливым. На вопрос о крушении парохода «Оркни» он рассказал об этом, значимом для их городка событии и подсказал, что герры иностранцы смогут узнать детали у одного рыбака.

– Этот Юргенсон вместе с сыном первым оказался на месте крушения и даже сумел спасти одного человека…

– Как его имя? Где этот человек? – Панчулидзеве нисколько не усомнился, что единственный спасшийся – Мамонтов. Как может быть иначе? Ведь столько усилий они потратили на то, чтобы его разыскать!

Прохожий указал, где живёт Юргенсон, и они без труда разыскали дом. Сама удача сегодня улыбалась им.

Дверь открыл молодой человек лет двадцати, одетый просто, но чисто. В руках он держал книгу.

«Удивительно для рыбака…» – подумал Панчулидзев и поздоровался по-немецки:

– Guten Tag![136]

– Guten Tag! – ответил молодой человек.

– Вы господин Юргенсон? – спросил Панчулидзев.

– Если вы спрашиваете о хозяине дома, то я – его сын. Меня зовут Христиан. А отец в море. Он будет ближе к вечеру…

– Мы путешественники из России, – представился Панчулидзев. Нам бы хотелось кое-что узнать у вашего отца, господин Христиан.

Молодой человек несколько смутился от такого обращения и, спохватившись, пригласил:

– Проходите в дом, господа. Может быть, я чем-то смогу вам помочь.

Комната, служившая прихожей и одновременно кухней, предельно бедна. Несколько дубовых скамеек, большой тяжёлый стол, в углу – открытый старый шкаф для посуды.

– Дело в том, – коротко пояснил Панчулидзев, – что мы ищем нашего друга. Он плыл на злополучном пароходе «Оркни». А ваш отец, как сказали, первым оказался на месте крушения и нашёл одного человека…

Христиан простодушно ответил:

– Да, отец и мой младший брат Йенс видели обломки парохода. Они наткнулись на шлюпку, а в ней – два человека: чернокожий и европеец. Чернокожий мёртвый, а этот, второй, оказался очень живучим. Только он… подвинулся рассудком…

Панчулидзев показал дагерротип Мамонтова:

– Вы говорите об этом человеке? – с содроганием и надеждой он ждал утвердительного ответа.

– Вообще-то, похож. Но я не могу утверждать точно. Я видел утопленника, простите, того, кто спасся, мельком, когда отец и брат притащили его к нам.

– А где сейчас этот человек?

Волнение гостя передалось Христиану:

– Господа, вы не волнуйтесь, – успокоил он Панчулидзева. – Ваш друг жив. Он в местной лечебнице. Если вы пожелаете, я вас провожу.

– Да, будьте так любезны. Мы вас отблагодарим… – сказал Панчулидзев, плохо слыша себя самого.

Христиан вышел из комнаты переодеться.

– Ну, что там? – набросился на Панчулидзева Аксёнов, не знавший немецкого.

– Боюсь, ничего радостного нас не ждёт. Тот, кто выжил в катастрофе, как бы сказать помягче, – не в себе…

– Ну, это мы ещё поглядим! Главное, чтобы это был он!

Они замолчали. Чтобы скрасить ожидание, Панчулидзев стал разглядывать посуду в шкафу. Тарелки из грубого фарфора не имели никакой росписи. Только одна статуэтка в виде ангела с флейтой могла претендовать на некое произведение искусства. «Должно быть, подарок к Рождеству или на свадьбу хозяев…»

За шкафом стоял стул с мягкой обивкой. Он резко отличался от всей остальной мебели. На спинке стула Панчулидзев увидел медную бирку.

– «Оркни», – прочитал имя парохода и подозвал Аксёнова. – Смотрите, капитан, а хозяин дома, похоже, щепетильностью не отличается… Вещь-то – с места крушения…

Аксёнов не успел ответить.

Вошёл Христиан в новой курточке и густо смазанных ваксой ботинках с высокой шнуровкой.

– Я готов. Пойдёмте, господа.

Они вышли на улицу. Широко по-журавлиному ставя ноги, Христиан зашагал так быстро, что Аксёнов и Панчулидзев едва поспевали.

– Разве у спасённого не было паспорта? – на ходу спросил Панчулидзев. – Почему о нём никуда не сообщили?

– От самого бедняги ничего не удалось добиться. Да вы скоро сами увидите. Уже близко.

Одноэтажное кирпичное здание лечебницы на окраине городка окружал чахлый сад.

Больных здесь было немного. А лекарь и вовсе один на всех – желчный и болезненный. Глядя на его высушенное лицо и всклокоченные седые бакенбарды, Панчулидзев подумал, что вряд ли у такого целителя кто-то выздоравливает.

На вопрос о пациенте, доставленном Юргенсоном, лекарь сказал жёстко и цинично, как умеют говорить только настоящие наследники Эскулапа:

– Думпкопф[137], – и, заметив, как перекосилось лицо Панчулидзева, разъяснил по-научному: – Полное помутнение рассудка. Следствие потрясения и длительного воздействия холодной морской воды…

На просьбу повидать больного ответил резким отказом, объясняя это тем, что появление новых лиц может вызвать в неокрепшем сознании новый приступ безумия. Однако несколько серебряных монет произвели должное воздействие.

Нетрудно представить с каким чувством Панчулидзев и Аксёнов шли по полутёмному коридору.

Вход в комнату, где содержался больной, преграждала дверь с узким решетчатым окошком и большим навесным замком. Лекарь долго возился с ключом.

«Похоже на нью-йоркскую тюрьму, – подумал Панчулидзев, – только надзиратель в белом халате».

Помещение за дверью больше напоминало тюремную камеру, чем больничную палату. Голые стены, никакой мебели, кроме кровати, привинченной к полу, и такого же стула, стоящего напротив узкого решетчатого окна.

