Это были пираты с реки Нарента (сегодняшняя Неретва), люди дикого и неукротимого нрава, которые создавали много проблем для зарождавшегося венецианского государства.

Неретвские пираты довольно успешно боролись с венецианцами за владычество на Адриатике. Дельта реки Неретвы/Наренты представляла собой густой лабиринт плавней, что помогало им промышлять разбоем в Далмации и успешно скрываться от преследователей. На своих небольших ладьях пираты могли плавать на мелководье, не опасаясь погони.

В 991 году в Венецианской республике к власти пришел 26-й венецианский дож Пьетро II Орсеоло. В 998 году он избавил венецианцев от 50-летней практики уплаты дани славянским пиратам, разорив их базы на островах Ластово и Корчула и захватив город Дубровник. Победа в морском сражении с пиратами у города Задар в 1000 году дала венецианцам полный контроль над всем Адриатическим морем и положила начало многовековой церемонии «Праздник обручения венецианского дожа с Адриатическим морем» (итал. Sposalizio del Mare).

Каналетто. Праздник обручения венецианского дожа с Адриатическим морем. 1729 год

Церемония символического бракосочетания происходила при введении в должность нового дожа. В день Вознесения (итал. Festa della Sensa – именно в этот день Орсеоло отправился в экспедицию) дож садился в свою личную 12-весельную галеру «Бучинторо» под знаменем Святого Марка и под грохот пушек, звон колоколов и приветственные возгласы толпы в сопровождении флотилии нарядно украшенных барок и гондол отплывал к каналу Порто Сан-Николо-ди-Лидо, прорытому в песчаной косе Лидо. У входа в канал, в водах перед церковью, посвященной Сан-Николо, св. Николаю, покровителю моряков, патриарх читал молитву о том, чтобы «для нас и для всех моряков море было спокойным и мирным»; затем торжественно окроплял святой водой дожа и его свиту, а остальную воду выливал в море. Дож со словами «Мы обручаемся с тобой, о море, чтобы вечно владеть тобой!» на глазах тысяч людей бросал в воду лагуны золотое обручальное кольцо. Его, впрочем, затем вылавливала группа молодых людей, называемых pescatori dell’anello – «ловцами кольца». С 1965 года муниципалитет Венеции организует историческую реконструкцию древнего ритуала. В ней принимают участие мэр Венеции, представители духовенства и военных.

В XII и XIII веках корабли Серениссимы все чаще и чаще пересекали пролив Отранто, все глубже и настойчивее внедряясь в торговлю с Левантом (Сирия и Египет), где в обмен на европейское серебро получали хлопок, специи и пряности. Со временем Светлейшая республика установила монополию и на левантийскую торговлю.

В мусульманских странах венецианская торговля была жестко ограничена из-за непрекращающихся войн – и с христианами, и между самими мусульманами. Так называемая экстерриториальность торговли часто ограничивалась только предоставлением склада. Однако даже в отсутствие торговых соглашений запреты не всегда действовали: страны Востока, бедные лесом, постоянно нуждались в древесине, и им нужно было кому-то продавать пряности, краски для тканей, хлопок и т.д. Несмотря на религиозные и политические разногласия, торговля была взаимно необходима.

Такая ситуация двусмысленной взаимозависимости продолжалась до XVII века, когда появилась еще одна пиратская «помеха» господству Венеции на Адриатике. Ускоки – южные славяне, перешедшие (буквально «ускакавшие») из Османской империи на территорию империи Габсбургов и Венецианской республики: хорваты, валахи, морлахи, албанцы, принявшие христианство турки и другие народы Балканского полуострова, посвятившие себя пиратству как добыче средств к существованию. Ускоки появились в Далмации в конце XV – начале XVI века, когда зверства турок достигли высшей степени. Борьба с турками и была их главной целью.

Молодая и агрессивная Османская империя действовала в том же пространстве интересов и территорий, что и Венеция. Маршруты их судов пролегали в одних и тех же водах, что, естественно, приводило к конфликтам. Ускоки предпринимали и вылазки против турок, и грабили венецианские торговые корабли, считая Венецию союзником Порты.

Базой ускокских пиратов на Адриатическом побережье был хорватский город Сень. Сюда их лодки возвращались после успешных рейдов, здесь они хранили награбленное, отдыхали и готовились к новым вылазкам. Город Сень принадлежал австрийскому эрцгерцогу Фердинанду (будущему императору Священной Римской империи Фердинанду II). Венеция долго склоняла его решить проблему пиратства, но австрийцы с подозрением смотрели на то, как Венеция хозяйничает в адриатических водах, и оказывали ускокам негласную поддержку.

Но в сентябре 1615 года ситуация вышла из-под контроля. Пираты атаковали уже не только корабли венецианцев, но и городок Монфальконе – венецианский анклав во владениях эрцгерцога – и разграбили его. При нападении на венецианский галеон был убит проведитор Далмации Кристофоро Веньер. В ответ венецианцы атаковали город Сень, где им пришлось сражаться не только с ускоками, но и с регулярными австрийскими частями. Повод для войны между Австрией и Венецией был создан. Ускокская война продолжалась в 1615–1618 годах на территории нынешних Хорватии и Словении.

6 ноября 1618 года Австрия и Венеция объявили перемирие, а 28 ноября стороны приступили к отводу войск. Адриатическое море было свободно от ускокских пиратов. Но разоренные войной земли пришли в запустение, а в очищенную от пиратов Адриатику всё чаще стали заходить турецкие военные и пиратские корабли, что привело Венецию к череде тяжелых войн в последующих столетиях.

Чтобы морские пути оставались свободными, их необходимо было постоянно охранять. В Венеции задумались о защите торгового судоходства. В 1290 году республика впервые профинансировала строительство десяти торговых галей для отправки в Византийскую империю и предложила частным торговым компаниям новый вид контракта под гарантии государства – субподряд на военно-морской конвой.

Арсенал строил, оснащал такелажем и спускал на воду новые суда, а конвой обеспечивал купцам пути организованной и надежной торговли. Этот эффективный метод, гарантирующий торговые потоки с Востока и обратно, был назван системой mude.

В Венеции этот термин уже использовался, обозначая периодическую сменяемость патрициев на политико-административных должностях в Светлейшей после 1297 года, после локаута Большого совета[9], когда рычаги власти были окончательно и полностью переданы в руки дворянства. А с 1311 года он обозначал новую систему движения галей, организованных в конвои для защиты от непредвиденных обстоятельств: пиратов, внезапных объявлений войны и подобных эксцессов.

Система сочетала частную инициативу с государственной поддержкой и работала так: власти объявляли, сколько кораблей пойдут по определенному маршруту за определенным товаром. Корабли предоставляло правительство, оно же отдавало их в субподряд частным торговым компаниям через публичные аукционы или l’instituto dell’incanto. Проводились они сенатом, сенат же утверждал положение, которое подрядчики обязаны были соблюдать: наем экипажа, тип и количество товаров, день отбытия, маршрут следования, продолжительность заходов в порты и т.д.

После аукционов каждой галее назначался так называемый «покровитель» или patron, купец, заплативший больше других за право проведения навигации. Взамен он мог пользоваться всеми преимуществами, предоставляемыми системой mude,– например, полной монополией на товары, которые было разрешено перевозить по этому маршруту. Каждый патрон должен был лично принимать участие в экспедиции и позаботиться об арендаторах своей галеи.

Купцы, грузившие свои товары на борт, не всегда сами следовали за ними, а делегировали патрону право продавать их в определенных портах и по определенным ценам. Другой важной задачей покровителей был набор для своей галеи гребцов, арбалетчиков, корабельного врача, офицеров и выплата им заработной платы. Обеспечение экипажа водой и продовольствием, оружием – это все были обязанности патрона.

Командовать всем конвоем сенат назначал капитана, ответственного за все вопросы, касающиеся мореплавания. Капитан как представитель государства следил за исполнением установленных сенатом правил. Корабли шли по заранее намеченному маршруту. Каждый пункт этого маршрута был отмечен в инструкции, которую капитан получал перед отплытием. Только он определял скорость передвижения конвоя и время его стоянки в портах. Стоять в каждой гавани можно было строго определенное время, чтобы не платить лишних налогов, но успеть погрузить необходимый запас продовольствия – на этот счет у капитана также были инструкции правительства. Кроме того, как государственное должностное лицо, во время плавания он должен был собирать важную информацию, а по возвращении в Венецию незамедлительно передавать ее сенату.

Хартман Шедель. Венеция. Иллюстрация к «Нюрнбергской хронике». XV век

Иногда корабли заходили в неспокойные порты стран, враждебных венецианцам. В этих случаях инструкции Сената позволяли выходить на сушу только трети экипажа. Кроме того, если на корабль нападал противник, купцы тоже обязаны были сражаться. На кораблях того времени оружие носили все, и венецианский купец – это очень хорошо вооруженный человек под охраной еще более хорошо вооруженных людей. Такой конвой был неуязвим для любого врага.

Когда в XV веке стало широко распространено паломничество в Святую землю, Венеция ежегодно организовывала одну или даже две галеры, предназначенные исключительно для перевозки паломников в Палестину. Некоторые из этих путешественников писали подробные отчеты, позволяющие детально реконструировать способ плавания этих кораблей.

Дневники паломников позволяют достаточно точно реконструировать жизнь на корабле. Прежде всего каждый, кто намеревался отправиться в Святую землю, составлял договор, чрезвычайно подробный, в котором оговаривались права и обязанности обеих сторон (т.е. путешественника и патрона галеры). На борту паломники спали в основном в большом трюме корабля и, как писал немецкий историк и монах-доминиканец Феликс Фабер в 1484 году в своем отчете о путешествии Urbis venetianae fidelis descriptio, это был «беспокойный сон». Матрасы были разложены на полу, и паломники спали головой к фальшборту, а ногами – к центру корабля. Поскольку источников света, кроме главного люка, не было, им приходилось выходить на улицу с фонарем.

Феликс Фабер упоминает постоянные споры, особенно в начале путешествия, между теми, кто хотел спать, и теми, кто хотел бодрствовать, которые часто заканчивались швырянием ночных горшков в свечи «неуважительных» путешественников. Утром телесные нужды отправляли на корме, где имелись два особых отверстия, перед которыми, как отмечает монах, образовывалась очередь, «как в Великий пост перед духовником». На борту корабля, пишет Фабер, нужно часто мыться, чтобы не заразиться вшами: «Многие не имеют мыла и окружены таким смрадом и вонью, что в их бородах и волосах завелись черви».

Питались паломники два раза в день, утром и вечером, людей на борту приглашали к трем совершенно разным «столам» в зависимости от их социального положения: гребцы ели на своих скамьях; матросы, арбалетчики – отдельно от них, и наконец, комит[10] с офицерами галеры ели «как если бы они были в Венеции».

Другие корабли шли до Крымского полуострова, загружались там мехами и рабами, на обратном пути делали остановку в Трабзоне, чтобы взять на борт шелка и ковры из Персии и Армении. Венецианские караваны приходили во французский порт Эг-Морт за солью, плавали вдоль побережья Северной Африки от Триполи до Малаги в стране мавров, в Сирию и Палестину через Кипр, Крит и Родос. Товары, купленные на левантийских рынках, грузили на галеры и отвозили домой; по прибытии в Венецию экзотические товары отправлялись на рынки всей Европы по суше или по морю.

Mude, отправляющиеся на Запад, перевозили в основном пряности и хлопок на английские рынки и во Фландрию, где их обменивали на английское шерстяное сукно и фламандские ткани, которые везли обратно в Венецию для окончательной обработки; кроме того, в Западном Средиземноморье они обменивались на золото, необходимое для чеканки венецианского дуката.

В отличие от частных торговых предприятий, mude организовывались республикой, ими руководили военачальники республики, они же официально представляли ее интересы на рынках. Каждая muda получала свое название от региона, в котором она действовала.

Конвой Берберии (Muda di Barbaria) вел торговые операции между Венецией и портовыми городами Берберского побережья, Гранадского султаната и Арагонского королевства. Из Венеции он направлялся в порты Арагонской Сицилии. После стоянки в Сиракузах путь лежал в Триполи, Джербу и Тунис, главные порты владений династии Хафсидов. Затем конвой следовал в «жемчужину Магриба» Тлемсен с заходом в Беджайю, Алжир и Оран, далее в Малагу, которая в те времена была частью султаната Гранада. Огибая Иберийский полуостров, он заходил в Валенсию и Тортосу. Muda действовала без малого столетие – с 10 декабря 1436 до 1533 года.

Конвой Трафего (Muda del Trafego) с 1460 года, огибая Африку, ходил в Тунис, к Александрии Египетской, добирался до Бейрута и крепости Модон в самой южной точке западного побережья полуострова Пелопоннес.

Европе пряности были необходимы во многих областях: в гастрономии, в фармакопее, для изготовления духов и мыла. В дополнение к ним шли ценные минералы, включая серу и (благодаря проницательности Марко Поло) буру, которую использовали в качестве моющего средства в мыле или в качестве дезинфицирующего средства и пестицида. Еще одним необходимым элементом были ладан и квасцы, используемые в качестве фиксирующего вещества при окраске тканей и кожи или в качестве смягчителя кожи.

Специи использовались и для приготовления лекарств. Так, лист кассии узколистной (сенны) чрезвычайно активно применялся в качестве слабительного при запорах. Полезно помнить, что в XIII–XV веках медицинские знания о терапии были довольно примитивными и врачи того времени предпочитали прибегать к клизмам кабаньей желчью или сильному кровопусканию. Завозился и кубеб (piper cubeb), ягоды или плоды которого использовались в отварах как стимуляторы диуреза или как антисептик мочевыводящих путей. Дорогие ароматные продукты, привозимые из дальних стран, с учетом расстояний до рынков сбыта принято было сушить и измельчать.

Именно специям мы обязаны рождением в конце 1200-х годов первой венецианской поваренной книги Liber de ferculis ed te condimentis, написанной врачом-гурманом Джамбонино, которому Венеция пожаловала гражданство в 1272 году. Во всех его рецептах непременно присутствуют специи:

Это отрывок в латинском переводе избранных гастрономических рецептов, выбранных из 2170 записей, содержащихся в «Минхадж аль-Баян», монументальной энциклопедии фармацевтики, составленной в Багдаде в XI веке врачом Ибн Джазлой.

Именно в этом медико-диетическом сборнике появляются два рецепта блюд, называемых sambusuch и chaloe, в которых большая группа исследователей сейчас видит далеких предков равиоли и нуги. Они пришли в итальянскую гастрономию благодаря переводам Джамбонино и торговле с Востоком: уже Боккаччо хвалил вкус равиоли, приготовленных «в бульоне из каплунов».

Реклама териаки в аптеке на Кампо-Сан-Лио. Гравюра. XVI век

Сhaloe идентифицируется как десерт, до сих пор широко распространенный на Востоке под названием халва, приготовленный с миндалем, грецкими орехами или фисташками. Важным каналом распространения арабской диетологии и гастрономии по Италии была Венеция, где работал Джамбонино. Из Светлейшей sambusuch и chaloe (наряду с другими деликатесами) распространились по всей Италии, адаптируясь ко вкусам и кулинарным привычкам Запада.

Специи использовались не только на кухне, но и в медицине. Венеция специализировалась на производстве териаки, своего рода панацеи от всех болезней, состоящей из 62 ингредиентов (помимо специй и мяса гадюки). В Средние века и даже позже это было самое востребованное лекарство, хотя и чрезвычайно дорогое. Его продавали только при предъявлении рецепта от врача, и можно понять причину такой предосторожности, если обратить внимание на этимологию названия: «терион» – от греческого «змея», ядовитое животное. Териака годилась от укусов змей и бродячих собак, а также считалась отличным тонизирующим средством. Считалось, что она полезна при бессоннице, стенокардии, лихорадках, абдоминальных коликах, геморрое, кашле, потере слуха, мигрени и всех видах инфекций. Ее назначали при проказе, чуме, ею излечивали эпилепсию, плеврит, сдерживали безумие и пробуждали сексуальный аппетит. Рецепт териаки менялся на протяжении веков. Первоначальный состав содержал четыре загадочных ингредиента, смешанных с различными ядами, и упоминался еще в 1198 году знаменитым врачом Моисеем Маймонидом. В Венеции, где териака была невероятно популярна, имелись собственные формулы состава, и к нему добавлялись дополнительные компоненты. Это была совершенно секретная формула из семи снадобий, смешанных с ядом беременных самок гадюк, пойманных на Эуганских холмах, мальвазией, сладким вином с Мальты, Кипра и Родоса, жгучим перцем, валерианой, опиумом, корицей, шафраном, миррой и таинственным восточным опобальзамом. Чтобы достичь максимальной эффективности, териака должна была созревать не менее шести лет в специальных емкостях вдали от света, после чего ее можно было принимать разбавленной в вине, меде или воде. Ее легендарная удача и производство как средства от всех болезней продолжались веками: в Болонье до 1796 года и в Венеции до середины XIX века. В Неаполе ее производили даже еще в начале 1900-х и продавали по старинным рецептам, содержащимся в городских фармакопеях. И лишь новые медицинские открытия лишили специи ауры тайны и магии, они перестали очаровывать мир и потеряли свою привлекательность (и экономическую мощь).

Галера под флагом проведитора флота. Рисунок XVI в.

Когда после завоевания Константинополя в 1204 году выросла сеть венецианских колоний и баз, появился и новый тип судна, полезный для службы в mude: «большая торговая» галея (galea grossa da merchado), превосходящая размерами «тонкое» судно – в ущерб мореходным качествам, но в пользу вместимости. Считается, что прототип судна построил в Арсенале в 1294 году некий Деметрио Надаль. Имея большой экипаж (не менее 250 человек, включая матросов и гребцов), эти галеи считались хорошо защищенными и поэтому предназначались для перевозки самых ценных, легких и дорогих восточных товаров: пряностей, шелка, серебра и золота. Со временем «тонкие» галеи стали использоваться почти исключительно для войны или охраны морских караванов, «торговые» – для перевозки грузов или пассажиров.

Торговые галеи представляли собой корабли длиной около 37 метров и шириной чуть более шести метров с высотой носа от 2,5 до 3 метров. Они были оснащены примерно 150 веслами, каждое из которых приводилось в движение одним человеком. Но галеры ходили в основном под парусом, и весла использовались только в качестве «аварийного двигателя». Большая часть торгового флота Венеции состояла из парусников.

При попутном ветре они могли спокойно развивать скорость в пять-шесть узлов; иначе говоря, рыночные галеры по сути были парусными кораблями. Для чего тогда были гребцы? До появления артиллерии их использовали в основном для обороны.

Навы, или «круглые корабли», – большегрузные парусники с высоким бортом, перевозили грузы менее дорогие, но более объемные и тяжелые: зерно, соль или древесину. Они шли только под парусами, были ограничены в навигации направлением ветра, следовательно, более уязвимы для противника. Эти корабли уже не ходили в одном конвое, но тоже имели защиту из вооруженного экипажа на борту. В торговых рейсах экипаж на борту состоял из 140 человек, включая 12 офицеров и не считая гребцов, но во время военных экспедиций экипаж увеличивался до 200 человек.

«Для рыночных галер их способность обороняться была очень значима, поскольку они были спроектированы так, чтобы сочетать в себе некоторые преимущества гребных судов с преимуществами парусных, свойства военного корабля и торгового судна. Большое количество людей на веслах обеспечивало основу боевой силы галеры. Экипаж рыночной галеры насчитывал более 200 человек, любой из которых мог быть призван принять участие в ее защите. Оружие для этой цели поставлялось Арсеналом и перевозилось в специальном помещении трюма».

Фредерик Лейн, американский историк

Практически в каждой венецианской семье мужчины были заняты морским делом. Среди дворян встречались судовладельцы и арбалетчики, среди простолюдинов – гребцы, матросы и плотники. В течение Средневековья специализации моряков совершенствовались. Среди военных моряков с начала XIV века различались две категории: матросы, принимавшие участие в управлении судном и в навигации, и морская пехота, состоявшая из лучников и арбалетчиков, главной задачей которой была защита судна и участие в наземных боях.

Венецианские mude имели мощную вооруженную защиту. На каждой галее была артиллерия и боевой отряд – от двадцати до сорока стрелков, вооруженных арбалетами. На престижную и выгодную работу арбалетчика на торговых судах и галерах отбирали мужчин от 15 до 33 лет, проявивших себя в ходе многочисленных стрелковых состязаний, и платили им довольно большие деньги. Арбалетчики действовали в составе отделений по 12 человек (duodene), причем в одном отделении могли воевать и дворянин, и простолюдин. Арбалеты стреляли железными болтами, которые пробивали даже металлические доспехи на большом расстоянии. На такой охраняемый флот пираты нападать не осмеливались.

В результате флотилия из пяти галер представляла собой небольшое «войско» в тысячу бойцов. Поэтому во время многочисленных войн власти Венеции привлекали торговые галеры с экипажами для военно-морских операций.

Витторе Карпаччо. Лев Святого Марка. 1502–1507. Под крылом льва видны корабли торгового флота Республики.

Удобств на борту для экипажа было очень мало. За исключением капитана, офицеров и очень немногих важных лиц, никому не разрешалось оставаться под палубой – все трюмное пространство предназначалось для груза, провизии и питьевой воды, необходимых для выживания в море. Галеры обычно плавали летом, когда климат был мягким. На случай непогоды от кормы до носа натягивался брезент, по-венециански «каньяро». Остальной экипаж был вынужден жить на открытом воздухе. Матросы спали на сходнях или там, где им удавалось найти место, чтобы хотя бы вытянуться в полный рост или посидеть, гребцы спали сидя на своей скамье, на площади примерно один метр на метр. На «круглых кораблях» места под палубой было достаточно как для груза, так и для экипажа и любых пассажиров.

Невольников и пленных кормили одинаково с каторжниками. На один корабль брали преимущественно людей разных национальностей, чтобы те не могли сговориться о бунте. Однако в мирное время поступление рабов на галеры практически прекращалось.

