Очередной «конвой» не задался сразу: долго не могли найти что-то из разряда «буханки», куда можно было бы запихнуть основной груз. Не загрузить, а именно засунуть, запихнуть, запрессовать, потому что разумно разложить его в машине просто невозможно – негабаритный и слишком объёмный, а Витин «ларгус» оказался таким крохотным!

Выручил Алексей, координатор регионального КРП[20]: предоставил «буханочку». Набили грузовой отсек под «завязочку», досталось и пассажирскому – оставили условно-свободным только уголочек сиденья для третьего из экипажа.

Вторая машина – привычный Витин «ларгус», наш заслуженный работяга войны. Груз «запрессовали», выделив только чуть-чуть сиденья для Светланы Владимировны: она сопровождала адресные посылки в Горловку, не доверив столь ответственное задание нам. Возмутительно, конечно, но что хочет женщина, то хочет сам Господь. Хотя нет, он тоже ошибается и порой в недоумении от напора и решимости женщины. Тем более если эта женщина – Светлана Владимировна Горбачёва, экс-федеральный судья первого квалификационного класса (целый генерал), почти полгода пролежавшая после травмы позвоночника, стержневая, с железной волей, необыкновенной доброты и совестливости, а ещё бесстрашия.

Разбились на две группы с разными задачами и логистикой, но до Луганска – вместе. Вообще-то уже не раз убеждались, что в дальней дороге лучше идти парой: нередко приходится реализовывать принцип взаимовыручки. Так и в этот раз – три с лишним часа потери времени на ремонты «буханки». Хорошо хоть рядышком с Вейделевкой, где нашёлся свой Левша, а заодно магазин запчастей.

Экипаж «буханки» – Евгений и Дмитрий Бакало (отец и сын) и Александр. У нас привычный – мы с Витей Носовым да Светлана Владимировна. Конечно, моряки были суеверными чудаками, придумав, что раз женщина на корабле – жди беды. Это просто совпадение, что машина стала ломаться после первых двухсот километров: Светлана Владимировна здесь, конечно же, ни при чём.

В Луганске расстались с Женей Бакало и его командой: у них в плане были Северодонецк, Рубежное, Боровое, а у нас Первомайск, Попасная, артдивизион, штурмовая бригада «Волки», 200-я арктическая бригада, дерущаяся за Соледаром… Короче, дан приказ ему на запад, ей в другую сторону…

Хоть и с запозданием, но успели что-то сделать засветло, «отработали» горловский госпитальный груз, коробки с карандашами, красками, альбомами и прочей всячиной для луганских деток, ну и спецгруз для 39-го госпиталя 106-й десантной дивизии. Ну, а уже ночью передали тээрки[21], металлоискатель (гораздо эффективнее штатного армейского миноискателя), сети, «кикиморы» и тому подобное для миномётчиков и сапёров 2-го армейского корпуса.

На следующий день по адресам разошлись сети, миноискатели, БПЛА, кое-что из снаряжения и «бытовухи». О команде Жени рассказ отдельный, но отработали они на пятёрочку с плюсом.

Сегодняшний солдат нашей армии и прошлогодние мобилизованные – небо и земля. Во всём: по духу, по умению воевать, по сноровке, по стойкости. Да и держат себя иначе: спина прямая, в струночку, взгляд серьёзный, испытывающий, не затравленный и угасший, как осенью. Порой израненный весь, а с позиции не выгонишь. Белый от потери крови, сам жгут наложит, кое-как перевяжется – и за автомат. Его в госпиталь, а он обратно рвётся.

Клещеевка стала уже нарицательной и проклятым местом, как прошлой осенью Терны, Васильевка, Невское. Хотя таких Клещеевок здесь более чем – и больших, и малых. И всё-таки в Клещеевке по-прежнему муторно: грохочет день и ночь, село ровняют артой, укры лезут на высотки упрямо, буквально по своим трупам, а наши упорно отбиваются. Вроде бы и слова схожие по значению – «упорно» и «упрямо», а вот понятия всё-таки разные. Украми движет наркота и страх как доминанта их упрямства.

А вот у нас упорство – это всё-таки наше, родное, русское.

Почему помянул Клещеевку? Ушли «вагнера» или ушли «вагнеров» – не важно, но пока сбылось пророчество Пригожина, что уход «вагнеров» обернётся позиционкой и продвижение либо захлебнётся вовсе, либо будет в полшажочка и с большими потерями, потому что армия не готова к «рубилову». Да она ко многому не готова, только вот умолчал он о цене своих побед, а она далеко не малая. Хотя он прав в том, что его «вагнера» – это рэксы войны, что равных им в городских боях в нашей армии, да и не только в нашей, нет.

Из боя под Клещеевкой вышли четверо: трое ранены, один контужен – его взрывами трижды швыряло, как мячик в центрифуге. Не просто вышли – вынесли всё «железо» – АГС, «Корд», РПК, автоматы, каски, броники, разгрузки. К слову АГС весит три десятка кило, «Корд» – двадцать пять, броник с разгрузкой – без малого пуд. И всё это вытащили четверо – трое раненых и один трижды контуженный.

Троим всё-таки выдали справки о ранении, четвертому, контуженому, нет: ротный фельдшер решил, что контузия – пустяк, не стоящий его бумаги. И вообще с контузиями разбираться надо, а то как чуть что, так контузия, хотя налицо – симуляция. А у симулянта голова распухла, под глазами круги иссиня-чёрные от сотрясения мозга, но видимых-то ран нет!

Пока на них документы оформляли, они глотали какие-то таблетки, запивали энергетиком и отнюдь не собирались в госпиталь: только обратно на позиции. Не в состоянии шока говорили – сутки выбирались, так что шок, если и был, давно прошёл, и не бравировали вовсе: они уже знали цену смерти. Там оставались их товарищи, и они должны быть с ними. Вот так просто говорили, без патетики, словно в магазин за хлебушком собрались.

А контуженый ничего не говорил: он просто не мог говорить, а только мычал да заикался и знаками давал понять, что никуда от своих товарищей, ни на шаг, что они одной пуповиной связаны.

Говорят, что больше половины штурмов[22] – зэки. Не знаю, как было у «вагнеров», но в нашей бригаде их едва пятая часть наберётся. Но какая! А нашей потому, что замкомбрига наш земляк, наш друг, такой же «отмороженный» и не очень нормальный, как и мы сами, и опекаем мы его ещё с прошлого года. И гордимся им, потому что таких, как он – по пальцам пересчитать. Имя своё он запретил упоминать – не нужна ему слава. Осмелюсь назвать его позывной – Филин. Этим всё сказано для людей сведущих.

Правовой статус бывших заключённых размыт, да и государство этим не слишком озабочено: зэки в «штурмах», а значит, решается проблема содержания осуждённых, проблема их будущей социализации, проблема фронта. Они без имени, звания, прав – только личный номер и жетон с литерой «К» – в обиходе «кашники». Они разные: мастер спорта, срок в двадцать два года за двойное убийство («замочил» приехавших дербанить его бизнес рэкетиров); криминальный авторитет, пятнадцать лет за наркоту (говорит, подсунули опера, потому что ну никак взять иначе не могли); совсем молоденький паренёк – девять месяцев за кражу, отбыл пять. Украл шоколадку и ещё что-то по мелочи в магазине, но хватило на срок – к таким суд щедр. Как говорит один мой знакомый, укради миллион – депутатом или сенатором станешь, а мелочь какую-нибудь – срок огребёшь. Но для нас они все зэка на одно лицо, от которых исходит опасность: чёрные души и мысли чёрные. Чернорабочие войны. А на поверку дело делают светлое – за Россию головы свои кладут. Хотя это уже слишком пафосно: они просто реализуют шанс изменить свою жизнь, вектор которой уже однажды менял направление. А у кого-то и не однажды.

В комнатёнке тесно и шумно: одновременно работает дюжина радиостанций с дюжиной радистов, принимающих дюжину сообщений и передающих их только Филину. Тот, не выпуская из цепкого взгляда расстеленную на столе оперативную штабную карту, анализировал и выдавал короткими фразами распоряжения, которые тут же летели в эфир. У случайно оказавшегося здесь и не посвященного в это действо уже через четверть часа раскалывалась голова от множества голосов, шума, треска, писка радиопомех, от наэлектризованной опасностью и ответственностью штабной атмосферы, а Филину всё нипочём.

В привычный и размеренный ритм ворвался дежурный с сообщением, что какой-то раненый сидит в Новоазовской комендатуре и требует, чтобы за ним прислали машину. От Новоазовска до штаба – почти две сотни километров и послать машину даже в корпус проблема, а не то, что в такую даль. И кто требует?! Не комкор, не комдив, а какой-то безвестный солдат! Невиданная дерзость! Не иначе обдолбался наркотой или горилки набрался, а теперь кочевряжится. И всё же он вызвал начмеда и распорядился доставить этого оборзевшего воина в штаб, разобраться и доложить.

Начмед вернулся к вечеру и, тая в усах улыбку, поведал, что раненый – «кашник» из их бригады. Последняя стадия онкологии, три месяца назад был отправлен в ростовский госпиталь умирать. Филин вспомнил: это он приказал отправить доходягу, чтобы тот хоть закончил свой жизненный путь в больничке на белых простынях. А «кашник» упирался, ругался, просил и умолял оставить его в бригаде.

Начмед добавил, что «кашника» госпитальные медкомиссии трижды списывали «подчистую», но он упрямо требовал направить его к «волкам».

– Волчара я, понимаете? Волчара! И воевать буду только у них и с ними, – хрипел он, заходясь в натужном кашле.

Филин выслушал начмеда и хмыкнул:

– Жив, значит, лагерник. Давай его сюда.

Через минуту перед ним стоял худющий – в чём только душа теплилась – боец. На вид лет шестьдесят, зубы редкие и прокуренные, недельная щетина – ну просто бич вокзальный, жизнью выполосканный и до косточек выжатый.

– Тебе годков-то сколько, лишенец?

– Тридцать девять.

– Семья?

– Жена, двое детишек. Девочки, младшей семь, старшей двенадцать.

– На шконку загремел за что?

– Бытовуха. Собутыльника неудачно приложил. Шесть лет вкатали, пять с половиной отмотал.

– Что ж не досидел? Всего ничего осталось.

– Не хочу зэком домой возвращаться.

– Воевать можешь?

– Хочу.

– Не про хотелки спрашиваю. Воевать можешь?

– Хочу, – набычился «кашник».

Филин по-птичьи склонил на плечо голову и с любопытством смотрел на стоящего перед ним.

– А почему к нам?

– Я начинал у «вагнеров», потом в «Ветеранах» был, пока не расколошматили, у вас уже полгода. Здесь человеческое отношение, людей берегут, даже «двухсотых» вытаскивают, не то, что «трёхсотых». С умом воюете. Да и потом в авторитете вы, гражданин начальник, у нашего брата. Человеков в нас видите, а это уже уважуха, которую надо отработать.

Филин давил рвавшееся наружу желание обнять этого мужика: услышать такое из уст солдата – дорогого стоит.

– Будешь пока при медчасти до заключения начмеда, что к войне годен.

Боец ушёл, а Филин смотрел ему вслед и думал о том, что в словах этого солдата ответ, почему стремятся попасть в его бригаду, даже сбегают из других частей и умоляют принять их. Побольше бы таких бригад, и врагам совсем грустно будет.

Филин был неправ: дело совсем не в бригаде. Её олицетворяет командир и он делает из порой аморфной массы мощный кулак, который зовётся воинским коллективом. Личность творит историю и Филин, вольно или невольно, но тому подтверждение. Так что этот зэк рвался не вообще в бригаду, а именно в бригаду Филина. Точнее, к самому Филину, которого не просто любили и уважали – боготворили бойцы.

Пленный сидел на снарядном ящике, прижимая к груди раненую руку, будто нянчил в пелёнки укутанного грудничка. Он изредка морщился от боли: рассечённая до кости рука – это всерьёз и надолго. Его взяли после полудня два часа назад. Они шли на ротацию 7-й роты, которой не оказалось на позиции: одних смели артой, другие, не дожидаясь, сами «сменились» и выскользнули по флангу к себе в тыл и затихарились. В перепаханных и разрушенных взрывами траншеях лежали погибшие и из земли торчали их головы, руки, ноги, части тел, что повергло смену в уныние и безысходность. Но унывать долго не пришлось – наши накрыли их артой сразу же, как только те вышли к позициям и ещё не растеклись по траншее. Там его и ещё троих нашла наша разведка и привела сюда.

Он сидел ссутулившись, на вид за полтинник, тускл, сер и безучастен, говорил на вполне понятном суржике. Зовут Дмитро из Кропивницкого. Мобилизован в июне этого года: пошёл вечером к куму горилочки выпить, да не дошёл: остановилась машина, выскочили военные, скрутили, привезли в военкомат, расписался в получении повестки – и в лагерь для подготовки. Короче: сходил к куму в гости, попил горилки.

Говорить он начал на украинском, но минут через двадцать перешёл сначала на суржик, а потом и вовсе на чистый русский и звался уже не Дмитро, а Дмитрием, и родом не из Кропивницкого, а из Кировограда. Тракторист, работал в агрофирме. Старший сын в Польше, младший школьник, но мобилизация уже в затылок дышит.

Поначалу говорил неохотно, смотрел как-то исподлобья и затравленно. Потом стало понятно: ждал, что начнут избивать и измываться. Им внушали, что в плену обязательно будут пытать и истязать, а тут вкололи обезболивающее, перевязали, накормили, дали помыться и даже переодеться, пусть и не в новое, зато в чистое. Ну а когда дали пару пачек сигарет за просто так – вообще шок.

На груди православный крестик на шнурке. Стали говорить о закрытии лавры – не верит. Командир роты разведчиков показал видео: почерневшие кресты на лавре, вынос икон, взашей гонят братию. Заёрзал, взгляд тупит и спина гнётся всё ниже и ниже. Ссутулился, плечи опустил, губы сомкнул, под небритыми щеками желваки заходили. Стали спрашивать по поводу ЛГБТ. Вроде бы не верит, но в глазах уже сомнение. Комроты показывает Раду – принимают закон, разрешающий однополые браки. Плюётся и крестится. Молчит, думает, что-то для себя решает. Увиденное и услышанное для него откровение.

Что хочет? Чтобы не обменивали – только не это, иначе опять на фронт отправят. Воевать не хочет, хватит, навоевался. Война всё равно закончится, так хоть живым останется. Почему не сбежал обратно в тыл, когда их арта накрывала? Страх спеленал, а потом стало всё равно: или русские убьют, или опять в атаку погонят и всё равно убьют. Если бы знали в роте, что никто в плену их не истязает и убивать не собирается – давно бы сдались.

Всего два часа плена, а уже верит, что русские не убьют его, что руку вылечат, что всё равно победит Россия. За тех, кто его в плен взял, будет молиться, а когда вернётся – будет за здравие свечки ставить.

Ощущение: сидит уставший от работы мужик, вроде бы и загнанный жизнью, но теплится надежда: а вдруг всё изменится? И говорит, будто сокровенным делится, не заботясь вовсе, что услышат его или нет. Всё равно, просто душа выговориться хочет. Может быть, впервые за эти годы он может открыто, вслух, выговорить наболевшее, и ему от этого уже легче, уже забрезжил свет надежды.

Разведчики улыбнулись: за двухсотую арктическую бригаду молись. Мы тут все Моисеи, всё равно выведем вас на дорогу, то есть на путь истинный наставим.

После предыдущей поездки мы давали объявление на нашем писательском сайте о сборе альбомов, карандашей, красок для детских интернатов ЛНР и детского реабилитационного центра. Сразу же откликнулся Женя Бакало со своим «Десятым кругом» – приготовил три огромные коробки с необходимым. Не удивился, когда знакомые лица отмолчались: что-то со слухом не в порядке. Они вообще по жизни не привыкли делиться – только брать. На себя заточены, что поделаешь. Надо просто исключать их из своей жизни, а переубеждать – только небо красить.

Что-то прикупили мы и в эту поездку передали в Луганский Гуманитарный центр помощи детям Василию Васильевичу Леонову, солнечному человеку, который, как солнышко своими лучами, согревает души детские, лишённые родительской ласки. Впереди школа и по-прежнему необходимо ученическое – тетради, ручки, учебники, карандаши, линейки, альбомы, пластилин. О школьной форме промолчу: очевидно, что не сможем – с нашими возможностями это уже финансово не по силам. И всё же будем собирать средства, чтобы увидеть сияющие от счастья детские глаза.

Война – это противоестественно и страшно, но вся история человеческой цивилизации – бесконечные войны. Война не только временной пласт, часть жизни нашей, отсчёт поколений, но ещё и судьбы каждого, слитые воедино. И всё равно у каждого своя война с искалеченными телами и душами. СВО – лакмус, проводит многих через осмысление, кого-то очистив, кого-то ожесточив, кого-то сломав. А кто-то всё равно умудряется остаться в стороне, спрятавшись в свою ракушку.

Всегда избегал пропагандистских штампов – просто короткие истории о том, чему был свидетелем или участником. Писал не о обо всём, тем более публиковал – были внутренние запреты на картины жестокости, человеческое падение, мерзость. Впрочем, о слабости человеческой как поведенческой мотивации тоже старался не говорить и вовсе не потому, что оправдывал или осуждал. Да нет, просто не хотел оценивать по привычным меркам тех, кто оказался перед выбором. Легко назвать предателем не выдержавшего пытки, трусом – сбежавшего в бою, мародёром – снявшего берцы с убитого, потому что у своих неделю назад напрочь оторвалась подошва и он целую неделю голыми пятками щупал земельку.

Имеем ли мы право судить себе подобного, не пережив того, что пережил он? Или прежде надо бы примерить на себя: а что бы делал я? Как поступил? Только не всегда можем честно ответить даже себе, не говоря уже о других…

Как-то вскользь упомянул Персика, блиндажную кошку, носившую на ошейнике медаль «За отвагу». Медаль действительно отважного бойца, добровольцем пошедшего на войну ещё в феврале прошлого года, контуженого и раненого. А потом был короткий отпуск к родным в Луганск всего на трое суток, встреча с детишками и женой, вставшей на колени в дверях, обхватившей его ноги и умоляющей: «Милый, любимый, не ходи! Ради детей молю: не ходи! Не пущу». Когда за ним приехали командир с бойцами, он забаррикадировался в квартире и выбросил в окно медаль со словами: «Простите, мужики, не могу больше! Забирайте, не хочу ничего! Не вернусь!»

Был бы один такой – ещё можно объяснить нервным срывом, но таких медалей лежало у командира пять. Пять тяжёлых серебряных кругляшей с колодками!

Кем их считать? Трусами? Сломавшимися? Предавшими фронтовое братство? Впереди неизвестность, за спиной рыдающая и умоляющая жена и дети. Ну, а у тех, кто, стиснув зубы, никуда не ушёл, детей разве нет? И рыдающих жён тоже нет? И впереди счастливое будущее?

Не оправдываю, но и не жалею. Пусть с этим и дальше живут: за кого-то и вместо кого-то.

Комдив привалился к сосне и запрокинул голову, провожая взглядом сбивающиеся в табун облака:

– Я с семнадцатого года в дивизионе. За всё время только пятеро «пятисотых», да и те, думаю, вернутся. Ну, а как вдовам будут в глаза смотреть? А их детям? Вот возьми соты пчелиные – все ячейки полные, и мёд вроде одинаков что по вкусу, что по цвету, вроде и рамка одна, и вощина, и соты одинаковые, а мёд разный в разных ульях. Да что там ульях – в рамках разный, хотя пчёлы в один улей нектар несут и вместе соты из вощины тянут, и мёд тоже вместе делают… Так и люди: вроде одно дело делаем, и всё же врозь. Один выкладывается, а другой норовит не устать, зато потом громче всех кричит и в грудь себя бьёт. Одним словом – жизнь во всех её проявлениях.

Военком был суров: «пятисотый», трус, под суд такого, чтобы другим неповадно было. Сам военком герой – с 2015 года шесть медалей на груди, давно неотделимой от живота. За СВО тоже успел получить ещё одну – «Участника». Когда запылал Донбасс в четырнадцатом – рванул в Киев, там до весны отсиделся, после Дебальцево вернулся серой мышью, затихарился, огляделся и всплыл в кресле военкома – прежние дружки подсобили.

А «пятисотый» в мае четырнадцатого пошёл к Мозговому в «Призрак», отвоевал весь год, в декабре по ранению вернулся, женился, тремя детишками Господь одарил. Началась СВО – добровольцем ушёл в 204-й полк, тот самый, что почти полностью полёг под Изюмом в сентябре прошлого года.

Военком занимался мобилизацией – жёстко, яростно, ретиво, затем вылавливанием отказников – и такие были, что греха таить.

«Пятисотый» воевал. Дядя его, племянник и брат тоже воевали. Дядя ещё осенью погиб при отступлении из Лимана, племянника в феврале мина на молекулы разобрала под Попасной, брат кровью истёк в апреле в траншее – не смогли эвакуировать. Отец умом тронулся после смерти сына – всё укры ему мерещились, потому с ружьём не расставался. Два месяца назад что-то померещилось ему, застрелил жену, а потом и сам загнал картечь себе в сердце.

Весной «пятисотый» получил контузию – голова до сих пор трясётся и речь как у пьяного. Отлежался в госпитале, потом отбыл положенный отпуск и… не вернулся в часть.

Плакал, твердил как заведённый, что его тоже убьют, если вернётся, что не может больше. Жена выла рядом, толкая детишек к ногам бойцов, приехавших за ним: «И их забирайте, всё равно без мужа на погибель оставляете!» Командир решил: пусть остаётся, оклемается, отдышится, сам вернётся.

А «пятисотый» два месяца смывал грязь и кровь с чехлов бронежилетов, которыми поделились «вагнера» с луганчанами, заправлял в карманы бронеплиты, стирал «разгрузки», пока не пришли за ним из военкомата: прознал о нём военком, вот и направил наряд на задержание. Военкоматовские – мужики местные, историю его знали, как «Отче наш», потому оставили лазейку: окно блокировать не стали, громко в дверь стучали, говорили, зачем пришли.

«Пятисотый» рванул через окно, они для порядка пальнули пару раз в воздух и ушли со спокойной совестью, а он, отсидевшись несколько дней у друзей– товарищей, решил уйти в Россию. На переходе погранцы сверили его паспорт с каким-то списком и двинулись к нему, но он ждать не стал и опять дал дёру. Повезло, ушёл, да только на другой день сам явился к погранцам сдаваться. Те передали его в комендатуру к остальным трём десяткам «пятисотых»: ждут, когда за ними приедут из части.

Жена каждый день воет под окнами комендатуры и умоляет отпустить его. Он уже ничего не просит – смирился. Такие, сломленные, погибают в первую очередь: внутренняя обречённость пулю или осколок притягивают.

Две короткие истории, а знаю подобных ещё с дюжину. Осуждать не берусь – слабость достойна сожаления, а не осуждения. И всё же…

А вот Паша из госпиталя сбежал обратно в полк. Даже в отпуск не поехал, хотя своих жену, троих дочек и двух пацанов любит безумно. На вопрос: почему вернулся до срока, ответил просто, без патетики: эту войну должен закончить он, не оставляя её своим детям.

Когда рассказал ему про первых двух, Паша не осудил, лишь пожал плечами: бывает, слабые они, хотя, может, и пройдёт. А вообще бабы виноваты: они делают мужика слабее. Особенно если хочется оправдать свою слабость.

Этой поездки не должно было случиться, но случилась, порушив запланированное на неделю: укры вместе с кассетными снарядами применили химию и надо было срочно доставить противогазы в Житловку. Почему в полку их не оказалось – даже не спрашивали: какая разница почему, если их нет в полковой природе. Может, зам по тылу не подсуетился, может, начальник химслужбы полка лоханулся, может, какой-нибудь товарищ прапорщик загнал на барахолке, но противогазов нет. Нет от слова совсем! Вообще-то, противогазы – это так, призрачная защита в данном случае, когда даже не знаешь, отчего защищаешься. Туда бы сначала специалистов – пробы взять, состав химии определить, инструктаж, как действовать и чем защищаться, но у нас опять всё через одно место…

Остальное нанизывали, как колечки на стержень пирамидки: три беспилотника, антидроновое ружьё, маскировочные сети, генератор, стиральная машина «малютка», сбрасыватели (для беспилотников), ТР (трубы разведчиков), антитепловизорные накидки (одеяла), пять баллонов резины на машину, трёхлитровую банку мёда, генератор, «Теймуразова мазь», сухой душ, репелленты и кое-что по мелочам.

Витин «ларгус» даст фору грузовику, потому что втиснули всё собранное. Немыслимо!

Подъём в два часа ночи, потом база, погрузка, выезд в четыре утра, до самой дальней точки 627 километров. Расчётное время прибытия – одиннадцать тридцать. Опоздали всего… на две минуты! И это при непредсказуемости времени прохода границы и дюжины блокпостов. В прошлом году «нестыковка» в два-три часа – обычное явление, теперь же почти тютелька в тютельку. А всё благодаря Старшине – он уже порядком намылил глаза военной полиции на всех блокпостах, потому и пропускали его, приветствуя взмахом руки и улыбаясь.

Первой «точкой встречи» была двухсотая арктическая бригада: привезли обещанную резину, маскировочную сеть пять на шесть, два беспилотника и совсем не обещанную банку мёда.

Hyundai Tucson разведке «двухсотой арктической» пожаловал Алексей Васильевич Сотников[23] ещё по весне, но за четыре месяца резина «облысела» и пришлось прикупить новую. Беспилотникам ребята обрадовались несказанно – хоть они и считаются «расходниками», но у них «птичек» берегут. Привезённые нами беспилотники они «перепрошили», приспособили для сбрасывания гранат и к вечеру пустили в дело.

Разведчики обычно отказываются от всего, если и берут, то только то, в чём нужда крайняя, но на этот раз, увидев мёд, не устояли и радовались, как дети. Да они, в общем-то, пацаны ещё – немногим за двадцать, задор так и плещется в глазах, и разве подумаешь, что у каждого за плечами полтора года войны, что они уже заматерели, что давно «на ты» со смертью, не раз и не два расставлявшей силки на их фронтовом пути.

Ракетчиков «достали» стервятники – висят день и ночь, головы не поднять, так что купленное нами шестиканальное антидроновое ружьё всего за что-то около двухсот тысяч рубликов оказалось весьма кстати. Ну, а новенькая «птичка» – это будущий глаз дивизиона, пусть пока только один, зато острый, зоркий, считай орлиный. А вот на второй «глазик» средств пока не хватает.

Старшина долго и занудно втолковывал, как обращаться с нежной техникой, на какие кнопки можно нажимать, а куда не стоит, с какого расстояния «брать» беспилотник, а с какого бессмысленно – только себя засветишь и обязательно пришлют гостинчик. По беспилотнику он в тысяче первый раз втолковывал, что нельзя использовать другие батарейки, как пользоваться пультом, что ремонт нынче дорог, потому и беречь надо, как зеницу ока. Слушали бойцы, согласно кивали головами, но через неделю пошло-поехало: ружьё не работает, беспилотник не летает, пульт вообще сгорел.

Опять ехали, опять втолковывали, что можно, а что категорически нельзя, грозили карами небесными, чем запугали бесстрашных, и они начали отказываться от привезённого: да ну его к лешему, напортачишь, а Старшина запросто приведёт обещанное в исполнение. Уж лучше по старинке воевать будем. Пацаны неразумные, ну что с них возьмёшь! Но это было раньше. Теперь ребята со смехом вспоминают свои страхи и восторгаются Старшиной: Песталоцци! Макаренко! Ушинский! По своей уникальной методике обучил всех неучей дремучих.

«Ружьишко» пришлось ко двору: к полудню следующего дня «завалили» два «стервятника»: одного подобрали, а второй долго сопротивлялся, всё норовил прорваться обратно к украм и упал на нейтралке, обессилев. Разведчики обещали попробовать достать его. Короче, теперь в дивизионе есть своя результативная ПВО.

Блиндаж решили электрифицировать с помощью генератора – пусть и б/у, зато надёжный и достался по дешёвке. А вот сетей не хватило на все «коробочки», и ребята робко попросили, по возможности, конечно, привезти большую – шесть на четыре метра, чтобы укрыть «мотолыжку».

На следующее утро добрались до Кременского леса. Грохотало не по-детски, причём в разной тональности, создавая некую иллюзию работы на ударниках. Правда, диссонанс вносила долгая пулемётная дробь, то и дело доносившаяся со стороны реки, но через несколько минут уже перестали обращать на неё внимание.

На блокпосту уже знакомые комендачи встречали шуточками-прибауточками:

– Привет, суицидники! Ну что, помирать дома не хотите? Да и то верно: чего уж семью обременять, когда укры одним снарядом могилу выроют, а другим закопают.

Га-га-га, гы-гы-гы! Тоже мне, юмористы кандальные, чтобы вам вовек броню не снимать!

Встречал Ванечка – как всегда сияющий голливудской улыбкой. Он уже оправился от раны, дважды побывал в бою, а теперь поджидал нас по поручению замкомполка, занятого составлением рапорта по поводу гибели Весны. Это позывной паренька, что всего две недели, как пришёл в подразделение, но успел стать любимцем. Час назад он вылез из траншеи, снял броник, повесил его на сук сосны и только взялся за черенок лопаты, чтобы подправить окоп, как прилетевшая мина разворотила бронежилет и осколками располосовала грудь. А ведь было же приказано не снимать броню даже для сна, так нет, ослушался. Спартаку теперь достанется: командир всё-таки, за всё отвечает и его в любом случае назначат крайним, но огорчался он не по поводу предстоящих неприятностей, а горевал по поводу гибели Весны. Вот каждый раз будто отсекают по кусочку от плоти – больно, ой как больно!

На «точке встречи» Ванечка был с Димкой – водителем уазика. Машина стояла на двух пеньках – Димка крутил гайки на заднем мосту, поэтому только обнялись, и он тут же скрылся под своей развалюхой. Он из Питера, сюда добрался вот на этом самом уазике – купил по случаю. Как казаки на войну со своим конём призывались, так и он со своим «хантером» прикатил. На вид ботаник ботаником – долговязый и нескладуха, в очках с приличной толщины линзами, стеснительный и даже робкий. Но это только на первый взгляд: в бою цепкий и бесстрашный, водила – классный, а своего «коня» разбирает и собирает с закрытыми глазами.

Удивительно, насколько Русь богата талантами! Кругом одни самородки – что беспилотник подшаманить, что антидрон собрать, что машину починить, что самоходку…

Брянчанам привезли «заказ»: стиральную машину «малютку», сети, сбрасыватели с накалывателями (работают с беспилотников), несколько покрывал от тепловизоров и противогазы – сорок штук. Почему их нет в полку – говорить не буду, иначе дискредитация Вооруженных Сил, а вот в Великую Отечественную противогаз был у каждого бойца. Занимаясь поиском непогребённых останков бойцов Красной армии, всегда находили рядом с погибшими красноармейцами противогазы. Но это так, к слову.

Укры стали засыпать кассетниками, напичканными в том числе какой-то химией, отчего бойцы задыхались, кашель рвал грудь, из глаз текли слёзы. В таком состоянии, конечно, не навоюешь, так что противогазы пригодятся.

Для фотографирования Старшина по традиции развернул десантный флаг – ну никак без этого! Пиарщик! Конечно, десантное братство – это свято, только вот других курских десантников около Старшины за полтора года что-то не припомню. Но флаг всё равно разворачиваем: ну, как не уважить нашего дорогого Старшину.

Прошлый раз коснулся темы «пятисотых». Так вот один из них, тот, у которого погибли брат и дядя, умерли отец и мать, который «сломался», теперь вновь на войне. В наказание его отправили в штурмы, две недели отвоевал как положено, был ранен и представлен к медали – словно перевоплотился парень, отваги немереной, отчаянный и дерзкий в бою. Тайна перевоплощения так и осталась тайной – не сказал он ничего о причинах, какая внутренняя пружина расправилась. Сейчас перевели в санроту: раз вину свою кровью смыл, то живи теперь и наслаждайся. Ходит парень с головой поднятой, в глаза смотрит, взгляд не прячет.

Это к слову о «пятисотых» – всякое бывает. Сейчас частой гребёнкой чешут луганщину, собирают «пятисотых» и возвращают в части. Разумно, во всяком случае прежде мобилизации надо бы подсобирать тех, кто уже начинал воевать, а уж молодняк да необученных после обкатки на полигонах на фронт отправлять. Но мы русские, у нас всё делается через одно место.

А ещё бы собрать в отдельную боевую единицу всех вернувшихся в республику беглецов, сейчас рассевшихся в чиновничьих креслах, военкоматах, силовых структурах, этих затаившихся и мимикрированных укропов: пусть кровью докажут, что осознали, что это их сознательный выбор, а не хуторянская иезуитская хитрость. Это будет для них покаяние. Но их даже в храме со свечою не встретить, не то что с автоматом на передовой.

Возвращались через Кременную. Городок хоть и изранен – на каждом шагу развороченные взрывом дома, но кое-где в окнах стеклопакеты и новая кровля. Кстати, улицы не захламлены, мусора почти нет, во всяком случае видел, как один боец опустевшую сигаретную пачку с десяток шагов нёс до урны, другой вышел из машины и пакет с мусором тоже отнёс к мусорному ящику. А может, ещё и потому так с мусором обстоит дело, что народишка маловато, всё больше военные, а те к дисциплине и порядку приученные. Во всяком случае гражданские попадаются редко, да и то торопятся покинуть улицу. Точнее, то, что от неё осталось – выбоины, рытвины, воронки, пыльная проезжая часть в сухую погоду и грязища в дождь и слякоть. А тротуаров, помимо центра, нет вовсе, так что редкие прохожие едва успевают выскочить из-под колёс или траков мчащейся военной техники.

Заехали в администрацию – у Дэна[24] были там какие-то дела. Машина не закрывалась (хорошо хоть, что ещё двигалась), поэтому я остался «на охране», пока Дэн «прощупывал» местную власть, нестойкую к соблазнам и меняемую с завидной регулярностью. Старшина отправился в лавку молочком разжиться: Ваня на дорожку угостил пирожками, вот Витя и решил «размяться» ими.

На скамейке сидел пожилой мужчина, рядом играла девчушка, от машины к машине рыскала поджарая собака шоколадного цвета, напротив администрации на двух скамьях кружком расположились мужики, курили, переговаривались. Торопливо просеменила женщина в старенькой, но чистой курточке, затем ещё одна с бидончиком; проехала девчонка на велосипеде с приторочённой к багажнику сумкой; гуськом, след в след, прошли пятеро бойцов – низкорослые, худощавые, похожие внешне на китайцев или корейцев. Трое были в армейских панамах с красными флажками вместо кокард – китайские флажки, красные, со звездочками: одна большая и четыре маленькие. По-летнему тепло, сухо и даже пыльно.

У сидящего мужчины поинтересовался: это кто? Эскимосы? А может, корейцы? Лицо его по-прежнему ничего не выражало и ни один мускул не дрогнул даже на мои дурацки вопросы. Он ответил нехотя и равнодушно:

– Да нет, это удмурты или ещё кто-то. Короче, ваши, русские.

Вот ведь как: уже полтора года Кременная наша, а у него по-прежнему делёж на «ваших» и «наших». Причём подчёркнуто отчуждённо. И не только у него.

В общем, поговорили. Впрочем, словоохотливость может и боком выйти, поэтому местные, по обычаю, немногословны, тем более с незнакомыми.

Где-то совсем рядом внезапно «заработал» «василёк»: три пристрелочных по три мины, потом залп всей батареей. «Василёк» – штука голосистая, а когда мины выходят всей кассетой, то и вовсе глушит. Но что удивительно, так это ощущение, что ничего вокруг не происходит. Дедушка с внучкой, мужики на скамьях, прохожие, эти китайско-корейские русские удмурты, даже собака (удивительно!) ни хвостом, ни ухом не повела (наши бы уже забились в какую-нибудь щель) – ровным счётом никто не обращал внимание на грохот. Наверное, скорее им непривычна тишина, а с этой аранжировкой войны они уже свыклись.

Интересно, с какого бодуна поставили «васильки» в центре городка? Дебилы. Факт, что «ответка» не заставит себя ждать. Товарищи миномётчики смотаются, но под раздачу могут попасть вот те же мужики, сидящие на корточках или дедушка с внучкой. М-да-а, весело тут жить…

«Ящик» полнится фантазиями «экспертов и аналитиков», особенно по планам наступления, словно только что с совещания у начальника Генштаба вернулись и им доверили самое сокровенное по великому секрету, которое они непременно должны навешать на уши доверчивому обывателю. Иначе нельзя: приоткрой только занавесочку, так сразу же пойдёшь по статье о дискредитации армии и её стратегов, а так и на душе спокойно, и за умного можно сойти.

Меня заботит другое: как люди живут-выживают вот уже полтора года, что на душе, в какую сторону шагают или собираются дорожку торить. А так, с наскока не узнать и не познать, надо потереться, потолкаться, пощупать-понюхать да желательно на рынке или там, где есть очереди – вот классный источник информации.

Вернулся Старшина, разложил на соседней скамье газету – походная скатерть-самобранка, выложил на неё пирожки, достал тетрапакет молока (из Питера в Кременную доставили – фантастика!) и приступил к трапезе, щупая взглядом окрестности: умница, не расслабляется, всегда начеку, разведшкола десантуры в кровь вместе с солдатской кашей всасывается.

Шнырявший челноком пёс (породистый, крапчатый, охотничий) равнодушно окинул Витю взглядом карих глаз, втянул воздух, задрав нос, оценил малоинтересную снедь и опять забегал туда-сюда вдоль припаркованных легковушек.

Я всё-таки разговорил соседа по скамье, пока внучка вокруг круги нарезала, и поведал он о жизни в городке скупо и односложно, но хоть что-то… Работают только бюджетники – коммунальщики, энергетики, газовики, чиновники. У остальных вся надежда на пенсии. Вэсэушники обстреливают постоянно, но чаще окраины: горят дома, только и успевают тушить, рвутся провода, полосуют осколки газопровод. Раньше восстанавливали быстро, теперь подольше: повалит украинская армия столбы взрывами, а потом мин сыпанут вокруг, вот и приходится ждать, пока сапёры разминируют, а уж затем газовики или электрики начинают работать. Жить вприглядку приходится, всё время настороже, но ничего не поделаешь – война. В Россию не уедешь – никому там не нужны нахлебники, кто-то Украину ждёт – не без этого, конечно. Человеку что надо? Работа, спокойствие, уверенность в завтра, будущее для детей и внуков, да только где всё это? И какое на хрен спокойствие, когда город взяли, а дальше не пошли, будто нарочно подставили людей, чтобы укры разметали город по кирпичику.

Интересная версия, но подобное не раз уже слышал на Донбассе, да и у нас в белгородском приграничье…

Договорить не дали – вернулся Дэн, Старшина «добил» пирожки и молоко, облизнулся, как сытый кот, а ждать «ответки» на «василёк» что-то не хотелось, и мы рванули дальше. Мост проходили «змейкой»: в нескольких местах мины пробили полотно, так что приходилось лавировать. На выезде из города с нами попрощался «Град» – ушло не меньше полпакета. Взвыл знатно и совсем рядышком. Вообще-то реактивщики работали всё время, пока были в этом районе, и к счастью без ответа. Укры заняты обрабатыванием наших позиций – там ребятам крепко достаётся. То ли превентивно хохлы работают, чтобы не дать нам сконцентрироваться для атаки, то ли, наоборот, свою готовят, перемалывая наши опорники, но в воздух взлетают комья земли, обрубленные ветки и даже стволы, тянет дымом, гарью и сгоревшим тротилом.

Солнце пекло, воздух высушен и колюч, безветренно и пыль, поднятая машиной, висела над нами клубком, демаскируя по полной. Только беспилотников не хватало! Ещё не было случая, чтобы кого-то не достали они на этой «тропе войны», особенно любят легковушки, джипы, багги, квадроциклы. Думают, что на них передвигаются командиры, вот и висят над дорогой. Но нам опять повезло: в линялом небе ни облачка, ни «птички».

И опять про «кашников» – безымянные бывшие зэка с литерой «К» на жетоне. Как ни пытался разузнать юридическую подоплёку такого явления, как заключённые на фронте, но безрезультатно. Мне так никто и ничего вразумительного не поведал, как они проходят по документам: то ли всё ещё зэки, то ли уже освобождённые по УДО[25], то ли амнистированные. Как они вообще попадают на фронт? Заключают ли с ними контракт? Если да, то на каких условиях? А если нет?

Комбриг вообще отмахнулся: не лезь ты ко мне с этими пустяками. Ну какая разница, как они попадают в бригаду. Прислали списки, по головам пересчитали – вроде совпадает, по батальонам распределили и до первого штурма. Хорошо, если половина через месяц останется, а то бывает вообще меньше четверти доживают.

С «вагнерами» относительно понятно, не скрывали, что с зоны вытаскивали прямо под ружьё и порой без всяких формальностей. Поговаривали, что уфсиновцы под шумок списывали особо доверенных за огромную мзду под видом служивых всякую мразь. По документам вроде бы воюет, а фактически на юге пузо греет. Вообще, такое ощущение, что это сугубо частная армия и присягают «вагнера» на верность не государству, а хозяину. И зэки тоже ему клянутся в верности. Ну да там похлеще всяких клятв шанс отправиться на тот свет за малейшее нарушение: отвели за угол и шлёпнули без всякого суда и следствия. А вот как в войсках оказываются? Присягают ли на верность Отечеству? Или достаточно контракт подписать? Ну и ещё дюжина «как?» и «почему?».

Комбриг отмахнулся:

– Да достал ты своими «почему» и «как». Они всё равно живут от атаки до атаки, так что некогда мне заморачиваться на бумажки всякие. Я даже их лиц не запоминаю, не то что имён и фамилий. Они у меня расходники. Сегодня в штурмах положу – завтра новых пришлют.

Ну почему у Филина они такие же бойцы, как остальные «волки», а здесь безымянные «кашники»? Люди ведь они, да и невиновные есть – просто кому-то нужно было либо расправиться, либо бизнес отобрать, вот и подставили… Время такое беспредельное, но лакированное лозунгами всякими.

Под Соледаром севернее Бахмута невесело. После известных событий и ухода «вагнеров» Пригожин предрекал, что армия не удержит город и его придётся брать снова. Что фланги не выдержат, прогнутся или вообще «схлопнутся» и укры выйдут к Лисичанску, отрежут Кременную и вообще будет «не ах». Его прогноз не подтвердился, да и то лишь потому, что перебросили сюда десантуру да вчерашних «вагнеров», влившихся в армейские части. Правда, отношение к ним было аховое: старались нерадивые командиры растратить по пустякам этот золотой фонд профессионалов из-за страха перед ними. Или по заданию сверху? Кто ж знает, по каким внутренним законам живёт армия. А может, и по понятиям…

О жёстких и упорных боях под Соледаром, Берховкой, Ягодным, Парасковиевкой говорят мало или вообще в рот воды набрали, хотя они действительно имеют стратегическое и политическое значение, как и, в общем-то, весь отрезок фронта. Оборону держат бригады армейских ЧВК всех мастей, десантура и мотострелки. «Кашники» растворены в ЧВК, но по стойкости, упорству, духу их вполне можно выделить в отдельный род войск. Не знаю, есть ли они у десантуры или в «мабуте», но у «беспринципных наёмников» (так наш друг величает себя и своих товарищей) их достаточно. Впрочем, ЧВК называю по привычке, на самом деле это мужики, пошедшие под ружьё по контракту с Минобороны.

Случай из прошлой поездки к Филину. Разведка выходила к ЛБС и выносила раненых, когда упёрлись в минное поле. Небольшое такое, метров двести глубиной, а вот сколько по фронту – никто не скажет, потому как схемы минирования нет в принципе, а разбрасывали все, кому не лень. Точнее, все предшественники. А вдалеке едва виднелись наши траншеи. Обходить – сил уже не осталось, да и на сколько оно тянется – никто не знал, идти к своим по минам – шансов ноль и сто процентов гарантии подорваться. Можно, конечно, помощь подождать, да только здесь рулетка: фифти-фифти, то ли наши подойдут, то ли укры. Связались по рации, доложили, Филин распорядился ждать эвакогруппы.

Залегли, заняли оборону и стали ждать. Может быть, и дождались бы помощи, да только стали укры насыпать минами – щупали только, пока вслепую, но того и гляди накроют. И тут из траншеи поднялась дюжина «кашников» и молча пошла на заминированное поле. На глазах ведь разворачивалась трагедия разведгруппы, понимали, что погибнут ребята, если укры первыми поспеют, но не могли допустить этого. Поднялись и пошли цепочкой след в след: первый, второй, третий… Без приказа вышли из траншеи. Без приказа на смерть пошли во имя жизни. Молча.

След в след идут, взглядом траву щупают, а ни щупов, ни миноискателя нет… Первый подрыв – «двухсотый». Идущего сзади спасла дистанция – на пятки не наступал, отпустил на десяток метров, вот и повезло. Только удача шутницей оказалась: второй, третий, четвёртый – «все трёхсотые»: кому ногу оторвало, кого осколками иссекло. Падали молча, лишь изредка глухой стон сквозь стиснутые зубы… Жгут наложат, перевяжут, рядом с протоптанной тропой положат бедолагу и дальше идут цепочкой: первый, второй, третий… Взрыв – опять «двухсотый». Не трогали, только переступили и дальше змейкой шаг влево, шаг вправо – в шахматном порядке обычно минируют, вот и шли зигзагом. Молча топают, зубы стиснули, взглядом рыскают, ножками своими разминируют.

А шмели гудят, цикады вторят смычками, птицы высь таранят, солнце плавит день – сельская пастораль. Ещё один, другой, третий взрывы – все «трёхсотые». Противошоковое, жгуты, бинты – лежите, мужики, ждите, а если можете – ползите обратно. А сами опять идут, тропу торят, путь к спасению топчут. Дошли четверо из дюжины, вывели по своим следам разведку, своих раненых и погибших подобрали – разведчики помогли донести.

Когда вышли к своим, то командир разведгруппы обнял каждого «кашника», заглянул в запавшие глаза на исхудавшем лице, с трудом от перехватывающего спазмами горла произнёс:

– Спасибо, брат, мы ведь с жизнью уж распрощались… Вовек не забуду…

Никто не заподозрит командира даже в крохах сентиментальности – не тот мужик, заскорузла душа жестокостью, а тут что-то прорвало…

«Кашники», изгои, прокажённые. Герои земли Русской, плоть и кровь её. Смогут ли сломить нас? Победить ли смогут? НИКТО и НИКОГДА!

Это были «волки» Филина. Под Берховкой. На наших глазах. Слева отбивался Бахмут, справа – утюжили Соледар, а здесь, под Берховкой, шли редкие бои местного значения, о которых молчали военкоры и официальные СМИ. А ещё здесь насмерть стояли «кашники» Филина. Зэки без имени с литерой «К» на жетоне.

Ещё накануне с командиром разведчиков шутили, подначивали друг друга, курили, говорили, слушали. Был он непривычно словоохотлив и весел и пошутил ещё:

– Ой, чует сердце, не к добру разболтался.

Вечером он уехал – вызвали в штаб, а оттуда подался к себе в разведроту проведать однополчан. На следующее утро он не вышел на связь, а через час пришла весть: укры проломили оборону и захватили наши траншеи. Внезапно ударили, ночью скрытно подтянув резервы. Остались редкие очаги сопротивления, всё чаще угасающие, как угольки в кострище. Командир тоже остался там, не вышел – совсем ещё мальчишка, смешливый, с детскими ямочками на щеках. Верим, что жив, что ещё встретимся на этой земле.

Комбриг приказал поднять «птичку» – нужно было осмотреться, заглянуть вглубь, в ближние тылы укров. Линия окопов, хода сообщений, блиндажи. Почти везде уже суетится противник. Хотя нет, везде – да не везде. У раздвоенной сосны держались «кашники» – огрызался пулемёт короткими экономными очередями, дважды поднимался над бруствером боец с РПГ[26]. В третий раз выстрелить не успел: так и осел на дно окопа с гранатомётом в руках. Видно было, как другой боец отбросил пулемёт и взял в руки автомат – наверное, закончились патроны.

Перебежками продвигались укры, трое спрыгнули в окоп, двое по брустверу стали пробираться к тому бойцу, что был у пулемёта. Ему бы уйти – ещё была возможность по траншее вправо и далее через голое поле в лесопосадку – всего-то и переждать с полсотни метров, а он пошёл им навстречу. Прилипли к экрану, впились взглядами, понимали, что это конец…

Он замер, где ход сообщения делал поворот, и метнул за угол гранату – классический проход траншеи. Выпрыгнул, падая на колени и прижимаясь к противоположной стенке, полоснул короткой очередью вдоль окопа, добивая оставшихся в живых после взрыва укров. Поднялся над траншеей и короткой очередью в три патрона срезал оставшихся двоих. Голливуд отдыхает: пятеро «бессмертных» отправились на встречу с обожаемым ими Бандерой. Боец подошёл к ним, держа автомат наизготовку, нагнулся над ними, снял с них «разгрузки» с магазинами и вернулся к пулемёту.

Он не уходил. Он продолжал бой. Один. Безымянный «кашник», имя которого вряд ли когда кто-нибудь узнает. Воин православный земли Русской. Или магометанин. Или буддист. А может, язычник. Неважно – русский воин. Это у пиндосов один в поле не воин, а у нас и один в поле воин. Хотя всё-таки на миру и смерть красна…

Беспилотник возвращался – закончился ресурс. Все молчали, понимая, что никто на помощь ему не придёт – просто некому.

Наш старлей Саша, командир разведроты, третьи сутки вне связи, но комбат уверяет, что он жив. Пусть не выходит на связь ни он, ни его группа, но какие сомнения – живы! Бывает, что замолчала рация – сели аккумуляторы. Одновременно у всех сели – бывает! Или чужие уши пасут и каждый звук может предательски выдать – тоже бывает. Конечно жив, а иначе и быть не может: из таких передряг парень выбирался и из этой выберется. Знаем одно: занявших наш опорник укров уже «обнулили», «волками» идёт зачистка траншей, вытаскивают «двухсотых» и «трёхсотых», взяли шестерых в плен. Много не берут – так, для обмена только…

Пока ждём старлея, несколько слов о пленных, взятых в наш прежний приезд. Пленные на войне – явление не частое, это либо результат наступления или рейдов в тыл врага, либо его величество случай. Это только в «телеящике» бодрым голосом очередная «говорящая голова» радостно сообщает, что укры валом в плен. Правда, на экран выводят пару-другую, но остальные за кадром, это мы знаем. В этом мы даже уверены!

Разные они, эти пленные братья-славяне, но общее – это отличие от прошлогодних: уставшие, полиняли уверенность и спесь, всем видом выражают покорность судьбе. Глаза тусклые, взгляды потуплены, слова заученные: мобилизованные, воевать не хотели, необученные, в плену хорошо, не бьют, кормят, сигареты дают… Кто-то даже с облегчением смотрит, будто избавились от чего-то тяжкого и гнетущего, будто жили приговорёнными в ожидании смерти, а тут всё закончилось.

Про Дмитро из Кировограда уже рассказывал – типичный представитель укровермахта из сельской глубинки с раздавленными работой руками и чёрной каймой под ногтями. Взяли его раненым при прочёсывании траншей, не добили, пожалели – была возможность вытащить к своим. Хотя какая к чёрту сельская глубинка, когда жил на окраине областного города и работал в пригородном хозяйстве. Не такой уж и тёмный – темнее видали, а вот то, что воевать не очень-то и хотел – верю. А автоматный магазин был, кстати, пуст – расстрелял все патроны этот обозник.

Второй свалился в нашу траншею в рассветных сумерках, утонувших в разлившемся тумане. Сначала услышали его – ломился кто-то по окопу, как медведь в малиннике, спотыкался и чертыхался, потом увидели воина с цинком в руках и автоматом за спиной. Был он неказист и по-граждански мешковат, на худом небритом лице очки с толстенными линзами – сослепу заплутал, набрёл на наш ход сообщения и вышел прямиком на наше боевое охранение. Автомат отобрали, дали сигарету, напоили и послали в одиночку в наш тыл, предупредив, чтобы и не думал даже сбежать. Да он и не думал: потопал добросовестно, радуясь, что война для него закончилась.

Сорок восемь лет, полтавчанин, служил на почте сортировщиком, мобилизованный. Не горюет, что «демобилизовался» по случаю – ну, судьба, повезло так повезло. Доволен, что кормят сытно – давно так не ел, а ещё даже помыться дали. Двухлетнее плотное общение с хохлами убедило, что желудок у них как раз то место, которым думают и ради которого живут. Всё остальное – вторично.

Третий появился уже засветло – сам пришёл. Пятьдесят шесть лет, с Ровенщины, афганец. Мобилизовали ещё год назад, но оставили при военкомате – нет пальцев на левой ноге, так что не ходит, а ковыляет. Месяц назад закусился с военкомом и оказался на фронте. По документам провели добровольцем. Осмотрелся что к чему и через неделю подался к нам, но не напрямик через поле, а вкруг через превращённый в кирпичный хлам хуторок. Пробирался сутки, затаиваясь и часами высматривая безопасный проход, пока не вышел к нашим позициям. Рассказывал, что в Афгане его земляки называли свою дивизию «СС-Галичина» – тогда вроде ёрничали, да нынче слова материализовались. Украина сейчас кровью платит за предательство, за этот шабаш бандеровский.

Он на «расконвойке»: помогает по хозяйству, что-то ладит-прилаживает, чистит-моет – эдакий счастливый живчик. Поверили мужику не только потому, что сам сдался, а потому, что глаза у него бесхитростные, держит себя с достоинством, не угодничает. А по вечерам про Афган рассказывает – на всю оставшуюся жизнь врезалось. Если доживёт до возвращения домой, то будет чем с внуками делиться.

Трое пленных, три судьбы, почти одно поколение – сорок четыре, сорок восемь и пятьдесят шесть лет. Западная Украина, Полтава, Кировоград – вроде бы и разброс этногеографический, а по сути одинаковы, одной матери сыновья – Страны Советов. Западенец так и говорит: советский я, меня никакими печеньками в польские холуи не заманишь. А эти идиоты майданные уже доскакались.

И ещё что уже не первый раз слышу от пленных: кормят у вас хорошо и не бьют. Старшина бурчит:

– Хохлы чёртовы, за шмат сала ридну нэньку продадут. У них всё сознание, вся идеология в желудке помещается и через прямую кишку выходит.

А они-то знают, что с нашими в плену обходятся хуже, чем со скотом: и голодом морят, и бьют, и издеваются. У бандеровцев особая психология садиста на генном уровне…

Мы всё больше о войне говорим, а рядышком другая жизнь, её не остановить никакими минами да снарядами. Я уже как-то рассказывал о них: Виталии Рыбальченко, Денисе Пашкове, Медведе, Горе, Байке… Наши боевые друзья ещё по четырнадцатому году, и с тех пор так и идём по жизни вместе, помогая и поддерживая.

Денис Пашков – офицер МЧС, горноспасатель. В четырнадцатом с друзьями ушёл в ополчение, воевал на Весёлой Горе и у Металлиста, а в октябре новая власть родившейся в пожаре гражданской войны республики их разоружила, пропустила через «подвал» и вышвырнула за ненадобностью. Ни работы, ни денег даже на кусок хлеба, но не сломались: сначала в Семейкино (это посёлок под Краснодоном, откуда две трети «Молодой Гвардии» вышло) стали возводить церковь, а по вечерам в отремонтированном ими нетопленном спортзале собирали мальчишек и девчонок, «сбили» их в секции и стали тренировать. Выпестовали несколько команд по волейболу, атлетике, армреслингу, а когда тесно стало в Луганске – поехали по России и возвращались только с победой. И всё на личном энтузиазме да вскладчину, без поддержки со стороны местной власти, словно их и нет в помине.

Так и в этот раз. Сунулись было с предложением в администрацию, но там лишь скривились: опять эти неугомонные. И тогда они сами 12 августа провели спортивный фестиваль: пришёл участковый в свободное от работы время службу нести – охранять общественный порядок, пришли медики, из части приехали сапёры – так, на всякий случай. Участники – от шестнадцати до шестидесяти четырёх лет! По результатам – пятьдесят четыре диплома и непременные каша с чаем! Уложились в собранные в складчину десять тысяч рублей. Всего десять тысяч (!), которых не нашлось у администрации, ну да к этому привыкли. Праздник всё равно состоялся не благодаря, а вопреки! Информационное сопровождение организовало молодёжное отделение ЛДПР – им в зачёт пошло, но ребята не обижаются: одно ведь дело делается. Они бы лавры и администрации отдали, да только у тех соображалка не сработала.

А Данилыч наглядно доказал вред курения. Ему сейчас семьдесят два годика, а в 2014-м «скакал» по траншеям сайгаком, давая фору молодым. Он и сейчас пошёл бы, да военкомат завернул: иди, старик, домой, не морочь голову, без тебя забот хватает.

Подошёл к нему его бывший ученик: «качок», едва за тридцать, в меру нагл и хамовит соответственно накачанным мышцам, сигарета во рту. Поздоровался снисходительно, будто одолжение сделал.

Данилыч прищурился: здесь спортивные состязания, а ты с сигаретой. Негоже, слаб ты духом, хоть и мышцами обзавёлся. «Качок» завёлся: сигарета ему не во вред, здоровья хватает. Тут Данилыч и предложил: давай на руках бороться. Если одолею – публично поклянёшься бросить курить.

Стоящие стали отговаривать Данилыча – ну куда старику против этого амбала. Но если он закусил удила, то пиши пропало. Сели, локти в стол, кисти сцепились в замке. У «качка» на лбу вены вздулись и пот прошиб, глаза в пучок к переносице, а Данилыч, удержав руку, припечатал противника под удивлённые и восторженные возгласы зрителей. «Качок», багровый от стыда и публичного унижения, смял пачку с сигаретами и выбросил её в урну, поклявшись никогда больше не курить.

Удался праздник. И ещё деталь: пригласили, привели, привезли вернувшихся с фронта раненых и покалеченных. Поначалу они просто смотрели, а потом кто-то включился: шахматы, армреслинг, подтягивание, а Толян даже в заплыв пошёл. Показали им, что не брошены они, не обделены вниманием, что внутри жизни они, не на обочине.

Жизнь не остановить, жизнь продолжается. Они как та барахтающаяся лягушка, что сметану в маслице сбила.

Планировали выехать в конце недели к «Волкам», что зубами вцепились в Берховку, не давая украм прорваться с севера в Бахмут (Артёмовск). Отвезти оборудование, сети, перископы и прочее, а заодно доставить в 7-ю бригаду, что сражается на кременском направлении, земляку, борисовцу, командиру взвода, Юрию Мамонтову УАЗ-452, купленный его женой. У Юры позывной «Бизон», хотя с одним Бизоном из лэнээровского полка мы приятельствуем.

По фронтовым меркам от Берховки до Кременной рукой подать даже по бездорожью – всего-то с сотню километров, а по карте так и вовсе крохотулька – пять сантиметров. А там и до «точки сбора» на окраине Рубежного всего ничего. Поэтому расчётное время прибытия на место встречи – девять часов утра плюс полчаса на всякие неожиданности.

Уже две недели машина маялась на базе ввиду отсутствия второго водителя для перегона. «Выпали в осадок» бившие себя в грудь обещавшие по первому зову поехать с нами – у каждого нашлись дела срочные и важные либо хвори внезапные одолели. А один так вообще согласился оказать только платные услуги по перегону машины. Так что поиски водителя на УАЗ пока успеха не имели, и поездка всё откладывалась и откладывалась на неопределенное время. Старшина тихо материл свою героическую десантуру, не пылавшую желанием подставить братское плечо, а Миша грустно сопел и в отчаянии безуспешно обзванивал приятелей.

Неожиданно утром позвонил давний друг, узнав про нашу маяту в поисках желавшего сесть за руль, и предложил свои услуги. Поскольку у него уже лежал в кармане билет на поезд, который через сутки должен был унести его в даль светлую, то сборы были скорыми и даже очень. Собрались буквально за пару часов, выехали за полдень, потому как планировали обернуться туда и обратно в одно касание, однако машина оказалась норовиста, торопиться не желала и требовала периодических привалов на мелкий ремонт. Так что к ночи удалось добраться только до перехода через теперь уже административную границу.

В вязкой темноте беззвёздной ночи оказались в Ровеньках. За «лентой» ждал комендантский час с предсказуемой недоверчивостью, настороженностью и назойливыми расспросами первого же блокпоста, а после 23 часов и до рассвета так и вовсе «парковка» в любом самом неподходящем месте. И самое главное неудобство – чуть меньше сотни километров разбитой вдрызг дороги (большей частью грунтовки), ныряющей в балки и карабкающейся на взгорки, продирающейся сквозь смыкающиеся заросли придорожных посадок, и гарантия нечаянной встречи со всякими обнаглевшими «ловцами счастья с большой дроги». Конечно, это был запасной вариант, который и намеревались использовать в светлое время суток, но ехать в ночь – это уже верх безумия.

И тут товарища осенила светлая мысль в этой густой темноте: переночевать в Ровеньках, а на рассвете рвануть «за ленту». Жертвой гостеприимства был выбран Олег Сикарев. Он действительно искренне обрадовался непрошеным гостям, накормил и спать уложил, а по утру ещё в рассветных сумерках проводил.

Недаром говорят, что самый короткий путь тот, который знаешь. Не вняли народной мудрости, решили короткой дорогой выйти к Рубежному, но только, как говорится, гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Асфальт скоро трансформировался в какую-то мешанину из фрагментов гравия и грунтовки, густо покрытой ямами и колдобинами, мало пригодными для преодоления моей «тойотой». Даже уазику приходилось отступать, выискивая тропу на неубранном поле, а что уж говорить о легковушке. Несколько раз дорога рассекалась глубокими поперечными ямами, больше похожими на траншеи, так что раз за разом приходилось сворачивать на едва различимые следы машин в поле.