Панчулидзев, едва дверь распахнулась, рванулся в палату-темницу.

Больной сидел лицом у окна. Его золотистые волосы были взлохмачены.

– Николай! – вскричал Панчулидзев, подавшись вперёд. – Мамонтов!

Больной никак не отреагировал.

Лекарь схватил Панчулидзева за руку и прогундосил:

– Тише, тише! Он вас не слышит… Нужно подойти!

Панчулидзеву и Аксёнову одного мгновения хватило, чтобы разглядеть лицо несчастного:

– Это не он! – враз выдохнули они.

Да, человек в смирительном халате, длинные рукава которого связали за спиной, Николаем Михайловичем Мамонтовым не являлся.

Его портрет – маска безумия с открытым ртом и водянистыми глазами, ничего не выражающими и бездонными.

– Вам лучше не видеть этого, господа, – сказал лекарь.

Панчулидзеву и самому хотелось поскорее покинуть это место. Но он топтался на месте, точно выйдя из палаты, боялся навсегда проститься с надеждой, что Мамонтов ещё жив.

Больной вдруг затрясся. Панчулидзеву показалось, что в глазах у него промелькнуло осмысленное выражение.

– Бум! Бум! Трах-папах! – вполне внятно проговорил он и тут же истерически расхохотался, завыл и забился в припадке.

Лекарь быстро вывел посетителей в коридор.

– Я же говорил вам – думкопф! – сказал он, закрывая замок.

– Не дай мне Бог сойти с ума, уж лучше посох и сума… – пробормотал Аксёнов, когда они вышли из лечебницы.

– Да, – согласился Панчулидзев. – И Руставели писал об этом: «Сердце в муках умирает. Вслед за сердцем гаснет ум. Человек, ума лишённый, своеволен и угрюм…» Воистину, Боже, спаси и помилуй нас от участи такой…

Они оба испытали облегчение от того, что несчастный сумасшедший – не Мамонтов. Но одновременно это означало и другое – судьба друга оставалась по-прежнему неизвестной. Так же как до сих пор было не ясным, находился ли вообще Николай Мамонтов на затонувшем пароходе.

Ответ нашёлся, на удивление, скоро.

Христиан, поджидая их, сидел на камне и что-то писал. Завидев их, торопливо вскочил, убрал в карман записную книжку и огрызок карандаша. Однако Панчулидзев успел заметить у книжки до боли знакомый зелёный сафьяновый переплёт и золотой обрез.

– Извините, господин Христиан, что это у вас? – указал он на краешек книжки, торчащий из кармана курточки.

Христиан смущённо ответил:

– Отец подарил. Он нашел её в море, как раз тогда, когда спас этого человека…

– Разрешите взглянуть?

– Пожалуйста.

Панчулидзев раскрыл книжку. Она была до половины исписана неровным чужим почерком. Панчулидзев ничего не понял в этих каракулях, кроме того, что это стихи, строчки были записаны столбцами.

– Я хочу стать писателем. Таким, как Андерсен… – скромно потупился Христиан.

Панчулидзев полистал страницы книжки, ища следы записей Мамонтова. Ничего не обнаружил.

Открыл последнюю страницу, где обычно Николай оставлял для него тайные послания. Эта страница оказалась вырвана.

– Вы не знаете, где вырванная страница, господин Христиан?

Датчанин обстоятельно пояснил:

– Книжка мне досталась в таком виде, – и поинтересовался: – Я вижу, вам знакома эта книжка?

Панчулидзев не ответил. Приглядевшись, он заметил на форзаце выдавленные буквы. Очевидно, они отпечатались, когда делалась запись на вырванной странице.

– Одолжите мне свой карандаш, господин Христиан, – попросил он.

– Пожалуйста.

Панчулидзев присел на камень, достал перочинный ножик. Накрошил мягкий грифель на форзац. Осторожно растёр пальцем крошки и сдул грифельную пыль.

Проступили буквы, написанные родной кириллицей: «Го. п… спа… и по. ий Ро….». Он мгновенно догадался, что написано:

– Господи, спаси и помилуй Россию! – произнёс он вслух.

Сомнений больше не оставалось. Николай погиб вместе с «Оркни».

Аксёнов стянул с головы шляпу и положил руку на плечо друга. Так они стояли довольно долго, вызывая всё большее недоумение у Христиана.

Датчанин мысленно уже попрощался с подарком отца. Книжка явно была знакома этим странным русским. Но он терпеливо ждал, что будет дальше.

Панчулидзев закрыл книжку, покачал в ладонях, словно взвешивая:

– Эта книжка принадлежала хорошему человеку. Возьмите её себе, она принесёт вам удачу. Желаю, чтобы вы стали настоящим поэтом, господин Христиан.

Довольный Христиан спрятал книжку в сумку и проводил русских почти до самого порта.

Здесь Панчулидзев с Аксёновым расплатились с ним и пошли к причалу. Приближался отлив, и они спешили на пароход.

Перед глазами Панчулидзева стояли последние слова Николая.

«И верно, они, словно завещание нам, живым. Когда же он написал эти строчки? Может, в самом деле в свой последний час? Говорят, в эти мгновения человеку открывается нечто такое, что скрыто от всех остальных людей. Какие грозы и невзгоды для Отечества прозрел Мамонтов, если в свой остатний миг молил Всевышнего не о себе, а о родине?»

Он бросил взгляд на Аксёнова и подумал: «Нет, пока мы живы, пока остаётся в живых хотя бы один русский, петь отходную России рано!»

…Вечерело. Со стороны Скагеррака медленно наплывал лёгкий туман, изредка доносились протяжные гудки пароходов да глухие удары сигнального колокола, закреплённого на буе у судоходного фарватера.