Добровольцев-гребцов за жалованье наказаниям плетью во время гребли не подвергали. Как правило, на галеру нанимались разочаровавшиеся в жизни бедняки, банкроты, бродяги, нищие, заключенные, отбывшие наказание, но не нашедшие места из-за своего прошлого. Кроме того, вербовщики рекрутировали несостоятельных должников, обещая погашение долга в обмен на службу на веслах. На ночь они тоже приковывались, чтобы не дезертировали накануне опасной кампании или после получения денег. Однако, в отличие от каторжников, в случае опасности их обычно освобождали от оков, чтобы избежать гибели в случае затопления корабля; также им раздавали оружие для ближнего боя с противником. В случае успеха в награду им полагались денежные выплаты.

Использование galee sforzate в венецианском флоте всегда было весьма ограниченным и не вписывалось в обычный боевой порядок, такие корабли формировали отдельную флотилию под командованием так называемого Governatore dei condannati – «предводителя осужденных».

Гребля первоначально велась двумя гребцами на скамье, у каждого из которых было по веслу, все разной длины. Эта система гребли называлась voga alla sensile, для нее требовались абсолютная координация и очень высокий уровень подготовки, чтобы добиться правильного ритма, но зато этот метод позволял достигать больших скоростей. По мере того как размер галер увеличивался, на каждую скамью стали сажать по три гребца с одним веслом у каждого – и это называлось voga a terzarolo. Так как от равномерности работы веслами зависел ход галеры, часто в экипаж брали музыкантов: ударные инструменты задавали ритм гребной команде, а трубачи и горнисты подавали команды и сигналы.

К середине XV века вместо двух, трех или четырех весел на банку, каждым из которых работал один гребец, появилось одно большое весло, управляемое тремя, четырьмя, а то и семью гребцами, поэтому до 80 % команды судна составляли гребцы. Но флот рос, увеличивалось количество галер – и снижалось качество их экипажей. Профессиональных гребцов «буонаволья» уже не хватало, а гребцы «сфорцати» были явно менее квалифицированы и мотивированы. Примерно в середине XVI века на галерах стал использоваться более простой метод – voga a scaloccio, с пятью гребцами на одной скамье на одно общее весло, намного длиннее и тяжелее прежних.

Тяжело груженные корабли привозили в Венецию зерно, шкуры, мед, зерно, воск для свечей, пушнину, а также рабов (хотя сенат запретил работорговлю). Они в оживленной торговле Черного моря занимали очень важное место – наравне с солью и рыбой.

Венецианцы были отъявленными работорговцами, а рынок Риальто – местом оживленной торговли людьми. Этот источник дохода приносил тысячи процентов от каждой продажи.

Начиная с IX века черкесы, абхазы, лазы из Дагестана, половцы, тюрки направлялись из Причерноморья на Запад или в Египет, где пополняли ряды мамлюков[11].

Венецианцы продавали русских и греческих христиан сарацинам. Мужчин, женщин и детей, купленных или захваченных в Черноморском регионе, перепродавали в Египет или Марокко в наложники. Главными рынками сбыта были мусульманские страны Северной Африки. Некоторое время Венеция специализировалась на поставках евнухов для дворцов и гаремов восточных владык. Но и дож Пьетро Мочениго в семидесятилетнем возрасте держал в своей свите двух турецких юношей.

В 1580 году в Венеции было три тысячи рабов, они трудились в богатых семьях по хозяйству, в ремесленных мастерских и даже делали черную работу в монастырях. Выход в люди патрицианского семейства сопровождала свита из нескольких рабов. Частной гондолой богатого дома тоже мог управлять раб – чернокожие гондольеры на картинах Карпаччо тоже, очевидно, были невольниками.

Многих рабов хозяева освобождали. К примеру, Марко Поло перед смертью, в 1324 году, освободил одного из своих рабов – Петра Татарина.

Продажу рабов неверным осуждали папы и императоры как по религиозным, так и по политическим соображениям; дожи издавали суровые декреты, запрещавшие такую торговлю. Но эти декреты чаще всего не исполнялись.

Венецианские купцы были обучены не только искусству коммерции, стратегии и дипломатии, но и культу умеренности. Люди дожа предпочитали рассчитанный риск бездумной игре и трезвость гедонизму, они выросли в рамках эффективной и меритократической системы, которая имела свои механизмы воздаяния за успех и наказания за неудачу.

По возвращении купец полностью возвращал вверенный ему капитал и четверть прибыли оставлял себе (остальные три четверти доставались партнеру-инвестору) на основании заранее оговоренного соглашения. Инвестор получал бо́льшую часть прибыли, но при этом нес бо́льшую часть возможных убытков. На первый взгляд, такие деловые отношения кажутся довольно неравноправными. Но в действительности купец не оставался внакладе: корабли во время плавания заходили в несколько портов, и торговых корреспондентов у купца могло быть много. Он мог заключать множество сделок в разных местах и рассчитывать одновременно на комиссионные от разных партнеров.

Colleganza создавалась на короткий срок, обычно на время одного плавания, и позволяла даже сравнительно небогатым купцам, у которых не было ни капитала, ни залога, торговать на дальние расстояния и получать прибыль.

Для латинян ключом к Черному морю был Константинополь с его проливами. Причерноморье могло играть заметную роль в международной экономике, только когда – и если – проход через Босфор и Дарданеллы был открыт. Если держава, контролирующая проливы, закрывала их, черноморская торговля – сельскохозяйственной продукцией, скотом и товарами из степи в Средиземноморье, а средиземноморскими промышленными товарами – в Причерноморье – приходила в упадок, купцы покидали регион.

Для кораблей итальянских морских республик проливы были закрыты. Черное море оставалось внутренним византийским озером. Хризобуллы[12], выпущенные византийскими императорами в XII веке, запрещали венецианским и генуэзским кораблям проход туда.

Гюстав Доре. Дож Энрико Дандоло благословляет IV Крестовый поход. Гравюра. 1883 год

До Четвертого крестового похода (1202–1204) Черное море не имело международного экономического значения. Основные маршруты между Азией и Средиземноморьем проходили через Багдад или через Красное море и заканчивались в портах Египта и Ближнего Востока. Все изменилось, когда крестоносцы овладели и Константинополем, и проливами. После штурма и разграбления столицы тысячелетняя Византийская империя, «мастерская мира» и центр учености, на время прекратила существование. Создание на завоеванной византийской территории Латинской империи продвинуло границы венецианской торговли еще дальше на восток.

Именно венецианцы после Четвертого крестового похода установили в Константинополе таможенные пункты и уже сами не пропускали других купцов в Черное море, которое до этого «держали» византийцы. Но, помня все нанесенные обиды, особенно военное поражение и изгнание из Акры в 1258 году, Генуя захотела отомстить венецианцам и изгнать своих врагов из Константинополя. Генуэзцы заключили Нимфейский договор 1261 года – с никейским императором Михаилом VIII Палеологом. В обмен на содействие в возвращении Константинополя они получали крупные торговые привилегии, а венецианцы должны были быть изгнаны.

Константинополь был взят войсками Михаила, Византийская империя восстановлена. Хотя особой помощи византийцам генуэзцы не оказали, они получили право беспошлинной торговли в обновленной империи: доступ в Черное море объявлялся открытым лишь для византийских и генуэзских судов. Но Византийская империя просуществовала так долго благодаря непревзойденному искусству маневрирования и умению соблюдать баланс. Через определенное время венецианцы получили те же торговые права, что и генуэзцы – право беспошлинной торговли товарами из Причерноморья.

Поначалу, согласно архивам, венецианские купцы не прилагали особых усилий по установлению монополии на торговлю с Причерноморьем. В 1260 году братья Поло покинули Солдайю в Крыму и отправились в долгое путешествие в Китай, потому что, как писал Марко, «не было надежды на торговлю в том городе». Словом, в первой половине XIII века у западных купцов было не много возможностей получить прибыль в Понтийском регионе.

Улусы управлялись джучидами или ильханами самостоятельно, и их правители быстро поняли выгоды межконтинентальной торговли. Так в Крыму на побережье Черного моря и возникают торговые центры – генуэзская Каффа (нынешняя Феодосия), большой укрепленный город, охраняемый крепостями Солдайя (Судак) и Чембало (Балаклава). Противодействие генуэзцев помешало венецианцам основать торговую факторию на побережье Черного моря. Но в устье Дона близ Азовского моря им удалось потеснить соперников и устроить свой квартал в золотоордынском городе Азаке, который они называли Тана.

Тану, наиболее удаленную от метрополии венецианскую колонию, описал на страницах средневекового руководства по торговле на морских и сухопутных маршрутах его автор – флорентийский купец Франческо Бальдуччи Пеголотти[14].

Город располагался на левом берегу Дона (античного Танаиса, давшего имя венецианской базе), там, где река впадала в Азовское море. В этой точке водные пути по Средиземному, Черному и Азовскому морям ближе всего подходили к степям Поволжья. Обмен товарами между средиземноморским миром и монгольской степью был возможен при двух условиях – при наличии караванных путей и торговых станций, перевалочных пунктов там, где сходились азиатский сухопутный и европейский морской торговые пути. Благодаря своему географическому положению Тана и стала транзитной станцией или, выражаясь современным языком, «терминалом» караванных путей торговли с Востоком. Она была воротами в обширную область степей, в Золотую Орду. А через степь сухопутные караванные пути вели уже в города Центральной Азии. Вести караваны по этим путям было безопасно. В «Практике торговли» Бальдуччи Пеголотти говорит о том, что татарские ханы их охраняли и нападение на купцов считалось тяжким преступлением. Pax Mongolica гарантировал безопасность на путях, ведущих от Черного моря к сердцу Азии.

Из Таны торговые пути шли на Волгу, к городу под названием Хаджи-Тархан (нынешняя Астрахань) на Волге, к Сараю, столице улуса Джучи. И дальше, огибая Каспийское море, через северную окраину Каспия в Алмалык, центр монгольского Туркестанского ханства, в Среднюю Азию, где главными торговыми центрами по-прежнему оставались Самарканд, Ургенч и другие города. Оттуда можно было спускаться в Индию и в Китай, чтобы, наконец, достичь Ханбалыка (современного Пекина). Это и был знаменитый маршрут шелка и пряностей в Китай, описанный Бальдуччи Пеголотти: каравану требовалось всего девять с половиной месяцев, чтобы пересечь пустыни и степи, высокие плато Памира и раскаленные пространства пустыни Гоби… Вторая дорога через Трапезунд шла к Тавризу и дальше в центральные районы Ближнего Востока, современные Иран и Ирак, и еще дальше к Индии. Не многие купцы отваживались на столь протяженные маршруты, большинство из них добирались только до первого этапа, до перевалочного пункта на побережье. Таким пунктом и была Тана.

Неизвестный художник. Падение Константинополя. XVI век

Хан Джаныбек. Каталонский атлас. XIV век

Историю существования венецианской Таны можно разделить на два временных периода: с конца XII века по конец XIV века, до того времени, когда она была разрушена Тимуром в 1395 году; и второй этап – с 1395 года по 1453-й, год взятия турками Константинополя.

Первое упоминание о венецианском консуле Таны относится к 1322 году, а первый ярлык ордынского хана на право пользования территориями венецианские купцы получили спустя 10 лет. Увенчалась успехом миссия венецианского посла Андреа Дзено к хану Узбеку (1312–1342): в 1333 году был заключен договор, по которому венецианцы получили участок земли на берегу Дона с условием возвести тут поселение, укрепленное стенами и рвами, построить дома и устроить пристань для кораблей; за проходящие через Тану товары купцы обязывались платить 3 % пошлины в пользу хана. Начало было положено, в Тану послали сразу 10 товарных галей, вчетверо снизив плату за провоз товаров.

С той же muda сенат направил в Тану консула сроком на два года с жалованьем в размере 300 золотых дукатов в год. Консул должен был иметь при себе следующий персонал: священника-нотария, четверых слуг, переводчика (trucimanus), двух глашатаев (precones). В его распоряжении должны были быть четыре лошади, и ему предписывалось немедленно отстроить себе дом. В помощь ему как главе колонии надлежало избрать двух советников (consiliarii) из числа приехавших в Тану венецианцев-нобилей (nobiles).

Основной обязанностью консула, которому на первых порах было даже разрешено заниматься торговлей (facere mercationes), была застройка земли на берегу Дона. Средства для этого предписывалось получать из взносов от прибывавших в Тану купцов (mercatores). Численность колонии составляли несколько сотен человек. Это были не только купцы, но и ремесленники, наемные солдаты, моряки, слуги, духовные лица.

В 1362 году, в день 18-й месяца августа. Здесь лежит превосходный и благородный муж, господин Иаков Корнарио, достопочтенный граф Арбский и по мандату дожа посол и консул в Тане и во всей империи Газарии. Он умер, да упокоится душа его в мире.

(Перевод надписи Е. Ч. Скржинской)

Венецианцы привезли сюда дух инициативы, и всю первую половину XIV века Тана была «центром международной торговли»: с 1332 года с окрестных факторий сюда собирали местные продукты и товары в ожидании mudа. В порту Таны у венецианцев были склады для хранения товаров, и каждый год по крайней мере две галеи выгружали здесь серебро и другие ценные товары и уходили домой, груженные шкурами, вяленой рыбой и тюками конопляной пеньки для производства парусов и канатов.

Но венецианское присутствие в Причерноморье оказалось уязвимо. На торговле серьезно сказывались то вражда между монгольскими улусами, то очередная венецианско-генуэзская война. Но совсем трудные времена для Таны наступили после смерти хана Узбека, с которым удавалось поддерживать мирные отношения.

Сначала новый хан Джаныбек (1342–1357) подтвердил торговые права венецианцев, но в 1343 году под предлогом смерти одного татарина от руки венецианского купца хан приказал изгнать всех людей Запада из Таны на пять лет. Это привело к кризису черноморской торговли в обеих республиках и заставило генуэзцев искать союза с Венецией. 18 июля 1344 года был заключен договор о союзе против татар и об урегулировании взаимных претензий. Однако вскоре противоположные коммерческие интересы взяли верх.

Венецианцам не нравилась зависимость от Генуи, поскольку вся торговля на севере шла теперь через ее крымские фактории, а в Тане венецианцы покупали специи дешевле, чем генуэзцы в Каффе. Так что они не поддержали идею совместной торговой блокады Золотой Орды и попытались договориться с Джаныбеком за спиной заклятых соперников.

По истечении срока запрета Джаныбек вернул венецианцам их землю. Но, наладив отношения с татарами, венецианцы не смогли сохранить мира с генуэзцами. Чума 1347–1348 годов временно заморозила их деловую и политическую активность, но вскоре конкуренция между итальянскими морскими республиками за право контролировать ресурсы Северного Причерноморья стала причиной очередных войн.

С конца XIII по конец XIV века Венеция и Генуя сходились в битвах четырежды. Третья (Война в проливах, 1350–1355) и четвертая (Кьоджийская, 1378–1381) войны шли в том числе за Тану. Войну в проливах Венеция проиграла. По миру, заключенному в Милане 1 июня 1355 года, плавание в Тану для ее кораблей было закрыто на три года.

Паоло Веронезе. Победоносное возвращение из Кьоджи дожа Андреа Контарини. XVI век

Четвертая война, война в Кьодже, стала самой жестокой и разрушительной из всех. Военные действия начались в 1378 году с того, что венецианский адмирал Витторио Пизани одержал крупную победу над генуэзцами в их собственных водах. Те ответили симметрично, принявшись хозяйничать в водах Адриатики, которые венецианцы считали своими. Генуэзский флот смог войти в лагуну и захватить соседний с Венецией большой порт Кьоджа. Светлейшая оказалась в осаде. Венецианцы предложили переговоры, но генуэзцы ответили, что «не будут разговаривать с врагами, пока кони Святого Марка не будут взнузданы» (они имели в виду бронзовую квадригу, вывезенную из разграбленного Константинополя,– символ венецианского двуличия и алчности).

Во избежание фатального исхода из тюрьмы освободили адмирала Витторио Пизани (он попал туда после разгрома генуэзцами). Адмирал придумал затопить баржи и лодки, груженные камнями, в глубоких каналах вокруг Кьоджи и отрезать порт вместе с генуэзцами от материка. Таким образом, обе стороны блокировали друг друга. И те, и другие испытывали тяжелые лишения, но не уступали. Пока, наконец, венецианские корабли, возвращавшиеся с рейда в Средиземном море, не поставили точку в этом противостоянии. После тяжелых боев генуэзцы сдались. Генуя больше не тревожила Венецию, Тана успешно соперничала с генуэзской Каффой, пока Тимур не сжег ее зимой 1395 года во время похода на Дон и на Волгу. Этот разгром нанес венецианцам непоправимый урон. Масштаб их торговых операций сократился, и хотя Тана поддерживалась из Венеции до середины 70-х годов XV века, она так и не смогла вернуть себе былое значение центра, где собирались восточные и северные товары для регулярной отправки в Константинополь и в Венецию.

Константинопольская квадрига. II век н.э.

Как только войска Тимура ушли из Азова на Северный Кавказ, а затем и на Нижнюю Волгу, венецианцы поспешили направить в ставку хана консула Бланке де Рипа, которому было поручено возобновить торговые права Венеции. В Тане вместо города он нашел лишь руины. Но, получив от хана разрешение на новую застройку и возведение укреплений, венецианцы добились снижения пошлины с 3 % до 1,5 %, организовали уже съехавшихся в Тану купцов и наладили приток товаров. После потрясений, вызванных походами Тимура, они вновь оправились от потерь, но в последний раз. В XV веке город за каменной стеной был единственным очагом оседлой жизни в кочевой степи. Местное население поредело. Смуты в распадающейся Орде несли тревоги и опасности.

Венеция до последнего пыталась снаряжать торговые галеи в Азовское море. Но в 1460 году сенат уже не решился объявить торги и 91 голосом против четырех отверг внесенное предложение. На угасании Таны отозвалась и смена политики в самой Венеции. Один из выдающихся венецианских дожей Франческо Фоскари (1423–1457) решил, что Венеции недостаточно быть центром огромной морской торговой империи. Он упорно проводил политику расширения владений Венеции на «терраферме», на континенте.

В десятилетия его дожества материковая территория Венеции вобрала в себя земли от реки По на юге, озера Гарда на западе до Альп на севере и Далмации на востоке. Правда, цена этих приобретений оказалась велика. Венеция уступила гегемонию на море туркам, потеряв свою репутацию «царицы морей». Забота о заморских колониях, особенно об отдаленных вроде Таны, уменьшилась, а вместе с этим сузился размах торговли, которой все больше препятствовали турецкие военные успехи.

Китай, где у власти оказалась изоляционистская династия Мин (1368–1644), прекратил все отношения с Западом и положил конец торговле, которая процветала со времен Марко Поло. Роль Венеции как посредника между Средиземноморьем и Азией ослабла, торговали снова, как во времена Византии, местными продуктами.

В начале XV века большая часть прежней коммерческой деятельности в Тане замерла: сохранились лишь рыбные промыслы и торговля кожей и мехом. Торговля рабами также сохранилась, но постепенно попала в руки греков, армян и турок, хотя, по признанию венецианского купца Джакомо Бадоэра, несколько крупных партий понтийских рабов попали на Запад в 1430-х годах.

Завоевание османами Константинополя в 1455 году больше не позволяло венецианским кораблям проходить через Дарданеллы, а расширение Османской империи в 1461 году до порта Трапезунд – еще одной важной венецианской торговой базы – заблокировало всякую возможность торговых отношений с Русью и степью. Добило и без того чахнущую торговлю падение Каффы в 1475 году. Тогда же закончилась и история венецианской Таны.

Тана жила в постоянной настороженности и беспрерывном наблюдении за степью и ее обитателями – татарами-кочевниками. Охранялся город строго. В периоды явной опасности ворота запирались, но и в спокойные дни через них входили и выходили в степь под контролем стражи и даже с разрешения самого консула. Барбаро подробно и с любознательностью естествоиспытателя описал быт и нравы кочевников.

Одними из его наиболее заметных дипломатических и военных подвигов того времени были успешная миссия, в ходе которой он убедил татар не нападать на Тану, а также спонтанные вылазки в степь и сражения с черкесскими налетчиками.

Он охотно познакомился, а затем поддерживал дружеские отношения со знатным татарином – Эдельмугом. Барбаро подробно рассказал, какое впечатление произвело на него перемещение огромных масс людей и скота, как татары переправлялись через реку «безо всяких хлопот и с такой уверенностью, как будто они идут по земле», он детально описывал уклад кочевых народов степи:

Главное внимание он уделил не столько внутренней жизни колонии, а тем более далекой Венеции, сколько сильным и опасным соседям – татарам. От них зависело благополучие Таны. Понимая это, и консул, и все купечество старались заручиться благосклонностью татарских ханов, и Барбаро принимал в этом активное участие, используя свой опыт дипломата и коммерсанта.

Венецианский купец так сблизился с народом степи, что, вернувшись домой, помог освободить из плена двух незаконно захваченных на Риальто татар из Крыма, добился их освобождения, содержал их у себя два месяца и отправил за свой счет с ближайшим караваном обратно в Тану. Один из этих людей узнал в Барбаро незнакомца, уже один раз приходившего ему на помощь: «Ты дважды спас мне жизнь: один раз теперь, потому что, оказавшись в рабстве, я считал себя умершим, другой раз, когда горела Тана: ты тогда пробил пролом в стене, через который вышло много людей».

Барбаро также путешествовал по России, он побывал в Казани и Новгороде, у черкесов и грузин, «которые уже попали под власть “московитов”». Он рассказал в своих записях о множестве событий, в которых участвовал, в том числе описал свою экспедицию к предполагаемому кургану последнего короля алан. Ему удалось установить его местонахождение, но никаких богатств он там не нашел (современные историки полагают, что он обнаружил яму с закопанным кухонным мусором).