Иногда полевая грунтовка исчезала в густой траве либо упиралась в лесопосадку – широченную и буреломную – эдакий лесной остров, и тогда шли прямо через невспаханное поле. Ещё год назад здесь шли бои и противоборствующие стороны щедро засыпали земельку минами, так что в любой момент машина могла разлететься на кусочки вместе с пассажирами. Но об этом старались не думать, отгоняя крамольные мысли разговорами ни о чём. Господи, ну зачем понесло нас в эту Тмутаракань, когда шикарный асфальт вёл через Северодонецк прямёхонько к назначенному месту встречи…

За все время пути по этому бездорожью встретили лишь заплутавший «Урал». Водитель и его напарник смотрели на нас, как на марсиан, и крутили пальцем у виска. Оказалось, что здесь нет сплошной линии фронта и ДРГ гуляют сами по себе отпетыми махновцами, устраивая засады и потроша редкие машины. Но нас хранила Богородица.

Поехали бы привычной дорогой через Новый Айдар на Северодонецк, то давно были бы на месте, а так по короткому пути вышли к Рубежному с опозданием на пару часов. Связь напрочь отсутствовала, так что сообщить о причинах нашей задержки возможности не было.

На окраине Рубежного у блокпоста пришлось дожидаться Юру Мамонтова, которому предназначалась машина. Её купила его жена и просила доставить супругу. Комендачи на блокпосту сообщили, что нас ждали ребята из бригады, но не дождались и поехали в Северодонецк, где работала связь, чтобы дозвониться к нам. Теперь пришлось маяться в ожидании уже нам, зато успели наговориться с комендачами. Они уже полгода блаженствуют здесь после госпиталя. Вдвоём были в штурмах, теперь на пару в комендантском взводе. С первого дня на фронте, брали Северодонецк, Рубежное, Лисичанск, Попасную…

Подъехала «Нива», не дав договорить, из неё выпрыгнул Мамонтов – весёлый, улыбчивый, приветливый. Обнялись, быстро перегрузили гуманитарку, осмотрели уазик, поведав о его капризах, и обстоятельно расспросили о ситуации.

Юра был немногословен: позиционка со всеми вытекающими последствиями – топтанием, выталкиванием-проталкиваем, бесконечными обстрелами и роем беспилотников. Висят, гады, головы не поднять, иногда их сажают, но не всегда подбирают: во-первых, лежат на нейтралке, а во-вторых не дают подойти, сразу же засыпают минами. А ещё появилась снайперская группа – головы поднять не даёт и выцеливает в основном командиров.

Посетовал, что достали беспилотники. На базе, правда, ещё куда ни шло, а вот на позициях – беда. Лёша выручает: ему антидроновые ружья ни к чему – руками ловит «птичек».

Лёша, коренастый крепкий штурмовик лет тридцати пяти из Воронежа, стеснительно улыбнулся и пожал плечами: бывает. Оказывается, беспилотник стелился над траншей, выискивая жертву, вот его, изловчившись, он и схватил руками. Тут же распотрошил, аккумулятор долой, а трофей на перепрошивку.

На вопрос: «Как с антидроновыми ружьями?» улыбнулись:

– А зачем? У нас Лёша знатный птицелов, руками «птичек» ловит.

Не унывают мужики, хотя устали. Встрече искренне обрадовались: мы уж скоро год, как рядышком, но с ними встретились впервые. Удача, есть теперь кому подсобить.

Совсем рядышком бухала не по-детски арта и заливался КПВТ[27]. Бои местного значения. Позиционка. Всё по Ремарку.

Через несколько дней повезём «большой груз», может, и им что подбросим. Земляки всё же…

Любая скромно-негативная оценка того или иного дуролома в погонах тут же воспринимается как посягательство на ум, честь и совесть наших Вооруженных Сил, то бишь министра, НГШ и их окружение. Тут же начинает дружно подвывать халдейская свора, что не время сейчас критически оценивать Минобороны, что война идёт и что всякое сказанное нелестное в их адрес слово – на руку врагу. Полноте! Вы о чём? Для начала на пару суток этих ревнителей в окопы да под шквал арты, а потом бы послушал с упоением об их прозрениях. Глубокое убеждение: только если сам прошёл сквозь эту грязь, то имеешь право вообще хоть толику говорить о войне, в том числе и нелестные оценки о ком-либо высказывать. Да и вообще в полемику вступать – надо предмет знать, чтобы говорить о нём. Всё остальное – либо от глупости, либо от внутреннего холуйства, так глубоко сидящего в нас. К слову, русский мужик хоть и ломал шапку перед барином, но мог и «петуха красного»[28] в стреху заснуть, и вилами брюхо пропороть, а потом махнуть на Дон или в Сибирь на земли вольные, потому как внутренне холуем никогда не был. Мы – гордые великороссы!

А критика ведь не огульная, болью пронизанная за творящиеся глупость, браваду, ложь, тупость. И цель её – исправить, изменить, исцелить.

Когда власть запрещает критиковать, когда на роток – платок, то это слабость, это признак грядущей агонии, которую ни в коем случае допускать нельзя. Народишко, особенно русский, в узде держать сам Господь велел, да только ни узду, ни подпругу затягивать до перехвата дыхания нельзя. Неразумно. Впрочем, мы же народ крайностей, хотя и терпеливый.

КПД от поездки невысок – многое сделать не удалось: куда-то не проехать, куда-то не пустили даже ползком, отчего-то сами отказались, с кем-то не встретились. И всё же что-то удалось. Главное – развезли по подразделениям медицину, технику, снаряжение. А ещё книги – целую библиотеку, но об этом чуть позже.

Пожалуй, отступлю от привычной хронологии и начну с возвращения и то лишь потому, что в какой-то степени оно стало заключительным аккордом нашего «сафари». В кузове «газели» аккуратно уложенные в снарядные ящики беспилотники, сбитые ПВО полка (брянские ребята, отчаянные и истинно русские!). Взяли для ремонта – что-то приладят наши умельцы, перепрошьют, настроят в нужном диапазоне – и снова в бой.

Отдельно сложены в огромный короб «затрофеенные» отстрелянные гранатомёты и ПЗРК, натовские и укроповские, пробитые каски, броники, гильзы, пулемётные ленты, магазины, ремни, разгрузки… Этот хлам Старшина развезёт по музеям: матушке Иустинье, Алексею Сотникову в музей клуба «Курган», что-то оставит в свой домашний, чем-то поделится с нами.

Время – за полдень, жарко, душно, оставшаяся в полторашке вода тёплая до противности, воздух не колышим, хвоя как порох, вырубленный подрост успел за пару недель превратиться в сушняк, который того и гляди полыхнёт с радостным треском даже от автоматной очереди, не говоря уже от раскалённых осколков. Старшина возмущается захламлённым сосняком, вопрошая у вылинявшего небушка, как возможна такая безалаберность. Ответ прост: наш родной пофигизм, лень и чья-то дурь. Ничего не меняется в этом подлунном мире!

Дневной покой сглазил Старшина: поёрничал, что нынче на диво спокойно, «прилёты-вылеты» хоть и рядышком, но земля не вздрагивает в испуге, да и не канонада вовсе, а довольно редкое подрагивание. И оркестрик почти камерный: каждая «скрипочка» отчётлива, каждый «фагот», каждая «труба», каждый инструмент слышим: вот зачастил «Василёк», вот калибром покрупнее жахнуло, это зушка[29] своё лыко в строку вставила, а это уже совсем рядышком зашёлся в исступлении пулемёт крупного калибра и взвыл противно «Град». Не хватает только воя «Искандеров», но это уже другой коленкор.

Витя нарушил правило: не буди лихо, пока оно тихо, не поминай дьявола всуе, поэтому при выезде из Кременной накрыли «Грады». Конечно, не нас – мы так, рядышком проходили. Просто его величество случай спас. Оказалось, кто-то из местных «ждунов» навел «Грады» на завезённый в старый сарай на окраине города БК[30], а мы не ко времени проезжали мимо.

Сначала пара корректирующих взрывов по курсу слева спереди, а потом загрохотало нешуточно и повалил чёрный дым. Нет бы развернуться и другой дорогой, но лень одолела. К тому же на развороты да драпанье в безопасное место уйдут даже не секунды, а минимум пара минут, но это уже сверх допустимого. Броники перед отъездом надевать тоже поленились: накроют – из машины через одну дверцу втроём всё равно не выбраться даже без них, а в «панцире» и подавно, поэтому положились на извечное русское авось.

Дорога после моста делала петлю влево как раз в направлении доносящихся в сотне метров взрывов, дыма и навстречу летящей сломя голову «буханки». Можно было бы рвануть в объезд города с моста вправо, но там дорога скверная, да и не пейзажно – высохший густой подрост среди сосен горит порохом, огонь с огромной скоростью перемещается, так что ехать среди такого леса равнозначно засунуть голову в костёр.

Мы давно научились понимать друг друга на молекулярном уровне, поэтому за мостом Старшина крутанул руль влево. Навстречу улепётывала «буханочка» – даже не предполагал, что она такая резвая, прямо-таки олимпийский результат скорости. На повороте заложила вираж на двух боковых колёсах, словно на треке – класс! Водитель и сидящий на пассажирском сиденье военный что-то орали нам и махали руками, но Старшина сквозь зубы процедил:

– Аккуратней, ребята, махалки оторвутся!..

Мишане несподручно снимать через всю кабину (сидел крайним справа, а действо разворачивалось слева), так что он нависал надо мною, упираясь макушкой в потолок, щёлкая затвором фотоаппарата и раз за разом тыча объективом в мою физиономию. Потом просматривали отснятое: четыре пятых кадров насмарку – скорость машины предпочитает другую скорость съемки и ракурс, поэтому получилась мазюкалка.

Вдоль обочины в строчку три воронки – небывалая кучность для РСЗО, придорожные кусты пожирало ярко-оранжевое пламя и вздымался чёрный дым. Неожиданно рванул в сарае БК, и машину тряхнуло так, что Мишаня не удержал в руках фотокамеру, и она резко опустилась на мою непокрытую голову. Вот когда каска бы пригодилась! Удар камерой приличный, аж в глазах потемнело, но Миша улыбнулся детски-наивной улыбкой и извинился: «Прости, Саныч, не удержал!» Ну просто милый шалун из детского сада!

Пролетели в одно касание бывший склад-сарай с разлетающимися осколками и брёвнами, не успев толком испугаться и взмолиться о спасении. Обернувшись, увидели, как густо взбивают фонтанчики придорожную пыль: со двора будто кто-то пригоршнями швырял пули и осколки. Вот что значит Его Величество Случай: в двух десятках шагов от дороги «Грады» накрыли цель за несколько секунд до нашего проезда, а сам боекомплект рванул через секунду после нашего проезда, но нам ровным счётом НИ-ЧЕ-ГО-ШЕНЬ-КИ!

О вреде русского авось сказать-то нечего: это наше, родное, на генном уровне шалопайство, а вот о пользе – пожалуйста. Во-первых, остались верны принципу: «жизнь не должна быть пресной» и если Господь не сподобится, то самим найти приключения на свою… Ну, короче, не скучай, не кисни – день должен быть ярким. Во-вторых, наш юный друг Володя-философ прошёл крещение взрывами, огнём и поющими осколками. В-третьих, это пусть и крохотный, но всё же эпизод войны с шедевральным по своему благополучию финалом.

Кстати, на ближайшем блокпосту, откуда был прекрасно виден вздымающийся дым и отчётливо слышны разрывы боеприпасов и звуки «стреляющих» в огне патронов, бойцы поинтересовались:

– Раненых не видели? Не останавливались? Ну и правильно, чего судьбу испытывать. Там, надо полагать, ещё долго салютовать будет…

В Кременной проездом с парой остановок. По соседней улице паренёк крутил педали велосипеда с облупившейся краской с приторочённой к багажнику корзиной. По условной обочине, исполосованной следами колёс и траков, шла немолодая женщина в несуразной хламиде пыльного цвета. У дома с почерневшей от времени мшистой шиферной крышей и просевшим фундаментом в проёме калитки маячили два возрастных мужика. Вислые усы, широкополые брыли[31], взгляды исподлобья – ну чисто селянские Тарасы. Когда наша машина поравнялась с ними, как по команде их руки поднялись на уровень плеч. Три торчащих вверх пальца красноречиво свидетельствовали об их симпатиях: трезубец, украинский символ. Миша высунул в окошко штатив от треноги, изрядно напоминающий автоматный ствол, а Старшина резко нажал на тормоз – завизжали колодки, заклубилась из-под колёс пыль, а когда осела, то самостийников ветром сдуло. Сидевший на заборе кот потянулся, выгнув спину дугой, зевнул и уставился на нас с любопытством в ожидании развязки, всем своим видом показывая, что убеждения хозяев совсем не разделяет.

Старшина выпрыгнул из-за руля на дорогу и рванул к распахнутой калитке, щупая рукоять висевшего на поясе ножа, изображая на лице свирепость, прошёлся запылавшим взглядом по двору и саду, но поклонников Бандеры и след простыл. И только слышался где-то вдалеке треск ломаемых кустов.

В магазинчик заскочили за бутылкой воды. Две женщины бойко обсуждали с продавщицей скорое освобождение городка от москалей. И подумать не могли, что кто-то розмовляет их мову, не шибко далеко ушедшую от великорусского. Да и мова была не западенская, а привычный нашему уху суржик. Старшина недипломатично сложил фигу из трёх пальцев: вот вам, не дождётесь своих гайдамаков. Хрен мы уйдём отсюда, не затем пришли. Всё это и ещё кое-что было им высказано без злобы, даже с насмешкой, но громко и убедительно, так что бабьё окаменело, поджав губы в нитку.

Кременная неподалёку от Северодонецкой агломерации, исторически Малороссия, рукой подать до Славянска, а до границы с Харьковской областью всего-то километров тридцать. Это не Западная Украина с бандеровщиной, но своим кондовым национализмом местные дадут фору западенцам. К тому же годы «незалэжности» не прошли даром, особенно последние восемь лет…

Не все, конечно, за самостийность. Мелкое хуторянство с ущербным сознанием. Продолжение Гражданской… Тлело, тлело, в девяносто первом вырвалось пламя наружу. Обожгло-пожгло и так до четырнадцатого периодически то затухало, то прорывалось, а потом полыхнуло Майданом и раскололось склеенное хреновым клеем интернационализма и «новой советской общностью» на куски и кусочки. Но это ещё не всё, ещё будут всякие батьки, атаманы и атаманчики, бандитизм всех расцветок.

Кременная под регулярным обстрелом. Каждый день кто-то гибнет, кого-то калечат, кто-то лишается своего очага… Говорят о ней только военкоры, да и то исключительно в связи с Кременским лесом и Серебрянским лесничеством как местом жесточайших и кровопролитнейших боёв. Как живут-выживают люди – никто ни слова.

Здание Администрации города по местным меркам ухоженное. На крыльце и около, в коридорах и кабинетах преобладает цвет хаки – явная перенасыщенность праздношатающихся в форме. Или, судя по выражениям лиц, всё-таки чрезвычайно занятых и серьёзно озабоченных? Оказалось, треть – охрана главы, ещё треть – охрана люда помельче, остальные заглянули кто с друзьями-товарищами повидаться, кто решить проблемы насущные.

На углу – развалины музыкальной школы. Остался только фасад – красивый, с колоннами. МЧС тоже разрушено, здание милиции – взорвано: при отступлении укры подвал нашпиговали взрывчаткой, подгадали, когда людей собралось у миграционки побольше, да и рванули… Своих же, горожан, обывателей, что за всякими справками да бумажками пришли…

За несколько часов восстанавливают электрики свет – меняют порушенные опоры, тянут провода, накануне разорванные. Газовики, коммунальщики, эмчеэсовцы, медики – незаметные герои этой войны. Каждый выезд – подвиг. Шансы на возвращение периодически минимизируют обстрелы – регулярные и ожесточённые. А они всё равно поднимаются и едут – ремонтные бригады газовиков и водоканала, эмчеэсовцы и скорые, а над ними висят вражеские беспилотники, эти алчущие крови стервятники.

Тускло вокруг, серо и убого и даже золотарник (пусть и сорняк, но своими золотыми метёлками должен же глаз радовать?!) вперемежку с алыми розами не добавляет радости. Опустошение какое-то, словно жизнь по капле истекает из этого городка…

После освобождения в мае прошлого года мэром новая власть назначила прежнюю, Юлию Назарову, что возглавляла городскую власть в четырнадцатом году сразу после провозглашения республики. Когда вернулась киевская власть, то её сразу же арестовали: два месяца в подвалах у азовцев провела, пытки, издевательства, потом обменяли на вэсэушников… Приравняли женщину к солдатам, вровень поставили и даже выше: полдюжины «гайдамаков» меняли на её одну…

Долго даже ходила с трудом, одеться могла только через силу да через боль… Месяц назад сменил её другой мэр, а дальнейшую её судьбу не знаю. Всякое говорят, да не всему верить можно, тем более здесь. Советовали настоятельно не называть её имени: мол, не всё там просто со средствами на восстановление, с помощью от астраханцев… Не знаю, не ведаю, не верю: она через такое прошла, что размениваться на деньги не станет. Наоборот: нередко под расправу идут те, кто отказывается участвовать в разных схемах, что процветают независимо от территориальной принадлежности. Те, к кому ничего не прилипало и не прилипнет. Они своей честностью опередили это чумное время…

На её долю выпало самое страшное и тяжёлое: жить под прицелом, работать под прицелом, ходить под прицелом. Налаживать разрушенное городское хозяйство. Вселять веру в людей, что всё будет иначе, что нормальная жизнь вернётся, что будет свет, вода, газ. Что надо жить во имя счастья детей.

Кременная – одна из узловых точек, откуда разбегались тропинки к фронту. В том числе и наши тропки, потому мы здесь давно уже не гости…

Если едем на своей машине, то в «яблочко» – с точностью до пары минут прибываем на точку. Но как только гоним рухлядь (самая младшенькая была 1984 года рождения, старшая – 1978-го!), то сразу начинается сафари. На этот раз к нашей радости только Витина «газель-фермер» образца какого-то не очень лохматого года, набив полный кузов которой всякой всячиной, окрылённые возможностью перевезти неимоверное количество груза, рванули на юг.

Тысячу километров в один конец – пустяк даже на этом ревущем, стонущем и скрипящем чуде отечественного автопрома: и не такое бывало, но состояние эйфории скоро плавно перетекло в ожидание подвоха. Вроде бы внешне ничего не предвещало никакой беды, но что-то последние рейсы с завидной закономерностью подбрасывали сюрпризы, и уже таившееся в подкорке предчувствие каверзы пробуждалось по мере приближения к первому месту назначения.

С неудобствами «старушки» – руль без гидроусилителя, забывшие смазку крестовины (старая добрая баранка едва прокручивалась в мощных Витиных лапищах), крейсерская скорость в восемьдесят километров в час с горочки, и жуткая одышка с заползанием на макушку лысой горушки, подвывание двигателя, старческий скрип кабины, будто наш раритет собирается отдать концы и издаёт предсмертный стон, жара и духота – мы смирились сразу же. Да и вообще не обращали на это внимание, к тому же рассуждения Володи о вере и её животворящей и одухотворяющей силе отвлекали от мыслей насущных. Забавные истории о чудесах с погружением в историю, в чём-то наивные, отвлекали и настраивали на лирический лад.

За Старобельском стал капризничать движок, потом пропала зарядка и уже шли на одном аккумуляторе. Эдакая крупногабаритная «Тесла» с очень ограниченными возможностями. Старшина оптимистично уверял, что ставшая электромобилем «газель» пробежит ещё с тысячу километров, но по мере приближения сумерек оптимизма заметно поубавилось.

А день стремительно катился к закату, размывало контуры посадок, и свет не включишь – сразу же сядет аккумулятор, так что до упора шли на подфарниках, то есть практически на ощупь. Озябшая посадка, волглая трава на обочине, пантерой изготовившаяся к прыжку черная ночь с острыми звёздами. Не резон, конечно, оставаться на ночь на пустынной дороге – и без груза можно остаться, и без машины, да и вообще… И всё-таки встали: уже за Металлистом наш раритет перешёл на иноходь, потом на шаг, затем уже просто полз, пока виновато не дёрнулся в предсмертных конвульсиях и… затих.

Повезло: в полусотне метров поймали связь, сообщили друзьям о беде – сразу в два источника. Пошутил: два источника, две составляющие части марксизма. Хотя нет, у классика три, но нам должно хватить и парочки. Где-то в душе даже радовался приключению – всё какое-никакое, но разнообразие.

Из дивизиона за сотню километров примчались ребята: привезли аккумулятор. Второй доставил Витя Баймут из Луганска по просьбе Саши Ваздара – сам приехать не мог из-за свалившихся дел и забот. Как говорится, не имей сто рублей, а имей сто друзей. Витя Баймут нам и прежде помогал в съемках – дипломированный кинооператор. Провозились с час: подсветка мобильником, поиск ключей (мы же русские, мы без ключей, но с молотком, мотком проволоки и какой-то матерью), зато весело, с подшучиванием и подколочками.

Добрались до ночлега буквально за несколько минут до комендантского часа – слава богу успели. Ну, вот как-то так день и прошёл. Но какое же это наслаждение вытянуться на диване и сразу же в омут сна с головой. Погружение в блаженство.

С утра ждал ремонт и бросок на соледарское направление.

Утро выдалось теплое и суетное. Ещё не было восьми, как появились ребята и «обрадовали»: сервисные станции работают с девяти. Во дают, революционеры! Постонать – за-ради бога, а работать – не торопятся, иждивенцы. Дали адреса, рассказали где что есть и к кому следует обращаться, а к кому не стоит.

Нужных мастеров не оказалось, поэтому пришлось плутать по Луганску в поисках спецов по ремонту генераторов и электрики «газелей». С трудом, но нашли. Сказать, что нам были не особо рады – ничего не сказать. Слава богу, что позволили притулиться в уголке двора. Еле выпросили нужные ключи – естественно, своих у нас не было: мы же русские. Мы с «авось» под ручку ходим. Старшина проявил чудеса инженерной мысли – подозревал в нём Левшу, но чтобы так быстро проявилось его мастерство – не предполагал. Вообще-то, первую скрипку здесь сыграл его упорный характер.

Мужики из мастерской стояли у распахнутых ворот и курили, с любопытством поглядывая на наши мучения. Точнее, Старшины, потому что мы с Мишей были сущим балластом и вполне могли составить им компанию. Кое-как Витя снял генератор и что-то ещё, после чего любопытствующий мастер-ремонтник сжалился и забрал детальку «на диагностику». Минут через двадцать порадовал: нужен новый генератор. Где взять? Да хрен его знает. Ищите по магазинам. Где ближайший магазин? Недалеко, да только там ни хрена нет. А где есть? Да хрен его знает. Всё, поговорили.

Мастер курит и с интересом поглядывает на нас: ну-ка, посмотрим, как выкрутитесь. Мы звоним Саше Ваздару: местный, должен знать. Саня отзывается сразу и обещает через час приехать – он за городом, раньше просто не доберётся. Мастер продолжает покуривать и по-прежнему с любопытством внимает нашей суете. И тут нас осеняет: надо просто ему дать столько, сколько попросит. Получив тысячную купюру, мастер скрывается в мастерской и минут через десять возвращается с генератором: вот, совсем случайно нашёлся, повезло вам. Он сам (!) ставит генератор в нашу машину. Работает как часики! Стоило ли отнимать у нас два часа светлого времени?

Появляются его коллеги по ремеслу, достают сигареты, закуривают.

Благодарю его и как бы между прочим говорю, что мы за семьсот вёрст привезли вещи, продукты, книги луганчанам. А ещё для их 204-го полка кое-что из техники. И что вообще с четырнадцатого года здесь – и воевали, и помогали… Это намёк на то, что промурыжили они нас два часа, хотя весь ремонт мог уложиться в четверть часа. Да и деньги могли бы не брать, учитывая то обстоятельство, что мы-то за свои кровные для них же покупаем гуманитарку и везём тоже за свои кровные…

– А кто вас сюда звал? – мрачно-равнодушно обрывает один из них.

– Да нас звать не надо, мы сами приходим, – бурчит Старшина.

Разговор начинает выходить из нормальной тональности, приобретая совсем иную окраску. Только не хватало испортить себе настроение. Ну, нарвались на жлобов, так что их у нас мало, что ли? Бывает…

– Ладно, мужики, пошли работать, – зовёт всех тот, что помог нам, и скрывается за дверью бокса.

Только вывернули на улицу, как подъехал Саша Ваздар, узнал, что случилось, посочувствовал. Рассказали и о нашем чудесном избавлении от выматывающих поисков. Он выругался, извинился за земляков и выразил готовность сопровождать нас хоть целый день. Иного от него мы и не ожидали – душа человек, своё бросит, а другу поможет. Но мы отказываемся – у него своих дел по горло, так что не резон ему с нами возиться. К тому же мы прекрасно знаем места предстоящей работы и логистику.

По пути завернули в Первомайск – сдали книги в городскую библиотеку. Сначала попытались школу порадовать (в школьной библиотеке ни российской, ни советской литературы нет и в помине), но директор даже разговаривать не стал – общался исключительно через охранника, да и то по рации. Через него направил в администрацию города: распорядятся принять – примет книги, нет – свободны. Короче – послал. Всё это напомнило период правления Плотницкого – тогда любую гуманитарку принимали тайком от власти.

Зато библиотека взяла книги с радостью. Они были и из частных библиотек, и переданные Валентиной Мелеховой (белгородская городская библиотека им. Н. А. Островского), и совсем новенькие – собрания сочинений Пушкина, Чехова, Есенина… Кстати, передали книги Алексея Шорохова, Геннадия Алёхина, Владимира Силкина, альманахи «Светоч» и «Пересвет».

Наш замечательный поэт Анатолий Митрофанович Папанов подарил бюсты наших классиков: Бунина, Пушкина, Толстого, Фета, Лермонтова, Тургенева – библиотекари трепетно гладили их, словно родных.

Отдали две упаковки бумаги формата А4 – «оторвали» с руками. Обрадовались несказанно женским вещам – и такое тоже привезли. Поначалу возникла неловкость, но потом махнули рукой и давай рассматривать и трогать вещи, даром что не начали тут же примерку. Просили приехать еще, выступить перед читателями – истосковались по писательскому слову. Вспомнили наши прежние визиты, наши выступления, и мы обещали как-нибудь добраться, а обещанное надо выполнять.

О Толе Папанове отдельно два слова. Он болеет – последняя стадия онкологии. О том, что жить осталось совсем ничего, говорит буднично и с долей равнодушия, словно врач заполняет карту больного. Узнав, что еду на Донбасс, позвонил, просил забрать бюсты, находящиеся у него на даче в Никольском.

На пустынном Бродке в низинке гулял ветерок, летала паутина, тянуло прохладой от ручья. Толя подавал мне бюсты, а я относил их в машину и укладывал сначала в багажник, потом на заднее сиденье, а он каждый раз, подавая мне очередную скульптурку, извинялся, что помочь относить не может: сил нет. В углу увидел стопку его книг – «И ушёл на войну до Победы…». Попросил отдать мне, чтобы отвезти на Донбасс. Толя обрадовался, глаза просто светом озарились: что значит ощутить свою нужность. Своими книгами нужность. И всё спрашивал, как-то стеснительно и с надеждой: действительно ли у него хорошие стихи?

Когда уезжали, то перед тем, как сесть в машину, он долго стоял перед домом: прощался. Он знал, что больше никогда сюда не вернётся.

В 39-м госпитале начмед взяла его сборничек, полистала, затем вцепилась взглядом в страницу, стала прочитывать одну за другой, а потом попросила:

– Можно взять? Удивительные стихи. Они какие-то мягкие, в самое сердце проникают, за душу берут. И будто ручьём весенним журчат.

Ремвзод чем-то похож на полевой тракторный стан советско-колхозных времён: контора без архитектурных изысков в полтора этажа из силикатного кирпича в четыре окна, захламлённый двор с разбросанными тут и там корявыми клёнами да вязами, пятна въевшейся в землю солярки, звенья танковых траков, разобранные машины… За изгородью, заросшей девичьим виноградом, разрезающая пустырь посадка, дальше поле, рассечённое лесополосами, неспешно ползущие по выцветшему небу белёсые клочки ваты – редкие облачка, пугливые горлинки… Эдакая пастораль, кабы не бесконечные ба-бах да крики: «Воздух!» Это чтобы успели от «птичек» куда-нибудь заныкаться, а то «капнут» ВОГ или эфку на голову и поминай как звали.

До передка рукой подать: с одной стороны – это хорошо: доставка-отправка техники в считаные минуты, а с другой – не очень-то: беспокоят беспилотники, не дают работать, все пути-дороженьки просматривают и норовят какую-нибудь гадость на голову сбросить.

Мы ни к кому не приставали с дурацкими вопросами, не раскрывали в ужасе-удивлении рот, не шарахались от каждого шороха – мы были просто незаменимы в своем умении не мешать и быть незаметными. Мы уже целых два часа ныкались в округе в поисках подходящей натуры для съёмок, когда в ремвзвод притащили «Гвоздику» – зажало что-то левый фрикцион, заедал механизм подачи снарядов, к тому же «расползаться» стала машина по сварным швам – не выдерживал металл. А вот люди оказались крепче брони.

К вечеру «цветочек» должен занять позицию – уже передала артразведка координаты целей, так что даже нам пришлось засучить рукава и изображать мастеров-умельцев. Толку от нас мало, но всё же «подай-принеси» выполняли в одно касание и с полуслова. Заодно мазутом измазались знатно, что свидетельствовало о нашем усердии. Комдив боговал, кляня укров, повредивших самоходку, и умолял как можно скорее её реанимировать.

Ремонтники – мужики уникальные: руки золотые, из ничего сделают конфетку. Они не только виртуозно управляются с гаечными ключами, отвёртками, тавотницами и прочим ремнабором, но и из автомата бьют муху на лету. Ну, если не муху, то беспилотники точно: на счету уже несколько штук.

Когда закончили, то Старшина не преминул выразить украм своё «фи» – высунул фигуру из трёх пальцев в дульный тормоз: нате, бандерлоги, выкусите.

Задолго до традиционного файф-о-клок, когда джентльмены и леди садятся чаевничать (пурген им в чашку), наш «цветочек», басовито рыкнув, рванул прочь, ловко обойдя на вираже дожидавшегося своей очереди «Урала».

С глуповато-счастливыми улыбками мы провожали взглядом самоходку: как-никак, но всё-таки есть и частичка нашего вклада в общую победу.

Василий Васильевич Леонов – наша луганская палочка-выручалочка. Волшебник. Солнечный человек. Православный. Глубоко верующий. Делами своими давно зарезервировал место в Раю. Идеи фонтанируют и всегда воплощаются. Это клещ в сравнении с ним – жалкое одноклеточное, его маслом постным выманить можно, а Василия Васильевича, если что задумал, танковой армадой с места не своротить.

Есть в Луганске местечко с дурной славой: парк заброшенный, бурьяном да кустарником заросший, где обитали нарки, алкаши, люмпены, проститутки последней степени падения и вообще всякая бесовщина. Так вот Леонов решил поставить здесь храмовый комплекс в честь «Всех святых в земле, Русской просиявших» с духовно-просветительским центром истории СВО. А ещё с мемориальным комплексом памяти погибших защитников Донбасса.

Долго бродил он по выбранному месту, продираясь сквозь кусты и вызывая неодобрение бродячих собак и полукриминальных особей, опустившихся на предыдущую ступень эволюции. За свои средства изготовил проект – по большому счёту сам начертил, архитекторы только облекли в форму.

Митрополиту проект глянулся, а вот место освятить отказался: не готово. Вот расчистите – зови, благословлю. Фантастика, но за двое суток площадку для установки закладного креста подготовили. Кто час, кто три, кто сутки, кто все двое, кто специально с фронта приехал, кого, как нас, случай привёл, но такого единения душ давно не видывал.

На месте будущего храма нашли икону Казанской Божьей Матери, когда расчищали площадку под закладной крест. Вот не где-нибудь, а именно здесь. А говорят, что чудес не бывает.

Белгородцы храм в Больших Проходах Харьковской области в прошлом веке поставили. Белгородский казачий атаман Никита Девятилов построил слободу Зайцево, что на окраине Горловки в ДНР. Теперь вот и в Луганске на Оборонной белгородские писатели приложили силы свои для строительства храмового комплекса. Будем гордиться, что и мы стояли у истоков святого дела не по понуждению, а по зову души своей.

Вот и ещё одно место появилось на земле луганской для приложения сил наших. Будет ещё возможность положить кирпичик в основание храма, поклониться, помянуть павших за землю русскую.

Теперь от дел великих к делам малым, насущным и рутинным.

В подразделения (район Соледара, район Бахмута и краснолиманское направление) доставили спецтехнику и гуманитарку: линейка от банальных вафельных полотенец и ветоши до «Мавиков» и нефопама.

Пилигрим, войсковой разведчик, баламут с начисто «отмороженной» головой, наотрез отказался от короба с расфасованным по четырёхсотграммовым банкам мёда: нечего баловать, не детский сад. Зато артиллеристы обрадовались: раздадут по батареям и в санроту.

Традиционная адресная передача от матушки Иустиньи бойцам ракетной бригады ПВО, работающим непосредственно на передке. Ещё посылки от Оксаны – дочери Старшины – и её подруг из Серпухова для бойцов, тетради, карандаши, ручки, альбомы и прочая всячина от белгородцев, в том числе и некоторые писатели нашего регионального отделения помогли, «Десятый круг» Жени Бакало, Светлана Горбачёва и Елена Сафронова для детей Луганщины. Один генератор (огромный, под центнер весом) привезли, другой (такой же) забрали в ремонт – бартер. Доставили стиральную машину «Малютка» (уже вторую) – теперь ребята в глубоком тылу (километра четыре от ЛБС) могут постирушки устроить. Из медицины преимущественно кровоостанавливающее, эластичные бинты, нефопам, антивирусное, антигрибковое, антисептическое. Короче, привезли много и под заказ, почти весь кузов «газели» был забит, но всё равно крохи: всё-таки с мощностями службы тыла доблестной Красной армии тягаться напрасно. И всё же ждём, когда сможем передать тыловикам эстафету. Хотя…

В июле прошлого года за Боровой сняли немецкую противотанковую мину на фотоэлементе DM-22, которой ДРГ бандеровцев собиралась взорвать машину комбрига, а заодно и нас. Вот всегда говорил себе: не езди с начальством, не садись на переднее сиденье, так нет же, угораздило. Ну нельзя было комбригу отказать – он к нам всей душой, а мы в кузов КамАЗа норовим залезть.

Мину обнаружили его бойцы с ближайшего блокпоста за четверть часа до нашего проезда – подозрительным показалось им активное шевеление кустов, проверили и нашли сюрприз. Эта «дура» была в новинку, трогать не стали, зато комбриг, в прошлом сапёр, сам обезвредил её. Прочесали округу, вызвали «вертушки», которые целый час барражировали над нами, но тщетно: диверсанты ушли, а может, просто растворились в городских домах.

Теперь под Кременной напоролись на ещё одну хреновину – АТ-2 (DM 1399), немецкая противотанковая мина, устанавливается дистанционным минированием посредством реактивных снарядов для систем залпового огня M270 MLRS/MARS 2 (двадцать восемь мин в каждой кассетной головной части ракеты, летят почти на сорок километров). Кумулятивная струя прожигает дно танка и всех типов бронемашин и выжигает всё внутри.

Немцы поставили укрорейху две пусковые установки РСЗО типа MARS 2 (немецкий вариант американской M270 MLRS) и две сотни реактивных снарядов для них. Так что теперь щедро они засевать будут землю русскую. Беда для сапёров в том, что стоит в мине элемент неизвлекаемости, подрывающий её при попытке перемещения. Есть и датчик колебаний, что также осложняет обезвреживание. Нам повезло: или любит нас Господь, или попускает, или незнание тоже порой оборачивается плюсом, но мина не взорвалась, когда полезли разбирать её. Идиоты малахольные, право слово. Слава богу, Спартак остановил, заорав на нас, иначе этих строк не было бы…

Впервые в Средине сентября эти мины были обнаружены на херсонском направлении, теперь вот под Кременной насыпали.

Кстати, запрещены Оттавской конвенцией 1997 года. Германия ратифицировала её год спустя и объявила о полной утилизации этих мин. Как всегда, соврали, что давно стало традицией. Украина ратифицировала её в 2006 году. На начало СВО имела около пяти миллионов противопехотных мин. Показалось мало – натовцы добавили. Не поможет.

Приятель упрекнул: ну почему не расскажешь о реалиях на фронте?

А зачем? После известных событий даже обласканные неприкасаемые военкоры язык прикусили, а нам, сермяжным, сам Бог велел изображать радость жеребячью. И все довольно робкие предложения всё-таки говорить о негативах больше смахивают на дешёвую провокацию. А любителям обманываться рекомендую лабуду фантастическую из телеящика и тому подобных официальных ресурсов для успокоения души и бодрости духа. Мы, кстати, в унынии не пребываем в силу генетической непокоряемости великоросского духа. Высокопарно? Патетично? Пафосно? Отнюдь – просто исторический факт: русские мы. Русские! Так что будем говорить о гуманитарке и чуть-чуть о войне и людях на войне.

Гуманитарка гуманитаркой, а ремесло писательское прежде всего. Прошлый год с автоматом в руках прошли нашей крохотной группой от Харькова до Лимана через Купянск, Боровую, Изюм, замерзали, голодали, под минами, «Градами» да «хаймарсами» познавали арифметику войны. Прошлый год отличим от нынешнего хотя бы технологичностью войны, да и тот условно разбиваем на значимые периоды: февраль – март, апрель – май, лето, с 6 сентября (Балаклея) до ноября, когда катастрофа на харьковском направлении с оставлением тысяч поверивших в нас людей на растерзание нацистам привела к нашим границам украинскую армию и её нацистские группировки. Потом мобилизация конца сентября, судорожное и бездарное латание дыр и острая фаза отступления медленно перерастает в вялотекущую стадию накапливания сил противоборствующих сторон.

Конечно, нам было неизмеримо легче, чем солдату: мы были свободны в перемещении и принятии решения быть на фронте или нет, потому что оказались на войне по зову сердца, а не контракта. Мы пошли за право быть русскими. Никто даже толком не понимал, кто мы и откуда, какие задачи выполняем и кому подчиняемся, а мы не объясняли. Вообще прошлый год был полон неразберихи, страха, слухов, прорех в ЛБС, раздолья для ДРГ. Мы возвращались, отогревались, отмывались, душой отходили, монтировали отснятое, перелопачивали наспех написанное в мало-мальски читаемое и снова ехали туда, где кровью захлебывалась армия. Или решалась судьба России? Увольте, война – это только одно из средств политики, причём не обязательно главное. В войне вообще больше политики, нежели собственно стрелялок. Это мы поняли, осознали, ощутили на себе через неделю после начала так называемой СВО. И всё же война прошла через нас по касательной, лишь обожгла, но не сожгла.

То, через что прошли наши мальчики первого года войны, под силу не каждому. На день спецназовцы из бригады СпН зарывались в снег под Харьковом, ведя наблюдение, а ночью брали «языков». На третьи сутки они вернулись с обмороженными лицами и почерневшими пальцами.

Стоящая насмерть мабута, отбивая атаку за атакой под Слатино: командиру роты двадцать пять годков, старик совсем, младшему девятнадцать.

В Камышевахе в подвале окружённого дома совсем ещё мальчики, оставшись без командиров (все погибли), взорвали себя, отказавшись сдаться. Могли уйти, но не ушли: не пожелали оставлять тела своих погибших командиров на поругание врагу. Пытались спасти их, били во все колокола, по разным ведомствам разогнали информацию, разве что в коммунхоз не звонили, а из штаба группировки со злостью отвечали паникёрам, то есть нам, что Камышеваха давно взята нашей армией и никаких окружённых солдат там нет. При этом ни слова о названном нами батальоне и его командире. А ведь координаты точные легли на чей-то стол…

И не вина солдат и офицеров в том, что с позором оставили взятые села и города ценою жизни вот таких мальчишек – они только выполняли приказ. Нас убеждают, что он стратегически правильный, мы же убеждены: преступный. Они и сейчас недоумевают, почему их стреножили, но не ропщут. Никогда не слышал от них нытья, что их минами засыпают, «хаймерсами» да «Градами» кромсают, что в штурмах кладут. Дрались, стиснув зубы, твердя: «Никто, кроме нас».

Становлюсь перед ними на колени и склоняю голову.

И всё-таки это лучшее время в жизни. Там чище, там души открыты, там сразу видна совесть или подлость. Там нет интриг и гордыни, там ты весь как на ладони, такой, каков есть. Там ценят тебя не по твоим прошлым заслугам, даже если они есть не только в твоём воображении. Там не терпят хвастовства, тщеславия, гордыни. И если уважают, то значит, есть за что. Значит, ты – настоящий.

Как настоящие и Петрович, и Мишаня Вайнгольц, и Старшина, и Кама, и 37-й, и Саха, и комбриг Пономарёв, и его зам Сергей Марков, и капитан Петрашов, и Филин, и Саня Тайфун, и Маугли, и Игорь Придачин, и сотни других, с кем свела судьба на этой странной и страшной войне…

В этом полку мало осталось тех, кто начинал в феврале прошлого года – контрактники всё больше, немного осенних мобилизованных да «кашники», но эти исключительно в штурмовиках. У многих стаж за год перевалил, опыт выше макушки, рэксы, через «штурма» прошли – беспощадные, отчаянные, щедрые на смерть, через идиотизм начальственный, через ощущение ненужности «расходников». Научились близко к сердцу не принимать и молчать, стиснув зубы: дураки на виду, потому и кажется, что их много, да только не на них Россия держится.

Говорят, что жизнь у «штурма» коротка – две-три атаки и в лучшем случае «трёхсотый»… Паша на войне с первого дня. Брал Счастье, Северодонецк, Рубежное, Лисичанск, Попасную… Ранения, контузии, вырос от командира отделения до комроты, от рядового до старлея. В «мабуте» взводный и ротный живут столько же, сколько боец. Подготовишь его, сделаешь профи – сам жив останешься. Нет – и его погубишь, и сам рядышком ляжешь.

Паша своих бойцов натаскивал, как гончую на зайца, потому и «двухсотых» у него было на три порядка меньше всех в бригаде. После госпиталя уже полгода он командует рембатом, но каждую ночь во сне идёт на штурм – не отпускает пока совсем недавняя, но уже прошлая жизнь.

Паша исконно русский, ни с кем не спутаешь: высокий, широкоплечий, волос русый, лицо светлое и чистое, черты правильные, глаза серые, внимательные. Эдакий Добрыня Никитич, шлем бы ему, меч да щит.

Пилигрим, наш временный добровольно-принудительный водитель, ветеран – с сентября прошлого года по мобилизации. Сейчас в батальонной разведке, а к нам «прикомандировали». К своим тридцати годам успел дважды жениться, родить четверых детей – три дочки и сынишка. Айтишник – дети и профессия «отмазка» полная, чтобы уйти от мобилизации, но постыдился: а детям своим что скажет? По ВУС – противотанковая арта, «рапира», но тогда, осенью, не до военно-учётной специальности было, поэтому загнали в «мабуту». За месяц рота трижды меняла состав, порой с десяток оставался после трёх штурмов, а у него ни царапины. Что самое удивительное – не прятался за спины других, сам лез на рожон, а Господь беду отводил каждый раз.

Он земляк, курский, был в отпуске в деревеньке под Щиграми целых две недели. Почти все друзья кто воюет, кто уже отвоевал, кто на костылях, а кто и вовсе место себе на погосте приобрёл, а с «льготниками» встречаться что-то не хотелось… Весь отпуск провел с домашними: выкопал картошку, перекопал огород, дрова переколол, но вот с детишками не наигрался…

Шалопай, кручёный, безбашенный… Ночью едва не завёз к украм – болтал без умолку и промахнул поворот. Когда ближе к полуночи в тусклом свете подфарников мелькнул дорожный указатель «Бахмут», что на северо-западной окраине города, Пилигрим умолк, резко крутанул руль и нажал на газ. Огорчённые укры салютовали этому шумахеру уже вслед, а наш товарищ ещё сутки всё никак не мог дрожь в руках унять…

Кузя – брянский, зовут Саша, сейчас «работает» на зушке. Точнее, приводит её в чувство после атаки дрона-камикадзе – в расчёте и экипаже один погиб, остальные ранены, но остались в строю. Мастер спорта по футболу, играл за сборную области. Был «мобиком», теперь второй контракт. Нервы – канаты, на взрывы не реагировал и даже не оборачивался. Мечтает вернуться домой непременно через Львов. «Мавики», что мы забрали в ремонт – его работа. Говорит, что были слишком назойливы, вот он и прервал их полёт. Один из них – камикадзе: ювелирно снял, не успел тот взорваться. А вот второй в его зушку ударил…

Трое воинов. Обыкновенные мужики из центральной России. Стержневые, настоящие, сдержанные, немногословные. Из разных подразделений и разных направлений – штурмовая бригада, зенитно-ракетный дивизион, артдивизион. У двоих высшее образование, у одного техникум. Старшему – тридцать шесть, младшему – тридцать. У всех семьи, на троих девять детей – четверо, трое, двое и почему-то из них шесть девчонок. Приметы говорят, что это к миру. Дай-то Бог…

Связались ребята из штурмовой бригады: под Берховкой утром «волки» сожгли две укроповские бээмпэшки с экипажем и десантом, напрочь лишив остальных желания атаковать. Соседи сначала дрогнули, попятились и уступили с полкилометра территории. На выручку бросили «волков». Те заутюжили хохликов артой и забрали обратно уже почти семьсот метров. Все поля завалены телами погибших укров. Взяли пленных – с дюжину всего, но пусть Господу поклон кладут, что не кончили тут же в траншее. А всё потому, что отходить ребята от боя стали, остывать, вот и оставили хохлов в живых. Повезло.

Их привели к штабу, усадили на траву вдоль забора, дали сигарет. Сначала взгляды бросали исподлобья, по-птичьи сторожко, но потом расслабились – поняли, что убивать не будут. Из кухни принесли по миске каши и большому ломтю хлеба – уплетали за обе щеки. Худой, лет сорока, неожиданно попросил добавки – принесли. Управился мгновенно и ещё попросил – опять принесли. Наблюдавшие со стороны разведчики оживились, подошли, с любопытством рассматривая его как диковинку. Заметив внимание, он, расправившись с очередной порцией, больше не просил добавки, но не отказался, когда кто-то в шутку предложил ещё. Стоявший на крыльце повар нахмурился:

– Больше не дам и не просите. И так сожрал на неделю вперёд, бандера.

Разведчики рассмеялись, а пленный вздохнул и отставил миску:

– Дякую, шановни паны. Благодарствуйте. Знал бы, шо у вас такая каша гарная – давно бы сам сдался.

Филин благодарил за доставленные нами БПЛА: именно с их помощью обнаружили изготовившихся к атаке вэсэушников, запустили в «мешок» и накрыли «Градами». Так, бои местного значения.

Под Кременной потеряли нашу «буханку»: дрон-камикадзе пробил лобовое стекло, прошёл кабину и взорвался в пассажирском отсеке. Семеро раненых, но не тяжело. Прослужила «буханка» почти два месяца, а это уже срок. Ничего, купим ещё. Работайте, братья!

Вечером на Мишин телефон пришло сообщение и фото от Маугли. Вообще-то он Сергей Александров, Маугли – это позывной, наш боевой товарищ, награждён Орденом Мужества. Гордимся! Мы впервые встретились с ним под Харьковом в феврале прошлого года. Невысокий, неказистый, эдакое кривоногое чудо с автоматом и раскосыми глазами – типичный ордынец, потомок воинов Батыя, Русь воевавших. Теперь этот наследник воинственных степняков – гордость русского православного воинства.

А свёл нас Его Величество Случай: он с Ленском контролировал подходы к расположению нашего отряда и остановил весёлую компашку юных укров, фланирующих мимо с показным весельем. Утро, а они уже заметно навеселе и в руках полторашки с «Кока-колой» и шампанским. Накануне нашего занятия посёлка местные разграбили магазин, растащили всю ликёрку, а заодно газировку, так что на Маугли наткнулись одни из экспроприаторов. Тот довольно бесцеремонно обыскал их, сопровождая ритуальное действо отборнейшей латынью, что несколько покоробило мою нежную интеллигентную душу. Мы как раз отправлялись с Мишаней и Старшиной на очередное «задание» и не могли пройти мимо. Местных отпустили, а Маугли устроили выволочку за недипломатичность, несказанно огорчив его. Зато потом отношения резко потеплели, он зауважал нас и даже попросился в сопровождение, но командир уже закрепил за нами боевой резерв в лице Ленска: иркутянин, бывший опер, разумный, выдержанный, выносливый. Хороший мужик, надёжный, жаль только, что судьба развела нас: после тяжелейшей контузии его отправили домой и больше мы не встретились, а контактами не обменялись.

О Маугли впору романы писать и фильмы снимать – ни страха не ведал, ни усталости, к славе равнодушный, товарищ надежнейший. Когда от нашего отряда осталась горстка бойцов и он приказал долго жить, Маугли ушёл на Донбасс, сказав, что саблю в ножны вкладывать не время. Один из немногих ушёл, хотя уже тогда многие нахлебались войны по горло и разбрелись по домам, ругая отцов-командиров. Да и вообще они не договаривались воевать – обещали ведь лёгкую прогулку до харьковских кафешек.

Мы встретились с ним под Изюмом: чумазое недоразумение выбралось из подкатившего танка и с криком: «Саныч!!!» бросилось с объятиями. Сначала не узнал, пока Миша Вайнгольц не расплылся в улыбке: «Да это же Маугли!» Не узнал его, да и как узнать, когда он на харьковском направлении не снимал «балаклавы» – только узкая щёлочка, поди за ней разгляди лицо, а мы лиц не прятали, поэтому были легко узнаваемы.

На Донбассе Маугли сражался в пехоте, потом в разведке, а на изюмском направлении перешёл в танкисты. Машину подбивали, горел, был ранен и контужен, из госпиталей опять сбегал на фронт. Каждый хотел бы иметь в экипаже Маугли, да только остался он верен своей трофейной семьдесят второй. Ещё бы – сам в бою машину захватил или, как смеются ребята, заарканил.

Поздравляем тебя, дорогой наш Маугли, с орденом! Храни тебя Господь! На твоём танке мы ещё по Крещатику непременно пройдём!

Только вернулись домой, как на следующий день обожгла весть о бое в районе Староселья. Как всегда, слухи изрядно преувеличены и состязаются с небылицами. Зло взяло: ну доколе будем топтаться на границе? Были под Сумами, были под Харьковом и даже заходили в него, а потом по чьей-то отмашке от великого стратегического дара попятились и потащили за собой всю эту нацистскую мерзость к нашим границам. Зачем? Кому так захотелось, чтобы убивали и калечили наших сельчан, рушили их дома, уничтожали нажитое действительно трудом? Или вновь хитроумная политика превалирует над здравым смыслом? Или опять не в цене жизнь человеческая? Или опять отношение, как к тупым и послушным баранам, которых послушно сгоняют в отару и ведут потом на заклание? Или это яркая иллюстрация безразличия и бездушия власти, для которой простой люд разменная монета?

Огорчило, что свою малую родину знаем не ахти, на троечку. Вот и со Старосельем неувязочка вышла – сначала о другом местечке речь повели, а уж потом разобрались…

Для меня это село из старых знакомых ещё в бытность службы в последнее десятилетие жизни Великого Государства. Ну, а потом всё больше привлекало как поисковика – жестокие бои здесь были и в феврале сорок третьего, когда освобождали село, и в марте, когда оставляли его, и летом, уже в период Курской дуги. Много бойцов остались незахороненными, мы искали их останки, находили, перезахоранивали…

Десять лет назад вышел в «Белгородской правде» мой очерк о майоре Блохине, погибшем на окраине села в марте сорок третьего. Пять лет спустя «Константа» дала жизнь моей книжечке повествований о нашей поисковой работе. Был в ней и очерк «По законам памяти и совести» с несколькими абзацами по Староселью. Того самого, Краснояружского, которое на днях атаковали укроповские тиктокеры. Неудачно: даже тряпку свою жовто-блакитную прицепить на какой-нибудь сарай чубатым не удалось.

Историю села досконально знает Сергей Владимирович Петров. В то лето он любезно позволил мне поработать с ним на военно-археологических раскопках, вот и наслушался его рассказов вдосталь об истории этих мест начиная с архаичных времён. А рассказчик он отменный, историю каждого уголка края знает досконально.

Староселье – село древнее, торговое, на левом берегу речушки Санок. Подарил мне тогда Петров солид – монету Речи Посполитой, отчеканенную во времена правления Сигизмунда III Вазы (вторая половина XVI века) и найденную на старосельских огородах. Была ещё горсть монет, гирька, что-то из утвари…

До революции село чуть ли не единое с украинским Пушкарным, ныне Грабовским, что на правом берегу. От великого ума большевистская власть разорвала по живому ткань связующую, пуповину отрезала, отдав половину села новоделу – слепленной без ума Украине, а остальную оставив матушке-России. Нынче разделяют их два пруда с дамбой, а вот людей разделить не смогли. И вражды в сердцах по-прежнему нет – один народ с одной бедой… Всё-таки сильны мы своей генетической памятью.

Дряхлеть село стало как раз на закате советской власти, но не от старости – люди ощущали себя брошенными и ненужными, потому и начался исход. В Грабовском то же самое – мало чем отличается от российской сторонушки. Даже желание хранить память об общей родине, общих корнях, общих бедах и радостях всё равно кровнородственное нам. Там ещё много сохранивших в себе христианскую чистоту и светлость.

Два слова о селе Грабовском: названо в честь Павла Арсеньевича Грабовского, поэта и переводчика, из тридцати восьми лет жизни двадцать проведшего в заключении и ссылке. Не за любовь к поэзии, конечно, а за участие в революционном движении.

Осторожничаю, вычитываю каждую строчку, каждое слово, вычеркиваю имена и фамилии – не навредить бы кому на той стороне…

В бытность работы районным судьёй пришлось рассматривать любопытный протокол, составленный пограничниками. Как-то доставили они двоих мужиков для наказания за незаконное пересечение границы и сопротивление пограничному наряду. В возрасте дядьки, фронтовики, но кряжистые, дебелые ещё, и сила чувствуется в развороте плеч и кулачищах.

Оказалось, приехал в гости к грабовчанину бывший однополчанин из Сибири. Всё село три дня гуляло по этому поводу, в каждом дворе сибиряка словно родного принимали. Ещё бы: в сорок третьем село освобождал, пулями меченный, местные выхаживали раненого десантника.

Неделю гостил, а потом двинулись в гости к куме, что жила в Староселье. Видно, всю горилку выпили, а казёнка не годилась. Если через ближайший погранпереход, то почти полсотни километров кругаля, поэтому перешли деды по дамбе, знатно у кумы посидели, самогона на душу приняли, обратно шли – песни горланили.

Вылезли из кустов наследники Карацупы с Джульбарсом на поводке, задерживать их стали, как лазутчиков. Дядьки не согласились с такой трактовкой: ну какая к чёрту граница, когда это одна земля предков, к тому же их кровушкой политая. Но погранцы молодые, ретивые, взялись было вязать нарушителей, да те стали спиной к спине и ну воинов кулачищами метелить.

Вызвали «зелёные фуражки» подмогу, примчался второй наряд, подскочила мангруппа[32] и кое-как одолели дедов-ветеранов. Наутро привезли их в суд. Стояли они, всем видом своим выражая непокорность – и разворотом плеч, и гордо вздёрнутой головой, и плотно сжатыми губами, а в глазах обида: за что? У одного рубаха до пупа располосована, у второго ссадина через всю скулу – прикладом пригладили. У охранителей рубежей родины «потерь» поболе: почти все с кровоподтеками (свежие, не зажелтились ещё), у старшего щека опухшая и глаз в щёлочку – китаец китайцем.

Поинтересовался, за что ж они так воинов разделали? Деды в ответ с какой-то потаённой гордостью:

– А мы словно на фронт вернулись. Будто супостаты напали, вот мы и пошли в рукопашный. А на мальчишек этих зла не держим: во внуки годятся, несмышлёныши ещё, придёт время – поймут, что границы эти понаделали от бесовщины.

Прекратил производство, посовестил обиженных погранцов, а фронтовиков на своей машине отвез в Староселье к самой дамбе. И долго смотрел, как шли эти два мужика из одной страны в другую, не смирившиеся с тем, что её, страны-то, теперь две. Но для них она по-прежнему оставалась одной, единой, советской. И не задержали их ни наши пограничники, ни украинские, хотя это проход по дамбе был демонстративным нарушением границы.

Через неделю вызвали в область. Председатель областного суда Иван Гаврилович Заздравных, человек нрава крутого, встретил сурово:

– Кто вам дал право произволом заниматься? Кто позволил нарушать границу?

А что тут отвечать? Нажаловалось пограничное начальство на произвол районного судьи – именно так трактовало оно моё решение. Формально оно право, а по сути…

Председатель областного суда полистал административный материал, почитал объяснения стариков, поднял взгляд, смерил и оценил, словно диковинку, вздохнул:

– Ладно, поезжайте, но чтобы в следующий раз нарушителей границы не сопровождали. Думать надо.

В это время раздался звонок, и он махнул рукой: ступайте. Уже в дверях услышал, как он сказал собеседнику:

– Судья правильно сделал, что прекратил дело. А вот вашим ретивым служакам соображать не мешает, кто перед ними. Ведь эти старики эту землю кровью своей полили, а их…

Дальнейший разговор не слышал.

Шла первая половина девяностых.

О жесточайших боях в марте сорок третьего на территории области известно мало – ну не любят наши историки говорить о поражениях, хотя бойцы сражались отчаянно, цепляясь буквально за каждый метр, нередко схлестываясь в рукопашной, как в том же Староселье, где в окружении дрался полк 206-й стрелковой дивизии. Щедро тогда выкосила смерть её ряды, разбросав косточки солдатские по полям да лесам. Так и лежат они там доныне не погребенными по христианскому обычаю. И Галина Михайловна Радченко, энтузиаст и человек редкостной душевной доброты, находит их вместе с местными школьниками и хоронит в братских могилах.

Весенняя оттепель, напитанный талой водой снег, вода в колеях, смешанная с грязью, а многие бойцы в валенках – сил нет даже ноги вытащить из этой вязкой каши, а тем более идти.

Брёл по улице солдат, еле переставляя ноги. То ли от своих отстал, то ли хотел из села выбраться, а за околицей уже раздавались редкие винтовочные выстрелы отходящего арьергарда, заглушаемые длинными автоматными очередями…

В центре села его догнал офицер верхом на лошади, что-то сказал, потом достал пистолет, выстрелил и, стегнув нагайкой лошадь, помчался прочь. Убитого им солдата местные наспех похоронили в воронке у кладбищенской ограды. Кто был этот офицер, какого рода-племени, и кем был солдат – неведомо, только вот такой самочинный трибунал отнюдь не был редкостью.

Наши оставляли село с боем – ожесточённым, беспощадным, переходящим в рукопашную. Пленных немцы не брали, да никто и не сдавался. Несколько погибших похоронили в той же воронке, что и застреленного офицером солдата, остальных на выгоне. При въезде в село слева в лесополосе отступавшие бойцы наспех присыпали землей погибшую медсестру – ни фамилии, ни звания, только имя – Люба, а через дорогу в логу в окопчике нашёл покой наш разведчик, срезанный пулемётной очередью. Там его, безымянного, и похоронили. Говорят, что на этом месте дикая груша выросла.

На рассвете шестнадцатого марта на окраине села немцы нашли истекавшего кровью тяжелораненого майора. Он не мог застрелиться, как значилось в боевом донесении о его гибели – в пистолете не осталось патронов. Подошедших немцев он попросил: «Коммунист я, офицер, плен – позор для меня, лучше застрелите».

Немецкие солдаты выполнили его последнюю волю, а потом приказали старику из крайней хаты похоронить майора. Внук того самого старика рассказывал, что то ли отнесли офицера к кладбищу и положили в ту самую воронку, где покоился солдат, то ли выкопали новую могилу на выгоне, куда положили тела ещё нескольких погибших солдат, но точно он уже не помнит. Помнит лишь из рассказов деда, что дно могилы устелили соломой, а тела сверху накрыли дерюгой. Документы забирать не стали: вернутся наши, будут перезахоранивать, вот тогда сами и заберут. Только запомнили фамилию майора с орденом Красной Звезды на гимнастерке: Блохин.

Село освободили только седьмого августа, но не до перезахоронений было: живые дальше пошли, погибших при освобождении села местные похоронили на выгоне. Пройдут годы и на братских могилах поставят памятники. Как оказалось, ненадолго.

5 ноября 1967 года, за два дня до государственного тогда праздника Великой Октябрьской революции, ночью в селе Староселье по распоряжению председателя сельского Совета Кравченко разрушили памятники и сровняли с землей две братские могилы. Когда днём пригнали трактор и зацепили первый памятник тросом, то выбежали сельчане, бросились под гусеницы и не дали свершиться злодейству. Вот тогда ночью, словно тать, и сделал свое чёрное дело председатель. И тракторист нашёлся за бутылку самогона. Из местных.

Видел фотографии – ухоженные были памятники, с табличкой памятной и звездой.

Поутру облетела село весть о кощунстве, и плакали сельчане: мужики, бабы, покалеченные фронтовики, глядя на заутюженные солдатские могилы, словно фашистскими танками последний окоп солдатский. Памятники уничтожили, а вот память людскую вытравить не смогли. И каждый год в день Победы несли сельчане цветы к бывшей братской могиле, клали их просто на землю и просили прощения, что покой своих воинов не уберегли от святотатства.

Сохранился послевоенный акт захоронения: место, количество преданных земле, сведения о том, кому поручено ухаживать за могилой. Есть и акт комиссии под председательством того самого Кравченко уже от 25 ноября 1967 года о том, что останки воинов перенесены (!) в братскую могилу в селе Теребрено (об этом захоронении есть ещё одна не очень приглядная история). Святотатство и ложь слились в экстазе, породив спустя десятилетия циничные отписки.

По весне тракторист утонул в пруду: пошёл в магазин в Грабовское не по дамбе, а прямиком через пруд. Лёд истончал уже, оспинами пошёл, разрыхлился, вот и не выдержал. А может, просто Господь покарал… Кравченко же через год подался на Украину. Насовсем уехал, а в селе поминали его только плохим словом…

Пройдут годы, и уже обезбоженные наследники Кравченко будут уничтожать и звезды, и красные флаги, выхолащивать русское и христианское – культуру, язык, веру, совесть…

Лет двенадцать назад работали в селе: вскрывали бывшую братскую могилу на выгоне. Ту самую, что заровнял Кравченко. Теребренская администрация противилась и даже бумажку с лиловой печатью показала: останки всех павших воинов – 68 человек – уже были перезахоронены аж в 1965 году! То есть за два года до того, как неистовый Кравченко стер с лица земли памятники воинам. Вот нет там никого и баста! С печатью бумага, большой, лиловой – попробуй не поверь! Не поверили и достали-таки вопреки всему останки семерых наших воинов.

748-й полк 206-й стрелковой дивизии дрался в окружении в Грабовском и Староселье, потому и погибшие лежат в братских могилах этих сёл – собирали тела с улиц сельчане и хоронили наспех на огородах да пустырях. По традиции на день Победы ходили соседи друг к другу и возлагали цветы: в Грабовском – к подножию памятников, в Староселье – на то место, где они когда-то стояли.

Вот и в тот день пришли на перезахоронение грабовчане – ветераны, представители сельской власти, школьники. Не побоялись, хотя уже больше трёх десятков лет незалэжная и самостийная попирала память человеческую. Перезахоронили останки красноармейцев торжественно, с отпеванием и салютом – наши пограничники помогли. Вообще-то стрелять в пограничной зоне категорически запрещено, да только старший украинского пограничного наряда сказал, что ради такого святого дела – можно и даже нужно. С тех пор вновь стоит памятник защитникам села в марте 1943 года.

А в шестьдесят пятом по велению сверху действительно вскрывали могилы наших бойцов и свозили останки в одну общую братскую могилу в райцентр или ближайшее большое село – политика укрупнения сёл коснулась и воинских захоронений. Только по привычке делали это небрежно, потому в актах написано одно, а по сути получилось другое. А Кравченко, торопившихся предать забвению память о павших воинах наших, всегда было немало. Потому и дала всходы грязная либеральная пена духовных власовцев.

Майора Блохина мы тогда не нашли, как и братскую могилу у кладбища – погребла её свалка мусора. Отложили поиск на следующую вахту, но донбасские события отвлекли, а теперь и вовсе не до раскопок в Староселье – опустело село, покинули его местные. А ведь в том захоронении лежат останки майора и двух бойцов.

В наградном листе сказано, что, будучи тяжелораненым, он застрелился, чтобы не попасть в плен. Посмертно награждён орденом Отечественной войны 1-й степени. Но в селе по-прежнему рассказывают, что не застрелился вовсе майор Блохин, а до последнего патрона отстреливался, послав последнюю пулю врагу. Так что в истории подвига Николая Васильевича точку ставить пока рано. Даст Бог – поработаем еще.

Наверное, развитие цивилизации действительно идёт по спирали. В сорок третьем наступали фашисты с запада, и восемьдесят лет спустя в сентябре две тысячи двадцать третьего года вновь фашисты, теперь уже украинские, тоже шли на село и тоже с запада.

Нынешние события в Староселье всколыхнули память, и вспомнились эти истории. Свидетельства мужества и подлости, предательства и отваги, единения русского духа украинского села и российского.

А нынешние фашисты дамбу между двух сёл так и не перешли – не пустили внуки и правнуки солдат Великой Отечественной. И не пустим.

В Житловке, что за Кременной, как-то подсел к местному мужичку, помолчали, покурили, поговорили о том о сём, а он возьми да скажи:

– Вот война когда-нибудь закончится, будем прочёсывать посадки, поля да лесочки в поисках останков погибших. А хоронить-то как будем? В разных могилах или в общей братской? А если в общей, то что напишем на памятнике? Что лежат здесь враги, убивавшие друг друга? Или ненавистью одурманенные? А кто эту самую ненависть поселил меж нами?

Я тогда ответил, что смерть давно всех примирила, а кого нет – то примирит. И напишут на памятнике что-то вроде «Солдатам гражданской войны». Гражданской потому, что одна сестрица шлюхой стала да возненавидела за своё падение другую сестру. Пропасть по душам прошла, вот и будет на памятнике изображена великая трещина. А вот на остальные вопросы у меня ответа не нашлось: самого бы кто просветил. Только ненависти у нас я что-то не видел за два года войны. Жестокость была, это верно, но только ответная жестокость, порождённая жестокостью. Да война всегда жестока, что там философствовать. О другом надо думать – чтобы её никогда не было… Войны-то…

Двенадцатого сентября мы передали нашему земляку из Борисовки Юре Мамонтову автомашину УАЗ. Он приехал за ней со своими ребятами, долго говорили, шутили, договорились снять фильм о нём и его товарищах. Рассказывал, как земляк из Воронежа уже второй раз руками (!) поймал беспилотник – низко шёл, крадучись, но не повезло хохлу. Посмеялись тогда, пообещали привезти сачок – всё сподручнее ловить. И вот пришла весть, от которой защемило в груди и сдавило сердце: Юра погиб – снайпер подкараулил. Почти год провоевал, начинал рядовым штурмовиком в штурмовом подразделении, стал командиром взвода…

Царствие небесное русскому православному воину!

Отложили нашу поездку с гуманитаркой на пару суток – Миша уехал за земляком, чтобы привезти его домой. Юра Мамонтов как раз собирался через месяц в отпуск, а теперь вот не сам приедет, а привезут… Месяц, всего месяц минул, как расстались на окраине Рубежного у разбитого завода «Заря». Это здесь он порой тянется чуть ли не до бесконечности, а там, на фронте это целая жизнь, спрессованная в одно мгновение. Жизнь, которая может оборваться внезапно каждую минуту, каждую секунду, каждое мгновение. У Юры оборвалась тоже внезапно…

Разные бывают встречи, а на фронте тем более, чаще мимолётные, порой цепляющие, иногда проходящие, но всё равно высвечивающие суть человеческую. Она там наружу, не спрячешь за званием, должностью, бронзулетками. Не говорю уже о сафари-турах туристов – депутатов, чиновников и иных «посвящённых»: с этими и так всё ясно изначально.

В бригаде познакомились с Сохатым. Это позывной. Он высок, мосласт, с длинными руками, возрастом за полтинник, в бронике и разгрузке. Взгляд карих глаз с прищуром, пытливый, щупающий, голос глуховат, но густой. Чувствуется сила и уверенность. Может, и грубовато лицо, но бабам наверняка нравится: сила чувствуется, уверенность, мужество. За таким жизнь как у Христа за пазухой. Эдакий Бельмондо в зрелые годы.

Когда мы подошли к нему, он чаёвничал, сидя на садовом пластмассовом стуле в углу двора: сам насобирал травы степные донбасские, высушил, хранил в противогазной сумке. На перевёрнутом снарядном ящике под разлапистой вербой разложил на тряпице привезённые нами галеты и расставил кружки, в которые тоненькой струйкой разливал янтарный напиток.

Он сразу же пресёк все попытки перевести разговор на проблемы бригады: что имеем, тем и воюем, как можем. Ему пустые балачки в тягость: жаль времени потраченного, поэтому расходует его экономно, как будто стреляет не очередями, а одиночными и точно в цель.

Он помладше меня, но такому подчиняться не грех. Есть что-то такое в его взгляде: пронизывающее, выворачивающее и просвечивающее, как рентгеном видит насквозь. В девяностые Сохатый разбойничал: ощипывал новых нэпманов, но не сам, конечно, а его нукеры. И не беспредельничал – по понятиям жил.

К концу правления царя Бориса поднялся, легализовался в авторитетного бизнесмена, стал депутатом, но не затянуло. Говорит, что устал от фальши и волчьих оскалов «друзей», а в забродившем вольницей четырнадцатом году занесли его вольные весенние ветры в Луганск, бурлящий, кипящий, протестный. Сначала присматривался, принюхивался, как гончая с верхним чутьём, а потом хватанул кураж и бросился в водоворот – взяла своё русская бунтарская натура.

– Понимаешь, я, когда осенью вернулся домой – заскучал, затосковал, заплесневел будто. Бога для себя открыл, в храм пошёл, да недолго пробыл там: видно, не нашёл своего батюшку. Зато к книгам божественным потянуло, читал их вдумчиво, с карандашом, и в тетрадь выписывал мудрости всякие. Бизнес сыну отдал, на второй срок избираться не стал – ненужная говорильня тщеславных индюков да гиен, готовых друг другу горло перегрызть. Да и вообще, в бизнесе дружбы быть не может, каждый старается тебя поиметь. Собрал пацанов с улицы и загнал их в спортзал. Не просто в качалку – там мозги не нужны, а через книги пошёл – приучил их читать и сам проверял прочитанное.

Сохатый пододвинул кружку с крепким чаем, пощупал взглядом закат и продолжил:

– Когда СВО началась – будто пружину выбило. Веришь – захлестнула волна гордости: неужто халдеями быть перестаём? Мы ж шапку завсегда ломаем и норовим согнуться в поклоне перед барином. Я по-божески лавочников данью обкладывал – двадцать процентов с прибыли. У меня аудитор дотошный был, бухгалтерию каждого отслеживал до копеечки и вышколил их, отучил утаивать.

Глоток, затяжка сигаретой, опять глоток, но долгий, с прихлёбом.

– Ребята у меня нормальные из спортзала в жизнь вышли, с мозгами, не чета мне в молодости. Кто-то сам в армию пошёл, кого-то мобилизовали, а я усидеть не смог: мои же мальчишки воюют, а я что? В «Вагнер» не пошёл – староват я бегать да ползать, к тому же мне эта уголовная субкультура не глянулась, для «шестёрок» не гожусь – перерос. Записался в армейскую ЧВК – что-то среднее между «вагнерами» и Красной армией. Перед этим всё-таки в Молькино смотался, две недели попыхтел, навыки освежил, новые прибрёл. «Вагнера» по подготовке мастера непревзойдённые. Короче, пришёл в отряд весь из себя, снаряга классная, разгрузка натовская, броник китайский – ну Рэмбо, да и только. А меня такого хорошего во взвод обеспечения засунули. Я, конечно, пальцы веером, но мне простенько так объяснили: сначала раненых вытащите с передка, а потом мы тебя в самые что ни на есть герои определим.

Сохатый смеётся:

– Я даже представить не мог, что самое тяжкое, пожалуй, это «трёхсотых» вытаскивать. Бывает, что за одним пойдёшь – троих потеряешь. Нынешняя война по сравнению с четырнадцатым годом – небо и земля. Тут как голый на площади – беспилотники видят тебя, только что на зуб не пробуют.

Сохатый говорит обстоятельно и неторопливо. Да ему по штату торопиться не положено – он ветеран, к нему почтение особое, к тому же теперь всем тыловым хозяйством ведает.

– Сохатый, в штаб! – орёт появившийся на крылечке боец и тут же скрывается за дверью.

Сохатый докуривает сигарету, тщательно гасит окурок в срезанную гильзу, встаёт, бросает коротко:

– Потом договорим.

Уехать пришлось неожиданно, так что больше с Сохатым ни в тот день не встретились, ни после: неделю спустя он погиб под Берховкой.

В госпитале взгляд зацепил смуглолицых раненых. Начмед[33], заметив моё внимание к ним, улыбнулась:

– Братья по оружию, интернационалисты. Они всегда интернационалисты и революционеры.

– С острова Свободы небось?

Начмед неопределённо пожала плечами: мол, догадливый, а чего спрашиваешь?

День выдался довольно прохладным, «революционеры» зябли, затягиваясь сигаретами и о чём-то тихо переговариваясь.

– Много таких?

– Хватает.

Начмед явно не хотела развивать тему. Наверняка начальство предупредило не распространяться и, вообще, возвели в великую тайну нахождение на фронте добровольцев. Нет бы использовать в пропаганде в противовес украм, что у нас не наёмники – у нас добровольцы со всего мира воюют, бессребреники, идейные борцы с мировым злом, а мы завесу тайны опустили. Ну тогда заодно лица выбелили бы, что ли…

В Кременной тогда встретили полдюжины шустрых и маленьких росточком мордвинов в военных кепи цвета хаки с пятью звёздочками по околышу: одна большая и четыре маленьких. Китайцы? Да нет, русская мордва, как изрёк сидящий на скамье местный недружелюбный мужик.

Говорят, что и корейцы есть, и немцы, и поляки, и американцы, и сербы… Короче, все, кто против нацизма, кого не одурманили, не зомбировали, люди идейные и стержневые. Политика, не обо всём говорить можно, да, пожалуй, пока и ни к чему: во вред им обернуться может.

А раненые «революционеры-интернационалисты», ясное дело, с острова Свободы. Как мы ни предавали их, но они остались верны нам, точнее, идее социальной справедливости, от которой мы отказались.

Работайте, братья!

Приехал замкомандира бригады. Поставив у стенки автомат, стянул броник, жадно втянул через горлышко половину полторашки воды, выдохнул:

– «Трёхсотых» привёз. Еле вытащили, едва своих не положили. Эти суки бросили их, когда драпали, даже не перевязали, не то что противошоковые вколоть.

Замкомандира живчик: поджарый, невысокий, ходит вприпрыжку, как воробей. Хоть позывной у него «Ястреб», но бойцы кличут промеж собою Воробьём – в самую точечку. И смотрит, по-воробьиному склонив голову вбок, и щебечет без устали.

Сначала не понял, кто кого бросил: решил, что какие-то наши драпанули и своих бросили.

– Да нет же, – досадливо скривил рот замкомбрига от моей бестолковости. – Это хохлики сбежали, а своих бросили. Ты понимаешь, они иногда специально их нам оставляют, да мужики иной раз и сами просят оставить: знают, что подберём и выходим, а там бабушка надвое сказала. Вот и пришлось организовывать их доставку, а эти суки давай минами нас утюжить. Ну ничего, я координаты арте передал, так «Грады» туда пакет положили.

– Накрыли?

– Хрен там, как всегда шуму много, а результат с гулькин нос. Зато пошумели знатно, укры сразу же заткнулись, а мы тем временем выскользнули.

– Не дело полковнику шастать по окопам и собирать недобитых укров, – ворчит начштаба и курвиметром меряет расстояние на расстеленной на столе карте.

Замкомбрига соглашается и примирительно кивает головой:

– Да не по окопам – на поле они лежали. Утром полезли хохлы, получили по сопатке и откатились, оставив своих. А вообще-то, согласен, только это сидение в позиционке уже обрыдло до печёнок.

Бригада уже третий месяц зарылась в землю и ждёт. Чего? А никто не знает. Слева под Артёмовском беспокоящие движения туда-сюда, справа тоже, а здесь просто идиллия. А всё потому, что начштаба распорядился засыпать передний край минами, что сразу же снизило накал боев, переведя их в плоскость «ты мне, я тебе», а потом и вовсе отбило у укров охоту лезть на наши траншеи. К тому же, если раньше наши позволяли украм собирать и забирать своих «двухсотых», то после нарушения ими «конвенции» – обстреляли наши эвакогруппы – ответка пришла незамедлительно. Теперь в зоне видимости даже без оптики по всему полю то тут, то там бугрились холмики цвета хаки.

Не имею морального права судить поступки этих ребят: они жизни свои кладут, а я так, с боку припёка. И всё же не удержался, сказал, что зря они рисковали из-за хохликов. Это за спиной раненых оставлять нельзя, а если впереди корчится – ну и пусть подыхает. Да, не гуманист я, но вылечат эту падаль, на ноги поставят, а потом обменяют, а он будет своим бахвалиться, что москалей надул. Что лохи мы и полные идиоты. Да хрен с ним, пусть говорит, только вот мы сами подгоняем им резервы.

Может, не прав. Может, излишне категоричен в оценках и поступках. Только на войне мягкотелость – сродни спиной к врагу повернуться. Непременно нож между лопаток получишь. Или по бестолковке. В худшем случае очередь.

Замкомбрига пожал плечами, но ничего не сказал. Понимаю: застоялся мужик, адреналина захотелось, вот и полез. Нельзя на передержке держать этих рысаков – закиснут.

Отвезли гуманитарку – первая в октябре, хотя должна была быть как минимум вторая: очень уж наша старушка «газель» «разболелась», и пришлось Старшине всерьёз заняться её реставрацией. Точнее, не отвезли, а развезли по адресатам: отдельная ракетная бригада, два артдивизиона, отряд спецназа, разведка 200-й арктической, бригада «Волки», совсем немного двум казачьим подразделениям, кое-что сапёрам. Последние – луганчане, говорят, что снабжения нет в природе, вот и приходится выпрашивать.

География – от Червонопоповки до Клещеевки, по рокаде вроде бы недалеко от крайних точек – полторы-две сотни километров, да только рокады-то и нет, под хохлами дороги, так что каждый раз броски по радиусам то от Старобельска, то от Нового Айдара, то от Стаханова… Намотали за четверо суток больше трёх тысяч вёрст, загнав нашего «Боливара» до изнеможения. Теперь предстоит почти долгое и радикальное лечение: надо будет варить раму, менять левую рессору (осколок рассёк пополам стальное крепление в шесть миллиметров толщиной – как брусок масла развалил), амортизаторы, всю резину (в поперечных и продольных шрамах в полпальца глубиной – осколки щадили, срезая протектор до корда, а боковые раны вообще не оставляли шансов на жизнь, но резина жила вопреки здравому смыслу!), перебрать коробку передач и ещё что-то, но мои знания в технике весьма поверхностны на уровне «вкрутить лампочку» или «подать отвёртку». Ну что с гуманитария взять? К тому же все заботы ложатся на широкую спину Старшины и его карман тоже. Разве что чуточку копеечку подброшу.

На блокпосту у Волоконовки «повздорили» с охамевшим гаишником. Ему, видите ли, гуманитарщики не нравятся, много на себя берут. Катаются туда-сюда, а у него служба тяжкая, «через день на ремень» и никакого сочувствия. Позвали с собою, обещали показать натуру из окопов и прослушать увертюру арты. Обиделся, ушёл в свой «бункер».

Второе такое же неразумное тело встретилось уже на Луганщине. Юное дарование, обвешанное, как новогодняя ёлка всем и вся (его бы снарягу да штурмам!), раздувалось от важности и всё никак не могло взять в толк, почему военкоры везут гуманитарку на своей машине, и что у нас наверняка что-то запрещенное. Потом оно назвало «Молитвослов» брошюрой с попыткой отнесения его к экстремистской литературе. Закончилась интеллектуальная беседа негодованием Старшины с яростно вращающимися кулаками перед носом ошарашенного воина. Заодно он наорал и на нас за то, что вступили в диалог с этим телом, но какой спрос с этого контуженого десанта. Да, попали Вите под раздачу, но ничего, бывает.

Стоявшие на блокпосту комендачи не вмешивались, лишь ухмылялись: видно, этот служака не впервой огребал, и для них было в радость посмотреть сцену из бессмертной шекспировской трагедии в исполнении Старшины с сакраментальным вопросом: «Бить или не бить?»

В общем, отвезли, хотя какой-то горьковатый осадок остался. Или осенний авитаминоз надвигается, хандра и усталость?

Не успели отойти от поездки, отдохнуть и дела домашние сделать, как Старшина взвился: надо срочно везти гуманитарку. Я ворчал, ругался, посылал его далече, но Витя был каменным идолом: надо – и баста.

Из Белгорода вышли с большим перегрузом, натужно ревел движок на подъёмах, а на спусках руль рвался на свободу, норовя направить нашу «газельку» под «встречку». Пару раз зажмуривал глаза, когда Старшина на крутом повороте буквально втыкался во встречный «Урал» или бээмпэ, бросавшиеся в испуге на обочину, но Господь выводил из виража – в тот день была не наша очередь.

Что везли? Конечно, масксети – спрос неиссякаем. Помогла Елена Викторовна Сафонова со своими «кружевницами» из храма Михаила Архангела и областная научная библиотека (Надежда Петровна Рожкова). Разделили между «волками», 200-й арктической, артдивизионами и ракетчиками. Казаки нахмурились – им не досталось, но, увы, вопросы к службе тыла нашей доблестной Красной армии. Впрочем, они пока ещё не на обеспечении Минобороны – уже год, как «кто что подаст».

Два десятка малых сапёрных лопаток – от Вадима Ватрасова и его друзей десантуре из 106-й тульской десантной. «Крылатая пехота» сейчас «рубится» севернее Артёмовска, и если не закопался в земельку сам, то закопают тебя уже другие. На полк двадцать штук – пыль одна, по шесть лопаток на батальон, две – на роту, по 0,7 на взвод, по 0,2 на отделение, по две сотых лопаты на бойца. Прямо-таки «Занимательная арифметика» И. Я. Перельмана: за сколько времени выкопает окоп боец, если у него 2/100 малой сапёрной лопатки? Сложная задача с интегральными схемами, не под силу дядям из армейской службы тыла.

Хотя не верю, что лопаток не было: растеряли-разбросали десанты сапёрные лопатки, а теперь стоят с протянутой рукой. Или старшины не подсуетились, до тыловой службы дивизии не достучались.

Лопаты штыковые и совковые, кирки, топоры, черенки – это уже в артдивизионы: малой сапёрной лопаткой аппарель для саушки за неделю не выроешь и даже для «рапиры» проблематично. Две бензопилы тоже им (просто шикарные шведские, лёгкие, с двумя комплектами цепей) – брёвнышки для блиндажей с ними как-то сподручней заготавливать. «Землянка наша в три наката, сосна, сгоревшая над ней» – это про них. Выбирают солдатики исключительно горелый лес, а живой жалеют. Вот ведь как: люди не в цене нынче, чего их беречь, а вот деревья да зверьё всякое домашнее-лесное-полевое-степное – жальче жалкого.

Почти 100 метров утеплителя – пенополистирол (14 мм толщина и 1,4 м ширина) разделили между двумя артдивизионами – в землянках живут, а впереди холода. А так стеночки обшил утеплителем и уже инеем не пойдут, и стылостью не дохнут, живи в тепле и сухости, кум королю, сват министру.

Разведка 200-й арктической отказывается ото всего: это уже традиция. Им только FPV-дроны подавай и всякую хрень для БПЛА, а они уже сделают конфетку. Целые НИИ работают и не выдадут на-гора» то, что рождается в голове у Сани, командира разведроты. Причём дважды контуженной с двухнедельной потерей слуха и речи. Наверное, в этом-то всё и дело: дышащая в затылок смерть стимулирует больше, чем нанотехнологии Сколково. На этот раз целый короб оборудования и деталей для FPV-дронов доставили – из-за тридевяти морей добирались эти пластмасски-железячки. А ещё для них полторы сотни сбрасывателей для БПЛА Виталий Писанков «подогнал» – цепляй от ВОГа до 82-мм мины и отправляй презентик. Дело теперь за «птичками», но они по-прежнему в дефиците.

С десяток зимних курток, два десятка комплектов теплого белья, полсотни зимних балаклав, полтора десятка зимних ботинок и сапог, свитера, перчатки, шапки разделили между разведчиками, артиллеристами и ракетчиками (те работают с «мабутой», так что поделятся непременно) – зима не за горами, а когда ещё соизволят армию на зимнюю форму перевести – одному Богу известно да… Короче, тому, кому надо, тем и досталось.

В одной из коробок оказались… женские розовые рейтузы с начёсом, в каких ещё наши бабушки щеголяли. Гогот стоял на всю округу, даже укры отозвались полпакетом «Града» (недолёт метров триста). Но обратно отдавать не стали – пригодится, холод – не тётка, под штанами рейтузы не видны, зато согреют.

Полторы сотни метров бенталенты (прочнейшая и редкая вещь) отдали арте – им нужнее. Лента многофункциональна: от сцепки масксетей до транспортировочного троса. Туда же пошли окопные свечи, блиндажные печки, тепловизор, «Мавик» и несколько отремонтированных беспилотников.

Мортирки на автомат и гранатомёт – тридцать штук – отправились к штурмам. Им же, разведке и сапёрам, короткие щупы из поликарбоната для обнаружения мин. Лучше стандартных армейских металлических – к магнитным минам не прилипают.

В 39-й госпиталь тульской десантной дивизии передали медикаменты, книги, «Молитвословы», перевязку, жгуты, системы, обезболивающее и тому подобное, хотя начмед не очень-то хотела и брать: всего и так полно, обеспечивают по потребности полностью. Но возьмут про запас на всякий случай. Хохляцкого набрались – шоб було: даром не проходит пребывание на ридной нэньке.

Полтонны картошки разделили между ракетчиками и артой – пусть побалуются нашей белгородско-курской, рассыпчатой, крахмалистой.

Туда, где наша старушка пройти ну никак не могла в силу бездорожья или «хищных птичек», перегружали на другую технику, а где и на ручках несли, и даже волоком, и ползком. Но доставили ВСЁ!

На этот раз мы почти не собирали гуманитарку, не просили копеечку на покупку – как-то само собой набралось: что-то сами собрали-достали-купили, что-то родные и близкие наши, чем-то помогли люди сердобольные: как всегда, матушка Иустинья (монастырь, Курск), Люда Сотникова, куряне, белгородцы, москвичи. Если кого запамятовал – уж будьте великодушны, простите.

К следующему «гумконвою» по-прежнему нужны сети. Сети, сети и ещё раз сети. Уже столько наплели-передали – весь фронт накрыть можно и даже тыл в глубину на полсотни вёрст, да только они имеют свойство гореть от попадания мины или снаряда. А уж в этой щедрости украм не откажешь!

39-й госпиталь робко так попросил домашних солений – идут нарасхват. У всех раненых обязательная потеря крови разной степени, а соленья помогают восстановиться. Считай – физраствор в банках.

Будем «добывать» зимнее – бушлаты, куртки, брюки, бельё, носки, перчатки. Нужен один броник с боковыми «карманами» и противоосколочным воротником (можно отдельно) или хотя бы чехол к такому бронику (пластины найдут сами). Это для Максима, он разведчик, хотя используют его и ребят отделения как штурмовиков: бои городские, «нырять» приходится в окна-двери, «доспехи» больше двадцати килограммов, а у него спина разбита, от боли в баранку гнётся. Собрали на китайскую «керамику» – почти в три раза вес меньше, да только боковых карманов нет, а они защита от осколков.

Разведка заказала «банки»[34] на автоматы, арта – беспилотники («глаза» артнаводчиков), хотя бы парочку тепловизоров: ночи тёмные, а наши что слепые котята в отличие от упакованных злыдней. Те всё видят и слышат, потому и подкрадываются к самой траншее и ведут себя крайне неприлично. Конечно, многое стараются ребята сами приобрести, не обременять своими просьбами, но бывают и проблемы. А ведь решать их нам – бюрократическая машина слишком неповоротлива: заявка, инстанции, подписи и всякие закорючки, согласования и прочая, и прочая. У нас проще: заказ – покупка – доставка.

Так уж получилось, что у нас со Старшиной «разделение труда»: у него гуманитарка, у меня – текстовая обработка виденного-слышанного, у Мишани – фото– и видеофиксация (когда-нибудь убью, а аппарат разобью за качество съёмки).

У Ермака в дивизионе «служит» Маруська, произведение порочной страсти Персика. Шкодливая, но ласковая и хитрая умница. Была на позиции неделю: сначала ловила мышей, потом просто давила и раскладывала их рядком у входа в блиндаж, затем забавлялась жонглированием с акробатикой – такие кульбиты и пируэты, что любой гимнаст позавидует, а последние дни только лениво созерцала снующих мышей, изредка отмахиваясь лапкой.

Пришлось её обязанности исполнять Хитрому, начальнику разведки артдивизиона: сотню мышей за три часа «приговорил» из пневматики. Маруську «выслали» в рембат за пяток вёрст от ЛБС за ненадлежащее поведение с приказом Ермака не кормить паразитку, пока не вернётся к своим прямым обязанностям. Какие мыши, когда ей здесь в кайф: пули и осколки не свистят, разрывы не глушат, бойцы всегда приласкают и тайком кусочком вкусняшки наградят.

Эта бестия встретила нас игривым мурлыканьем, сразу же обследовала привезённые ящики, коробки, мешки, устроила себе гнёздышко на привезённых бушлатах, а потом тайком перебралась в кабину «газельки» и улеглась на наших брониках. Целый час бойцы дивизиона в поисках пройдохи переворачивали весь двор и все закоулки, но тщетно: Маруськи и след пропал. Расстроенный командир рембата Паша впал в состояние фрустрации, откровенно затосковал и отрешённо бродил, заглядывая в люки «самоходок», в стволы пушек и даже в снарядные ящики.

Обнаружил эту лохматую бестию Мишаня. Вцепилась коготками в ткань чехла, не хотела расставаться с гнёздышком, но я без всякой галантности выдворил даму с низкой социальной ответственностью прямо в объятия Паши с возрождённой радостью жизни.

Когда уезжали – обернулся: Маруська возлежала на руках у командира ремвзвода и взирала на отъезжавшую машину с долей презрения. Ещё бы: она всей кошачьей душой к гостям, а они – верх коварства! – вернули к этим пропахшим сгоревшим порохом, тавотом, мазутом грубым мужланам.

Эх, Маруська, кошка ты кошка, да они же душою нежные и любят тебя больше своей жизни.

На этот раз экипаж «разбавили» Хохлом. Это позывной Юрия Николаевича Хохлова, бывшего командира танковой роты, в Дебальцевской операции штурмовал Санжаровку, едва не сгорел, ранен, контужен-переконтужен, получил инвалидность, но руки не опустил. Во-первых, он знаток всего бездорожья и тайных троп. Во-вторых, он может часами рассказывать историю Донбасса, каждого города-городка-села-хуторка-шахты, а значит, в пути гид с более чем энциклопедическими знаниями нам обеспечен. В-третьих, у него ВЕЗДЕ есть друзья-товарищи, шахтёры и однополчане, а это ВСЁ. К тому же он казачий подъесаул, а значит, ещё и «казачья лепота» тоже обеспечена. Он солнечный человек, бросается на помощь бескорыстно, а доброта так и плещет из него через край.

Хохол везёт «снарягу» зимнюю Ване. Знаком с этим пареньком с четырнадцатого года. Тогда Ване едва стукнуло семнадцать, добровольцем ушёл в ополчение (а тогда иначе никто в ополчение и не попадал – призыва-то не было!), попал в плен раненым. Два года просто били, да так, что пола не касался – на берцах да кулаках носили. Когда обменяли, то весил сорок шесть килограммов – почти двадцать кило минус. Так что тюрьмы СБУ эффективнее любого фитнес-центра, а берцы и кулаки охраны вес сгоняют похлеще любого тренажёра.

Раненую ногу Вани укры два года не лечили, от антисанитарии попала в рану инфекция и началась гангрена, потому и отдали его на обмен. Когда попал в Луганск, то хирурги хотели ногу отрезать, да Хохол не дал: парень такое перенёс, а ему ногу долой? Помогла Светлана Владимировна Горбачёва, договорилась с областной больницей, потом из Белгорода переправили в Москву, оттуда в Питер и там… вылечили! Потом Ваня женился, родил дочурку, работал, а тут опять война. Ушёл добровольцем, был в штурмах, теперь инструктор – сам учит мобилизованных штурмовать опорники. Хохол к нему, как к сыну: ну кто ещё поможет, как не он? И как такому парню не помочь? Собрал ему бушлат, штаны тёплые, бельё, ботинки, шапку, что-то ещё.

Пока мы «болтались» по передку, Хохол добился приема в Администрации главы республики для решения вопросов соцобеспечения шахтёров-инвалидов и их семей. Но это уже отдельный вопрос: будет возможность – напишу, это действительно проблема. Особенно после вхождения в российское правовое поле социального обеспечения.

Неугомонная душа у Хохла: нет бы собою заняться, подлечиться, в санаторий махнуть, а он кому с жильём пытается помочь, кому пенсию хлопочет, кому слово доброе несёт и утешение.

Вернулись, читаю «телегу». В очередном опусе блогера радость неописуемая: потянулись колонны израильских наёмников из Харькова, Днепропетровска, Киева в аэропорт Борисполя – возвращаются на Землю Обетованную. Хотя влияние этого очередного Великого Исхода на ситуацию войны на Украине ноль целых ноль десятых.

Сокрушаемся: как могут евреи воевать за бандеровцев, уничтоживших полтора миллиона их соплеменников в годы Великой Отечественной. Маленькие коррективы: наёмников из Израиля на Украине практически нет и не было – были кадровые военные: инструкторы по БПЛА, снайперскому делу, организации разведывательно-диверсионной работы и других «деликатных» специальностей из Цахал и спецслужб. Фактически была армия Израиля без объявления нам войны. Так, шалуны приехали на забаву.

Что касается стенаний по поводу уничтожения евреев на оккупированной территории, то в этом поучаствовали (и весьма активно!) отряды еврейской полиции («еврейская служба порядка»). Аресты и конвоирование своих же соплеменников и единоверцев – малая толика сделанного ими для процветания рейха. А ещё обыски, борьба с Сопротивлением, внедрение немецкой агентуры и тому подобное – коллаборационизм ещё тот.

Пещерный национализм – это лишь средство управления низами, стоящими на самой низшей ступени общественного развития, которую успешно осваивают хохлы. Холокост – это средство для удержания в узде немцев (на украинских наци это не распространяется). Ну, а далее по схеме управления, удержания, наказания и так далее. Так что сотрудничество Израиля с киевским режимом (по крови так это вообще одно и то же) вполне объяснимо. Пикантная деталь: на Украине с нами воюют игиловцы (ДАИШ), бойцы Аль Каиды[35], исламские радикалы всех мастей и, конечно же, хамасовцы, православные грузины и всякая другая сатанинская нечисть. Так что здесь иные мерки и оценки, и советская идеологическая аргументация уже, увы, устарела и мало применима к новым реалиям. А Израиль активно участвовал своими инструкторами в августовской войне Грузии с Южной Осетией две тысячи восьмого года, в военной операции Азербайджана в Карабахе, теперь на Украине.

Кстати, антисемитизмом на всём пространстве Российской империи, а затем и в СССР отличались самые «демократические и либеральные», «угнетаемые москалями» народы – украинцы, прибалты и иже с ними. А еврейские погромы «истинными самостийниками» общеизвестны. Вот как-то так. Изучайте документы, читайте мемуары и вообще литературу – полезно для ума и души.

Подобные акцентирования на национальности наёмников не всегда уместны – наёмник он и есть наёмник, независимо от цвета кожи и национальности, подданства и языка. Продажные твари. Просто враг, которого надо уничтожать безотносительно принадлежности к стране, из которой он явился. При этом страна происхождения находится как бы в стороне. Она ни при чём и, более того, предполагает уголовную кару за наёмничество. Поляки враги. Американцы враги. Немцы тоже враги. И всякие там французы, чехи и прочие шведы тоже враги. На государственном уровне. А куда отнести немцев, чехов, поляков, американцев, ирландцев, финнов и практически всех представителей «морально разложившейся и сатанинской Европы», сражающихся на стороне России и за Россию? Увы, но наша тупая пропаганда рассчитана на безмозглого обывателя. Вот и этот блогер возрадовался глупости и погнал её по сети.

Израильтяне не наёмники – они служивые, командированные на войну. Профессиональные натасканные рэксы, приехавшие натаскивать неразумных аборигенов. Наверняка идейные, может быть корыстные – этот вектор всегда присутствует у любого направляющегося в зарубежную командировку воевать за политические, экономические или иные интересы своей страны. Упрощать их статус, снижать его до уровня наёмничества – это своеобразная ловушка для дилетантов и увод внимания от цели.

Нет, это не наёмники – это военнослужащие Израиля, воюющего с нами в форме предоставления специалистов. Опосредованно их руками ставят мины, обученные ими снайперы убивают наших солдат, они готовят диверсантов и, может быть, планируют диверсии, которые исполняют подготовленные ими мерзавцы.

Так что хлопать в ладоши по поводу отъезда израильтян, наречённых наёмниками, не стоит: это банальная ротация и не более. Вброшенная причина якобы в обострении войны в Палестине, а именно в секторе Газа, не более, как завуалированное действо иного толка. У Израиля достаточно сил стереть в пыль автономию и без этой жалкой компашки командированных (в количественном отношении). Тем более мы не знаем (и, видимо, никогда не узнаем) ни заказчиков, инициировавших войну на Ближнем Востоке, хотя бенефициары просматриваются весьма чётко, ни расписанных ролей между персоналиями как ХАМАСа, так и самим Нетаньяху и его посвящённым окружением.

Не стоит забывать, что Порошенко фактически презентовал Днепропетровск иудеям под столицу иудейского государства на территории теперь уже бывшей Украины (с Крымом пролетели), а уж Новую Хазарию нужно защищать. Так что к растиражированному вбросу насчёт отъезда израильтян-спецов следует отнестись критически: может быть, это наоборот оперативное прикрытие наполнения спецконтингентом будущей Хазарии?

Вот если бы отправились в свои заросли коки колумбийские наёмники или на карнавал бразильцы – было бы понятно: это наёмники «линяют». Не их государства уходят, а именно наёмники. С израильтянами сложнее: не наёмники покидают просторы Украины и не сам Израиль, прозрев, отзывает детей Сиона, а просто движуха на шахматной доске.

Приятель-спецназовец посетовал: жаль, что уезжают сами. Лучше бы в чёрных пластиковых пакетах – так доходчивее для остальных. А уж мы бы подсобили.

Вернулся и сразу же за компьютер, а он… без сознания: нет Инета, потом появился частично, но не реанимировался «ВКонтакте». И вот наконец-то он окончательно вернулся к жизни… Есть что написать, есть о чём рассказать, но больше того, о чём говорить либо нельзя, либо не хочется. Хоть и с опозданием, но всё же начну с поздравления друзей – ведь сегодня праздник у военной разведки – разведки ГРУ (ныне просто Главное управление), у наших «летучих мышей»…

Сегодня, 5 ноября, День военного разведчика, профессиональный праздник всех, чья жизнь так или иначе связана с разведкой. И хотя профессия военного разведчика старейшая, даже библейская, но праздник молодой – учрежден чуть больше двух десятков лет назад. Как и в любой профессиональный праздник, чествуют отличившихся, да только для военных разведчиков есть некоторая специфика этого церемониала: непубличность профессии оставляет их имена в тени. Их награждают закрытыми Указами, их почти не знают в лицо и о них приоткрывают завесу тайны лишь спустя годы, а то и вовсе никогда. Но зачастую в этом их спасенье и секрет успеха.

Испокон веков Белгородская земля была порубежьем, потому и выковался у коренных белгородцев особый характер. И совсем не случайно в военной разведке много порубежников – смолян, псковичей, брянцев, курян, белгородцев…

Пользуясь случаем, хочу поведать о своих друзьях – военных разведчиках, с кем свела судьба. Они всегда в тени, хотя их подвиги по дерзости и отваге зашкаливают. Они надёжны, спокойны, уверенны. Они верят в Россию, а Россия в них.

О многих тех, кого знаю или уже знал в этой жизни, написать не успею – должно пройти время, когда о них можно будет рассказать, а жить и так осталось всего ничего. Мы редко собираемся, всё больше на чей-то день рождения или чьи-то похороны, но обязательно кто-то берёт в руки гитару и звучит песня Михаила Ножкина о разведке ГРУ. Это лишь наброски к портретам, хотя о них надо писать романы и снимать фильмы. Не называю их имён – пока ещё не время.

Это праздник Димы, Макса, Валеры, Сани, Ивана, Аркадия и десятков других моих друзей – это по именам, а ещё Айсберга, Гургена, Серба, Горы, Тунгуса, Филина… Праздник тех, кто домой заходит редко, кто всё больше по горам да по лесам… Тех, о ком почти не пишут, кого почти не знают, кто и во фраке дипломата, и в джунглях с автоматом. Кому назначено самой судьбой стоять за Родину стеной, потому что их вера – Россия. Тех, для кого главное мерило – совесть. Кто не просит льгот, да и подачки им ни к чему. Кто равнодушен к деньгам и славе, кто служит Державе и больше никому! Праздник моего Старшины – Виктора Константиновича Носова, старшины разведроты советского десанта.

Саня – командир разведроты. В первый день нам встретиться с ним не удалось: был на задании. Ждали сутки: ну не могли мы уехать, не встретившись с ним. Он появился около полудня – цветущая улыбка, в руке банка энергетика (ругаем со Старшиной каждый раз, запрещаем, обещаем уши надрать, а в ответ сверкает улыбка. Шалопай!).

Он недавно из госпиталя – месяц провалялся. Мина легла прямо в траншею: напарника голова скатилась к ногам Сани, рядом упала оторванная рука товарища. Самому Сане повезло несказанно: за долю секунды до взрыва сдвинулся за угол траншеи, чтобы тээркой (труба разведчика, перископ) прощупать укроповскую лесополосу. Взрывной волной его внесло в блиндаж и буквально впечатало в стену. Придя в сознание, он вколол себе обезболивающее, вышел, шатаясь, оттащил в сторону обезглавленное тело друга, рядом положил его руку и голову, и пошёл к пулемёту.

Они ещё трое суток дрались в окружении.

От контузии Саня почти не разговаривал, а только мычал, заикаясь и отдавая команды жестами, но его ВСЕ понимали. Когда закончились патроны, и они приготовили гранаты – одна на троих, то пришла помощь. А тээрку, кстати, скрутило в спираль взрывом той самой мины, что сразила товарища Саши.

Теперь он стоял перед нами, тискал банку с энергетиком и улыбался: «Да ладно, дядя Витя, не ругайся». Старшина заставил его позвонить маме – отец воевал в соседней бригаде, и с ним изредка, но всё-таки удавалось видеться. А вот сердце материнское нуждалось в покое. Дозвонились, и он весело сообщил маме, что служит в штабе, опух ото сна, сыт и даже поправился, здоров как бык и вообще курорт.

У этого «курортника» две контузии и ранение, две медали и выговор: самовольно ушёл в поиск и притащил американца. Зато командир за «языка» получил медаль. А ведь не самовольно ходил Саня по тылам: трое суток выводил ребят из окружения, собирая их по лесам, а заодно ликвидируя охотившиеся за ними «ягд-команды». Ещё на три или четыре медали ушли представления, но пока без ответа.

Вспоминая тот бой на высоте, говорит, что видит катящуюся к ногам голову и летящую руку товарища. А в руке кружка с чаем. Длилось всего мгновение, а как будто раскадровка замедленная: взрыв, пламя, дым, летящие комья земли, падающие к ногам голова и рука и лишь потом оглушающий грохот. Саня не институтка, нервы – жгуты витые, а поди ж ты, намертво впечатались в память летящие оторванные голова и рука товарища…

Саня ас: может «дрон-камикадзе» в форточку завести. Уже несколько раз бывало: откроет укропчик полог в блиндаже, а Санин подарочек тут как тут. Война дронов. Совсем другая война даже в сравнении с прошлым годом. Арта без них – слепа, разведка – тоже, о пехоте и говорить нечего.

Через час он уехал. Сказал, улыбнувшись: «Никто кроме нас!», сел в машину, махнул на прощанье рукой… Знали бы, что весь наш план в тот день пойдёт коту под хвост – поехали бы вместе. Правда, он против таких гостей: пешком идти километра полтора по открытому полю, где шалят вольные стрелки-снайперы да беспилотники. Что там машины – за одиночными солдатами гоняются. Ну, ничего, в другой раз «погостим».

Замечательный мальчишка, светлый, мягкий, добрый… А ещё стальной. Не покоряемый. Стержневой. На таких армия держится. Благодаря таким Россия жива и жить будет.

На Ровеньском переходе в нашу сторону столпотворение – вроде и будний день, и до полудня ещё кепка с горочкой, а конца очереди не видно. В сопредельную сторону, наоборот, сказочно мало – едва пара-тройка машин, так что на проверку наших паспортов и машины отпущено всего несколько минут. Это удача, значит, сегодня есть шанс добраться до исходной и отработать намеченное.

Встречная очередь гражданских (Миша говорит: цивильных) напряжённо-молчалива, но безропотна, тепла во взглядах не ощущается, всё больше равнодушие напоказ. Судя по номерам машин – большинство луганчане, но есть и херсонские, и запорожские, даже киевский мелькнул, пара белгородских, столько же воронежских…

Пора ехать: к чему лишний раз отсвечивать? Направляемся с Хохлом к машине, но Старшина задерживается – ищет погранца, что дежурил здесь прошлый раз, чтобы переброситься парой фраз…

Нет ничего хуже нечаянных встреч – нестандартная ситуация требует нестандартных решений, при которых невозможно просчитать все последствия. А их, неожиданностей, последнее время что-то полнится коробочка…

Свежесть утра тает и уже невольно подставляешь солнышку спину – всё теплее. Расслабушечка, блаженство, только бы не замурлыкать…

Из встречной очереди несётся: «Привет, разведка!» Старшина каменеет лицом, спина его напрягается и руки полусгибаются в локтях – гризли изготовился к схватке. Хохол сначала столбенеет и тут же мастерски изображает напрочь лишенного слуха полуидиота, а я ныряю в кабину – боковые стёкла тонированы, меня не рассмотреть, зато я отчетливо вижу всех. Так, ну и кого же так некстати распирают чувства? Ага, Почтальон проявился. Зачем?

Старшина садится за руль, и мы выезжаем за пределы перехода.

Делимся соображениями и выражаем общее мнение: Почтальон кому-то нас «светил». Зачем? И почему нас? Летом прошлого года он показался нам интересен с точки зрения его возможностей – по роду профессии он мог встречаться со многими, не вызывая подозрений. Идеальный источник сбора информации! Какое-то время «общались», потом передали кому надо, изредка мелькал он то на улице, то на рынке, но мы старались избегать встреч – что-то было в его поведении мутноватое, да и взгляд шаловливых глаз плутоват…

В тот же вечер наши сомнения подтвердились, но это уже иная история.

Освобождённые районы Луганщины интересны своей ментальностью – взрастили за годы советской власти опухоль национализма, выпестовали, а в четырнадцатом нарыв прорвался и метастазы расползлись по городам, селам и хуторам. Это – хохлы, истинные, заматеревшие, фору западенцам дадут. Недаром карательный батальон «Айдар» – их порождение.

Если отцы и сыновья «освобождённых» прошли через войну на Донбассе, повязав себя кровью, если сражаются за ридну нэньку с нами почти два года, если в домах уже зажглись поминальные свечи, то что ждать от них?

Уже полтора года войны, а дух украинства продолжает жить в памятниках, названиях улиц, сел, городов. В возвращённых к власти чиновниках всех структур. В школе – при всей пластичности поведенческой составляющей учителей – живут украинская культура, литература, история, отделённые от русской культуры, литературы, истории… Украинство – это особенная психология, язык, культура, не чета москалям…

На берегах прудов целыми днями просиживают мальчишки с удочками, провожая взглядами проходящие военные колонны. Рыбалка – прикрытие: удочка без наживки, улова нет, зато телефоны не перестают слать в эфир сообщения.

Сидит на углу рынка дядечка: и место не торговое, и товар скобяной никому даром не нужный, зато вся дорога – как на ладони. Сонно перекладывает свои железки на фанерном столике, никому не интересен, разве что…

Мы ремонтируем машину, поднят капот, запаска и домкрат на траве и… смотрим, смотрим, смотрим на дядечку. Интересен он, ой как интересен. И легенды лучше не придумаешь.

Мимо стайкой проходят военные и в конце улицы скрываются во дворе дома. Ага, значит, квартируют там. Проходят тягачи с БМП и танками в направлении Сватово, через полчаса КамАЗы тянут десяток гаубиц, тентованные «Уралы» везут пехоту…

А дядечка на углу даром что не дремлет, неторопливо изредка перекладывает на своём самодельном столике свои железки, будто колоду тасует. Забавно: прошли танки – ключи слева в коробку перекочевали; арта прошла – надфили стопочкой выросли; солдат гайками пометил, поместив их в коробочку из-под леденцов. Интересный дядечка…

Стоит на обочине машина с включённым регистратором, прогуливается вдоль опушки её владелец с собакой – умиление, заботливый какой! Час гуляет, два, на третий уж пошло… А регистратор бесстрастно фиксирует дорогу: бронетехнику, тягачи с техникой, арту, штабные, санитарные, технические машины…

Бабулька, божий одуванчик, семенит с бидончиком вдоль лесочка, в котором притаились «цветочки»: «тюльпан», «гвоздика», «гиацинт»… Пройдёт туда, пройдёт обратно, а минут через двадцать перепахивают лесочек пакеты «Града». И вновь бабулька с бидончиком, только на этот раз в другом конце городка, где маскирует сетями технику только что прибывший полк. И сердобольные солдатики поделятся с нею своей нехитрой едой – наверняка бедствует бабуля, как не поделиться… Только через полчасика накроют лесочек с солдатиками пакеты «Града» да мины – благодарная бабуля наведёт.

А ещё неподалёку окажется неприметный грузовичок с внимательными дядями, которым почему не глянутся ни рыбаки, ни дядечка с гайками да болтами, ни любитель променада с собакой, ни бабуля… Случайно, конечно же, окажется… И случайно разродится он неприметными мужичками, которые бесцеремонно оторвут от землицы этих торгашей скобяным товаром да любителей променада, мгновенно заклеят рот скотчем, чтобы и не пикнули даже, зашвырнут их в кузов да так, что даже прохожие не поймут, то ли сами они «присели», то ли помогли им. Тихонечко в накат съедет неприметная «газелька» и пойдёт, набирая ход, в место, где передадут «улов» уже другим, а сами вернутся – путина ведь не закончена, она только набирает силу.

И опять будет «газелька» или легковушка колесить по убитым фронтовым дорогам, высматривая бабулечек, дядечек, пацанов… Где-то и кого-то встретят засады, установленные мины, удары ракет. И опять будут сидеть рыбаки на берегу прудов, дядечка на углу рынка будет всё так же перекладывать железки, обыватель прогуливаться с собакой, а бабушка шустро семенить с пустым бидончиком… Пока однажды не подойдут (не подъедут) предельно вежливые люди, неприметные и совсем не обязательно молодые. И тогда не будет больше на углу рынка дядечки со своей скобянкой, и с собакой не погуляет сытый дядя, рыбаки оставят свои удочки, а бабуля угомонится и не будет больше натруждать свои ноженьки.

Это тоже работа военной разведки в ближнем тылу – незаметная, неброская, рутинная.

По наивности думали, что скорая неприкосновенна, что стрелять по машине с ранеными – аморально и преступно. Оказалось, что украм разницы нет в кого стрелять: в журналистов, в скорую, в детский сад, в стариков в булочной. Главное – убей русского!

Теперь с ЛБС вывозят раненых на чем угодно, только не на скорых: их расстреливают и разносят вдребезги в первую очередь. Так что, товарищи коллеги-гуманитарщики, держитесь подальше от этих спецмашин, если хотите ещё хоть одним глазком посмотреть на белый свет. Да и вообще лучше пешочком, перебежками или ползком – так надежнее.

Володя Некрасов, наш курский дружок, не внял и получил пулемётную очередь через лобовое стекло на сватовском направлении. В тылу! Слава богу, пули только обожгли…

У ребят под Соледаром (на уазике поехали за водичкой) дрон-камикадзе вошёл через лобовое стекло. На двух человек остались одна рука, одно ухо, три берца… От машины – лишь сплав дюраля да куски разорванного железа.

А вот Аркаше повезло: руль вырвала дорожная ямина и машина рванула вправо, когда беспилотник атаковал в лоб. Аркаша зажмурился и только успел произнести: «Господи, помилуй…», как «дрон-камикадзе» взорвался в метре слева в кювете, изрешетив левую заднюю дверцу. Так что кременское бездорожье – шанс выжить в момент атаки беспилотника.

P. S. А Мишаню всё равно прибью: опять фото уазика нет, хотя Старшина раз десять переспросил: сделал ли? Аркашиного уазика, заднюю часть которого изрешетило…

Мы уже за «хабаром» в только что взятые траншеи не лазаем, потому как взрослые и ленивые. Ждём, когда ребята с передка подгонят. Володя разуму не внял и ринулся вслед за штурмами. Повезло: укры уходили резво, растяжки не успели поставить, зато всяким взрывающимся хламом окопы засыпали щедро.

Дно траншеи выстлано бушлатами. Присмотрелся – наши, зимние. Приподнял бушлатик за ворот, а там раздавленные череп и кости: наших погибших укры укладывали на самое дно и по ним ходили. С прошлой зимы ещё лежали. Пропавшие без вести по спискам личного состава бригады…

Володя не курит, но когда вернулся, то закурил. Одну за одной, пока рассказывал о траншее с дном, выстланным телами погибших солдат. Руки мелко-мелко дрожали и желваки ходуном: пронзило виденное.

На войне не до сантиментов – она жестока априори. На ней убивают и калечат, в ней много мерзости, жестокости, цинизма. И всё равно не могу представить наших ребят, топчущих тела убитых врагов. Всю зиму ходящих по мягким пружинящим бушлатам…

Мой приятель как-то назвал украинцев оскотинившимися русскими. Тех, кто отрицает в себе русскость. Да нет, русский – это состояние души, а эти просто нелюди.

Уже писал, что в Попасной ребята Ермака, если натыкались на погибших вэсэушников, то хоронили их. Ставили крест из подручных палок, вешали табличку, были документы – писали имена… Солдаты ведь, а смерть солдатскую уважать надо…

Может, зря они так?

Кременную прошли с ходу, почти не задерживаясь даже на блокпостах. Конечно, колдобины и ямины, располосовавшие дорогу вдоль и поперёк, добивали нашу старушку и все мысли были даже не о «птичках», «порхавших» в округе, не о «лепестках» и дээмках[36], а о нашей скрипящей труженице: ещё полчаса такой болтанки и летальный исход для неё обеспечен.

Миновали место прошлой встречи с пакетом «Града»: часть посадки и трава вокруг выгорели, от двух домов и сарая груда кирпича, у соседних домов проломленные крыши и выбитые окна. Всего-то три десятка шагов до дороги, а нас практически не достало, лишь тряхнуло как следует. В трёх десятках метров смерть гулеванила, а нам хоть бы хны. Повезло. Или Богородица уберегла? Необъяснимо! А говорят, что чудес не бывает. Бывает! Хотя это очередное тысяча первое предупреждение: ну хватит судьбу испытывать!

Как сейчас вижу: Вовочка, весь в «обвесе» – броник шестого класса, спецназовский шлем, боковушки, ворот – чуть громче обычного просит: «Гони!!!» Мне кажется, что ору: «Витя, стой!!! Миша, снимай!!!», хотя просто едва повысил голос, но всё-таки перекрыл натужный гул двигателя. А Мишаня невозмутимо сосёт свою электронную сигарету, отравляя жизнь Старшине, неторопливо выдирая камеру из футляра. Он вообще никуда не торопится. Старшина не меняет черепашьей скорости и с любопытством тоже смотрит на работу «Града». А слева рвут пастораль клубы дыма и огня, летят осколки, куски земли, кирпичи, деревяшки и взрывная волна пытается завалить «газельку». Нет, не наваждение, это память снова колобродит, выворачивает наизнанку.

Далеко за Кременной на опушке леса поджидал уазик – чудо затюнингованное, хоть сейчас на выставку «Армия-23». Впрочем, и ещё на пяток выставок вперёд – уж очень проржавела бюрократическая машина, всякие винтики подмазывать в национальной традиции, а саму махину не смазывают. Хотя вселенская коррозия взяток и хищений поразила всю управленческую систему всех стран мира за редким исключением вроде Сингапура.

Спартак с ребятами выбраться не смог – горячо на передке, вот и прислал «ботаника» Аркашу. Вообще-то, это с виду он «ботаник» – субтильный интеллигентик в очочках, щуплый, тонкой кости, но внешность, как известно, обманчива. Семижильный парень, выносливый и по-настоящему сильный. Шутя сапёрную лопатку с пяти метров втыкает в сосну так, что вытаскивали в три приёма.

В прошлый приезд, пока мы занимались чёрт знает чем, он сам снял задний мост, перебрал его, смазал, поставил обратно. Кто знаком с этой работой, тот знает, что одному это не под силу, а Аркаша сделал!

На вид его внештатное средство передвижения вроде бы наш ульяновский «хантер», да только это яркая иллюстрация диалектического противоречия между формой и содержанием. Движок у него от «гелендвагена», аккумулятор «митсубиси», амортизаторы «тойоты», причем накаченные стенолом – жидкость орудийного тормоза отката-наката, из-за чего приобретают характер вечности. Всякие насосы, датчики, переходники, трубки-патрубки и прочая хрень тоже достижения капиталистического автопрома. Резина скальная высокопроходимая по предназначению, а вот решетки и сетки – это уже ноу-хау Аркаши.

Кстати, пару слов о лесе. Почти повсюду, куда ни кинь взгляд, макушки подстрижены. Конечно, не филигранная стрижка, зато модельная: а-ля кременская. Это когда макушки сосен осколки режут чуть-чуть, да и то как-то избирательно. На запорожском направлении посадки прореживают тщательно, порой под корешок, и кудрявая берёзонька с распущенными косами уже в редкость. Ну ладно, отвлёкся.

Аркаша из ракетной бригады. Его прислал Спартак для приема гуманитарки и контроля, чтобы эти безумцы (то есть мы) не сунулись «на передок». Аркаша добросовестно выполняет приказ, грузит нас ужасами, нагоняя страх, но Старшина только ухмыляется. Нам фантазии его – что приправочка острая для постного супчика. Аркаша понимает это и вздыхает: мужики, прошу вас, никуда дальше этой опушки. Иначе убьёт меня Спартак. Вот возьмёт и порешит, а детки мои малые сиротинушками останутся.

Здесь Аркаша перегибает: нет у него детишек. Может, внебрачные и есть, да только он ещё не успел женою обзавестись, а тем более детками. Хотя…

Часть картошки выгружаем ему, зимнюю одежду, бельё, свечи окопные, трубы, продукты, печи, сети, мортирки на автоматы и гранатомёты, перчатки, носки… У Спартака, помимо дивизиона, три батальона пока не переодетой в зимнее «мабуты», ночами зябко так, что мышцы сводит, поэтому Аркаша радуется привезённому искренне и вслух.

Сегодня непривычно тихо – «выходы-приходы» с интервалом в полторы минуты не в счёт. А взрывы «приходов» глухи – в километре, не ближе, так что сегодня блаженствуем.

В дополнение к портрету Аркаши. Он – потомственный петербуржец в каком-то затерявшемся в дымке лет поколении, чем несказанно гордится. Биография типичная: школа, вуз, закрытый НИИ, частная фирма по ремонту. Благодаря таланту и золотым рукам слава о нём гуляла далеко за пределами города.

Поскольку с армией в биографии зияла дырища, то в дни патриотического взрыва и массовой эпидемии драп-туризма он принял военкоматовскую повестку, как дар судьбы.

В «лесных братьях» Кременского леса Аркаша больше года. В траншее не сидел, в атаки не поднимался, в штурмах не состоял – от всей этой прелести Бог миловал. Однако от беспилотников и обстрелов не застрахован: гоняются за каждой машиной, а то и солдатиком. Буквально за час до нашей встречи его атаковал беспилотник, но он успел рвануть в сторону и заряд разорвался в метре от левого борта. Короче, хохлам не удалось сделать Аркаше неприемлемо больно.

Аркаша – водитель экстра-класса: на вираже может поставить уазик на боковые колёса и проехать метров двадцать, а то и тридцать. Поскольку без машины впадал в уныние, то из отпуска вернулся на своём «хантере», собранном из всякого хлама своими рученьками. Начальник военной полиции распорядился изловить его и отобрать чудо-технику: а нельзя иметь по табели положенности! Так что теперь он колесит не по дорогам, а шарахается по просекам да грунтовкам, где нет блокпостов и куда не суётся военная полиция…

Пока мы пыхтели, загружая мешки с картошкой в уазик, Аркаша умудрился два самых тяжёлых оттащить в блиндаж за два десятка метров. А потом спокойно, без напряга, туда же перетащил остальное. И это при всей внешней хилости его организма. Ну, даёт, ботаник!

У него позывной «Демон». То ли потому, что он мог сделать то, что не под силу простому смертному, то ли за какой-то демонический взгляд через толстые линзы. Когда Аркаша присаживается на опушке и устремляет взгляд вдаль, то здорово смахивает на врубелевского «Демона»…

Два дня назад уже в сумерках Аркашин «хантер» еле полз по просёлку, когда к машине метнулись тени и рванули передние дверцы: хохлы решили захватить «языков», а в машине, по их разумению, должны были находиться штабные чины. Последние дни шалили ДРГ по ближним тылам, поэтому Аркаша всегда держал автомат под рукой со снятым предохранителем и патроном в патроннике.

Ещё дверца не распахнулась, как палец лег на курок. Мгновение – и очередь отшвырнула того, кто открыл водительскую дверцу. Разворот вправо – и очередь сбила второго, распахнувшего пассажирскую дверцу. Нога автоматически вдавила педаль газа в пол до упора, и уазик рванул вперёд, сбивая третьего. Утром в сотне метров нашли забросанных лапником двоих укров: за чужой жизнью шли, а со своей расстались. Третьего, раненого, укры утащили.