Барбаро вернулся на родину незадолго по падения Константинополя, некоторое время жил как частное лицо, но в 1460-х годах был назначен проведитором (главным инспектором) в Албанию, где фактически командовал всеми вооруженными силами республики. Позже его опыт был востребован в Персии – его отправили послом к падишаху Ирана Узун Хасану. В конце 1480-х годов он начал писать свою книгу «Путешествия в Тану и в Персию». Первое издание вышло в 1543 году уже после смерти венецианского купца и дипломата.

Корабли покидали Венецию в июле и возвращались на Рождество или в начале января. Венецианский сенат, чтобы ускорить обращение товаров, синхронизировал время прибытия muda Черного моря с конвоем, отправляющимся в Баварию или во Фландрию в начале весны, с перегрузкой всевозможных «фландрских товаров» (сукна, янтарь и др.) в Венеции. Чтобы лучше воспользоваться каждой muda в Тану, туда направляли торговые суда лишь значительного тоннажа (не менее 150 тонн). Регулярность выхода морского конвоя в Черное море была связана с политическими, военными и экономическими обстоятельствами. Движение приостанавливалось на время войн между Венецией и Генуей, а также на время, когда в Причерноморье было небезопасно (например, во время похода Тамерлана на Тану в 1395 году).

Пири Рейс. Черное море. 1525 год

Пик движения пришелся на первую половину XIV века: с 1320 по 1340 годы. Венеция ежегодно отправляла в Тану и Трапезунд в среднем семь-восемь кораблей. С 1320 по 1350 годы 168 венецианских судов посетили Трапезунд и 59 – Тану, где венецианский консул появился только в 1332 году. После паузы с 1350 по 1356 год из-за войны за проливы и ее последствий, между 1356 и 1399 годами 58 судов прошли в Трапезунд и 125 в Тану. В первой половине XV века Черное море немного «остывает»: 53 галеры – в Трапезунд и 110 – в Тану. Каждая muda имеет в составе в среднем всего два-три корабля. Между 1437 и 1452 годами уровень торговли восстанавливается, однако не достигает уровня начала XIV века.

Торговые центры Востока слали в Венецию пряности, поступающие из Египта, драгоценные ткани и шелка, сотканные в Индии или закупленные на рынке Дамаска. Торговля шелковыми шалями zendale, а также персидским шелком-сырцом, который в городе был окрашен прежде всего в желтый, зеленый и синий цвета, процветала. Эти товары, пользующиеся чрезвычайным спросом на рынках запада, обычно называли «тонкими товарами». Они занимали небольшой объем, но дорого стоили, поэтому в конвоях получали приоритетную охрану.

На большие «круглые» корабли с более вместительными трюмами грузили древесину и железо, шерсть и ковры, сушеное мясо и соленую рыбу, зерно, вино и финики, а также объемную, но очень ценную пеньку, сахар, воск, обработанную бронзу, красное дерево (которое содержало пигмент, позволяющий окрашивать ткани в красный цвет), а также в огромных количествах «древесную золу». Ее импортировали из Сирии и считали чрезвычайно ценной из-за содержания в ней нитратов, необходимых при производстве муранского стекла. Зола также использовалась для изготовления «лисии», из которой с добавлением соответствующих отдушек и ароматических масел создавались превосходные мыла и косметические продукты, давшие жизнь процветающей косметической промышленности Серениссимы. Эти крупные корабли, также занимавшиеся коллективным плаванием, часто по несколько лет отсутствовали на венецианских рынках, предпочитая торговать по периферии Черного и Средиземного морей, пользуясь законом спроса и предложения, который иногда сильно отличался от порта к порту.

Из Северной Европы морским путем поступала английская и фламандская шерсть. Испанская шерсть, отгружаемая в Валенсии, Аликанте или Карфагене, которую перерабатывала процветающая промышленность Венеции в XV веке, доставлялась по суше, что позволяло сократить расходы по меньшей мере на две трети маршрута. Именно невысокие цены на итальянские сукна (всего на 10–20 % выше, чем в Венеции) позволяли венецианцам и генуэзцам овладеть константинопольским рынком, подчинить византийскую торговлю и ремесло. Важные соляные промыслы, где загружались венецианские корабли, возвращавшиеся из Фландрии, находились на Балеарских островах, на Ибице, в Ливии и на Сардинии. Подтверждением этого движения товаров из Леванта в Венецию служат дошедшие до нас погрузочные журналы и бухгалтерские книги венецианского купца Джакомо Бадоэра.

Он сначала управлял галерной торговлей с Александрией через incanto di galere (галерный аукцион). Потом отправился в Константинополь, куда прибыл 2 сентября 1436 года и оставался до 1440 года. Как только Бадоэр сошел на берег, он начал усердно вести подробный реестр своих дел, выделяя купленные товары, наиболее востребованные на венецианских рынках, и сообщая весьма полезные подробности, которые сегодня мы могли бы назвать «рыночными данными и исследованиями» о специях, драгоценных металлах, мехах, вине и масле.

Для обратного транспорта он делил товары на более ценные и громоздкие; организовывал с помощью галер или круглых кораблей соответствующие конвои и вспомогательные отряды. Метод бухгалтерского учета, принятый Бадоэром, широко использовался купцами того времени. Главная трудность заключалась в том, что система мер и весов, принятая в Венеции, совершенно отличалась от тех, что применялись в любом другом порту. Поэтому для купца было важно знать методы обмена и конвертации весов, мер и валют.

Из записей Бадоэра можно узнать, что в Венецию завозился текстиль (37,8 %), воск (28,4 %), пряности и благовония (21,4 %), шелк-сырец; на Сицилию и Балеары везли рабов и медь. Что продавцы-генуэзцы (30,8 %: пряности, медь, красители, воск, шелк-сырец, кожи и меха, рабы, зерно, кипрский сахар) были активнее, чем венецианцы (14,3 %: медь, рабы, пряности, воск). Доля Константинополя в левантийской торговле Венеции 1400–1450 годов составляла от 24 до 38 % (около 1 млн. дукатов в год). Годовой оборот Бадоэра – около 70 тысяч гиперперов (26 тысяч дукатов), в Константинополе насчитывалось не менее 84 венецианских купцов.

Больше всего на Западе были востребованы шелк и специи – главные товары Великого шелкового пути. Именно они давали сверхприбыль. В 1395 году венецианские галеры привезли по Черному морю в Италию 22,6 тонны шелка и 8,7 тонны перца. В 1396 году две галеры по тому же маршруту везли 14,5 тонны шелка и 7,5 тонны красителя индиго. В 1404 году на двух галерах в Венецию доставили из черноморских портов Орды 28 тонн шелка, 20 тонн перца, столько же индиго, 7 тонн корицы и 4 тонны имбиря… И это в годы, когда экспорт Орды упал из-за внутренних междоусобиц и антимонгольского восстания в Китае, а Венеция проигрывала конкуренцию Генуе, резко сократив свою коммерцию в Черноморском регионе.

Изображение Генуи в Нюрнбергской хронике. XV век

Еще караваны везли в лагуну очень много зерна, особенно пшеницу, просо и ячмень. Оно пользовалось большим спросом: ни в Венеции, ни в Генуе не было аграрной округи, все нужно было привозить из-за моря. Ежегодно Венеция тратила баснословные суммы на закупку провианта. Зернохранилище на Большом канале, как и хранилища в других частях города, служило своего рода неприкосновенным запасом. Использовался он только в том случае, если возникала нехватка хлеба. Существуют свидетельства о единичных случаях (например, в середине XIV и в середине XVI веков), когда Венеция распечатывала резервы и для горожан пекли хлеб из этого зернового запаса.

Везли рыбу, икру и морскую соль из окружающих Тану солончаков. Азовское море изобиловало осетровыми. В сезон миграции осетров в устьях Дона на побережье создавались временные рынки, куда западные купцы ходили за провиантом.

В бухгалтерской книге, которую вел в 1437 и 1438 годах во время своего пребывания в Константинополе по торговым делам венецианец Джакомо Бадоэр, отмечены расходы на покупку scenai, или на современном итальянском schienali – «спинок». Эти самые «спинки» представляли собой филе осетра, консервированное в соленом, сушеном или даже копченом виде. В 1438 году Джакомо Бадоэр купил у некоего Бартоломео Россо 11 таких филе. Осетрина была дорогой и популярной едой: изысканные, тщательно продуманные рецепты ее приготовления можно было найти в трактате по гастрономии XVI века Бартоломео Скаппи, повара папы Пия V. Как постное блюдо филе осетра пользовалось большим спросом во время Великого поста, особенно у духовенства. Но священнослужители были не единственными любителями этого деликатеса: упомянутый Джакомо Бадоэр дважды посылал большие партии осетрины из Таны в Венецию в качестве дорогого подарка своим родителям.

В окрестностях Таны, как уже упоминалось, существовали рыболовные промыслы: одним из них владел известный нам Иосафат Барбаро. Он и рассказал в своих записках, что, кроме всего необходимого для разведения и рыболовства, там имелись помещения, оборудованные для засолки и упаковки рыбы для оптовой торговли. Он же упоминал другого венецианского купца, Зуана да Валье, который тоже владел рыболовным промыслом в этом регионе: однажды, пока орда татар грабила рыбный промысел Барбаро, Зуан вырыл яму, куда спрятал 30 бочонков осетровой икры, и таким образом избежал ограбления.

Чтобы доставить дорогой деликатес покупателям, в Тане осетрину грузили на венецианские корабли muda Rumania Mar Nero. Купцу, желающему торговать осетриной, приходилось сначала приобретать товар, а затем хранить его, дожидаясь прибытия кораблей. Для этих целей в Тане были оборудованы склады на берегу. Чтобы отправить груз ценной рыбы в Венецию, купец должен был договориться с владельцем галеи, согласовать с ним условия перевозки и порт назначения. Чтобы покинуть Тану со своим товаром, торговцы должны были получить разрешение на вывоз у венецианского консула в городе. Этот жесткий контроль был направлен на то, чтобы не допустить бегства из Таны должников.

Страница из руководства «Практика торговли» Бальдуччи Пеголотти

После того как купец согласовывал детали фрахта со шкипером, он доставлял свой товар в порт, где его нужно было предъявить специальному чиновнику. Осетровые тушки пересчитывались по одной и записывались писцом в журнал, а купец получал сертификат на свой груз. Затем рыбу грузили на зафрахтованную владельцем лодку для перевозки товара на корабль, который ждал на якоре в гавани. Как только schienali оказывались на борту корабля, их пересчитывали еще раз и помещали в трюм, где они и оставались до прибытия в Венецию. Осетрину можно было перевозить в бочках (bote) или в ящиках (cassage), но иногда ее просто складывали в трюм корабля, разделяя товар на партии в зависимости от качества. Маркетинговое руководство Бальдуччи Пеголотти объясняло торговцам, как распознавать качество осетрины по ее размеру, цвету и запаху. И та и другая рыба находила сбыт на венецианском рынке, одна дешевле, другая дороже. В 1403 году осетрина высшего качества продавалась по 40 дукатов за 100 филе. Это была цена оптовой партии, рыбе еще предстояло попасть на рынок, а в конечном счете – на стол богатых горожан.

В районе Трапезунда производились очень качественные вина, которые везли в сторону Крыма и Азовского моря. В обратном направлении шли рыба и зерно. Это была доходная внутренняя торговля, поэтому венецианцы стремились внедриться в экономику городов и Северного, и Южного Причерноморья, земли которого были главными центрами производства вина.

С севера прибывала пушнина из русских земель; мед и воск поставлялись из Газарии. Очень ценным товаром были квасцы из Колонеи (Карахисар) – кристаллическое вещество, в Средние века использовавшееся для окрашивания тканей и фиксации цветов. С Запада европейцы привозили готовую продукцию – в основном ткани из Шампани и Ломбардии, шерстяное сукно из Ипра и Шалона, кружева из Поперинге. Окрашенное сукно в Византии и на всем мусульманском Востоке не производили, и оно пользовалось большим спросом. Везли серебро – единственный драгоценный металл, который ценили монголы. Серебро было главным эквивалентом торговли. Оно добывалось в рудниках Богемии, Германии и ввозилось через Венецию либо в слитках, либо как чеканная монета.

Историк Сергей Карпов указывает еще на один редкий западный товар: колокола и оружие. На территории Византии строилось много храмов, и там высоко ценили колокола, которые делали в Венеции, в Генуе, в городах Ломбардии. И если надо было сделать подарок византийскому или трапезундскому императору, ему посылали колокол.

От кампо вдоль длинной глухой кирпичной стены проходит Фондамента делла Тана, Набережная Таны. За этой стеной с начала XIV века скрывался канатный цех венецианского Арсенала. Он и сегодня, как и сам Арсенал, является военным объектом и поэтому закрыт для публики, за исключением недель, когда там проводится Биеннале современного искусства.

Пенька из конопли была основным экспортным товаром Таны. Пенька – это тросы, канаты, рыболовные сети, парусина для военного и торгового флота. Без меда и пушнины, венецианцы скучно, но прожили бы. Без пеньки нация мореходов обойтись не могла. На галерах и вообще на парусных судах требовалось большое количество канатов разной толщины: от тонких – для шитья парусов – до толстых, якорных.

Пенька, выращенная в северных влажных широтах, обладала более длинным и тонким волокном. Длительное вымачивание в пресной и холодной воде делало ее эластичной и прочной. Вымачивали коноплю осенью в реках и зимой в проруби. И только весной приступали к ее переработке. Пеньку широко использовали в мореходстве, так как произведенные из нее канаты и веревки прочны на разрыв, практически не изнашиваются при контакте с морской солью и способны сохранять свои свойства в мокром состоянии. Лучшую пеньку, использовавшуюся в Венеции, делали из конопли, выращенной на юге России. Она обладала очевидным преимуществом – износостойкостью.

7 июля 1302 года Большой совет решает построить рядом с Арсеналом здание, где будет сосредоточено производство канатов и склады пеньки. Новое кирпичное здание на Фондамента делла Тана было готово уже в 1303 году и названо Caxa del Canevo; за ним располагался прямоугольный бассейн, который использовался для мацерации конопли.

В 1303 году в Арсенале начала работу канатная фабрика, выпускавшая арбалетную тетиву. В 1314 году на оружейном складе хранился 1131 арбалет.

В 1440 году после взрыва порохового погреба (Сaxa de le Polveri) часть здания получила такие серьезные повреждения, что ее пришлось снести. В 1579 году на месте Сaxa dеl Сanevo началось строительство Teza longa de la Tana или Кордерии по проекту архитектора Антонио да Понте, того самого, который несколько лет спустя прославится строительством моста Риальто (1587) и Новых тюрем (1589), и Маркантонио Барбаро, опытного архитектора, друга Палладио и, главное, влиятельного сенатора, проведитора Арсенала между 1583 и 1585 годами.

Просторный цех шириной 21 метр, разделенный на три нефа 84 колоннами, был развернут на 316 метров в длину вдоль Рио-делла-Тана, чтобы обеспечить производство длинных тросов. Внутренняя высота здания, включая стропила, составляла около 9,7 метра. Кроме того, Кордерия имела отдельный вход, независимый от остальной части Арсенала. Здесь работали cordaroli и filacanevi – производители канатов, тросов и шпагатов из конопли (деятельность, разрешенная только венецианцам, поскольку республика обладала монополией на коноплю). Visdomini alla Tana, три магистрата, избранных Большим советом, контролировали, чтобы корабельные канаты были скручены ровно из 1098 конопляных нитей. Кроме того, они следили за хранением запаса веревок и за тем, чтобы ни один работник не продавал ничего частным лицам без предварительного получения лицензии.

Тинторетто. Портрет Маркантонио Барбаро. XVI век

Производство включало первоначальное чесание конопли, которая поступала в спрессованном виде в тюках. Ее нужно было очистить от примесей, прочесать, обработать маслом, чтобы подготовить для прядения. Затем из пеньки пряли нити, которые шли на канаты, мешки, брезент, парусину. Тонкие пряди собирали на катушках, затем колесное устройство в торце здания скручивало пряди в тросы. Каретка, утяжеленная большими валунами для оптимального натяжения, регулировала продвижение каната, проложенного по эстакадам. Для получения тросов большего размера, например, для удерживания якорей, операцию повторяли, переплетая все более толстые тросы в большем количестве.

Сырье имело большую ценность, и отходов не оставляли: при необходимости рабочие через отверстия вытягивали канат наружу на нужную длину и только затем отрезали (небольшие обрезки шли на конопаченье корпусов). Эти отверстия в торцевой стене сохранились до сих пор, их легко обнаружить – снаружи они украшены огромными белокаменными маскаронами, через широко раскрытый рот которых проходила веревка. Кордерия производила канаты любой толщины и требуемого предназначения: швартовы, ванты для крепления мачт к корпусам, фалы для подъема парусов и шкоты для управления ими.

Судьба Кордерии повторила судьбу Арсенала и, в целом, судьбу Венеции. Когда Венецианская республика перестала существовать, сначала французы, а затем австрийцы наложили руку на ее оборудование. Со временем Кордерия была заброшена, большое здание, превращенное в склад, было разделено перегородками, убившими его перспективу. В таком состоянии оно оставалось до 1980 года, когда было выбрано в качестве площадки проведения 1-й Международной архитектурной биеннале. В 1983 году последовала тщательная реставрация, которая вернула зданию его первоначальную структуру, раз в два года нарушаемую современным искусством.

Сначала в 1487 году португалец Бартоломеу Диаш в поисках Индии обогнул южную оконечность Африки и открыл мыс Доброй Надежды, а 21 мая 1498 года Васко да Гама, проложил новый морской путь в Индию «в поисках христиан и специй». Это событие создало для венецианцев больше проблем, чем открытие Христофором Колумбом Нового Света. Легко понять почему: Колумба интересовали золото и серебро, торговля которыми относительно мало касалась венецианцев. А вот португальцы получили доступ к рынку специй по конкурентоспособным ценам, покупая их почти в три раза дешевле, чем венецианцы. В Индии португальцы покупали центнер перца по 3 дуката и продавали его в Лиссабоне по 16 дукатов, в то время как венецианцы, покупавшие перец у арабов, просили за него 80 дукатов. Так рухнула вековая монополия Венеции. Флорентийский купец Гвидо Детти в 1499 году так описал открытие Васко да Гамой «маршрута специй»: «Венецианцы, когда они потеряют торговлю с Левантом, должны будут вернуться к рыбной ловле, потому что по этому пути пряности будут поступать по цене, которую они не могут взимать. Король Португалии заставил под страхом смертной казни и конфискации имущества хранить в тайне все навигационные карты, которые указывают на побережье [специй], так что никто не знает ни их маршрута, ни способа плавания в этих местах».

История больших рыночных галер, которые два столетия монопольно ходили по торговым маршрутам под флагом Святого Марка, перевозя товары из Леванта, быстро приближалась к своему естественному концу. Португальские, английские и голландские купцы теперь ходили за восточными товарами напрямую, не прибегая к коммерческому посредничеству Светлейшей. Новые галеоны, большие и хорошо защищенные, большей грузоподъемности и лучше вооруженные, очень отличались от тех судов, что использовались двумя веками раньше. Квадратные паруса позволяли им плавать при любом ветре, не прибегая к помощи весел. Это было главным преимуществом флота XVI века. Венецианцы не отреагировали на новый статус-кво в международной морской торговле, который потребовал бы быстрой модернизации их торгового флота и приспособления к новым потребностям рынка. Венецианское государство решило преобразовать транспортные корабли в военные. Выбор, продиктованный главным образом ожиданием долгих изнурительных войн с турками. Война Камбрейской лиги и поражение в битве при Аньяделло в 1509 году еще больше задержали назревшие изменения.

Одновременно появление на сцене агрессивной Османской империи представляло серьезную угрозу самому существованию венецианских колоний на Востоке. На Средиземном море началась упорная борьба на море между Востоком и Западом, которая продолжалась много веков и повлекла за собой множество последствий.

В середине XV века пал Константинополь (1453). Турки-османы заявили о себе как о мощной и агрессивной новой силе. Турки в кровавых битвах отобрали у Венеции острова Крит и Кипр, ряд крепостей на море (Негропонте). Но Венеция не думала сокращать торговлю с Константинополем, теперь уже турецким. Двор султана охотно покупает услуги и товары венецианцев: лампы, очки, часы – даже в период войн.

В конце XV века окрепшая Османская империя перекрыла торговые пути из Европы в Китай и Индию. Купцы, веками привыкшие к богатым предложениям на венецианском рынке, были вынуждены довольствоваться небольшим ассортиментом доступных товаров и в конце концов ушли искать другие рынки. Венецианское государство, чтобы предотвратить крах торговли, было вынуждено выдавать транспортные лицензии иностранным перевозчикам. Это только на время замедлило назревающий кризис, но не предотвратило потерю венецианцами важной доли рынка в пользу североевропейских стран. Конец системы mude произошел, можно сказать, в результате естественной смерти после того, как она успешно проработала более двухсот лет. Последние аукционы были проведены в 1534 году. Завоевание турками Константинополя в 1453 году фактически положило конец Восточной Римской империи. Вскоре конвои, ведущие во Фландрию и в Эг-Морт в Провансе, были отменены; венецианских купцов больше привлекали ближние и богатые ближневосточные торговые центры, особенно Дамаск и Александрия Египетская. Но изменения в судостроительных технологиях не означали конца венецианской морской торговли. Пусть медленно, но Венеция восстанавливалась. Не имея возможности плавать на атлантических маршрутах, где господствовали португальцы и испанцы, она вернулась в Восточное Средиземноморье: Сирию, Египет, Кандию, Кипр. В этот момент удача пришла на помощь Светлейшей: португальцы, высокомерные и не очень дипломатичные, нажили врагов среди индийских поставщиков, и те предпочли вернуться к торговле через древние караванные пути с венецианскими купцами. Восстановление сухопутных караванных путей стало возможным и потому, что пряности, в основном гвоздика, корица, мускатный орех и перец, перевозились морем во влажных трюмах галеонов. Во время плавания, длившегося более четырех месяцев, они теряли свой аромат, чего удавалось избежать, когда их ввозили караваном за 15–20 дней из Сирии или Египта.