Смотрю на Аркашу: нескладуха с заплутавшей улыбкой, Шурик гайдаевский. И вот этот тремпель положил двух диверсантов и сшиб бампером третьего? Фантастика! Сел на место водителя, положил рядом автомат, повторил амплитуду влево-вправо – секунды, да к тому же АКМ компенсатором за потолок цепляется. И так, и эдак крутился, а всё равно минимум три-четыре секунды уходит: целая вечность, успеют сделать дуршлаг. Старшина улыбается: надо оказаться в том месте в нужное время и не так завертишься.

Аркаша виновато пожимает плечами: так получилось. Испугался очень. Его броник и каска в машине за задними сиденьями – надевает редко. В «разгрузке» нет запасных магазинов – всего один в автомате. Я сам никогда не беру больше четырёх магазинов и пары гранат – достаточно, не в штурмах же, но чтобы один?! Спрашиваю: а почему один-то? Отвечает, что ему и одного много: засада бьёт всегда первым водителя, так что автомат вообще ни к чему. К тому же он очкарик, плюс пять, так что, по большому счёту, автомат вообще обуза.

Кстати, в военкомате его определили… в снайперы, но это уже другая история.

А за ликвидацию троих укропов его представили к медали, но к какой – не помнит. Он вообще к наградам равнодушен: домой бы вернуться.

По традиции заехали в 39-й мобильный госпиталь ВДВ. Специально для девчонок-медсестричек Старшина привез вкусняшки – с любовью приготовили для них выпечку, варенья, повидло и мармелад Людмила Сотникова и монахини и матушка Иустинья из Курска. Особый набор медикаментов от детей наших: Олеси, дочери Старшины, и моих Красковых Романа, Инны и Варечки. Они то прицелы купят, то беспилотники, то снаряжение, теперь вот редкие, дефицитные и дорогие лекарства, перевязку, целый короб жгутов.

Передал полсотни «Молитвенников» – при госпитале свой походно-полевой храм. Их, а ещё иконки приготовила Елена Викторовна Сафронова.

Каждый раз мы привозим литературу – в библиотеки, школы, подразделения, госпитали. На этот раз несколько белгородских альманахов «Пересвет» и «Светоч» и два десятка поэтических сборников Анатолия Папанова в госпитальную библиотеку. Полтора года назад передал альманахи, а теперь привожу по заказу книги наших белгородских писателей. Месяц назад попросили именно его сборники стихов. Созвонился, съездили к нему на Бродок, забрал книги и вот часть из них привез в госпиталь – хорошая поэзия всегда в цене. Кстати, пока разгружали, то часть книг тут же разошлась по палатам.

Ещё два десятка раздали в артдивизионе и разведчикам. Так что наши книги тоже участвуют в спецоперации.

Не знаю, как правильно: Семендяев или Симендяев (записывал на слух), но что Александр Васильевич – точно. Старший прапорщик из 106-й Тульской дивизии ВДВ. Двадцать девять лет службы. Наш земляк, ивнянский, из Курасовки. Вместе с дивизией побывал везде, куда Родина посылала. Наслужился вдосталь и только собрался на гражданку, как нагрянула СВО.

Десантировался в Гостомель, попадал в такие передряги, что и представить невозможно. Оттуда перебросили на Донбасс, штурмовал Попасную, дрался на Изюмском направлении и под Бахмутом.

Когда машина с эвакуируемыми ранеными попала в засаду и водителя через лобовое стекло достала автоматная очередь, Александр гранатами и автоматным огнём отбился от нападавших и вывел машину. Не струсил, не растерялся, один против дюжины спецов – и сделал их!

Это уже второй ивнянец, встреченный на этой войне. Первый – Александр Павлович, начальник разведки десантно-штурмового батальона второго корпуса ЛНР, погиб в прошлом году – прикрывал выход попавшей в засаду группы. О нём писать пока не разрешили: потом, всё потом, успеешь. Успеть бы…

В госпитале случайно встретили маму Ивана, того самого, которому Юрий Николаевич Хохлов привез зимнюю форму. Сын воюет, а она приходит в госпиталь ухаживать за ранеными: для неё они все сыночки, все родные.

Из планируемого удалось сделать едва половину: всякие обстоятельства помешали. Но если каждый по кирпичику положит, то так и дом построим. Всем миром. Эдакая русская толока[37].

Наша «газелька» добралась до Луганска за шестнадцать (!) часов! Но доехала! Средняя скорость чуть больше тридцати километров в час. Рекорд!

В Сватово на этот раз не пустили, в Кременную едва «просочились» – ужесточён комендантский контроль на дорогах, и это радует. Так что двинулись сразу в Луганск.

Сначала в госпиталь – Витя свою десантуру пестует, как младенцев. Прошлый раз Таня (майор, заместитель начальника госпиталя) заказывала разносолов домашних, вот и подсуетились: армейские заготовки есть нельзя и даже смотреть на них – оторопь берёт. Теперь порадуются! А письма от детей пошли нарасхват – читали и перечитывали и уходила боль из глаз и теплели души.

Из госпиталя – на базу. Ноги едва несут, голова – что пивной котёл, шумит и кружится. Устали – не то слово: вымотались. Теперь хотя бы часиков семь насладиться сном.

Господи, счастье-то какое! Появилась возможность просмотреть дневниковые записи, электронную почту, мессенджер. Позвонить друзьям, починить машину – достаётся старушке крепко на донбасском бездорожье.

У меня собрался целый сундучище всяких историй, которые могли бы лечь в основу шпионского, приключенческого, детективного и даже любовного романа. Причём обязательно психологического – ну какой детектив без психологии, а тем более любви, даже бессовестно-глупой или совсем абсурдной. Увы, многое может быть предано забвению в силу определённых причин, условий, условностей. Но главное – не навредить, потому как за каждым событием стоят судьбы людские. Хотя что-то прорывается на страницы, но в обеднённом виде эдакой общипанной курицы.

О Максиме писать было нельзя – возглавляемая им группа отчаянных до безумия разведчиков работала от Каховки до Кинбурнской косы, в том числе по тылам, уничтожая или захватывая обладателей паспортов с «двуспальным английским лёвою и всяких там прочих шведов». Но не только они охотились – на них тоже шла охота. За полгода боёв от их отряда осталось едва два десятка бойцов.

На Максима разрешение получил сегодня утром, только вот обещанного фото так и не прислали. Так что ограничусь теми фотоснимками, что сделал наш папарацци Мишаня – почти домашние, совсем не героические и без привычной атрибутики: броника, каски, оружия, героических поз, устремлённого вдаль стального взгляда и прочая.

Максим Сергеевич Макаренко. Белгородец, предки из семиреченских казаков. Воспитывался без отца мамой и старшей сестрой, но в традициях казачества. Работал со мною в арбитражном суде водителем и поплатился за свою преданность. Когда в сентябре четырнадцатого года по Интернету прошла инфа, что наша группа захвачена в плен на Донбассе и уничтожена, Максим с моим сыном «вычистил» мой сейф за двадцать минут до появления «любознательных», автоматически оказавшись в разряде неблагонадёжных. Его выживали откровенно и целенаправленно, хотя конечной целью был, конечно, не он. Максима уволили – целую спецоперацию провели, чтобы ликвидировать его должность, следом ушёл я, но помог ему найти работу. Поддерживал, помогал, потом ковидное помутнение, СВО, и наши следы запорошила позёмка.

За неделю до поездки разыскал его, встретились в Луганске, куда он вырвался на полчаса. Воюет с прошлого года, был сначала в БАРСе[38] под Херсоном, потом в специальном разведподразделении, которое растрачивали бездарно и неумно, используя как мабуту для затыкания дыр. Трижды контужен, один раз тяжело – заикался, почти оглох, но оклемался. Ни разу в госпиталь не ложился: под Херсоном неделю не могли эвакуировать, а потом не до лечения было. В двух следующих случаях обменял госпиталь на отпуск – пошли навстречу. Так и не стал Максим миллионером – за каждую контузию полагалось по три миллиона, которые сквозанули сквозь пальцы. Кто-то покупает справки госпитальные, выставляет руку из «брони», чтобы хоть царапнуло, а он от кровно заработанных отказался, простота деревенская.

Почему отпуск вместо госпиталя? Так у него четверо детишек, а они дороже всех миллионов. Понимал, что каждый день, каждый час, каждая минута могут быть последними, вот и хотел их обнять, прижать, потискать…

Наград нет, хотя трижды представлялся: что «Редут», что БАРС наградами не балуют, а «волков» и вовсе обходят на вираже. Вместо представления на Орден Мужества попросил сутки сна. Нормальный? Сутки махнул на орден – в этом весь Максим. Они тогда притащили украинского канадца весом с мамонта. Или канадского украинца – это кому как глянется. Поначалу «туристов» было семеро, но шестерых разведка отправила в преисподнюю в скоротечной и яростной схватке: били из автоматов в упор, и Макс с друзьями оказались проворнее и точнее, а этого взяли. Отчаянно дрался канадец, до последнего патрона, а потом пошёл в рукопашку. Женьку, мастера спорта по самбо в тяжёлом весе, отшвырнул как котёнка метров на шесть и выхватил тесак. Всех положил бы, да только астраханский казах Ахат оказался проворнее: нырнул за спину и резанул очередью по ногам. И по весу, и по росту Ахат максимум тянул на половину канадца, а вот поди ж ты, в бою не вес и не рост главное, а сноровка и реакция. А ещё удача.

Разведчики не знали цену «туриста» – ну пиндос, гусь залётный, таких уже они два десятка отправили в один конец, зато примчавшиеся служивые из интересных ведомств радостно жали им руки, похлопывали по плечам, улыбались и обещали златые горы. Говорят, что его сразу же в Москву отправили. Комбат важничал и ходил павлином, горделиво говоря, что ордена обеспечены, правда, не уточнил кому. Максим по простоте душевной попросил вместо ордена дать возможность поспать – трое суток глаз не смыкали, и усталость валила с ног.

Ордена и медали получили мужики из спецухи, начальник разведки и комбат. О Максиме и его ребятах, как и положено, забыли. Вообще-то только лично на его счету два десятка американцев, англичан, норвежцев, шведов и прочих закордонных «партнёров», не считая братьев-хохлов.

Максим стесняется и по привычке ничего не просит, так что пришлось узнавать у его ребят. Для начала отдали своё – спальник, каремат, минный щуп, перископ, остальное привезём в следующий раз.

Он вообще о себе ничего не рассказывал – сослуживцы поведали. Я гордился им: таких, как он – по пальцам можно пересчитать, штучные ребята, настоящие, высшей пробы. Гордился тем, что когда-то разглядел его, выбрал и судьба связала нас. Возвращайся домой, Максим, мы ждём тебя!

О них не расскажет ни «телеящик», ни шоумены от политики и совсем не потому, что их имена засекречены или залегендированы. Они на виду и в тени. Они рядом с нами – привычные, не броские, не выпячивающие себя, не страдающие гордыней. Но благодаря им пишется история. Благодаря им сохраняется чистота душ наших и вера. Они надёжны, бескорыстны, совестливы. Они служат России незабвенно самой своей жизнью, своим сердцем, своей душой, не думая об этом. Они просто так живут и не могут иначе. Но тема людей, не наделённых властью, мелковата для пропаганды, да и не хотят они публичности.

«Обитель» Юрия Ивановича Хобы – степной городок Докучаевск как раз на полпути от Донецка до Мариуполя и совсем не с руки добираться к нему через Кременную, Попасную или Бахмутский аппендикс. Под стоны и вопли Старшины, что на таком шарабане, как наша «газель», добраться не суждено, что ехать на такое расстояние самоубийство и что лучше поработать в Соледаре или в Кременском лесу, всё-таки уговорил его, и поутру мы рванули к старику: обещал приехать, а слово держать привычка, хотя по нынешним временам весьма скверная.

Я уже рассказывал, как пересеклись наши пути с Юрием Ивановичем. Встретил в Инете его очерки, зачитался – потрясающе красив и образен язык, разыскал его, выпросил его рассказы, собрал книжечку, издал, а уж потом встретился.

Хоба – человек уникальный. Дом – рукой подать до передовой (сейчас отодвинули укров подальше), осколками побиты забор и стены, у одного кота оторвало лапку, второму хвост укоротили, третьего кличут Кутузовым – глаз выбило. Днём бродит он с фотоаппаратом вдоль траншей, среди разрушенных сёл и городков, встречается с солдатами и оставшимися жителями, а по ночам пишет. Пишет потрясающе, дай Бог некоторым писателям хоть толикой его мастерства овладеть! Не унывает: шуточки-прибауточки, морские словечки, сдобренные лёгким матерком.

Писатель – это не профессия, это биография! А у Юрия Ивановича биография как раз писательская. Ему под восемьдесят, хотя в нём столько жизненной силы и энергии, что впору молодым позавидовать. Больше половины жизни на флоте, списан за политическую незрелость – поддался искушению и купил в Генуе запрещённую книгу Солженицына, а друзья-товарищи тут же сдали замполиту. И уникальный штурман, знавший все лоции всех портов мира, отправился бороздить донские степи. А в купленной книге разочаровался: и слог труден и зануден, и обида затаённая чувствовалась и мешала объективности.

Незадолго до восстания Донбасса прибило его к районной редакции – гавань тихая, для журналиста газетная дорожка накатанная, пиши да пиши о надоях колхозных коров, о рекордах шахтёров или вообще нейтрально о пейзажных красотах донецких степей. Только редакционный корабль разбила в щепы мятежная весна, и сейчас он в одном лице олицетворяет все редакционные профессии. Дружен с Федором Конюховым и местным атаманом: один таскает в каботажные путешествия, другой в траншеи и иные «злачные» места.

Встречу омрачил выход пакета «Града», сорвавшего нежившегося на топчане кота, заставив его аж на целый метр прыгнуть к перголе, но Юрий Иванович остался невозмутимым.

Набралось присланных для «Пересвета» рассказов на целую книгу, вот и решил сделать старику приятное – «пробить» её в каком-нибудь издательстве. За свой счёт на этот раз не потяну, а лишать людей такого литературного сокровища – преступление. Край надо было согласовать редактирование и макет с Хобой, так что появление моё в Докучаевске вовсе не прихоть.

Первое желание – порадовать старика, что собрал макет и отредактировал книгу. Второе – убить его. После двух часов работы он вдруг заявил, что у него собраны новые рассказы и переделаны старые. То есть моя почти годовая работа – коту под хвост.

Спас его Старшина: заценил новую подборку рассказов по высшему классу.

Уезжать не хотелось: душа здесь отдыхает. Внизу Кальмиус крадётся среди ракит и валунов. Таранят небо ласточки и стрижи – лучше и звонче, чем «птички» под Кременной. Небо выцветшее и даже пыльное, как и напитанный ею воздух. Пожухлая степь, терриконы, разрушенные корпуса… Хотя нет. Это уже не пастораль. А всё равно уезжать не хочется. Даже Старшине – устроился под виноградом с Евангелием, подаренным Юрию Ивановичу самим Зосимой, и десятый раз ответствует: да-да, конечно, едем, а сам «в глубоком погружении».

И всё же уезжаем. Юрий Иванович и Мария Григорьевна долго стоят у калитки, машут руками – одни старики, совсем одни, а старость и одиночество – это всегда очень плохо. Оно убивает, потому что теряется связующая с жизнью нить – ощущение нужности. Пока работала связь, он всё звонил и беспокоился, что ночь на пороге, а мы всё ещё в пути.

Надо до Нового года собрать новую книгу Хобе, сделать макет, отредактировать, отвезти в столицу. И родится книга, Юрий Иванович, обязательно! Это его сражение за Россию – своими рассказами и очерками, своими потрясающими фотографиями[39].

А за околицей громыхало: летела укропам «ответка», мощно, басовито. В добрый путь!

Кто бы слышал о Кумачове, если бы не трагедия. Поселок тыловой – километров сорок от Старобешево и около семидесяти от передовой на второстепенной дороге по пути на Новоазовск. Дорога так себе, средней паршивости, после двух проездов предпочли ближе к фронту перемещаться – пусть опаснее, зато скорость приятно радовала. Но тыл давно уже понятие условное, к тому же засорен особями с укроповской ментальностью. Вот и сейчас по наводке «спящих» укры ударили пятью ракетами «хаймарс» по школе и Дому культуры. Погибли военнослужащие и волонтёры, в том числе режиссёр, актриса, певица, художник Полина Меньших. Сначала обрушили ДК и школу, а когда стали разбирать завалы и извлекать тела раненых и погибших – привычно подло ударили второй раз. Обычная схема.

Мы лишь однажды пересекались с Полиной – при всей внешней утончённости эта хрустально-хрупкая женщина поражала бескомпромиссностью и твёрдостью. Говорили не столько о войне, сколько о людях, о поэзии, о поверивших в свою элитарность представителях богемы, алчных, гнилых и бессовестных по сути, но больше о живописи. Собирались встретиться в столице, но судьба распорядилась иначе…

Стало уже привычным: расстреляли из засады машину с волонтёрами, накрыли минами и «Градами» доставлявших гуманитарку, дрон-камикадзе устроил смертельные игры… А они всё едут и едут, даже не всегда осознавая опасность. Полина знала и всё понимала, но остановить её было невозможно. Её концерты, её спектакли, её выступления, её слово – это оружие пострашнее пуль и снарядов. Потому и ударили ракетами не по бронетехнике или арте, а по живой плоти, по русскому непокорённому и непокоряемому слову. Слову правды и совести.

Царствие небесное воину Полине Меньших!

Старшина – это позывной Виктора Носова, курянина, моего друга. Эти крохотные зарисовки-этюды посвящены ему. Жизнь слишком коротка, чтобы откладывать на потом слова восхищения, слова благодарности, слова признательности. Можно не успеть, потому и тороплюсь…

Мы почти не обращаем внимания на тех, кто рядом: они привычная ткань повседневной обыденности. А ещё частица нашей души, потому и родные, потому и боль огорчения сильнее и острее, нежели от тех, кто находится на внешней орбите отношений.

Жизнь скоротечна, и надо успеть рассказать о тех, кто рядом. Кто не предал и не предаст, кто жизнь положит за други своя, кто один космос с тобою. Кто простит, даже если ты не прав.

События Юго-Востока и Донбасса обнажили суть нашу, то сокровенное, чем жили наши предки и что мы на генном уровне сохранили. Кто-то магнитом притягивал, кто-то отталкивал, с кем-то пути-дорожки пересекались и заплетались в единое целое, а с кем-то расходились и отдалялись, порой навсегда.

Со Старшиной Донбасс заплёл нашу жизнь в тугой узелок, который не развязать. Мы разные по характеру, темпераменту, порой взглядам и оценке тех или иных событий и лиц. Мы – советские, у нас одно мировоззрение, одна вера, одни принципы. Мы едины в осознании себя одним целым с нашей Россией, как бы патетически и пафосно это ни звучало. Мы – русские и горды этим.

Старшина – мать Тереза всея курщины. Втемяшил в свою контуженую голову, что на нём держится снабжение всей нашей армии, и челночит по три-четыре раза в месяц на передовую. Сейчас у него новая фишка: отыщется курянин, набросает свиток длиной в километр с перечнем потребностей, и сразу же Старшина назначает себя начальником снабжения персонально не только его, но и всего подразделения. И невдомёк ему, что лукавый земляк просто решил воспользоваться распахнутой душой Старшины. Никому покоя нет: ни семейному бюджету, ни кошелькам друзей и товарищей, ни спецам по беспилотникам, антидронам и всякой другой спецтехники. И тонной ледяной воды не остудить его пыл.

Была бы только гуманитарка – ещё куда ни шло, так он ещё умудряется успевать вести экскурсии, выступать перед школьниками и на ТВ, кого-то устраивать в госпиталь, кому-то искать протезы, добывать тактические носилки, болеутоляющее, противошоковое и прочая, и прочая, и прочая…

Но он совсем не добренький – он по-настоящему добрый, щедрый, отзывчивый. Русская душа отзывчивая и большое доброе сердце. Господь создал его помогать людям всегда, везде и бескорыстно, одарив просто зашкаливающим чувством сострадания. И это в наше прагматичное время! Просто реликт какой-то! Но при этом лишив элементарной прозорливости в видении желания других воспользоваться его добротой. И когда говоришь ему об этом, он округляет глаза в недоумении: ну как же так? Ведь святое дело делаем, наши мальчишки, сражающиеся за Россию, святые, нельзя их обманывать, нельзя лукавить, тех, кто делает это – Божья кара ждёт. По-детски наивен, и люди, при всей своей лживости и жестокости, так и не смогли убить в нём веру в чистоту людских помыслов.

Его наивность чиста. Его вера всепоглощающа, пробуждающа, укрепляюща. Его доброта не имеет границ – последнее отдаст, не задумываясь, только бы помочь, отогреть чью-то душу, и даже если обманут – не жалеет о сделанном, только огорчается. А ещё его обожают собаки, а уж их не обманешь: чувствуют твою внутреннюю доброту сердечную, как никто другой.

Он первым бросился помогать детворе на блокпосту в Можниковке – пацаны из снарядных ящиков соорудили что-то вроде блиндажа и накрыли сетью. Опекал, привозил продукты, учебники; спешим– торопимся, а он давай уроки проверять. Я со стороны видел, что эти маленькие хохлята с природной хитринкой пользовались неиссякаемой добротой дяди Вити, но не стал говорить ему: разубеждать его было бессмысленно, а уж если набычился, то с пути не свернуть. Больше года понадобилось, чтобы он понял этих маленьких бестий – понял и… простил. Ну такой он, наш Старшина.

Порой он излишне мягок, даже сентиментален до комка в горле, стеснителен, тактичен, интеллигентен. Жизнь не баловала, цеплялся и шёл, спотыкался, падал и поднимался, и никакие шторма не смогли сбить с намеченного курса. Школа, училище, техникум, армия, институт, водитель троллейбуса с красным вузовским дипломом, слесарь, токарь, безработица, свой крохотный бизнес, удушающие щупальца криминала, щупальца алчных чиновников… Не сдался, не сломался, выстоял. У него же вэдэвэшная закалка: в армии был старшиной разведроты дивизии ВДВ, прошёл «учебку» ВДВ в Гайжюнай, а это запредельно для сил человеческих.

Старшина решителен, смел и отважен до сумасбродства, наблюдателен – отпечаток прежней профессии разведчика. Если он за рулём – значит выберемся. Даже если просто рядом – всё равно выйдем к своим. Не теряет самообладания никогда: взрывом «хаймарса» едва не поставило машину на бампер радиатора, а он даже улыбку с лица не стёр и руль не выпустил.

Как-то достал снайпер: что ни день – то «двухсотый», в лучшем случае тяжёлый «трёхсотый». Смурные мужики, насупленные, шарятся по траншее, согнувшись в три погибели – головы не высунуть. Где-то совсем рядом снайпер притаился, благо за рекою густой ивняк берег покрыл, батальон спрятать можно, а найти не могут.

Старшина целый день просидел на оборудованном им НП[40], обшаривая каждый сантиметр перископом, а вечером попросил у комбата одну противотанковую и две противопехотные мины.

Вместе с таким же не очень нормальным после полуночи переплыл реку – неширокую, всего-то два десятка метров чистой глади меж густо заросших тальником берегов, пробрался к нащупанной с помощью тээрки тропе, выкопал ямку и хитро замастырил мины: тээмку[41] вниз, две противопехотки – сверху. И моросящий осенний дождик смыл все следы…

Едва вошли в обжигающую холодом реку, как сзади рвануло: снайпер и группа сопровождения отправились в Страну Вечной Охоты. Реку одолели одним махом и бросились вверх по склону навстречу покатывающимся от хохота бойцам: два голых дрожащих от холода тела с автоматами на шее выглядели весьма потешно даже в эти минуты торжества маленькой победы над бесами.

Было это осенью на Северском Донце недалеко от Станицы Луганской…

Старшина осторожен и сумасброден одновременно. За каким чёртом лезть в траншеи за всякими стрелялками для какого-то там музея? Тем более в который никто не ходит, разве что участковый завернёт с протокольной рожей в поисках огнестрела для протокола. Хорошо, если после такой вылазки обратно в лучшем случае дотащат, а то просто засыпят в той же траншее. Но разум отказывается служить, и где перебежками, где ползком, но добирается Старшина до окопов, таща за собою тех, кто не может оставить его одного, отмахиваясь от несущихся вслед ругани, проклятий и мата.

Или вдруг обуревает идея фикс: открыть огонь из гаубицы по украм в память о погибших друзьях. Еле отговорили: солдат стреляет – это выполнение боевой задачи, а потерявшие разум «туристы» – это уже другое. Конечно, мы не совсем туристы и даже совсем не туристы, мы не просто так, но всё равно без нужды стрелять и убивать – это уже грех. Не надо, не замолишь потом. Не ослушался Старшина просьбы не делать этого, хотя поначалу не согласился, а спустя время сказал, что батюшка, духовник, тоже не велел без крайней нужды на спуск нажимать. Так что только и постояли рядышком. Даже снаряды не подавали, а вот укутали потом «стрелялку» чем под руку попало – сетей не досталось нашей пушчонке. Сначала всяким тряпьём и картоном от упаковок наготу прикрыли, изобразив мусорную свалку, потом ветками да лапником накрыли – и ничего, маскировка что надо оказалась, в шаге не рассмотришь.

С ним не соскучишься: то край «языков» ему приспичило лично притащить под светлые очи комбрига, то в «личке» у такого же шального, как он сам, генерала «поработать», то непременно батареи упаковок минералки в окопы солдатикам притащить, будто они в пустыне и умирают от жажды. Впрочем, тогда у них действительно с водою туго было – днём не принесёшь под непрерывным огнём, только ночью. А ведь всё-таки доставила эта упрямая бестия водичку!

Лето двадцать второго. Точнее, вторая половина лета. Тополиный пух, жара, июль… Впрочем, тополиного пуха в изюмских лесах уже не было – отлетел, отцвели тополя, если были и там. Вот сосны и ели – да, были: богатые хвойники, густые. Вперемежку с дубами, вязами, ясенем… Были, потому что сейчас в редкость: погорели-полегли под разрывами снарядов да мин. Жара изматывающая, броники не снять и каску тоже: шаловливые леса, ДРГ скрадывают добычу, так что приказ: «Не расслабляться» очень актуален. Но Старшина улыбается и два пальца уголком вверх: виктория, победа значит. Наша победа.

На следующий день наш «Урал» разорвёт пополам противотанковая мина на грунтовке в дюжине километров от Пески-Радьковские – на той самой дороге, где накануне взбивала пыль наша машина.

А улицу Школьная брали с боем, хоть со скоротечным, но всё-таки с боем. И никто не говорил, что вот эти лежащие тела врагов – их работа. Этим не хвастаются, да и только один Господь знает, чья была пуля… А через два месяца сдали село без боя… Записные «военные эксперты» объявили, что наши войска выравнивают линию фронта, занимая выгодные позиции.

Господи, когда же врать перестанем… Когда по совести жить начнём…

Дюжина спецов из 8-го отдельного полка специального назначения ВСУ решили совершить подвиг в наших тылах. В «пиксель» наш приоделись, берцы натовские сменили на наши, тактические перчатки сняли, а прокололись на мелочи.

Зашли в село, подошли к магазину, держались раскованно и уверенно. Один в магазине набрал целый рюкзак консервов, пачку сахара-рафинада, несколько упаковок воды, хлеба. Всё бы ничего, да оказался в магазине местный мужичок, муж продавщицы. Мужики сельские непростые, особые, с хитринкой и недоверием, внешне придурковатые и словоохотливые, а на самом деле мудрые глубинной мудростью, потому и сканируют тебя до исподнего.

Пристал он к солдатику с дурацкими вопросами: кто да что, да почему и зачем. Ну юродивый юродивым, дурачок деревенский. И ведь не просто так: не взял солдатик водочки, а по всем статьям должен был. Не успели эти гости из села выйти, как вызванные мужичком росгвардейцы подъехали, окружили, попросили документы показать. Тут один из «гостей» было дёрнулся, да росгвардеец автоматной очередью вмиг успокоил. Остальные подняли руки.

Оказалось, их продуктовую «закладку» сначала мыши, а потом и кабаны «разграбили», посадив диверсантов на голодный паёк. Вот и решили зайти в сельский магазинчик, да с водочкой промашка вышла: хоть и братья-славяне, да англосаксы готовили, славянской души не понимающие. Наши водку обязательно взяли бы, а эти…

А мужичонка занял своё обычное место около прилавка, за которым монолитным изваянием стояла его вторая половина. Несокрушимой стеной перед супостатом возвышалась и гордилась своим прозорливым мужем.

Путь наш лежал из Херсонской области в Луганск через Донецк. Дорога дальняя, располагающая к беседам и философствованию. О чём говорили? Да всё о том же: грустное об армейском бардаке, о бездарности высшего командования (с нашей обывательской точки зрения), о волонтёрстве, о том, что война стала другая, вспоминали друзей-товарищей. За Минобороны народ второй год решает проблемы обеспечения армии средствами разведки и поражения, снаряжением, продуктами. А ведь ручеёк иссякает, и что дальше? Что-то изменилось? Хотя нет, изменилось – пошла наполняемость снарядам, бронетехникой, изменилось сознание, подтянулась дисциплина, качество управления. Есть заметный прогресс во всём, а ворчание – это привычное национальное стенание. Из разряда «холодильник жратвой забит, а есть нечего».

Нам всё ищут национальную идею – с ног сбилась власть наша заботливая. А ведь национальная идея России для большинства – совесть, справедливость, сострадание. Вот так и живём…

Почему писатели и поэты Союза писателей России с оружием в руках встали на защиту России? Да потому, что они последние, кто исповедовал эти ценности, кто остался им верен, верен генетической памяти предков.

Долгая дорога, долгие разговоры…

Дорога от Мелитополя до Мариуполя хороша, но узковата. Юра Хохлов выжимал максимум, что можно выжать из старой клячи, едва успевая ловить дорогу: жуткий люфт руля бросал «газель» от бордюра к бордюру, от обочины до обочины. Душа уходила в пятки, невольно заставляя давить ногами пол в поисках несуществующих педалей тормоза – едва не проломил. Моих жалобных просьб, переходящих в мольбу, сбросить скорость он не слышал – давняя контузия и возраст сделали своё дело. Кричать ему в другое ухо не мог – горло обложило и кашель бил очередями, а тычок в спину вряд ли помог бы.

Старшина молчал: его всё устраивало.

До Приморска добрались уже в сумерках, к Мангушу подошли в вязкой темноте, что уж говорить о Мариуполе, к тому же то заправку искали, то свернули не туда, куда следует, и проплутали с четверть часа. По всему выходило, что ждёт нас либо казённый топчан в комендатуре за нарушение режима с непременным доказыванием, что ты не лысый, либо в лучшем случае холодная ночь на обочине с риском не проснуться поутру.

В стороне Волновахи погромыхивало, за Еленовкой зарницы вольно гуляли по горизонту, зато Марьинка встречала громко и басовито. Усилиями Хохла почти догнали колонну – ночью славненько идти, вцепившись в огоньки подфарников. Вдруг замельтешил свет фар, ярко загорелись стопсигналы и подфарники заметались и исчезли. Хохол едва успел затормозить, выхватив из темноты стоящий под углом к дороге «джип». В левом кювете лежал на боку «тигрёнок», в правом «рысь» упёрлась носом в противоположный склон, L-200 заняла встречку и из-под капота парило – разбит радиатор. Суетившиеся вокруг фигуры тихо матерились.

На вопросы, что случилось, крепкий паренёк выругался и бросил:

– ДРГ укроповская, человек пятнадцать.

– Какая к чертям ДРГ? Ни выстрелов, ни взрывов, а машины вон как разбросало…

– Кабаны, – видя наше недоумение, пояснил водитель. – Ломанули из тростника, «эльку» таранили, остальные машины сами бросились врассыпную и улетели в кювет.

– А «диверсанты»?

– На Марьинку подались.

– А почему кабанов человеками обозвал?

– Так бандиты же ночные, истинные укропы. Вы бы поопасались ехать до утра, их здесь бродит достаточно.

– Кабанов?

– И кабанов тоже…

Совету не вняли, двинулись дальше, и Хохол всё рассуждал, с кем же всё-таки лучше встретиться: с кабанами или с украинской ДРГ? Гадать можно, конечно, да толку? Вот встретимся, не приведи Господи, тогда узнаем…

Комроты разведки двухсотой привезли парочку эфпивишек. Новеньких, на одни очки, хотя те могут удерживать десяток дронов. Почему ему? Да потому, что он наш земляк. К тому же спец, каких раз два и обчёлся.

Три контузии, две медали, карьера от комвзвода до комроты разведки – счёт нашего дорогого Сани с позывным «Тайфун». Взятые «языки» и уничтоженные враги не считаются: это его обыденность. Вчера ему вручили третью медаль «За храбрость» какой-то степени, хотя по мне, так давно бы ему кольчужку носить из орденов и медалей.

Интересно, а как можно разделить храбрость на степени – первую и вторую? Она ведь или есть, храбрость-то, или нет, а делить её на степени – дурь несусветная. Кто придумал всё это, наверняка с войной знаком по компьютерам. Его бы под реальные пули, в траншею под обстрел, а ещё лучше для доходчивости – на штурм. Вот тогда бы дошло, что ни храбрость, ни отвагу, ни мужество по степеням не делят.

При расставании не произносим сакраментальное: «Береги себя!» Бессмысленно! Этот шалопай только сослуживцев бережёт, а к себе это не относит. Это всё отцовская школа: тот страха не знает вообще и что такое беречься – просто не понимает.

Тайфун талантливый оператор БПЛА до фантастичности – заводит «камикадзе» в блиндаж, как только на мгновение полог приоткрывается. В амбразуру дзота, в открытый люк – в любую щёлочку попадёт. Конечно, даже на него одного «камикадзе» не напасёшься, потому Саня правдами и неправдами каждый раз с получки покупает парочку или детали, из которых сам мастерит эту летающую смерть.

Как всегда, он твердит, что ему ничего не надо, но специально для него привезённые новенькие FPV-дроны вызывают неподдельную радость. Ощупал, осмотрел, расплылся в улыбке, даром что не расцеловал. Вообще-то FPV-дроны – расходники, потому и стоят в районе пятидесяти тысяч рублей и даже меньше, зато эффект поражения в руках умельца потрясающий. Каждый переданный Сане дрон – подбитый и сгоревший танк, БМП, артсистема, дзот или блиндаж. Для него это как развлекуха, когда бронированное зверьё разбегается, ища укрытие. Когда укры бросаются врассыпную перепёлками. Когда блиндажные брёвна ломаются и вздыбливаются. На этот раз Саня пообещал «завалить» танк (есть на примете) и какую-нибудь «самоходку».

Удачи тебе, Саня, а дроны мы ещё купим!

Давно стало традицией брать в дорогу книги, журналы, альманахи белгородцев и передавать их в библиотеки, школы, подразделения. Для бойцов это весточка из дома, та связующая нить, пуповина, через которую питаются их силы. На этот раз поехали с нами сборник «За Отечество и веру» и книга Надежды Корольковой «Бессмертник в ладонях».

Прежде чем добраться к читателю, книгу Корольковой вслух читали всю дорогу. Замечательно! Проникновенно, душевно и пронзительно! Наше родное русское слово. Стихи не вымучены – льются песней. Даже суровый Старшина расчувствовался и до самой земли запорожской просил повторять отрывки вслух.

Книги оставили в батальоне «Оскол». Есть такой, насмерть стоявший на Кинбурнской косе – узенькая песчаная полоска напротив Очакова в шестидесяти верстах от Одессы и чуть больше восьмидесяти километров от Херсона, а это уже глубокий тыл украинских фашистов. Комбат наш, новоскольский казак Константин Владимирович Мишустин. Окормляет бойцов батюшка – клирик храма Преображения Господня из Головчино отец Георгий (Караповский). Почти треть батальона – наши белгородцы. Вот пока и всё о батальоне – о них чуть позже.

Книги буквально выхватил Колыван – это позывной нашего земляка-ивнянца, командира взвода. Колыван со скандинавского – грозный воин с копьём, богатырь. Он и в самом деле былинный богатырь – высокий, сильный и… добрый. А ещё удивительно стеснительный и совестливый.

Сказал, что в батальоне есть свой поэт, но встреча пока невозможна: на задании пребывает.

Так вот, о книгах. С интересом листали их подошедшие бойцы, стали вслух зачитывать понравившееся, а стихи Корольковой сразу же пустили «по рукам». Просили ещё, а Колыван пошёл дальше: встречи с писателями робко попросил. Ничего не обещал: не потому, что дорога сложная и с размещением проблема, хотя решаемая. Просто не все готовы даже на коротенькое время лишить себя домашнего уюта, воздать честь этим людям, склонить перед ними в благодарности голову.

А вот Надежда Константиновна поедет. Так что плюс один поэт в команду уже есть.

Комбриг Ермак сетовал, что никак не может найти соответствующего размера обуви для своего бойца – вымахало дитятко под два метра, размер ноги сорок восьмой, теперь вместо берцев тапочки носит, а зима на носу. Заказывали во всех подразделениях, в магазинах Луганска и на рынке, но – тщетно. Выручил Евгений Николаевич Харитонов – полдюжины сапог немыслимых размеров передал в дивизион!

К сожалению, лично вручить их не удалось – наш Голиаф сидел на позиции с пулемётом (игрушка детская в его лапищах!) и выражал штурмующим позицию украм своё «фи» короткими очередями. Выцеливал их и очередью в два-три патрона «гасил». Зато комбриг и его бойцы радовались несказанно за своего товарища. Ну, а заодно мы передали в артдивизион комдиву Ермаку сети, одежду, обувь, зимние балаклавы, мортирки, печки, свечи окопные и ещё кое-что артиллерийское.

Землянка наша в три наката, сосна, сгоревшая над ней… И не одна, а целая роща. Местные говорили, что раньше в сосняке рыжиков было навалом, с полными корзинами уходили, а теперь земля выворочена, сосны сожжены… Да что там сосны – жизнь вывернута наизнанку и души выжжены. Когда ещё раны заживут? Говорят, что в абхазских диких лесах раны, нанесённые людьми, затягиваются за тысячу лет. В нашей местности – за десять тысяч. Вот так вот – десять тысяч! А нам от Рождества Христова едва две тысячи…

Едва успели выгрузить и установить привезённый генератор, как прилетело: три наката брёвен проткнуло и поломало, словно спички. А вот генератор остался в рабочем состоянии, только стойку погнуло. Жалко, если бы повредили: дорогой больно, да и тяжеленный, а новый везти далеко. Слава богу, никого не задело, только глушануло здорово, но до победы пройдёт. Фортуна улыбнулась: за минуту до взрыва выбрались из блиндажа на свежий воздух. Держитесь, ребята, а блиндаж всё-таки надо маскировать тщательней.

Должны были уезжать, но весточка пришла, ударившая наотмашь: не стало Серёжи Постолова. Уходят штучные. Совестливые, стержневые, с душой обнажённой, не пресмыкавшиеся, не продававшие и не предавшие. Столько планов и проектов нереализованных осталось.

Вместе с Серёжей ушли со школьного двора в большую жизнь, начав её с армии – с одной школы в другую перешли, как в следующий класс. Никогда не теряли друг друга, редко встречались, но дыхание друг друга ощущали постоянно.

Его пронзительные песни помнит Донбасс, помнят ребята из десантно-штурмового батальона. Вместе зажигали Свечу Памяти на партизанской стоянке в ЛНР в рассветный час – в четыре утра двадцать второго июня. А чтобы добраться в эту байрачную балку, встали в два часа ночи. Потом звучала гитара и чуть хрипловатый голос Серёжи… А его «Копьё»? Впервые исполнил в Германии, и зал рукоплескал стоя! Немцы, французы, поляки – буржуи проклятые, а аплодировали стоя!

В разведбате выступал – не отпускали два часа, хотя давали поначалу минут сорок. Не устоял комбат, сам заслушался и бойцам дал послушать.

Написал песню к нашему фильму. Фильм не видел, сценарий – через пень-колоду написанный – ухватил сразу. Песня получилась на редкость точная. Взялся за вторую к следующему фильму, но оборвалась нить связующая…

Серёжа из тех, из недооценённых, и всё потому, что не говорил о себе, не якал, не славословил себе, не сжигала изнутри гордыня. И вообще не нуждался в оценке другими, потому что знал себе цену. А у нас он проходил по высшей шкале… Эх, Серёжа, что ж ты так не ко времени… Царствие тебе Небесное!

Две недели благостного отдыха. Ничего, что проболел-провалялся, зато дома: отмок, обсох и отогрелся. А каково солдатикам там, на передовой? Хорошо, если есть блиндаж, а ведь порой только персональный окопчик с настилом из лапника или вовсе без него. Завернёшься в полог звёздного неба, прижмёшься спиной к стенке траншеи и греешься мечтами о доме.

Прошлый раз пришлось ночевать на собачьем половике в нетопленной и сырой комнате здания управления то ли коммунхоза, то ли транспортного предприятия в славном городе Шахтёрске. Всё равно блаженство по сравнению с нетопленной кабиной «газели». Витя дозвонился до Володи Хрущёва, нашей палочки-выручалочки, и тот отправил нас на базу коммунальщиков под охрану двух огромных псов неопределённой породы, но здорово смахивающих на мастифов, с виду свирепых до невозможности. Охранник подошёл к ним, что-то сказал назидательным тоном и махнул нам рукой: проходите, теперь вы для них свои, не тронут.

Псы восседали на крыльце в позе сфинксов, раскрыв пасти и вывалив языки, пожирая нас взглядами. Под мордами стояли огромные миски с каким-то варевом, внешне напоминающим кашу с тушенкой. Голодные спазмы подкатывали к горлу, и при всей неаппетитности содержимого в собачьей посуде, я бы, пожалуй, одолжил эти миски у их клыкастых владельцев. Миша тоже даже замедлил шаг, проходя мимо мисок, но тычок в спину опрокинул его мечты. Если они, конечно, были. Ну, а исполнителем придания ускорения был, конечно же, Старшина. Не позволил, гад такой, в жестокой схватке овладеть вожделенной добычей.

Витя проявил крайнюю степень заботы – ну прямо отец родной, и укрыл меня отобранной у собак подстилкой, насквозь пропахшей псиной. Поскольку хворь вырубила напрочь и погрузила в забытье, едва я коснулся топчана, то обнаружил заботу друга только утром.

Пока дома две недели старательно изображал из себя смертельно больного, Старшина подсуетился и насобирал гуманитарку. Созвонились с Генералом, который любезно обещал помощь и душевную заботу на вверенной ему территории проявить, только бы добрались к нему.

Оставалось чуть больше недели до Нового года, когда ночью двинулись в очередной экстрим. Старшина отчалил из Курска в час ночи, мы, естественно, после встречи с ним в три часа двинулись к базе. Поскольку груза много, то пришлось распихивать его по трём машинам: «газели», «сан-ёну» Юры Хохлова и моей «старушки». И всё равно осталось! А люди всё звонили и просили забрать то одно, то другое и передать родным и близким.

Привычно забыл ключи от базы и пришлось возвращаться – потеря целого часа потом сказалась на времени прибытия на «точки сбора». Это давно стало традицией: что-нибудь позабыть взять и потом сетовать на дырявую память, возраст и болячки всю дрогу.

В Ровеньках догружались печью, стиральной машинкой (!) и какой-то немыслимого размера коробкой – от щедрот душевных наделил Олег Сикарев. Скромненько так, ненавязчиво, потупив взор, попросил принять вещи, и пока я довольно грубо и бесцеремонно отбивался, ссылаясь на невозможность размещения их ввиду отсутствия места, он, обходя моё распластавшееся над задним бортом дряхлеющее тело, молча совал в кузов привезённое.

Переход одолели в одно касание, а дальше начались неизбежные мытарства и всё из-за тех забытых проклятых ключей от базы. Это всё равно, что чёрная кошка в дорогу. Потеря часа в Белгороде вылилась в двухчасовую потерю на первой точке встречи и почти минус час от милой беседы с одуревшим от собственной значимости ваишником на блокпосту в Новопскове. Ну не ругался я с ним и ничего не доказывал, а просто мило улыбался и вкрадчиво тихим голосом убеждал его в своем неразумении понять подаваемые им жесты, знаки, мимику, чем приводил его в ещё большую неописуемую ярость – как может этот древний дебил (то есть я) не понимать его красноречивых жестов! Стоявшие вокруг ваишники прятали улыбки и молча сочувствовали мне. Неторопливый поиск крохотной пластиковой карточки – водительского удостоверения среди полудюжины краснокнижных удостоверений разных мастей и рангов не приводил его в восторг, но несколько снизил экспрессию и всё же сдерживал от реализации желания арестовать машину, «посадить на подвал», вывернуть наизнанку наши карманы и тому подобны каре небесной. Красный цвет моих удостоверений сдерживал его прыть: да чёрт его знает, что за фрукт этот далеко не юный дядька и что у него за корочки. Ну, а когда будто невзначай открыл одно из удостоверений, подписанное президентом, он подобрался, стал предельно вежлив и тих, пожелав счастливого пути. Спасибо, родной, вот счастья в дороге нам не помешает. А его коллеги показывали мне большой палец и улыбались: вот дед, молодчина, что посадил в лужу этого служаку.

Кстати, в ту ночь двинулась в «поход» чуть ли не половина города: в два часа ночи на Болховце меня обогнала «газель», а я, в свою очередь, обошёл на вираже пикапчик с прицепом – везли ребята гуманитарку. Короче, по дороге встретились почти с дюжиной машин наших земляков, спешащих за «ленту». Вот это воистину народ и армия едины!

В этот день, вечер и ночь доставили грузы в полк 144-й дивизии, в артдивизион, в 200-ю арктическую, чуть-чуть «волкам», совсем крохи в 11-й корпус (пару сетей, пять упаковок с подарками, мешок носков, что-то ещё) и десантуре адресно. Добрались ночью до ночлега – благо друзья выручили, три часа провального сна и снова в дорогу. На рассвете дождался нас наш батальон «Оскол», а потом Горловка и далее по маршруту к морям в тридевятое царство, в тридесятое государство, то есть в новые-старые области земли русской.

У нас с Мишей Вайнгольцем выработанная временем привычка – в три часа ночи подъем и за работу. Наверное, потому, что с трёх до пяти самое лучшее время для снятия часовых, вот потому и бодрствуем. Он читает мне новости со своего компа, я пишу, за окном вызвездило небо и давно закончился дождь – чуть подморозило и дорога заскользила. Зато настроение праздничное. Повидались-повстречались, пусть и накоротке, с друзьями, а ещё сколько встреч впереди!

Подарки от 30-й школы Белгорода почти все раздали, от Натальи Анатольевны Кожевниковой передали сыну и его друзьям – парень весел, энергичен и бодр. Он в десантуре и выглядит, как и подобает десантнику, хоть сейчас в бой. Передача от Белгородского Союза десантников вручена адресатам (за исключением тазов и вёдер – остались в другой машине и доставят завтра). Не удивляйтесь: именно тазов и вёдер в десантно-штурмовой батальон. К траншеям и блиндажам водопровод не проведён, а пить надо, и готовить надо, и стирать, так что без вёдер и тазов никуда в нашем солдатском быту.

Вот, пожалуй, и весь короткий отчет за первый день нашего «сафари».

Уже двадцать четвёртое декабря. Господи, ну как же мчится время! Наметили добраться до Донецка к рассвету, но он успел догнать нас в пути – медленно ехали, почти ползли. Сначала в Краснодон, потом уже дальше к морю. Ночью от души поработал художник – опушил снегом деревья и кусты вдоль обочин. Красота! Правда, на дороге накат такой, что крейсерская скорость едва переваливала за отметку в сорок километров, но даже это не спасло от неожиданного броска на встречку под колёса едва ползущей встречной иномарки. Хорошо, что реакция её водителя оказалась отменной.

Кое-как доползли до батальона, на перекрестке встретил Максим и сопроводил до базы «Оскола». Ребята обрадовались несказанно, наделили их мешком носков вязаных (30-я школа Белгорода) и коробами с какими-то вещами и запамятовал уже с чем ещё от них же; печкой от Олега Сикарева; спецсредства уже от Старшины – целый ящик (можно печку разжигать, можно использовать как зажигательное средство для беспилотника); бельё, перчатки, сапоги (от Жени Харитонова); продукты (гречка, лук, капуста), новогодние подарки от «Константы» и Олега Васильевича Абрамова (раскрываются люди в беде!). Кстати, вчера ночью передали четырнадцать печек в артдивизион, сети, сапоги, перчатки и всякую всячину, а ещё коробки с подарками от «Константы».

Да, едва не запамятовал: краски, пластилин, альбомы, конфеты, огромный ящик мандаринов, вещи, в том числе и вещи для дома престарелых и инвалидов (детки бросили родителей, сами сбежали в Киев, а заботу о них взяли на себя добрые люди и Василий Васильевич Леонов), книжки и ноты от Александра Балбекова передали руководителю Фонда помощи детям В. В. Леонову. Пока были в пути, он уже позвонил и сообщил, что повёз часть передачи в Станицу Луганскую брошенным старикам, а остальное, по возвращении, отвезёт деткам.

С нами приехал инженер-конструктор завода из Курска Денис, чтобы на месте помочь в защите бронетехники и артвооружения от дронов-камикадзе. Бывший морпех-североморец, спокойный и надёжный, с таким в огонь и в воду, не раздумывая, бросаться можно. Поработал в батальоне славно, а затем вместе со Старшиной и Светланой Владимировной Горбачёвой отправились в Горловку. Повезли они две коляски для госпиталя, что передала белгородская 30-я школа, носилки, медикаменты, подарки, а от Светланы Владимировны сумки, инструменты, коробки и что-то ещё. Передачу от Олега Сикарева для артбригады тоже повезли в Донецк.

В общем, вторые сутки работаем экспедиторами.

Ну, а мы с Мишей остались заниматься машиной – ушли от столкновения, зато поймали ямину. Теперь надо обязательно хотя бы визуально убедиться, что можно ехать дальше. Программу изменили: завтра на рассвете двинем на Херсон, поэтому техника должна работать как часики. Даст Бог – завтра гололёда не будет.

А с нами сражаются всё-таки русские.

Пулемётчик отстреливался до последнего патрона. Когда взяли опорник, то увидели траншею, заваленную не только отстрелянными гильзами, но и шприцами: колол он обезболивающее и стрелял, колол и стрелял, колол и стрелял… Ему предлагали сдаться, а он хрипел: «Русские не сдаются» и стрелял. Ранен был – прострелены обе ноги и плечо, уйти и даже уползти сначала не хотел, а потом уже и не мог, «побратимы» оставили одного, а сами ретировались. Вот он и предпочёл смерть героическую плену у орков. Но «волки» добивать его не стали – жгуты наложили, перевязали и в тыл уволокли: живи, хохляра, может, ещё и образумишься… Он всё кричал поначалу, чтобы добили, что ненавидит русню, а потом голос всё тише и тише… Он выкрикивал слова ненависти, а его те самые орки водою поили и обезболивающее вкалывали. Изменится ли что-либо в его сознании? Кто его знает, надежда теплится, но не уверен: мозги не просто промыты – выполосканы начисто.

Мою хорошую знакомую – не подругу, не приятельницу, но уважаемую давно и глубоко за жизнь необыкновенную, ранили. Кстати, за Сирию орденом награждена и ещё какими-то медалями. Говорит, что по глупости попала под автоматную очередь: везли пленного, руки не связали, а он вырвал автомат из рук конвоира и открыл огонь. Его застрелили – закономерный итог скоротечной схватки. Оказался русским – из Днепропетровской области. Русская фамилия, русское имя, языка украинского не знал, а вот вдруг русские стали ему врагами. Мир сошёл с ума? Или всегда страдал недугом?

Не всё так просто и примитивно, как подаёт наша пропаганда: нацики, боевики, какая-то ещё хрень… Теперь их приходится убивать, чтобы самим выжить. Чтобы наши дети жили. Чтобы Россия выжила. Крайность? Да, крайность, но нас вынудили. Да иначе и не выживем.

А пропаганда на Украину не ведётся. Почему? Или утилизация проще?

Как только закончился комендантский час – минута в минуту тронулись в путь. На этот раз лежал он к морю, точнее, к двум. Повезло Херсонской области – устроилась между двумя морями: с востока Азовское, с юга – Черное, а между ними Сиваш. Тот самый последний рубеж в двадцатом году прошлого века, отделивший старую Россию от новой, родившейся октябрьской ночью семнадцатого года. Остров Крым по Аксёнову. А что, два десятка лет с хвостиком и был островом. В смысле отрыва от России.

В условленном месте встречала машина военной полиции – подсуетился Генерал, прислал провожатых, так что дальше шли под прикрытием. Из Луганска выехали зимой – снег, наледь на дороге, лёгкий морозец, но ветрено, пронизывает, а за Мариуполем снег пропал, черным-черно в полях, рыжая прошлогодняя трава, посечённые посадки, всё такой же злой и пронизывающий ветер. Зато за Мелитополем ближе к Геническу трава на обочинах зазеленела – то ли новая, то ли под снегом цвет сохранила. Старшина не выдержал и, остановив машину, выскочил из кабины, припал к земле и давай щупать зелень.

– Свежая, нынешнего года, – заключил он веско и улыбнулся. – Весна, мужики, весна…

Генерал встречал радушно, с объятиями, широченной улыбкой и представлением находившихся у него в кабинете советников губернатора и министра труда: двое мужчин и женщина, совсем молодая и приветливая. С риском для жизни они спасали людей, когда ВСУ взорвали плотину Каховского водохранилища. С риском для жизни выполняют свою непосредственную работу. На фронте, пожалуй, легче хотя бы тем, что понятно, где враг, а здесь он кругом. Гражданские люди, сильные духом, ежедневно и ежечасно под прицелом. А они улыбаются, шутят, словно и войны нет никакой.

Он мало изменился, наш Генерал[42], с тех пор, как «поработали» у него в «личке» под Изюмом. Хотя чувствуется усталость во взгляде и какая-то напряженность.

Все привезённые нами подарки приказал сдать на склад для распределения между бойцами. Даже лично ему привезённое тоже отдал в «общий котёл» – такой у него принцип: все делить и ничего не оставлять себе.

Пески-Радьковские он взял с горсткой бойцов. Не генеральское дело в атаку ходить, но так уж сложилось. Уходя, укры успели взорвать три моста – ну-ка, орки, попробуйте за месяц переправы навести. Генерал попробовал и… за четверо суток три моста были восстановлены. Не просто дыры залатали – сделали крепче, чем были, и пошла тяжёлая бронетехника на правый берег Оскола.

Это был крохотный эпизод из военной жизни генерала с позывным «Дамаск», совсем не генеральской жизни, лишённой лоска и блеска, барства и чванства. Генерал, тот самый, что сам без охраны и эскорта мотался по лесным дорогам, а зачастую по бездорожью от Изюма до почти Чугуева, от Шевченково до Купянска и по лесам вдоль Оскола. О нём с уважением и восхищением рассказывали солдаты и офицеры. Он создавал опорники на танкоопасных направлениях, буквально из-под земли доставал танки и арту всех калибров, умудрялся с полусотней бойцов держать оборону в три с половиной километра по фронту, что по силам только полку. С поисковыми группами уходил за «языками», разгадывал минные ребусы вражеских диверсантов, снимая всевозможные сюрпризы ещё до приезда сапёров, спасал солдатские жизни.

Потом армию перебросили на юг, а через месяц харьковский фронт рухнул. На наших глазах: мы как раз «болтались» вдоль линии фронта и едва вырвались. Вот тогда наше непосредственное участие в войне закончилось, и мы стали обычными волонтёрами. Или почти обычными, но это уже детали.

Прозвучало однажды из уст старшего офицера главного управления Генштаба в приватной беседе относительно прорыва ВСУ под Балаклеей шестого сентября прошлого года: если бы здесь был генерал Дамаск и такие, как он, то этой бы трагедии не произошло.

Ведал ли он, что в случившемся была ещё круто замешана политика или нет, но он знал военную составляющую, знал способности нашего паркетного генералитета, точнее, неспособность к принятию оперативно-тактических решений, поэтому и был столь категоричен.

За полтора года много воды утекло, но связь не оборвалась. Лишь однажды на несколько часов заскочили к нему на КП в донецких степях, передали «пикап», на который тут же установили «корнет» и отправили в бой. В тот же день «тачанка» превратила в хлам укроповские танк и БТР. Подтверждение – съёмки с беспилотников от пуска ракеты до взрыва.

Короткая встреча была, скомканная, и поговорить-то толком не успели, а о многом хотелось…

С октября этого года трижды пытались прорваться к Генералу, и трижды нас останавливали всякие неурядицы то с нашей «газелью» – почти аналог фронтовой полуторки, то пристальное и досадное внимание укроповских беспилотников, то ещё какие-то случаи и случайности. И наконец-то мы у него.

Он нетипичный генерал. В силу именно своей нетипичности, а по сути строптивости и зачастую излишней прямоты, честности и порядочности трудно шёл к генеральским звёздам – без поддержки, кумовства и сватовства. Тернист карьерный путь, причём не за допущенные просчёты и нерадивость, а из-за элементарной зависти коллег и начальства (самое последнее дело завидовать подчинённому!), нашей вечной спутницы, печали о благополучии ближнего… Вообще-то зависть на войне – сродни предательству, к тому же грех библейский.

Мы не виделись почти год. Я успел написать несколько книг и снять несколько короткометражек, опубликовать очерки о бойцах и командирах 35-й армии, где он служил, а Мишаня Вайнгольц сделал клип на песню «Генерал», используя кадры с ним.

Он успел побывать в другой армии, дать путёвку в жизнь своим ноу-хау: пикапам с ПТУР и АГС в кузовах, которые снайперски били бронетехнику врага и крушили опорники. Кто бы что ни говорил, кто бы ни перетягивал одеяло на себя, но это именно он первым решил установить в кузове пикапа ПТУР – эдакий российский вариант сирийских «тачанок». Увы, в армии пикапов не было, во всяком случае за два года не видел, кроме как поставленных волонтёрами. Наверное, потому, что удовольствие это дорогое, да к тому же считали, что единоборства легковушки, даже с ПТУРом в кузове, с танком или бэтээром в корне невозможно. И лишь потом пришло понимание правоты Генерала, только авторство, увы, присвоил другой генерал, должностью повыше. Дамаск только хмыкнул: ну и хрен с ним, с авторством, главное, чтобы пикапы в армию стали поступать не под генеральские задницы, а для «тачанок», чтобы стали полноправной боевой единицей, как танки или БМП/БТР.

Он постоянно был в поиске: новые приёмы применения беспилотников, новые приёмы защиты связи и много чего ещё нового, новаторского, о чём говорить ещё не время и не место. Но зачастую верх брала рутина, догматизм и даже дурь несусветная выскочек с лампасами. Он по-прежнему энергичен, предельно лаконичен и логичен, харизматичен, с ярким и образным языком и тонким юмором. Он так и остался нетипичным генералом с нестандартным подходом ко всему тому, что входит в круг его обязанностей, и даже больше потому, что он масштабен, а нынешняя «кольчужка» мала.

Редко кто из волонтёров скажет доброе слово о военной полиции: замытарят своими проверками на блокпостах, замучают придирками военных водителей, затиранят вопросами, порой до идиотизма абсурдными. Сам был свидетелем, когда грязный по уши солдатик с порванным в трёх местах пулемётной очередью чехлом броника торопился на артсклад – дивизион ждал снаряды – и был остановлен взмахом жезла на блокпосту. И началось: откуда, куда, зачем и почему. Тут даже мы не выдержали, когда вэпэшник тупо и глупо вопросил, почему разбита фара, не заменена лампочка и разорвано крыло. Для дурака было понятно, что боец чудом вырвался из смертного ада, что фара расстреляна и осколками искромсано крыло, но только не для этого стража дороги, поразившего своим дуболомством.

Но это то, что на виду, а громадная часть решаемых вопросов остаётся вне поля зрения «дорожного обывателя». О военной комендатуре вообще и коменданте в частности штрихами набросал эскизный портрет Владимир Богомолов в «Моменте истины»: зануды с красными повязками и весьма недалёкие скучные в своей рутинности офицеры. А порой и того хлеще изобразят…

Несколько суток, проведённых в подразделении у военного коменданта, буквально перевернули сознание. Организация движения, блокпосты, проверка и контроль, борьба с диверсантами, организация защиты объектов от разведывательно-ударных беспилотников, создание эшелонированной системы ПВО – это только малая толика обязанностей. А ещё силовое обеспечение работы контрразведки и спецслужб, дознание, задержания, конвоирование, патрулирование. Контроль за размещением подразделений, организация их обеспечения, требования соблюдения режима секретности – это тоже работа военного коменданта.

Вопросы оперативной обстановки, обеспечение людей беспрепятственным проездом, доставка продуктов населению, охрана объектов и всё, что обеспечивает и облегчает жизнь на освобождённых землях – и это в обязанности коменданта.

Достаточно сказать, что атака двадцати двух ударных беспилотников ВСУ, начатая в 20 часов 47 минут, завершилась через час «приземлением» последнего. Они шли с интервалами и в несколько эшелонов по высоте, но Генерал так организовал систему защиты, что к базе дошёл только один, чтобы здесь найти свою смерть.

В наш приезд взяли двух диверсантов. Проехали беспрепятственно две республики и область – почитай два десятка блокпостов, а вот на бойцах Генерала споткнулись. Это было закономерно: на блокпостах натасканные волкодавы, органичное сочетание психологии и нюха сыщика и хватки спецназовца. Не случайно у него одна половина – профессиональные военные полицейские, а вторая половина – выходцы из спецназа ВДВ, ГРУ, морской пехоты и всяких прочих «спецур».

Как они умудрились распознать в этих двоих с обмотанными бинтами головами и в больничных халатах диверсантов из восьмого Хмельницкого полка спецназа ВСУ – одному Господу известно. Сработал психологический сканер и дальше по Станиславскому: не верю! Не помогли ни скорая, ни три сопровождающих крымских медика, ни уверенность в легенде. Смогли пройти все блокпосты от Луганска до Геническа, а тут «облом»!

У него служат только те, кто уже сполна хлебнул фронта, познал вкус войны, крови, потерь. Сержант с позывным «Зомби» делится мечтой: вот вернусь живым домой и первым делом высплюсь. За год спал не больше трёх-четырех часов сутки. Теперь понятно, почему он Зомби: у него кроличьи глаза от недосыпа и кожа на лице словно пергамент.

Генерал приветствует «семейственность»: вместе служат отец и сын, два брата, дядя и племянник, а ещё земляки. Убеждён, что так дисциплина крепче – стыдно перед родными и соседями трусить или служить спустя рукава. Психология – штука тонкая, а сдобренная опытом, конечно же, уже наука. Так что Генерал, почитай, родоначальник целой отрасли психологии – семейно-земляческой.

В соседнем с нами кубрике жили разведчики. Рослые, жилистые, передвигались почти всегда только бегом и бесшумно, по нескольку раз в день работали на боксёрских грушах и мешках. Но это привычно – специфика службы требовала быть в постоянной форме. А вот что привлекло, так это крохотная иконка над входом и нательный крестик у каждого. Не поэтому ли за всё время у них не было потерь? Хотя на задание уходят без «брони», на головах банданы, карманы «разгрузки» набиты магазинами, гранатами и всем необходимым в поиске и бою. Берсерки нынешней войны.

Три ракеты Storm Shadow[43] ударили по автомобильному мосту в районе Чонгара, прекратив стратегическое сообщение между Херсонской областью и Республикой Крым. Крымский мост огромный поток машин «переварить» просто не мог, и Киев взвыл от радости: наконец-то полуостров задохнётся в изоляции.

Комиссия определила: на ремонт моста потребуется сорок пять суток. Задача комендатуры – обеспечить круглосуточный режим работы и безопасность, в том числе противодиверсионную и противовоздушную. Не успели приступить к работе, как вновь нанесён удар теми же британскими ракетами по железной дороге в районе станции Сиваш. Не замедлил себя ждать и мост в районе Геническа – и он тоже стал целью: укры «раздёргивали» силы, надеясь на коллапс логистики.

Другой на месте Генерала, может быть, и растерялся бы: что же делать, когда ни средств, ни сил, ни финансов у военного коменданта нет. Даже личный состав и тот расписан по блокпостам. Да и не его это дело мосты строить да вместо ПВО оберегать их. Но он привык работать двадцать пять часов в сутки без права на сомнение выполнения задачи и результата в намеченные сроки. Выполнение до суток, до часов, до минут. Он рассчитал всё: силы, средства, время и определил: на восстановление железнодорожного пути нужна неделя, на мосты – по сорок пять суток на каждый.

Генерал ничего не обещал – он стиснул зубы и приступил к делу. Силы прежние, а задачи увеличились. Как всегда, подошёл системно: постановка задачи, планирование, расчёт сил, средств, затрат времени, ресурсы, сроки, контроль исполнения. Уже через полчаса после решения штаба оперативная группа военной комендатуры совместно с подразделением железнодорожных войск приступила к работе. Двое суток спустя железнодорожные составы пошли в Крым. Не через неделю, не через пять дней – через двое суток!

К восстановлению движения через рукава Сивашского залива приступили одновременно с восстановлением мостов. На дамбе глыбой возвышался Генерал, сильный и уверенный, к которому подбегали, докладывали, вскидывали ладонь к козырьку кепи и мчались выполнять приказы. Без привычной расхлябанности и суеты, крика и мата, столь свойственной гражданским, шла работа военных. И даже гражданские, подходя к нему, невольно подтягивались и чуть ли не на строевой шаг переходили, а рука сама тянулась к виску. Его внешняя невозмутимость, спокойствие, чёткие и резкие команды были гарантом силы и убеждённости в способности выполнения поставленной задачи в срок.

Уже через сорок минут после отданного им распоряжения по наведённым понтонам по обеим сторонам разрушенного моста пошли первые машины, а потом воинские колонны, грузы и спецтехника. Военная автоинспекция регулировала движение, военная полиция тщательно прочесала окрестности и организовала контроль – визуальный, патрульный, агентурный. Оперативное совещание напоминало военный совет: чёткий и лаконичный доклад, короткое обсуждение, вывод, план выполнения работ поэтапно и чуть ли не по минутам, утверждение «дорожной карты», исполнение, контроль.

Никто не видел, когда Генерал не просто спал, а даже отдыхал: день и ночь, сутки напролёт он консолидировал рабочих дорожно-строительных и мостостроительных организаций под жёстким контролем оперативной группы военной комендатуры, корректировал план работ, находил и буквально из-под земли доставал и доставлял на объекты швеллеры продольные, контролировал снятие асфальтового покрытия, армирование, бетонирование, вновь асфальтовое покрытие. И это только толика сделанного, причём сделанного по технологии с превышением расчётной прочности.

Мы со Старшиной и Мишей ходили по этим мостам, не находя даже следов ремонта, спускались вниз, чуть ли не ощупывали их – даром что на зуб не пробовали, и дивились: как можно было в десять (!) суток фактически построить новый мост. Мост в две полосы, выдерживающий нагрузку в десятки тонн – тралы с танками проходили в один присест. И это вместо сорока пяти суток, отпущенных на каждый объект!

У нас глаз не замылен, взгляд со стороны всегда снайперский, всё лишнее отсеивает на раз, потому сразу видели не просто уважение, прорывавшееся со стороны чинов администрации разных рангов, но и, без прикрас, беспрекословное повиновение.

Да простит меня Генерал, но это не славословие – это реальный взгляд умудрённых жизнью скептиков. Не хочется, ой как не хочется, чтобы написанное о нём пошло ему во вред – завистников у него хватает. И всё же рассказать о настоящем военном и настоящем Генерале, для которого главное не карьера, а служение Отечеству, просто необходимо. Пройдут месяцы или годы, станет забываться эта не совсем обычная война, и будут герои, никогда не совершавшие никаких подвигов, и будут непричастные, но награждённые за несовершённое и не сделанное.

А будут такие вот Дамаски, на себе вытащившие армию из той трясины, в которую загнали паркетчики, во славу русского оружия и России одерживавшие победы большие и малые там, где их априори не должно быть, но они были благодаря их таланту! Это они, оставшиеся в тени, не обласканные вниманием ни власти, ни СМИ, заставят весь мир поверить в несокрушимость русского духа.

У него принцип личной ответственности за порученное дело. Если тебя наделили полномочиями, если тебе доверили, то служи не за страх, а за совесть. Так он и живёт, так он и служит Отечеству, как бы пафосно это ни звучало.

Робеспьер как-то сказал: «Ещё не наступило время, когда порядочные люди могут безнаказанно служить Родине». Наверное, время Генерала ещё не настало, но его с однажды выбранного пути свернуть никому не по силам. Таков он, неудобный генерал-майор с позывным Дамаск, военный комендант вновь присоединенной к Государству Российскому области.

У нас подъём до рассвета – в четыре сорок утра, без пятнадцати шесть – завтрак и выезд. Отбой около полуночи, когда сон клинчует и нокаутом сбивает с ног. Генерал уже на ногах и когда мы встаём, и когда ложимся. Когда спит? Как выдерживает? Не знаю, но это непостижимо. А когда спят те, кому он докладывает?

Мы уходили из его кабинета около полуночи, пожелав спокойной ночи, когда раздался звонок, громкий и резкий: звонил командующий. Разговор мы не слышали: не для посторонних ушей то, о чём говорят генералы. На рассвете за четверть часа до нашего отъезда вновь позвонил командующий. Слов было не разобрать, лишь гудел за дверью мощный бас Дамаска. Они семижильные, эти генералы, они не карьерные, они служат Державе не за страх, а за совесть.

На территории базы пользоваться телефонами нельзя. Для непонятливых – щит у входа с прибитыми мобильниками. На совесть прибитыми, гвоздём-двухсоткой, а выше выписка из приказа о запрете. Ну прямо бальзам на душе: на мобильник не прилетит какой-нибудь дрон-«камикадзе», можно быть спокойным. Хотелось запечатлеть для истории, но Генерал не позволил: ещё какой-нибудь блюститель цивильного права взвоет о нарушении и разведёт нытьё либеральное.

Сегодня возвращаемся засветло: Генерал едет на дальние блокпосты вручать новогодние подарки. В «комплектации» и привезённое лично ему – передал в «общий котёл». У него принцип: всё для бойцов, ничего себе не оставлять. Принцип, конечно, это хорошо, стирает он грань между старшими и младшими, сближает, подразделение в одну семью цементирует. Причём эдакую старорусскую, с непременным хозяином и беспрекословным подчинением ему детей неразумных. И всё равно осадочек остаётся: а вдруг подарки не понравились, потому и раздарены? Хотя нет, он действительно так живёт.

Обычно мотается по округе он сам, но на этот раз сопровождает машина охраны – гостей надо беречь. Мчимся с немыслимой скоростью, точнее, летим на бреющем. На блокпостах «змейку» из блоков проходим с глубочайшим креном, не снижая скорости, и мысленно твержу «Спаси и сохрани». Миша невозмутим – ну прямо сфинкс, а Старшина ехидно хихикает: зрелище для него благостное – обмирающий от страха коллега. Ну ничего, проходимец, ещё сочтёмся.

Блокпост – маленькая крепость. Гарнизон небольшой, но все фронтовики, внешне суровы, немногословны, хоть мы и не одни приехали, с Генералом всё-таки, а взгляды щупающие и запоминающие. Резервная смена выстроилась, Генерал поздравил с наступающим Новым годом, каждому пожал руку и произнёс несколько добрых слов – каждому, не повторяясь, в душу проникающие. Миша снимал видео, я щёлкал фотоаппаратом, Старшина поддакивал Генералу и выпячивал грудь. Он ещё не ведал, что через минуту на его форменку будет прикреплена медаль. Символично – в двух шагах от фронта десантник генерал-майор Дамаск награждает десантника старшину разведроты советских ВДВ Виктора Носова десантной медалью «Генерал армии Д. С. Сухоруков». Витя не прослезился – суров мужик, ничего не скажешь, но всё-таки расчувствовался. К тому же даже не сразу понял, что речь идёт о нём, когда Генерал зачитывал приказ.

Медаль по возвращении обмыли – ну нельзя же нарушать традиции! Правда обмывали крепким чаем – таков нами же установленный сухой закон.

Сейчас Генерал был эдаким добрым Дедом Морозом. За внешней суровостью – забота о каждом, потому и неудивительна любовь к нему солдат и офицеров, которые неслучайно называли его батей, а это высшая награда подчиненных.

И ещё раз о военной полиции.

Скорая помощь вышла из Луганска, миновала благополучно все посты ДНР и Запорожской области и была остановлена и досмотрена лишь военными полицейскими Генерала. Везде была «зеленая улица»: ну кому придёт в голову останавливать её, а вот бойцам военной полиции Дамаска пришло. Оказалось, трое крымчан вывозили двоих диверсантов из Луганска. Дальше маршрут пролегал через Донецк в Крым, затем в Краснодарский край и далее в Турцию, чтобы уже оттуда добраться им в Киев. Не удалось.

При допросе держали себя уверенно, сожалели, что не успели выхватить оружие и гранаты – столь неожиданно и внезапно на кистях рук сомкнулись «браслеты». Недоумение не проходит: ну как же их раскусили? Казалось бы, всё просчитали, всё продумали до мелочей, а тут какие-то солдаты? Знали бы, что солдаты не простые, фронтом меченные, а это уже как гончие с верховым чутьём.

С задержавшими их военными полицейскими поговорить не удалось: были на задании. На мой вопрос Генерал улыбнулся уголками губ: профи, просчитали и прокачали на мелочах. Только за полгода почти полторы сотни выявленных и задержанных «спящих». А сколько их ещё таится по городам и весям?

На блокпостах при возвращении домой мы уже спокойно и без обиды реагировали на остановки и проверки – работа у них такая. Сутки напролёт, в любую погоду, порой до нитки промокшие – не укрыться от проливного дождя и сменить хотя бы бушлат и переобуться, порой в задубевшей на морозе одежде или под палящим солнцем – они безропотно несут свою службу. Военная полиция, мало чем отличающаяся от полиции территориальной, разве что спецификой, а так функции почти одни и те же: обеспечение режима в прифронтовой зоне, общественного порядка в городах и посёлках, дознание, задержание, конвоирование, проведение операций по прочесыванию местности, выявление диверсионных групп и агентуры и всего того, что делают территориалы.

Два слова о специфике Херсонской области. Обстановка сложная – верить особо никому нельзя. Сразу же после обретения «нэзалэжнисти» все три десятка лет разбавляли местных западенцами. Сначала вычистили все уровни власти, начиная с глав сельских администраций и далее по иерархии, зачистили все силовые структуры, суды, прокуратуру, систему образования и культуру.

Все, кто высказывался с симпатией о России, как-то поддерживал её, не только оказывались вне структур власти, но зачастую просто исчезали. Бесследно. Навсегда. Работали социальные программы, в лизинг выдавались машины с отсрочкой платежа на десять лет, беспроцентные кредиты на жильё и землю с погашением через двадцать лет. Теперь корчевать и корчевать, нужна специальная система глубокой фильтрации и, конечно же, люстрации, только вряд ли на это пойдут. А ну как Запад, этот хранитель демократии, взвоет и начнёт ярлыки клеить? Это же так страшно…

На въезде в Геническ стела со стёсанным словом «Россия». Украина и Грузия остались, а вот Россия – нет. Это не просто следы нэзалэжнисти – это проявление ненависти. Необъяснимой, пещерной, генетической. Тогда, в девяностых, сразу же хлынули в причерноморские городки и посёлки агрессивно насаждавшиеся украинская литература, культура, история. Происходило замещение русских и всего русского на придуманные в националистическом угаре.

Можно убрать из школ украинские учебники с придуманной историей, но выковырять украинский бред из сознания этих людей – ой как будет трудно. Он у них природный, вековой, от генетического холуйства идёт…

Генерал берёт души местных хохлов организованным порядком, вежливостью, внутренней культурой. На блокпостах его бойцы предельно корректны, а это уже лицо России.

Для Генерала и его гвардии увертюру играл беспилотник. Без согласия и даже намёка на разрешение. Ударно-разведывательный укроповский, проходящий по разряду БПЛА самолётного типа. Работает с высоты до шести тысяч метров – оптика прекрасная, видит, гад, всё, что не нужно. Приземлить может только ПВО, но на этот раз он стелился над морем и ЗРК[44] был не по зубам – сигнал отражался от поверхности воды и искажался.

Генерал такого навязчивого сервиса не терпел. Он его пресекал напрочь и на корню. Вообще-то появление «хищника» было не просто наглостью – это был дерзкий вызов. Но укры не знали Генерала – ещё в советском десанте прошёл школу Гайжюнай, о котором молва твердила: Господь создал Рай, а дьявол – Гайжюнай. А эта десантная учебка была ещё той кузницей характера.

Генерал не приказывал и не просил, а, не повышая голоса, просто и буднично произнёс:

– Надо сбить, ребята. Только оптику и платы памяти сохраните.

Сказал, словно предложил принести ножовку, чтобы спилить ветку на старой акации. Или лобзиком вырезать из фанерки замысловатую фигурку. Буднично, как бы между прочим, но так веско, что сомнений не оставалось: эти расшибутся в лепёшку, но приземлят чёртову «птицу».

У «ребят» вооружение самое что ни на есть пэвэошное: трёхлинейка с оптикой почти четырёхкратного увеличения и ДШК[45], извлеченный из бандеровского схрона и поставленный на вооружение. Они сработали в паре синхронно – Макс на старом ДШК и Сова на советской снайперской трёхлинеечке. Короткая, в три патрона, пулемётная очередь поглотила сухой и хлёсткий выстрел трехлинейки. Потом осмотрели и не поверили: 7,62-мм пуля вошла точно в движок, три 12,7-мм пули ДШК по касательной прошли по головной части – кучность фантастическая! Чья была кода – последний аккорд – выяснить не удалось, но скорее всего Совы: очередь «играла увертюру» на долю секунды дольше.

Беспилотник распластался в сотне метров от кромки прибоя – беспомощный и уже безопасный. Отсоединили оптику и платы, головную часть, а остальное отнесли на базу, где и стал этот «хищник» супостата добычей нашего папарацци Миши Вайнгольца.

Генерал выделил машину с водителем на целый день. Машина военной полиции, да ещё с сержантом – это пропуск и пароль через все блокпосты до самого передка. Мы колесили вдоль Чёрного моря по разбитым вдрызг дорогам и с интересом слушали Алексея – нашего водителя и гида-телохранителя. Говорил он ярко и образно – ну просто прирождённый конферансье, успевал выхватить в тусклом свете фар колдобины и уйти от удара на вираже, не снижая скорости. Говорливость объясняется просто: заснуть за рулём опасается, потому как четвёртые сутки на ногах без отдыха и сон урывками «на кулаке».

Он чем-то отдалённо напоминает Брюса Уиллиса: крепко сбитый с уверенным разворотом плеч, спина прямая, голова шаром и до блеска выбрита. Пятнадцать лет в военной полиции за минусом года с февраля прошлого года – воевал в штурмовой бригаде. После ранения вновь в ВП. Жена достала бесконечными ссорами, и он отпустил её на вольные хлеба, оставшись с двумя мальчишками и мамой. Точнее, оставил теперь уже бывшей жёнушке квартиру и всё нажитое, а сам с двумя мальчишками ушёл к матушке. Сыновья сами с ним пошли, не по суду. Жена потом не раз просила сойтись, но Алексей упрямый, своенравный, кремень парень. Одним словом – донской казак.

Каждые три месяца отпускают на несколько суток домой – от Геническа до волгоградского Камышина рукой подать – засветло доезжает. В пацанах своих души не чает, весь отпуск с ними проводит.

Не сдержался, решил поумничать, сказав ему между прочим, что если жена в чём-то и провинилась, то надо простить: мы же, мужчины, для того и созданы Господом, чтобы сделать женщину счастливой. Короче, назвал его эгоистом конченым и себялюбцем. Удивительно, но он согласился, лишь резюмировав: «Гордыня мешает».

Советы давать легко, а самому следовать им по жизни не получается…

Ведёт он машину играючи, двумя пальцами руль держит и как только дорогу ловит без ям и колдобин – уму непостижимо! «Змейку» блокпостов проходим в одно касание, едва не чиркая бортами о бетонные блоки. Конечно, он лихач и рисуется перед нами, но водитель всё равно классный. Там, где заросли лесопосадок вплотную подступают к дороге, сбрасывает предохранитель на «калашникове» неуловимым движением, но так, чтобы мы не заметили: не хочет гостей пугать. Не ведает, что нас испугать – занятие бесперспективное. Это всё равно, что небо красить. Как только деревья и кустарники расступаются, открывая степь – флажок предохранителя щелчком возвращается в прежнее положение: всё, опасность миновала.

Подумалось: почти за два года войны встретились люди с разными судьбами, но в чём-то одинаковыми: у многих жизнь не устроилась. У одних семьи только сцементировались общей бедой и разлукой, а у других расползлись по непрочно сшитым швам. Почему так? Кого винить?

Вообще-то, война попробовала на излом многие семьи, и не все выдержали испытания. О причинах, в общем-то, не говорят, да я особо не выпытывал: у них своя правда. Что характерно: никто из мужиков подруг своих не винил, в крайнем случае отмалчивались либо переводили разговор на другое. Алексей вообще коротко подвёл черту: бачили очи шо купувалы, не хрен бабу винить. Сам виноват, что на стерве женился, да ещё деток нарожал. Распустил бабу, дал ей волю – вот теперь на себя пеняй.

Короче, Алексей – ещё тот феодал недобитый, такой и в пояс верности свою благоверную закуёт, с него станется. А жена просто хотела счастья, чтобы муж всегда был рядышком.

Пока мы знакомились с причерноморскими достопримечательностями – эдакий туризм поневоле, оставшиеся в Луганске Хохол и Денис доделывали то, что мы не успели. Денис в дивизионе осмотрел-ощупал все стволы, замерил, разметил и определил оптимальные размеры защиты от дронов. Более того, придумал дополнительную защиту от сбрасываемых боеприпасов, которой пока ещё нет в войсках. Денис инженер-конструктор в бывшем почтовом ящике, взял отпуск за свой счёт, чтобы самому сделать все расчёты.

А ведь ещё в самом начале операции говорил, чтобы взяли опыт сирийский: решетки наваривать по периметру для рассечения кумулятивной струи в случае попадания. А между решеткой или, на худой конец сеткой, выкладывать керамику какую-нибудь. Отмахивались: какая решётка, когда война не сегодня-завтра закончится. Только вот уже два года всё никак не закончится и конца не видать…

Хохол в этот день развозил оставшуюся гуманитарку – десантникам, в госпиталь, в интернат, а заодно решал свои профсоюзно-партийные вопросы.

На следующий день приехали монахи из Оптиной пустыни, просили помощи в доставке привезённого. Фотографироваться отказались – сослались, что не приветствуется сие отцами. Помогают от всего братского сердца, а если на фото запечатлевать, то вроде как и неискренность присутствует, корысть какая-то. Занятные они: один высокий, худой, строг, как и подобает согласно сану – ну вылитый Дон Кихот, а второй точно Санчо Панса – кругленький шарик, весёлый, щебечет и без конца трёхперстием осеняет.

Что в коробах и упаковках, не рассказывали – благословения не было. Сказали только, что вещи нужные, но боль не причиняющие, а, наоборот, души и тело исцеляющие. Миша коротко резюмировал: иконки, молитвенники, свечи, продукты. Хохол и Денис вызвались помочь: душевные они люди!

Мы сидели в кабинете Генерала – советники губернатора и Алла Юрьевна Бархатнова – министр труда и социальной политики Херсонской области. Двое мужчин и миловидная женщина. Прямо из Русской весны они шагнули в зону высокого риска для жизни.

Говорили накоротке, отложили разговор на следующий день, да только встретиться не пришлось – обоюдная занятость не располагала к встрече, а тем более к праздности.

А тогда, вечером, Алла Юрьевна всё больше говорила о людях, об эвакуации их из зоны затопления. Как брела по колено в воде, проверяя каждый дом и помогая людям забраться в кузов впереди идущего КамАЗа – эдакий глиссер, рассекающий волну. А вода всё прибывала и прибывала, и уже не по колено она шла, а по пояс в воде, потом по грудь… Каждый час уровень воды поднимался на полметра, и они порой просто забрасывали людей в кузов…

Советники всё больше молчали, лишь Михаил Владимирович Курков искоса поглядывал испытывающе карими, с хитринкой, глазами, словно проверял, да иногда улыбка мелькала в уголках губ.

За ними охотятся киевские нацисты, им вслед шипят всякие «ждуны», а они работают. Бархатнова отшучивается: не по зубам мы им. Они страха нашего ждут, а мы идём вперёд, стиснув зубы, как ледокол, ломающий и раздвигающий лёд. И люди видят, что мы не боимся, и начинают верить нам: значит, за нами сила, за нами правда. Ну, а как иначе? За нами ведь Россия!

Меньше двух часов добирались в Скадовск из Геническа. Вчера и советники, и министр в один голос твердили: дорога скверная, так что часа за три в один конец не управитесь. Слава богу, что наш Алексей не слышал этого, а то вообще за час домчал бы нас.

В Скадовске ждал нас Серёжа Суглобов. Бывший беркутовец, стоял на Майдане до самого конца. А когда предали – вместе с сумским «Беркутом» прорывался домой. Их забрасывали бутылками с зажигательной смесью, кололи пиками, крючьями вырывали из рядов и топтали поверженных на брусчатке, давили машинами. Он получил ожог бронхов и кровь шла горлом.

Сумы встретили ненавистью. Тогда их предали дважды: власть и родной город. Нет, даже трижды: у некоторых жены, родственники и друзья отвернулись. Они впятером ушли из отряда в Россию, мыкали горе, безденежье, двое ушли в московский ОМОН, а он с друзьями перебрался в Крым, служили в крымском ОМОНе – Артём Соловей, Саша Боков и Сергей Суглобов. По состоянию здоровья его комиссовали, жил-выживал, а тут СВО. Ушёл на войну добровольцем, теперь договорились пересечься в Скадовске.

Я всегда удивлялся их силе духовной. Их терпеливости. Их способности выживать. И никогда ни на что не жаловаться. В Крыму однажды у них на троих здоровых мужиков остались карамелька и всего несколько медяков, на которые купили две сосиски. Голодные спазмы до тошноты. Безнадёга и безысходность, хоть стреляйся. Разделили поровну сосиски и карамельку, съели, улыбнулись – не сдаваться, парни! И не сдались! А потом жизнь наладилась.

Артем и Саша брали Херсон, потом были на острие удара, но осенью полководцы отвели армию и поставили по Днепру. Казалось бы, началась рутинная солдатская работа, но только не для них. Ходили по тылам, брали «языков», устраивали засады. Сейчас вернулись домой. Домой – это условно: живут по-прежнему в общаге, у Саши уж второй ребёнок родился, у Артёма тоже с наследниками всё нормально. Живы остались – и ладно!

Серёжа встретил с широченной улыбкой и распахнутыми объятиями. Атлет! Красавец! Бабы млеют от одного только вида! Жаль, что далеко забрался, не сподручно ездить к нему, а надо бы и продукты привезти, и кое-что из формы. Час пролетел в одно мгновение, и, прощаясь, поймал себя на мысли, что комок в горле дыхание перехватывает. Привязался я к этим чистым и мужественным ребятам, дети совсем, в сыновья годятся, хотя какие дети – скоро сами дедами станут. Но для меня всё равно мальчишки.

Всё хочу написать о них книгу, откладываю на потом, а время бежит и могу не успеть. Нет, обязательно напишу, вот только освобожусь немного. Они – олицетворение жизни, настоящей, так что не рассказать о них – великий грех.

На базе, где нас разместил Генерал, жизнь замирает с наступлением сумерек. Темень густая, вязкая и окутывает внезапно – юг всё-таки. Фонариком дорогу подсвечивать нельзя, так что передвигаемся на ощупь. Вход в здание задрапирован светонепроницаемым тентом и получился тамбур.

Машину прячем под навесом, сверху накрытым маскировочной сетью. Днём проверяли, поднимая беспилотник: ни черта не различить, сливается с травой да кустарниками. Ну, а навес для того, чтобы остывающий двигатель не засёк тепловизор с беспилотника.

Нам несказанно повезло: луна полная и яркая, заливает округу неоном. Хотя нет, не повезло: Генерал запретил ходить по дорожкам и тропинкам, дабы не маячить под тепловизором возможного беспилотника, коих тут полчища, и приходится пробираться вдоль корпусов, вжимаясь в стены.

Память воспроизводит до мельчайших деталей окружающую обстановку. Двадцать семь шагов от стоянки нашей машины до калитки и сорок прямо в сторону моря до навеса, под которым притаился наблюдатель. С виду обычный боец, но кроме автомата и ночника у него трёхлинейка со снайперским прицелом и самодельной «банкой»[46]. Сто пятьдесят шагов вправо от него – пулемётчик с ДШК. А вот дальше не проходили – табу. Наш маршрут строго очерчен: стоянка, штабной корпус, спальный. Это ещё днём обозначил комендант с показным равнодушием и пронизывающим взглядом.

В штабе в коридоре разложены газеты и брошюры с историей бандеровщины – ведомство замполита, точнее заместителя командира по воспитательной работе с личным составом. Он высок, слегка полноват и… с одним глазом, что не мешает ему видеть буквально всё. А ещё мы для него сродни назойливым мухам и его неприязнь плохо скрыта за внешним равнодушием. Не знаю, чем мы ему досадили, но он сразу же выстроил стену отчуждения. Даже нашу пустяковую просьбу найти несколько свободных экземпляров этих брошюр он напрочь проигнорировал, посмотрев сквозь нас. Может, журналисты достали, может, по службе что-то не сложилось, но мы были явно лишними и во всем чувствовалось его желание прихлопнуть нас своей лапищей как назойливых мух.

Кстати, для начштаба мы тоже были пятым колесом в телеге, и он, демонстративно задернув карту на стене банальными ситцевыми шторочками, сел за стол и сложил перед собою руки. Нам, кстати, присесть не предложил, демонстрируя пожелание поскорее покинуть его кабинет. Был он худощав и моложав, под полтинник, со стальным холодным взглядом. Не серых глаз, а именно со стальным отливом и будто окаменевшим безэмоциональным лицом.

Начальник разведки был, напротив, приветлив и улыбчив, балагурил, сыпал шуточками, не давая вставить вопрос, а потом мельком бросил взгляд на часы и заторопился: дела, дела, работа, работа. А вот вечерком посидим, погутарим… В общем, отшил классически да так, что нам стало неловко за отнятое у него время. А вот вечер на нас тратить он и не собирался вовсе: хитёр, но на то он и разведчик.

В общем, в штабе Генерала ни информации, ни портретов психологических собрать нам так и не удалось. Бойцы были более разговорчивы, но с оглядкой: как бы лишнего не сболтнуть. О службе почти ни слова, разве что в данный конкретный момент увидели, но тут уж что скрывать, коли она у нас на виду оказалась.

Обратили внимание на подтянутость бойцов, четкость выполнения команд и… десантные тельняшки, выглядывающие в разрезе ворота. Причём как у офицеров, так и у сержантского и рядового состава. Оказалось, что Генерал принимал на службу только десантуру, ребят из спецухи и военной полиции. Одних любил и ценил за удаль, других за остроту мысли и умение молниеносно принимать решения, третьих за въевшуюся годами привычку нести службу строго по уставу, за въедливость и наблюдательность. А ещё все они были психологами от Бога!

Мы вернулись в Белгород тридцатого декабря. Вернулись с войны на… войну. Кто думал, что именно в этот день горе накроет город. Что десятки человек – женщин и мужчин, детей и стариков погибнут. Что кровь зальёт тротуары и дорожный асфальт в самом центре. Что осколки будут косить направо и налево и в этот день война соберёт кровавую жатву.

Почти три тысячи километров, порой по обледенелой дороге и даже бездорожью. Почти треть тонны сожжённого бензина. О сделанном, виденном, пережитом, о наших воинах – мужественных и действительно святых расскажу чуть позже. Были встречи, была откровенность, были ночи осмысления и осознания, были ответы на многие вопросы.

Нередко спрашивают: когда закончится война? Та самая, задрапированная под аббревиатуру СВО. Банальный и даже глупый вопрос. И всё же когда? Когда?! Ну, когда же?!! Подсознательно имеют в виду возвращение домой мужей, отцов, сыновей. Но армия – это только средство достижения целей и задач, поставленных политиками. Они же начинают войны, и они же их заканчивают. Иногда, когда исчерпаны силы и средства. Иногда в силу неведомых обывателю и даже историкам обстоятельств. Но порой по прихоти заигравшихся политиков, словно перед ними шахматная доска и партию можно довести до миттельшпиля.

До боли душевной желаю скорейшего завершения СВО, потому и спрашивал у всех, с кем встречался: когда закончится война? Спрашивал у офицеров, генералов, чиновников, политиков. Дурацкий вопрос хотя бы в силу того, что задан не по адресу. А по адресу его ведь не задашь…

Ответ Генерала поразил лаконичностью, глубиной и… простотой. Улыбка исчезла, взгляд стал неожиданно тяжёлым и с какой-то затаённой усталостью, пальцы сомкнулись в замок.

– Закончится тогда, когда врать перестанем. О состоянии врага, о победах мнимых и настоящих, о проблемах или их отсутствии. Врут из страха потерять свое нагретое место. Врут из-за боязни ответственности и наказания. Врут потому, что ложь стала привычным алгоритмом жизни.

А ведь действительно врём. Ложь так и льётся с экрана «телеящика». Зачем? Да какой бы горькой ни была правда, но она нужнее всякой сладкой лжи. Нам твердят, что деидеологизация общества определена Конституцией и надо возвращать идеологию в нашу повседневность. А разве для жизни по совести необходимы идеологические институты? Необходимы структуры управления сознанием? Увы, но ложь возведена в ранг средства управления процессами. Даже точнее – средства управления людьми, приведение их в покорность. Попробуешь прорвать плотную завесу лжи – сотрут в порошок. Врут на фронте. Врут в тылу. Врут и фантазируют напропалую так называемые военные эксперты и аналитики, хотя пропаганда всегда была искусством вранья.

И всё же СВО заканчивать рано хотя бы потому, что лживые маски только приоткрывают гнусные рожи затаившихся врагов. Два года они трусливо молчали, два года они только подвывали и скулили, исподволь пакостя. Теперь возопили во весь голос. В любом случае они аутсайдеры, в любом случае они ржавая окалина, которую будем счищать.

Давайте будем откровенны хотя бы с собою. Украина за два года далеко не сломлена: работают предприятия, так как сохранена энергетическая инфраструктура, логистика, структурные связи государственного хозяйства, электронная система управления. Создаются новые производственные мощности. Рождаются новые технологии. По видам беспилотников Украина не уступает нам, а по количеству и превосходит, пусть и за счёт внешних поступлений. Разрабатывается тактическое ядерное оружие. Нет недостатка в горючем для бронетехники и техники вообще. Армия мотивирована, технологически не уступает, а то и превосходит по отдельным позициям, отнюдь не разбита и не деморализована. Более того, её значительная часть даже не задействована на фронте. Голод в технике и боеприпасах у ВСУ – убаюкивающая пропаганда, бездумно подхваченная нашими СМИ.

Нелогичность нашей пропаганды поражает. Или это неуклюжее оправдание неудач в управлении войсками? Объясняя превентивность проведения СВО, твердили, что ВСУ в течение трёх-пяти дней должны были захватить Донбасс и выйти к границам России. Теперь оправдывают почти двухгодичное топтание на месте глубоко эшелонированной обороной вдоль границ с ЛДНР – сплошной бетон как почти непреодолимое препятствие. Но ведь столько бетона все мировые производственные мощности выработать не могут!

Нам твердят: наступление ВСУ провалилось, мы наступаем, вот-вот падут Купянск и Авдеевка, в Харькове паника и тому подобное. И тут же об отраженных атаках ВСУ по всему фронту. Так кто же наступает?

Генштаб блестяще разработал операцию вторжения. Блестяще проведен гостомельский десант, операции по захвату и блокированию стратегических пунктов управления ВСУ. Они стояли на грани поражения, несмотря на тактически неграмотно проведенные операции под Харьковом и Сумами, но это уже бездарность генералов иного уровня. Армия свою задачу выполняла, как могла. Вмешались политики и все плоды победы были растоптаны и уничтожены.

Генштаб верно определил направление главного удара ВСУ в летнем наступлении – Крым. Он был прав в определении стратегии и тактики ВСУ – связывающая активная оборона на Донецком направлении, отвлекающие действия на Кременско-Сватовском участке фронта, чтобы мы не маневрировали резервами. Но не всё учли натовские стратеги и оказались скованы практически по всему фронту от Купянска до Соледара и дальше на юг. И полномасштабное наступление ВСУ провалилось.

По мнению высокопоставленных военных, для наступления необходимо 600–800 стволов на один километр фронта и перевес 8:1, которых у нас нет. Изначально ВСУ с приданными нацбатами, карбатами, тербатами и тому подобными «батами гайдамаков» превосходили по численности нашу действующую армию вдвое. После новой мобилизации численный перевес ВСУ сохранится и даже вырастет. И жалостливые стенания наших пропагандистов, что Украина сжигает в котле войны необученных солдат, что под ружьё становится и млад, и стар и даже чуть ли не поголовно женщины, совсем не убеждают в бессилии Киева. Наловят военкоматовские вместе с освобождённой от фронта полицией ревнителей демократии «це Европа» столько, сколько требует Молох. Раз решили хохлы стать дровами в топке развязанной против России войны – пусть будут.

Да, это их выбор, это расплата за их каинство. И жалеть, и стенать не стоит.

Суворовский принцип: «воюют не числом, а умением жив по-прежнему». Честь и хвала нашим бойцам и командирам, которые при минимуме сил и средств сражаются упорно и доблестно. Ну, а наступление в соотношении один к пяти и всё-таки взятые опорники – просто шокируют. Так может воевать только российская армия!

Меняется интеллектуальная составляющая нашего генералитета. На смену самодурству и откровенному невежеству, порождённым сердюковщиной, кумовством, карьеризмом, приходит разум, трезвость оценок, понимание, правдивость. Не везде, но, во всяком случае, в зоне ответственности генерала Михаила Теплинского они присутствуют. Продолжится эта тенденция – будут реальные успехи от Кременной до белгородского приграничья. Почистить бы нынешнее эмчеэсовское Минобороны от алчности, да только разве они враги сами себе? И плевать им на Россию…

ВСУ насыщены БПЛА, обеспечены не ущербными «Баофенгами», а прекрасной современной связью, ПЗРК, противотанковыми средствами. Нам противостоит военно-научный потенциал НАТО, а это совсем не Украина, брошенная в топку. Так что надо затягивать поясок на талии, а не то нам его затянут на шее. Запад зубами вцепился в Россию и не оставит нас, пока их клыки не выбьем, поэтому в ближайшее время война не закончится. Если только политики в очередной раз не предадут идеалы Русской весны и интересы России.

Нам надо быть готовыми к длительному и упорному сопротивлению на уже освобождённых территориях – волчий оскал и зубовный скрежет виден и слышен. Там вовсе нет братского народа – ненавистью к русскому и русским пропитаны души и мысли. Саркома ненависти проникла глубоко, и здесь никакая терапия не поможет – только скальпель.

С имеющимися силами никаких наступательных операций быть не может. В Великую Отечественную Харьков брало два фронта, а мы по полтора-два года топчемся у какого-нибудь посёлка. Да что там посёлка – у пенька давно прореженной снарядами да минами лесополосы. Перед форсированием Днепра численность одного только 1-го Украинского фронта составляла почти семьсот (!) тысяч человек. Сейчас вся наша воюющая армия на порядок меньше. Людям не надо врать и тешить их иллюзорными победами. Им надо просто объяснять, почему сейчас мы стоим, а не штурмуем Харьков, Сумы, Чернигов, Днепропетровск, Запорожье, Херсон, не говоря уже об остальных городах. Наверное, в этом есть свой смысл сбережения людских ресурсов. Есть свои тактика и стратегия. Есть своё искусство войны. Есть политика согласно закону больших чисел. Но ведь и при обороне растрачиваются силы, армия и страна несут потери, в том числе и имиджевые, а ресурсы исчерпаемы. К тому же не стоит забывать о Приднестровье, а путь к нему лежит только через Николаев и Одессу.

Хотя в чём сбережение? Перемалывают цвет нации в окопах. В этом искусство войны? Впрочем, это обоюдное «искусство».

Сейчас в окопах пассионарии России. Именно они приняли на себя удар нечести. Они тот лакмус, что выявил мерзость и низость, трусость и бездуховность. Дерьмо веса не имеет, поэтому оно всплыло и заголосило здесь, в тылу. Оно устраивает шабаш в столице. Оно интригует, доносит, пакостит. Но хочется верить, что это – агония.

Мало уничтожить украинский нацизм. Мало уничтожить армию этнотерриториального недоразумения под названием Украина. Надо в первую очередь очистить от скверны наше общество. Причём надо приступать сейчас, не откладывая на потом, иначе они же и окажутся в лидерах и победителях. Такова их сущность, потому и живучи. Пример тому – Донбасс, когда участники АТО, работники силовых структур, прокуратур, судов в конце четырнадцатого и потом весь пятнадцатый год «интегрировались» во властные структуры самопровозглашенных республик. Те, кто сражался против Русской весны, кто тиранил русских людей, кто после легализации чинил расправы с ополченцами.

В канун Нового года оскалилась местная окололитературная либерально-голубая пена на службе ципсошников на наше региональное отделение Союза писателей. Не ответили: а зачем с этой опущенной мразью диалог вести? Желание неимоверное: загрузить в багажники этих ублюдков и вывезти к своим ребятам на ЛБС. Дать в руки – нет, не оружие – лопатки сапёрные: пусть для начала траншеи копают до ломоты в спине.

Спустя неделю после Нового года вновь свора набросилась на наш Союз – им надо выбивать пассионариев любыми средствами. Не выйдет, не сдадимся, нас – рать!

А теперь короткие зарисовки увиденного, услышанного, пережитого за эти короткие, в общем-то, поездки. Материала насобирал на целый месяц писания, но жаль только, что не обо всём пока можно. Действуют не только правила информационной защиты, но и самоограничение, принцип «не навреди!» относительно места, времени, фамилий.

О чём думается, когда рядом друзья, за бортом весна (и это в декабре!), разрывает низкие мрачные облака редкое для декабря солнышко, в салоне до потолка коробки и сумки с подарками, неторопливая беседа, в динамике ещё советские песни – мягкие, добрые, нежные, лиричные – и полная расслабуха? Честно сказать – не знаю, вряд ли запомнил бы, да и думалось ли вообще? Скорее, ни о чём. А вот что приходит в голову, когда в лобовое стекло летят два «камикадзе», могу представить.

На крыше «купол» – небольшая такая хреновина вроде плоской коробочки с антенной, а в полусотне метров, точнее, в нескольких секундах или даже долях секунды на встречном курсе прямо в лоб несутся два «хищника». Не остановиться, не выпрыгнуть, не спрятаться – всё равно не успеть, и ты абсолютно беспомощен и обречён. Тормозить? Резко давить на газ? Бессмысленно, всё равно клюнут. И вдруг тишину салона разрывает… сожалеющий голос водителя:

– Б…дь, машину жалко…

Перед самым капотом дроны делают «тюльпан» – одновременно расходятся в стороны и с оглушающим взрывом справа и слева входят в обочины – сработал «купол» Жени Танчика. Есть такой Левша в Луганске – ну и щедра же земля русская на таланты! Всего пятнадцать тысяч стоит эта волшебная «коробочка» – мелочь, если на другой чаше весов машина и трое «романтиков дороги». А Минобороны продает аналог по имени «Ромашка» за цену почти в десять раз больше. Любители цветочков, мать их…

А в машине были не мы. Конечно же, не мы.

Филин приказал гнать нас в три шеи при появлении в зоне ответственности его бригады. Феодал недобитый. Он суров и непреклонен:

– Не хочу отвечать перед вашими близкими за то, что вам укры продырявят ваши безмозглые головы.

Он не прав: почему это безмозглые? Очень даже наполненные и не всегда дурацкими мыслями. К тому же война – это рулетка и кому повезёт – ещё тот вопрос.

Поздно вечером заскочили в штаб к Филину. Дорога дальняя, темень беспросветная, ехать колонной даже из двух машин – ещё та приманка для «хищных птичек», поэтому отчалили с Мишаней в Луганск пораньше, пока Старшина разгружался в штабе. Конечно, счастье одиночества было недолгим: на базу он приехал всё равно раньше, пока мы плутали в ночи.

В ту ночь рулетка крутанула нам на удачу: «хаймарсы» атаковали штаб Филина. В общем, у хохлов пустые хлопоты по поздней дорожке – нас там уже не было. Филина, кстати, тоже. Везёт. Говорил же, что война – это рулетка. Прилёт «хаймарсов» – это проявление заботы местных «ждунов». Но ничего, придёт время – одних вычислят и вычистят, другие польстятся на возможность работать и зарабатывать, третьи затаятся в страхе, но всё равно дышать станет легче.

А вот ребят, что под удар попали, жалко…

Шлем и броник носить надо, тем более если комдив приказом закрепил это обременение. Да ещё простимулировал: кто был без броника при ранении, то никаких выплат.

Мы «броню» не носим – возраст, знаете ли, тяжеловато железо на себе таскать. К тому же носи – не носи, а выплаты нам не положены: не в штате мы Минобороны, даже рядом не стояли. Максимум, что можем позволить, так это «плитник» на спину, а вместо шлема бандана (боевая косынка) на голову. Броник у Старшины – его десантный тельник, ну а у меня крестик. Пока помогает, хотя ни одной молитвы не знаю.

Разведка тоже обходится без «брони», за исключением «плитки» на спину, да и то редко. Не бравада, нет, просто ходят много и долго, ползают, бегают, вот и приходится создавать максимум комфорта для своего скелета.

К чему это я? Тема давно не актуальна: раз требуют носить – значит, надо носить. Разведка – это совсем другое. Мы – тем более.

Вчера мина ударила у входа в блиндаж. Осколки – веером, пулемётчика спас броник – три осколка на уровне живота остановила броня. Согнулся, правда, потом в три погибели и во весь живот огромный кровоподтёк. Хорошо, что печень не размозжило.

Фаготу – полковая разведка – тоже повезло: тащил на горбу оглушённого прикладом пленного укра, когда сзади рванула мина. Два маленьких и острых кусочка раскалённого металла прошили нацика насквозь и вошли в спину Фагота. Впрочем, вошли – это слишком громко: едва оцарапали. Санитар Сеня Пинцет вытащил их в одно касание и плеснул зелёнку, отчего Фагот нарушил режим тишины, заверещав кастрированным поросёнком. Пинцет ворчал: надо броник носить, на что Фагот упрямо возразил: укр на спине надёжнее. А вот языку повезло меньше, хотя и жив остался. Ему Пинцет не то что зелёнки – обезболивающего не пожалел, хотя оно в жутком дефиците.

А мы всё равно не носим броники. И укров на спине тоже не таскаем: сами перемещаются во времени и пространстве вприпрыжку, а иногда бегом.

С утра по низинам пластался туман, потом стал таять и клоками таился лишь в густом терновнике. Стайками запорхали «птички», выцеливая добычу, и даже ползущие над верхушками стриженых лесопосадок облака нисколько не мешали им. Хорошая у укроповских беспилотников оптика, к тому же у многих тепловизорная.

Укры начали заход ближе к полудню. Сначала заутюжили траншею минами, а затем полезли. У Филина чуйка: за час до атаки велел своим отойти. Он стоял за сосной с разбитой в щепы макушкой и наблюдал в бинокль за карабкающимися вверх по склону вэсэушниками. За спиной в ожидании команды замерли его «волчары».

– Е…ть-тарахтеть, сами лезут. Ну что ж, будем убивать, но видит Бог – не хотел, – прохрипел Филин и бросил окурок под ноги, вдавливая его в землю. Арта ударила залпом, накрывая всю площадь, а затем зачастили беглым миномёты. Работали недолго, минуты три от силы – берегли БК. Но и этого оказалось достаточно.

С дюжину тел вразброс лежало на сползавшем в лощину покатом склоне высотки с отметкой 223,6 на топографической карте. Не высотка даже – так, пупочка на ровном месте, но всё же горизонт отодвигала…

Через час к убитым робко заскользила эвакуационная команда, демонстративно выставляя напоказ носилки. Боятся, суки, что порежут пулемётами, вот заранее и просят пощады.

Старшина в нетерпении переступает с ноги на ногу и с каблука на носок: кажется, ещё мгновение и сорвётся, помчится навстречу, от бедра рассекая воздух короткими очередями. Он категоричен: «Мочи и этих, Филин. Они Сашку Чуваева неделю не давали вытащить, три группы наших положили, хотя и были те безоружными. Упыри они, их давить надо».

Я давно перестал быть сентиментальным и согласен со Старшиной: всех под корень. С нами они не церемонятся, так что жалеть их не собираюсь. Слава богу, ни лиц, ни тем более глаз не видишь, а то бы вдруг дрогнула рука. А так. Обезличенные они и снится не будут.

– Убитые – воины, а каждый солдат имеет право быть похороненным по-человечески. Мы – не они, пусть вытаскивают своих, – Филин резко обернулся к миномётчикам. – Не стрелять!

Эх, Филин, Филин, добрая душа. Ну какие могут быть рыцарские правила войны для этих нелюдей? Это они гвоздями прибили к дереву Александра Мальцева. Это они выстилали дно окопа телами наших убитых. Это они…

Впрочем, по большому счёту правда всё-таки за Филином. Большая правда. Человеческая.

Сегодня вместо фейерверков в десятках белгородских семей зажгли поминальные свечи, а вместо бокала шампанского поднимут стопку, поминая погибших. Случилась трагедия, вдвойне страшная трагедия, потому что погибли дети, души ангельские, ушли из жизни целые семьи. В наши дома вошла скорбь, но не уныние – не дождутся! Пресыщенность и цинизм будут развлекаться, равнодушие и толстокожесть будут развлекать, а нас привычно будут отвлекать бодрыми сообщениями об очередных победах, ударах по «военным и энергетическим инфраструктурам» и «ударах возмездия». Но война – не прополка грядки от сорняков, тут корчевать надо с корнем безжалостно и беспощадно.

Мы скорбим. Пусть не объявлен траур, но гибель наших людей – это наша боль и наша скорбь, и каждый из нас, писателей Белгородского регионального отделения Союза писателей России и Белгородского союза литераторов, объявляет траур в своём сердце. Мы все одной пуповиной связаны с теми, кто всё кладёт на алтарь победы России. Кто встречает Новый год в окопах, кто вяжет сети, носки, свитера, кто отдаёт последние копейки для ПОБЕДЫ.

Пусть наступающий год будет Годом Победы не только над внешним врагом, но и над косностью, равнодушием, трусостью, лживостью. Над теми, кто мешает нам жить Россией, кто хочет лишить нас нашей веры, языка, культуры, права быть самими собой.

Думали: всё, отдых, рождественские каникулы. Да только со Старшиной разве умрёшь в своей постели в окружении горюющих близких? Он был безапелляционен и категоричен:

– У людей должен быть праздник, и мы просто обязаны ехать.

– Ну, конечно, там люди, а мы не люди… – заканючил было я, но он оборвал:

– Собирайся.

Накоротке смотались за «ленту». В прошлом году отвезли в интернат ёлку и игрушки для детишек – Василий Васильевич Леонов им передал. В этот раз он ни о чём не просил, но всё равно привезли игрушки, обувь детскую да одежду, а ещё два ящика мандаринов. Заскочили к нему на минуточку – самим развозить было не с руки, так что попросили его помочь. Он взял с радостью, заверил, что передаст…

Не успели добраться до Донецка, как он отзвонился:

– Простите, мужики, но передал мандарины не детям, а старикам в Станицу Луганская. Собрали их там люди добрые, приютили, кров дали, да только со снабжением беда: на гуманитарке выживают. У кого дети да внуки на чужбину подались, у кого война забрала, кто ещё до войны осиротел. Жалко их, а детям сам куплю…

Василий Васильевич ещё рассказывал, как старики очищали мандарины, вдыхали аромат и… плакали.

Мы не обиделись этому «самоуправству» – старикам радость в конце жизни, хоть такое крохотное оранжевое счастье, а детишкам ещё привезём.

Не могли не заехать к нашим старым знакомым в дивизион. Прикипели душой к этим пацанам – в сыновья, а то и во внуки годятся. Жалеючи относились к ним – видно, видели в них своих родных и близких. Отчаянные парни, хотя внешне далеко не богатыри, зато дух богатырский.

Добрались к ним ещё до полудня, погода выдалась на редкость дрянная для тех, кто на ЛБС и в ближнем тылу: солнце заливало снежный наст искрящимся алмазным ковром и слепило до рези в глазах, шаливший накануне ветер наигрался и устал, на небе ни тучки. Короче, разгульное время для басурманских дронов всех мастей, потому ребята сразу же отогнали нашу машину в густой ельник и укрыли её маскировочной сетью.

– Тут напротив нас тероборонцев в траншеи загнали. Особо не активничают, опасаются, зато беспилотники уже задрали – летают и летают, мать их…

– Так у вас же ПВО в бригаде – позавидуешь. Сами же говорили, что всё есть: и ружья антидроновые, и РЭБ, и даже охотничьи ружья…

– Сколько ни говори халва, а во рту слаще не станет, – перебил меня Паша. – Антидроновые ружья бесполезны, это не прошлый год, теперь у них уже другой диапазон. РЭБы не применишь: как только включат эти ботаники свой шайтан-излучатель, так сразу наши «птички» в первую очередь сыплются на землю, а укроповские во вторую. К тому же опасаются себя засветить: если накроют да угробят установку, то не отпишешься – и плохо маскировали, и не там разместили, и вообще, дуракам технику доверили… У нас же только в штабах умные сидят. Что касается дробовиков, то сам посуди: дальность от силы сотня метров, а если беспилотник на высоте полторы или две сотни, да к тому же на тебя летит? Доклад закончен, прошу аплодисменты.

Паша досадливо махнул рукой и с опаской обвёл поразительной чистоты и голубизны небо.

Где-то в лесу грохнули взрывы – слава богу далеко. Стало как-то неуютно, и я поторопил Старшину: давай поскорее разгружаться да сматываться.

Мы привезли четырнадцать печек, сапоги, медицину, продукты, подарки от издательства «Константа» и лично от Константина Лахнова и Олега Абрамова, сапёрные «кошки» для сдёргивания мин, немагнитные сапёрные щупы из какого-то пластика и сбрасыватели для коптеров от Виталия Писанкова (если суммарно передаваемое им перевести в весовые единицы, то на железнодорожный вагон уже точно наберётся) и ещё что-то (всё не запомнил). Короче, всю площадку завалили – ребята уже перетаскивали в свою избушку без нас.

Примчалась Маруська, обнюхала, по ногам боком прошлась, размурлыкалась, но на фотосессию не согласилась и исчезла так же внезапно, как и появилась. Похорошела, чертовка, распушилась, мордочка кокетливая, но себе на уме. Ухватила гостинчик и исчезла!

У Антона теперь сапоги 48-го размера (Женя Харитонов подогнал) – топает в удовольствие по лужам, не то, что в тапочках, как прежде. Этот детина ростом в два ноль пять метра печки складировал играючи, фактически весь груз перетащил сам – заграбастает ручищами и тащит. В «Гвоздику»[47] он не вмещается, поэтому закрепили его за «Тюльпаном»[48]. Зато мины может загружать без лебёдки – силища неимоверная. О нём рассказ отдельный, но как-нибудь в следующий раз.

Любая скромно-негативная оценка того или иного дуролома в погонах тут же воспринимается как посягательство на ум, честь и совесть наших вооруженных сил. И сразу же начинает дружно подвывать халдейская свора, что не время сейчас критически оценивать Минобороны, что война идёт и что всякое сказанное нелестное в их адрес слово – на руку врагу. Полноте! Вы о чём? Для начала на пару суток этих ревнителей генеральской стерильности в окопы да под шквал арты, а потом бы послушал. Критика не огульная – это боль за творящееся и цель хоть что-то исправить, хоть что-то изменить. Даже генералы не выдерживают глупости, вранья и дуроломства. Но как только смеют сказать об этом, то конец карьере. Совестливые генералы, ещё остались такие…

Ну, а если кто-то робко прошепчет, что надо бы верхушку Минобороны заменить, то сразу же попадает в разряд не просто хулителей полководцев, а врагов державы. И вообще не резон поднимать эту тему: коней на переправе не меняют. Коней, может, и не меняют, а вот ослов надо.

Когда власть запрещает критиковать, когда на роток накидывают платок – это слабость власти. Её дело слушать да исправлять, а ещё сажать не тех, кто с болью говорит и даже кричит о казнокрадстве, головотяпстве и прочих пороках, так поразивших нашу армию, а самих воров в погонах.

– Хватит врать, хватит! – кулак полковника впечатывался в столешницу и глаза сатанели. – Мы же так войну никогда не закончим.

Он не был идеальным, этот полковник. Он был самым обыкновенным человеком и сейчас, в одиночку «добивая» бутылку водки, рвал душу свою. Перед нами можно. Мы такие же. Мы знали его ещё лейтенантом.

– Почему они не хотят заканчивать войну? Почему отложена победа, которая была уже в наших руках? Почему заставили выпустить?

Риторические вопросы в никуда. Они тоже гложут наши души, и, не зная ответа, мы догадывались почему и зачем.

У него отдых – месяц после госпиталя. Ему теперь можно выплеснуть наболевшее – вокруг никого, только мы. Через две недели он плотно сожмёт губы и вернётся к себе в бригаду, замолчав до следующего отпуска.

Сегодня ушли наша «газелька» и моя «тойота» на Донбасс: Кременная, Первомайск, Луганск. Экипаж – Старшина, Юра Хохлов, Максим-афганец и я. Задача – доставить собранное в 39-й госпиталь ВДВ, мотострелкам и артиллеристам в Кременную и Первомайск, десантуре в Попасную и под Артёмовск. В десантный госпиталь повезли в основном продукты: заготовки домашних солений, варений, сушек, а из медикаментов только то, что заказывали, так как с медикаментами реально совсем иная ситуация: всего хватает и даже с избытком. Это год назад бинты да жгуты делили поштучно между госпиталями да подразделениями, а теперь снабжение нормальное.

В Первомайске у нас по договорённости с дивизионом эдакая перевалочная база, поэтому туда доставляем сапоги, берцы, носки, перчатки, теплые вещи, печи, беспилотники, гигиену и всякую всячину, что пригодится на фронте, в том числе и для других подразделений. Не всегда ребята из 200-й арктической или разведчики могут выйти на «точку», вот и оставляем для них в дивизионе. Домашние разносолы заготовили в основном Светлана Владимировна Горбачёва и Миша Вайнгольц со своими знакомыми и друзьями, причём столько, что в мою «тойоту» едва уместилось. Сапёрные лопатки предназначались исключительно для десантников в Попасную, а оттуда часть пойдёт под Артёмовск. На десантуру я ворчу: нет хозяйского отношения. Вот сломать что-то, оторвать, потерять – это они впереди планеты всей, а чтобы сберечь и приумножить – фигушки. Витя тоже на них сердится: нет бы спереть у кого-либо, а они как чуть, так ноют: того нет, этого, привезите ещё…

Вадим Ватрасов передал целый короб сапог – весьма кстати для «окопников» и не только. Вообще-то о нём надо рассказывать отдельно. Характер ещё тот! Его упорство порой сливается с его упрямством – сам чёрт ногу сломит при попытке отделить одно от другого! У него нет кистей рук, зато есть необоримое желание помочь. Он уже не раз и не два пересекал с нами «ленту», выступал, рассказывал, показывал. Он убеждал, что с потерей рук или ног жизнь не закончилась, её не остановить, она просто приобрела иной оттенок и стала даже богаче. Он показывал, как писать, рисовать, чертить. Как чистить зубы, как надевать штаны и застёгивать ширинку. Как управляться с утюгом и готовить еду. Как жить, а не выживать.

Накануне отговаривал Старшину от поездки, просил перенести её хотя бы на недельку – дел незавершённых по самое горлышко, но он упёрся: обещал доставить к двадцатому и ни днём позже. Ну, раз дал слово, то надо держать его, хотя поторопился он с этими обещаниями, не учёл ни войну, ни погоду – зима всё-таки.

Всё бы хорошо, да вот погодка не ахти и дорога не для дальних поездок: от Курска до Белгорода Старшина шёл четыре часа, а впереди ещё полтысячи вёрст. Ну да не впервой, доставят, единственная неувязочка – обычно до места добирались с точностью до минут, а тут в часы дай бог уложиться. Но раз Старшина сказал, что груз будет доставлен сегодня – значит, будет доставлен и точка, хоть камни с неба. Там ждут, там надеются, там верят, что всё будет доставлено. Конечно, будет!

После Рождества оставил для себя две недели: надо подвести итоги сделанного за год. Предупредил Старшину – не звони, не пиши и вообще забудь. Ослушник: звонил, говорил, что собирается за «ленту» и не желаю ли я сопроводить его. Ехидничал. Выбивал из колеи. По возвращении рвал душу своими докладами где был и с кем встречался. Ничего, ещё поквитаемся.

До конца месяца занимались с Мишаней фильмами. Лавры на «Оскар» не стяжали – лишь бы сделать поскорее, халтурщики. Нет ничего хуже работы, к которой душа не лежит.

Мы завершили грантовый проект «Воины Белого Города». Не всё задуманное удалось воплотить в жизнь, а что получилось, увы, то далеко от задуманного и по технике съёмки, и по сюжету. Не удалось отснять белгородцев на передовой, как задумывалось, а заниматься «джинсой»[49] не стали – верны принципам ANNA News, что постановка сродни обману. В какой-то степени получился лишь первый фильм проекта «Русский индеец из племени Оглала» об Александре Ивановиче Чевола, настоящем североамериканском индейце из племени Оглала союза племен Сиу. Непокорного племени, которое в семидесятых годах прошлого века восстало против американских властей.

Он – почётный вождь племени и… бывший офицер-десантник сначала советской, в потом и российской армии. Точёное лицо, сух и поджар, несмотря на тяжёлое ранение без особого труда пешком проходит из Белгорода в яковлевскую Алексеевку, а это, почитай, два десятка вёрст. Не случайно его индейское имя – Маленький Быстрый Ветер, данное ему ещё в отрочестве во время обряда посвящения в мужчины.

На СВО пошёл добровольцем, потому что заключать контракт с ним в силу его возраста Минобороны отказалось. Начинал рядовым бойцом в батальоне «Рысь» народной милиции ЛНР. Дослужился до заместителя комбата, потом тяжёлая контузия, госпиталь, возвращение к родному порогу…

О нём впору писать романы и снимать фильмы, а пока наша короткометражка как штрихи к портрету этого необыкновенного человека.

Поскольку пафосных короткометражек о наших героях не получилось – разбрелись они по всей ЛБС, попробуй сыскать, то решили по совету нашего председателя Веры Петровны Кобзарь заняться «кружевницами». Наши Ярославны заготавливают брёвна и плетут сети, мастерят «кикимор» и «леших», собирают гуманитарку, покупают беспилотники и антидроны, тепловизоры и прицелы, варят и пекут, ухаживают за ранеными и больными, потому что армия – это их мужья, сыновья и дочери, братья и сёстры, родные и близкие. Ну как о них не рассказать!

Оказалось, не под силу поведать обо всех – настолько много тех, кого сплотила общая беда. Даже предположить не смел, что буквально в каждой школе и в каждом детском саду, в каждом Доме культуры и каждой библиотеке плетут и вяжут, собирают гуманитарку, отправляют бойцам. Как выбрать героев для своих хроник? Какой фильтр поставить? Какие критерии отбора? Они же все едины в своём желании помочь. Не порыв сиюминутный, нет, а осознанный жизненный выбор.