Пока позволяла судьба, Венеция была центром мира. Город сохранял этот почетный статус столетиями, предшествовавшими открытию Америки. Когда через Атлантику в порты Иберийского полуострова пошли галеоны, груженные богатствами Нового Света, Венеция стала первой жертвой изменения мирового порядка. Это была медленная агония на фоне торговой революции, начавшейся после путешествия Колумба. Открытие Америки и следом – маршрутов через Атлантику, которые принесли новые товары в Европу, а также обогащение благодаря американскому золоту соперников Венеции – Испании и Португалии – вынудили приостановить плавания по общественной инициативе в 1520-х годах. Венеция пала, во-первых, потому что была окружена; во-вторых, потому что привыкла вести войны одновременно на нескольких фронтах, и в-третьих, потому что не могла поодиночке выдержать конкуренцию со стороны нарождающихся заокеанских колониальных держав: испанцев, голландцев и британцев. Венецианская модель торговли стала неустойчивой и анахроничной, и подавляющая сила истории уничтожила ее.

Когда можно было подкупить, Венеция платила, когда можно было обмануть – обманывала, когда приходилось уступать – прогибалась. Там, где военная сила терпела неудачу, Венеция прибегала к дипломатии и шпионажу. Она терпеливо и умело плела эти сети, ее послы и купцы собирали информацию по всему миру, ее флот поддерживал «морской статус-кво».

Болезненность процесса медленного, но неумолимого упадка могущества Венеции смягчали лишь огромные богатства Востока, которые Республика Сан-Марко смогла накопить в лагуне. Все благосостояние венецианцев основывалось на контроле над морскими коммуникациями и на потоке товаров с Востока. Поэтому республика изо всех сил стремилась не ссориться с турками, закрывала глаза на нередкие захваты берберийскими пиратами, вассальными Стамбулу, своих кораблей, на то, что турки систематически грабили одну за другой стратегически важные для Венеции территории, несмотря на «выкуп», который городу пришлось платить османам за Кипр, свою самую дальнюю и драгоценную колонию, «подарок» Светлейшей от Катерины Корнаро.

Османская империя, напротив, наращивала силы, не проиграв ни одного значительного морского сражения за предыдущие сто лет. Ее армии уже завоевали остатки восточной половины Римской империи, включая «Новый Рим» – Константинополь. И каждая новая экспансия султаната означала неизбежное столкновение с Серениссимой.

Борьба Венеции с ее извечным врагом длилась почти четыре столетия, периодически вспыхивая и стихая, и завершилась лишь во втором десятилетии XVIII века – с потерей Венецией в последней турецко-венецианской войне Мореи (нынешнего Пелопоннеса) между 1714 и 1718 годами. К тому времени силы противников иссякли, и местное греческое население стало тяготиться властью обеих сторон.

Португальский марран[17], носивший в Европе имя Жоао Мигеш, Наси был враждебен Венеции, впрочем, взаимно. Он происходил из семьи испанских conversos – «новых христиан». Его отец рано умер, и Наси вырос в семье своей тетки Грасии Мендес Наси, одной из самых богатых женщин Европы. Семейство Наси было известно не только своим банком с агентами по всему миру или успешной торговлей перцем, зерном и тканями. Оно организовывало пути бегства сотен марранов из габсбургской Испании и Португалии, где их как еретиков преследовала инквизиция. Путь самого Наси в Османскую империю, к подножию султанского трона, лежал через Венецию.

В Венеции Совет Десяти дал семейству Наси охранную грамоту: лицензию на создание торговой компании, что было небывалым делом для иностранцев. В 1549 году Наси попросил у ее властей остров для переселения евреев-беженцев, но получил отказ. Между тем его тетка Грасия в ходе семейной тяжбы была заключена в тюрьму, и ее имущество было конфисковано правительством Светлейшей. Наси попросил заступничества у султана, расписав ему преимущества переселения еврейских семей на территорию Османской империи. Сулейман Великолепный, правивший тогда империей, добился освобождения Наси и его родственников из-под ареста, возвращения их имущества ценой 100 тысяч золотых дукатов, внесенных в венецианскую казну, и отъезда в Константинополь. Но Наси сенат запретил въезд на территорию Венеции, включая ее средиземноморские владения, под страхом повешения между двумя колоннами на площади Сан-Марко.

В Стамбуле Наси отказался от своего христианского имени, сделал обрезание и снова взял еврейское имя Иосиф. Со временем он стал фаворитом сына султана Селима. Когда Селим в ходе внутрисемейной резни в 1566 году захватил трон своего покойного отца, за услуги он наградил Наси титулом герцога Наксосского.

В сентябре 1569 года внезапно вспыхнул большой пожар на верфях в венецианском Арсенале. Пороховой склад флота взлетел на воздух, огонь спалил четыре строящиеся галеры, но поползла молва, что погиб весь венецианский флот. Получив это известие, Наси – при поддержке другого фаворита султана, Лалы Мустафы, и вопреки желанию великого визиря Мехмеда Соколлу, самого могущественного человека при дворе,– убедил султана идти на Кипр, упирая на то, что военно-морская мощь владевшей островом Венеции сгорела в огне.

В самой Венеции в пожаре в Арсенале обвинили Наси. И хотя прямых доказательств его причастности к поджогу не было, все венецианские евреи оказались под подозрением в связи с врагом города: известно было, что в Гетто Наси уважали и вообще поддерживали связь с евреями Османской империи. Сенатор Гримани даже предложил изгнать их из государства как предателей Венеции. Евреи, утверждал он, были виной пожара в Арсенале и нехватки зерна в городе с целью усилить надежды турок на победу (иначе говоря, распространяли провокационные слухи). Выдвигал он и другие обвинения: что евреи разоряли патрицианские семьи и развращали молодежь, поощряя ее к излишествам. 18 декабря 1571 года было вынесено постановление: изгнать всех евреев без права на возвращение; им было разрешено оставаться в Венеции до февраля 1573 года. Однако через несколько дней вмешались судебные власти, указ был заменен взиманием с евреев дополнительных налогов. После 1573 года, когда закончилась война с турками, сенат навсегда отказался от мысли изгнать евреев из Венеции.

Возвращаясь к Селиму Пьянице, стоит вспомнить, какое описание ему дал венецианский посол в Константинополе, байло[18] Андреа Бадоэр в 1573 году:

Впрочем, существует версия, что «пьяницей» султана прозвали за разрешение торговли вином, проверенный способ пополнения казны. Право на сбор пошлин с вин, ввозимых в Турцию через Черное море, Селим даровал Наси. Иосиф получил монополию на торговлю вином во всей Османской империи. Лучшие вина он подносил султану. Так что, строго говоря, по сегодняшним меркам Селим не был пьяницей, но пал жертвой венецианского антипиара. Он стал первым султаном в череде османских правителей, отказавшимся от личного участия в походах по завоеванию новых земель. Но от войны как способа расширения территорий он, конечно же, не отказался. Великий визирь Мехмед Соколлу внушал Селиму, что как защитнице ислама от натиска христиан империи следует поддержать восстание морисков – мавров Гранады против короля Испании Филиппа II. Однако Селим не хотел помогать единоверцам.

Неизвестный художник. Сражение при Лепанто. XVI век

Султан Селим II Пьяница

Его манил Кипр, остров, богатый хлопком и сахаром. Однако тот все еще находился во власти Венеции. А в отношениях между Османской империей и Венецией тогда еще действовал мирный договор. Нужен был casus belli. В 1569 году Селим II созвал военный совет и, преодолев сопротивление главного визиря, отправил турецкого посла в Венецию. Ультиматум дожу османский посланник привез 28 марта 1570 года. Селим требовал добровольной уступки острова:

Мы просим вас о Кипре, который вы должны отдать нам полюбовно или силой. И постарайтесь не раздражать наш страшный меч, ибо мы будем вести самую жестокую войну со всех сторон; не надейтесь на ваше богатство, потому что мы позаботимся о том, чтобы оно выскользнуло из ваших рук, как поток…

Но венецианский сенат, сочтя ультиматум вызывающим, а подчинение ему без боя неприличным, ответил категорическим отказом:

Справедливость даст нам меч, чтобы защитить наши права, и Бог, я знаю, окажет небесную помощь, чтобы противостоять разумом и силой вашему несправедливому насилию.

Так называемая кипрская война стала единственной официально объявленной войной между Турцией и Венецией. 1 июля 1570 года 56-тысячная турецкая армия, которую визирь Соколлу надеялся направить на помощь маврам, вместо этого высадилась на Кипре. К концу XVI века Османская империя находилась на пике своего могущества и не имела равных по силе врагов на море. Ее амбиции подкреплялись огромной, хорошо подготовленной армией и военно-морским флотом.

Противостоящие ей христианские государства не помышляли ни о какой коалиции, а напротив, выясняли отношения между собой. Священная Римская империя была горстью мелких германских государств. Испания осваивала свежеоткрытый Новый Свет, и корабли, груженные золотом и серебром, волновали ее больше, чем старые дрязги в Средиземноморье. Венецианская республика, чье благосостояние обеспечивали богатые колонии в Средиземноморье и торговля с Востоком, старалась не нарушать мирного договора с турками, терпя нападения их подопечных – алжирских и тунисских пиратов.

Ни против других, ни против турок нет войны из-за религии, ни даже из-за естественных причин; тем не менее против турок идет война, потому что они ведут себя против нас как враги, замышляют, угрожают нам, грабят нас со всем вероломством, когда только могут. Таким образом, у нас всегда есть веская причина для войны с турками. По отношению к ним мы не должны нарушать своего слова или нападать на них, если они остаются спокойными и мирными, не замышляя против нас; конечно, нет! Но когда турки так себя ведут? Молчите, богословы, о предметах, которые вас не касаются!

АЛЬБЕРИКО ДЖЕНТИЛИ, юрист XVI века

Высадка османской армии на остров началась 1 июля 1570 года. Турецкие войска направились вглубь острова к столице Никосия, которая имела и мощные укрепления, и большой гарнизон, и захватили ее всего за два месяца после начала осады. Турки сразу вырезали всех ее защитников и мирное население: за один день было убито 20 тысяч человек. Кирения – мощная крепость на северной части острова, устрашенная зверствами, сдалась без боя, хотя имела приказ из Венеции биться до последнего. Ее жителей турки не тронули.

Проблемой для Венеции стало отношение к ее правлению населения острова. Неподъемное налогообложение местного православного греческого населения католиками-венецианцами вызывало сильный протест, так что симпатии местных жителей были на стороне османов.

Основную часть населения острова составляли греческие крестьяне, принадлежавшие к православной церкви. По некоторым оценкам, на острове было около 50 тысяч рабов, которые были готовы присоединиться к туркам. Султан Селим в фирмане (указе) поручил бею соседнего санджака сделать все от него зависящее, чтобы завоевать расположение населения, добавив торжественное обещание, что в случае захвата острова жителям не будут докучать и их собственность будут уважать. Такова была формулировка, в данном случае неукоснительно выполненная, которая давно предшествовала актам турецкой экспансии.

Когда в 1570 году на острове высадились войска с Лала Мустафой, соперником визиря Соколлу и фаворитом Селима, командовавшим сухопутной армией, и Пиале-пашой, командовавшим флотом, венецианцы всерьез озаботились перспективой греческого восстания, признаки которого уже наблюдались в одном из районов острова. Стремясь предотвратить выступление, они захватили врасплох и казнили четыреста греков. Вступив на остров, османы особенно снисходительно обошлись с населением этого района и освободили его на оговоренный срок от уплаты налогов. В последовавших военных действиях греческие крестьяне не изъявили желания сражаться против своих латинских хозяев, предпочитая помогать туркам продовольствием и информацией о положении дел на острове. Многие из греков, сначала укрывшихся в горах, вернулись и выразили покорность завоевателям.

Османские войска высадились на остров со стороны Южной Турции, не встречая сопротивления. Их главной задачей был захват двух венецианских крепостей – Никосии и Фамагусты. Дождавшись подкреплений из Северной Африки и Анатолии, они двинулись на Никосию силой примерно в пятьдесят тысяч человек. Венецианцы, подготовившиеся к неизбежному турецкому вторжению, заранее вызвали опытных военных инженеров, чтобы модернизировать фортификационные сооружения. Однако оборона Никосии осуществлялась некомпетентным командиром, и крепость сдалась туркам через шесть недель. Остатки гарнизона города были перебиты, а последовавшее разграбление города, где, как утверждалось, было столько же церквей, сколько дней в году, сравнивалось с разграблением Константинополя. Кафедральный собор перестроили в мечеть. Юношей и девушек захватили для продажи в рабство. Их погрузили на галеон, который должен был отплыть в Константинополь. Но случилось непредвиденное.

Согласно легенде, вместе со многими другими пленницами на судне была девушка-христианка, которая подожгла запасы пороха, взорвав себя, остальных пленников и врагов. Легенда активно поддерживается на Кипре и в Венеции, совпадая во всех деталях. Разница венецианской и кипрской версий в личности героини. По венецианской версии она происходила из венецианской семьи и носила имя Беллисандры Маравильи, по кипрской версии, девушка была из семьи греков-киприотов и носила имя Арнальды Рохас или Марии Синклитики. Такие женщины действительно существовали, но нет доказательств того, что они находились на этом судне.

Захватив столицу Кипра, Никосию, османы отрубили голову Николо Дандоло, возглавлявшему ее оборону, и отправили с местным крестьянином письмо капитан-генералу Фамагусты Маркантонио Брагадину, сообщая, что Никосия пала, а ее защитники были «все разрублены на куски», и предлагая капитулировать, «чтобы мы могли отправлять вас на наших кораблях туда, куда вы хотите отправиться в земли христиан, иначе вы можете быть уверены, что мы убьем вас всех, как взрослых, так и детей».

Фамагуста с ее древней цитаделью крестоносцев была последним владением венецианцев на Кипре, еще не захваченным турками. Предложение о сдаче Брагадин отверг, хотя все понимали, что без помощи извне город обречен на смерть. К началу осады в распоряжении командира было около 8500 человек и 90 пушек. Силы противника насчитывали, по разным оценкам, от 80 000 до 200 000 человек и от 74 до 145 пушек. Начались 11 месяцев блокады и непрерывных обстрелов.

Высадка на Кипр османских войск и осада Никосии. Миниатюра из книги «Путешествия и приключения Карло Магги». 1578

Единственный раз помощь прорвалась к Фамагусте зимой 1571 года – 20 галер проведитора Крита Марко Кверини привезли защитникам крепости продовольствие, порох и надежду. Дерзкая акция по прорыву блокады означала, что при наличии политической воли и при опытном командире венецианцы могли бы отстоять остров с помощью своего военного флота. Но больше помощи Фамагуста не дождалась, продовольствие закончилось. Один из защитников цитадели позже писал в своих мемуарах: «Мы вынуждены были есть кошек, собак, лошадей, ослов, мышей и других “грязных” животных, чтобы отстоять Фамагусту, ожидая, что помощь придет с часу на час и наступит день освобождения, но он так и не наступил».

К середине июля, на одиннадцатый месяц осады, силы защитников крепости сократились до пятисот человек, обессилевших от постоянного пребывания на позициях. Большая часть греческих ополченцев погибла. Иссякли запасы пороха. Из еды оставалось немного муки и бобов. 20 июля старейшины городского населения обратились с петицией к командирам. Помимо Брагадина, оборону Фамагусты возглавляли Лоренцо Тьеполо, капитан Пафоса и генерал Асторре Бальони, последний губернатор венецианского Кипра. От имени жителей Фамагусты старейшины просили сдать город на почетных условиях, сохранив жизнь женщинам и детям, так как сил для его обороны уже не осталось, а помощи ждать было неоткуда. 1 августа крепость подняла белый флаг.

В обмен на сдачу города османский командующий милостиво согласился с тем, что все выжившие защитники города могут выйти под своим флагом, и гарантировал им безопасную эвакуацию на Крит. Жителям разрешалось уехать или остаться по желанию. Подготовка к эвакуации проходила гладко, жители и защитники грузились на суда. Оставалось символически и в торжественной обстановке передать ключи от города.

Великий визирь Османской империи Лала Мустафа-паша

На церемонии капитуляции 5 августа османский военачальник Лала Мустафа от обещаний «на честном слове» расчетливо отказался. То ли вспомнил о погибшем при осаде сыне, то ли о 50 тысячах своих солдат, положенных под стенами крепости, то ли с самого начала договоренность о почетной сдаче была фарсом. Он обвинил Брагадина в гибели своих людей. Венецианского военачальника схватили, отрезали ему уши и вырвали ноздри. Асторре Бальони, который упрекнул османского командующего в несоблюдении соглашения о капитуляции, Мустафа приказал убить. Началась резня, итогом которой стали 350 голов христиан у шатра паши. «…Они не оставили никого живым, кого нашли в лагере. Это случилось в одно мгновение». Греков, жителей Фамагусты, Мустафа пощадил, поскольку османам не нужны были пустые колонии. Им были нужны граждане, которых можно обложить налогом.

Через две недели, 17 августа 1571 года, после пыток и издевательств Брагадин принял мученическую смерть: с него содрали живьем кожу на глазах оставшихся в живых и ставших пленниками жителей и защитников Фамагусты. Затем четвертованное тело бывшего военачальника было выставлено в качестве военного трофея, а из его кожи сделали чучело и набили соломой. В таком виде верхом на осле останки казненного возили по улицам Фамагусты. Головы казненных военачальников и кожу Брагадина Лала Мустафа-паша повез в Константинополь в подарок султану.

Паоло Веронезе. Портрет проведитора Агостино Барбариго. 1571 год

Правым крылом турок командовал Мехмед Сирокко, паша Александрийский; левым – пират Улуч Али, итальянский ренегат, центром командовал сам Али. На левом фланге турецкие галеры, чьи капитаны хорошо знали все мели побережья, решили обойти венецианцев и обрушиться на них с тыла. Но их встретили два галеаса под командованием братьев Амброджо и Антонио Брагадин. Племянники героического капитан-генерала Фамагусты поквитались с османами ураганным огнем своих орудий. В критический момент боя Мехмед Сирокко задумал частью кораблей обойти Агостино Барбариго, но тот развернул строй против часовой стрелки, оттесняя турецкую эскадру к прибрежному мелководью. Мехмед Сирокко атаковал, янычары хлынули на палубу венецианского флагмана, однако Барбариго лично повел в атаку своих бойцов и сумел выбить неприятеля со своего судна. В критический момент боя рабы-христиане на османских судах перебили надсмотрщиков и ударили в спину туркам. В пылу боя командующий поднял забрало своего шлема, чтобы бойцы лучше слышали его команды. Метко пущенная каким-то турецким бойцом стрела поразила Агостино Барбариго в левый глаз. Адмирал был еще жив, но говорить мог с трудом. Офицеры отнесли его в нижние помещения галеры – железный Барбариго дотерпел до известия о победе и только тогда испустил дух.

Постепенно сопротивление турок начало ослабевать, их строй пришел в беспорядок. Эскадра Мехмеда Сирокко была разбита, сам он, тяжело раненный, был взят в плен, но попросил противников пристрелить его, каковая милость и была ему оказана. Экипажи некоторых османских галер пытались спастись на берегу, но христиане в ходе короткого боя частично уничтожили, частично пленили противника.

Тем временем в центре сцепились «Реал» дона Хуана и «Султана» Али-паши. Оба командующих захотели решить исход боя в очном противостоянии и шли прямо друг на друга под гул орудий, треск корабельного дерева и крики бойцов:

В конце концов Али-паша был убит – скорее всего, одним из аркебузиров с венецианских галер. Его голову подняли на длинную пику, что вызвало панику среди турецких матросов. Центр турок стал поддаваться и отходить.

Баланс битвы ужасен. От 20 до 30 тысяч турок были убиты, плюс 3486 пленных и 15 тысяч освобожденных христианских рабов; на стороне Лиги – 7500 убитых, из них – 4700 венецианцев и 20 тысяч раненых. Турки потеряли двух адмиралов – Мехмеда Сирокко и самого Али-пашу. Агостино Барбариго, командующий левым крылом союзного флота, был убит стрелой. Весть о победе пришла в Венецию морем. 17 октября галера Онфре Джустиниана с подходящим случаю названием L’Angelo de Venetia, волоча за собой флаги вражеского флота и стреляя холостыми из всей артиллерии, вошла в порт Венеции, где в молчаливом ожидании собралась большая толпа.

Алонсо Санчес Коэльо. Портрет дона Хуана Австрийского. 1566 год

В Сан-Марко прошла благодарственная месса; все здания города были освещены изнутри свечами и факелами снаружи. Главный портал Арсенала расширили и украсили фигурой льва святого Марка (с соответствующей надписью) и двумя крылатыми изображениями Победы. Через год или два фронтон увенчали и статуей святой Джустины, в день которой была выиграна битва, и с 1572 года до самого падения республики в 1797 году в этот день – 7 октября – ежегодно совершалось торжество: процессия, в которой участвовали дож и синьория, шествовала в церковь этой святой, принесшей им удачу. Были выставлены знамена, захваченные у турок.

Надгробные памятники Брагадину и Веньеру (ставшему дожем) можно увидеть в церкви Санти-Джованни-э-Паоло в Венеции. Их и других героев, сражавшихся при Лепанто, до сих пор вспоминают в торжественных церемониях на их венецианской родине.

Весть о победе дошла до Рима через двадцать три дня. 22-го известие достигло Рима и Пия V, который с большим беспокойством ожидал исхода битвы. Папа, монах-доминиканец, читал молитвы на протяжении всей битвы и приписал победу заступничеству Пресвятой Богородицы. Так возник праздник Мадонны дель Росарио (который сначала назывался праздником Мадонны делла Виттория) –7 октября.