Времени было в обрез, вот и остановились на тех, что рядышком, в досягаемости. Тем более у них постоянно берём сети для нашей армии. Удивительные женщины, эти «кружевницы войны» – учителя, преподаватели вузов, юристы, инженеры, пенсионеры, представительницы других профессий, душой неугомонные и открытые для чужой беды, теплотой своих сердец согревающие…

Очередной фильм из грантового проекта о нашем белгородце, воине, спецназовце, человеке удивительном. К сожалению, мы встретились с ним в день его отъезда – всё откладывали съемки: то он где-то мотается, то я подался в тёплые края на моря – Азовское и Чёрное. Только договоримся о встрече, как он в ночь уходит на задание – начальство не учитывает творческий момент. Так и пролетели даже не дни – месяцы и пришлось на скорую руку «лепить», потому что следующая встреча в силу специфики его службы будет уже не скоро.

Человек он удивительный и совсем не типичный: две «вышки» у «товарища прапорщика», Шекспира и Теннисона читает в подлиннике, сейчас штудирует французский. Он вообще помешан на книгах и таскает в своём рюкзаке Флоренского и Лосева, Пикуля и Лермонтова, а на этот раз берёт с собою ещё и восемь (!) томов Шекспира. Как он сам говорит, посмеиваясь, что решил замахнуться «на Вильяма, понимаете, нашего Шекспира». Кто не помнит – это из «Берегись автомобиля», когда режиссёр в исполнении Евстигнеева решил поставить на сцене народного театра английского классика.

У него своя философия, основанная не только на собственном взгляде на жизнь и события, но и на метафизическом понимании сущности бытия. При этом он далеко не «ботаник» – мастерски владеет ножом, стрелковым оружием, АГС, миномётом, сапёрным делом, водит мотоцикл, машину, БТР, БМП, танк. Не знаю, управляет ли «вертушкой», но БПЛА «крутит» виртуозно, а «камикадзе» загоняет в оконце размером полметра на полметра. Не говорю уже о боевых единоборствах. Короче – универсальный солдат, помноженный на суперинтеллект, но отнюдь не искусственный. Мы назвали только его имя – Александр. Ни отчества, ни фамилии не могли: табу. Боюсь, что и фильм может остаться в единственном экземпляре в его домашнем архиве. Удачи тебе, православный воин Александр!

С утра мороз бодрый и колючий, вечер обжигает лицо, пальцы коченеют – опять перчатки оставил в машине. Я часто прихожу на эту исчезающую улицу: а вдруг что-то изменилось? Вдруг стали особняк реставрировать? Да куда там, разбежались: уже наверняка землю кому-то нарезали, усадьбу под снос, построят ресторан… В общем, скудные фантазии у нашего барыжного чиновничества.

Усадьба мирового судьи Курчанинова – на улочке Озембловского, белгородского чекиста, прославившегося распутством и жестокостью и повешенного белыми в Харькове. Рядышком за углом стоял дом, в котором родился и вырос Владимир Борисович Барковский, Герой России, полковник внешней разведки, наш земляк, дворянин с польскими корнями.

Отец – Борис Владимирович Барковский. Первую мировую начинал поручиком, после февраля семнадцатого вернулся домой подполковником. Смутные времена, безденежье и голод, потому и стал теперь уже бывший подполковник сапожничать, чтобы прокормить семью. Пришли гайдамаки, мобилизовали, присвоили полковника, но служил недолго – опять вернулся домой. Ну не хотел быть в услужении у новоявленных ревнителей украинской нации. В девятнадцатом город заняли деникинцы, опять мобилизовали. Гражданская, отступление в Крым, эвакуация, эмиграция…

Мама – Екатерина Анатольевна Курченинова (Курчанинова), урождённая курская дворянка, племянница белгородского мирового судьи Курчанинова. Невероятно, но факт: Барковский из дворян, отец белогвардеец-эмигрант, а он стал советским разведчиком. Да ещё каким!

С конца сороковых годов, будучи сотрудником лондонской резидентуры, работал под прикрытием по линии научно-технической разведки. Не случайно его звали «Атомный Дэн» – занимался добычей сведений о ядерном оружии. Результаты его работы до сих пор засекречены, и завеса тайны едва ли приоткроется в ближайшие полсотни лет. А может быть и больше.

В 2005 году в Парке Победы в Белгороде ему торжественно открыли бюст. Тогда же пообещали сохранить его родной дом, но несколько лет спустя снесли, хотя просили нашу областную власть разместить в нём музей. До сих пор на месте особняка огромный котлован. Так и зияет ямища укором властям прошлым и нынешним.

Поскольку люди неравнодушные подняли голос в защиту стоявшего по соседству особняка мирового судьи Курчанинова, то его объявили памятником архитектуры, обнесли забором и… стали дожидаться, когда он окончательно разрушится. Для ускорения процесса несколько раз его пытались поджечь.

Люди профессии Владимира Барковского обречены на неизвестность при жизни. Их награждают закрытыми указами, а свои награды им не суждено открыто носить при жизни. И даже за их гробом зачастую не несут красные орденские подушечки. Порой на их могилах другие имена и даже не всегда известны места их погребения.

Их подлинные имена становятся известны лишь в случае провала, да и то не всегда. Реже о них узнают спустя годы и десятилетия после смерти. И лишь совсем немногим дано право обрести известность при жизни, да и то не совсем публичную, а скорее в достаточно узком профессиональном кругу. Так получилось, что Барковского земляки обрекли на безвестность и после смерти.

При всей внешней заурядности и обыкновенности их лица красивы, потому что озарены внутренней силой и духовностью. Это люди редкостного дара совестливости, ответственности, чести, самоотречения. Это люди редкой глубины профессионализма, энциклопедических знаний, высочайшей культуры. И, перебирая и разглядывая редкие фотографии с их изображением, поражаешься и досадуешь: ну как же не заметил, как же прошёл мимо, почему же не затронуло и не зацепило. И начинаешь лихорадочно по крупицам собирать и восстанавливать всё связанное с ними.

Они проживают чужую жизнь, сначала придуманную, прикрытую надёжной легендой, а потом врастают в неё и уже неотделимы от неё.

Зачастую они уходят безвестными, а личное дело перекочует из управления кадров в архив с грифом «Совершенно секретно». Иногда, спустя годы, приоткрывается завеса тайны их имени, их жизни и сделанного ими. И всё равно никто и никогда не узнает о них всей правды, потому что судьба их соткана из сотен и тысяч ниточек и туго переплетена с судьбами других людей, которые тоже остаются в тени от посторонних глаз. Крайне редко позволено сказать о них при жизни, да и то не всё, чтобы не навредить тем, с кем связала их судьба.

Кто-то скажет: ну какое отношение имеет сказанное к СВО? Прямое. Самое непосредственное. Такие Барковские сейчас сражаются на фронте. Такие Барковские – это путеводные звезды сынов и дочерей России.

В то утро я был не один на улице у бывшего дома семьи Барковских. Со мною был офицер армейской разведки, уходивший трое суток спустя в тыл врага. Разведчик, имя которого называть нельзя. Операции его группы будут изучать в разведшколах и академиях. Хотя имя его так и будет оставаться неизвестным.

– Ты как-то спросил, чего я боюсь больше всего? Не прожить безвестным для окружающих и даже для родных. Это не важно. Пропасть без вести боюсь. Боюсь, что кто-то наведёт напраслину на имя. Лучше погибнуть на виду, чем пропасть без вести.

Когда уже подходил к машине, подумалось: надо опять подаваться за «ленту». Там проще и понятней кто есть кто.

Сегодня третье февраля. Морозец небольшой, но ветер и сырость дают зябкость. Выехали часов в пять, так что на переход в Ровеньки добрались к девяти часам. Машин немного, можно и постоять, но Старшина неизменно торопится, поэтому договаривается с погранцами. Те идут навстречу, быстрый, но тщательный досмотр вне очереди, и мы уже мчимся по Луганщине. Вообще-то Витя прав на все сто, потому что блокпосты суммарно отбирают полчаса как минимум, пока добираемся до Кременной.

Дорога чистая, немного слякотно – температура плюсовая, но ветер даёт ощущение минуса. От Рубежного до Кременной дорога так себе, местами колдобины такие, что прощай ходовая. Ну, а в самом городе дорога вообще швах: шли на первой передаче и лишь изредка на второй. Чертыхались на власть гражданскую и военных: первые палец о палец не ударили, чтобы мало-мальски выровнять полотно, хотя терриконов с породой хватает в округе. Упорно и заученно твердят, что нельзя, что это частная собственность. Смотрю на городского чиновника высокого по местным меркам чина и думаю: это тупость, нежелание брать на себя заботу и ответственность или обыкновенный «ждун»? В глазах пустота и холод, в голосе скрываемая неприязнь за улыбкой. А ведь владельцы этих терриконов давно по ту сторону ЛБС и никто мешает принять решение об изъятии этой ненужной собственности для общественных нужд.

А военные тоже хороши: не хотят местные власти дорогами заниматься, так сами бы давно засыпали эти ямы. Но нет, им самим думать нельзя, у них инициатива наказуема, да и прокуратура не дремлет: тем показатель давай. Боже мой, ну почему мы такие?

За Житловкой в лесу нас встречает Димка. Искренне радуется встрече, а в глазах грусть. Наших старых друзей нет: Саша лежит в госпитале, переломанный взрывом мины – разбит таз, осколки прошили печень и покромсали кишки. Трое суток был в коме, но жажда к жизни вытащила с того света.

Паша уже где-то в Хабаровском крае – эка куда забросила судьбинушка да не по своей воле. Его контузило так, что потерял речь и только мычит да едва шевелит пальцами перебитой руки. Ноги тоже сломаны ниже коленей, но говорят, что срастутся кости и опять будет если не бегать, то ходить.

Москвича Кузьму перевели в штурмы. Год с хвостиком уже отмотал, из осенней мобилизации попал на фронт. Сначала до ранения под Тернами был в штурмах, потом Спартак забрал его к себе в подразделение ПВО. Кузьма старлей, в институте была военная кафедра, но офицер толковый, на гражданке работал в каком-то НИИ электронщиком, поэтому профессии наводчика, вычислителя и по сути виртуоза в обращении от антидрона до ПЗРК освоил до совершенства. Но в армии самый умный – это начальник, даже если запредельный идиот. Приехали с проверкой из столицы кадровики, комдиву надраили холку за использование личного состава не по военно-учётной специальности и отправили Кузьму в мабуту: по ВУС он мотострелок. О чём думали эти штабные задницы? Ничего не скажешь, государственный подход… Видно, чуйка его не подвела, когда просил привезти ему штурмовой нож. Долго искал по магазинам хороший нож, выбирал как для себя, нашёл, привёз, вручил с пожеланиями, чтобы не пришлось применять в бою. Увы…

Приехали к «волкам». С собою немного: маскировочные сети, с горстку медикаментов, джентльменский набор – сигареты, носки, трусы, тёплое нательное бельё, сухой душ, чай, с десяток щупов из полимера, несколько «кошек» для разминирования. Филин ото всего отказывается: «Не хрен баловать, всё есть. Мы воюем тем, что есть и что положено по штату. Ума бы малость кое-кому не помешало, да вы привезёте: у самих его по сусекам мети – не мети, а всё равно попусту. Уж чего нет, того нет. Сигареты возьму».

Мы на него не обижаемся: ну что взять с этого хама трамвайного, феодала недобитого? Это просто такой его стиль общения с нами – с подковырками, с подначками, а так он мужик золотой, и мы его любим. И он нас любит, заботится, оберегает. Мы за него в огонь и в воду.

Филин курит непрестанно, хотя при его контузиях даже одна сигарета равносильна порции цианистого калия. Как только начинаешь заводить волынку, что курить вредно, он тут же обрывает:

– Сам знаю.

Грубиян, даром что академию Генерального штаба закончил. Знает, конечно знает, кто бы сомневался! Да только ничего менять не будет.…

Ему не до нас. Говорит отрывисто, однозначно и явно чем-то расстроен. Оказывается, ранили сына. Который раз, наверное, тот и сам не знает. Уже были две контузии (или три?) и два ранения (или три?), хотя немудрено со счёта сбиться: порой сам вколет себе обезболивающее, перевяжется и снова в бой. А ранением считается только то, которое подтверждено справкой из госпиталя, до которого ещё добраться надо. Но он даже не знает, где его медрота обитает, не то что госпиталь…

В полубессознательном состоянии Сашу доставили в санчасть, чтобы отправить в медсанбат и далее в госпиталь, да только этот сорванец отлежался чуть-чуть и сбежал. Филин на перехват послал своих рэксов-разведчиков – другие не справятся. Приказал: в случае сопротивления Саню глушить, валить, вязать, тащить, к койке привязывать.

Они разыскали его, спеленали – благо слаб ещё был от контузии, и опять отвезли в медсанбат. Что он пообещал врачу – одному ему, врачу и Господу известно, но через двое суток на подкашивающихся ногах он приковылял в бригаду. Скорее всего, пообещал пристрелить, если не отпустит, и тот просто не мог не поверить. Чертовски убедителен этот мальчишка.

Они воюют рядышком – отец и сын, только в разных подразделениях. Отца боготворят – редкостной души и ума старший командир, хотя строг и внешне чужд сентиментальности, а сыном восхищаются – редкой отваги и мужества офицер. Воюет отчаянно, на отца немного дует губы за излишнюю, по его мнению, опеку. У него уже две медали «За отвагу», по одной «За храбрость», «За боевые отличия», а пятой уж и запамятовал название. Представлен к Ордену Мужества.

Филин внешне суров и неулыбчив, но как только речь заходит о сыне, то глаза лучатся теплом – гордится им! Оба офицеры, оба гордость армии и цвет нации.

В день приезда к вечеру передали разведчикам сети, мини-РЭБы, беспилотник, ещё кое-что, устроились с ночлегом, и оставалось ещё полтора часа светлого времени. Хоть и устали, но уговорил Старшину съездить в Станицу Луганскую в интернат к старикам. Поплутали немного – не без этого, повздорили – темень надвигалась стремительно, а мы всё никак из города не выберемся, но всё же доехали.

Об интернате узнали ещё перед Новым годом, когда оставили для детишек пару ящиков мандаринов, а их Василий Васильевич передал старикам. Рассказал об их бедственном положении, просил помочь. Взяли немного – продукты да вещи. Витя даже костюм привёз – пиджак и брюки, чем вызвал отдельную признательность директрисы.

Посёлок с четырнадцатого года был под украми. Даже больше: возлюбили его сначала поляки, потом англосаксонский сброд, причем много было не европейской внешности, а всё больше «смугленьких», но перед СВО ушли – не хотели в «колечко» попадать. Славу о себе оставили недобрую: грабили, насиловали, вели себя похлеще фашистов во время Великой Отечественной.

– Да что там немцы! Те по сравнению с этими просто детский сад или даже ясельная группа, – вздыхает нянечка. – Мы же для них людьми не считались, а женщинам на улице хоть не показывайся… Сколько девчонок да молодых баб исчезли…

Когда проезжали через Северский Донец, накрыли воспоминания: вон там Старшина переплыл реку и заминировал тропу, отпустив на небо снайперов, что на наших охотились. Сладу с ними не было, а вот Витя нашёл управу… Вот здесь нас обстреляли, а здесь мы ответочку послали…

Интернат нашли уже в сумерках. Директор встретила насторожённо, но потом напряжение отпустило. В интернате почти сотня стариков, из них четверть – лежачие. На самофинансировании изначально, но выкручиваются. Ещё в 2015 году украинские власти отрезали газ за неуплату, а нынешние не подключают: отдельная котельная по правилам требуется, а строить её не на что. Пробитую осколками крышу починили ростовчане: сначала приехали незнакомые люди, походили, посмотрели, уехали, а через пару недель шифер привезли и перекрыли. Сами. Бесплатно.

Старики здесь ещё с украинских времён – дети подались за лучшей долей в Европу, а отца-мать оставили доживать в приюте. Когда Северодонецкую агломерацию взяли, то появились старики и оттуда – обездоленные, лишившиеся крыши над головой, брошенные родными и близкими.

Деда Гришу извлекли из-под завалов в Рубежном, привезли незнакомые люди в приют и оставили здесь. Выходили, нашли родственников в Подмосковье. Те сняли ему квартиру в Луганске – живи, дед, да радуйся, а он всё звонит в интернат и всё просится обратно.

Бабушку Валю дочь и зять завезли по пути в Питер – у них там квартира. Не просили принять мать – обязали:

– Маленькая у нас квартирка, самим тесно, а у вас вон какой простор! Да и ухаживать за нею нам некогда – работаем. А вы на то и интернат, чтобы за стариками доглядывать… Это ваша обязанность, вам за это деньги платят.

Голос директора невыразителен внешне, но чувствуется сожаление на людскую черствость и недоумение: ну как так можно родную мать чужим людям оставить? Прошёл почти год, а дочь всего разочек и позвонила. Да и то интересовалась не столько матерью, сколько получает ли она пенсию от новой власти и сколько.

А директор от государства зарплату не получает. И никто из нянечек и персонала тоже не получает. И сам интернат не на обеспечении республики. Живут подсобным хозяйством да гуманитаркой. Еле концы с концами сводят, но не бросают стариков. Вот как-то так…

Ближе к вечеру опять заглянули к Филину. Тянет к нему, хоть он всеми силами выказывает негостеприимность. Но это видимость: он рад нам. Пару стаканов чая согревают, хотя сегодня не перемёрзли: днём выглянуло солнышко, чуть-чуть подогрело воздух, правда ветер огорчал и всё норовил забраться под бушлат.

Намеренно не описываю ни здание штаба, ни само помещение – технические возможности врага запросто сделают место узнаваемым, а значит, жди привет. Если говорю, что у него осунувшееся усталое лицо и воспалённые от недосыпания глаза, то это не обязательно Филин, хоть и могу написать применительно к нему. Это портрет практически любого знакомого комбрига, выкладывающегося до изнеможения. Так что пусть простит меня дорогой Филин, если образ его вдруг покажется ему не совсем верным и не таким уж героическим – будем считать его образ собирательным.

Итак, угостил чаем, хотя с порога начал ругаться и гнать обратно. Он вдруг решил, что несёт за нас ответственность перед нашими родными. Спас ситуацию штабной офицер: доложил, что из двухсотой арктической бригады приехали за орденом. Сначала не поняли, зачем и почему именно к нему кто-то прибыл за наградой. Оказалось, его «волки» в отбитом опорнике нашли Орден Мужества – подправляли траншею и со дна лопатка вместо с землей зачерпнула награду.

Гадать, почему орден оказался втоптанным в землю, не стали: мог владелец перед пленом сам снять и спрятать; мог просто потерять; могли в рукопашной сорвать – опорник переходил из рук в руки осенью прошлого года не раз и не два. Поступили проще: направили запрос о владельце по номеру на ордене. Через три недели сообщили имя награждённого – Данила Федотов, старший лейтенант, среди «двухсотых» и без вести пропавших не значится, последнее место службы – командир роты 200-й арктической бригады.

Оказалось, что размотанная и обескровленная рота не ушла с позиций, когда на опорник ворвались укры. Дрались отчаянно и зло, в ход пошли ножи, приклады, сапёрные лопатки. В этой яростной схватке старлей и потерял свою награду: то ли кто-то из укров рванул форменку на груди, то ли отцепилась заколка, но потерявшего сознание его вытащили бойцы уже без награды. Считал он, что пропал орден навсегда, ан нет, нашёлся: сохранил святой покровитель князь Даниил Московский, показал бойцам место, где находится орден.

А Филин рад, что старлей жив остался. И сейчас, после слов офицера, потеплел взгляд его, и улыбка расплескалась по всему лицу.

Солнце по-весеннему уже пригревало, но только в полдень. Оно и сейчас играло и искрилось на снежном насте тысячами микроскопических бриллиантов до рези в глазах. Его весёлость и игривость передалась воробьям, которые устроили очередную свару в густом терновнике. Они вообще ещё те скандалисты и при случае всегда поднимают жуткий гвалт.

– Опять майданят, канальи. Никакой солидности. Это как люди: мельтешат, суетятся, орут, лишь бы на них обратили внимание, но чем крикливей, тем меньше толку. То ли дело филин – молчит, смотрит, всё замечает, а если заговорит, заухает, то веско и убедительно.

Улыбка трогает уголки губ комбрига. Филин – птица солидная, не поспоришь, но воробьи народ всё-таки весёлый и даже забавный, хотя и бестолковый.

Сегодня, в общем-то, тихо, лишь где-то в отдалении доносилось «бух! Бу-у-ух та-та-та!», словно неведомый ударник играл на барабанах. Неплохо играл, ритмично…

– Тебе приходилось слышать, что комбат дурак, а комбриг и вовсе подлец. Что какой-то генерал ради очередной звёздочки на погоны или бронзулетки на грудь положит в «мясных штурмах» батальон или целую бригаду.

– Ну, бывает, конечно, но не часто…

– Да чего ты, как девка, жмёшься, говори, как есть. Ходят такие разговоры, сам не раз слышал. К сожалению, не беспочвенные, не наветы – дураков и негодяев хватает. Ну так они везде. Одно слово – люди. И Бога не боятся…

Заверещал полевой телефон. Комбриг недовольно бросил связисту:

– Сколько раз просил хоть что-нибудь сделать со звонком, а то орёт, как кот кастрированный.

Комдиву захотелось напомнить о себе: ну как же, о соседях пишут, а о нём тишина – ни тебе военкоров, ни съёмочных групп. Даже из войсковой пресслужбы вниманием обделили… Приказал комбригу доложить соображения, где ударить по украм и что у них отобрать. Немного, точечно, чтобы и хохлов особо не нервировать, и чтобы в ответ не попёрли, но в то же время, чтобы наверху заметили и отметили. Ювелирная работа, короче, нужна.

Комбриг выждал паузу – ровно столько, чтобы ответ не выглядел поспешным и непродуманным:

– У меня справа сосед на пять вёрст сзади, слева сплошняком минное поле и дальше болотистая старица, даже в лютые морозы не замерзающая. Там только кабаны и шастают, даже моя разведка там не ходит. По фронту минное поле – минировали и укры, и мы, причём мы дистанционно, с самодельных установок, набросом, так что карты минных полей нет и в помине. Если даже разминирую, то до ближайшей лесополки[50] метров триста чистого поля. В итоге больше полукилометра открытой местности. Бригаду положим, это как пить дать, только зачем?

– Я вас понял, товарищ комбриг, – сухо сказал комдив и положил трубку.

Я вышел на крыльцо. Воробьи молчали: то ли все темы исчерпали, то ли умаялись. Арта бухала совсем редко и как-то глухо. Очередной день войны подходил к концу.

Когда вернулся, комбриг со Старшиной гоняли чаи, и улыбка вновь блуждала на его лице с резко очерченными скулами.

– Ну что, писатель, а звонок-то в тему оказался. Как видишь, и генералы бывают с разумением.

Уже за полночь Филин попросил дежурного офицера не трогать его по пустякам и дать ему пару часиков пообщаться с подушкой. Подушка – это кулак под голову на бушлат, а два часа – просто невиданная роскошь после изматывающих трёх суток.

Дежурный в душе был даже рад: Филин отдыхает, значит, вся бригада в расслабухе. Нет, совсем не значит, что службу побоку и тоже дрыхнуть, но напряжение всё-таки спадает. Филин мог и по траншее прогуляться, и даже до постов добраться, и наряды проверить, и нахлобучить нерадивых так, что небо с овчинку покажется.

Вообще-то, что в бригаде, что у хохлов жизнь только ночью и начиналась. Во-первых, у наших беспилотники с тепловизорами почти предел мечтаний – раз-два и обчёлся, так что хохлам на гуляние полная свобода. Во-вторых, у укров с ними хотя и намного лучше ситуация, но в последнее время и они поднимают их редко – позиционка, зачем лишняя суета. Потому и шла ночью доставка боеприпасов, еды, воды и ротации личного состава.

В эту ночь хохлы неожиданно подтянули к передку резервы: то ли усилить решили опорники, то ли наступать утром собрались. Ночь выдалась тёмной, без единой звёздочки и гулёны-луны, не то что накануне, когда на залитом тускло-неоновом лунным светом снежном поле можно было даже сухие былинки пересчитать.

Шедшие по ротации укры сбились в темноте с дороги, вышли к старице, сунулись было обратно, да потеряли свои же следы и, окончательно заплутав, закопошились бесформенной шевелящейся и чертыхающейся массой среди тростника. Здесь их и засёк дозор, сообщил в штаб и незаметно оттянулся к траншее. Дежурный сам принимать решение не стал, а разбудил Филина и сбивчиво доложил о ситуации. С ещё мутным просыпающимся сознанием он уточнил, где и сколько противника, мысленно отметил, что не зря, видно, целый час сегодня вглядывался в эту старицу, потом бросил коротко:

– Свяжись с дивизионом. Пусть накроют квадрат… – и он назвал координаты, которые помнил наизусть.

Гаубицы ударили осколочно-фугасными. Ротации не состоялось. Утреннего наступления тоже. Забирать «двухсотых и «трёхсотых» укры не стали, и ещё почти полдня со стороны старицы доносились крики и стоны, постепенно затихая. Вечером позёмка погнала снежок, к ночи переходя в настоящую метель. Февраль – он такой, хоть и не славен морозами, но метелистый…

У соседей комбат не устоял против напора комбрига и повёл батальон на штурм опорника. Пошли днём, когда солнце поднялось в зенит, без артподготовки, хотя толку от неё всё равно было бы мало. Шли в рост по заснеженному полю, молча, без киношного ура. Полторы сотни мужиков шли по снежной целине и даже не пытались бежать, как не пытались ползти или двигаться перебежками. И была в этом молчании какая-то покорность судьбе и обречённость.

Не цепочкой шли, а группками по трое-четверо в каждом отделении, которое шло уступом. Со стороны казалось, что нарезал кто-то поле короткими полосками, словно нарезной батон, которые медленно двигались к траншеям противника.

Их подпустили на сотню шагов и расстреляли в упор из пулемётов. Вечером, обмороженный и с прострелянной ногой, выполз только один. Всю дорогу, пока его везли в раздолбанной и скрипящей «буханке» в медсанбат, он всё время крестился и что-то шептал. Крестился и что-то шептал, когда снимали носилки и несли его в операционную. Крестился и шептал, когда распарывали ножницами штанину. Крестился и шептал, когда доставали пулю без наркоза, обрабатывали рану и зашивали её.

Когда его занесли в палату и положили на кровать, он вдруг перестал креститься и шептать, обвёл взглядом стены и потолок, закрыл глаза, из которых неожиданно покатились слёзы, и улыбка тронула его запёкшиеся губы.

– Наконец-то поверил, что живой, – пожилой санитар поправил одеяло и положил ему на голову ладонь. – Спи, браток, на сегодня для тебя война закончилась.

По ночам, чтобы никто не мешал, собирал макет сборника. По возвращении сразу же отдал в «Константу», чтобы успеть издать к фестивалю, посвящённому второй годовщине СВО.

Старались с Верой Кобзарь «вместить» как можно больше авторов, потому и отбирали по два-три стихотворения каждого, причём желательно не раскрученных, не избалованных вниманием. Хотелось видеть новые имена и вообще, искренние, из души и сердца идущие стихи непрофессионалов. Ещё лучше – фронтовиков, хотя теперь трудно отделить белгородцев на ЛБС от белгородцев тыла, который ранее звали приграничьем, а теперь, по сути, земли прифронтовой.

Стихи штурмана вертолётного полка Саши не успели отредактировать, и они в сборник не попали. Не вошли в книгу стихи моего друга-разведчика – запретил напрочь, а жаль: свободные они от штампов, выразительные, как натянутые струны. А вот стихотворение Филина решил на свой страх и риск поставить. Филин – это Виктор Федотов, полковник, легенда (!) этой войны, хотя он легендарным стал ещё на Чеченской. Он не поэт и снисходителен к писательству – так, забава от праздности этих слабаков-интеллигентиков, гордыня и тщеславие, но однажды встреча с бывшими однокашниками неожиданно выплеснулось вот этим стихотворением.

Он прочитал его мне однажды ночью, полосуемой взрывами и сполохами ракет на причудливые геометрические фигуры. От гуляющей поблизости подруги в белом саване было не очень-то комфортно, и я с трудом давил желание нырнуть куда-нибудь под нары и забиться в угол под стеночку (иллюзия спасения), а он сидел за столом из-под снарядного ящика, обжигал губы чифирчиком, курил одну за другой сигареты и абсолютно спокойным голосом читал стихи. Нет, не читал – делился сокровенным!

Он их под Соледаром написал в июне двадцать третьего года. Ни раньше не писал, ни потом, а вот тогда накатило и вылилось в эти строки…

Только что закончил редактировать «Шебекинский дневник» Ирины Пичугиной для представления в издательство: уверен, что написанное ею войдёт в сборник. Спасибо Стасу Минакову, что познакомил с этим дневником – нельзя читать без комка в горле и наворачивающихся слёз. Хотя нет, каждый чувствует по-разному: мой молодой товарищ, прошедший не одну войну корреспондентом, читал без видимых эмоций. Оказалось, что и без эмоций в душе. Закрыв последнюю страницу, только и произнёс:

– Ну и что?

Может быть, московское воспитание, сытость, какая-то элитарность. Может быть, душа у него успела очерстветь. Хотя и раньше он не отличался эмоциональностью, всё больше ёрничал по поводу нашего ох да ах. Впрочем, кого-то дневники всё-таки разбудят, хотя… А редакция минимальная, скорее просто сокращения ввиду крайне малого объема журнала, да и то по просьбе издателя. По мне, так надо оставлять всё.

Читаю, а сам вижу женщину и парня, уходящих из города пешком первого июня двадцать третьего года, когда украинская власть разматывала городок Шебекино в хлам. В пыль стирала вместе с людьми… Наверное, это были мать и сын. Картинка из сорок первого года, из Великой Отечественной войны… Дежавю.

Она склонилась под тяжестью двух сумок и огромного узла через плечо; взгляд в дорогу; шаг не семенящий, но и не широкий – обычный шаг, но как будто придавленный.

Он худощавый, лет двадцати, не больше, в футболке, джинсах, кроссовках. За спиной чемодан с ремнями через грудь, словно вещмешок: а как иначе чемодан на спине-то держался бы? А на руках у него овчарка – то ли ранена, то ли из сил выбилась. Несёт, прижав её к груди как ребёнка, крепко прижав, а она виновато молчит и нет-нет да лизнёт его в щёку с благодарностью.

Мы мчались с Мишей Вайнгольцем в город, чтобы вывезти наших друзей, а парень и его мама шли навстречу. Не голосовали, не кричали и не рыдали – молча шли, не опуская головы и устремив взгляд перед собою, с какой-то внутренней потаённой гордостью, несломленные, без паники и страха…

А над городом поднимались клубы чёрного дыма и мчались навстречу с бешеной скоростью машины. Доносится грохот разрывов. Нет, не Апокалипсис, видали и похлеще, но страх присутствует. Не стыжусь – было реально страшно: без броников, на своей машине (пальцем проткнёшь, не то что осколком иссечёшь) мотались в Шебекино и обратно, чтобы сначала вывезти людей, потом их вещи, потом отвезти продукты оставшимся, накормить их собак, кошек, кур, вызволить собак из вольеров…

И Мише Вайнгольцу было страшно, и Жене Бакало, и Саше, сыну Александра Тарасова… Но страх был задавлен желанием помочь и спасти людей. Его осознание пришло потом, уже глубокой ночью по возвращении домой, но он вновь ушёл на рассвете, когда вновь рванули в город: там ещё оставались люди.

Дневник Ирины Николаевны Пичугиной обязательно выставлю на писательскую страничку, хотя на прошедшем собрании наше болото (нет, не балласт – болото!) противилось рьяно против любых публикаций, кроме литературной критики (которой нет вообще от слова совсем) и сообщений о жизни отделения. Где жизнь, а где вы?!

Конечно, для вас это не жизнь отделения, когда вывозили наших писателей из Шебекино и Таволжанки. И совсем не жизнь отделения написанные нашими писателями строки о пережитом. Вот ведь как изловчились ударить под дых, чтобы онемела страничка, да только тут же испугались, перейдя на шёпот и шипение. Но ведь испугались и те, кто не посмел возразить. Испугались этой агрессивной воинствующей серости.

Писали и будем писать о том, что собираем гуманитарку и отправляем её на фронт. Что ездим на Донбасс, везём книги, несём слово писательское. Что выступаем в госпиталях. Что пишем историю этой войны, историю страны, историю России. Пишем не только пером, но и делами своими.

СВО лакмусом высветила, кто есть кто в писательской среде. Кого нельзя пускать за спину – ударят подло и исподтишка. Кто враг, а кто друг. Кто равнодушен ко всему, кроме собственного тщеславия и гордыни. Кто онемел с испугу. Кому нечего сказать. Но их ничтожно мало. А нас – рать!

Область и город опять под обстрелом. Не стал бы писать, если бы не сегодняшние видео из белгородских каналов. Не успели расстаться – всего-то несколько часов прошло, как пошли звонки с Донбасса: ну, как вы там? Душа изболелась. Держитесь! Мы с вами! Звонят бойцы, звонит комбриг, звонит Танчик, звонят друзья-товарищи. Свете Горбачёвой звонит тоже Света, но только Чинякова из Горловки. Сама уж десять лет живёт под непрерывными обстрелами, сын воюет, несколько раз ранен и контужен, сама и муж ранены были, своего горя полные закрома, а за нас переживает. Вот что значит русская душа сердобольная.

А вчера прорезался бывший однокурсник. Год не звонил: отшил прошлый раз резко и однозначно, хоть и из одной альма матер, но разными дорогами по жизни шли, разным богам молились. Как у Шварца в пьесе «Дракон»: в одной школе учились, да разными учениками были. И людьми разными стали.

Опять затянул свою волынку: жарко у вас? Ну так и к нам тоже беспилотник залетал. Однажды. Один раз. А вообще-то нечего было всякие СВО начинать, но раз начали, то надо срочно заканчивать. Лучше, конечно, договариваться. И власть у нас скверная, и все кругом сволочи…

Оборвал резко и, быть может, бестактно, сказав ему, чтобы мой номер забыл раз и навсегда и меня тоже. А ведь русским пишется, шкура. Жизнь человек прожил, даже в органах поработал, гораздо дольше в депутатах областных походил, потом в разных комиссиях отирался, даже в бизнес сходил, но, видно, не совсем удачно. Казалось бы, всё познал и изнанку тоже, но всех мажет чёрным: все сволочи, все взяточники, все негодяя. Других красок и полутонов нет. Вот ведь как получается: шарик один, да полюса разные.

Изредка просматриваю видеоролики по результатам обстрелов Белгорода. Да, своё. Да, больно. А Донецк что, чужой? И Горловка тоже чужая? Так ведь её ставил белгородский казак Никита Девятилов. А может, Рубежное не наше?

Написал на своей страничке и на писательском сайте: ребята, лучше не выкладывайте свои вопли и истерики вперемежку с матом. Ну ладно, если бы женщина истерила, а то мужики здоровые да с придыханием. Страшно? Да всем страшно, но загони свой страх под пятки и молчи, раз словесная диарея настигла.

В Кременной накрыли «Грады», а бывшие с нами женщины – Тата и Оксана Оболонская – даже улыбки с лиц не стёрли. И бойцы, глядя на них, не упали на землю и не пригнулись, вжимая голову в плечи, хотя сосны вековые лозиной к земле гнуло. Одним словом, русские женщины, некрасовские, из тех, что и в избу горящую войдут и всех спасут – вытащат, и коня на ходу остановят, а то и подкуют сразу.

Тогда комбриг спецназовцев языком зацокал:

– Мне бы таких девчат в бригаду и никакие замполиты не нужны. Глядя на них, мужикам стыдно труса праздновать.

Ни разу за всё время не слышал от него мата. Как-то по осени накрыли наши позиции укроповские реактивщики. Грохот глушит, страх пеленает, но никто даже матерного слова не проронил: поднялись, отряхнулись, с шуточками-прибауточками вновь за работу. А в глазах розовая пелена и голова гудит: матерись – не хочу, да только нецензурщины не было. Мат – это страх напоказ. Стыдно, мужики. Это Сатана правит бал. Мы же русские, мы же сильные, с нами Бог!

Пару суток «отдыхал» за «лентой». Налегке, без гуманитарки, просто любопытствовал.

После возвращения размечтался вдруг: забраться бы куда-нибудь на затерянный в глуши хуторок, растопить печку, да непременно сосновыми поленьями, чтобы трещали и искры сыпали, обуть валенки, усесться на завалинке и наслаждаться тишиной и покоем… И нет тебе упреков, что не такой, как все, что лезешь, куда не надо, что гордыня зашкаливает, что мешаешь жить другим…

А зачем, как все, когда скучно и пресно жить – не по мне. И друзья у меня под стать, так как же брошу их? Сколько той жизни осталось? С ноготок. Так хоть прожить не пресно, с улыбкой…

Сидеть бы, ни о чём не думать, радоваться и улыбаться. Просто так…

Выезд был незапланированный, даже внезапный и все планы пустивший под откос. В солдатском вещмешке – кобура, нож, компас, карта, бинокль, по горсти кураги и орехов, вода, жгут, бинт, противошоковое. Всё-таки маловат сидор, аж из позапрошлого века, но удобен. В машине ждут «удочки» и эфки[51] – места там дикие, нехоженые, а если попадаются людишки, то очень уж неприветливые, так что снаряга для «рыбалки» самая что ни на есть подходящая. Берём всё самое необходимое и по минимуму – работа предстоит весьма «подвижная», так что носить на себе тяжести – удовольствие не ахти. Тем более погодка ещё та, ветрище пронизывает до костей, стягивает кожу на лице и немеют пальцы до окоченения. Не до посинения, нет – до побеления.

Ну вот, пожалуй, и всё о подготовке к нашим скитаниям в двухстах километрах от города. Всё, что ниже – эскизный набросок к портрету войны, написанный моими друзьями. Свой напишу когда-нибудь. Возможно.

«Языки» совсем не такие разговорчивые и покладистые, как в «телеящике». Толпами и строевым шагом в плен не торопятся, во всяком случае на купянском направлении. Там вялотекущая позиционка с тупой артдолбёжкой, поэтому пленные из разряда небывалого везения разведгруппы отчаянных и не очень умных «отморозков». Во всяком случае пока так, а дальше посмотрим…

Взятые ночью «языки» оказались в основном с Левобережья, какие-то обездоленные, безысходные, зачуханно-серые, но всё-таки разные. Лет до тридцати – тридцати пяти, твердолобые, нас ненавидят люто и прежде всего потому, что мы напали на них и порушили им жизнь. Что мы русские, раса низшая, неполноценные и вообще убогие. Какая она, жизнь-то, была, они толком и объяснить не могут – серая, привычно под самогонным кайфом или наркотой, работа от случая к случаю и мечта о европейском рае. Причём исключительно для них, потому что они избранные, они – белая европейская элита, они – супернация. Пришли русские и лишили счастья. Точнее, мечты лишили…

Такие «языки» в плен не торопятся. Даже когда автомат втыкаешь в живот, то изображают бессмертных, пока не получат прикладом по голове. Продукт эпохи новой ридной нэньки. Три десятка лет стирания мозгов до зеркального блеска и новой нарезки. Впрочем, у большинства когнитивный диссонанс, противоречие с самим собою.

«Середняки» тоже радости не выказывают, руки вверх тянут неохотно, но всё же с понятием: война с Россией бесперспективна, так уж лучше в плену отсидеться. Разговаривают не очень охотно, безынициативно, но обстоятельно. Вообще-то мужик всегда себе на уме, так что ничего нового. Мужики в годах после пятидесяти руки тянут вверх охотно, костерят власть, американцев, жидов, богатеев, хотят домой – истосковались по работе. Таким только покажешь стволом направление и сами вприпрыжку топают к нашим позициям. В смысле сами в плен шествуют без конвоя.

Но эта градация условная.

Взяли харьковчанина, бывшего футбольного фаната. Молодой, меньше тридцати. Весь в наколках: на шее эсэсовские молнии, по телу и рукам руны славянские, на икре правой ноги – коловрат, на левой – свастика. В голове такая же мешанина. Думать отказывается напрочь – судя по всему уже нечем, мозг вытравлен начисто. Мужики сожалеют, что поторопились притащить его в штаб: таких обычно дальше лесополки не ведут.

Второй – полтавчанин, под семь десятков годочков. Кряжист, мосластый, взгляд цепкий и холодный, на вид как минимум лет на десять моложе. Мастер спорта по вольной борьбе. Советскую власть ненавидит животной ненавистью. За голодное детство – семья жила бедно. За то, что высот никаких не достиг. За то, что колбасы ел мало. Мясо ел, да только колбасы хотелось, но она была в дефиците. Оно же у тебя на шестидесятые годы пришлось, а война уже как два десятка лет закончилась. В детском саду кормили? Кормили. В школе бесплатные завтраки и обеды были? Были. В армии кормили или голенища от сапог жрал? Кормили. После службы в институт пошёл или работать? Работать, только никакая не нравилась. И вообще ненавижу. Всех.

Когда разведчики при нём посетовали, что зря не кончили его там, глаза полыхнули ненавистью. Ему всегда было плохо, а всё потому, что хотел всего и сразу, да только работать для этого – извини, подвинься. Сгорал от зависти, переросшей в ненависть, которая и опрокинулась на русских.

Разные они, вроде и по-русски говорят чисто, не на суржике, и тем более не на смеси австрийско-мадьярско-польского, именуемого украинским, но от нас ментально отличаются.

Вчера писал урывками: отвлекали то звонки, то встречи, отсюда торопливость и невнимательность. Исправляю. Борец с поломанными ушами не из Полтавской области, а из Мариуполя. Всю свою сознательную жизнь ненавидел советскую власть, а заодно и русских. Генетически. Из Полтавской был другой, едва за шестьдесят, в оперативном отношении интерес нулевой, но хотелось понять мотивацию его добровольного нахождения в теробороне.

Она оказалась проста – пошёл защищать свой дом. От кого? Да от русских, вероломно напавших на его ридну нэньку. На просьбу привести исторический пример нападения русских на кого-либо он морщил лоб, покрывшийся испариной, но так и не смог. В Великую Отечественную у него воевали дед и отец, причём дед начинал ещё в царской армии в Первую мировую. В общем, пуповиной прирос к России. На вопрос, что за знаки нарисованы на укроповской бронетехнике, ответил, не задумываясь: плюсы. Ну хоть стой, хоть падай: не кресты, а ПЛЮСЫ. Когда напомнили про фашистские кресты на немецких танках, ошалело моргал и прозревал. Будто озарение наступило.

Он и его «побратимы» окопы выкопали по краю кладбища, на котором похоронены его родители, да и вообще вся родня. Спросили: что будет с кладбищем, когда их накроет арта? Ведь перемешает в крошево. Он посерел лицом и заплакал. Дошло. Морально сдался. Входил обычным обывателем, голову держал прямо, смотрел в глаза без страха, а вот уходил уже другим, поникшим и даже раздавленным. Жалко мужика.

Они в принципе морально не сильны, потому что понимают: правда не на их стороне. Они отдают себе отчет, что путь их неправедный. Нам бы денацификацию не снарядами да ракетами проводить, а словом, фильмами, песнями, списать все кредиты, украинской властью выданные, жизнь сделать другой…

И ещё по поводу футбольного фаната, харьковского наци. Миф о храбрости заканчивается через полчаса после начала допроса. Сначала твердил о своей избранности, что обязан пропагандировать идеалы нацизма и далее из брошюр Билецкого. Только умело поставленные вопросы вгоняли его в ступор. Он читал «Майн кампф», только не понял её сути. Набил тату, причём противоречивые, разных вер и идеологии, а в голове пустота, дремучее незнание истории, своего прошлого, без чего нет будущего. Просто балбес. С автоматом. Враг идейный. Не исправляемый. Обменяют? Или досидит до конца войны, выйдет, женится, таких же балбесят нарожает. И будут они ненавидеть нас уже всей «ячейкой общества».

Мой дружок категоричен и радикален – всех множить на ноль, да только не все примут его позицию. Потому что не видели дела этих бывших футбольных фанатов, не знают, что они творили и творят, и знать не хотят. Их хата с краю.

Домашние ещё с четырнадцатого года знают, что мы называем рыбалкой наши поездки за «ленту». Это поначалу, чтобы родные не волновались, говорили им, что уехал на несколько дней или неделю на рыбалку то ли в Астрахань, то ли ещё в какую даль, где ни тебе мобильников, ни вообще какой-либо связи, а тем более суеты. Может быть, ещё и потому, что на нашем сленге автоматы и вообще «стрелковку» называют «удочками», а снайперские винтовки к тому же ещё и «плёткой». А куда отправляются мужики с удочками, как не на рыбалку?

Конечно, даже эта легенда всегда вызывала недоверие, но всё же волнений меньше. Да и вообще, у меня принцип: меньше родным доставлять огорчений и волнений, а потому ограничивать их от излишних знаний о себе.

На этот раз «рыбалка» выдалась информационно насыщенной, но лишь малая толика пойдёт по линии «литературной доступности». Старший группы монотонно, бесцветным голосом, перечислял, что мне нельзя делать, загибая пальцы. Когда пересчитал сначала одну пятерню, затем другую, то перешёл на отмашку, рассекая рукой воздух. Самое категоричное – нельзя раскрывать имена, локацию, фактологию – сработает принцип домино и начнётся охота на людей.

От офицера спецухи неожиданно услышал знакомый позывной. Да нет, не может быть, ведь это оттуда, из четырнадцатого. На всякий случай уточнил, назвав его имя и фамилию: какой же мир тесный! Не встречались лет десять: он работал и здесь, а там под прикрытием. Вообще человек легендарный, но характер – не приведи Господи! Лет через двадцать о нём, возможно, и расскажут, но уже другие, а пока табу. Впрочем, приоткрою завесу тайны его биографии: он наш земляк и целый полковник. Прошёл Кавказ и Донбасс, а вот дальше – молчок. Табу.

За неделю до поездки попросили найти пропавшего со связи ещё три месяца назад офицера. В последний день отыскали. На связь не выходил в силу специфики службы. Близкие счастливы: главное – жив! Мы тоже: это ведь какое счастье – делать добро.

Узнали фантастическую историю: наши танкисты выбираются (до сих пор!) из окружения с сентября двадцать второго года (!). Не сдались, расстреляли весь боекомплект и двинулись следом за быстро откатывающимся фронтом, но не поспевали. Шли полями, пока было горючее, потом в лесу вырыли аппарель, загнали в неё танк, забросали ветками – в паре шагов не обнаружить. Дальше шли пешком, таясь, порой только ночами. В одном из сёл добрая бабушка дала несколько картофелин, всё ахала и охала, внучатами называла, в летней кухне отдыхать устроила, а сама позвонила в полицию: ловите русню, у меня спрятались, тёпленькими возьмёте. Не взяли: уходили, отстреливаясь, но двоих потеряли – одного подстрелили, когда через сад к лесу бежали, другого уже на опушке. Несколько раз пытались к ЛБС добраться, да натыкались на вэсэушников, отстреливались, уходили. Отсиживались в лесу или посадках, истощали, едва на ногах держались, но упорно пытались добраться до своих. Оскол переплыть не смогли – сил не хватило бревна к реке стащить, а лодок не нашли.

Ночи становились всё холоднее, шли дожди, мокрая одежда забирала последние остатки тепла. Ночные заморозки буквально прибивали сырую одежду к покрытой изморозью траве, а потом и вовсе стали замерзать не только ночами. Однажды вышли на окраину хуторка, долго наблюдали, а потом постучали в крайний домик на самой краюшке. Приютили. Чужие там не ходили, а если кто и появлялся на подступах к хутору, то они сразу же уходили в лес. Вот так и прожили до дня сегодняшнего.

Узнали мы и о бабушке: обычная сельская старушка, наверняка когда-то была и пионеркой, и комсомолкой, и книги читала, и фильмы смотрела, а вот каинство в душе таилось всю её жизнь. Интересно, у неё хоть осталось что-то материнское? Хочется порасспросить её. Мир тесен, не теряем надежды встретиться.

Когда в феврале двадцать второго заходили на Харьков, то погранцов не встретили. Местные власти, СБУ, силовики ушли ещё за сутки, а этих оставили на заклание. Однако они почему-то умирать не захотели и тоже ушли, как только раздались первые залпы. Всё-таки не советские пограничники, дух иной, да и Отечество тоже совсем другое…

За эти два года интерес к судьбе пограничников как-то притупился – ну ушли, так ушли и слава богу. Воюем всё больше с ВСУ, теробороной, националистами из всяких страшных батальонов, наёмниками, численность которых растёт не по дням, а по часам стараниями нашей пропаганды.

Поначалу негромко говорили о бое под Старобельском, который обороняли как раз пограничники. Но сведения были отрывочными и размытыми, всё больше напоминающими слухи.

Когда были на той стороне, то встретили случайно в деревеньке (забытой Богом и властями!) бывшего украинского погранца – вот он и рассказал о своих сослуживцах. Как жизнь причудлива и мир тесен: наш товарищ, офицер разведки, «принимал» его две недели спустя после начала войны и… отпустил. Не то что пожалел – просто не до него было, да и не враг он вовсе. А теперь вот встретились!

Не знаю, как на других направлениях, но судьба луганских пограничников сложилась трагично. Те, кто был в ту ночь в суточных нарядах, почти все были расстреляны… «азовцами». Оставшиеся в живых, пробродив пару недель по лесам, сами вышли к нам и сдались. Все были в гражданке: форму, снаряжение и оружие закопали в лесочках да лесополосах, гражданкой разжились у сердобольных селян.

Те же, кто вышел к своим, сразу же подверглись «селекции» эсбэушниками да военной контрразведкой: отобрали тех, кто дежурил в ночь с двадцать третьего на двадцать четвёртое февраля, отвели в сторону и расстреляли как предателей. Раз не оказали сопротивления российской армии – значит, изменники. Возраст от двадцати трёх до тридцати пяти, в большинстве местные – луганские либо из сельской глубинки харьковщины. Большинство фамилий – русские, язык – чисто русский. Кстати: расстрелявшие их азовцы тоже русские по крови, хотя этнический критерий абсолютно неприменим в идеологии и гражданской войне. Убийством этих солдат заколачивали в сознание страх: так будет с каждым, кто примет Россию.

Расстрелянные пограничники до сих пор числятся пропавшими без вести.

Оставшимся в живых дали шанс искупить вину: бросили под российские танки у Старобельска. Они не хотели воевать, не хотели умирать, они отказывались понимать и принимать, что русские враги, но сзади стояли пулемёты «азовцев»[52].

Может быть, иначе сложился бы бой, точнее, судьбы обороняющихся, если бы атакующими были российские войска, но город брали элэнэровцы. Город, в котором родился «Айдар»[53], прославившийся нечеловеческой жестокостью на луганской земле…

В июне, аж три месяца спустя, на опушке леса у Старобельска похоронили погибших с отпеванием местным батюшкой по православному обычаю, поставив над каждой могилой православный крест. И в этом тоже наше отличие от сатанистов. Там же нашли упокоение бесноватые из «Айдара». А потом взмахнул белыми крылами Ангел над этим погостом…

Но вот памятников нашим погибшим в городе нет. Атошникам есть, голодомору есть, теперь вот «айдаровцам», «азовцам», вэсэушникам тоже появился… Гражданская война с ярким национальным окрасом невесть когда закончится, если даже мёртвых делим. А ведь смерть уже стёрла все грани между солдатами земли русской, волей политиков и предательства великой державы оказавшихся в разных государствах.

Встреченный нами пограничник молод – немногим за тридцать. Он не струсил тогда, в феврале двадцать второго. Просто не за что было воевать и умирать не за кого. Так и сказал: не наша эта власть, а вашей я не нужен. Будем жить…

Последнее время взяли за правило не распространяться о предстоящих поездках за «ленту». Посвящённых было с горсточку. Почему? Да просто почему-то не хочется нежелательных случайностей. Во как завернул, а? Ну прямо-таки интрига, хотя всё элементарно: годы берут своё, всё больше тянет на покой и желательно зайти тихонечко, что называется «на мягких лапках», и раствориться, а потом так же тихо-тихо на выход. И всё, занавес опущен, аплодисментов нет. Вроде были мы, а вроде и нет, но всё доставлено адресно и почти в срок, все встречи проведены, переговорено, обсуждено. И сил набрались духовных, погружаясь в иную среду – чистую, душевную, необоримую никакими чёрными силами.

Почему выгорания? Судьбы людские хоть и разные, да боль общая, мимо которой не пройти. И не пропустить через своё сердце не получается. И происходящее тоже через сердце. И погибшие при бездарных штурмах мимо сердца не пройдут. Вот и выгорает внутри всё от невозможности что-то изменить, помочь, уберечь, спасти…

По возвращении обычно шёл короткий отчёт по гуманитарке, а потом коротенькие зарисовки о встречах-событиях. Сейчас немного отступлю от привычного изложения, хотя не менее короткий отчёт по адресной «гуманитарке» всё же необходим.

Итак, сначала не во временной последовательности. Добросовестно переписал в блокнот название организации, только вот блокнот привычно забыл на базе – ночью обрабатывал записи, заносил в компьютер, да так и оставил на столе. Потому и прозвучало на видеоотчёте довольно обезличенно – «белгородские газовики», но здесь приведу полное наименование: «Белгородское отделение Газпром трансгаз Москва служба ЭГРС». Не знаю, как там с написанием правильным и расстановкой запятых, но зато полностью добросовестно написал название. Этот груз передал мне Евгений Харитонов – перевозили на склад перед отъездом поздним вечером уже в глубокой темноте: сапоги (очень актуально!), рабочие рукавицы (для рембата), тюбики с какой-то пастой (?) – ну забыл, как называется! Что-то ещё было, да запамятовал. Передали в штурмовое подразделение десантуры. Лес голый, насквозь продуваемый и простреливаемый, земля не отошла от зимней стужи, но мёрзлая только сверху, снежок срывается, окопы и блиндажи стылые. От печек блиндажных и свечей окопных отказались:

– Ни к чему они нам, в бою греемся, всё время то ползёшь, то бежишь, то окапываешься, то закапываешься, то тебя откапывают, то ты. Короче, всё время в движении, так что замерзать некогда.

Красавцы! Лица светлые, души светлые, улыбаются, перешучиваются, кто-то песенку насвистывает, будто нет войны. Так, собрались мужики на рыбалку зимнюю или на охоту. Правда, костерок не развести и шурпу/уху не сварганишь– вмиг «птица» прилетит и «капнет» ВОГ[54] или бомбочку, а то и вовсе «камикадзе» пожалует.

Так что, Женя, ваше задание выполнено, посылки доставлены адресату. Ну а ещё от себя передал бойцам поэтический сборник Жени Харитонова – замечательный поэт и стихи его прямо в душу проникающие.

А вот носки и гостинцы нашей белгородской библиотеки № 20 отдал в 11-ю отдельную гвардейскую десантно-штурмовую ордена Суворова бригаду (!). Комбриг отказывался, а потом взял:

– В медсанбат передам. На морозе да на холоде раненые от потери крови мгновенно замерзают, так что вязаные носки им как раз позарез нужны будут. Может, и спасут кого…

Мы познакомились с комбригом в апреле 2014-го, когда его дивизия прибыла в наш город, а он носил ещё майорские погоны. Задача – в течение суток взять территорию от Богодухова до Ахтырки. Только вот никаких сведений о противнике на этом направлении, о состоянии дорог и мостов, инфраструктуре они не имели. Более того, командование их убеждало, что никакой войны не будет – так, прогулка на БМД[55], засыпанных цветами. И вдоль дорог непременно счастливые дивчины с лентами в косах и весёлые парубки в вышиванках.

Но он не верил сказочникам в лампасах и готовился воевать. По-настоящему. У них не было карт, даже туристских, и мне пришлось распечатать ему на цветном принтере топографические, взятые под честное слово на одну ночь в одной режимной структуре. Знал бы, из Праги привёз бы, где они продаются в газетных киосках. Настоящие, топографические генштабовские и даже с грифом «секретно». Потом решали ещё какие-то мелкие тактические задачи, собирали по крупицам информацию с той стороны, анализировали и понимали, что цветы на броню никто бросать не собирается. Увы, в высоких кабинетах такого слушать не желали.

В начале мая он пришёл ко мне на работу в растерянности: командование заявило, что заминированы все мосты на той стороне, а дороги перекопаны, поэтому надо идти полями. Но после дождей наш чернозём известен своей проходимостью. Что же делать? Успокоил, что всё выясню сам.

Только что вернулся в родную гавань Крым, забурлил Донбасс и зашатался весь Юго-Восток, потому служивый народ незалэжной растерялся и замер в выжидании, утратив былую ретивость. Они готовы были присягнуть новой родине, а может, в душе ещё жива была ностальгия по прежнему Союзу? Когда не было границ и призывов «москалей на ножи». Наутро, вместе с Володей Соколовым[56] на его «Ниве», украсив лобовое стекло и торпеду десантным, гэрэушным и казачьим флагами и врубив песни «Голубых беретов», двинулись «в разведку» на сопредельную территорию. Эдакая «разведка боем», а не ползком и тайком через границу. У бывшего опера свой модус операнди[57] в той или иной ситуации, всегда безошибочно выводивший его на положительный результат. Вот и сейчас от его действий я ошалел, поворчал, но смирился: он лучше знал, что делать.

На переходе погранцы от такой наглости выпали в осадок. Прапорщик робко попросил паспорта, но Соколов сунул ему двадцать гривен, и тот с поклоном опустил купюру в карман. Расчувствовался, проникся и, понизив голос, попросил совета:

– Домик построил в Крыму, а он теперь ваш и не знаю, что делать.

Володя с привычным прищуром и улыбкой посоветовал:

– Снимай снарягу, продавай квартиру и дуй в Крым: здесь война будет. Ты же на границе, тебя первым сметут. А ещё лучше – мне подари свою хатынку.

Принял ли он сказанное за шутку или нет, но загрустил.

Об этой поездке когда-нибудь расскажу – всё-таки это был верх сумасбродства двух бывших ментов, к тому же один из них действующий федеральный судья, носитель гостайны и не имевший права выезда без разрешения за пределы области, не то что страны. Но это отдельный рассказ, а пока коротко: все мосты и дороги были проверены, местность разведана, скопления збройных сил, кроме как на окраине крохотного сельца в виде танка Т-55 и двух БМП с экипажами, варившими в котелке супчик, обнаружено не было. Танк годился разве что как свая для моста: его умудрились загнать к реке так, что он стволом упирался в противоположный обрывистый берег и без посторонней помощи выбраться уже не смог бы.

В честь успешно проведенного разведрейда в кафе Ахтырки поужинали с шампанским и громкими тостами за Россию, СССР и вообще за нашу нерушимую дружбу. Кто-то из посетителей прятал в уголках губ улыбку и тайком показывал поднятый вверх большой палец, кто-то напрягся, кто-то с любопытством поглядывал, но равнодушных не было.

Короче, к вечеру моему юному другу была выдана вся дислокация супостата, и он, радостный, помчался рапортовать своему склонному к фантазии начальству.

Через несколько суток неожиданно дивизия снялась и убыла к месту расквартирования, повергнув нас в уныние: значит, освобождения хохляндии не будет и хана поднявшемуся было Русскому миру.

Расставание было грустным. Потом пару раз встречались, пока случайно не узнал, что он командует бригадой на самом опасном направлении. Изредка перезванивались, но встретиться всё никак не складывалось, пока решил во что бы то ни стало пожать ему руку, заглянув в глаза. Он успел уже навоеваться, носил полковничьи погоны, три Ордена Мужества и с полдюжины медалей. Совсем недавно шёл по флангу Бахмутской группировки, мастерски с малой кровью беря один за другим опорники.

Мы задержались на сутки, чтобы с ним встретиться: раньше он никак не мог вырваться, а к нему добраться не рискнули – машину жалко, а пешочком да перебежками и кое-где по-пластунски несолидно как-то, да и погодка не располагала. Договорились встретиться в относительно безопасном месте, да вот беда – подзадержались, разгружая сетки в подразделении, потому «летели на бреющем», едва касаясь дороги (завтра буду ходовую на своей «тойоте» ремонтировать). Полчаса ожидания на ледяном ветре могли сыграть злую шутку с его здоровьем, но дружеские сердца, объятия и рукопожатия согрели.

Специально для него купили серьёзную штуковину – систему управления дронами-«камикадзе» и сам БПЛА. «Очки» могут «держать» десяток беспилотников хоть одновременно, хоть поочереди. Привёз на испытание, так что буду ждать результата. Если всё нормально – будем покупать ещё девять. Такие наше МО сможет делать не раньше, чем через год: проект, согласование, утверждение, определение изготовителя, заказчики, заявка, непременно определение размера откатов и т. д. А всякие присосавшиеся «дочки»? А коммерческие интересы какого-нибудь дяди?

Минобороны на фронте называют не иначе, как «Общество с ограниченной ответственностью». Кто-то поправляет: с неограниченной безответственностью. А ещё называют частным предприятием двух чинов военного ведомства.

Может, и к лучшему заржавевшая и алчная бюрократия, позволяющая в своей неповоротливости волонтёрам напрямую снабжать армию. Да, мизер, да, капля в море, но зато наши беспилотники, аналогичные минобороновским, минимум в десять раз дешевле.

А ещё отдал ему свой мини-РЭБ – штука пока редкая, но дельная, «камикадзе» кладёт на раз-два. Изготавливает один умелец, отдаёт всего за пятнадцать тысяч – только стоимость деталей, привозимых из Китая, ставишь на крышу машины и вперёд. Спасение от «камикадзе» почти стопроцентное! Редкий умелец сможет опустить свой дрон на уровень колена и ударить машину в бампер, но тут уж ничего не поделаешь.

Он отдал все схемы чину в погонах, МО попыталось выпустить аналог, но стоимостью в… двадцать три раза дороже! Господи, как же ты допускаешь такое? Или просто не успеваешь за ними, потому и попускаешь?

Лица комбрига снимать не стали – нельзя, за ним и так охота идёт. К тому же через фото и на нас могут выйти, а нам-то это зачем? Ни имени, ни фамилии не называю по тем же причинам. А вот руки на фото – его. «Молитвословы» комбриг забрал с радостью: ребята спрашивают. Своего духовника в бригаде нет, храма поблизости тоже, в Киев на молитву только к Пасхе добраться бы, так что книжечки – в самый раз.

Расставаться не хотелось, но – служба. Мы приедем, комбриг, обязательно приедем, как только насобираем на беспилотники, мини-РЭБы и другую хреновину, без которой нынче на войне не обойтись.

Собрать и отвезти гуманитарку – это лишь малая видимая часть айсберга, так сказать, официальная часть. Да и гуманитарка у нас не совсем обычная и мало просто доставить её. Ещё надо показать, как надо работать с привезёнными беспилотниками, а у каждого свой, зачастую скверный, характер, с антидронами и мини-РЭБ (неправильно активировал и хитрая электроника навсегда сгорает без реанимации), антидроновыми ружьями, радиотелефонами, рациями, тапиками[58], артиллерийской оптикой и приборами наведения, как пользоваться прицелами, ночниками, тепловизорами, оптикой и прочая, и прочая (здесь своя хитрость: бликование, пользование блендами, подсветка, маскировка и т. д.). Простейшие тээрку и бинокль надо так замаскировать, чтобы исключить бликование и не получить пулю снайперскую прямёхонько в глаз.

Ну, а я на беду свою ещё и числюсь по писательской части, собиратель судеб и характеров людских. Важно непосредственное погружение в быт и фронтовую жизнь будущих героев моей прозы, их переживания, волнения, ощущение опасности, страх, адреналин. Поэтому и «шаримся» по траншеям, спим, где ночь застанет, обнимаем земельку и целуем её, родную, при артналётах, работаем наравне с бойцами при отражении атак и хлебаем полной ложкой солдатскую окопно-штурмовую жизнь.

И каждый раз ворчу на настойчивые предложения-требования двигать в очередное подразделение на передовую. Там и только там я смогу вздохнуть полной грудью воздух, густо замешанный на отваге и мужестве бойцов. Это Старшина стал так изысканно изъясняться.

Отбиваюсь без надежды на победу. Говорю, что оружие писателя – перо, а не автомат, и нечего шариться по траншеям в поисках приключений на свою задницу. И вообще, настоящий писатель сидит сейчас где-нибудь в уютном месте, изредка почитывает сайты и входит в образ своих героев. И всё нормально у него получается, а тут только время зря трачу.

Впрочем, на Старшину мои стоны не действуют, и я покорно лезу в салон машины.

В артдивизионе нас встретили двое незнакомых парней – Саша и Юра. Они в подразделение пришли из ЧВК «Вагнер» после известных событий летом прошлого года. Молодые совсем, до возраста Христа пока не дотягивают, рослые, красивые, силу, уверенность и надёжность излучающие. Юра краснодарец, высокий и крепкий симпатяга, отслужил в армии, потом ОМОН, Росгвардия, высшее образование, женился, развёлся, вновь женился, двое детей. Работал в санатории, зарплата – более чем. В общем, жизнь удалась. Но однажды прямо с работы пришёл к «вагнерам». Так сказать, зашёл на огонёк, да и остался.

Саша в ЧВК пришёл из бизнеса, где уже состоялся, доход в два раза больше, чем по контракту. Подчёркивает: материальная сторона его не интересовала и не интересует – заработал столько, что на жизнь и внукам останется. Мотивация? Да не мог отсиживаться, когда для страны эта война вопрос жизни и смерти.

Он говорил без патетики, просто и буднично, как само собой разумеющееся. В армии не служил – медкомиссию не прошёл. А вот в ЧВК оказался годен на все сто: там главное дух, а в здоровом теле, как известно, и дух здоровый. Штурмовал Бахмут (уху русскому это имя казачьего городка милее Артёмовска, родина бунтаря Кондратия Булавина, но что взять с этих новоявленных исторически безграмотных властителей республики: росчерком пера повелели вернуть советские названия освобождённым городам да посёлкам, невзирая на то, что кто-то отметился кровавыми расправами в Гражданскую войну, кто-то был отъявленным русофобом, кто-то был партийцем и отнюдь не титульной нации), пять медалей, из них две «За отвагу». О своих наградах говорит с гордостью и даже с каким-то вызовом: вот ведь как, годные в барах тусуются, а негодные кровью медали да ордена зарабатывают.

Когда был в отпуске уже после взятия Бахмута, то пришла из военкомата повестка. Сходил, ради любопытства опять прошёл медкомиссию – не годен, хоть тресни! Военком огорчился и обещал всё равно призвать в доблестную Красную армию – пропадёт она без него.

Во втором отпуске вновь подкараулила повестка. Надел награды, пошёл в военкомат. Посмотрели косо, проверили документы на награды, сказали, что служить надо в армии, а не в банде, и опять направили на медкомиссию, предупредив, что посадят, если не пойдёт служить в вооруженные силы. Редкий случай восхитительного идиотизма товарищей военных из военкомата? Да нет, бывает, просто закусились, что не властны оказались в его судьбе.

Ну, а после летних событий пришлось заключать контракт с Минобороны, но только в выбранном ими подразделении.

Лицо у Саши чистое, русское, мужественное и даже по-мужски красивое. Выше среднего, широченные плечи – та самая былинная косая сажень в плечах, взгляд насмешлив и вроде с наглецой, но это только кажется: просто это от запредельной уверенности в себе. Вежлив, улыбчив, даже обаятелен, правильная русская речь, принципиальный враг мата и спиртного.

Два русских воина православных. Отчаянно храбрые, мужественные, умные, даже мудрые, воспитанные, интеллигентные. Тот самый генофонд нации, который спасает Россию. Её будущее. Во всяком случае, надежды питаем. Работают они снайперски – научились у «вагнеров». Там за каждый промах могут и нахлобучить. Штурма просили помочь: головы поднять не даёт вражина, засевшая в доме. Саша третьим снарядом сложил «избушку», штурма потом раскопали завал – полька, снайперша, даже в смерти красивая. И рядом винтовочка Alex7.62Bor. Классная штука, десятизарядная. Я иззавидовался и ради обладания этой штукой сам хотел на контракт пойти, но завернули: иди-ка ты, дед, на завалинку, надень валенки и крути самокрутки. И не смог убедить, что мы ещё ребята хоть куда, нас в утиль рано сдавать. Командир поправил: не в утиль, а в резерв.

Мы не успели наговориться – отложили на следующий приезд, а он не за горами. Храни вас Господь, ребята!

Несколько слов о войне. Бытует мнение, разгоняемое нашими телепропагандистами, что сейчас война совсем иная, нежели все предыдущие, включая уже забытую (или старательно забываемую?) чеченскую. Что ушла стратегия и пришло время тактических операций не многотысячных армий и многомиллионных фронтов, а ротно-тактических звеньев, выходящих максимум на батальонный уровень. Что сейчас война дронов и радиоэлектроники. Ну и далее построение концепций, характерных для натовской доктрины ведения войны. Человеческой натуре привычно мыслить шаблонно – так легче. Ещё привычнее рутинно-шаблонное армейское мышление, и как только высовываешь голову, сразу же получаешь по ней: не сметь своё суждение иметь! Начальник всегда прав, на то он и начальник. Ну и далее в том же роде.

Ротно-тактическое звено – это способ реализации стратегических целей на узком отрезке. Более того, укры прекрасно применяют тактику отделения – группы по два-три бойца при выполнении задачи взводом и реже ротой. Но замыкаться только на этом звене – абсурд, который укрепился в головах некоторых стратегов. Ладно, после войны разберутся, если вообще захотят понять суть происшедшего и происходящего. Если захотят оценить степень деградации военной мысли. Если вообще захотят что-либо изменить.

Безусловно, нынешняя война носит технологический характер, но она всегда технологична, начиная с войны камнями и дубинами, поскольку мысль, направленная на поиск средств умерщвления себе подобных с наименьшими затратами – опережающе технологична. Именно поэтому бытовые технологии вторичны. Пока мы забавлялись танковым биатлоном, мир пестовал технологии беспилотного пилотирования, радиоэлектронной борьбы, радиоэлектроники, связи и т. д. Прорыв в гиперзвуковом ракетном поражении объектов противника, как показала практика, не может решить проблемы поражения военной силы и экономики врага и заменить наземные операции, если война носит вялотекущий характер.

Увы, но сейчас мы пожинаем ошибки в определении характера войны и в стратегическом планировании, в обеспечении армии необходимыми средствами поражения противника и отражения нападения, в первую очередь, воздушных средств. Но это не катастрофическое отставание, ещё есть возможность решить проблему, но только совместными усилиями ВПК и экономики страны в целом.

О борьбе с малой авиацией и, в первую очередь, с беспилотниками даже не думали. Во всяком случае, такое впечатление. Бахвальства было выше головы, а на деле вместо лазерного поражения, вместо РЭБов и других электронных средств в борьбе с «дронами» спасение нашли в охотничьих ружьях! И тем не менее поставки их в армию практически нет.

А ещё беда в косности мышления, в рутинности сознания. Рождённая в высоких кабинетах военная доктрина о локальном использовании вооруженных сил не позволяет выходить на оперативно-стратегический уровень – максимум тактика. Вяжет доктрина по рукам и ногам, отсюда и упрямые штурмы опорников в лоб, штурмы городских застроек, вязкие и кровопролитные.

Я не умничаю. Это результат бесед с генералами армейского уровня и офицерами оперативно-тактического звена дивизия-бригада. У них академическое образование, у некоторых опыт кавказских войн и у мизерного числа – афганский, но иного уровня: максимум комбат, а то и вовсе командир роты или взвода. Но это как раз тот случай, когда они всё или почти всё знают про овраги, о которых забыли, рисуя на бумаге (гладко было на бумаге, да забыли про овраги) красные и синие стрелы. Увы, но многие из них заплатили своими жизнями на первом этапе войны, когда командовали Молчалины и Скалозубы и иже с ними. Слава богу, сохранились Сычёвы и Теплинские. Именно они и такие, как они, приведут Россию к военной победе. Что потом сделают политики и как распорядятся плодами победы – это из области предсказаний.

Но ведь есть опыт Хасавюрта, есть Минские соглашения, есть очередной Минск уже 2022 года, когда блестяще проведенная операция начального этапа была дезавуирована… Кем? Хотя кем и так ясно, но вот зачем и почему? Мы многого не знаем и вряд ли узнаем – слишком короток наш век. А историки потом напишут складную сказочку…

Комбриг десантно-штурмовой бригады, заходивший на улицы Киева в феврале двадцать второго года, дравшийся под Харьковом, бравший Изюм и Лиман, успевший повоевать на Днепре, тоже считает, что война сейчас другая. Что это война технологий. Но это совсем не значит, что победу одержат те, у кого больше беспилотников, «умных» снарядов и ракет. Война всегда при всей технологичности останется войной духа и у кого сильнее мотивация, у кого дух сильнее, тот и победит. Ну, а бездушное железо, композиты, пластик и прочее, превращённое в дроны, мины, снаряды, ракеты со всеми цифровыми технологиями и искусственными интеллектами без людей всё равно останется железякой.

Сейчас наше Минобороны вместо доведения до сознания каждого бойца неизбежности сражения до победы, иначе нас просто не будет, мотивировало… рублём. Но за деньги на амбразуру не ложатся. При коммерциализации сознания торгашество начинает проявляться во всём – от цены и поставки тех же беспилотников в войска до мировой политики.

Был на командном пункте, когда брали посёлок за Бахмутом. Командующий только поставил задачу, предоставив поиск алгоритмов её решения комбригу, и тот не торопился доложить о штурме – неизбежно провальном, если бы бросился немедленно выполнять приказ.

Он ждал изменения погоды – обещали туман во второй половине ночи ближе к утру.

Он с секундомером в руке засекал время между выходом снаряда и разрывом.

Он сутки щупал дальномером каждый выступ, бугорок, травиночку, выбирая пути движения для штурмовых групп.

Он повесил «хитрый глаз» над вражескими позициями, выискивая и высматривая.

И он дождался своего часа.

Штурмовые группы крадучись, используя каждую складочку, после полуночи скрытно подобрались к окраине и затаились на исходной. Первой ушла разведка: резали дозоры первой линии молча, а при возможности – и всех находившихся в блиндаже, подвале, комнате. Спустя томительных четверть часа пошли штурмовики. Взрывы гранат, короткие добивающие очереди, крики, разбегающиеся в разные стороны, одуревшие от страха, паника, враги…

Полчаса спустя три четверти посёлка были взяты. Споткнулись только на пограничниках – те дрались отчаянно-обречённо и удерживаемую ими окраину удалось взять только к вечеру, разнеся в хлам дома и позиции. В плен прикордонники не сдались. Почти все они были из Харьковской и Сумской областей. По документам – у большинства русские фамилии. Пограничники – это всё-таки особая каста, выпестованная на советских традициях.

В 2012-м в Ягодине, что за Ковелем на Западной Украине, прямо на пограничном переходе открыли памятник советским пограничникам, изваянный на средства нынешних прикордонников и ветеранов. Скульпторы были, если память не изменяет, изо Львова. Поразительно, но не было украинских флагов – только пограничные, а ещё один красный. Его держал, стоя у подножия памятника, седой ветеран в советской пограничной зелёной фуражке.

Это было в мае 2012 года. Двенадцать лет назад. Как всё изменилось…

Сыновья и внуки советских пограничников, первыми принявших удар фашистов, а потом уничтожавшии националистическое бандподполье, присягнули на верность бандеровской Украине и сегодня сражаются с сыновьями и внуками таких же советских пограничников, оставшихся верными присяге, данной их отцами и дедами. Сюрреализм.

Видел лица штурмовиков. Смотрел им в глаза. В них не было страха, не было обречённости. В них была уверенность, что они возьмут посёлок. Они уходили молча, как будто на работу, без суеты, и никто не говорил, напутствуя, пафосных слов. Здесь это не принято. Не поймут. Не осудят, а взглянут с укоризной и сожалением. Суровые лица, суровые мужики…

Когда вернулся комбат, совсем мальчишка, и доложил с радостной дрожью в голосе, что задача выполнена, комбриг крепко пожал ему руку:

– Закапывайся. Глубже закапывайся. В этом твоё спасение.

Комбат ушёл, а он долго смотрел в расстеленную на столе карту. Водил остро отточенным карандашом, катал колёсико курвиметра, что-то записывал в блокнот, а потом произнёс:

– Год назад мы бы половину бригады положили за этот посёлок, а теперь только дюжина «двухсотых», да и то половина по собственной глупости и неумению.

– Почему?

– А самодуров в лампасах поубавилось. Комбригам и комбатам позволили воевать малой кровью и разумением, людей беречь, свою тактику применять. Негодяев заметно поубавилось, что людей ради звёздочки на погоны или железки на грудь штабелями клали.

Он помолчал, а потом с надеждой и затаённой горечью сказал:

– Только бы не остановили нас. Только бы дали добить их. Иначе эту занозу нашим детям и внукам ковырять – не выковырять.

Мы со Старшиной так и эдак вертели фотографии с изображением Танчика – ну какой очерк без фото! Всё равно, что картина без рамки или джигит без усов и кинжала. Но порешили: ничего не подходит, в любом ракурсе Танчик узнаваем. Танчик – это позывной, просил именовать его только так и никак иначе, без имени и фамилии. И не потому, что боится охоты – она и так за ним идёт вот уже второй год, а потому, что через него по цепочке могут выйти на его ребят и его подразделение. Поэтому третий контракт проводит под крышей да на полигоне. А вот его изобретения воюют и ещё как! Приезжали к нему из всяких НИИ, Росвооружения и даже из АП, всех наделил своими проектами, поделился секретами – ничего не жалко, только скорее в серию пустите, помогите ребятам на фронте. Восхищались, языками цокали, кое-чему дали путёвку в жизнь, но как своё изобретение и по заоблачным ценам, так что КПД от этих встреч пока почти нулевой.

У нас мини-РЭБ Танчика на машине стоит стоимостью в пятнадцать тысяч рублей. «Камикадзе» злодеев укладывает «на раз»: в подтверждение его работы у нас видео есть. Наше, реальное, за Попасной снимали и не постановочное. Есть определитель появления дронов – эдакий пенальчик на бруствере траншеи по цене двадцать тысяч рубликов. Можно в нагрудный карман штучку положить – и ты уже вне поражения дроном – тоже пятнадцать тысяч. Есть уже образцы нового поколения. Это для Танчика новые, а для ведомства непостижимая фантастика! Есть стационары – в любом диапазоне кладут «птички». О боеприпасах вообще не говорю и о других «волшебных штучках» тоже. Есть ещё «тачанка» – эдакая штука на гусеничном ходу и на колёсах, а на ней пулемёт установлен. Пока Калашникова, 7,62 калибром, но хотят «Корд» поставить или «Утёс», да только отдачу никак погасить не могут. Ставили по четыре гранатомёта – ничего, штука действенная, но пока сырая. Полигонные испытания не пройдёт, а поставлять на фронт хлам Танчик не позволит. Короче, он Левша, Кулибин, братья Черепановы в одном лице.

Всё бы ничего, да только стену пробить не может: у генералов «ружья по-прежнему надо кирпичом чистить».

Писать о Танчике не собирался – внешне ничего героического, на вид скорее бомжеватый алкаш, матерщинник отменный, да Старшина убедил: надо. Кстати, пока с ним три часа говорил, ни одного мата из его уст не вырвалось – удивительно красивая чистая литературная речь! Портрет давать нельзя: очень уж узнаваем он, ошибиться невозможно. Лишь некоторые детали.

В подчинении у него полдюжины «товарищей ученых, доцентов с кандидатами». С автоматами шариться им на штурмах Танчик не позволяет – высшее проявление дури посылать их в мабуту. Да и толку от таких ботаников на ЛБС с гулькин нос.

В самый критический момент, когда укры чуть ли не на позиции влезли и комбриг, разряжая последний автоматный магазин и сжимая побелевшими пальцами рацию, готов был вызвать огонь на себя, Танчик своих «самоделкиных» в окопы всё равно не отдал. Разложил мины по всему помещению, соединил их все проводом, поставил коммутатор к себе на стол с тумблером активации взрыва и сказал, улыбаясь: «Работайте, братья!» И работали, умудрившись в тот день собрать с десяток мини-РЭБов и стреляющую штуковину на колёсах с автоматическим приводом. Выкатили её на простор степной, и пошла она крошить укров направо-налево – всего в полметра высотой, сразу и не заметишь, а тем более не возьмёшь. Эдакая радиоуправляемая махновская тачанка. И отбила она укроповскую атаку!

У Танчика свои университеты – семь классов образования и пятнадцать лет тюремного стажа. Детдомовец. Всё время хотелось есть, вот и научился добывать хлебушек неправедным образом, да разве осудишь? «Учителя» постарше засунут его в форточку, он откроет им дверь – вот и на кусочек хлебушка обломится.

Сызмальства влекла всякая электроника, а в колонии выпал фарт чинить приемники, телевизоры, всякую спецтехнику. Умные книжки штудировал – сам начальник колонии для него выписывал. Особенно любил по квантовой механике и аэротехнике, ну и, конечно же, по баллистике. Слушал его лекцию по боеприпасам – китайский язык: аэродинамика, баллистика, деривация, глиссада и прочая иностранщина, характеристика порохов, пластида, тола, артиллерийских порохов и ещё чёрт знает что. На столе паяльники, канифоль (принципиально кислотой не работает!), микросхемы и всякая всячина, а ещё какие-то чертежи с расчётами, формулами, иксами и игреками. И срезанная гильза, полная окурков – Танчик курит беспрестанно.

Жизнь у него круто изменилась после четырнадцатого. Бывший зэк очень огорчился, когда хохлы начали беспредельничать и русских гнобить. Не националист он никакой, правильной советской закваски из категории все люди братья, только не по понятиям это, а он вор правильный, так что на правило укров выставил.

Ветры Русской весны высадили его на азовском берегу. И нацики сразу же почувствовали жёсткую руку Танчика. Они долго не могли понять, почему взлетел блокпост с тремя десятками гайдамаков, пока не нашли кусок решётки радиатора «Москвича». Танчик выкрасил машину в иссиня-чёрный цвет, нашпиговал тротилом и железяками, налепил эмблему «мерседеса» и отправил в последний путь. Укры с ног сбились в поисках чёрного «джипа», болезные, а был банальный «москвичок».

«Георгиевский крест» получил за «Аллах Акбар!». Тогда укры уже предвкушали победу – ополченцы дали дёру с позиций, но Танчик с испугу выскочил, поливая от бедра из автомата, и ринулся в контратаку с диким воплем: «Аллах Акбар! Мага, заходит справа, Иса – слева, Абдулла – за мной! Аллах Акбар!» Результат сумасбродства Танчика сногсшибательный: в трофеях танк, два БМД и один БТР, не считая стрелковки. Зауважали его не только свои, но и укры, назначив за его голову два десятка тысяч баксов. С тех пор цена его головы взлетела на космические высоты.

Но самая успешная операция, которой он гордится, это доставка угля бабе Тане. Людям топить нечем – ни дров, ни угля, а рядом склады ахметовские, затаренные углем. Сварил он из подручных листов возок, прицепил его к «Ниве», приехал на склад, разогнал стражу (эти псы сторожили хозяйское добро, не давали людям уголёк, а власть не сподобилась национализировать), нагрузил и отвёз уголь, предупредив: кто приблизится ближе ста метров ко двору бабы Тани… Ну и дальше были обещаны все зэковские кары. Не приблизились! Самоуправство, конечно, и даже форменный бандитизм, как посетовал глава сельской власти, но внутренне даже рад был: одной проблемой стало меньше.

Заказали мы у Танчика ещё с дюжину мини-РЭБов (будем собирать денежку), БК для «камикадзе», договорились об обучении операторов – он две недели бесплатно учит изготавливать и управлять. И даже жить позволит здесь же, в мастерской.

Спустя сутки после нашего отъезда пришло сообщение от ребят: сработал мини-РЭБ Танчика. Шедший в лоб «камикадзе» сделал в воздухе «бочку» и вошёл в штопор в двух десятках метрах и взорвался. Вот воистину: не рой другому могилу, сам в неё попадёшь.

Его «хитрая штучка» на крыше моей машины с антенной. Есть карманный вариант. Характеристики те же самые и стоимость аналогичная. Слава Танчику!

Передаем фото из рук в руки, крутим-вертим и смотрим. Снимок сделан две недели назад – нашли, осматривая карманы одного из убитых. Весёлые ребята, улыбаются фальшивой голливудской улыбкой. Зря, ребятки, скоро останется лишь оскал на мёртвом лице. На рукавах шевроны, на груди тоже – разукрашенные павлины, да и только.

Комбриг положил на край стола шевроны. Те самые, что я фотографировал ещё две недели назад. Не выбросил, сохранил и теперь расщедрился:

– Забирай. Больше не нужны.

Владельцев этих шевронов уже нет в живых. Была ДРГ – все такие уверенные в себе. Ну просто Рэмбо. Им бы раньше тропу в мир иной проторить, но попускал Господь, не успевал за всеми приглядывать и карать. Этим двоим вообще не осталось места на этой земле за грехи их чёрные. Шакалы.

Их уничтожили разведчики диверсионно-штурмовой бригады в лесу, просчитав тропу, по которой они будут идти. Сработали классически, расстреляв их при помощи ПБС. Могли оставить в живых, взяв в плен? Не знаю. Возможно и могли, хотя на войне свои законы выживания. Гуманизм – это размазывание слюней теми, кто не стоял перед выбором: ты или тебя. Это жалость, которой быть не должно, иначе за неё платят своей кровью или кровью товарищей. Раненых наёмников добили. В доказательство выполненного задания срезали шевроны. Могли бы и уши – такое тоже бывало, но это лишь в крайнем случае, когда ни шевронов, ни жетонов в доказательство предъявить не получилось.

Две недели назад показывать их было нельзя: хозяева должны были оставаться в неведении относительно судьбы ДРГ. Там были наёмники, их будут искать, будут гадать: убиты или взяты в плен? Теперь можно: снег в овражке подтаял, обнажив спрятанные трупы, которые укры нашли. Политики дипломатично говорят о намерении направить наёмников на Украину. Полноте! Их уже в земле лежит немерено, так что, господа партнёры, милости просим до нашей хаты – места ещё достаточно.

По весне просыпается страсть к перемене мест. Впрочем, она вообще не угасает, но именно первым весенним днём потянуло в раздолье вдоль Оскола. В то самое, что за «лентой». Хотя интерес возник гораздо раньше, но несколько суток ушло на согласование всяких разрешений и ожидание соответствующей погоды.

Дождались. Погодка выдалась на славу: насупленные облака нахлобучили макушки посадок, холоднючий и колючий ветер пронизывал даже бушлат, изредка срывался снег, сухой и тоже колючий. Эх, завьюжило бы сейчас, множа видимость на ноль, но и так сойдёт: время не для полётов «птичек», а они нам совсем ни к чему.

Хуторки и сёла за «лентой» грустные, серые и даже убогие. Всё искал мимоходом натуру к «Грачи прилетели» Саврасова, да только напрасно – ни грачей, ни церквушки, ни гнёзд на тополях, только шары омелы, густо рассевшиеся в кронах.

Опустевшие дома по большей части заколочены – ни воды, ни света, ни газа, жизнь едва теплится. Собачьего лая тоже не слышно, ну и слава богу, иначе бы дальше околицы не пройти. А так «заплутавшие туристы» изучали окрестные достопримечательности без помех.

Беспилотник беспилотником, но визуальное наблюдение никто не отменял. Не Сочи, конечно, пальцы коченеют и лицо задубело даже под балаклавой, но работаем по классике: час наблюдаем, что-то снимаем на фотокамеру, что-то на видео, передвигаемся к границе наблюдения и вновь на час залегаем. И так до сумерек. Скучно. Пару глотков чая из термофляги (есть такая довольно специфическая штуковина), сухарик (не грызем – рассасываем), опять до рези в глазах всматриваемся, фиксируя каждую травиночку.

Ночь выдалась неожиданно предательски лунной и тихой – синоптики прогнали лажу, что будет кромешная тьма, и мы вляпались. Всё бы ничего, вряд ли кто был в этих обезлюдевших полях и посадках, но бережёного и Бог бережёт: зависнет эдакая дура с тепловизором и враз либо сама накроет, либо наведет кого-то или что-то.

К утру окоченевшие колени сгибались со скрипом, а идти надо! Рассветные сумерки – самое ходовое время и самое холодное. Сон сморит богатыря – он сильнее, а тем более часового. Часовых здесь нет – нечего охранять, разве что сурчиную нору, а вот наблюдатели на опорнике есть. Так что сам Бог велел нам ходко двигаться по заросшему будыльём полю к следующей деревеньке.

Повторилось всё точь-в-точь, как и накануне: наблюдение, ощупывание взглядом и ножками кривых улочек и заброшенных дворов, фиксирование увиденного крючочками и закорючками в блокноте.

Ближе к полудню в деревушке таиться не было смысла: надо было поговорить с местными. О чужаках сообщить всё равно никому не смогут: связи нет, если только не придумали какой-нибудь хитрой системы подачи сигналов. Чтобы позвонить, надо им выбираться на холм, что километрах в пяти, а мы за это время отмотаем всю дюжину и – привет родителям!

Мужчина, на вид за полтинник, носил воду из колодца в заброшенном саду к себе во двор. Полтораста метров туда, полтораста обратно и так уже пятое ведро. Из хлева донеслось мычание: понятно, о животине заботится. А что ещё ему делать в этой глуши? От безделья с ума сойдёшь, а забота о других завсегда спасает и к жизни требует.

Когда вышли к нему у колодца, опаски не выразил, словно каждый день встречается со всякими бесцельно бродящими незнакомцами. Не спрашивал, кто мы и откуда и почему интересуемся жизнью в селе: раз спрашивают, значит, им нужно. Я начал на суржике, но быстро вернулся к родному: не парьтесь, мужики, я русский. Сестра у меня в Валуйках, сын в Питере, а я вот остался. Не хочу никуда уезжать и не уеду. Моя земля, здесь родился, здесь в неё и уйду.

Говорил спокойно и рассудительно, как на духу выложил всё, что знал. Ваших давно не было, а вот укры захаживают. Недели две назад машина их приезжала вроде нашего «Града», только побольше будет. Стрельнула – и ходко обратно. Гул страшный, с визгом, у меня собака убежала от страха и только дня через три вернулась, а у коровы молоко пропало. Не одна была машина – две бронированные, по окраине выставились и ещё одна с какими-то ящиками. Выгружали что-то, да я туда не ходок: нынче любопытство не в чести, себе дороже.

Пока он говорил, я успел заглянуть в колодец: вода мутная и густо-зелёная. На вкус пробовать не рискнул, а цвет знакомый – такой была техническая вода в заброшенном колодце на территории больницы в Липцах. Одно только название, что вода, а по сути болотная жижа. Спросил у него, как пьют такую воду? Ответил, что иной нет, вот и приходится. Процеживают несколько раз, но запах всё равно остаётся.

Мы попрощались и ушли, оставив ему сухарей – всё, что было, больше ничего с собою не брали. Отказывался, брать не хотел – стыдно милостыню брать. Едва уговорили.

В жизни не раз видел гордость простых людей и стыдливость – в крови у них это, на генном уровне. Куда всё девается, как начинают карабкаться по карьерной лестнице? Или у них её и не было вовсе?

На окраине села нашли тот самый двор с ящиками. На земле лежала ракета с вмятиной на боку – видно, забраковали. Забрали с собою – тяжеленная, зараза, с маркировкой натовской. Внешне ракета «вампира» – эдакая сигара, только производство не чешское.

К своим выбрались к ночи. Двое суток на свежем воздухе – что может быть полезнее. Пару килограммов долой – не надо никакого фитнеса. Рекомендую.

А ящиков там больше нет. И двора тоже. Почему-то взлетело всё к небесам. Наверное, кто-то со спичками баловался…

Вот не хотел публиковать эти записи, понимая, что могут бумерангом ударить по сербам. Ни в коей мере не желал бы этого: сербы с нами будут до конца, а политики… ну какой с них спрос…

После предыдущего поста-размышления кое-кто обвинил в «расшатывании единства общества». Увольте, не по адресу. А вот думать нелишне, хотя, с другой стороны, знать больше, чем заталкивают обывателю, всё-таки вредно: баланс покоя нарушается. А суперпатриотов приглашаю с собою даже не в вылазки – это мы со Старшиной уж как-нибудь сами управимся, а в сугубо мирные поездки по сбору гуманитарки, доставки в госпитали воды или медикаментов, помощи беженцам. А в ответ слышу: за бесплатно не поеду. Вот как-то так…

Когда «военные эксперты» на ток-шоу в один голос твердят о конечности боеприпасов у ВСУ – лукавство. Убаюкивают, друг у друга компилируя фантазии на тему СВО. Когда рассказывают о конечности запасов вооружения в странах НАТО – тоже лукавство. Нас превратили в потребителей пропагандистской жвачки – жуём, отрыгиваем, снова жуём. Пусть горчит, пусть невкусно – но жуём! Да ещё добавки просим…

Когда говорят о том, что Белгород и область обстреливают чешские «вампиры», то это не совсем так. Установки чешские, а вот ракеты – румынские, других стран и… сербские. Кстати, обстреливают ещё из РСЗО «Ольха», «Точкой-У» и другими системами. Чехи всегда были поставщиками оружия либо звеньями цепочек поставки. Достаточно вспомнить, что именно Чехословакия поставляла только что родившемуся Израилю оружие, но это уже геополитика.

Конечно, чехи «размывают» цепочки поставки ракет, дабы не вызывать гнев Москвы относительно производителей и поставщиков ракет. Не буду об остальных, остановлюсь только на сербах.

Власти сербские прекрасно понимают, что поставка боеприпасов для чешских РСЗО – это уже не бизнес, это соучастие в убийстве русских. Это аморально со стороны сербской власти. Народ Сербии не забыл, что Россия вступила в Первую мировую войну исключительно ради защиты Сербии от Австро-Венгрии. Потому и чтут они царя Николая II, который, по их мнению, пожертвовал собой и своей страной ради спасения православных сербских братьев. Они воздвигли ему памятник в центре Белграда. Но вернёмся к Чехии. Она стала искать снаряды для Украины ещё до начала СВО, что подтверждает: Украину англосаксы готовили для вторжения в Россию. Прага организовывает логистику, вуалируя источник происхождения боеприпасов. Сейчас они поставят/поставили восемьсот тысяч снарядов при финансировании Германией, Канадой, Нидерландами и Данией. Готовятся к сделке ещё около семисот тысяч снарядов. Сербия является одним из крупнейших производителей оружия в Центральной и Юго-Восточной Европе, и эта традиция восходит к временам объединённой Югославии. Она производит и экспортирует боеприпасы, артиллерийские системы, радары, электронику, бронетехнику – практически всю линейку вооружения. В феврале прошлого года гособоронная компания Krušik поставила в Словакию три с половиной тысячи снарядов к «Граду» (аналог «Вампира») через канадцев (проводка) в Турцию, а оттуда в Словакию и далее на Украину.

Это лишь один пример. Есть ещё масса примеров наших действий по сохранению НПЗ на Украине вообще и в Краматорске в частности. Есть по аммиаку. По урану. Да разве всё перечислишь?

– Я вообще не сплю. Просто впадаю вечером в полудрему, как лягушка в анабиоз. И так полтора года. Но за эти полтора года стало хуже. Если поначалу спал урывками из-за изображаемого наступления – так подавались пропагандой фрикции на харьковском направлении, отступление от Киева и тупое проламывание укроповской обороны под Изюмом и Лиманом, то от нынешнего сидения в обороне и гниения в окопах конечно же наступает усталость, – Лёва выщёлкивает сигарету, нюхает и засовывает обратно в пачку. – Вообще-то уже год, как бросил, но от запаха табака балдею. «Житан»[59], из Сирии друг привёз, настоящие, французские. Вот ты всё просишь меня рассказать о героизме наших бойцов. Только ведь героизм – это дурость командира и отсутствие технических средств. В войну за два года дошли до Сталинграда и обратно, а сейчас что? Балетные па третий год? Фрикции импотента? Кому нужна такая война? Бегут люди. На днях разбили колонну, ну, ту самую, что ты видел: воронки, сожжённые машины, выгоревшие пятна травы. Что удивительно – дали в прикрытие установку РЭБ. Как только прилетела пара снарядов, так экипаж бросил машину и в бега подался. Установка цела, цена ей запредельная, а они бежать. По мне, так их после этого спринта надо с сапёрными лопатками в траншеи. Выживут – дать автоматы, а лучше пусть в бою добывают. И вообще, давно пора штрафбаты вводить. После того, как рэбовцы разбежались, налетела стая «камикадзе» и всю колону раздолбали. А у меня вопрос к начальнику колонны: ты дебил или просто так? Ну, нет у тебя больше прикрытия, так растяни все машины на приличную дистанцию, разорви её, увеличь скорость. Так нет же, мишенями поползли дальше. А когда дроны долбить начали, так все бросились в кусты, вместо того, чтобы расстреливать их.

Лёва опять достал пачку «Житана», двумя пальцами аккуратно вытащил сигарету, втянул запах раздувающимися ноздрями большого вислого носа.

– Вот ты пишешь в «телегу», в журналы, книги пишешь, а на хрена? Зачем писать? Всё равно никому твоя писанина не нужна. Никто ничего читать не будет. Вот закончится эта бодяга, разъедемся по домам, вживаться начнём в другую жизнь, которой мы, в общем-то, будем не нужны. Начнутся рефлексии, кто-то сопьётся, кто-то на иглу сядет, кто-то на зону отправится и плевать, герой ты или нет. Все постараются забыть этот кусок жизни. Конечно, власти будут рассказывать о том, какие мы герои, назначать льготы, концерты, фестивали. Да только не каждому из нас это нужно. Забыть бы поскорее эти лесополки с разорванными наших и укров телами, взятые посёлки и города, где перемешались останки наших, гражданских, укров. Безразлично какого ты рода-племени, звания, веры. Выжившие читать не будут. Забыть бы, не ворошить, не ковырять рану. А те, кто не был здесь, кто не пережил всего этого, кто не выживал, тоже вряд будут. Им-то зачем? Всё равно ничего не поймут и не почувствуют. Для них это чужое.

Лёва не матерщинник. Он вообще не уважает нецензурщину и сам редко пользуется матом, разве что для экспрессии в особых случаях. Как вчера, например, когда укры начали гвоздить минами позицию и мехвод из «Гвоздики»[60] ломанул в кусты. Он поймал его, за ремень приволок обратно к самоходке, тычками и матом загнал его в люк, а сам расположился на броне и рявкнул:

– Вперёд!

Машина вырвалась из-под обстрела, и мехвод, выбравшись из машины, стоял перед Лёвой будто кающийся возвратившийся блудный сын и едва шевелил губами, опустив голову и сняв шлемофон:

– Прости меня, Лёва, сам не знаю, как получилось… Страх оглушил…

– Да ладно, чего уж там, бывает…

Лёва знал этого парня, дрался как все, труса не праздновал, а что бес попутал, так действительно бывает. Порой сам такое отчебучишь, что во век не додумаешься.

За вдохновением завернули к комбригу десантно-штурмовой бригады. Слушать этого матерщинника – одно наслаждение. Он только что вернулся из отпуска и ошалел – сто один «трёхсотый» за месяц, пока его не было. Своего зама чихвостил в хвост и в гриву за потери и покладистость перед вышестоящим командованием. Посоветовал ему искать себе другую бригаду. Сгоряча, конечно, наехал на зама – нормальный мужик, а что не устоял перед дурью командования, так объяснимо чисто по-человечески.

И всё равно комбрига не отпускает, кипит всё внутри, бунтует, вырывается:

– Корпусному начальству «языки» понадобились. Ну есть у них разведка своя, так нет же, моему заму приказали взять их. Тот послал целый батальон. Всю арту подключил, минут десять утюжили, мощно накрыли, разворошил гнездо на славу, редко где автомат огрызался. Ещё арта не закончила вспашку, как наши рванули бегом. Блиндажи да траншеи забросали гранатами. Взяли четверых легкораненых. Предложили по-хорошему в плен топать своими ножками. Трое согласились, один отказался. Пришлось пристрелить: не тащить же на себе? «Языки» оказались бесполезными: недавно прибыли на позицию, ни черта не знают. Ну скажи мне, а зачем такие нужны? Хорошо ещё, что почти без потерь обошлось.

– Ну что ты на зама взъелся? Сам же говоришь, что почти без потерь. И красиво сработал, по уму, пытаюсь остудить его.

– Да даже не в потерях дело, а в том, что дал себя использовать. Повторяю, у них целый разведбат есть, а они нашу мабуту в расход пустили. Да, обошлось, но дело в принципе. Не так воюем, людей не бережём. Вот накануне вляпались, потеряли пять танков. Ну захотелось кому-то перед московским начальством блеснуть «каруселью». Это когда выскакивает танк на дальность прямого выстрела, стреляет и сразу ходу назад. А за ним следующий, потом ещё один и так все пять «коробочек». Выстрел – и ходу, выстрел – и ходу. По кругу прошли и опять всё заново. Но ведь хохлы не пальцем деланные. «Птичку» подняли, маршрут просчитали и залпом из «Града» накрыли. Все пять танков в хлам! Зачем такая война? Для этих из Москвы забава, а кому-то похоронки писать… А брешь в обороне какая! Не залатать теперь – танков-то больше у меня нет, а когда новые пришлют – фиг его знает.

Комбриг сегодня злой из-за потерь. Хотя нет, не злой, а скорее огорчён. Убеждаю его, что это просто жизнь в полоску: сегодня белая, завтра чёрная. Сейчас у него как раз «смуглянка», но она же пройдёт. Комбриг вздыхает:

– Всё так, и хотелось бы всё больше «блондинок», да только «брюнетки» судьбу мою командирскую что-то последнее время оседлали крепко. Ну сам посуди. Инструкторов из всяких центров подготовки до такой-то матери, а воевать некому. Сидят на «постоялых дворах» в Ростове, Нижнем Новгороде, Воронеже и всяких таких местах вдали от фронта, а воевать? В Алчевске рожи в брониках шарятся с индульгенцией в кармане, а воевать некому. Приехал как-то инструктор по тактической медицине. На полигоне провёл занятия, рассказал всё доходчиво бодрым голосом с чувством, с толком, с расстановкой. Я посмотрел на этого солиста театра и отправил его на передок. Напутствую, что раз ты такой учёный товарищ, то научи моих неучей теперь в траншее. Покажи, как таскать вчетвером носилки в два с половиной метра через траншейную загогулину. Как жгут, разрывающийся на части при малейшем прикосновении, наложить. Как противошоковое вколоть, когда его днём с огнём не сыскать. Короче, не хрен трепаться, давай в траншею шуруй и там блистай своей учёностью. Он аж чуть не заплакал. Чуть ли не на подкашивающихся ногах на передок повели. А через неделю ничего, освоился, носилки медицинские долой, только тактические оставил да волокуши. Со жгутами тоже разобрался, противошоковое клятвенно обещал достать. Короче, совместили мы теорию с практикой и всё, как по маслу пошло. И мужик оказался, в общем-то, крепким, труса не праздновал, сам таскал раненых. Хочу его к медали представить. А что? Заслужил.

Вот и думаю: а может, сначала всех наших паркетных полководцев из арбатского военного округа хотя бы на день в траншею, так, может, и воевать бы начали по-другому?

Слушал я комбрига и ловил себя на мысли, что последнее время рефлексирую. Мне стыдно, что я, в принципе здоровый мужик с поправкой на годы, но многое умеющий, и что-то даже лучше этих парней, в тактике соображаю, а вот сижу дома. Они сражаются, а я только вожу гуманитарку да пишу…

– Нужны штрафные роты, – прервал мою самоедскую достоевщину комбриг, разметал мои думы невесёлые, покромсал безжалостно. – На днях на марше укры накрыли минами колонну. Танкисты вместо того, чтобы танки вывести из-под огня, банально драпанули. Понимаешь? Экипажи бросили свои машины и сбежали. Кто виноват? Шойгу? Генштаб? А вот собрать бы всех беглецов и во главе с командирами в штрафбат. А кого-то, может, и перед строем расстрелять. Штрафбаты нужны. СМЕРШи нужны. Страх, что за трусость или бездарность неизбежна ответственность, тоже нужен.

Про СМЕРШи слышу не впервые. И про необходимость штрафбатов. Но никто за всё время не помянул добрым словом комиссаров, что поднимали роты в атаки, что пробирались в окопы к бойцам, чтобы слово молвить. Нет их. Перевелись.

– Ты вот говоришь про СМЕРШи. Тут с тобою не могу не согласиться – нечести у нас в тылу воз и маленькая тележка. И нужна сейчас эта служба даже не на фронте, а в прифронтовом тылу. Штрафбаты? Наверное, и они нужны, спору нет. А ты не задумывался, почему боец бросает танк или пулемёт и драпает? Согласен, таких немного, но и не мало. Почему старший колонны не увеличил дистанцию, не проинструктировал водителей как действовать в той или иной ситуации? Таких «почему» я тебе могу привести миллион, а ответ, пожалуй, один: нет ответственности. Танкистов кто-то под суд отдал? Хрен там. С офицера, что колонну вёл, спросили? Фигушки. Страх, что с тебя спросят и за технику, угробленную или брошенную, и за души солдатские загубленные, давно ушёл. Вот что ты отчёты не вовремя в штаб представил, что ты боевой листок не выпустил – за это могут и три шкуры содрать. А за то, что комполка наврал с три короба, никто не спросит.

– Тут ты, пожалуй, прав, – комбриг вздохнул. – Ну ладно, будем жить. С тем, что есть, будем жить. Одно знаю: СВО начинала одна Россия, а закончит другая. И в мировой истории останемся мы. У кого-то это вызовет недоумение. У кого-то, вообще, непонимание и удивление. Но вот какая штука: людьми живёт Россия и на людях держится. Не на институтах власти, не на писаных законах, а на людях и с Божьей помощью. Это таинственный, промыслительный процесс, другими не познаваемый, который только нам по силам.

– «Грады», «солнцепеки», арта – это кино, это редко. У нас ноги и дыхалка – самое главное. Умеешь бегать и сохранять ровное дыхание – выживешь, нет – пиши пропало.

Комбат разведосов[61] простуженно хрипел и неприязненно поглядывал на наши фотоаппарат и видеокамеру. Конечно, мы были не туристы и приехали не за постановочными кадрами.

Он это знал и относился к нам даже с какой-то долей уважения. Но в траншеи на этот раз не пустил.

– Понимаешь, какое дело. Приехали тут пару недель назад военкоры, наснимали и в сеть выложили, хотя клялись без разрешения не делать этого. Укры по геолокации вычислили точки съемки и положили пару пакетов «Града». А мужики как раз к штурму изготовились, скучились, так из батальона всего меньше сотни человек осталось в строю. Я теперь на пушечный выстрел этих туристов в расположение не подпускаю. Но для вас исключение.

Он ещё долго говорил, почему не любит корреспондентов, а я всё пытался вставить слово о том, что нужна картинка для тех, кто там, в тылу, плетёт сети, собирает по копеечке на «Мавики» и эфпивишки и всего того, что они никогда не дождутся от Минобороны. Что нужна не просто тупая пропаганда, а слово правды, пусть кастрированной, но оттуда, из блиндажей и окопов. А он по-прежнему твердил, что ему любая пропаганда не нужна, ему необходимы снаряды, беспилотники, оптика, и чтобы не мешали воевать. Вот это «чтобы не мешали воевать» я слышу второй год. Хотелось бы, чтобы последний.

Мы собираемся уезжать. Я собираю рюкзак, Старшина гоняет по поясу нож – свой неизменный спутник, а Миша сортирует аппаратуру. Комбат был к нам снисходителен и позволил снять «картинку». Мы будем готовить новый фильм о нём – другой, не наспех, сюжетный, вдумчивый.

Разведчики из его батальона четверо суток «работали в полях»: спали в снегу, если это можно было назвать сном, из еды – замёрзшая галета, ночью вылазка, взятие «языков», снятие часовых. Морозище пробирал насквозь, пообморозились, но когда вышли на базу – ни стона. Шуточки-прибауточки, подначки-подколочки, неунывающие и улыбающиеся. А ведь мальчишки совсем! Непобедимые, не покоряемые, русские!

Когда вернулись домой, позвонили ребята из полка: погиб Якут.

Тот самый, что в одном бою из своей «бэхи» умудрился расчехлить укроповский танк и «буцефала»[62].

Тот самый, дважды контуженный, почти глухой и одним глазом практически не видящий.

Тот самый, что сбежал из госпиталя и поэтому даже не получивший никаких выплат за свои контузии.

Тот самый, со стеснительной улыбкой, даже робкий и молчаливый.

Русский воин с позывным Якут.

Почему Якут? Да потому, что жил до четырнадцатого года в Якутии и работал на прииске. Зарабатывал по нашим меркам запредельно и даже с шапочкой, «трёшка» в центре Якутска и «тойота» прямиком из Японии. Когда забурлил Донбасс, Якут бросил всё нажитое и, влекомый идеями Русской весны, оказался в Луганске. Воевал у Мозгового в «Призраке», потом наводчиком в танковом батальоне Ангела. Горел, получил сначала контузию, потом ранение в глаз, и к началу СВО его грозились списать подчистую, но тут подоспело двадцать четвёртое февраля.

Любил поговорить с ним за жизнь: он почти не слышал, зато читал по губам с ходу. На вопрос: как ему удалось подбить танк и бронетранспортёр, пожимал плечами и говорил, что с испугу. Выскочил из-за угла на своей бээмпэшке, а она возьми да заглохни. Бежать? Неудобно как-то, ещё подумают, что струсил. А укроповский танк, что замер метрах в двухстах, медленно поворачивал башню в его сторону. Обожгло: ещё секунда и он может смело отправляться на небеса.

Нажал на спуск и всадил ему в борт длинную очередь. Видно, прожгло броню между корпусом и башней и рванула раскладка.

Высунувшийся из-за домов «буцефал» он расписал очередями уже спокойно, выцеливая самые уязвимые места.

Бронетранспортёр успел-таки всадить птуром в лоб бэхи, но то ли рикошетом ракета прошла, то ли броня крепка оказалась. Якута оглушило, аж в глазах разводы радужные пошли, но машина не загорелась и осталась на ходу.

Как погиб? Да подвела глухота. Тащил на себе тело погибшего командира и не услышал крики, что укры обходят с фланга, а когда увидел их, то уходить уже было поздно. Хотя нет, оставил бы тело своего погибшего командира – ушёл бы, но он остался. Снял с плеча автомат, пристроился за кирпичной кладкой фундамента разрушенного дома и принял свой последний бой.

Редко обходилось без казусов в наших «экспедициях» на Донбасс. Не обошлось и на этот раз. А всё из-за непривычно дурацкого состояния эйфории из-за полученной информации.

Пошутил. То, что шутки не очень уместны в так называемой зоне конфликта, известно давно, но, увы, пока сам не наступишь на грабли – ума не добавится. Сегодня едва успели добраться до «точки залегания» из места проведения интеллектуальной беседы до наступления комендантского часа и то благодаря высокому чину. Причём проводили собеседование отнюдь не кандидаты наук и даже не интеллектуалы с высоким IQ, зато с довольно увесистыми кулаками. Ну в лучшем случает они обладают интеллектом где-то на уровне неандертальцев.

А всё началось с безобидной шуточки за четверть часа до окончания рабочего дня с симпатичной дамой на почте/телеграфе: мол, хочу направить телеграмму соболезнования Макрону. Вообще-то, зашёл на минутку прикупить филателии, которой не оказалось, но при виде симпатяшки потянуло на гусарство. Эдакий весёлый дедушка, небритый, в довольно небрежном прикиде материализовался в центральном почтовом офисе с горячим желанием общения с пассивным французским пид…сом и выражением ему соболезнования по поводу разбора на молекулы французских «партнёров» в Славянске.

Дама сначала ошалела, похлопала приклеенными ресницами, напряглась, и рука легла на сигнальную кнопку. Ещё бы: внезапно появившиеся два чела (Старшина и я), довольно потасканные, грязноватые, небритые, и вдруг жалобно блеющие о сочувствии главному французскому педику.

Нет бы остановиться, отшутиться, успокоить, но… попросили ещё таинственным шёпотом продать три висевшие на стене карты ЛДНР. Естественно, со шпионскими целями. Самое интересное, но до появления усиленной группы захвата я успел оплатить покупку, которая, естественно, стала весомой уликой.

Вообще-то жизнь становится весьма пресной без подобных «шалостей».

На рассвете тронемся в обратный путь. В общем-то, наша гуманитарная миссия, несмотря на некоторые нюансы, была всё же продуктивной.

Поездка выдалась не запланированной, но предполагаемой. Всё надеялся, что до намеченного на вторую половину мая целевого появления в ЛНР иных не будет, но Старшина вдруг решил, что Красной армии без наших крох просто невмоготу.

Сложно определить, что важнее: шоколад для сироты с ДЦП или шестиканальное антидроновое ружьё стоимостью больше двух миллионов для ПВО полка, сети или медикаменты, резина на «буханку» или беспилотники. Поскольку ехали на легковушке, то пришлось сортировать тщательно, порой с сожалением отказываясь от действительно необходимого.

Для детей-сирот, больных ДЦП, Олег Васильевич Абрамов просил передать огромного шоколадного зайца, короба с конфетами и прочими сладостями, а для теперь уже известного Танчика коробку конфет. Танчик сам детдомовский, Олег Васильевич тоже, так что кому, как не им знать, что хочет ребенок, у которого ни отца, ни матери. Поскольку мы были стеснены ограниченным пространством багажника и салона, то взяли с собою только коробку конфет, зайца и короб со сладостями.

Танчик, вечно матерящийся (он так разговаривает), на этот раз расчувствовался и благодарил таким изысканным стилем, что иной академик филологических наук позавидовал бы его лексическому богатству. Остальное от Олега Васильевича мы передадим в следующий раз.

Виктор Иванович Дроздов, тот самый поэт без отрыва от производства, что организовывает выступления в госпиталях перед ранеными и помогает в их реабилитации, снабжает библиотеки Донбасса книгами, на этот раз просто обязал доставить самому боевому подразделению мёд. Четверть центнера янтарного мёда! Загружали емкость в машину вдвоём, а вот выгружал один боец-штурмовик, мастер спорта по боевому самбо. Сначала с усмешкой играючи схватил короб, принял на грудь, повернулся, сделал шаг, но я его остановил: погоди, дорогой, надо же зафиксировать этот исторический момент передачи продукта летнего труда тружениц-пчёл. Пока выбирал ракурс, щёлкал, двигался по окружности, чтобы взять его с разных сторон, мой самбист терял лоск. Он-то полагал, что все мои манипуляции с фотоаппаратом и балетные па необходимы для будущего фотошедевра, а я просто наказывал его: не надо смеяться над стариковской немощью. Когда лицо его приняло цвет перезрелого помидора и на висках и лбу вздулись вены, готовые вот-вот лопнуть, я сжалился: иди, болезный, неси свой мёд. Он на дрожащих ногах сделал три шага и опустил емкость. Дальше мёд несли уже двое бойцов, а самбист плёлся следом.

Теперь с чистой совестью можно отрапортовать:

– Дорогой Виктор Иванович, товарищ подполковник космических войск, ваше поручение выполнено, мёд доставлен. Вот насчёт «самого боевого подразделения» поручиться не могу: во-первых, на самый «передок» не полезли – там грохотало так не по-детски, что даже стоявшие в засаде саушки пару раз норовили пуститься в пляс. Так что Виктора Ивановича поминали нелестным словом каждый раз при ближнем «бухе» и «бахе», когда ноги сами отрывались от молодой и нежно-зелёной травушки, и морда лица норовила ткнуться в нежную малахитовую зелень.

Но что поделаешь – обещанное надо исполнять! То, что ребята отважные – факт! Правда, пробирались к ним напрасно, нежно неся эту тяжеленную «баночку»: от мёда они отказались в пользу госпиталя. Хотя нет, не напрасно: ребятам было всё равно приятно, что о них помнят и заботятся. Они вообще ото всего отказались:

– Воюем тем, что есть и нам хватает. В чём нужда – добываем у врага. Понадобился генератор, так вчера одолжили у укров, а заодно опорник в постоянное пользование. Поначалу хотели просто пугануть гайдамаков, но генератор тяжёлым оказался, поэтому решили остаться на взятой позиции, тем более вид пейзажный: а что туда-сюда ходить да тяжести носить? Укры обиделись, начали было минами забрасывать, но «ответки» не выдержали и смирились.

Комбат говорил, тая улыбку в уголках губ. Он молод, этот паренёк из Забайкалья, но не даром считается знатоком военного дела: третий год на войне, а это срок и ещё какой!

Ну, вот как-то так по поводу мёда. Не хотят сладкой жизни, черти лесные.

Приоритетная цель поездки – срочная доставка шестиканального антидронового ружья в ПВО полка. Три месяца назад нам передал его начальник ПВО с просьбой отремонтировать, потому что после ремонта официальной структурой оно приказало долго жить. Наши кустари-умельцы вскрыли «тело», сообщили, что ремонтировали его в Питере (в точку попали!), использовали дешёвые платы, которые тут же сгорели при работе в несколько минут (годились только для демонстрации). Короче, заказали детали у «дорогих партнёров», и Левши реанимировали «блоху», которая теперь должна была подтвердить квалификацию умельцев.

Увы, передавший нам изделие офицер погиб, его сменщик был тяжело ранен, как и все наши друзья, разбросанные теперь по госпиталям, поэтому принимала смена, которую надо было ещё обучить. Показали, что и как нажимать, как держать, как пропускать через себя цель (главное не бояться), иначе «птичка» клюнет в темечко.

Привычно ругаем Минобороны, а оно сделало– таки вещь, которой пока нет равных на всём натовском пространстве. «Валит» всех «пернатых», даже «Бабу Ягу» останавливает, фокусирует и дальше всё зависит от ловкости и меткости автоматчика и пулемётчика. Может и с «камикадзе» побороться, но здесь есть свои особенности, которые показали ребятам.

Это было утром в день приезда, а уже по возвращении домой дозвонились пэвэошники: «завалили» три беспилотника нашим «ружьём» и сделали «беспилотную зону» над всеми позициями полка. А если бы такую «дурёху» в каждый полк? Со слепым врагом, да ещё с беззубым любо-дорого общаться. Но ведь тогда и война закончится…

Кто бы и что бы ни говорил насчёт «вагнеров», но считаю их пока непревзойдёнными спецами штурмов больших и малых городов и посёлков. Ключ к пониманию – особая психология бойцов, беспрекословное подчинение и даже просто врастание в ткань отряда, разумность и бережливость, взаимовыручка, абсолютное бесстрашие, авторитет командира не в силу должности, а в силу умения воевать и масса других особенностей. И главное – здесь нет нивелировки по принципу «я начальник – ты дурак». Здесь вчерашний войсковой полковник может быть в подчинении вчерашнего бармена, никогда прежде не служившего в армии. И всё лишь потому, что этот гражданский оказывается умнее, прозорливее, способным молниеносно принимать решения, вычленяя главное и разумное.

Как-то писал о Саше, пришедшем в батальон вместе с Юрой, бывшем омоновце, после расформирования подразделения «вагнеров». Через неделю в помещении была идеальная (по возможности) чистота, круглосуточное дежурство, взаимовыручка и взаимозаменяемость, курение только во дворе и в специальном месте, до блеска вычищенное личное оружие, беспрекословное выполнение команд. И не было, как прежде, разбросанных сапёрных лопаток и рваных бушлатов. Изменилась сама атмосфера, и заблестела какая-то внутренняя удаль в глазах бойцов.

Именно к ним мы привезли Мишу – добровольца, передав из рук в руки и строго наказав не обижать новичка, тем более никогда не служившего в армии и с внутренним ужасом взирающего на автоматы, пулемёты и всякую стреляющую и взрывающуюся всячину.

Мы доставили им генератор (новенький!) и систему управления беспилотниками-камикадзе. Дал только одну сеть – «зажал» другую для штурмовиков. Как ни старался Старшина тайком передать им ту или иную «заначку», но на этот раз номер у этого фокусника не прошёл: он из машины норовит передать, а я забираю и обратно в салон. Конечно, не обделили и не обидели, но дали ровно столько, сколько можно без ущерба другим.

Саша утешает Старшину: не переживайте, дядя Витя, мы добудем всё, что надо. Кто бы сомневался: для этой «шпаны» нет ничего невозможного. Саша мгновенно организовал выгрузку и перегрузку в свой пикап генератора, сетей и всего остального, и все с готовностью ему подчинились. Точнее, включились в работу, потому что он наравне с ними разгружал-грузил. Он и в бою не за спинами ребят – своим примером показывает, как надо воевать, как проходить траншею, как зачищать её, с какой стороны заходить в дом и в какой последовательности, наглядно и доходчиво разъясняя, что твой номер – второй после гранаты. Она всегда должна заходить первой.

Саша уехал: он нащупал интересный блиндажик и надо было решить его судьбу. Нас с собою не взял: резвость нужна, а что с этих старичков взять? Хотя здесь он поторопился с выводом. После его отъезда стало как-то пресно на базе, накатила усталость, к тому же звуки прилётов заметно приблизились и судьбу испытывать не хотелось.

Провожал командир роты беспилотников. Что нужно? Да, конечно же «Мавики» и дроны-камикадзе. Хотя бы десяток. На мой прищуренный взгляд и ехидный вопрос: «Ты что, дядя, ошалел?» безмятежно пожал плечами и улыбнулся: «Ну хотя бы пяток, а?»

Обещать ничего не стали, но ротный никогда ничего не просил раньше, а теперь посмел: значит, допекли укры и достало наше Минобороны, не способное обеспечить беспилотниками собственную армию. Надо помочь.

Несмотря на все плюсы я категорически не приемлю частные армии. У государства должна быть армия и только, а не разномастные полупартизанские формирования, иначе грош цена такому государству. Это либо иллюстрация его бессилия, либо конечный уровень коррумпированности. «Вагнера» здесь стоят особняком, их роль неоспоримо велика в СВО и в решении специальных задач за рубежом, кто бы что ни говорил и как бы ни стремился вылить на них ушаты дёгтя. Они уже заслужили себе славу своей беззаветной преданностью России, своей отвагой и мужеством. Только вот всегда ли эти задачи государственные?

Генштаб по-прежнему формирует неиссякаемые так называемые добровольческие отряды, батальоны да бригады вместо того, чтобы приводить в боевое состояние армейские подразделения, обеспечить перевод их снабжения на иной качественный уровень. И зачастую очередные паны атаманы Грицаи Таврические со своими потешными войсками то провалят операцию, то разбегутся при первом же разрыве, то старательно изображают несокрушимую силу и твёрдость, настрополившись драпать. И совсем немногие понимают, что за ними стоит алчность чинов (из каких структур?) и банальный санкционированный способ расхищения.

Выигрывают войну не ЧВК и всякие добровольческие бригады, батальоны и отряды по имени «Редут», «БАРС» и прочая. Войну выигрывает государственная система со специальным военным образованием, объективно передовым вооружением, его производством, перспективными разработками новейших систем, с развитой медициной и психологической помощью по купированию посттравматических синдромов и реабилитации, с государственной социальной помощью. Со всем тем, чего нет и быть не может по определению у частных военных компаний, иначе частных армий, созданных для решения локальных вопросов.