Пий V на волне эйфории обратился к шаху Персии, королю Эфиопии и владыке Аравии, убеждая их нанести Османской империи смертельный удар и освободить Святую землю. Однако папа римский умер 1 мая следующего года, и, пока Венеция строила новые суда и чинила поврежденные, Испания, отягощенная серьезными финансовыми проблемами, начала тормозить новые военные действия против Османской империи. Действия союзников начали раздражать Венецианскую республику. Турки уже в августе спустили на воду мощный новый флот, корабли Лиги простояли подходящий период для навигации в портах. Испания хотела, чтобы ее действия были направлены на Магриб, чтобы расширить свои владения, Венеция предпочла бы ударить по туркам в своих исторических владениях. На пике этих разногласий 7 марта 1573 года Венеция подписала с турками сепаратный мир, что привело в ярость нового папу Григория XIII и положило конец Священной лиге.

В Морском музея Мадрида есть зал, посвященный битве при Лепанто. Это понятно: крупнейшее сражение галерных флотов в истории. В экспозиции много посредственной батальной живописи, где все в пороховом дыму, пушки стреляют, мечи сверкают, вода кипит, весла трещат. Али-паша лишается головы, дон Хуан Австрийский оттопыривает губу. В витринах лежат проржавевшие шлемы и залитые морской водой донесения. Все как надо, все масштабно, но чего-то не хватает.

А не хватает союзников, венецианцев. Их тут нет совсем никого. Ни яростного старика адмирала Себастьяна Веньера, через семь лет после битвы в 81 год ставшего дожем Светлейшей. Ни капитанов братьев Антонио и Амброджо Брагадинов, в бою отомстивших туркам за мученичество Маркантонио Брагадина, губернатора Фамагусты, ни Франческо Дуодо и его артиллеристов, ни мощи венецианского Арсенала, ни знамени со львом святого Марка. Будто и не было их.

Когда Кипр попал в руки турок в 1571 году и начались переговоры с Испанией и Святым престолом об образовании Священной лиги против турок, Бадоэр был в числе тех, кто в венецианском сенате самым решительным образом выступал против присоединения республики к Лиге: он и его партия были озабочены ролью гегемона, которую Испания играла в этом альянсе.

Бадоэр предвидел, что интересы членов Лиги войдут в противоречие с венецианскими интересами в Леванте, и его пессимистические прогнозы подтвердились. Парализованная торговля и истощенные финансы заставили партию Бадоэра лоббировать сепаратный мир с турками. Через константинопольского байло Маркантонио Барбаро были начаты тайные переговоры, и на заключительном этапе их вел Бадоэр.

Условия, которых он добился от турецкого правительства, считались во всей Европе весьма невыгодными и даже позорными. Оппозиция в венецианском сенате и очень значительная часть населения сочли договор пагубным не только для венецианского престижа, но и для будущего республики в Средиземноморье. Но договор, заключенный в марте 1573 года, принес республике самое важное в то время – тридцать лет мира с Османской империей и гарантии торговли в Леванте.

Селим II заключил от своего имени и от имени своих преемников тридцатилетнее перемирие, гарантировал абсолютную свободу торговли венецианскими товарами на территории своей империи; он обязался уважать владения республики на Адриатике и в Греции и дал право венецианским купцам покупать специи и другие товары в Александрии и Дамаске. Турки также обязались защищать венецианцев от испанских набегов (!).

Взамен Венеция должна была выплатить 300 тысяч цехинов[22] в возмещение военного ущерба, отказалась от каких-либо прав на Кипр, вернула крепости, занятые во время войны в Далмации, и признала в своих владениях полную свободу турецкой торговли. Ее дань за Закинф и Кефалонию увеличилась с 500 до 1500 золотых в год.

Штандарт Священной лиги

Подписание мира вызвало бурю возмущения в Испании, в Мадриде считали, что Венеция предательски сдала все результаты победы у Лепанто, при этом сами испанцы воевать с турками больше не хотели. Селим II Пьяница ненадолго пережил Пия V – 13 декабря он скончался в гареме дворца Топкапы, поскользнувшись на мокром полу хаммама.

Этот мир, который дож Леонардо Дона определил как вероломный и обманчивый, вызвал ироническое насмешливое замечание Вольтера, который писал, что турки, казалось, выиграли битву при Лепанто.

Селим II оставил трон своему сыну Мураду III, который возобновил мир с Венецией в августе 1575 года – вплоть до войны в Кандии. Венеция больше не являлась морской и торговой державой, и главное – экономическая ось мира больше не проходила через Средиземное море: пряности, сахар, красители, ткани, пшеница больше не обогащали венецианскую казну.

Если последовательно проследить даты венецианско-османских конфликтов, можно заметить, что ритм их повторения очень регулярен: 26 лет, 24 года, 37 лет, 30 лет соответственно разделяют пять войн XVI века; как будто между одной фазой войны и другой необходимо было оставить определенный промежуток времени, сделать передышку, которая позволит залечить раны, восстановиться, начать военные и дипломатические приготовления, прежде чем снова броситься в бой. Этот ритм также является ритмом обновления поколений: каждый султан вел свою войну против венецианцев, каждый султан шел по стопам своего отца.

Войны между Венецией и турками – от взятия Константинополя до Кандийской войны – истощили соперников экономически, но политически они только укрепились в своем национальном самосознании. И если говорить о битве при Лепанто, пусть порою кажется, что следы великой победы стерлись напрочь – это не так. В алтаре Иеронимитской капеллы монастыря Санта-Мария-де-Гуадалупе близ испанского Касереса все еще висит трофей – кормовой фонарь турецкого флагмана «Султана».

И главное – в битве выжил лейтенант неаполитанской морской пехоты Мигель де Сервантес, за что, конечно, спасибо и святой Джустине, и Деве Гваделупской.

В церкви Санта-Мария-Формоза хранится икона Богородицы «Утешение», или Лепантской византийского письма, которая находилась на судне адмирала Веньера во время битвы при Лепанто. Принадлежит кисти греческого иконописца Николая Сафуриса (начало XVI века) и особенно почитаема в Венеции.

Базилика Святых Иоанна и Павла (Санти-Джованни-э-Паоло) считается главным пантеоном Венеции, здесь похоронено множество венецианских дожей и других важных персон. Гробница дожа Себастьяна Веньера находится в левом торце базилики. В правом нефе расположено надгробие Маркантонио Брагадина. Голову и содранную с казненного военачальника кожу турки отправили в Константинополь в подарок султану. Около 1575 года кожа была похищена веронцем Джироламо Полидоро и привезена в Венецию. 18 мая 1596 года останки Маркантонио Брагадина были перезахоронены в церкви Санти-Джованни-э-Паоло в свинцовом гробу в нише позади урны.

В это время верфи занимали 46 гектаров, или шестую часть всего города. Ежедневно в Арсенале были заняты 1500–2000 рабочих, максимум 4500–5000 человек, т.е. от 2 до 5 % населения, насчитывавшего тогда 100 тысяч человек (вдвое больше сегодняшнего). Рабочие-арсеналотти, как их называли, составляли отдельную общину в городе, рабочий день которой регулировался главным колоколом колокольни Сан-Марко, называемым Марангон (marangon — «плотник»). Они считались элитой венецианских ремесленников и имели множество привилегий, реальных и почетных: например, возможность грести на «Бучинторо» во время официальных праздников Светлейшей, стоять в почетном карауле на выборах дожа и получать бесплатное или недорогое жилье по всей территории вокруг стен венецианской верфи. На них также были возложены функции пожарных: на специально сконструированных лодках с насосами в 1574 и 1577 годах они спасли Дворец дожей от пожаров. Они же должны были колоть лед в замерзшей лагуне, если он препятствовал проходу кораблей.

Каналетто. Вид входа в Арсенал в Венеции. 1732 год

Постепенно Арсенал стал базой для кораблей республики, оружейным заводом и складом оружия, морского оборудования, а также первоклассной верфью, где первые методы массового производства были внедрены за многие столетия до наступления индустриальной эпохи. Все это описал Данте Алигьери[23] (1265–1321) в «Божественной комедии» в знаменитых трехстишиях «Ада» (XXI, 7–15):

Quale nell’arzanà de’ VinizianiBolle l’inverno* la tenace pecePer ripalmar i lor legni non sani,Che navicar non ponno, e in quella veceChi fa suo legno nuovo, e chi ristoppaLe coste a quel che più viaggi fece:Chi ribatte da proda e chi da poppa,Altri fan remi, ed altri volgen sarte,Chi terzeruolo et artimon[24] rintoppa.И как в венецианском арсеналеКипит зимой тягучая смола,Чтоб мазать струги, те, что обветшали,И все справляют зимние дела:Тот ладит весла, этот забиваетЩель в кузове, которая текла;Кто чинит нос, а кто корму клепает;Кто трудится, чтоб сделать новый струг;Кто снасти вьет, кто паруса латает[25].

Данте дает очень точное описание работы Арсенала. Только в зимнее время года, когда море, течения и сильные ветра затрудняли мореходство, суда можно было тянуть посуху на стапеля, в скверо[26] (squero) для ремонтно-восстановительных работ до весны, когда начиналась интенсивная деятельность, как военная, так и коммерческая.

Начиная с XII века вся частная судостроительная деятельность по постройке крупных судов по воле государства была сведена на единую строительную площадку – Арсенал, где трудились лучшие рабочие и собирали отборный высококачественный материал, необходимый для строительства кораблей и обслуживания флота. Все это было организовано и работало как высокоэффективная сборочная линия: мачты, паруса, веревки, весла, руль, бортовое вооружение и все остальное, вплоть до сухарей, необходимых для питания экипажа. Такой производственный цикл в одном только мае 1571 года позволил спустить на воду 25 кораблей, полностью готовых к выходу в море.

В конфликте с Генуей, приведшем к войне при Кьодже, Венеция спаслась именно благодаря невероятной способности к восстановлению флота, предоставленной ее Арсеналом, который смог в очень короткое время контратаковать. Фактически уже в это время на крупной верфи постоянно находилось не менее пятидесяти корабельных корпусов, всегда готовых к немедленному оснащению и вооружению.

Гостя Венеции, короля Франции Генриха III Валуа однажды рано утром проводили в Арсенал и показали киль заложенного судна. Вечером того же дня готовый корабль уже был спущен со стапеля,– полностью оснащенный, вооруженный и обеспеченный провиантом. Демонстрация технических возможностей Венеции была не простым бахвальством – республика собиралась просить у Франции военную помощь в связи с начавшейся войной с Турцией. Во Дворце дожей есть картина Андреа Микели (Вичентино) – он изобразил приезд будущего французского короля в Светлейшую.

Генрих, сын Екатерины Медичи и брат «королевы Марго», был щеголь и декадент, введший моду на двойные серьги с большими каплеобразными жемчужинами. Его современники писали, что ему было мало одной серьги – одну серьгу эпоха воспринимала еще вполне адекватно. А Генрих носил две длинные, с яркими камнями. Был модным гуру. При этом имел славу полководца, был красавцем и героем балов, имел связи и с женщинами, и с мужчинами.

Андреа Вичентино. Дож и патриарх приветствуют Генриха III, короля Франции. XVI век

В 1573 году Екатерина Медичи добилась его избрания на польский престол. Но уже через год умер его брат, король Карл IX, и Генрих, бросив своих быстро опостылевших подданных, от «сарматской дикости» помчался прочь, домой – к освободившемуся трону. Через Венецию.

Венецианцы молодого человека быстро вписали в мировой геополитический контекст и решили выжать из его визита сколько возможно пользы.

Генриху был устроен такой прием, который он запомнил до конца дней. Мать прислала ему на дорогу 100 тысяч ливров – грандиозную по тем временам сумму. Всю ее будущий король спустил в Венеции, что даже вошло в летописи. Для встречи французского короля на воду был снова спущен «Бучинторо» – церемониальный корабль дожа. Андреа Палладио возвел для встречи монарха триумфальную арку в Лидо, а Тинторетто и Веронезе ее расписали. Сорок юных потомков самых знатных семейств Венеции вошли в личную свиту Генриха. Передвигался он в сопровождении флотилии позолоченных гондол. Все законы против роскоши были временно отменены. Венецианцы надели самые роскошные одежды и драгоценности. Сенат прислал Генриху каталог самых красивых куртизанок города, и король, несмотря на насыщенную программу, успел сойтись с поэтессой и «честной куртизанкой» (cortigiana onesta) Вероникой Франко. Отвели его и в Арсенал – словом, ошеломили исключительно венецианским сочетанием красоты, утонченности, деловитости и хитроумия.

На картине Андреа Вичентино – момент, предшествующий этому эпическому загулу. В черном – французский король, рядом – дож Альвизе I Мочениго и патриарх Венеции Джованни Тревизо. Вокруг – в гондолах и на суше – представители венецианских патрицианских семей. Над головой Генриха – женские фигуры; возможно, одна из них и есть Вероника Франко.

Короткое правление дожа Альвизе I Мочениго было не слишком счастливым для Венеции. При нем был потерян Кипр. Болезненное поражение от турок заставило его искать союза с молодым французским королем. А через год после визита Генриха Венецию накрыла чума, унесшая жизни более 50 тысяч человек. Альвизе Мочениго пережил эпидемию и начал строить в честь чудесного спасения города церковь Реденторе на Джудекке, но до окончания ее строительства так и не дожил.

Генрих III был последним из Валуа. Из 38 лет его жизни 27 лет пришлись на войны. Организатор одного из самых знаменитых политических убийств – герцогов Гизов, он сам стал жертвой покушения.

После наполеоновского вторжения 1797 года, ознаменовавшего конец Светлейшей республики, Арсенал был опустошен. «Бучинторо», представительский корабль дожа, был сожжен на острове Сан-Джорджо, но прежде с него сняли и вывезли несколько сотен килограммов золота. Полностью производственная деятельность прекратилась в 1940 году.

Первым лазаретом стал Лазаретто Веккьо (Lazzaretto Vecchio) – маленький остров в лагуне. На острове еще в 1249 году был построен храм Святой Марии из Назарета. Предполагается, что именно от храма – в простонародье «назаретского» (Nazaretum) – произошло и название острова, Лазаретто (Lazzaretto), от которого позднее появилось и слово «лазарет». Возможно, впрочем, что названием остров обязан монахам ордена Святого Лазаря с соседнего острова Сан-Ладзаро – они занимались попечением над больными проказой, также известной как лепра и болезнь святого Лазаря.

Лазаретто Веккьо расположен в центральной части Венецианской лагуны напротив бассейна Сан-Марко. Чтобы отличить остров от другого Лазаретто, известного как Лазаретто Ново (Нового), и служившего карантинной станцией, его назвали Старым, и это название он сохранил до сегодняшнего дня. На протяжении веков остров несколько раз расширялся, у мелководья вокруг отвоевывалась суша. Первая лечебница появилась здесь в связи с печальной необходимостью – в 1348 году Венецию поразила первая эпидемия чумы. В 1423 году сенат республики решил создать – впервые в мире – больницу для изоляции зараженных. Когда в 1576 году, а затем в 1630 году произошли особенно сильные вспышки чумы, тысячи людей были переселены на оба острова, и большинство из них так там и остались. На обоих археологи обнаружили позже массовые захоронения.

Понятно, что даже зараженных чумой нелегко было запереть на Лазаретто. Среди прочих мер властям пришлось использовать культ Сан-Рокко. По преданию, святой Рох, покровитель больных чумой, совершавший чудеса исцеления, сам заразился чумой, был изгнан из города и отправился умирать в заброшенную лесную хижину. Но выжил и выздоровел.

В том же 1348 году, году первой эпидемии, был впервые использован принцип чумного изолятора: дож на государственном уровне объявил 40-дневную изоляцию для кораблей, приходивших в порт Венеции из других стран. Именно на такой срок судна должны были встать на якорь перед разгрузкой, чтобы убедиться в том, что среди членов команды нет зараженных. Отсюда и возник термин «карантин» (итал. quarantena; от quaranta giorni – сорок дней).

Определенного медицинского смысла в этом сроке не было, и число 40, по-видимому, было взято как весьма распространенный в иудео-христианской традиции срок духовного и телесного очищения: столько продолжался Ноев потоп и столько же постился и молился Иисус в пустыне. В те годы люди плохо представляли себе природу инфекционных заболеваний и их течение, не существовало понятия инкубационного периода и стерильности.

Лагуну патрулировали вооруженные суда, препятствующие заходу в бассейн Сан-Марко любого корабля прежде, чем его офицеры не будут допрошены о маршруте путешествия. Они должны были предоставить отчет о плавании с указанием портов, в которые заходили,– зараженные это места или нет. После этих процедур корабль и все его содержимое, люди и груз, направлялись на остров Лазаретто Ново, в карантин.

Каналетто. Вид бассейна Святого Марка со стороны мыса Догана. 1730–1735 гг.

В 1468 году сенат республики предписал построить на острове карантинный пункт, а к 1576 году, по свидетельству современников, на острове были сотни помещений. Это помогало избежать скопления людей – здесь временами оказывались одновременно до 10 тысяч человек; их держали подальше от тесноты и скученности города. Люди с симптомами или подозрением на инфекцию изолировались – это позволяло предотвращать контакт со здоровыми людьми и снижать вероятность распространения болезни. Были также оборудованы широкие крытые площадки, известные как «тезе», для дезинфекции грузов. Следуя специальному протоколу, санитарная команда проветривала и просушивала подозрительные или пришедшие из зараженных регионов грузы, окуривала их. После работы руки мыли с уксусом.

П. Фюрст. Гравюра с изображением чумного доктора, XVII век

Персонал лазарета носил специальные противочумные одежды, которые, как считалось, защищали от распространения инфекции: плотные черные плащи, массивную обувь, перчатки и закрытый головной убор в виде маски с длинным клювом. Сегодня этот противочумный костюм выставлен в экспозиции музея Лазаретто Ново и привлекает всеобщее внимание посетителей.

В XVII веке знаменитый французский врач Шарль де Лорм усовершенствовал «носатую» маску, создав полный комплект защитной одежды для врачей, имеющих дело с больными чумой. Костюм де Лорма был сделан по мотивам кожаного доспеха легкой пехоты: помимо характерной «клювастой» маски, он включал в себя длинный, от шеи до лодыжек, плащ, узкие брюки, перчатки, ботинки и шляпу. Все элементы костюма выполнялись из вощеной кожи или из грубого холста, пропитанного воском. Это была практичная одежда, то есть она фактически использовалась врачами и хирургами как медицинская униформа для защиты от болезни, когда они ходили навестить больных чумой. Жезл, который Чумной доктор всегда держит в руках на всех изображениях, довершал униформу. Он был предназначен для того, чтобы избежать прикосновения к телам жертв чумы.

Со временем маска Чумного доктора стала карнавальным костюмом. Костюм служил для пробуждения памяти о зле, для преодоления скрытого страха перед болезнью.

После победы над чумой использование острова как медицинского учреждения постепенно сошло на нет. С приходом к власти Наполеона, а затем австрийцев, в XVIII веке он был переоборудован в военных целях, став частью системы защиты лагуны. Постройки были частично снесены, частично перепрофилированы, в стенах, окружающих комплекс лазарета, проделали бойницы, сооружены наблюдательные вышки, бастионы и валы; в помещениях для больных хранили порох, боеприпасы и орудия. До начала семидесятых годов ХХ века остров использовала итальянская армия. Сегодня он служит местом хранения археологических находок, сделанных в лагуне.

В середине XVIII века «больница» была преобразована в военный арсенал, а некоторые старые здания были снесены: церковь с романской колокольней, две пороховые башни и остатки средневековых построек. После вывода из эксплуатации в 1965 году лазарет тридцать лет служил городским приютом для собак.

Франческо Гварди. Визит дожа в базилику Мадонны делла Салюте. 1780 год

В 2004–2008 годы лазарет пытались отреставрировать, чтобы превратить его в резиденцию Национального археологического музея Венецианской лагуны. Но, как это часто бывает, проект был приостановлен до тех пор, пока не появится дополнительное финансирование. Средства для реставрации и возрождения музейного проекта появились лишь в 2020 году.

21 ноября Венеция отмечает один из своих главных религиозных праздников – Festa della Madonna della Salute. В этот день в 1687 году была освящена базилика Санта-Мария делла Салюте (Святой Марии Целительницы).

1 апреля 1630 года под грохот пушек и колоколов был заложен первый камень в основание новой церкви. Церемонию провели дож, патриарх и посол короля Людовика XIII, один из немногих дипломатов, кто не бежал из города. Место для строительства было выбрано исключительное – у входа в Большой канал, рядом с Доганой.

Республика торжественно поклялась построить искупительную церковь после того, как все жители Венеции три дня и три ночи провели в молитвенной процессии, прося Мадонну об избавлении от чумы.

Но молитвы не помогли: на следующий день 97-й дож Венеции Николо Контарини умер в своем дворце, пораженный чумой. Сенат, однако, продолжил работу и назначил новых членов в комитет, которому предстояло выбрать будущего архитектора церкви. Одиннадцать проектов были поданы, но не все авторы смогли представить их сами – они умерли от чумы прежде, чем смогли выступить перед комитетом. Выжили трое. Двое – архитекторы Рубертини и Фракао – создали проект, повторявший палладианскую церковь Искупителя. Бальдассаре Лонгена, сын каменотеса из Тичино, создал восьмиугольную церковь-ротонду, похожую, по его словам, на «корону Богородицы».

По традиции, окончательному выбору предшествовала затяжная полемика, подпитываемая оскорблениями и слухами, битвы экспертов, конфликты между сторонниками новаций и консерваторами. Наконец, выбрали проект Лонгены. Чума к этому времени стала униматься, и с начала лета 1631 года число ее жертв уменьшилось.

28 ноября 1631 года 98-й дож Франческо Эриццо официально провозгласил, что город освобожден от зла. Потери было велики: 128 тысяч умерших за одиннадцать месяцев, треть населения. Гигантская благодарственная процессия проследовала по понтонному мосту от Сан-Марко к строительной площадке Салюте. Были забиты сваи – 1 106 657 свай на 2666 квадратных метрах площади будущей церкви.

Архитектор Балдассаре Лонгена, скульптор Йоссе ле Корт. Алтарь Месопандитиссы. 1670–1674 гг.

Лонгена, которому в начале строительства было тридцать два года, не увидел свой замысел завершенным: строительство заняло пятьдесят шесть лет. Не только из-за войн, которые следовали одна за другой, но и из-за невероятного количества скульптур и рельефов, которые предстояло вырезать и установить на фасаде церкви. Церковь Санта-Мария делла Салюте была освящена 9 ноября 1687 года, спустя пять лет после смерти архитектора.

Внутри она – огромный восьмигранник, восемь столбов поддерживают купол; напротив главного входа находится алтарь, в который упрятана главная драгоценность – Месопандитисса, Черная Мадонна, византийская икона XIII века.

Салюте. Вид с моста Академии

Красивая, но страдающая дева слева – это сама Венеция, которая просит у Богородицы защиты от чумы. Центральная фигура – Мадонна с младенцем, которой церковь и посвящена; наконец, третья фигура, справа, старая, уродливая и оборванная – это чума, в страхе бегущая от Марии. Месопандитисса родом с острова Крит. Венеция, как в сорочье гнездо, собирала украденные в разных концах мира сокровища. И лишь эта икона – не трофей, 108-й венецианский дож адмирал Франческо Морозини в 1670 году, когда венецианцам пришлось уступить остров туркам, вывез ее в Венецию.

С этого момента в Серениссиме зародился рынок ароматической продукции – благодаря тому, что венецианские купцы обменивали товары, произведенные искусными местными мастерами, на специи и благовония из Азии и Северной Африки. А уже в 1400 году начался золотой век парфюмерного искусства.

Производство духов расцвело в городе благодаря mude, морским караванам, которые позволяли венецианским купцам добираться до портов Восточного Средиземноморья и закупать там эссенции и сырье, необходимые для производства парфюмерии: амбру, мускус, цибет, сандаловое дерево, алоэ, специи. В XVI веке в моде были очень интенсивные ароматы, приготовленных на основе мускуса и амбры. Эти вещества имели огромную ценность: один грамм амбры стоил полтора грамма золота. Только в XVIII веке вошли в моду более легкие и «благородные» цветочные ароматы.

Сырье доставлялось в Венецию, на рынок Риальто, затем аптекари продавали его в парфюмерные лаборатории, сосредоточенные главным образом между Риальто и Сан-Марко. В Венеции хранителей старинных рецептов и косметических формул называли muschiere – за то, что те имели дело с мускусом, основным компонентом изготовления духов.

Там, за закрытыми дверями в перегонных кубах, шли химические процессы, драгоценную жидкость разливали во флаконы из муранского стекла. Слава венецианских стеклодувов была так велика, что их стали звать во Францию, Англию и Австрию. Но уехать можно было только с риском для жизни – любому мастеру, который пытался покинуть город, выносился смертный приговор. Так важно было это ремесло для экономики Венеции.

Именно венецианские парфюмеры совершили революцию, первыми в мире создав жидкие духи – благодаря чьему-то интуитивному решению развести эфирные масла спиртом. Поначалу предназначавшиеся только для богатых, духи между XVII и XVIII веками, благодаря модернизации парфюмерии, становились все более долговечными, менее дорогими и, следовательно, доступными для широкой публики. Так родились одеколон – Aqua Mirabilis, «чудодейственная вода», названная так за ее целебные и антисептические свойства,– и современные духи.

В 1535 году в городе открылись первые магазины духов и появились термины Profumiere – производитель или продавец парфюмерии, и Unguentari – флаконы для ароматических эссенций. Секреты ремесла сначала передавались устно, а затем благодаря изобретению книгопечатания (первое издательство тоже было основано в Венеции) трактаты по парфюмерии стали распространяться в печатном виде.

Джованвентура Розетти. Notandissimi Secreti de l’Arte Profumatori. 1555 год

В 1551 году Эустакио Челебрино из Удине, редактор, писатель и каллиграф, написал одну из самых первых косметических инструкций: Opera Nova Piacevole la quale insegna a fare varie composizioni odorifere per adornar ciascuna donna («Приятная новая работа, которая учит составлять парфюмерные композиции для украшения каждой женщины»). Другой исторический текст – Notandissimi Secreti de l’Arte Profumatori Джованвентуры Розетти был опубликован в Венеции в 1555 году и содержал 300 рецептов – от искусства окрашивания волос до ароматизации тела, дома, белья или маскировки запахов.

Венецианские saoneri (это еще одна ремесленная гильдия на рынке ароматов – мыловары) заново открыли алеппское мыло, первое мыло на основе растительных жиров: оливкового и лаврового масел. Оценив деликатность его действия на кожу, они усовершенствовали состав, добавив в него ароматизированные эссенции. Так родилось Bianco di Venezia, первое в мире мыло для личного пользования.

В нашем городе первыми задумались об использовании растительного мыла для личной гигиены. Венецианцы нашли рецепт на Ближнем Востоке, в Алеппо, а затем сами научились сушить мыло, не подвергая его прямому воздействию солнечных лучей. Сначала они использовали его для вощения веревок или стирки шерсти, затем начали экспериментировать и добавлять духи: так родилось первое косметическое мыло – Bianco di Venezia.

МАРКО ВИДАЛЬ, венецианский парфюмер

В 1600 году в городе насчитывалось 400 парикмахерских и цирюльников, что свидетельствовало о внимательном отношении венецианцев к уходу за собой. Многочисленные лавки специализировались на душистых водах и пастах на любой вкус и кошелек. В XVI веке страсть к ароматам превратилась в манию: все, от монет и перчаток до четок, должно было благоухать. Венецианские muschieri делали перчатки, которые ценились во всей Европе. Они были надушены и пропитаны смягчающими веществами, которые делали руки мягкими и гладкими. Традиция совмещения двух видов деятельности (производства духов и перчаток) была широко распространена и во Франции: следы ее сохранились, например, в историческом бренде Maitre Parfumeur et Gantier.

Венецианские venditori de polvere di Cipro (галантерейщики, продавцы порошка из семян амбретты, или «кипрского порошка») специализировались на производстве пудры для лица. Ее название происходит от острова Кипр, посвященного Венере, богине любви и красоты. Хотя саму привычку белить лицо привез в Венецию из Китая все тот же Марко Поло – вместе с рецептом «порошка красоты». Основными ингредиентами пудры были рисовая мука и очень мелкий пшеничный крахмал. Неосязаемая ароматная пудра для лица была необходима каждому моднику в XVIII веке – ее использовали для ароматизации париков и придания коже гладкости и белизны. Кстати, качество пудры проверяли довольно забавным способом – ее нагревали в чугунной сковородке. Если пудра темнела и поджаривалась – значит, все в порядке. Если оставалась белесой – значит, это подделка, куда для веса добавили мела. Благодаря искусству своих парфюмеров, придуманным ими абсолютно инновационным методам экстракции и производства, а также монополии на импортное сырье, Венеция пережила период экономического расцвета. Гильдии saoneri и muschiere превратили ремесленную работу, связанную с косметикой, в настоящее искусство. Венеция стала столицей парфюмерии на многие века, задолго до того, как это ремесло послужило процветанию ее соперницы – Франции.

В Палаццо Мочениго

Corte della Polvere, calle Saoneri, Frezzaria – районы Венеции, где располагались мастерские по производству пудры и духов. Свидетельство этому – nizioleto, уличная табличка «sotoportego e corte de la polvere» в районе Сан-Марко. В 1773 году в городе насчитывалось 18 мушиери, работающих в 16 мастерских и двух торговых лавках.

Палаццо Мочениго – музей истории венецианской моды и текстиля, а в обновленной версии – и парфюмерии. Дворец дожей light, в том смысле, что ветвистый род Мочениго в разное время исправно поставлял Венеции дожей, числом не меньше семи. В 1945 году граф Альвизе Николо Мочениго, последний потомок семьи, пожертвовал этот дворец Венеции, чтобы он использовался «как галерея искусств, в дополнение к Музею Коррер». После образцовой реставрации палаццо стало частью MUVE – Фонда государственных музеев Венеции. Проект реконструкции принадлежит известному сценографу Пьеру Луиджи Пицци, частью мебели и картин поделились Музей Коррер и Музей Ка Реццонико. Теперь здесь хранится коллекция старинных тканей и костюмов, есть хорошо укомплектованная библиотека. Экспозиция начинается и заканчивается в portego, парадном зале венецианских дворцов, к которому присоединены еще 20 залов экспозиции, посвященной моде Венеции времен ее расцвета – XVII века.

«Парфюмерный» раздел занимает пять залов, оформленных в сотрудничестве с венецианской косметической компанией Mavive, более 100 лет принадлежащей семье Видал. Mavive выпускает линейку духов «Венецианский купец» – современное переосмысление алхимического искусства парфюмерии XV–XVI веков.

В музее воспроизведена лаборатория muschiere, а на стене висит карта морских торговых путей, по которым шли mude – караваны судов, груженных специями. Muschiere делали мыло, масла, пасты, порошки и настойки. Дорогие и вожделенные, они требовали редкого и экзотического сырья. Поэтому история парфюмерии уходит корнями в торговые связи Светлейшей с Востоком, на рынки которого венецианцы пришли раньше других.

В музее об этих временах напоминают так называемые «ароматические залы», где в специальных сосудах хранятся различные специи и эссенции – мускус, серая амбра; дистилляционный аппарат, книга Notandissimi Secreti de l’Arte Profumatoria.

Палаццо Мочениго расположен в районе Санта-Кроче, в элегантном венецианском здании XVII века, расположенном на улице Сан-Стае, под номером 1992. Музей открыт в 1980 году.

На сохранившихся небольших верфях до сих пор есть мастера, которые ревностно хранят секреты и ритуалы ремесла, полученные по наследству, лодку строят «на глаз», без чертежей, следуя плану, передаваемому в семье из поколения в поколение. Строительство гондол – работа трудоемкая и сложная, выполняемая в четкой последовательности: возведение каркаса, конопаченье, смоление, потом к делу присоединяются кузнецы, чтобы вставить носовое и кормовое «ферри», потом граверы, отделочники, резчики по дереву, и только под конец – нанесение шести слоев черной краски и зачистка наждачной бумагой всего внешнего корпуса (11 метров!) после каждого слоя – без права на ошибку. Впрочем, длина гондолы измеряется не метрами, а по-прежнему, как в старые времена, венецианской мерой – «пассетто», соответствующей 104,4 см.

Лучшее время для строительства лодки – зима. Требуется много месяцев напряженной работы: придание формы всем ее частям, соединение, чередование работы с водой и с огнем. Древесина (для строительства гондолы нужны дуб, лиственница, пихта, липа, вяз, орех, красное дерево, вишня и немного кизила) обрабатывается и режется вручную с использованием старых лекал. Арсенал мастеров состоит из различных типов топоров (главный – «корабела»), рубанков, пил для прямых или криволинейных пропилов, кривошипной дрели (теперь электрической), молотков разных размеров, рашпилей, долота, утюга для конопачения… Squerariòl привязан к «своим» инструментам, считая их гарантией качества и профессионализма.

Сегодняшние гондолы покрыты блестящим черным лаком, и все они в основном одинаковы, за исключением зоны, где стоит гондольер, и некоторых украшений, выбранных им лично. Асимметричная форма впервые была придана гондоле в скверо Доменико Трамонтина, там же мастера придумали подгонять габариты кормы под вес гондольера.

Конструкция лодки меняется, но постепенно и незаметно. Так, в прошлом веке с гондол исчезли felze – в городе запретных удовольствий эти кабинки предназначались для защиты от непогоды и нескромных глаз. Когда гондолу использовали для любовных свиданий, гондольер благоразумно хранил тайну своих клиентов. Через гондольеров передавали тайные письма. В городе они по-прежнему могучая сила, часть сознательного маньеризма венецианской жизни. Но с 1930-х годов, когда кабинки убрали, вся интимная жизнь клиентов протекает публично, напоказ сотням тысяч других туристов.

Был закреплен законом и сохранился до сих пор черный цвет лодки – как следствие давней борьбы венецианских властей против роскоши. Существует множество спекуляций насчет того, когда и почему почернела самая нарядная венецианская лодка. На рубеже XVII и XVIIII веков гондолы украшались настолько пышно, что Сенату Венеции показалась вызывающей такая публичная демонстрация богатства. Для поощрения скромности установили высокие штрафы для их владельцев, а затем и вовсе решили всех уравнять, постановив, что гондолы следует перекрасить в черный цвет. По другой гипотезе, черный цвет был принят в память о тысячах жертв чумного мора в Венеции. Но все оказалось гораздо прозаичнее: черный цвет в Венеции связан не с трауром (погребальные лодки были пурпурного цвета), а с использованием смолы в качестве герметика.

Со временем гондолы, приспособленные для обслуживания туристов, вернули себе часть былой пышности: золотая резьба и позолоченные украшения – гондола снова стала лодкой для удовольствий.

Баковая надстройка лодки, fiuboni, имеет форму крыши и украшена резьбой, инкрустацией и позолотой.

Как вы лодку назовете, так она и поплывет. Гондолы носят имена – хозяина, его жены или детей.

Стальной балансир ferro di prua на носу напоминает формой шапочку дожа, а кормовой ferro di poppa или risso (ricciolo) – движение веслом по спирали, которое совершает гондольер. Шесть обращенных вперед зубцов ферро представляют шесть сестьери, или районов Венеции. Зубец, обращенный назад– остров Джудекка. Часто, но не всегда, между зубцами вставлены три маленькие детали, похожие на креветок. Это основные острова, связанные с Венецией: Мурано, Бурано и Торчелло.

Parecio – съемные части лодки: сидения и их спинки, отчаянно позолоченные и украшенные путти, львами св. Марка и корно. «Меблировка» гондолы включает два кресла со спинкой (sentàr), два стула (careghìni) и две банкетки. Они обиты парчой, бархатом или кожей – натуральной или искусственной. Традиционные цвета обивки – «кардинальский красный» или черный, свадебной гондолы – белый или золотой. Но ничто не мешает гондольеру положиться на свой вкус, чтобы украсить лодку. Кстати, parecio включает в себя и попонку, и шнуры, и кисти – всю отделку, и морских коньков из латуни, и края подушек.

Ну и, наконец, forcola – практически самая важная часть гондолы. Сложной формы, со множеством изгибов уключина сделана из цельного куска ореха, выдержанного до трех лет. Она установлена в кормовой части гондолы и является точкой силы для управления лодкой. На форколу гондольер опирается веслом, когда толкает лодку вперед. Каждая форкола сделана персонально под гондольера с учетом его роста и стиля гребли. Gamba (нога) форколы каждое утро вставляется в отверстие в палубе гондолы, и каждый вечер гондольер уносит ее домой… После выхода на пенсию гондольер оставляет форколу на каминной полке своего дома как свидетельство благополучного завершения своей карьеры.

Украшения гондолы

Все ли гондольеры мужчины? Еще несколько лет назад ответ был бы положительным, как и на протяжении 900 лет. Обычно отец передавал лицензию сыну, но недавно 23-летняя венецианка Джорджия Босколо стала первой женщиной-гондольером.

Сколько дней уходит на изготовление одной гондолы? 45 дней, при полной загрузке пяти человек.

Сколько стоит гондола? В среднем – 60 тысяч евро.

Английский историк и писатель Питер Акройд пишет, что отслужившую свое гондолу (а срок ее службы – около 20 лет) отвозят на Мурано и там сжигают в печах стекольного производства, чтобы дать энергию еще одному местному ремеслу. Точно не известно, правда ли это, или одна из венецианских легенд.

Однако гондолы – не единственные рабочие лодки лагуны с «человеческим» приводом: на одних рыбачат, другие используют для регат, третьи восстанавливают энтузиасты-реконструкторы. Все это лодки-плоскодонки, приспособленные для работы в мелких водах лагуны. Ходят на веслах или под парусом, или на них устанавливают мотор.

Мораль: у Венеции за спиной – века доминирования на море, мощный флот и легендарный Арсенал. Но, как известно, sic transit gloria mundi, и сейчас венецианские лодки жмутся к берегу и выходят в Адриатику только для ловли крабов и сбора моллюсков.

В 1489 или 1490 году Мануций переселился в Венецию, где читал лекции об античных авторах и параллельно учился «немецкому искусству» – книгопечатанию. Книгопечатание пришло в Венецию всего через несколько лет после изобретения Гутенберга – в 1469 году. Четыре университета Северной Италии – Болонья, Падуя, Павия и Феррара – требовали книг, в Венеции существовали давние традиции производства бумаги, считавшейся лучшей в Европе. Все это стало причиной расцвета типографского дела.

Иоганн фон Шпейер (Джованни да Спира), немецкий первопечатник Венеции, начал скромно – с четырех книг. В 1468 году из его типографии вышла первая в Венеции книга – «Письма к друзьям» Цицерона. В следующем, 1470 году уже четыре типографа в Венеции выпустили 23 книги, в 1471 году вышло 85 изданий. Эти 85 книг составили треть всей печатной продукции, появившейся в Европе за этот год. За два последующих года количество изданий, вышедших в Италии, в два раза превысило число немецких книг. С 1469 по 1500 год в разное время в Венеции работало 233 издательских дома, венецианские книги можно было встретить по всей Европе. Но у истоков искусства книгопечатания стоял Альд Мануций, человек, который объединил искусство, технологию и производство, чьи книги были «наследием более долговечным, чем бронза».

В Венеции он познакомился с типографом Андреа Торресано, в 1503 году женился на его дочери, а в 1494 году открыл собственную типографию: его Officina Aldina просуществовала около 100 лет и прославилась на всю Европу. Мануций стал печатником и издателем в 45 лет, будучи состоявшимся ученым и преподавателем. Новый вид деятельности понадобился ему, чтобы выпускать качественные научные редакции греческих текстов.

Как специалист по греческой филологии он столкнулся с типичной проблемой: за столетия переписывания античных текстов от руки в них накопилось множество анахронизмов, ошибок и неточностей. С этим нужно было что-то делать, и новая технология книгопечатания стала идеальным решением: один раз подготовив хорошую редакцию, текст потом можно было тиражировать сколько угодно раз и без ошибок. Издания (всего 1105), выпущенные венецианским книгопечатником Альдом Мануцием, его тестем Андреа Торресано, сыном Паоло и внуком Альдом Мануцием Младшим с 1494 по 1597 год, известны точностью своих текстов.

Венеция была выбрана ими потому, что после турецкого завоевания Восточной Римской империи здесь нашли убежище многие образованные греки, бежавшие из Константинополя. Среди них Альд находил нужных ему помощников – редакторов и комментаторов греческих текстов, наборщиков и корректоров для своей типографии.

Aldine было издательством, имевшим собственную типографию. Задумав основать свое дело, Мануций не имел никаких типографских навыков. У него были только первоначальный капитал, полученный от князя Карпи, деловое чутье и умение находить нужных людей. Альд собрал группу единомышленников из 30 ученых и преподавателей греческого, с 1500 года известную как «Новая Академия». Она объединяла тридцать виднейших специалистов, которые, общаясь между собой на греческом языке и даже приняв для «внутреннего обращения» греческие имена, с энтузиазмом редактировали труды античных авторов и готовили их к печати.

Сам Мануций с 1495 года работал над изданием трудов Аристотеля, которое насчитывало 3648 страниц. В Officina Aldina трудился Эразм Роттердамский – первый профессиональный публицист Европы. Основной его репертуар – произведения греческих и латинских авторов (Платон, Гесиод, Еврипид, Демосфен, Аристотель, Цицерон, Вергилий, Овидий, Плиний Старший и др.), итальянских классиков и гуманистов (Данте, Петрарка и др.).

Мануций как издатель любил эксперименты. Он хорошо представлял себе будущих читателей, предлагал им тексты не просто для чтения, но для серьезного изучения. Оставлял в книгах поля для заметок ученых людей. Кроме того, книги должны были быть удобны в использовании, чтобы читатель мог всегда иметь их под рукой. Officina Aldina, возможно, вынужденно, ради экономии, вызванной войной, ввела малый формат в 1/8 листа – in octavo. Этот прообраз современных карманных книг так и называли – «маленькие альдины». Благодаря им чтение превратилось из основательного, несколько торжественного дела в занятие частное и укромное. Книги маленького формата стали очень популярны. Читатель эпохи Возрождения – человек образованный и много путешествующий. Теперь он мог взять томик с собой в дорогу. К тому же маленькие альдины стоили дешевле, а изданы были так же качественно, как и другие книги Мануция. Первой книгой в новом формате стали сочинения Вергилия, вышедшие в 1501 году.

Издательская марка типографии Альда Мануция

Вскоре «маленькие альдины» стали копироваться другими печатниками. Поначалу повторяли только шрифт и формат, но позже недобросовестные издатели стали перепечатывать книги полностью. Для защиты от подделок Мануций в каждой книге начал печатать свою знаменитую издательскую марку – дельфина, обвивающего якорь. Иногда ее сопровождал девиз Festina lente, т.е. «Поспешай медленно». Альд взял дельфина с реверса римской монеты времен правления императоров Тита и Домициана (80–82 гг.н.э.), подаренной ему его другом и меценатом Пьетро Бембо. Этот символ он начал использовать в 1501 году, – но французские и итальянские издатели почти немедленно украли и его тоже. Плагиат и множество подражателей, «подделывающих» его книги, тоже были проявлением единодушного признания искусства Мануция быть первым. В дальнейшем почти на всех изданиях европейских типографов имелась издательская марка. Популярность книг Officina Aldine заставила издателя принять и другие меры, защищающие их от подделок,– он первым начал рассылать каталоги с изображением книг и ценами на них.

«Альдины» полностью противоречили тогдашнему представлению о книге как о большом, тяжелом и очень дорогом фолианте. Удешевление себестоимости достигалось в том числе увеличением тиража, доходившего в некоторых изданиях до тысячи экземпляров вместо стандартных двухсот-трехсот штук. И если обратить внимание на работу Тициана, где изображен заказчик с книгой Мануция в руке, то на ней можно увидеть прямое доказательство того, что Альду удалось сделать свою продукцию модным атрибутом эпохи, наравне с веерами из страусиных перьев.