Старшина, эдакий почтальон Печкин, придумал доставлять не просто письма нашим бойцам, но ещё и детские рисунки с прикреплённым треугольником. Не рисунки даже, а шедевры! Боец пишет ответ юному художнику на письме-треугольничке и оно возвращается адресату. Прошлый раз привезли немного рисунков с письмами – десятка полтора всего, сейчас примерно столько же. Теперь стены блиндажей в рисунках детей. Ребята говорят, что так даже теплее. Пусть стыло и нетоплено, да и печка успела забыть вкус сосновых поленьев, но рисунки на стене отогревают сердца.

Старательно пишет ответ симпатяга Влад, механических дел мастер, дивизионный уникум. Не существует в природе такой поломки, которую бы он не устранил. Вечно чумазый, со въевшимся в руки машинным маслом, с чёрной каймой под ногтями он старательно водит ручкой по листу бумаги. А лицо… Ну что лицо? Светится оно от счастья, словно вновь дома оказался, словно с дочуркой разговаривает…

Напротив, за самодельным столом Толстой, только не Лев, а Александр, но с завидной тягой к писательству. Ремонтировал свою «Гвоздику» целый день, зашёл передохнуть, и тут Старшина взял его «в плен». Впрочем, он даже рад был этому и безропотно принялся писать письмо. У него дома остались две дочурки, и мысленно он обращался к ним, а не только к незнакомому юному художнику.

Когда прощались, Толстой мечтательно произнёс:

– Знаешь, о чём мечтаю? Чтобы мои детишки никогда не рисовали войну. Чтобы они никогда даже не знали этого слова, а тем более её горький вкус…

Сегодня двадцать первое апреля. Не просто дата – это день рождения Алексея Викторовича Полуботы. Поэт, секретарь Правления Союза писателей России, доброволец, пропал без вести под Синьковкой в декабре прошлого года. Осталось трое детей, жена, друзья, стихи, очерки, фильмы… Хочется верить, что следующий его день рождения встретим вместе, но…

Тогда, в декабре, в бессмысленных и страшных «мясных штурмах» легли в снегах на подступах к Синьковке штурмовые роты по прихоти бездарных командиров. Сначала отчитались о победе – взятии села, а потом послали на смерть русских мужиков.

Уже погибло десять – десять! прозаиков, поэтов, публицистов нашего Союза писателей России. Анатолию Ерёменко (псевдоним Анатолий Гончар) присвоено звание Героя России посмертно. Ни один другой писательский союз не может сказать, что его члены сражаются на полях Украины. Ни одно иное писательское объединение ни слова не сказало в защиту России. Ни один представитель иной писательской организации не поехал на фронт, не выступил перед бойцами или в госпиталях. Никто из них не поддержал решение Президента о проведении Специальной военной операции.

Всё это делал только наш Союз. Более того, он воевал, он сражался, он терял своих сыновей.

Алексей Полубота пришёл на Донбасс в 2014-м вместе с Русской весной и сердцем прикипел к нему навсегда. Писал репортажи, снимал фильмы, жил надеждой, что когда-нибудь, но вернётся эта земля героев в Россию. А ещё он воспевал подвиг людей мужественных, поднявшихся в бой за честь великой страны. Мужество людей, благодаря которым Донбасс остался русским, даже когда ему приставили нож к горлу. Не сдался, не покорился…

Это была настоящая донбасская команда – он, Алексей Шорохов, Люда Семёнова, Светлана Размыслович, Ирина Гамаюн… Их дороги войны пролегли от Луганщины до Днепра. Их знали и с нетерпением ждали в Зайцево и Горловке, в Донецке и Докучаевске, в Мариуполе и Волновахе… Любят и ждут их светлые, добрые, жгучие и пронзительные стихи…

Маялась душа его, что он не с автоматом в руках сражается, хотя его поэтическое слово для врага было страшнее пули. Нисколько не удивился, узнав, что сначала Алексей Шорохов, а затем и Алексей Полубота стали в строй нашего православного воинства. Их решение было продиктовано всей предшествующей жизнью.

Внешне суровый, неулыбчивый, но с детской ранимой душой большой русский поэт… С днём рождения, Алексей Полубота! Ты для нас всё равно живой и по-прежнему в строю – в воинском и писательском. Сейчас это один строй.

Готовился к поездке, перебирал вещи и нашёл в рюкзаке блокнот. Думал, что потерял где-то. А он, оказывается, в рюкзаке затаился под балаклавой, банданой и прочими несущественными вещами и своего часа дожидается. Рюкзак, который я последние пару месяцев с собою не брал – обходился дорожной сумкой.

Листаю блокнот, листаю… Изрядно потёртый и потрёпанный, зарисовками и пометками наполненный… Мысли, встречами за «лентой» и разговорами навеянные да ночами записанные, читаю-перечитываю. Порой крамольные мысли, ещё не вызревшие в стройную систему, но уже имеющие право на существование.

Память несовершенна, потому каждый раз делал пометки о событиях и людях, чтобы ничего не забыть, не упустить и при случае воскресить в очерках или рассказах. Оказывается, что-то действительно упустил – память подвела. Что-то намеренно не стал записывать – не время, пока в стол, поработаем. Некоторые наблюдения и записи по-прежнему остаются актуальными – человеческая натура ну никак не избавляется даже в такое время от элементарной жадности и зависти. Не в силах подняться над своей хуторянской натурой.

Ну до чего же просто и ясно за «лентой». Там люди проявляются сразу, не мимикрируют, а потому, что не получится: распознают сразу. Война – это лакмус. Это здесь можно спрятаться за биением себя в грудь – смотрите, какой я патриот! И непременно орать, как кот с прищемленными яйцами, и чем громче – тем патриотичней.

Не могут некоторые коллеги смириться с тем, что в тени остаются, испуганные и равнодушные к чужой боли. Ну и молчите, раз боитесь, никто же вас не трогает, так нет же, в открытую сказать страшновато, исподтишка стараются.

Сегодня в очередной раз выслушал обвинения, мягко говоря, в нелюбви к украинскому народу. В отсутствии толерантности. Так ведь эта самая толерантность не что иное, как высшее проявление лицемерия. Полноте, господа! Сначала надо бы определиться с дефинициями «народ», «нация», «этнос», «страна», «государство» и далее по списку, а потом уже рвать на груди рубаху и бросаться на защиту того, чего нет в природе.

В Херсонской области в одном из подразделений увидели книжки – небольшие, неброские, но с цепляющим названием – «Чёрная книга». Первая – о зверствах оуновцев и о разнообразных способах умерщвления людей. Я много чего в жизни повидал, но эту книгу не смог до конца дочитать. В ней нет и малой толики пропаганды – исключительно фактология. Это инструкция по умерщвлению с обязательными истязаниями и мучениями жертвы: как забивать гвоздь в череп, коленную чашечку, другие суставы; как вспороть живот беременной, вытащить плод и обязательно пригвоздить его штыком к столу, а ей вложить в распоротый живот живую кошку и обратно зашить. Больше сотни приёмов и способов умерщвления с нечеловеческими мучениями, а два перечисленных – самые безобидные. Дочитать до конца не смог. И это при всём при том, что войну познавал не у телевизора.

Вторая книга под тем же названием – о зверствах нынешних украинских наци. По материалам мариупольской пыточной, показаниям выживших, документам. Омерзительно и страшно. Но со зверствами украинских нацистов столкнулся ещё в четырнадцатом: обугленные до кости кисти рук. Это одна из изощрённых пыток, когда руки пленных засовывали в выхлопную трубу танка. А ещё попросту отрубали руки топором, отрезали носы и уши, вспарывали животы…

Украинец сегодня ассоциируется исключительно с нацистами и бандеровцами. Не с Тарасом Шевченко или Лесей Украинкой, пытавшимися отплыть от русского берега по глупости или необразованности, тем более не с Иваном Франко или Ярославом Галаном. Именно с нацистскими нелюдями. Спросите, а куда же отнести этнических русских из «Азова» или РДК?[63] Да всё к тем же нелюдям. Почему ЭТО родилось именно в галичанской, нравственно ущербной, среде?

Ответ в теперь уже генетических корнях украинства: в исторической ущербности. В исторической оторванности от сознания великороссов. Причём сами себе простить не могут, что когда-то их предки во времена Даниила Романовича пошли под папскую тиару, преклонили колени перед алчным католическим Западом. А вот великороссы вышли на лёд Чудского озера – не продали веру свою. Сила в ней, оказывается, великая.

Веками гнули хребет русские, которых Даниил Романович увёл под руку венгерского короля. Обманули бедолагу, оставили и без короны, и без княжеской власти, а народишко гнобить начали. А Русь поднималась и крепла, что никак простить не могли из-за зависти. Национальную идею украинства, нерусскости выпестовали в Генштабе Австро-Венгерской империи в канун века двадцатого. Столетиями насильное насаждение чужого языка, чужой веры и чужой культуры в Речи Посполитой и на территории Габсбургской монархии, конечно же, негативно сказалось на изменении ментальности. Возник новый субэтнос, ненавидящий свои корни, не имеющий своих исторических героев, холопски покорный, холуйски преданный. Необходимость проституирования, как формы существования государственности, прочно вошла в сознание живущих под властью поляков да мадьяр западенцев, спешащих отдаться кому угодно, лишь бы заплатили.

Большевики внесли, пожалуй, главную лепту в развитие украинского национализма. Эклектически собранная, неоднородная, вдруг воспылавшая идеей избранности Украина начала украинизацию подаренных ей земель. Есть галичане с ущербной психологией обиженных и чуждой православию верой, но пассионарные именно в своей озлобленности и ненависти, выпестованные Австро-Венгрией. Есть срединная Украина, покорная Речи Посполитой. Есть причерноморская таврическая, здорово разбавленная Советами и особенно Незалэжной после 1991 года западенцами. Есть русская земля, насильно втиснутая большевиками в этнотерриториальное недоразумение по имени Украина. Разный язык с диалектизмами, ментальностью, верой, культурой. Лоскуты, сшитые тотальной идеей сверхчеловека.

Колесили по освобождённым и взятым с боями территориям. Увы, другой здесь живёт народ, да и, что скрывать, не спешат называть себя русскими. И язык вроде наш, русский, и даже суржик – тоже русский. И внешне похожи что лицом, что одеждой, а вот стереотип поведения совсем иной. Наш сформирован советской средой в особую этнопсихологическую систему. Целый комплекс мелких деталек, отличающих наше поведение во внешнем общении. А вот генотип уже иной.

Вот эти хуторянство, мелочность, жадноватость, хитрость, постоянные жалобные стоны, что их притесняют, что это они сначала кормили москалей, сожравших всё их сало, а теперь кормят Европу, хотя давно уже жрут польское сало, воспринимались нами если не с осуждением, то с внутренним неприятием и отторжением. С этими чертами беженцев (эвакуированных) столкнётся Центральная Россия и слегка оторопеет: к ним всей душой, а они считают, что им все обязаны и должны. И ещё какая-то озлобленность, помноженная на зависть. Ну, а что уж говорить о Европе, ошалевшей от напористых, бесцеремонных, хватких «украинских европейцев».

А ведь нацизм на Украине выпестовали не галичане – те всегда отличались ущербностью. Его вынянчили украинцы Полтавы, Черкасс, Киева, Хмельницкого, Житомира, Чернигова, Харькова. Украинцы Центральной Украины, позволившие западенцам установить свои порядки, спасовавшие перед прущей наглостью, хамством и дикостью. Распевали с ними бандеровские песни, смаковали антирусские анекдоты, позволяли коверкать язык, закрывали глаза на культивирование оуновщины, Бандеры и Шухевича, презрительно называя их рогулями.

Когда пошли они маршировать по улицам с факелами, а потом с флагами СС – притихли, не смели протестовать, силу почувствовали страшную и безжалостную. Потом воинствующие националисты переписали историю, назначив в герои бандеровских палачей. Непокорных усмиряли Одесским Домом профсоюзов (сколько таких Одесс было по всей Украине!), подвалами СБУ, концлагерями, бессудными расправами.

Этого недоразумения по имени Украина больше не должно быть вообще – детям нельзя играть со спичками. Чаша терпения у России переполнена. Ополоумевшую соседку с усиками под носом и свастикой на рукаве терапевтически не вылечить – только хирургия. Опухоль метастазами расползлась, так что удалять её надо, потому как с лекарствами запоздали.

Дранг нах Остен начался не вчера и не сегодня – это продолжение тевтонского похода на Русь. Только теперь крестовый поход исполняет ландскнехт Украина. Результат для Запада не столь важен – всё одно русские в исступлении и ненависти перебьют русских. Причины навязанной нам войны всё те же: деградация западной культуры и веры, её внутренний раскол, наши углеводороды, становление центра притяжения, аккумулирующего силы Востока. А ещё и потому, что мы чуть ли не единственные, сохранившие чувство достоинства, что ценностные критерии иные – совесть, доброта, справедливость. Потому что мы другие.

Листаю блокнот, листаю… Изрядно потёртый и потрёпанный, зарисовками и пометками наполненный… Мысли, встречами за «лентой» и разговорами навеянные да ночами записанные, читаю. Порой крамольные мысли, ещё не вызревшие в стройную систему, но уже имеющие право на существование.

Начинает исподволь, ненавязчиво прокачиваться тема тайных переговоров лидеров некоторых стран с Зеленским о склонении его к переговорам с Россией и даже с оставлением трона. О возможности «урегулирования конфликта на Украине» (опять словоблудие и война на уничтожение России гламурно называется конфликтом). О возможных границах будущей Украины. О миротворческой миссии теперь уже африканских стран (!), китайских планах примирения и планах неугомонного заклятого друга Эрдогана. А там ещё неистовствует голубой Макрон. Это то, что на поверхности.

Можно было бы не обращать особого внимания на этот политический трёп, если бы не закулисные потуги так называемой «партии мира», а фактически национал-предателей. И даже не компрадорской буржуазии, а компрадорской бюрократии, давно сросшейся коррупционными видимыми и невидимыми нитями с нашим полукриминальным бизнесом, величаемым бизнес-элитами.

Поговаривают наши либерал-патриоты о проведении в июне конференции по вопросу будущего Украины. Сама постановка вопроса некорректна: Украины как государства быть не должно, поэтому будущего у того, чего нет, быть не может. Но для них главное – быть в обойме, главное – возможность что-нибудь вякнуть, а судьба страны – да побоку! Озаботились не проблемами армии, её снабжения, развитием ВПК и экономики вообще, а сохранением раковой опухоли, которая будет раз за разом давать метастазы.

Вообще-то, чертовски полезно не мотаться раз за разом за «ленту», а остановиться и полистать страницы Инета, посмотреть эти дурацкие оболванивающие ток-шоу телевранья, почувствовать пульс не просто страны, а как минимум этой глупо-либеральной амбициозной тусовки. И тогда зримо и кожей ощутишь ту пропасть, что пролегла между теми, для кого Россия – это всё, это воздух, это сама жизнь, и её пользователями и потребителями. Они здесь только живут, а нам здесь умирать. В этом вся разница…

По пути успели отдать полковым пэвэошникам антидроновое ружьё и разносолы. В самом Луганске заехали в 39-й госпиталь к десантуре, отдали медикаменты, гостинцы, письма, белье. Встретили смуглых «пациентов»: оказались братьями по оружию из Латинской Америки. Забавные ребята – мускулистые, глаза лучистые, что-то обсуждали, отчаянно жестикулируя. Холодно им у нас, но Старшина веско резюмировал: пусть привыкают.

Захватил блокноты с собою в Луганск в надежде по вечерам просматривать их и отбирать годное к публикации. Вечером перебирал их и мысленно возвращался к тем не таким уж давним событиям. Прямо-таки счастье найти утраченное. Да в общем-то и не утраченное – просто забытое в рюкзаке, где нашёл фонарик, компас и аптечку. Считал их утраченными, а оказалось все до банальности просто: заменил рюкзак на удобную походную сумку, не забрав из него дорожные блокноты. Теперь, обнаружив, обрадовался, пересмотрел и кое-что решил поставить в книгу.

Короткие зарисовки, некоторые из них могли войти ещё в первую книгу, но теперь вот окажутся на страницах этой. Они о том, что не расскажут официальные СМИ. Без пафоса и патетики о цене войны, о её гримасах, о глупости, дурости, об отваге и мужестве. Об оборотной стороне войны, скрытой от посторонних глаз.

Штурма захватили траншею. И не собирались вовсе, да только неожиданно появился в штабе бригады генерал, молодой, одет с иголочки, чистенький и амбициозный, устроил разнос и приказал взять опорник. Хотя опорник – одно название, так, траншея на холмике, не имевшая никакого тактического значения, не говоря уже о стратегическом. Комбрига не было – вызвали в корпус, его заместитель попытался было робко возразить, что без подготовки просто людей напрасно положит, а задачу не выполнит, но генерал обвинил его в трусости, грозил карами земными и небесными и сломал-таки зама: тот дал штурмам полчаса на сборы, а потом сам повёл их в атаку.

Не было артподготовки, не было пристрелянных целей, не было накатывающего вала «ура-а-а!», не было заранее разминированных проходов. Была злость на генеральское самодурство, на укров, на весь белый свет. Было желание как можно скорее взять эту чёртову траншею. Пошли на пулемёты, как на работу, понимая, что для большинства это дорога в один конец.

Замкомбрига собрал все птуры, приказав расчётам давить любой заработавший навстречу атакующим пулемёт. По флангу атакующей цепи он расставил «Корды» и пару затрофеенных ДШК с той же задачей.

Был полдень. Появившееся было с утра солнце едва успело зарумянить горизонт, как скрылось и серое мглистое зимнее небо насупилось. Утром бы атаковать, когда солнце слепило укров, и хорошо, что не пополудни, когда оно било бы в глаза наступающим. А так судьба как бы разделила удачу пополам: рулетка, кому-то повезёт, а кому-то и нет.

Утренний мороз отпустил. Пошёл сначала редкий снежок, мягкий и пушистый, постепенно переходя в позёмку в направлении окопов врага. У замкомбрига мелькнула мысль: «Это хорошо, это нам на руку. Хоть бы вообще метель разыгралась».

Размашисто перекрестившись, штурма молча вылезли из своих окопов и так же молча бегом бросились вперёд, зная, что цена их жизни в секундах преодоления этих злосчастных трёхста метров.

Им повезло, что траншеи держала тероборона – наспех мобилизованные мужики, собранные по области, не очень умелые и совсем не пылавшие страстью героически умереть. К тому же время обеденное, расслабились и прозевали начало неурочной атаки. А потом уже страх добавил дрожи в руках, суету, ввинтившуюся в мозг предательскую мысль отступать. Или сдаваться? Очнувшийся пулемёт заполошно забил длинной сплошной очередью, и в том, как он судорожно рассыпал смертельную строчку по всей полосе наступления, чувствовался страх, охвативший пулемётчика. Потому и летели пули поверх цепи, никого не задевая и заставляя атакующих стелиться над землёй, ускоряя бег.

Два птура вздыбили бруствер, и пулемёт смолк. Басовито и отрывисто короткими очередями заговорили «Корды». Отрывисто и хлёстко короткими очередями вступили автоматы наступающих. Через минуту траншеи были взяты, а ещё через пять укроповские мины и снаряды перепахали землю, на куски разрывая тела победителей. И ответить им было нечем, прикрыть их, подавить миномёты и орудия врага, потому что арта не была подтянута и нацелена на прикрытие.

Совещание у комкора закончилось. Комбрига остановил седой генерал с красными от регулярного недосыпа глазами:

– Поезжай скорее в бригаду. Там заявился N., заставил твоего зама штурмовать тот самый прыщик, что ты берёг для будущего наступления. Как бы беды не натворил, хлыст столичный. Гони этого павлина взашей, но аккуратно, а то мало не покажется ни мне, ни тем более тебе.

– С меня спрос невелик. Я же циничный наёмник, меня нельзя ни разжаловать, ни должности лишить, – усмехнулся комбриг. – Печень щупать ему не буду, но если что не так – турну, как щенка помойного. Не взыщите потом, товарищ генерал.

– Да ты не очень-то, не очень… – неслось ему вслед, но он уже не слышал.

Комбриг молча шёл мимо лежавших рядком у забора тел погибших бойцов. Двадцать два бывших штурмовика, а попросту пехоты, бесправной и безропотной. Ещё пять значилось пропавшими без вести – либо не нашли присыпанных осыпавшимися стенками траншей, либо разорванных на куски снарядами. Итого по сводкам пройдёт двадцать два из категории безвозвратных потерь плюс пять в уме, а всего двадцать семь. А значит, сегодня родилось ещё двадцать семь вдов, двадцать семь матерей лишились своих сыновей, ну а сколько детей остались сиротами?

Подогнали две «буханки», стали выносить из дома «трёхсотых». Стоны, бинты с пятнами крови, жгуты, капельницы, мат… Фельдшер что-то сердито и устало выговаривал санитарам, те молча рывком поднимали носилки, заталкивали их в салон и шли за новыми. Когда днище салона было заставлено носилками, положили поперёк доски на откинутые сиденья и уже вторым рядом стали заставлять носилками. Затем резко захлопнули дверцы, сопровождающий забрался в кабину рядом с водителем, и машина рванула с места, взревев двигателем.

Со второй «буханкой» всё с точностью повторилось…

В штабе генерал по-барски выговаривал дежурному офицеру за внешне совсем не бравый вид, за стоявшие на виду в углу веник и швабру с ведром, за снег за окном и мороз, за то, что пахнет отработанным маслом, копотью окопных свечей, развешенными вдоль печки сохнущими носками.

– Запах войны и подвига, а не паркета, – бросил с порога комбриг. – У нас парфюма нет. Не нравится – скатертью дорога.

– Вы… Ты… Что себе позволяешь, полковник?

– Извините. Попрошу покинуть расположение бригады. Вы своё дело сделали, – расцепил зубы комбриг и резанул взглядом.

Лицо генерала покраснело:

– Забываетесь. Совсем распустились! Вы тут чёрт знает чем занимаетесь, а у вас под боком противник как в санатории живёт. Пока вы там в штабе прохлаждались, я тут операцию по взятию опорника провёл. Заметьте – блестяще!

– Командира разведроты ко мне, – повернулся комбриг к начштаба.

Сухощавый крепыш вырос как из-под земли, будто ждал приказа за дверью. Они уже целый год с комбригом вместе, поэтому друг друга чувствуют на молекулярном уровне.

– Проводи генерала за пределы бригады. Если будет кочевряжиться – мордой в снег на четверть часа, а потом пинком под зад, – процедил комбриг и всем стало понятно, что это не просто слова. Это приказ, который будет выполнен с точностью до запятой.

За полтора года войны всего раз видел комбрига в бешенстве. Умеет держать себя, а тут – пружина вот-вот распрямится и тогда пиши пропало. Небо с овчинку покажется. Глаза не привычно насмешливо– голубые, а цвета осенней воды, стальные и обжигающие холодом, кожу на скулах вот-вот прорвут перекатывающиеся желваки, голос нарочито бесцветен. Просто сатанеет и тогда жди беды.

Привычно сдержанный, за всё время службы он впервые позволил себе так разговаривать со старшим по званию и должности. И даже не потому, что почти два десятка бойцов перешли в безликую категорию «двухсотых» и больше полусотни «трёхсотых». И всего за одну атаку! За почти четыре месяца боёв – у него всего дюжина погибших, а тут из-за этого столичного хлыща…

Наверное, генерал понял комбрига. Всё ещё багровый, он поднялся и молча вышел.

Командир разведроты с сожалением вздохнул: вот ведь зараза, не стал кочевряжиться, лишил такого удовольствия. И всё же, когда генерал втискивал своё рыхлое тело в кабину уазика, он залихватски свистнул.

Этот островок в устье днепровского лимана простреливался с обоих берегов и его никто занимать не стал. Ни деревца на нём, ни даже развалюхи-сараюшки или рыбацкой хижины, лишь редкий тальник вдоль берега да тростник.

Вновь назначенный комбриг ткнул пальцем в карту:

– Почему этот объект не занят?

Комбат начал объяснять отсутствие мало мальской тактической необходимости в высадке на островок, не говоря уже о стратегической, но комбриг прервал:

– Ты мне тут не разводи хренотень всякую. Чтобы завтра же остров был взят.

В восемь тридцать утра три БТР-80 с десантом пошли на штурм острова. Впрочем, штурм – это по отчётам штаба, а на деле просто переправа десанта вплавь через протоку на бэтээрах. Они торопливо подошли к пологому берегу гуськом след в след, по самые ступицы утопая в песке, и так же с ходу вошли в воду, уже там расходясь веером.

Утро выдалось хмурым, тоскливо-серым и ветреным. Волна гуляла широко и с размахом, била в борт, едва не перекатывая через башню. Укры не стреляли: ошалело смотрели на эту русскую забаву, сродни рулетке. Уж они-то знали, что «восьмидесятка» вообще не приспособлена к плаванию и при бортовой волне вода непременно попадает в воздухозаборник, замыкает аккумулятор, и машина идёт ко дну. Героически идёт со всем экипажем, потому что выбраться наружу – это уже рулетка. И даже если выбрался, то можешь смело заказывать панихиду по себе любимому: плавать в бронежилете с полным боекомплектом и автоматом ещё никому не удавалось, если не брать в расчёт вертикальное погружение до самого дна. К тому же они знали бессмысленность любой высадки на этот песчаный островок, который не то что удержать, но даже закрепиться на нём невозможно.

Первая машина, взбивая бурун за кормой, проплыла метров десять и вдруг будто провалилась, быстро уходя под воду. Вторая обходила утонувший бэтээр слева, но не прошла и трети пути, как волна качнула её, она едва накренилась, будто зачерпнула воду, и повторила судьбу первой. Никто из десанта и экипажа ни из первого бэтээра, ни из второго так и не выбрался.

Третьему повезло больше – он зацепился днищем то ли за оснастку затопленного катера, то ли за ушедшие под воду металлические сооружения для подъема лодок и катеров и беспомощно завис. Десант выбрался через верхние люки на броню и сидел, сбившись в стайку мокрыми цыплятами, выставив автоматы и даже не пытаясь выбраться на отлогий песчаный берег.

Противник не стрелял в ожидании, что же предпримут русские. Через четверть часа, рыская вправо-влево, к беспомощному БТР подошёл катер и снял вымокших и продрогших десантников. Развернувшись, он было рванул к берегу, но раздавшиеся пулемётные очереди сначала стреножили его, а две мины прямым попаданием разнесли в щепки. Чёрная вода поглотила десантников.

Комбриг негодовал, крыл матом, но второй раз приказывать комбату взять остров не решился. Может быть, понял никчемность этой полоски песка между протоками, то ли запали в душу слова начштаба: комбат и его отморозки могут пулю в затылок послать.

Старшина требует написать, а я тихонько саботирую: эка невидаль, тапкой сбили беспилотник. Да ещё у Филина – у него сам Господь велел тапками «птичек» валить, потому как иные средства ПВО у него напрочь отсутствуют. Да нет, я тайну военную не раскрыл – считайте этот посыл неудачной шуткой. Конечно, у Филина всего навалом, но что именно – говорить не буду, ибо это самое сокровенное и охраняется от постороннего глаза пуще всех самых тайных тайн. Но Старшина настойчив, поэтому пришлось крепость под его натиском сдать.

Мурат (позывной Мура) не знал, что бросать тапки в чужой беспилотник нельзя. Во-первых, верх негостеприимства и даже неприличия. Во-вторых, жуткое самоуправство: без команды завалил разведывательно-ударный дрон со сбрасывателем, в котором очень умелые укроповские ручки закрепили «лимонку». В-третьих, если бы фиксатор сбрасывателя упустил бы «гостинец», то при разлёте осколков в двести метров мало не показалось бы. В-четвёртых, под Рубежным воронежский казачок за неделю два беспилотника руками поймал и ничего: ТВ молчит, в сводки Минобороны не включили и даже командир лишь походя бросил:

– Молодец! Лови ещё.

Когда Филину доложили о случившемся, тот хмыкнул, тая улыбку в уголках плотно сжатых губ:

– А ну давайте-ка сюда этого снайпера ПВО.

Когда Мура предстал под серо-голубые очи Филина, тот внешне сурово насупил брови:

– Казённым имуществом разбрасываешься, воин?

– Никак нет, товарищ Филин. Мой тапок, из дома привёз.

– Значит, добро семейное не бережёшь? Смотри, поразбрасываешься так: сегодня тапок, завтра Кемская волость, послезавтра Крым, а там, поди, и родную бригаду на аукцион выставишь?

Филин ещё минут пять тиранил Муру под стонавших и корчащихся от задавливаемого смеха окружающих, потом крепко обнял его и торжественно вручил пару новых тапок:

– Держи, тапкомёт, будешь теперь у нас начальником всей службы ПВО бригады.

Когда до Муры дошло, что Филин благодушно шутил и уже направил в штаб корпуса наградной на него, неожиданно застеснялся:

– Ну чего вы, право… Я же не хотел, я случайно, просто вышло так.

Бригада полдня ржала над Муратом, а самые заядлые шутники от случая к случаю выходили на взводного и просили прислать его, потому что «птички» одолели. Ну или, на худой конец, тапок побольше выслать.

А Мурат… Ну что Мурат… Он просто не обращает внимание на шуточки товарищей, хотя частенько поглядывает на тяжёлое небо, в чём раньше замечен не был.

Листаю блокнот, листаю… Изрядно потёртый и потрёпанный, зарисовками и пометками наполненный… Мысли, встречами за «лентой» и разговорами навеянные да ночами записанные, читаю. Порой крамольные мысли, ещё не вызревшие в стройную систему, но уже имеющие право на существование.

Вот ещё одна запись…

Позвонил Юра Мещеряков, председатель Тамбовского отделения Союза писателей. Сказал, что почти полгода назад погиб Анатолий Михайлович Ерёменко, литературный псевдоним Анатолий Гончар, он же Анатолий Скиф, автор более трёх десятков книг, поэт, прозаик. А ещё спецназовец ГРУ. Из тех, из «никто кроме нас». Погиб в бою, спасая товарищей.

Почему раньше не позвонил? Да не велено было. А сейчас что хотел? Так, может, в своём «Пересвете» опубликуешь что-нибудь из его вещей? Ну конечно, о чём речь, только вот не верю уже, что наши альманахи будут жить. Лишают нас слова печатного местные чиновники от культуры. Поперёк горла оно им, что ли? Или не о том говорим…

Почему именно наш Союз писателей России несёт потери? Никакой иной – только наш. Почему? Да потому, что он единственный из всех писательских сообществ открыто и чётко заявил о своей позиции – с Россией до конца.

С начала СВО погибла уже почти дюжина (!) писателей – поэты, прозаики, публицисты. Погибли в бою с оружием в руках. Сколько бы потрясающих стихов, очерков, рассказов, повестей и романов они могли бы подарить нам. Настоящих, искренних, правдивых, потому что не просто видели эту страшную войну, а пропустили всю боль и трагедию её через себя, через своё сердце. Для них Россия значила больше, чем собственная жизнь.

Алексей Полубота пропал без вести под Синьковкой. Под той самой, о взятии которой бодро отчитались ещё осенью. Как всегда, врали безбожно.

Ещё десятка два (кого знаю) воевали. Кто-то гуманитарил, кто-то ездил по госпиталям и даже на ЛБС с выступлениями. Кто-то писал – слово порой пострашнее автомата, бьёт в самое сердце, мозги прочищает, сознание меняет. Может, потому и стараются нам рот заткнуть?

А отрывок из повести Гончара в «Пересвете» вряд ли появится. Да и сам альманах вряд ли воскреснет – взяли за горло и перекрыли дыхание. Расправа за непокорность? За то, что двадцать четвёртого февраля две тысяча двадцать второго года не отмолчались, а во весь голос сказали, что мы с Президентом и Россией?

Нынешние чиновники от культуры войдут в историю области как могильщики писательского слова. Чёрная слава, но зачем она им? Хотя всё больше думаю о том, что вовсе и не их в этом вина, что все разнарядки идут сверху и это вышестоящие чины прокладывают курс. А наши – они подневольные у барина, просто хотят жить спокойно.

У нас своя СВО, точнее специальная культурная операция. Свой фронт. С одной стороны, уничтожающие слово русское, с другой – его отстаивающие.

Листаю блокнот, листаю… Изрядно потёртый и потрёпанный, зарисовками и пометками наполненный… Мысли, встречами за «лентой» и разговорами навеянные да ночами записанные, читаю. Порой крамольные мысли, ещё не вызревшие в стройную систему, но уже имеющие право на существование.

В перерывах между поездками за «ленту», сбором гуманитарки, встречами, проводами, размещением, решением внезапно сваливающихся на голову проблем и всем остальным, занимающим весь световой день и не только, в основном по вечерам и ночам собирал альманах «Пересвет». Просмотр почты, отбор произведений, переписка с авторами. Потом редактирование и корректура, остались формальности – котировка и собственно издание.

Очередной номер литературно-патриотического альманаха «Пересвет» подготовлен к печати ещё в начале сентября. Примерно в это же время были готовы альманах «Светоч» и детский журнал «Тимошечка». Происходящие события стали мотивацией для сокращения средств на издания региональной литературы. Кто принял такое решение – мраком покрыто, но Минкульт ссылается на региональную власть. Впрочем, можно назвать кого угодно инициатором, хоть Васю Пупкина, потому что всё равно принимаются подобные решения кулуарно. А вот финансирование частного журнала «Звонница» прошло в бюджете области отдельной строкой.

Когда говорят, что в этом личный коммерческий интерес чиновников от культуры – верить не хочется. Даже если это так, то там копеечные крохи и вряд ли кто позарится даже из чиновничьего люда. Нет, дело здесь в другом: наши альманахи – чётко идеологически ориентированы. «Звонницу», судя по первым двум номерам, сделали выразителем так называемого либерального культурного поля. Зачистили пассионариев – вот и всё объяснение.

Нравственную безопасность общества обеспечивает культура и, в первую очередь, искусство и литература. Государство практически полностью избавилось от функции обеспечения нравственной безопасности, передав в частные руки ТВ, кино, театр. И появились целая отрасль коммерческой низкопробной литературы, пошлые спектакли, бездуховные фильмы. Ну это для отмывания денежек. Результат налицо: перед опасностью уничтожения государства миллионы сограждан рванули из страны, кляня её. Обласканные, облизанные и зализанные, они по-прежнему считаются властителями наших душ и власть сокрушается: ну как же так? Ведь им всё и вся, а они в ответ дерьмом. Да потому, что они никогда не были носителями нравственных ценностей и не могли ими быть, эта иллюзорность существовала только в воображении чиновников, которые и знать не хотят, что суть национальной идеи России – совесть, сострадание, справедливость. С ними заигрывали, их ласкали и осыпали благами, им прощали всё и вся, и они поверили в свою богоизбранность.

Почему писатели и поэты Союза писателей России с оружием в руках встали на защиту России? Да потому, что они последние, кто исповедовал эти ценности, что остался им верен, верен генетической памяти предков. Нам отступать некуда. За нами – Россия!

Листаю блокнот, листаю… Изрядно потёртый и потрёпанный, зарисовками, пометками наполненный… Мысли, встречами за «лентой» и разговорами навеянные да ночами записанные, читаю. Порой крамольные мысли, ещё не вызревшие в стройную систему, но уже имеющие право на существование.

Завтра тридцать лет расстрелу парламента. Тогда он назывался Верховным Советом РСФСР. По-человечески нельзя оправдать: русские стреляли в русских ради власти. Среди тех, кто расстреливал – новые русские, щипачи, шпана подзаборная, захватившая национальные богатства под видом ваучеризации. Результат их победы – две чеченские войны и война на Украине…

Офицеры 12-го танкового полка 4-й танковой дивизии (Кантемировская), что расстреливали не просто парламент, а Конституцию, высшую законодательную власть, получили премии – тридцать сребренников и медали. В своей дивизии они оказались изгоями и никто из офицеров иудам не подавал руки. В декабре 1993 их бросили на штурм Грозного – утилизация исполнителей. Так всегда бывает в криминальных структурах. Судьба их незавидна, но по сути своей библейская: кто-то погиб, кто-то попал в плен. Командовавших штурмом наградили орденами, некоторые стали Героями России…

Власть признала гибель в октябре девяносто третьего около двухсот человек, но фактически их около двух тысяч. А сколько так и остались пропавшими без вести…

Это стихи Виктора Верстакова, полковника, афганца об офицерах Кантемировской танковой дивизии, составивших расстрельные танковые экипажи. Да и вообще офицерах, изменивших присяге.

Под каждой строкой подписываюсь. Эта дивизия отметилась и на СВО. Негативно. Особенно в сентябре 2022 года при бегстве – не отступлении, именно бегстве.

Но были и такие, кто дрался до конца. Кто горел в танке, продолжая стрелять. Кто не сдавался…

Листаю блокнот, листаю…Изрядно потёртый и потрёпанный, зарисовками, пометками наполненный… Мысли, встречами за «лентой» и разговорами навеянные, да ночами записанные читаю. Порой крамольные мысли, ещё не вызревшие в стройную систему, но уже имеющие право на существование.

Вот ноябрьская запись. Это когда в штурмовой бригаде намеренно задержались, чтобы встретить сменяющийся батальон, точнее его остатки, и комбриг матом крыл нас от всей своей щедрой души, посылая на наши головы все кары небесные, а Старшина только ухмылялся: во даёт, дурилка картонная, даже я столько слов не знаю. Вумный, аж жуть, академиев закончил с полдюжины… Не сиделось тогда, свербило в одном месте, вот пошли на ротацию с батальоном.

Ночь. Черная и вязкая, как раз то, что надо. На дороге между иссечёнными клёнами да акациями вдоль дороги – ямища на ямище – наша разбитая в хлам колонна три дня назад. Нет бы ночи дождаться да тихонечко выйти на позиции, так нет же, белым днём попёрли.

Кто-то тихо материт командиров – не обеспечили РЭБ, вот и долбанули укры.

Начштаба в бешенстве: пи…сы, вам не РЭБы нужны, а штрафные роты и расстрелы перед строем за трусость. Всё генералы им виноваты, а сами как бараны в кучу сбились, вот им укры и врезали. Миллион раз твердил – держите дистанцию в отделениях, взводах, ротах, а они табуном попёрлись, да ещё сигаретами подсветились. Пи…сы…

Его мат густой и сочный, даже проникновенный, но только не в солдатские души, выгоревшие и выхолощенные безнадёгой.

– Всё равно погибель что сейчас, что через час, что завтра… – глухо ворчит едва различимый силуэт.

Это контрактник, ему далеко за полтинник, заприметил его хмурость давеча у санинструктора – тот перевязывал ему кисть руки, рассечённую осколком гранаты. Контрактник из штурмов. Жизни им отпущено в лучшем случае на пару атак, потому и позволено им говорить всё, что думается и что не думается.

– Какая хрен разница в танке замочат или вон в той посадке. Лампасников бы сюда, пусть с нами опорник возьмут, который никому не нужен.

Начштаба курит в рукав. Он так и не остыл, всё ещё кипит и по-прежнему твердит про штрафные роты, трибуналы и расстрелы перед строем.

– Ты думаешь, в Великую Отечественную все сознательные были? Да фронт от бегства и погибели только страх удерживал – свои же пристрелят.

Но в душе он согласен с контрактником: опорник не стоит брать в лоб, только людей положат. Обойти бы вон той ложбинкой да с фланга и насыпать украм перцу на хвост. Так нет же, в дивизии распорядились брать именно так, карты красными стрелами разрисовали, уже в корпус доложили…

А всё-таки сильна русская и российская армия духом. Сильна верой своей в несокрушимость России.

Листаю блокнот, листаю…Изрядно потёртый и потрёпанный, зарисовками, пометками наполненный… Мысли, встречами за «лентой» и разговорами навеянные да ночами записанные, читаю. Порой крамольные мысли, ещё не вызревшие в стройную систему, но уже имеющие право на существование.

Вот те на! Мартовская запись – ну как же я её пропустил!

Сегодня в семь утра минус двадцать один за городом. Год назад под Циркунами было ненамного меньше – минус восемнадцать. Неотапливаемое здание, бетонный пол, газеты, несколько листов картона, сверху карематы и пенка. И всё! Так это ещё шикарная постель, а у дэнээровцев в Весёлом и того не было…

Работал с разведчиками бригады спецназа за объездной. Днём зарывались в снег, ночью поиск, разведка, взятие «языков». Разведка войсковая, спецназ ГРУ или по-новому Главного Управления Генерального штаба. Зимняя форма максимум для крымской погоды. К ночи коченели до такой степени, что минут сорок уходило на то, чтобы разогреть суставы: встать не могли в один приём – не сгибались колени и стопы. У большинства обморожены пальцы и щёки. Мальчишки совсем, мне во внуки годились, но ни звука, ни стона, ни писка – стальные! Через двое суток от меня мягко и ненавязчиво избавились: отправили в тыл вместе с ценным «языком» – банально пожалели старика, чтобы совсем не околел на морозище.

Тогда им никто не платил больше оклада – около тридцати тысяч, офицер на десятку больше. Да они никогда вообще не говорили о деньгах – иная мотивация в спецназе. Иная психология. Они вообще другие.

К чему всё это? А потому, что сегодня зверски холодно и обмороженные руки сразу же занемели и заныли от боли, напоминая о марте прошлого года. И подумалось: а каково сейчас нашим бойцам в окопах? В стылых блиндажах? А надо ещё стрелять, идти на штурм, отбивать атаки. Работать, как говорил мой дорогой разведчик Гриша. А ещё он говорил, сверкая белизной голливудских зубов, в бушлате с распахнутым воротом и с видневшимся в разрезе тельником: «Это врагу холодно, а нас мороз бодрит и согревает!» А я пытался улыбнуться в ответ, но окоченевшие губы (!) не двигались. И всё же мысленно был признателен ему: не мороз бодрил, а Гришины шуточки-прибауточки. Русский воин с монгольской рожей – явно кочевники кровушки подмешали в Гришин род.

А ещё вчера вечером, перебирая и просматривая флешки прошлого года, наткнулся на записи одного спецназовца, которому обязан многим, которым горжусь и восхищаюсь. Совсем не бравурные, не патетические, откровенные до дрожи, жёсткие. Это не было дня меня открытием – он и тогда не скрывал своего отношения к происходившему, но сейчас вижу его правоту: нельзя линейно мыслить, надо отделять пропаганду от реальности. Может быть, уберу кое-что и буду публиковать. И тогда вновь раздастся вой, что оскорбляю нашу армию, наше командование, которое ночей не спит, но всё думает и планирует стратегию по разгрому супостата. Подумаю, посоветуюсь, а там как Господь положит.

Листаю блокнот, листаю… Изрядно потёртый и потрёпанный, зарисовками, пометками, какими-то обрывками наполненный… Мысли, встречами за «лентой» и разговорами навеянные да ночами записанные, читаю. Порой крамольные мысли, ещё не вызревшие в стройную систему, но уже имеющие право на существование.

Это прошлый год. Конец августа. Три дня проходил Всероссийский кинофестиваль патриотического кино «Под чистым небом» в Белгороде. 26-го открылся, 28-го тихонько скрипнула, закрываясь, дверь. Трое суток скромной безвестности – только наше отделение Союза писателей России и осмелилось сказать несколько слов.

Всероссийский кинофестиваль в небольшом областном центре (меньше только Липецк), конечно же, не событие для области. В масштабах России – да, это признанный прорыв, недаром за честь сочли участвовать студии из Питера, Екатеринбурга, Твери – чуть ли не половина страны. Вот фестиваль вареников или свиной рульки (и это в пост!) – событие для «культурного пространства области», а Всероссийский кинофестиваль патриотического кино – нет.

Информационный вакуум вокруг фестиваля необъясним: всё-таки организаторы – Министерство культуры области, Министерство общественных коммуникаций, Управление культуры, спорта и молодежной политики Администрации Яковлевского городского округа, Белгородский государственный институт искусства и культуры, Белгородское отделение Союза писателей России. Фестиваль как никогда актуальный – патриотическое кино. И вдруг – ни слова! А ведь его открывал министр культуры – приветствовал, напутствовал, желал… Имена знаковые организаторов и участников, а событие даже вывели из рядовых…

Так и хочется спросить: а кого воротит от слова «Россия» вообще и «патриотизм» в частности? Почему даже о ректоре БГИИК, опекавшем фестиваль, о Белгородской филармонии, взявшей на себя музыкальное сопровождение, – ни слова! Ни слова даже на сайте Минкульта. Парадоксально! Наверное, я что-то не понимаю. Или вообще ничего не понимаю…

Конечно, бремя организации на плечах президента АНО Киностудии «Огненный рубеж» Викторе Дмитриевиче Меркулове. Он сейчас служит в 1-й Славянской бригаде. Специально взял отпуск на пару недель, чтобы фестиваль состоялся.

Семинары, работа по секциям, просмотр фильмов, обмен мнениями, обсуждение, практические съемки – трое суток тревог, волнений, обретений счастья, поиска, общения, находок, достижений. Просмотрены более ста фильмов – документальные, художественно-документальные, художественные, анимационные, из них отобрана дюжина – победителей по номинациям. Диплом Гран-при победителя Фестиваля присужден короткометражному игровому фильму «Приказано выжить» Телестудии КСВУ (Казанское суворовское военное училище МО РФ).

Вне конкурса были представлены две профессиональные работы – Алексея Зуева «Девочка на джипе» и Анны Артамоновой «Фагот». По сути эталон, планка, уровень, к которому надо стремиться. Конечно, актерское исполнение Михаила Жигалова и Игоря Петренко несомненно вершина мастерства, но сюжетность, композиция, режиссура, свет, тени, передача оператором тишины, мысли, динамики – всё вместе создают фильм, который хочется смотреть и смотреть.

И еще. По завершении съёмочного дня над полем зазвучала гитара – это исполняла песни, взобравшись на танк, Анна Артамонова, актриса, поэт, исполнитель, режиссёр. Будто продолжалась съёмка фильма, менялись декорации, артисты, костюмы и образы, и из настоящего Аня в гимнастерке времён Великой Отечественной шагнула на танк с гитарой в руках.

Фестивали фестивалями, а у нас в области родилось кино, распеленалось, вышло из подросткового возраста и сейчас время его становления. К сожалению, ушлые дяди и тёти пытаются подмять его под себя, превратив в дайджест с непременной клюквой. Но мы держимся – без средств, упорно гнём свою русскую линию.

Сейчас время публицистики – художественная проза родится лет через несколько, время поэзии, время короткометражного документального, художественно-документального и публицистического кино. Это средства отражения прокси-войны на Украине. Чтобы снять хороший фильм, нужны деньги, но их нет. Власть советует: берите гранты. Кто будет оценивать? Мальчики в узеньких штанишках и девочки с глазками-лисичками? Дяди и тёти, толком не знающие даже, где Донбасс, Запорожье или Херсон? Пятая колонна – это чиновники, допущенные к распределению, а уж потом все эти извращенцы из тусовки.

Опять несёмся в неизвестность. Хотя более чем всё известно и расписано по часам и минутам. На этот раз ограничиваем свой маршрут Донбассом. Задача – отвезти гуманитарку, но за это ответственен Старшина. Я так, с боку припёка, изображаю собирателя судеб людских. К вечеру добрались до «волков» Филина.

Встретил, как всегда, сурово:

– Ну что, бродяги, припёрлись? Остроты ощущений не хватает? Так обзаведитесь геморроем – это как зубы в заднице и все болят. Ощущение охрененное!

– Ты похлеще геморроя, – ворчит Старшина. – Нет бы чайком угостил, а то сразу норов показывать свой скверный. Прямо рвотное зелье приворотное: при всей твоей вредности тянет к тебе.

Филин улыбается, жмёт руки, похлопывает по спинам: ритуальное ворчание закончено. Кивнул адъютанту: ставь чайник. Тот метнулся тенью, и уже на столе дымящийся пьянящим ароматом чай в кружках.

Вчера он имел интеллектуальную беседу с одним генералом, предложившим доложить свои соображения по поводу задуманной им операции.

– Нормальный мужик, прошёл путь от сперматозоида до генерала, с понятием. Чуйка у него работала, что не всё так гладко, как кажется на первый взгляд, вот и приказал доложить свои соображения. Ну, выждал полчаса и говорю ему: «Товарищ генерал, вы же ведь не из тех, к кому входят со своим мнением, а выходят с вашим?» Он засмеялся: «Ну и пройдоха ты, Филин. Давай, докладывай». Говорю ему, что сосед справа от меня на пять километров сзади, а слева – сплошняком минное поле: минировали все, кому не лень – и укры, и наши, а карт минных полей никто не составлял. По фронту тоже мины. Но могу разминировать, но там до посадки ещё метров триста, а это всё равно, что в тире истуканом стоять и пули ловить. Нужны эти танцы с бубнами?

– Ну, что генерал? – поторопили мы нашего друга.

– А ничего. Вздохнул только и коротко, переходя на «вы»: «Вас понял, товарищ Филин. Вопрос снимаю». Нормальный мужик, пока ещё есть и та– кие.

– Это начальник должен быть с голосом, а подчиненный со слухом. Понял, сынок?

Сынок – это дядя лет сорока с изрезанным продольными складками по щекам лицом, натруженными руками со вздувшимися венами, с чёрной каймой под ногтями. Он сделал что-то не так, и Федос распекал его своеобразно, не унижая, но доходчиво.

Тон Федоса назидательный, взгляд пристальный и убеждающий в правоте сказанного. Он вообще весьма убедителен своей фактурной внешностью, рваным шрамом через всю скулу, брежневскими бровями и будённовскими усами.

Федос командует эвакуационной группой, в обиходе санитарами. Сложилось какое-то предубеждение, что штурма – непременно все герои. Не спорю, всё так. Что танкисты – тоже герои. Верно. Что разведчики эдакие бесстрашные Рэмбо. Согласен. А вот санитары уже по второй категории свежести проходят. Вот тут категорически не согласен.

Подняться в атаку неимоверно трудно – тянет к себе земелька, ой как тянет. Но всё-таки встал, рванул вперёд, зашёл в траншею, на опорник, в промку или в жилую застройку и дальше уже от тебя зависит, останешься ты жить или Господь призовёт к себе. Во всяком случае от твоих навыков, твоих способностей, твоей стрессоустойчивости, а уж потом от везения.

Эвакогруппа идёт с ними или следом, собирает «трёхсотых», перевязывает, тащит на волокушах или тактических носилках обратно, сдаёт в медроту, порой отправляет в полевой госпиталь и возвращается. Возвращается вновь на позиции, чтобы забрать новых «трёхсотых». И так раз за разом, будто заведённые: туда-обратно, туда-обратно… А ещё надо вынести «двухсотых». Собрать и вынести. Иногда и собирать нечего – одни фрагменты тел, но их тоже надо собрать для будущей экспертизы.

Можно собрать все силы внутренние, чтобы оторваться от земли и броситься в атаку. Один раз. Второй – уже невыносимо тяжело, будто тонну взвалили на спину. А эвакогруппа – ежесуточно и по нескольку раз. Какую силу воли надо иметь?

– Закон окружности действует, – изрекает Федос, цедя из металлической кружки чай из молодой крапивы и хвои лиственницы. – Земля круглая и в какой-то точке сходятся идущие справа налево и слева направо. Это и есть закон окружности. Так и чувства наши: страх и отвага идут навстречу друг другу и соединяются. И тогда ты уже работаешь с подавленным страхом, с загнанным далеко внутрь себя, но не бездумно, без дури и бравады. У нас у каждого свой модус операнди, но когда твоя работа коллективная, то этот самый модус операнди подчинён единой цели. Так сказать, коллективные действия определяют коллективное сознание.

– Федос, мы не спорим: ты философ. Но по-русски можно?

– По-русски? Можно, конечно. Зажми яйца в кулак, стисни зубы и жми. Слабые у нас долго не живут. Ты что, думаешь мне не страшно? Ещё как! Но держусь и от этого сам себя очень даже уважаю.

Мы уезжали уже вечером. Смеркалось. На окраине села возвышалась фигура Федоса, старшего эвакуационной команды, очерченная тёмным силуэтом в диске заходящего солнца. Автомат через грудь стволом вниз, ноги расставлены, во всём уверенность и непоколебимость. Памятник всем воинам нашим, только не из бронзы отлит, а из плоти.

С марта после заявления Президента о создании санитарной зоны вдоль границы России с Украиной слухами о предстоящем и неизбежном наступлении на Харьков забеременела земля. С трибун звучало грозное, что пора и как можно скорее установить санитарную зону, чтобы обезопасить Белгород и всё приграничье от бесконечных обстрелов, прорывов, гибели людей, разрушений. Чтобы вздохнуть наконец-то и избавиться от удушающей петли, наброшенной в двадцать втором году и только всё более и более затягивающейся. Телетусовка так называемых политических шоу разогревала общество надеждами на победоносное наступление и установление «санитарной» зоны вплоть до Киева. Кто-то из этих хлестаковых в своих фантазиях пошёл дальше: до Львова и даже до Ла-Манша двинули рубеж.

Мы здесь, в области, видели, с чем собирались наступать, и знали настрой армии. Мы надеялись и верили, что мгновенно проткнут прикордонные силы ВСУ и дальше так же стремительно окружат Харьков и нависнут с тыла над Славянском и Краматорском. И внутренне боялись, что повторится ползучее наступление февраля двадцать второго года.

Дежавю. В самом худшем исполнении. Цели операции на небольшом участке фонта от Волчанска до Липцев – всего-то по прямой четверть сотни километров – невнятно прожевали СМИ, а не Минобороны. Видимо, знали свои способности, потому во избежание упрёков промолчали. Что-то говорили о создании буферной зоны у нашей границы, об отвлечении сил ВСУ с других участков фронта и, прежде всего, из-под Купянска. А мы-то по наивности по-прежнему верили, что основной целью будет Харьков – ключ к Киеву и Победе.

Проведение Россией операции привело к ослаблению запрета США на использование американского оружия, поставленного и того, которое дополнительно будет поставлено Украине для нанесения ударов по территории России. Как сказал мой добрый старый знакомый генерал с горечью в голосе: «Вызываем огонь на себя».

В феврале двадцать второго года мы были в Волчанске уже к обеду. Могли бы и к Харькову дойти за это время, если бы не бестолковщина, ёрзание туда-сюда, дебилизм и идиотизм штабов. Двигались приставными шажками, толком не зная куда и зачем, потому что задача ставилась уже по ходу и зачастую в противоречии с предыдущей. Наверное, потому, что наши «паркетчики» не ожидали успеха и растерялись. Или испугались? Поговаривали, что тогда мы вышли за границы договорённостей, потому и придержали наши отряды, роты, батальоны и бригады «за хлястик».

В те дни я не был в Волчанске – мы тогда уже «работали» в предместье Харькова на другом направлении и встретились с друзьями волчанского направления дня три-четыре спустя. Дальше уже торили военную тропу вместе. Так вот, у нас была та же самая неразбериха на грани с растерянностью, воплями из штаба и требованиями остановиться, суетой и глупостью.

Мы не знаем, кто стоял за непродуманными (или продуманными?) решениями и, очевидно, никогда не узнаем, но то, что героическим полководцам, одержавшим не одну победу в «паркетном военном округе», тулупчик оказался не по размеру – это факт. Расплачивались за всё и исправляли ротные, комбаты и комбриги. Ни с военными, ни с чиновниками иного уровня тогда не встречался, поэтому многого не знаю. Наши знания ничтожно малы, чтобы масштабно оценить правильность тех или иных решений, кажущихся нам неверными или вообще предательскими. Нет, здесь действует закон больших чисел, непостижимый на обывательском уровне. Мы видим только результат и зачастую ощущаем его последствия на собственной шкуре. Особенно когда её спускают.

Сейчас по сути с первого дня погружен в наступление на Волчанск. Во-первых, это ключ к безопасности Шебекино. Во-вторых, там сражаются мои друзья, которым я верю. Безоговорочно. И кого-то уже нет: светлая им память!

Я не собирался рассказывать об этом случае. Во-первых, не время ещё писать о «рубилове» в Волчанске. Без привязки к месту и без деталей отрывочно получится и пресно, а подробности могут к беде привести. Во-вторых, реалии совсем иные, нежели нам дозированно и невнятно дают СМИ. Конечно, противник слаб и не обучен. У него заканчиваются боеприпасы и всё стреляющее и летающее. Они колоннами маршируют в плен. Они слабы духом. В этом нас убеждают СМИ, но разве можно перечить официалам? Вторить им и лабуду по сети разгонять нет желания, а написать, как есть, нельзя. И вовсе не потому, что мгновенно это будет расценено как оскорбление армии. Хотя при чём здесь армия, когда речь идёт лишь о тех, кто вносит сумятицу. Кто доводит её до состояния импотенции. Нельзя потому, что любая информация, особенно негативная, ценна для врага. В-третьих, берегу для будущей книги (размечтался!), как и многие другие зарисовки. В-четвёртых, вдруг кто-то решит повторить глупость, а это девяносто процентов бросок в один конец. Есть ещё и в-пятых, и в-шестых…

Но на днях один прыщик пустился с видом посвящённого в святая святых в рассуждения о причинах топтания под Волчанском. О том, что воевать не могут, потому и завязли в городских кварталах да развалинах. О том, что у армии всё есть и волонтёрскую лавочку давно надо прикрыть – это же позор армии! Ну и дальше с апломбом и натиском.

Он не обживал траншеи, не выживал под ливнем металла и даже не знает, что такое армия с нивелировкой сознания и стиранием личности. Его не глушило разрывами, и от контузии не заливало глаза сплошной красной пеленой: ярко-багровой, рассекаемой неоновыми сполохами, как от сварки, потому что отслоилась сетчатка. Его не гнули к земле броник, разгрузка с восемью магазинами и шестью гранатами, карабинами, эвакуационным тросом, аптечкой, ножом, фонариком и всем тем, чем забиваешь карманы. А ещё за плечами как минимум РД с патронами насыпью и пачками, бутылкой воды и пачкой галет. У него не истлевала в считаные дни футболка под броником, пропитанная потом и солью. Он не был штурмовиком. Он не лежал, засыпанный кирпичной крошкой, в развалинах агрегатного завода с распоротым животом или оторванной ногой, когда жизнь истекает из тебя вместе с пульсирующей кровью. Он не знает, что такое ожидание смерти, как этот изорванный осколками штурмовик, который изначально знает, что за ним никто и никогда не придёт, потому что днём на завод не пробраться, а ночью тем более. Он не знает, что такое осознанная готовность к смерти. Нет, не обречённость от безысходности, а именно осознанная готовность жертвенности. Он не знает, о чём думает боец, штурмуя город, которого уже нет – он остался только на штабных картах, и думает ли вообще. Он не знает, о чём думает отдавший приказ штурмам, зная, что никто из них не выйдет из боя. О чём он думает, ставя в храме свечу за души погибших.

Он никогда ничего не узнает, этот хлыщ, потому что он никогда не окажется среди сражающихся и умирающих.

Но он считает, что всё знает. Что имеет право судить.

Командир разведбата отмахнулся: не бери дурного в голову, таких стратегов и в армии хватает, а тем более среди этих экспертов и аналитиков.

Я посоветовал этому знатоку сходить в госпиталь и сказать эти слова раненым и искалеченным. На минуту оказаться на агрегатном заводе в Волчанске. Пройти почти восемь километров по лесу на плавящей мозги жаре в бронике, «ушастике»[64] и с грузом на спине. Ладно, не надо на фронт – хотя бы час побудь под обстрелом в Красном, Вознесеновке, Шебекино, Новой Таволжанке, Муроме, Грайвороне…

У меня достаточно много написанного о людях, которые кладут жизни свои в этой войне за Россию. На которых держится земля русская. Которые имеют право говорить.

Книга не закончена, потому как не закончена война. Все действия власти – иллюстрация нежелания войну заканчивать. Победа отложена в высоких кабинетах, где ищут варианты договорняков. Знакомый генерал, отвечая на вопрос о времени окончания войны, усмехнулся:

– Ты знаешь, сколько открылось карьерных возможностей? Сколько бронзулеток украсило генеральские мундиры? Я вот думаю ещё одну звезду получить и какую-нибудь хрень на грудь. Так что пусть, родимая, тянется. Кутузов вон Москву сдал и ничего, потом до Парижа дошли.

Цинизм, бездарность, холуйство, казнокрадство, стяжательство стали доминантой поведения части генералитета и офицерского состава армии. Впрочем, эти метастазы поразили все властно-управленческие структуры государства. Самое губительное для армии – корреляционные связи структур Министерства обороны, командования частей и подразделений с бизнесом, который далеко не белый и пушистый. Коммерциализация сознания армейского руководства стала нормой жизни.

Намеренно изъял из этой книги главы, уже написанные о проводимой операции в Харьковской области от Волчанска до Липцев. И не потому, что она не закончена, что неясны сроки её завершения и результаты. Но то, что она проиллюстрировала (в который раз!) неумение командования проводить операции даже бригадного уровня, неготовность к их проведению даже на стадии разработки, очевидно. Или это преднамеренное обречение на неудачу?

Шестого августа ВСУ начали оперативно-тактическую операцию в Курской области. По сути она стала образцово-показательной поркой ответственных «за прикрытие границы» и Генштаба, не пожелавшего прислушиваться к голосу разума. Или неспособных понимать даже то, что по одним и тем же лекалам проведены операции вторжения и на Грайворонском направлении в прошлом году, и на Суджанском в этом. Но даже шаблонные действия укров оказались недостижимы для понимания некоторых полководцев.

Из-за их «непонимания» тысячам людей изломаны судьбы. Кто за это ответит? Хотелось бы верить, что наступит время, когда найдут и привлекут к ответственности виновных в августовской трагедии. Может быть, выявят связи военных с компрадорским капиталом и даже (страшно представить!) с разведорганами Украины. Может быть…

Ну а пока мы вновь готовим машины для броска на фронт, собираем гуманитарку, делаем вылазки в Суджу и Рыльск, в Волчанск и Глубокую. Нас ждут друзья из ДШБр, артдивизиона, мотострелки на Донбассе, ждёт Генерал в Херсоне, ждут фронтовые госпитали. Нас ждут – и это главное.