Страница альдинского Вергилия

«Альдины» славились красотой шрифтов. Все шрифты, которые использовал Мануций, были созданы по его заказу и специально для его типографии одним из самых выдающихся профессиональных пуансонистов[27] Франческо Гриффо.

Гриффо пришел работать к Альду в 1494 или 1495 году, т.е. почти сразу после открытия типографии. Первые восемь лет они прошли вместе. Гриффо экспериментировал с различными вариантами наклонного начертания букв и однажды показал Мануцию набор пуансонов нового шрифта, где буквы были будто написаны от руки. По легенде, в основу шрифта был положен почерк Петрарки, во всяком случае, он впервые был использован в 1501 году при издании его «Сонетов и канцон». В некоторых языках сегодня его называют Italicа, в русском – курсив.

С начала книгопечатания типографы использовали наборные готические шрифты. Но курсив быстро вытеснил громоздкие квадратные готические буквы со страниц печатной светской, а вскоре – и духовной литературы. Однако Мануций использовал курсив не для того, чтобы выделять слова, как мы это делаем сейчас, а из-за узкой и убористой формы букв, что позволяло экономно использовать пространство листа (больше объем текста – меньше страниц, меньше затраты на издание) для издания книг малого формата.

Именно из-за шрифтов возник конфликт между издателем и художником. Пользуясь расположением членов сената Венецианской республики, Альд Мануций добился монопольного права на владение шрифтами сроком на пятнадцать лет и попытался запретить своему пуансонисту работать на других издателей, что вызвало разрыв с Гриффо.

Альд Мануций одним из первых создал издательство со штатом корректоров и редакторов. Изданная им первая в истории книжная серия состояла из произведений античных классиков, интерес к которым вернулся как раз в эпоху Возрождения. Закончив в 1498 году издание пятитомного собрания сочинений Аристотеля на греческом языке, Альд приступил к публикации произведений создателей литературного итальянского языка – Петрарки, Данте, Полициано, Бембо.

Использование знаков препинания в европейских странах было ненормированным до изобретения печати. Введение стандартной системы знаков препинания также считается заслугой Мануция и его внука. Они ввели в широкий обиход окончание предложений точкой или двоеточием, придумали точку с запятой, время от времени использовали круглые скобки и создали запятую, опустив косую черту на нижнюю линейку строки. Мануции также обогатили печатный текст восклицательным знаком. Впервые он появился в «Катехизисе Эдуарда VI», напечатанном в Лондоне в 1553 году. В 1566 году Альд Мануций Младший издал первую книгу о принципах пунктуации – Orthographiae Ratio.

Мануций не был первопечатником, но он был первым, кто добавил к выигрышной комбинации искусства и технологии третий элемент – маркетинг. Он добился идеального баланса между техникой, искусством и рынком. Как и подобает жителю Венеции, Мануций обладал очень развитой предприимчивостью на стыке культуры и бизнеса. В воспоминаниях он рассказывал, как поставил возле своего магазина стол, на котором разложил свои издания на продажу: греческие грамматики, словари, первые серийные книги – полные издания Аристотеля, Лукреция и Плутарха.

Мануция можно считать пионером научного книгоиздания – он стремился не только к высокому качеству печати, но и к тому, чтобы его книги были доступны для грамотной публики, особенно для преподавателей и студентов. Когда он умер, то оставил после себя в общей сложности 130 изданий, существенная часть которых была напечатана тем самым курсивом.

В 1499 году Мануций издал книгу, загадка которой остается неразгаданной уже более пяти веков. «Гипнэротомахию Полифила» – полное название «Любовное борение во сне Полифила, в котором показывается, что все дела человеческие есть не что иное как сон, а также упоминаются многие другие, весьма достойные знания предметы» – приписывают Франческо Колонне, но у ряда исследователей есть сомнения по этому поводу. Авторство приписывают в том числе знаменитому Лоренцо Медичи. Это произведение стало единственной иллюстрированной книгой, которая вышла из типографии Альда, и единственным современным произведением, которое там напечатали. На русский язык оно было переведено в 2019 году.

Мастеров, которые делали маски, называли maschereri со времен дожа Франческо Фоскари – их устав написан еще в апреле 1436 года, а принадлежали они к цеху художников. Формально маску разрешалось надевать на второй день после Рождества, санкционированной даты начала Венецианского карнавала, и до полуночи Масленицы, а также в течение пятнадцати дней после Вознесения и до середины июня. Иностранцам носить маски запрещалось, венецианцы, наоборот, носили их весь год, и для них это была привилегия в городе, где анонимность – роскошь, а любое ограничение в правах подразумевало и запрет на маску.

Пьетро Лонги. Маскарад. 1751 год

Мужчинам на пиры и балы, в ридотто – игорный дом – можно было надевать бауту. Bauta состояла (и до сих пор состоит) из широкого черного плаща tabarro, шляпы – черной треуголки tricorno, и белой маски под названием Larva – «призрак» с накинутым поверх кружевным капюшоном – зендалем. Любой бауте при встрече кланялись – никогда не знаешь, кто под ней может скрываться. Этот мрачный наряд совершенно не мешал ни интригам – веселым или зловещим,– ни непринужденным изменам: не зря ношение масок было ограничено ночью, а также в храмах, дабы предотвратить «многочисленные нечестия».

…настоящая венецианская баута – предел строгости и лаконизма. Белая трапеция с глубокими глазными впадинами, к которой полагается широкий черный плащ. Никаких украшений, только два цвета: слишком серьезен повод, по которому надет костюм. При всем веселье праздника, при всех его безумствах и дурачествах, каждая отдельная баута – напоминание о бренности. Маска – посмертный слепок. Карнавал – жизнь после смерти. Словно все население города выходит на постоянную костюмированную репетицию будущего бытия.

П. ВАЙЛЬ, русский писатель

Женщины носили, как правило, другую маску – Moretta, овал из черного бархата. Moretta – маска французского происхождения, но быстро вошла в моду в Венеции. Moretta была немой маской: дама должна была придерживать маску зубами за специальный выступ. Так она держалась на лице, но лишала женщину возможности разговаривать. Диалог велся при помощи игры глаз – верх сублимации того, что представлял собой карнавал: тайна и молчание. Larva была разговорчивей, но у нее было другое важное для человека, ищущего анонимности, свойство – она изменяла голос владельца.

Венеция всегда была небольшим и изолированным городом, где многие знали друг друга в лицо. Под маской проще было скрываться профессиональным игрокам в карты и героям-любовникам. Венецианские карнавальные маски – Коломбина и Пьеро, Панталоне и Арлекин – персонажи комедии дель арте. Но одна из самых таинственных и мрачных масок той эпохи никакого отношения к уличному театру не имеет. Своему появлению она обязана чуме.

Бедствие чумы постигало Венецию не единожды. Инфекция попала в Европу в XIV веке по Великому шелковому пути из Китая, когда в 1347 году в сицилийском порту пришвартовались несколько кораблей, на борту которых были зараженные. На берег вместе с зараженными матросами спустились крысы, которые являлись главными переносчиками заразы. Но тогда об этом еще не знали. Чуму считали божьим наказанием и пытались защищаться от нее, сжигая на кострах колдунов, ведьм и просто подозрительных личностей. Единственные, кто пытались бороться с этой болезнью, были врачи. Чтобы хоть как-то обезопасить себя от распространения инфекции, доктора носили специальные костюмы. Костюм Il Medico della Peste состоял из шляпы, указывающей на принадлежность доктора к мужскому полу, бесформенного черного плаща, пропитанного воском, кожаных штанов, высоких сапог и специальной маски с застекленными глазницами для защиты глаз. Тогда об инфекционной природе чумы ничего не было известно, считалось, что чума передается через «миазмы», исходящие от трупов. Чтобы обезопасить себя от плохого запаха, в маске был предусмотрен огромный птичий клюв, куда закладывались лекарственные травы и заливались ароматические масла. Можно сказать, что это была первая попытка противогаза.

Маска Чумного доктора, безусловно, выглядела устрашающе, что связано скорее с суевериями, чем с медициной. В то время ничего не было известно о микробах или вирусах, и считалось, что болезнь приносят духи, вызывающие расстройство настроения больного. Маска служила, с одной стороны, для предотвращения проникновения духов в тело врача по воздуху, а с другой – для их отпугивания.

Чумной доктор – самая тревожная из венецианских карнавальных масок. И, наверное, самая известная (популярность ей принес успех видеоигр, таких как Assassin’s Creed, и вселенной стимпанка). Благодаря такой популярности Чумной доктор, когда-то страшный символ смерти и отчаяния, теперь выбирается в качестве костюма для косплея или наряда на Хэллоуин.

Во вторник на Масленицу группы чумных врачей выходили на улицы в Венеции, напоминая прохожим о необходимости вернуться к посту после многих недель неуправляемого веселья. Своего рода memento mori в последний день карнавала.

Bauta или Moretta, Чумной доктор или Арлекин – все маски сохраняли инкогнито и позволяли играть в любые запретные игры как мужчинам, так и женщинам, и даже священникам и монахиням.

Плащ с пелериной, часть карнавального костюма, мог быть из шерсти или шелка – в зависимости от сезона, белый или синий, или алый для торжественных поводов, иногда украшенный оборками, бахромой и позументом.

Плащ не только накрывал, он и скрывал неблаговидные намерения, которые дополняло оружие – по обыкновению, шпага или кинжал. Венецианские власти выпустили множество указов, запрещавших носить оружие и маску. Тех, кого ловили на месте преступления, ждала казнь или два года тюрьмы, 18 месяцев на галерах в пользу Венецианской республики, и огромный штраф в 500 дукатов в пользу венецианского Совета Десяти. Как с тех пор изменились нравы, можно узнать из отчетов венецианских карабинеров: в предпандемийном 2019 году было взыскано 24 штрафа за попытки помочиться на исторический памятник. По 400 евро каждый. Кто сказал, что деньги не пахнут…

Запреты вообще шли с карнавалом рука об руку, время от времени вводился какой-нибудь новый. Так, было запрещено заходить в святые места в маске (этот запрет действует до сих пор), надевать на маскарад религиозную одежду, не разрешено заходить в маске в казино (что целесообразно – маской часто пользовались игроки, скрывавшиеся от кредиторов). В 1776 году был выпущен закон о защите «чести семьи» – девушкам на выданье и невестам также не велено было надевать маски.

С тех пор, как венецианская травестия разошлась эпидемией по миру, маска изменилась до неузнаваемости, а карнавал стал тематическим. В 1982 году он был посвящен Неаполю, что привело к встрече Арлекина и Пульчинеллы, двух масок комедии дель арте, двух характеров – неаполитанского и венецианского. В 1985 году также встретились Париж и Венеция, и, наверное, с тех пор на карнавале преобладают французы. В 1994 году темой маскарада были Восток и стиль шинуазри. В 1998 году он был посвящен Джакомо Казанове – так в Венеции отметили двухсотлетие смерти космополита и распутника. В 2003 году карнавал отдал честь Федерико Феллини. В 2024 он посвящен путешествию Марко Поло. Так или иначе в старом карнавале был свой стиль, но он был навсегда забыт с падением Венецианской республики.

В 1979 году Венецианский карнавал был возобновлен после более чем двухвекового перерыва, если отсчитывать от времени наполеоновской оккупации города в 1797 году. Важен и исторический контекст этого события – это эпоха Anni di Piombo («свинцовых лет»). В 1978 году произошло похищение и убийство боевиками Красных бригад[30] Альдо Моро, председателя христианско-демократической партии Италии. С июня 1978 года по декабрь 1981 года они устраивали засады, убийства и нападения. Статистика поражала: количество активных радикальных движений в Италии увеличилось с двух в 1969 году до 91 в 1977 году и до 269 в 1979 году. 1979 год стал рекордным – 659 нападений. 1980 год унес жизни 125 человек, включая 85 человек, погибших в теракте на Центральном вокзале Болоньи 2 августа.

На возобновленном карнавале царила атмосфера «конца света». Накладные носы, клоунский грим должны были помочь забыть о мясорубке истории, работавшей без остановки. Еще одной особенностью этого карнавала была его подлинность: простые маски, самодельные костюмы и его настоящее венецианское происхождение, а не туристическое. И только в конце 1970-х годов власти Венеции, чуткие к потенциальной возможности заработать, решили возродить карнавальные празднества, теперь, естественно, несопоставимо более краткие и китчевые по изобразительному языку. Тогда же был придуман новый стандарт карнавальной маски – белый овал лица с яркими губами, распространившийся так широко, что даже наградной знак российской «Золотой маски» был сделан по этому образцу.

Венеция – город очень маленький, и ему некуда расти – вода ограничивает его территорию естественным образом. Сегодня он физически не может вместить в себя столько народу, сколько съезжается сюда каждый февраль. И атмосфера современного карнавала – нечто трудноуловимое, как туман над лагуной: никаких историй в духе «плаща и кинжала», только ряженые в пластиковые маски туристы. Перепившие пива бритты – как перепившие бритты. Это не зазорно, на то и карнавал, чтобы народно-праздничная жизнь, бурля и пенясь, переливалась за границы обыденного. Но чаще всего карнавал – это специально поставленные представления в специально отведенных для этого местах: фотосессии или платные вечера с балами и ужином.

На кампо Санто Стефано разбит палаточный лагерь, где венецианские мастерские предлагают заезжим гостям наряд на скорую руку: плащ, треуголку и маску.

Кажется, что карнавал слишком ярок для Венеции: перья, бархат и муар выглядят вызывающе на фоне выцветших венецианских стен и тусклой февральской воды лагуны. Полиции тоже стало больше.

И для современных зрителей выдерживать напряжение карнавала тяжело. Но для Масок карнавал – что-то вроде неизлечимой склонности. Есть множество людей, приезжающих в Венецию каждый год, много лет подряд, и пропустить карнавал для них – настоящая драма. Они так любят Венецию и себя в ее роскошных декорациях, что готовы приезжать сюда, не считаясь ни с тратами, ни со временем, убитым на подготовку костюмов.

Участники карнавала – это плотно сбитое сообщество, внутри которого есть непересекающиеся группировки, часто враждебные друг другу. Сами себя они разделяют на Вольных Масок и Исторические Костюмы.

Вольные Венецианские Маски – это в массе своей бескорыстные энтузиасты, тиффози Венецианского карнавала со всего мира. Много Масок приезжает из Франции, Германии, много скандинавов, мало итальянцев и уж совсем мало собственно венецианцев. Быть Маской нелегко – она меняет характер человека, «прирастает к лицу». Время карнавала – законный способ перестать быть собой, перевоплотиться. «Прививкой от уныния» называл его писатель Петр Вайль:

В карнавальные дни торопливо вмещался противовес грядущей аскезе. Карнавал выступал не рядовым праздником, а целой жизнью, проживаемой в сжатые сроки,– параллельной жизнью, в которой все наоборот. Дело не в протесте, а в альтернативе: проба иного варианта бытия с заменой плюса на минус, верха на низ, добра на зло. Шуты становятся королями, дураки – мудрецами: посмотрим, как получится. Можно сказать, что и в обычной жизни такое – сплошь и рядом.

Сегодня быть Маской – это часть игры в перевоплощение. Костюм Маски должен быть сконструирован так, чтобы не было видно ни кусочка тела: на голове капюшон, плотно прилегающий к маске, на руках перчатки. По негласному уставу разговаривать Маска не имеет права, всё, что она хочет выразить, нужно суметь «сказать» жестами и костюмом.

Одна из самых популярных у них масок – Dama di Venezia, тициановская красавица, любящая роскошь, образ, позволяющий безудержно наряжаться, пришпоривая фантазию и раздвигая границы исторического соответствия и элегантности.

Правда, разнузданного веселья карнавал для Вольных Масок не предполагает. Во-первых, костюм тяжелый, чтобы надеть и снять его, требуются усилия, а уж ходить в нем по узким венецианским калле и откликаться на каждый призыв сфотографироваться – очень тяжелая работа. Время Масок – раннее утро, до прихода первых туристических групп. Есть и другая сторона дела – в маске нельзя разговаривать, кроме того, в маске невозможно пить вино кальдо и есть карнавальные пончики фрителле.

Маски на Венецианском карнавале

Исторические Костюмы – это те, кто приезжает в Венецию покрасоваться менее утомительным способом. Такой костюм не обязательно делать самому. Его можно сшить, купить, заказать в венецианских мастерских. Костюмы из муара и аксамита, как и аксессуары, в основном венецианского происхождения, украшены кружевами и вышивкой. Прекрасная демонстрация мастерства многочисленных ремесленников (портных, ткачей, кружевниц, вышивальщиц и т.д.), создававших эти образцы роскоши и элегантности, которыми, собственно, венецианцы и были знамениты. В отличие от костюма Вольной Маски, он должен максимально соответствовать стилю галантного XVII века – века расцвета карнавала, регулируемой распущенности нравов и свободы от повседневной реальности. Исторический Костюм может не носить сплошной маски, закрывающей лицо. Как правило, он этого и не делает, ограничившись полумаской. Кстати, организаторы балов и вечеринок просят гостей придерживаться в костюмах именно такого барочного образа. Хотя, конечно, трудно носить все эти кринолины, парики, шляпки, кружева так, чтобы не выглядеть в них комично, или открывать плечи и декольте в феврале. Предусмотрительные участники выбирают костюмы с запасом в один-два размера, чтобы была возможность поддеть теплое белье.

Джованни Доменико Тьеполо. Карнавальная сцена. Между 1754 и 1755 годами

Те, кто носят маски, считают тех, кто носит только исторические костюмы, фриками, хотя занятие у них одно – красоваться. Просто одни это делают за большие деньги, платят венецианским мастерским за костюм, посещают платные балы и другие мероприятия. Маски свой наряд сооружают сами, на платные маскарады не ходят – высокомерно презирают.

Все это просто забавные игры. Под маской не различить ни пола, ни возраста, ни статуса. Белая маска традиционного венецианского карнавального костюма нужна была только для одного – чтобы оставаться неузнанным. Сегодня на карнавале традиционную бауту можно встретить очень редко. Во-первых, она без стразов и кружев кажется слишком «простой», во-вторых, баута по происхождению – маска смерти, и многие просто опасаются примерять на себя этот довольно мрачный и инфернальный образ.

В венецианском Музее Ка Реццонико есть зал с картинами Пьетро Лонги – главного «певца» карнавала. На этих жанровых сценках видно, что прежний карнавал был монохромным – черным и белым. Нынешний наряд далеко ушел от классики.

Карнавал в Венеции, понятно, это не карнавал в Рио. Ни секса, ни рома, ни самбы: только церемонии, vino caldo и платные балы. Каждый развлекается сам – как может, ведь главный неофициальный девиз Венецианского карнавала – «Карнавал должен быть в тебе».

Пьетро Лонги. Ридотто. 1788 год

Город проводит «Шествие Марий» – конкурс красоты в исторических костюмах, и «Полет ангела» – это церемония открытия карнавала. Как только девушка, выбранная на роль ангела, спускается по тросу с кампаниллы на пьяццу – карнавал считается начавшимся. Карнавальной «Марией» может быть девушка не старше 25 лет, гражданка Италии и уроженка Венеции, но не обязательно Мария, имя – просто дань исторической традиции.

С этими Мариями связано и слово марионетка, и сама ростовая кукла – венецианского происхождения. За словом стоит очередная история о прославленной венецианской скаредности (зачеркнуто) предприимчивости. Пираты из Триеста пытались умыкнуть всех венецианских невест разом вместе со всем их приданым (а свадьбы в городе в X веке было принято играть в один день в году, 31 января). Невест отбили, приданое вернули, пиратов перебили, а чтобы сохранить память о молниеносной победе, дож решил устраивать торжественное шествие в честь праздника Очищения Марии и выдавать из государственной сокровищницы ежегодно двенадцати бедным, но красивым девушкам приданое, чтобы они могли удачно выйти замуж. И называть их всех символическим именем Мария.

Надо ли говорить, что идея вскоре выродилась: избранные девицы жадничали и вымогали большие деньги, остальные завидовали и мстили, казна пустела. В конце концов стали делать двенадцать деревяных кукол и торжественно носить их в процессии вместо живых невест. Эти фигуры и назвали «марионетками» – звались-то они по-прежнему Мариями. Традицию «шествия Марий» возродили на карнавале, но, конечно, уже без приданого, а при поддержке спонсоров.

Туман в Венеции

Это одно из крупнейших и самых узнаваемых зданий в Венеции. Стоит на Канале Гранде напротив Рыбного рынка, торцом примыкая к мосту Риальто, торговому сердцу города. Венеция торговала с германскими землями еще со времен Карла Великого. Здесь, в коммерческой столице Европы, немецкие купцы держали свои склады, здесь же они и жили. Tedeschi по-итальянски значит «немцы». Слово fondaco (или вен. fontego) – нечто среднее между «складом», «магазином» и «постоялым двором» с просторным внутренним двором, ренессансным портиком на уровне канала и зубчатым карнизом.

Сенат Морской республики разрешил немецкоязычным купцам использовать здание в качестве резиденции в XIII веке. В 1508 году архитектор Иероним (или Джироламо) Спавенто по прозвищу «Немец» построил нынешнее здание на пожарище, оставшемся от сгоревшего предшественника. Фасад, выходящий на Канал Гранде, был расписан фресками Джорджоне, выходящий на улицу – украшен Тицианом. То немногое, что осталось от замечательного образца искусства эпохи Возрождения, хранится теперь в галерее Франкетти.

По мере того как уходила эпоха «венецианского купца», с постепенным опустошением города роль подворья уменьшалась. Уже при Наполеоне здесь была таможня, при Муссолини появилась почта. Наконец, в 2009 году Фондако деи Тедески купила семья Бенеттон, чтобы преобразовать 7000 квадратных метров здания в торговые площади. 54 миллиона евро заплатила компания Benetton за сделку, потрясшую город; 6 миллионов из них досталось Венеции в обмен на отмену ограничений на использование здания; по меньшей мере 40 миллионов потрачено на реабилитацию, восстановление и трансформацию Фондако деи Тедески в T Fondaco, на гонорар звездного архитектора Рема Кулхасса и т.д.

T Fondaco открыт для всех семь дней в неделю. По соглашению, подписанному с муниципалитетом Венеции, любой желающий должен иметь свободный доступ на выставки, во внутренний двор и на террасу на крыше, как и к туалетам на первом этаже (под них зарезервировано 200 квадратных метров площади – революция в венецианском санитарном деле). Здесь работают 450 сотрудников, в основном молодые женщины. Все говорят по-английски, многие – по-китайски, по-корейски и по-японски. Годовой оборот – 100 миллионов евро и около 2 миллионов посетителей на три этажа люкса.

У венецианцев этот проект вызвал резкое отторжение. Соцсети клокотали, газеты бессильно язвили. Поношения и ядовитые комментарии вызвали «7000 квадратных метров роскоши», где продаются вина за 2300 евро, мол, еще один «золотой дворец»: ткани Рубелли, красные эскалаторы, полированная латунь под видом золота и прочая нуворишеская пыль в глаза.

Опять, говорят жители, город перестраивают под туристов. Хуже того, туристов с Востока. Кто будет покупать весь этот вьютон-от-бенеттон? Конечно, китайцы. Еще больше китайцев повсюду. Когда Марко Поло прибыл ко двору Хубилай-хана, китайцы были в диковину. Теперь потомки Хубилая сами прибыли в Венецию, и город вздрогнул.

Серьезные претензии получила и компания «Бенеттон» – за коммерческий подход к культурному наследию, за собственный магазин между кампо Сан-Бартоломео и кампо Сан-Сальвадор, вписанный в историческое здание с деликатностью бульдозера – с использованием запретных стойматериалов (железобетон, цемент, стекло, лифты, эскалаторы – все это вызывает у true венецианцев стойкую идиосинкразию), за выселение за долги популярной Libreria Mondadori, за спекуляции с недвижимостью в 90-е. Но главное, и совершенно непереносимое оскорбление, нанесенное семейством Бенеттон и компанией DFS Group Венеции,– это вывеска у входа. На ней резцом по мрамору написано: Fondaco dei tedeschi. По-итальянски, т.е. на каком-то тосканском. По мнению венецианского сообщества, вывеска должна быть как минимум двуязычной, с обязательной надписью на местном диалекте: Fondego dei tedeschi. Как на дворце дожей: Palazzo Ducale и Pałaso Dogal. Припомнили тут же и бои за сохранение оригинальных венецианских уличных указателей. Городские власти регулярно тратятся на их обновление, и горожане с изумлением заметили, что вывески теперь тоже итальянские.

А вот чтение nizioleti очень полезно, в них содержится поучительный обзор истории Венеции, но не большой истории Серениссимы, не великих сражений и дипломатических каверз, а истории мелкой, бытовой, насыщенной событиями приходского масштаба. Многие из названий – отражение народного красноречия, местной легенды или анекдота. Вот мост Мараведжи в Дорсодуро недалеко от Галереи Академии – в народной памяти запечатлелось, что здесь, в палаццо семьи Мараведжи, жили семь сестер редкой красоты. Набережная Сетте Мартири (Riva dei Sette Martiri) – в 1944 году немецкое командование для устрашения жителей Венеции расстреляло семерых заключенных из тюрьмы Санта-Мария Маджоре. Калле (улица) дель Марангон (Calle del Marangon) названа в честь самого большого и мощного колокола на кампаниле Сан-Марко, звон которого определял ритм города и помогал местным жителям идти в ногу со временем. Современное его название идет от слова marangoni – плотники Арсенала, которые по басовитому сигналу с Сан-Марко начинали и заканчивали смену. А вот сотопортего Тамосси (Sotoportego dei Tamossi) напоминает не только о семье банкиров Тамосси, чье дело сначала процветало, а потом угасло. Тамосси также арендовали палаццо, где в XVI веке жил Пьетро Бонавентури, соблазнитель «колдуньи» Бьянки Каппелло, будущей жены великого герцога Тосканского.

За двести лет существования nizioleti стали визитной карточкой города и для венецианцев, и для туристов. Однако краска с них быстро облезает – влажный воздух, агрессивная среда,– и таблички приходится часто обновлять. Коммунальные маляры, как оказалось, «простынки» не только восстанавливали, но и переписывали, иногда с ошибками, местами – на странной смеси итальянского и венецианского (суржик, суржик). Процесс иногда застревал где-то между двумя языками, создавая уродливые гибриды.

Вот пример nizioleto на безупречном венецианском. По-итальянски надпись следовало бы читать как «Parrocchia di S. Moise» и «Campo Sant'Angelo».

Такие языковые чудища вызывали возмущение многих граждан. Активисты даже создали группу для общественного давления на городской Совет. Они требовали восстановления табличек в достойном великого города виде. Самые горячечные энтузиасты требовали привести их в соответствие с Catastico 1786 года, последним письменным земельным кадастром республики. Муниципалитет гражданскую инициативу подхватил: создали совет, набрали советников, которым было поручено выработать некий общий критерий правописания топонимов. Подключили университет, лингвистов, историков, архивариусов. Все было бы хорошо, если бы не одно но: для многих венецианцев подход совета к восстановлению nizioleti оказался неприемлемым. Потому что на стенах венецианских домов стали появляться таблички, говорившие с прохожими на общепринятом итальянском, а не на местном диалекте: Sottoportego della Madonnetta, например. Эта ползучая, зловещая экспансия двойных согласных вызвала в обществе раскол. По ночам в город стали выходить летучие партизанские отряды, вооруженные баллончиками с краской. Они закрашивали двойные буквы, приводя надписи в соответствие с венецианским диалектом. И какой-нибудь Ponte della Parrucchetta к утру превращался в Ponte del Parucheta. А campo dell’Abbazia в campo de l’Abazia.

Двойные согласные были преданы анафеме как проявление «итальянизации». В этом коварном удвоении мерещилась и двойная обида – подрыв культурной самоидентификации, покушение на традиции, насмешка над ностальгией. Мол, мы ничего не имеем против языка божественного Данте, но и венецианцам есть что предъявить, когда дело доходит до претензий на древность.

У идеи переписать названия улиц по-итальянски тоже были свои сторонники. Наследники Чиприани[31], например, заявили, что итальянские названия улиц легче поймут туристы (странная концепция: для облегчения жизни туристов проще было бы перевести и переписать все названия на английском языке). Сторонники пуристического подхода утверждали, что венецианский диалект существует, он до сих пор используется ежедневно большинством венецианцев любого социального ранга и сохраняет их память и культуру. Но, скорее всего, «вопросы языкознания» отразили более глубокое и мощное желание предотвратить еще одно изменение в венецианской жизни, помешать приспособлению города под нужды туристов, сохранить то, что осталось от разоренной культуры республики. Ветшающие указатели в этой картине мира – это стертые знаки истории, которые в Венеции пытаются восстановить.

Морис Б. Прендергаст. Набережная, Венеции. Ок. 1899 год

Венецианцы всегда умели продавать свой город богатым гостям как «город для особых случаев». Но когда появился новый формат туризма – пакетные туры для скромных, но многочисленных представителей среднего класса, – железная дорога, самолеты, круизные лайнеры ежедневно стали наводнять ее десятками тысяч посетителей. О Венеции перестали снимать фильмы и начали делать рекламные ролики. Можно сказать, что теперь это постмодернистский город, который не производит и не продает ничего, кроме самого себя и своих многочисленных изображений.

Сильная привязанность, которую Венеция вызывает у мировой общественности, имеет, однако, высокую цену. Сюда приезжают от тринадцати до четырнадцати миллионов туристов в год. В среднем на каждых сто венецианцев приходится 90 туристов. Это самое высокое соотношение числа туристов к числу резидентов в Европе, в девять раз выше, чем, скажем, во Флоренции.

Конечно, вся эта кочующая человеческая масса не живет в городе постоянно, каждый турист занимает венецианское пространство лишь на короткое время. Но все же с точки зрения качества человеческой жизни, использования городской инфраструктуры и, конечно, с точки зрения жителя, в раздражении выглядывающего из-под опущенных жалюзи, туристы в городе присутствуют постоянно и повсюду. Венецианцы уже не интересуются, кто они и откуда приехали. Они видят только гомогенную толпу, «стадо», саранчу. Около 40 % венецианцев заняты тем, что продают приезжим маски, мороженое или тарелки с фритто мисто. Однако остальные горожане живут вопреки, а не благодаря массовому туристическому присутствию, и чувствуют себя как на Голгофе, когда шестьдесят, а иногда даже сто тысяч иностранцев одновременно пытаются втиснуться в довольно маленький город.

Площадь Сан-Марко в 6 часов вечера, после того, как схлынули туристы

В то же время венецианцы, которые в массе своей становятся все старше и которых становится все меньше, продолжают борьбу за свой город, где они теперь чувствуют себя чужаками. Они бесконечно жалуются в газетах и соцсетях: на распад сообщества, на дискомфорт сосуществования с туристами, на трудности передвижения в толпе; на мусор, который оставляют после себя туристы; на неуважение и невежество, с которыми венецианцы сталкиваются каждый день. Некоторые из них научились просто смотреть сквозь туристов, избегать «горячих» районов города (хотя те разрастаются каждый год) и жить своей жизнью рано утром и по ночам.

Венецианская улица выложена плиткой (москвичи поймут). Венецианская плитка из белого истрийского камня называется masegno. Стандартная ширина этих масеньи – 30–40 см. Стандартная ширина улицы – три-четыре масеньи. Есть и меньше (Calle Varisco, 53 см, в два masegni шириной – самая узкая улица города).

Кроме туристов по улицам передвигаются:

• Грузчики с тележками. Все грузы в Венецию до сих пор доставляются по воде. Крупногабаритный груз – например, рояль – может доставить баржа с краном и загрузить его в квартиру через окно… Если это венецианское окно-бифора XVI века, то все возможно. Все остальные грузы доставляются к причалу и там выгружаются на тележки. И человеческая тягловая сила доставляет их до места назначения.

• Мусорщики. Как по воде в Венецию доставляют грузы, точно так же отсюда увозят мусор. Его собирают на мусорную баржу, но поскольку причалить она может не везде, каждое утро работники городских служб громыхают по улицам контейнерами, в которые собирают мешки с отходами. Мусор в Венеции вообще проблема, его вывозят строго по графику по утрам, и выносить его надо к появлению мусорщиков, иначе налетают и разносят его по округе морские крысы – чайки. Так что выбрасывать в городские урны остатки провианта запрещено, а тем более оставлять их прямо на улице. И на урнах это написано.

• Дамы с тележками (Венеция – старый во всех смыслах город). Пенсионерки с ними ходят за продуктами, на рынок.

• Дамы с колясками (Венеция еще не умерла, здесь время от времени рождаются дети).

2. Не сидите на ступенях мостов, не мешайте тем, кому нужно пройти, мосты – это важная часть венецианского трафика. Когда на мосту вы встречаете человека с классической двухколесной тележкой carrellettо, освободите ему место: он перевозит грузы, т.е. работает.

3. Не разбивайте бивак на площади Сан-Марко: это неподходящее место, чтобы там есть, спать или просто лежать. Второй пункт этого правила: не кормите на пьяцце (и вообще нигде) голубей. Достается не только памятникам – накормленные туристами досыта голуби потом бомбардируют своим пометом их самих.

Туристы в Венеции

4. Колодцы – vere da pozzo – не «зоны отдыха» и не площадки для пикника. Это часть истории города, а некоторые – настоящие произведения искусства. На них не следует ни сидеть, ни есть.

Йозеф Пюттнер. Оживленная суета на площади Сан-Марко в Венеции. Между 1862 и 1863 годами

5. Не ходите по городу с обнаженным торсом, для этого есть пляжи Лидо.

6. Не пытайтесь ездить по Венеции на велосипеде.

7. Прежде чем зайти на палубу вапоретто, снимите со спины рюкзак. Это правило чаще всего игнорируется, хотя все причалы снабжены наклейками с простеньким рисунком: снять / взять в руку. Аргументы персонала, маринайо, которые все равно подойдут к вам и будут требовать спустить вниз заплечный груз, просты – с рюкзаком вы: занимаете больше места; когда вы двигаетесь, запросто можете заехать им по лицу стоящим рядом. Существует и третья причина, менее очевидная для тех, кто не живет в Венеции: если вы вдруг упадете в воду, то с рюкзаком за спиной пойдете на дно как камень.

8. Не застревайте на понтонах, сходя с вапоретто, не мешайте пройти тем, кто у вас за спиной.

9. Не разбрасывайте мусор (в том числе окурки). Ни на земле, ни в воде (правила обезоруживающе очевидные, но чтобы понять, как мало их уважают, достаточно посмотреть, сколько мусора плавает в каналах). Урн в Венеции мало, но они есть!

10. Не опускайте босые ноги в воду каналов, это ради вашей же безопасности – вы ведь не уверены, что другой турист не справил в канал нужду. Вода – это место обитания крыс, второй по величине части популяции Венеции. Заказать кофе или стакан воды в баре и воспользоваться местным клозетом стоит евро.

Но в 1950–1960-е годы прошлого века началось бурное индустриальное развитие террафермы – материковых территорий Венецианской республики, а ныне промышленных пригородов Маргера и Местре. После программы «модернизации» континентальное побережье Венецианской лагуны стало одним из наиболее развитых промышленных регионов Италии. Но поскольку естественная глубина лагуны не превышала и 100 сантиметров, для прохода судов к химическим и нефтеперерабатывающим заводам понадобились искусственно прорытые каналы. Рытье каналов увеличило объем воды, которая входит и выходит из лагуны во время приливов. В результате этого, а также естественной просадки зданий Венеция за последние сто лет опустилась в воду на 15 сантиметров, а уровень Адриатического моря поднялся на 10 сантиметров. Хотя итальянское правительство закрыло большинство скважин в 1970 году, город продолжает проседать примерно на два миллиметра в год – и действительно может исчезнуть под водой.

Нельзя сказать, что власти ничего не делают. Несколько лет назад, например, муниципалитет попытался установить GPS на моторные лодки, чтобы контролировать их скорость. Но транспортники объявили забастовку, прекратив поставки товаров и продуктов в город. А они в Венецию попадают только по воде. Были попытки развести тех, кто на веслах, и тех, кто с мотором, ограничив движение гребных лодок, включая гондолы, в часы пик. Традиционная лодка, плавно пересекающая Канал Гранде поперек оживленного трафика вапоретти (общественный транспорт, водные автобусы) и мототопи (грузовой транспорт водоизмещением от 4 до 22 тонн), тоже увеличивает риск несчастных случаев, считают противники ограничений трафика. Скорость, говорят они, категория экономическая, ее ограничения приведут к росту затрат. Дешевле ограничить греблю в часы пик, хотя бы на Большом канале, где по утрам мечутся сотни лодок, будто по автомагистрали или кольцевой дороге.

Надо сказать, что правил управления водным движением в Венеции уже немало, и они стали более жесткими после трагической гибели немецкого туриста Йоахима Рейнхардта Фогеля в августе 2013 года при столкновении гондолы и вапоретто. Ограничения касаются зоны Риальто (движение гондол караваном, например, запрещено до полудня). Но любое покушение на их права вызывает гнев гондольеров. В Венеции в обороте 52 597 моторных транспортных средств, без учета нелегальных, возмущаются они, но движению мешают 440 гондол.

«Крупные» суда – это корабли водоизмещением больше 25 тысяч тонн, длиннее 180 метров и выше 35 метров, а также те, что при маневрировании расходуют топливо сверх нормы. Они выдавливают слишком большой для узких каналов объем воды, эти волны не погасить даже малой скоростью. Кроме того, от перемещений огромных лайнеров, как и судов гораздо меньшего размера, есть другие последствия – менее явные, но тоже болезненные.

В 2014 году многолетняя борьба с лайнерами завершилась было успехом – им запретили проходить через залив Сан-Марко. Один из альтернативных вариантов стоянки для лайнеров – Маргера, порт в промышленном пригороде Венеции. Однако корабли могут вернуться в Венецию, в порт Мариттиму – есть планы расширить канал Виктора Эммануила III, который из промышленной зоны ведет в сторону исторического города. Первый лайнер ждут весной 2027 года. Канал Виктора Эммануила III использовался в прошлом веке для соединения промышленной зоны с венецианским каналом Джудекка. Чтобы приспособить его под нужды круизного туризма, глубину придется довести до восьми-девяти метров, с выемкой 1,280 миллиона кубометров донного ила. Проект стоит 21 млн. евро, если он осуществится, морской порт Венеции будет принимать 80 судов в год на первом этапе и 160 судов на втором этапе, для чего канал намереваются сделать еще глубже.

Между тем это самая загрязненная часть лагуны Венеции: здесь находится огромный остров Трессе, свалка промышленных отходов. Биологи Падуанского университета и Венецианского университета Ка Фоскари обнаружили, что морское дно в районе будущего канала загрязнено до такой степени, что моллюски, живущие там, буквально напичканы диоксинами: уровень загрязнения здесь в 120 раз выше, чем в остальной части лагуны. Проблема в том, что любое углубление лагуны сделает волны выше – а волны разрушают город; приливы в лагуне станут выше, следовательно, наводнения – еще чаще, и баланс пресной и морской воды нарушится, а с ним и биоразнообразие лагуны.

Любой план как-то вернуть круизные лайнеры в Венецию сводится к одному – прорыть еще один канал в лагуне. Например, срыть илистые отмели между островом Сант-Эразмо и заливом Сан-Николо, районом, известным как бакан. На карте это выглядит как бесполезное пустое пространство, жаждущее принести пользу туристическому бизнесу. Бизнес не интересуют моллюски, цапли и илистые отмели, как и вся раненая, но непокоренная естественная экосистема лагуны. Но все эти невзрачные болота являются важным компонентом окружающей среды – они замедляют скорость прилива.

Помимо проблем, связанных с размером, весом и мощностью винтов лайнеров, существует еще один неудобный факт. Даже если порт будет вынесен за пределы Венеции, пассажиров в город придется доставлять лодками. Тем самым увеличивая в несколько десятков раз moto ondoso, вызванное выросшим количеством моторных средств, курсирующих по территории Венецианской лагуны (барж, такси, катеров и грузовых шаланд).

Морская вода и наводнения за века своей разрушительной деятельности размыли большие подземные полости под базиликой. Вода постепенно забирает и небольшие фрагменты мозаик. Неровность пола уже заметна: плитки зеленого мрамора выше, чем плитки белого, они мягче и менее устойчивы к воздействию. Порфир прочнее их обоих – порфировые плитки не разрушаются, а только полируются. В некоторых местах, там, где преобладает белый мрамор, ноги посетителей протоптали глубокие борозды в полу.

Радикальные защитники базилики хотят заставить туристов снимать при входе обувь, как в мечетях. Другие говорят, что эта мера – как пудра на лице старухи, только подчеркивает ее морщины.

Для любого исторического здания наводнение губительно, но при этом стройматериалы нельзя просто заменить на более современные или более неприхотливые, ведь речь идет об уникальных исторических объектах. В 2022 году вокруг собора Сан-Марко установили временные защитные барьеры – эта конструкция обошлась городу в 3,7 миллиона евро. Она сдержала воду во время наводнения при высоте прилива 95 сантиметров.

Проекты постоянной защиты Венеции от повышения уровня воды стали появляться с 1970-х годов. В 1989 году появился проект мобильных барьеров в проливах лагуны, он был утвержден в 1994 году. Название MOSE расшифровывается как Modulo Sperimentale Elettromeccanico – «Экспериментальный электромеханический модуль», оно также отсылает к имени пророка Моисея, раздвинувшего воды Красного моря.

Работы по сооружению барьеров начались в 2003 году. Планировалось завершить строительство к 2011 году, но сроки постоянно переносились – из-за долгов перед подрядчиками, коррупции и противодействия экологических активистов. Итоговая стоимость «Моисея» может достигнуть восьми миллиардов евро – при первоначальном бюджете 4,5 миллиарда долларов. Первое тестовое включение мобильных барьеров произошло в 2019 году. В течение следующих 20 месяцев барьеры поднимались еще 33 раза.

Основная часть MOSE – это четыре барьера из 78 шлюзов, каждый из которых весит 10 тонн. Они находятся в трех проливах – морских «воротах» Венецианской лагуны: два барьера в Лидо, по одному в Кьодже и Маламокко. Барьеры представляют собой полые металлические конструкции шириной 20 метров, высотой пять метров и длиной 20–30 метров. Когда уровень воды обычный, они заполнены морской водой и остаются на дне лагуны в специальных кессонах. При опасном повышении уровня они заполняются воздухом и поднимаются на поверхность, чтобы закрыть входы в лагуну.

Сейчас барьеры поднимают, когда ожидается прилив выше 110 см (и затапливается 11,74 % территории города; если прилив еще на 10 см выше, затапливается уже до 35,18 %). На откачку воды и поднятие барьеров в верхнее положение уходит 30 минут, опустить их снова можно за 15 минут. Расходы на разовое перемещение барьеров составляют 248 тысяч евро. Сейчас готовы к работе 78 барьеров.

Первый раз мобильные барьеры были подняты 4 октября 2021 года, когда произошел первый в том сезоне паводок. Второй раз их включили 15 октября, и они успешно защитили город от прилива высотой 140 см, грозившего затопить 90,19 % площади Венеции. Благодаря барьерам уровень в лагуне поднялся только на 51 см.

Туристы и «аква альта»

Однако есть специалисты, которые считают, что в нынешних условиях мобильные барьеры MOSE не могут стать окончательным решением проблемы Венеции. Если шлюзы использовать часто, они прервут связь лагуны с морем. Если лагуна будет отрезана от моря надолго, она погибнет, потому что прекратится естественный обмен воды и вся органическая жизнь исчезнет. А если лагуна погибнет, погибнет и Венеция. Теперь, когда вы увидите висящие на фасадах домов плакаты Venezia e Laguna, то поймете, в чем дело.